Book: Ларт Многодобрый



Елена Плахотникова

Ларт Многодобрый

Часть I

ТИПА В СКАЗКУ ПОПАЛ

ПРОЛОГ

Я знал, что умираю. Но знал это только я. Тот, кто убил меня, был уже мертв. Я сам подарил ему удар милосердия. Ему повезло, а вот мне… Плохое он выбрал место для нападения: нельзя здесь умирать. И я цепляюсь за Нить Жизни, упрямо надеюсь на чудо. Но чуда не будет – с такими ранами не живут. Ног я уже не чувствую и правой рукой едва могу шевелить. Устал я, и сил нет выбраться, а умирать страшно. Здесь страшно. Обратил бы против себя Нож, да нельзя. Неупокоенный с Ножом – это еще страшнее… И я не отпускаю жизнь, ищу свои Отражения.

Далеко они от меня. И нелегко это – дотянуться, увидеть. Труднее, чем бежать со сломанной ногой. И сил много отнимает. Меж двумя вдохами сгорают годы жизни. Моей жизни. Да что ее теперь жалеть! Поздно. Нельзя мне здесь умирать, никак нельзя!..

Дотянулся, увидел…

Отражения есть у каждого, но мало кто слышал о них, а тех, кто верит в Отражения, – еще меньше. Я слышал. И не верил. Пришло время – сам убедился.

По-разному они жили, мои Отражения, в разных мирах. Радовались и грустили, любили и проклинали, в богатстве и в бедности, во здравии и в болезни… жили, не зная обо мне и друг о друге. Но как и я, все крепко держались за жизнь. Якорными канатами были их Нити Жизни.

Только у одного Нить была с надрывом. И она быстро истончалась. С каждым ударом его сердца. А он даже не знал, что его уже убили. Я потянулся к нему, позвал, и он откликнулся так, будто давно ждал меня.

Связать две Нити легко, если умеешь. И никто не мешает. Он не мешал, а я умел. Связал, потянул и… вдохнуть он успел там, а выдохнул уже рядом со мной.

Не осталось сил разговаривать с ним, да и время моей жизни почти закончилось. Хорошо, что я из рода долгожителей: успел передать другому свою память, а вместе с ней и свое проклятие. Вложил в его ладонь «свиток знания и сапфир умения» (так пел сказитель великого тойя сто сезонов назад), и тяжесть выбора легла на плечи другого.

– Убей, – попросил я его.

Он медлил.

Тогда я сам нажал на его руку. Ту, что с Ножом. Клинок радостно вошел в мое тело. И я стал свободным.


Я знал, что скоро сдохну. Вот как увидел этих уродов, так сразу и понял: все, финиш. А ведь только-только жизнь налаживаться стала. И работа по душе, и лапа в барыше. Писал я когда-то стишата, да не вышло из меня гениального поэта. И верный, заботливый муж не получился. Думал, фигня все это – успею еще, а жизни осталось на вдох-выдох.

Понятное дело, я не собирался жить вечно, но подыхать вот так, на глазах у толпы, очень уж не хотелось. Многих ублюдков порадует моя смерть. Особенно такая. А мне так хотелось сделать им гадость: умереть в другом месте и без свидетелей… Душу бы заложил, чтоб сбылось последнее желание!

Не знаю уж, кто там услышал меня, но попал я в незнакомое место. Сразу и в хрен знает куда. А тот, кто мог хоть чего-то рассказать, умирал. Это я понял с первого взгляда: с такими ранами долго не живут. Его лицо показалось знакомым. Еще немного – и я бы вспомнил. Но он вложил мне в ладонь нож, и я отвлекся. На пару секунд, не больше. Но спрашивать было уже поздно. Умирающий нажал на мою руку и сам проткнул себя этим ножом. А потом улыбнулся мне, как любимой мамочке, и все. Финиш.

Пугаться я не стал, не из пугливых. Только удивился, когда его тело высохло, превратившись в мумию, и рассыпалось. Быстро. Будто сотню лет было уже мертвым.

А мне надо было уходить. Срочно, аж бегом. В поганое место я попал. В поганое и опасное. Не для живых оно. Никто не говорил мне этого, но я откуда-то знал. Наверняка! И я потопал к выходу. А нож удобно лежал в ладони, будто я родился с ним.

Я еще не знал, что стану проклинать этот день, и орать равнодушному желтку луны:

– Лучше бы я сгорел с том «мерсе»! Лучше бы…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1


Ну нет в жизни совершенства! Реальному мужику всегда чего-то не хватает для полного счастья. То он готов оказаться где угодно, только бы не сдохнуть, внезапно и скоропостижно, а когда оказывается в этом самом «где угодно», то сразу возникает вопрос: «И де это я?» А за ним и другие вопросы подтянутся. Типа: «Чего отмечаем?», «Кто платит за банкет?», «Когда по бабам?» Но самым главным был и остается – «И де это я?» А не ответишь на него, начнутся заморочки: «Может, я сплю и все это мне снится?» или: «А вдруг это мой предсмертный бред?»

Ну как реальному, а не виртуальному мужику понять, что все вокруг не глюк? Спросить у кого-то? Ага, как же! Вдруг тот, у кого спросишь, слепой от рождения? Или дальтоник? А что, если он не видит того, чего видишь ты? Типа как ты – избранный, а остальные так себе. Был я как-то в одном заведении, где на таких «избранных» рубашки с длинными рукавами надевают, а потом их за спиной завязывают. Не хотелось бы попасть туда еще раз.

Блин, двадцать первый век бродит по планете! Человеки сходили в космос и вернулись. А ориентироваться во времени и пространстве без подсобных средств все еще не могут. Так привыкли, блин, к технике, что без мобилы до сортира дойти не в состоянии. А если мобила у человека ломается, то сразу начинаются такие проблемы, что мама дорогая! Ни в службу спасения позвонить, ни пиццу заказать, даже время – и то не узнаешь… Некоторые, конечно, пользуются антикварными часами. Типа назад к старым добрым ценностям, и все такое. Да знаю я таких… любителей «старого и доброго»: на руке часы за пол-лимона, а в ухе – мобила. Под серьгу замаскированная. Кому они на фиг нужны, эти ценности, если надо срочно позвонить! С дружбаном перетереть. Там как живешь-можешь, и живешь ли вообще?

Сказали бы вчера, что не смогу отличить живого от мертвого, не поверил бы. А сегодня вот иду по коридору и не знаю, живой я или как…

Короче, на фига мне эти философские заморочки?! Пусть лучшие умы человечества этим заморачиваются. А мне бы чего попроще. Типа гланды удалить с помощью автогена. И через то место, через что у нас, русских, все делается.

Все-таки когда Бог хочет наказать человека, не дураком он его делает, а умным. И заставляет искать ответы на всякие дурацкие вопросы. А дураку эти ответы и на фиг не нужны. Ему и без них хорошо.

Господи, за что наказываешь?! Чего я такого сделал?! Да и куда же меня занесло?

Да уж, проблемка…

И решать ее, похоже, придется самому. Ведь желающие помочь в очередь не выстраиваются.

Если жизнь от чего-то зависит, лучше это «чего-то» сделать самому.

Не знаю, сам я придумал эту заумь или услышал где-то, но действовать решил так, будто помощи мне ждать не от кого. Да и не привык я надеяться на других – помогут на копейку, а благодарности ждут на десять баксов. Стараюсь сам справляться со своими проблемами. Может, за излишнюю самостоятельность меня и… Ладно, проехали.

Вернее, прошли. Переступили через груду тряпья и потопали дальше. Потом остановились, вернулись и решили рассмотреть поближе, через что это такое мы переступили, пока мыслями витали незнамо где.

До тряпья этим вещичкам было еще далеко. Мой странный знакомый, чье имя я так и не вспомнил, был одет как бы не хуже. Да и оружия среди шмоток валяться не должно, и мешочка с какими-то странными чешуйками. По виду золотыми и серебряными. Назвать их деньгами язык не поворачивался. Чешуйки эти так же напоминали монеты, как рулон обоев – туалетную бумагу. А уж привычное мне бабло еще меньше. И почему они в мешке? Что за примитив?..

Автоматически поднял, рассмотрел и сунул в карман. Свой, понятное дело. Авось пригодится. Не бросать же такую прикольную вещь. Вот вернусь домой, покажу знакомым мужикам, пусть посмотрят, чего у некоторых придурков вместо баксов водится.

Вещи валялись грудой, здорово похожей на то, что осталась бы от рассыпавшегося тела. Ту, первую, я трогать не стал. Рука не поднялась, не знаю уж почему. А эту вот тряхнул. Еще и присел, чтоб виднее было. Блин! Все глаза себе запорошил: пыли столько, будто лет сто здесь не убирали. На уборщице, что ли, экономят? А интерьерчик не слабый, под старину сработанный: пол и панели из дикого камня, на стенах – факелы, ну прям как настоящие. В такой обстановке только фильмы ужасов снимать. Или что-то «рыцарско-героицкое». Наваяли, уж… Во сколько же этот ремонтик обошелся? И кто это в нашем городе такой небедный? Почему не знаю?

Проморгался и занялся осмотром вещичек. Любопытные шмотки… Добротные. Пошиты как бы вручную. Фасончик, правда, незнакомый, наверно, чего-то супермодное. И все натурель – никакой синтетики. А самое любопытное – их хозяина порезали. Серьезно. И совсем недавно. Кровь еще мазалась. Та, что оказалась на кожаной куртке. Но раненого или мертвого тела в вещах не наблюдалось. Еще один рассыпавшийся, что ли? В занятное, однако, местечко меня занесло. А выбраться из него можно? Ну хотя бы в принципе?

Постоял я, посмотрел на железяку, что под чужим барахлом нашлась. Странная такая штуковина. С четырьмя лезвиями. Будто меч сквозь меч прошел, да так и остался. Как таким пользоваться – не представляю! Ну поднял и пошел себе дальше. А через пару метров бросил: тяжелой железка оказалась, да и ногу ею повредить элементарно.

Коридоры, повороты, еще коридоры, еще повороты и ни одной двери при этом. А где удобства, где лифты, где буфет, в конце концов?! Кто это строил? Чье хозяйство?

И спросить не у кого. Местечко, похоже, не очень посещаемое. Ну если так тут относятся ко всем гостям, понятно, почему они долго не живут. И редко заходят. Чего-то и мне домой захотелось…

Еще один поворот, небольшой спуск и тут на меня накатило. Аккурат перед трещиной в полу и мостиком из темного дерева. Я только-только подошел к нему, как меня затрясло и ноги подогнулись. Хорошо хоть сил хватило к стене качнуться. Так и сполз спиной по ней, уткнулся лбом в колени и отключился, не знаю даже на сколько.

Бывает со мной такое. Иногда. Запоздалая реакция на стресс – так это называется. Небольшое такое отклонение психики. Я сначала решаю возникшую проблемку, а уж потом впадаю в ступор. Или пугаюсь тогда, когда напугавший меня придурок лежит в полной отключке. Те, которые меня мало знают, считают, что у меня нервы железные. Не железные они, а заторможенные. Но кричать об этом на каждом углу совсем не обязательно, так? Вот я и молчу в тряпочку. Не ломаю имидж крутого мужика.

Все проходит когда-нибудь, прошло и у меня, попустило, что называется. В глазах посветлело, зубы перестали стучать. И соображать я нормально начал. Ну более или менее. Только идти пока не хотелось. Вот я и решил посидеть под стеночкой, пораскинуть мозгами.

Это что ж получается? Какой-то урод хотел поджарить меня в моей же собственной машине. Типа как пиццу в микроволновке. Без моего на то согласия и разрешения! Не получилось у него. Какой-то дядя вмешался в процесс и поломал ему весь кайф. Пожалел обиженного, так сказать. «Хороший дядя, добрый – конфетку дал, а ведь убить мог…» Хрен знает, кто это сказал, но прям в точку попал. В моем случае монетку дали, типа живи, Лёха, долго и счастливо и ни в чем себе не отказывай. А надоест долго жить – вот тебе ножичек.

Спасибо, конечно, за заботу, только где жить-то? И с кем? Нормальному мужику есть и пить надо, кроме всего прочего. Чего-то я не видел здесь ничего, что на зуб положить можно. Ну и на небо хоть раз в год посмотреть хотелось бы. На листочки-цветочки там. Не говоря уже о нормальном общении: долго самому с собой – это вредно. Ну а здесь мы чего имеем?

Камень сверху, камень снизу, слева и справа – тоже камень.

Это не детская песенка-дразнилка, в натуре камень со всех сторон. И давит так, словно в пещеру какую забрался, глубоко под землей. Хошь вперед иди, хошь назад – пейзаж практицки не меняется.

Блин, подходящее местечко для долгой и счастливой жизни!.. И какому придурку сказать за него «спасибо»? У кого тут такое больное чувство юмора?

Я, между прочим, еще не ужинал сегодня. И обед у меня был чисто символический. Заработался реально. Думал, вечером доберу нужные калории и вдруг – такое попадалово! И я посреди всего этого. Сам. Один. Ни спросить, ни послать, как говорится. Абыдно….

А все-таки психологи не совсем психи. Не зря советуют общаться. Типа расскажи о своей проблеме – и тебя попустит. Вот и меня попустило, а ведь поговорил только с собой, любимым, да и то не раскрывая рта. Все равно помогло. Проблема, правда, никуда не делась. Только отошла в сторону и ждет, когда я отлеплюсь от пола и пойду себе дальше.

Отлепился, пошел. Ну направление пока менять не станем, чего там сзади я уже видел. А вот чего впереди – это будем посмотреть.

И посмотрели очень даже скоро. Только за поворот завернули и аккурат в тупик впечатались. В натуре. И в темноте.

Всю жизнь любил такие вот приколы. Очень уж они аппетит улучшают. И для нервов они того…

Постоял, вспомнил все ругательства, какие знал, и тут до меня дошло: воздух-то свежее стал. Я быстренько забежал за поворот, схватил факел – настоящий оказался, не имитация – и стал осматривать тупик.

Завал. Огромный такой булыжник и несколько камешков поменьше. Надежно они коридор перекрыли. Не раскапывать – взрывать надо. Или другой выход искать. Вот только сквозняком потянуло, и весьма настойчиво.

Не сразу, но разобрался: трещина. Снизу вверх. Широкая. Скалолазы такую «камином» называют. Это если снизу смотреть. Ну а если сверху, то «колодцем». Из него, говорят, звезды видно, даже днем. Я вот тоже увидел. Где-то очень высоко. Там, куда факел и не досвечивал. Но до этого «высоко», как до горизонта. Да и не большой я любитель лазать по трещинам. Без страховки. Мне руки беречь надо. Кормят они меня. Да и костюмчик жалко. Я за него «зеленью» платил, кровно заработанной.

Так что постоял я, подышал свежим воздухом и обратно пошел. Вместе с факелом. А то свет здесь ну прям интимный – через каждые сто шагов факел. А между ними как хошь: можно на ощупь, можно с закрытыми глазами. Мне вот повыделываться захотелось: сначала шаги считал, потом факел взял. Решил, что я тут самый умный. Остальные типа погулять вышли.

Говорили же мне: «Леха, будь проще, и люди к тебе потянутся», – забыл. И этот совет, и то, что я не единственный в этом мире, – все забыл. Вот мне и напомнили. Реально так. Спасибо, что не до смерти. Везло мне в этот день на добрых людей.


2


Голова болит так, что аж глаза дергаются. Закрытые. И тяжесть в затылке вполне реальная.

Это сколько ж я вчера выпил? И чего с чем намешал?

Воспоминания объявили лежачую забастовку и расползлись по углам.

А вот кантовать меня не надо! И трясти тоже. Вы чего, русского языка не понимаете? Я же сейчас блевать начну. Ну раз не понимаете, вам же и убирать. А пинать-то меня чего? Я же честно, благородно предупредил…

Ну чего теперь трясете? Работать надо? Не-э. Я в таком состоянии опасен для окружающих. Мне б отлежаться денек-другой. Оставьте меня, а? Положите, где взяли. Что я вам такого сделал?! Изверги! Лучше убейте! И на фига вы меня так напоили вчера?

Или это позавчера было?.. И что за повод у отмечалова? Ни черта не помню – солидный, должно быть, повод.

Слышь, мужики, а на каком языке вы ругаетесь? Из десяти слов я одно только понимаю. Или два. Кажется.

Во блин, чего же такого мы отмечали?! И где это я? Домом и не пахнет. И с глазами моими чего? Ни хрена же не вижу!..

Ослеп, в натуре, ослеп!

Говорили мне: будешь много пить – руки дрожать станут. Фигня! Глаза первыми отказали. Как же я теперь? Чего я на ощупь-то могу?

Ну мужика от бабы отличу.

Слышь, ты не обижайся, это я сослепу. Мне вообще-то бабы нравятся. А-а, ты не обижаешься? Вот и хорошо. Вот и путем все… Эй, я же сказал, мне бабы нравятся! Ты че, глухой? Или тупой? Не надо меня раздевать! Реально, останемся друзьями! Слышь, гад, и не думай даже, я не из таких…

Я прозрел! Я снова вижу!

А всего и делов-то – открыть глаза. И сразу одной проблемой меньше. И второй тоже. «Извращенцу», оказывается, не я нужен, а мой прикид. Ну и забирай, не жалко, новый куплю. Только трусы оставь и документы. Эй, урод, трусы мои тебе зачем?!

Удар по кумполу.

Темень.


Мне надо делать трепанацию черепа. Срочно. А наркоза нет. Закончился. Во влип…

– Ничего, мы и без наркоза обойдемся, – изуверски улыбается доктор. Брюхо его горбатится под зеленым халатом пивным бочонком или девятым месяцем. – Применим современную технологию. Можем западную, можем восточную. Больной, вы что предпочитаете?

Я невразумительно мычу, пока мои руки привязывают к шесту.

– Хорошо зафиксированный больной в анестезии не нуждается, – басом хохочет жирнопузый.

Появляется еще один персонаж. Старик азиатской наружности, упакованный в костюм ниндзя. Но только не черный, а темно-зеленый. В руках у него длинный шнурок. Извивается в пальцах, как живой.

– Это наш главный анестезиолог, – говорит пузан. Старик кланяется. – Багдадский душитель.

– Потрошитель? – Я зачем-то тяну время.

– Потрошитель вам не нужен. Аппендицит мы уже удалили. Или вы еще что-то отрезать хотите? Так мы завсегда, с радостью! – И жирдяй скалится так, словно вместе с аппендиксом удалил мне еще кой-чего, чтоб танцевать не мешало. – А это вот его помощник – Ватсон Лондонский.



У помощника короткие рыжеватые усы, бледная, как в конце зимы, кожа и древний прикид. Не иначе как прошлого века. И тоже зеленого цвета. На голове панама-котелок, в руках дубинка. Реальная такая. Как у стража порядка.

Пока я разглядываю помощника (чьего я так и не понял), он снимает шляпу, кивает и напяливает ее обратно.

– Ватсон… – Имечко кажется знакомым. – Тот самый?

– Да. Из семьи потомственных палачей и анестезиологов. Мой отец мог пощупать голову больного, а потом так ударить, что тот приходил в себя в указанное время, – вежливо и обстоятельно сообщает дубиноносец.

– Точно-точно, – радостно тараторит толстый. – Скажу, операция продлится до трех часов, так в три десять больной уже моргает.

– А сейчас он где? Отец…

– Вместо своего отца работает. Палачом.

Дубиноносец – сама вежливость и невозмутимость. Зато жирный скалится на все тридцать два.

– Семейная традиция, что вы хотите?..

Достал меня толстопузый со своим юмором. Чего я хочу? Домой хочу. А все это – чтоб только сном было. И исчезло, когда проснусь.

– Ну вот вы и познакомились с нашей бригадой. Теперь можно и приступать…

– Подождите! А он что?.. – киваю на старика.

– Он? Такой же виртуоз, как отец Ватсона. Только с удавкой. Считает, что так гуманнее. Его метод подходит всем, даже детям и беременным. И он не щупает пациента, а смотрит ему в глаза. Я лично лечу свои зубы только под восточной анестезией. Так что выбираем?

Ватсон начал хлопать дубинкой об ладонь. От размеренных шлепков меня передернуло. Посмотрел на азиата. Тот молча поклонился. Я тоже ему кивнул.

И не подозревал, что во мне такой любитель Востока живет.

– Хороший выбор… – Это было последнее, что я услышал. В глазах резко потемнело.

А потом пришла боль. Какой-то урод лупит меня по морде. Левая щека, правая, левая, правая… Блин, и когда ж ему надоест?

Открывать глаза не хочется.

Чего, операция уже закончилась? Как-то очень быстро. Уберите от меня этого придурка и повторите все еще раз.


Глаза все-таки пришлось открыть. Кто-то настойчиво тряс меня за плечо.

– Блин, какого?..

– Просыпайтесь, Алексей Тимофеич! Просыпайтесь!..

– Ну?..

– Вы проснулись?

– Угу.

– Нужно срочно в операционную…

– Ну?..

– Черепная травма.

– Угу.

– Пациента уже готовят, а…

– Ну-ну!..

– Анестезиолог заболел.

– Угу.

– И анестезии мало.

– Что, опять?!

Я, кажется, начинаю просыпаться.

– Что делать будем, Алексей Тимофеич?

– Хорошо зафиксированный больной в анестезии не нуждается, – повторяю знакомые слова.

– Что?! Что вы сказали?..

Вижу изумленное лицо старшей медсестры и окончательно просыпаюсь.

– Шутка, Семеновна, шутка. Идем в операционную. Прорвемся, не в первый раз.

Из глаз женщины исчезает озабоченность. Верит она мне. Раз Тимофеич сказал «прорвемся», значит, все будет в порядке.

Легко работать с людьми, когда они в тебя верят.

За что я люблю ночные дежурства? За то, что они намного спокойнее дневных.

Намного.

Громкий голос как удар. Глаза сами собой закрываются.


3


Глаза все-таки пришлось открыть. Какой-то недоумок напоил меня кислым пивом, насильно причем, а я эту дрянь тут же выблевал. После такого глупо притворяться спящей красавицей.

Свет по глазам не ударил. Темновато было в комнате. А вот вонь шибанула реальная. Похоже, кто-то здесь уже пил пиво, и оно ему «понравилось» так же, как и мне. А еще в это пойло явно чего-то подмешали. У меня начались глюки.

Пол качается. Стены дрожат. По ним ползают точечные светильни или жуки-светляки. Дверь тоже дрожит. Не пойму, арочная она или обычная. И закрыта она или открыта, тоже не врублюсь.

Бригада врачей-изуверов куда-то подевалась. Вместо нее появилась троица… не знаю уж кого. В смысле, вот так с ходу определить профессию этих мужиков не берусь. Но то, что они садисты, и слепому видно. А кто еще станет раздевать нормального мужика, мостить ему на плечи шест и привязывать к нему руки. Только изуверы и извращенцы. Нормальный грабитель не будет портить приличный прикид. А эти уроды разодрали мои вещи на запчасти. Все. Чем им, интересно, носовой платок не понравился? Чистый же был.

Лица у всех троих настолько пустые, что кажутся одинаковыми. И, как сказал бы Витька, печать интеллекта им ставили на другое место.

Стоп, ошибочка вышла. К копью меня привязали, а не к шесту. Вот как повернул голову налево, так сразу и понял. Это чего же получается? Стражников каких-то моя троица изображает? А я типа главный преступник тут. Кто-то из знакомых мужиков решил фильм прикольный снять, со мной в главной роли – так, что ли? Киношники и не такой пейзаж отгрохать могут. За бабло, понятное дело. Ну а если не фильм это, тогда чего?..

Кажется, со мной так уже было. Кажется, решал я уже вопрос вопросов: «И де это я?», вот разве что не помню – решил или как. И про мужиков я читал, что попадали в другой мир или в другое время. Целая серия была. «Для реальных мужиков» называлась. Витька писал в нее. И, кажется, сам ее организовал. Там герой с ходу, уже с третьей страницы врубался, что и почем. То ли указатель какой читал, то ли встречал кого-то. Кто мог послать его в нужную сторону – просто и понятно, еще и пальцем направление показывал. Чтоб герой не заблудился. И на подвиги свои не опоздал.

Так это в книге пишется, а по жизни как разобраться? Кто я – пленник или герой кино?

Мои «охраннички» загалдели. Оказывается, пока я вертел головой, в нашей компании прибыло.

Появился хлипкий серокожий мужичок. Далеко не первой молодости. Мрачный, в рясе до колен. Подошел ко мне, понюхал…

И нос, гад, сморщил! Что за ботва?! Я ведь почти стерильный – помылся после работы и вообще…

Старик осмотрел меня со всех сторон. Потыкал пальцем в спину, в живот – еще один извращенец? – и буркнул:

– Годится.

На незнакомом языке, между прочим, сказал, а я понял. Ну прям полиглот. Никогда за собой такого не замечал. Похоже, удар по голове реально влияет на мыслительный процесс. У кого-то последние мозги отшибает, а у меня – совсем даже наоборот. То, чего старший из стражников сказал, я тоже понял. Через слово-два, но догадался. Типа служим и делаем, о Великий… И тут же меня под локти подхватили и поволокли из комнаты. А чтоб я быстрее ногами шевелил – в копчик копьем. Два копья оказалось у охранников. Одно ко мне примотали, а второе у какого-то урода в руках осталось.

Как же быстро можно идти, когда к заднице копье приставят!

Я даже тому, в рясе, на пятку наступил. Мол, осади ретивого служаку. Ну он осадил, а мне по морде лица надавал.

Сухонький мужичок, сухонький кулачок – сколько там того удара? Но абыдно же! Не-э, такое кино не по мне. Хотел сказать пару ласковых режиссеру, а мы, оказывается, уже пришли.

Широкий квадратный проем, стены едва ли не в мой рост толщиной, высокие каменные ступени… вниз. Пять штук насчитал. Каменные плиты под ногами, толстенные колонны.

«В лесу родилась елочка, в лесу она росла. И выросла в три обхвата…»

Такая вот детская песенка мне вспомнилась, как на колонны глянул. Было этих «елочек» тут… много, скажем, если не считая. От них зал меньше и ниже казался.

Меня поволокли между ними. Быстро. Едва успевал ногами перебирать да краем глаза кубы меж колоннами замечать. Высотой со стол. Операционный. И хлам какой-то на них. Рассмотреть бы… это во мне археолог-любитель проснулся. Но мы мчались так, будто на самолет опаздывали.

Свернули раз, другой. Оказывается, и в центре зала эти колонны стоят. Из-за одной выскочил знакомый старик. Но поверх рясы он еще сетку накинул. С клочками меха, кожи разных цветов и шкурок с чешуей.

Гадом буду, если кожа не человеческая!

«Мужики, а чем это вы тута-здеся занимаетесь? Может, без меня обойдетесь? А я домой свалю. Мешать вам не буду…» – шевельнулись в голове такие мысли, а озвучить их не успел. За стариком еще один персонаж нарисовался. На толстопузого доктора похожий. Только в черном прикиде. А в руках – кусок каменной плиты. На манер разноса держит. Чего-то нарисовано на ней, финтифлюшки какие-то лежат, а в центре бокал стоит. Литра на три. Из темного стекла или из полированного камня. Из него дым поднимается. Вроде от ходьбы качаться он должен… дым – но ни фига! – столбом вверх.

Мужик с разносом обежал вокруг меня несколько раз, старик чего-то забормотал. И тут дым ко мне потянулся. Ощупывать вроде как стал.

Во спецэффекты! Своими глазами вижу, а не верю.

Но дыхание на всякий случай задержал. На сколько мог, понятное дело, на столько и задержал. Приходилось нырять на глубину, но я все-таки не японская доставательница жемчуга. Даже того, чего вдохнул, мне хватило. В ушах зазвенело, перед глазами поплыло.

Пока я плакал и моргал, старик на мне какие-то знаки карябал. Кисточкой. Мокрой. На груди, на животе, на этом самом, чем реальный мужик гордится. Карябал и бормотал чего-то. Ни слова я не понял на этот раз. И не увидел ничего. В смысле, рисунков. Тайные знаки, короче. Еще и вонючие. После такого шаманства мне в душ захотелось. Срочно!

Кисточку и плошку с какой-то жижей старик на плиту поставил. Потом руками помахал – благословил нас на доблестный труд вроде как. А сам за колонну свалил. Бокалоносец рявкнул чего-то – и за ним: типа я свое дело сделал, теперь ваша очередь.

Меня потащили дальше. Помедленнее. Я едва успевал по сторонам замечать кой-чего. На одном столе композицию увидел. Вроде как муляж парочки в момент соития. Кстати, в натуральную величину. Материал, правда, не вполне понятный. А прошли мимо стола – паленым завоняло. Запах горелой человечины я в любом состоянии узнаю.

Еще несколько столов – и опять парочка. Эти как раз горизонтально-вертикальную позу отрабатывали, когда их облили чем-то горючим и подожгли.

Да не-э, фигня… Не могли они в той же позе остаться. Поменяли бы. И не один раз… Огонь и с трупами всякие штуки выделывает: так мышцы иногда сокращаются, хоть смейся, хоть пугайся, а тут… Муляж он и есть муляж. Только материал странный. Или это специально для туристов? Чтоб пугались и не скучали.

Ну-ну. Напугали ежа голой ж… Они б еще скелет поставили. Как в анатомичке.

Чего-то надоело мне все это. И развлекалово неинтересное, и фильм дурацкий. Хотите дальше снимать – без меня.

Только открыл рот, а мне быстренько напомнили, что ногами все-таки надо шевелить. И я пошел быстрее. А чего делать, когда напоминают с помощью копья.

Ну доберусь до заказчика, все выступающие части отрежу! Бесплатно!

Возле какой-то колонны меня остановили, развязали руки, толкнули вперед. Обошли мы ее, и тут я увидел цель нашего похода, так сказать.


4


Пока я стоял и хлопал глазами, мне придали реальное ускорение. По большой ягодичной. Я пробежал пару шагов, оперся о камень, чтоб не упасть, и оказался аккурат между ног бабы. Хотя баба из нее такая же, как из болонки волкодав.

Были у меня девки и помоложе, а эта… не скажу, что она оказалась такой плоской, чтоб перепутать ее с пацаном… Вот одетой, да еще в мужской прикид – тут и ошибиться недолго… Но одежды на девке не было. Только полоски тусклого серебра. На шее, руках, животе, на широко раздвинутых коленях.

Не каждую шлюху уболтаешь так раскрыться. За бесплатно они все в целомудренность играют. Говоришь типа «Гюльчатай, покажи…», а из-под паранджи слышишь: «Позолоти ручку, красивый». Позолотишь, заберешься под паранджу, а потом хоть новую ей покупай, с сеткой погуще.

Не думаю, что девке было удобно лежать. В такой позе мышцы быстро затекают. Особенно если тело неподвижно. А она лежит и не шевелится. При мне, по крайней мере. Лицо у нее детское. Невинное, можно сказать. Шлюхи с такой мордой лица большим спросом пользуются. И спокойное, как у спящей. Или – мертвой. Глаза закрыты. Только ресницы чуть подрагивают.

Симулирует обморок. Или притворяется. Мол, нет никого дома, и дома самого тоже нет.

Стражники за спиной загалдели. Речь гортанная, незнакомая. Почти. Слово из десяти я все-таки понимаю. Да тут много и не надо – меня не алгеброй привели заниматься.

Баба по горизонтали, мужик по вертикали… под каким же номером эта поза в Камасутре записана? Не припомню чего-то.

Посмотрел еще раз на свою будущую партнершу. Смотреть там оказалось не на что. Шерстка у нее уже отросла, рыжая, а вот грудь только наметилась. Да и сама девка – ни рожи ни кожи – одни кости. На такую ляжешь – оцарапаешься. Не-э, на худосочных малолеток и пацанов, похожих на девок, меня никогда не тянуло.

Обернулся, сказать это, но меня быстро переубедили, типа нечего перебирать харчами. Человек с ножом может быть очень убедительным. Если приставит его к горлу собеседника. Или еще к чему-то, что дорого тому как память о детстве. А если вместо ножа меч…

Спорил я недолго. Быстро понял, что карьера евнуха мне и на фиг не нужна. А малолетка… от меня не убудет, если мы познакомимся поближе. Хоть и не мой она идеал, но любые правила иногда приходится нарушать.

Я потрогал острые коленки, бедра. Кожа гладкая и горячая. Будто она на солнце перегрелась. Только тронул – она перестала притворяться спящей. Зато я никак не мог притвориться, что она мне нравится.

Ну не тащусь я от тощих баб, что носят лифчик минус первого размера!

Да и у девки глаза круглыми стали, когда она мой размер увидела.

Ну чего имею, тем и пользую. Извиняй, банана у меня нет.

Короче, любовь с первого взгляда у нас не получилась, скорее уж наоборот. И не малолетку эту я ненавидел, а тех, кто все это придумал.

А они топтались рядом, сопели и давали ценные указания. Уроды! Я им что, Казанова, чтоб на бис работать?.. Они б еще метроном принесли, чтоб я с ритма не сбился. Вот кретины – сами не могут и мне настроиться не дают. Да еще торопят, будто на футбол опаздывают, а я их задерживаю.

Больше всех выделывался придурок с копьем. Демонстрировал, какой он великий и неутомимый. Потом сзади зашел. Типа помочь мне. И такая злость меня взяла, что огнем полыхнуло в груди, в животе! И мой «спящий красавец» соизволил проснуться.

Черт бы побрал вас всех! Еще и эта лежит бревно бревном!

Времени на предварительные ласки мне не дали, и я сунулся в сухую и тесную норку. Запахло кровью. Девка зашипела сквозь зубы. Я невольно остановился. Типа пожалел ее. Все-таки для первого раза нужна другая обстановка: весна, луна, бутылка вина. Ну и никаких зрителей, понятное дело.

Злость на партнершу сразу исчезла. Будь у меня пистолет, не ей бы я свою крутизну доказывал, а тем, кто устроил мне сеанс незапланированного траха. Таких придурков надо топить сразу после рождения.

И тут случилось несколько вещей. Почти одновременно. От моей шеи убрали меч, я даже услышал, как он зашуршал в ножны. Копье от задницы тоже… Краем глаза я увидел его носителя. Но главное – у меня в руках появилось оружие! Не мой любимый пистолет, как хотелось бы. Тот остался в мерсе. Это был нож, подарок умирающего, всего лишь нож, но и то лучше, чем совсем ничего.

Я не великий боец на ножах, куда мне до Левы, но когда нужно, могу двигаться очень быстро. Вряд ли конвоиры ожидали от меня такой прыти. По их прикидкам, я должен быть шибко занят и не реагировать ни на что. Даже если меня станут поливать бензином и поджигать.

А вот дудки! Мне жить еще не надоело! Да и не круче Лёвы они были, а против него я полминуты выстоять могу. И нож у меня оказался то что надо: одной царапины хватало, чтоб враг осыпался кучей тряпья.

Пять таких куч я потом насчитал. Не знаю, откуда лишние взялись. Может, на шум прибежали? Типа помочь или посмотреть.

Нашелся и копьеносец, тот самый. Он возле стола лежал. Девкиного. Один взгляд на его физиономию – и диагноз ясен: не поспать он прилег.

Тощей на столе уже не было. Стояла рядом и приводила себя в порядок: елозила ладонью по ногам и между ними, а потом облизывала. Зрелище то еще, и я невольно засмотрелся. Словно крови никогда не видел. Подумал, что отвернуться бы надо, и не смог. Девка так зыркнула на меня, что, будь у нее оружие, я бы испугался. Но оружие было у меня. Облизав ладонь в последний раз, она сказала, как плюнула:

– Нельзя здесь оставлять свою кровь. Понял?

Я только молча кивнул. Ни черта я, признаться, не понял. Но, может, Тощая лучше знала правила игры.

Блин, если это кино, то я родился под квадратным солнцем!

Потом девка подошла к камню, на котором лежала, и… лизнула его. Я уставился на нее, как Ромео на Джульетту, в смысле, в полном обалдении. А ведь Тощая совсем не в моем вкусе. Даже в такой позе. Ни одна из моих баб не вела себя так. Но до сегодняшнего дня я встречался только с нормальными бабами. И в нормальном мире. Вроде бы. По крайней мере, я к нему привык. А тут… фигня какая-то творится и хрен знает когда закончится.

Тощая оглянулась, еще раз царапнула меня глазищами и направилась к куче одежды. Постояла над одной, другой и ушла за колонну. Я помотал головой, вытряхивая оттуда всякую дурь, и сдвинулся с места. Нож по-прежнему был у меня в руке. Не знаю уж, откуда он взялся. Будто из рукава выскочил. Но появился он в самое подходящее время. Если б еще одежду и обувь вернуть!.. А то на ветру да на каменных плитах – совсем не в кайф. Жаль, не осталось живых никого из тех, что поизмывались над моим прикидом. Некому морду набить за то, чего они тут наделали-натворили.



Обошел колонну и чуть не столкнулся с Тощей. Она резко обернулась и уставилась на меня. Или на то, чего у меня замерзло и уменьшилось в два раза.

Смутить пытается? Ну-ну. Я ответил ей таким же оценивающим взглядом.

Отличить ее от пацана стало еще труднее. Плоская грудь, кожа в пупырышках, а низ живота прикрывает рука, замотанная плащом. Пальцы на тонких ногах поджимаются, но больше девка не делает ни одного движения. Только смотрит. Но от этого взгляда я покрылся мурашками. Или замерз – холод и сквозняк здесь реальные. Наверное, второе – не верю я в дурной глаз. И гипноз на меня не действует. Исключительно ласка. Или пистолет. Но это так, шутка. Не охота мне играть в гляделки, не то настроение. А потом я понял, что на нож Тощая пялится, не на меня. Нужен я ей, как не знаю чего… А вот оружие, что убивает быстро и странно, ей, похоже, знакомо. И защищаться она собралась от него. Я – так, ходячая подставка, зато нож опасен по-настоящему. Вернее – Нож, с большой буквы.

Не знаю, откуда взялись эти мысли. Вот глянул девке в глаза, и зашевелилось чего-то в башке. Моей, понятное дело, не в ее же. И опять меня как жаром обдало. Разозлился я.

– Ну так и будем стоять? Или оденемся и на фиг свалим отсюда?

Она посмотрела на меня с удивлением. Теперь уж точно на меня.

– А Нож ты сможешь… убрать?

На миг мне послышалось другое слово: «успокоить», но чего только не померещится в таком месте.

– Запросто.

Перебросил оружие в левую руку, прижал лезвие к запястью, а руку к бедру. Вот и спрятал… Вроде бы. И только потом понял, что не чувствую его холода. А ведь металл остыть на ветру должен был до температуры льда. Или плит под ногами. Похоже, я сам остыл до такой температуры, вот и не чувствую ничего.

– Хорошо.

Тощая смотрела настороженно, но в голосе слышалось уважение. Чего-то я сделал такое, что она прониклась. Знать бы еще, чего. Девка зыркнула еще раз, словно мерку сняла, для гроба, и сказала:

– Одежда ларта тебе подойдет.

Я не двинулся с места.

– Остальные еще меньше, – не поняла она моего упрямства.

– А где он, этот… ларт?

Глазищи Тощей стали еще больше. На пол-лица.

– Там, где ты его убил. Возле главного алтаря.

И она качнула головой. Типа направление указала. Я пошел в ту сторону.

Идти пришлось недолго. А по пути кое-что из личных вещичек отыскалось, что дорого мне как память о заплаченных за них деньгах. Жаль, что все вернуть не смог, но и это лучше, чем ничего. И никто не вякнул, мол, брать у мертвых – грабеж и грех. Во-первых, вернуть свое – не грабеж. А во-вторых… Вот на фига трупу блокнот и карандаш? Письма писать с того света? Или, может, визитки мои ему понадобятся? Или мобильник? Его, кстати, я так и не нашел. Но не шмонать же всех жмуриков подряд! И так пальцы едва гнутся.

На алтарь я только глянул и тут же зажмурился. Вроде бы камень как камень, а смотреть на него нельзя – глаза почему-то слезятся. И в голове звенит. И колени подгибаются.

Ну упал на четыре точки и тут же наткнулся на кучу шмоток. В знакомом беспорядке валяются.

Вот только не помню, чтоб я здесь убивал кого-то. Провал в памяти?

Сгреб вещички с пола и на четвереньках добрался до колонны. Ближайшей. Хоть какая-то защита от ветра. И опора. Ноги у меня дрожали, словно всю ночь расслаблялся стоя.

Там, у колонны, меня девка и нашла. Одетая уже. С ножом на поясе и шипастой дубинкой в руке.

– А ты сильный.

Я только-только обулся и как раз пытался справиться с рубашкой – коротковата мне одежка оказалась. Ее прежний владелец был ниже и шире меня. К тому же – с пузом. Короткие штаны я убрал в сапоги, а рубаху пришлось шнуровать на боках. На штанах тоже была шнуровка, типа подгоняй под любой размер. Совсем не дурак придумал этот фасончик. Правда, никаких тебе змеек, кнопок, но материалец качественный, неплохая замена моей любимой кожанке. Осталось меч на пояс, нож за голенище – и в лес, к толкиенистам. И нож, и меч пока лежали под ногами, а я старательно подгонял прикид. Если взял его у мертвеца, то это еще не повод выглядеть пугалом.

Тощая тоже смотрелась вполне, и уважение в голосе явно мешалось с удивлением. Не ожидала меня увидеть, что ли?

И тут же понял: точно, не ожидала.

– Так ты нарочно послала меня туда?!

– Ага.

Ни тебе страха, ни смущения. Как будто так и надо.

А может, и правда, так надо? Разбери-пойми чужие правила. Остается только попытаться.

– Зачем? Я же умереть там мог!

– Мог. Но настоящий ларт не умирает от своего Ножа.

Странное объяснение. Непонятное. Но – только мне. Девка, похоже, ничуть не сомневается, что поступила правильно.

– Как ты меня назвала?

– Ларт. Как же еще?

– Это не мое имя.

– Не твое, – согласилась Тощая. – И не того, чья сухта на тебе.

– Тогда почему…

– Потому, что ты приручил Нож и служишь Храму!

Девка начала злиться. Я тоже.

– Никому я не служу!

Это вырвалось невольно. Давно уже я не работал только на себя. Да и те, кто был когда-то надо мной, остались в другом месте. Я так думаю. Или на другом этаже. Слушают нашу бредятину и за животики держатся. Типа Лёха Серый строительством занят – героя-одиночку из себя строит…

– Да?

Тощая посмотрела, как прицелилась. А до меня вдруг дошло, что в руках у нее оружие. Может, оно самое и прикончило стражника. Того, что елозил по моей заднице копьем.

– Значит, ты мне не будешь мешать? – спросила недоверчиво.

Вот так вопрос. Ну на него и ответ соответствующий:

– А чего ты хочешь сделать?

Совсем даже не лишнее уточнение. Вдруг девке срочно мой труп понадобился? Тогда я очень даже против.

– Уйти отсюда.

Ее взгляд вцепился в меня, как бультерьер. Может, и дурацкое сравнение, но очень верное. Я знал: одно неосторожное движение, неправильное слово, и чего-то произойдет. И вряд ли это «чего-то» мне понравится.

– Иди. – Я осторожно шевельнул плечом. – Я тоже уйду.

– Со мной?! – Тощая удивилась. Даже дубинку опустила. – Но мы же не…

– Не-а. За тобой.

Только миг ее лицо было живым и почти красивым. Потом пожухло, стало прежним, похожим на маску.

И кто меня за язык тянул? Нет чтобы минутку послушать, чего скажут…

– Ты обещаешь, что не станешь мне мешать?

Дубинка чуть шевельнулась.

Намек? Предупреждение?

– Иди.

Я пожал плечами. Никого задерживать я здесь не собирался. Да и сам мечтал выбраться наружу. И чем быстрее, тем лучше. Поганое это место. Тяжело мне здесь.

– Ты обещаешь, что не станешь мне мешать?

Все тот же равнодушный голос, только в глазах прибавилось настороженности.

– Обещаю не мешать…

– … мне уйти.

– … тебе уйти, – послушно повторил я.

Если без этих слов нельзя двинуться с места, то почему бы не сказать их. Язык не отвалится.

Девка отвернулась и пошла. Я словно бы перестал существовать для нее. Ни тебе «до свидания», ни «пошли вместе». Мне пришлось быстро подбирать пояс с мечом. Нож, тот самый Нож, куда-то подевался. Никто вроде не трогал его, а нету. Не оружие – кот, что гуляет сам по себе. Надеюсь, вернется, когда опять понадобится.


5


Я редко запоминаю чужие стихи. Даже свои через месяц забываю, а тут только отвлечешься и…

Не плачь же гитара, не плачь.

Мне душу на части не рви.

Я знал немало удач.

Я знал и немного любви.

И пусть не всегда получал я,

Того, что от жизни хотел,

Может быть, в этом и счастье,

Я ни о чем не жалел.

И опять по кругу. Пятому, десятому. Вот ведь привязалось! Все время в голове эта мура крутится. Достало уже! Сказали бы вчера, что любимая песня за день может надоесть, не поверил бы!

Проверил и убедился – может. И еще как!

И ничего ведь не сделаешь. Радио можно выключить. Диск сломать или затереть. А чего предпринять, если песня засела в башке и никак не забывается?

Стукнуть чем-нибудь тяжелым?

Жалко. Своя все-таки башка. Да и стукали по ней совсем недавно – не помогло. Не знаю даже, кому спасибо сказать. Не успел как-то познакомиться. С этим… стукальщиком. Ну и хрен с ним! Переживу!

Хорошо хоть «гитара не плачь» идти не мешает. Ноги сами по себе, а голова то ли там, то ли тут. Скорее там, чем тут. Ведь я даже не заметил, как вышел из мрачного зала, где остался охранник с обгорелым лицом. И сколько уже топаю за тощей девкой, не знаю. Но это мне известно, что она не пацан, а кому другому и перепутать недолго. Тощая – она и есть тощая. Но это уже не мои проблемы, как говорят. Мои – не потерять из виду проводника. Это же не коридор, а лабиринт какой-то: повороты, повороты, «а я маленький такой…» Тьфу ты! Это уже другая песня, совсем допотопная.

И кто ж так строит? А главное, зачем? Один из уровней «Дума» напоминает. Только монстра саблезубого не хватает для полного сходства. Ладно, замнем это воспоминание. Без «клавы» саблезубого не завалить.

Не знаю, как тут Тощая ориентируется, но идет она уверенно. Быстро. И не оглядывается. Будто не знает, что я следом шагаю. Или ей совсем по фигу? Я ведь не прячусь. Вроде. И не крадусь. А то что не топаю, так это сапоги все. Чужие. В них и захочешь чечетку отбить – не получится. Подошва толстая, мягкая – и ноге хорошо, как в тапке домашней. Вот бы такие стильные «тапки» братве показать. Обзавидовались бы. Эксклюзив, типа. Не кожа коровы или крокодила там, а рыбья шкура с черно-серой чешуей и мех какой-то зверюги такого же цвета. Тот, кто до меня носил весь этот прикид, похоже, других цветов не признавал. И других материалов. Кожа, чешуя, мех… И как же я смотрюсь во всем этом?

Жаль, зеркала нет.

Наваяли, понимаешь, коридоров и ни одного зеркала не поставили. Непорядок. А если мне посмотреть на себя приспичило? И некуда. Чего теперь – умирать от огорчения?

Не дождетесь!

Но больше в этот сарай ни ногой! А как еще назвать помещение, где нормальному мужику и отразиться не в чем.

…И пусть не всегда получал я

Того, что от жизни хотел…

Вот дьявол!.. И привязалась же, зараза! Песня черт знает кем написана, диск сгорел вместе с машиной черт знает где, а я все мусолю одни и те же слова. Может, хватит? На-до-э-ло!

Твою ж мать! Вот так и доверяй бабе. Только расслабишься, и она обязательно какую-то подлянку устроит: или забеременеет, или в засаду заведет.

Тощая не лучше остальных оказалась, хоть и часу не прошло, как она бабой стала.

Ay, часики мои, вы где? И мобилой моей кто теперь пользуется?

Ладно, проехали.

Насчет забеременеет – это вряд ли. Не от меня. Умеем быть осторожными. А то, что в ловушку завела – это и слепому видно. Реальную такую западню, слона удержит.

Одна решетка упала перед девкой, вторая – за мной, хоть и не дышал я Тощей в затылок, третья решетка стала опускаться сверху. Медленно и торжественно. Чтоб успели разглядеть и проникнуться. Аттракцион для законченных мазохистов типа. Крепкая такая, тяжелая, наверно, и здоровыми шипами утыканная. А чтоб нам веселей подыхать было, сквозь нее еще и небо проглядывает. И звезды на нем. Подмигивают:

«Что, братан, вляпался?»

«Вляпался, ясен пень, конкретно так вляпался. А выбираться теперь как? Слышь, Сусанин-без-усов, куда ты завел нас?»

Проводник обернулся… обернулась, зыркнула на меня, и лицо у нее стало такое, будто я это во всем виноват, а не она, бестолковая. А потом девка выдала такое, что, понимай я каждое слово, покраснел бы. В натуре. Вот уж чего не ожидал от себя. Здоровый мужик, всякого повидал, а тут… и из-за какой-то тощей малолетки… В ее возрасте я меньше таких слов знал. Намного меньше. Это в какой же подворотне она получила свое дворянское образование?

Пока я хлопал ушами по щекам, девка еще пару фраз кинула. Они и вывели меня из состояния обалдения. Как контрастный душ подействовали. Преступником она меня обозвала. Или клятвоотступником. И прикончить пообещала. А пока я соображал, что б ей такое ответить, Тощая за дубинку схватилась. Ту, что на запястье у нее болталась.

Когда надо, я могу действовать очень быстро. Как в операционной. Когда больной на тот свет задумал смыться. Важный больной, за которого и врача закопать могут. Не в Средние века, блин, живем, когда к доктору на «вы» или Федор Павлович, а если у него ошибка какая вышла, то «Бог дал, Бог взял» – и никаких проблем. А сейчас врачу, как саперу, ошибаться нельзя. И долго раздумывать некогда. Это уже потом, по свободе, можно включить соображалку и сообразить, что все сделано в лучшем виде и, главное, вовремя.

Девка еще поднимала свое оружие, а я уже рыбкой нырнул ей под ноги, и локоть вверх толкнул. Ее локоть. Нежно так – не стал ломать. Пожалел дуру. А она мне сапогом по «я извиняюсь». К счастью, самое главное не пострадало, как знакомый фельдшер говорил. Повезло мне, что сапоги у девки тоже мягкие. И ей повезло. Не успел ее ударить. Не люблю, когда меня обижают. Злым я становлюсь тогда. А себя такого я и сам боюсь.

И тут над головой у нас шарахнуло так, что меня и Тощую в разные стороны раскидало. Откинуло и покатило. Реально, без шуток. А я не задохлик какой – сотня во мне будет, плюс-минус кило – и то пару метров по полу кувыркался. А девку в решетку впечатало. Будь она чуть толще, аккурат на нижние шипы нанизало бы.

Это что ж за игрушка у нее? Если все малолетки с такими ходят, то у баб наверняка ДСО-7 имеется – Дамский Сумочный Огнемет типа. Один выстрел – и семь хорошо прожаренных болванов в наличии. Теперь понятно, чем Тощая стражника «приласкала». Хорошо, я раньше этого не знал, а то впал бы в ступор и меня тепленького грохнули бы. А вместо мраморного памятника – зарубка на прикладе. Или на чем там девка счет убиенным ведет?

А здорово ее припечатало конкретно: не стонет, не шевелится, но не похоже, чтоб ее насмерть поломало. Надо бы посмотреть.

Хотя на кой оно мне надо?

Но это я умом понимаю, а тело само отлепилось от пола и направилось к потерпевшей. Тупой у меня организм. Спешит на помощь даже там, где его не просят. Профессиональной деформацией это называется. Врач – он и в аду врач. В каждом видит пациента, каждому хочет помочь. А то, что этот пациент чуть не грохнул доброго дядю доктора, так это ерунда. Может, у него тяжелое детство было или тоже профессиональная деформация началась: он в каждом встречном мишень видит. И такое бывает.

Так перебирая мысли, как любимые можжевеловые четки, я до решетки и добрался. Вплотную подойти не смог – шипы на ней полуметровые, но до девки дотянулся, вытащил. А на просторе и осмотром заняться можно. Тем более что пациент ведет себя спокойно, не мешает и не отвлекает.

А Тощей здорово повезло: ушибами отделалась и одним ожогом, на запястье. Легкое покраснение под цепочкой, до завтра само пройдет. Но цепочку надо снять, чтоб не травмировала поврежденное место, а то на ней такой брелок висит – с мой кулак величиной. В натуре. И тяжелый, зараза. Больше кило тянет. Чего-то не замечал его раньше. Прятала его девка, что ли? Да ведь такую дуру и захочешь – не спрячешь.

Опаньки!

Это ж та шипастая штука, из которой в меня целились. Только вся покрученная и оплавленная.

Любопытно.

Чего нужно делать, чтоб так оружие изуродовать? Будто патрон в стволе разорвался. Повезло девке, реально повезло. Могла ведь и без руки остаться. Или без глаз. Бабахни эта дура ближе и все – привет, предки! И мне повезло. Заряд-то был не слабый. Зацепи он меня хоть краем, и звоном в ушах не отделался бы. А так позвенит день-два и перестанет. К тому времени и у Тощей голова переболит. Ни сотрясения, ни трещин, так, легкий ушиб. У малолеток они быстро заживают. Как говорила Ася Петровна, «до свадьбы». Если девка проживет так долго. С ее характером это совсем непросто.

Когда меня тихо стукнули по макушке, я решил, что это Ларка дурью мается. Любит она меня так будить. Не знаю, чего я больше ненавижу: когтем по темечку или звон будильника. Наверно, все-таки первое.

По башке снова тюкнули.

Вот ведь настырная баба. Видит же, что с пациенткой занят, все равно достает. А я ведь не экстрасенс какой, мне настроиться надо. Чтоб без УЗИ и томографа внутрь больного заглянуть – такое у меня не каждый день получается. И не каждую неделю. А эта стерва давит в макушку так, что шея уже не выдерживает.

Обернулся, сказать все, что о ней думаю, и пришлось это «все» говорить самому себе.

Это каким же болваном надо быть, чтобы про верхнюю решетку на фиг забыть! Вроде не ширялся ничем, а глюки начались. Ларка где-то там, наслаждается жизнью, а я здесь, под прессом, занимаюсь лечением. Вот кретин! Тут не лечить надо, а драпать. Очень быстро и куда подальше. Вот только куда?

Шипы из решетки везде торчат. Густо. Не просочишься между ними. И правильные такие, трехгранные – эти хорошо в тело входят. И если очень повезет, смерть будет быстрой. Но это если очень. Обычно со мной такой номер не проходит. В смысле везения. А вот у Тощей может получиться. В сознание она пока не пришла и в ближайшее время вряд ли очухается. Вот уж кто из нас самый везучий. А мне чего делать? Стукнуть себя по кумполу, чтобы составить ей компанию? Чего-то не хочется. А вот добраться до «моей» решетки – это пожалуйста. Не то что-то там с шипами. Гнутые они, кажется, и оплавленные местами. А между ними круглая дыра. Дырища! Метра два в диаметре будет.

Вряд ли ее сделали хозяева «аттракциона». Скорее, уж кто-то когда-то выбрался из этой ловушки, вот и оставил дыру нам. Выход типа. Сомневаюсь, чтобы сюда кто-то войти хотел.

Но почему я не заметил дыру, когда первый раз наверх смотрел? Или не было там ее?.. Тогда спасибо Тощей. За спасение. И мне, понятное дело, тоже спасибо. Без меня девка не стала бы по верхам стрелять.

Получается, не зря я тащу ее к дыре. Не от доброты душевной, а вроде как долг отдаю. Да и неизвестно, чем она решетку прожгла. Если ядовитое что или радиоактивное, ей же первой и достанется. А я уже за ней полезу.

Так все нормальные мужики поступали, еще в самые древние века. В незнакомую пещеру бабу посылали. А вдруг там зверь какой?.. Это уже потом всякой романтической муры напридумывали: даму вперед и все такое. А сначала было просто и по-деловому: не схарчили бабу – значит, пещеру можно заселять, схарчили – одной стервой стало меньше и другим больше жратвы достанется. Такие вот «веселые» времена были.

Может, от тех баб, что первыми в пещеру заходили, феминистки и получились. Или от инопланетянок, что не смогли починить свое летающее блюдце. Баба и техника – две трудно совместимые вещи. Когда Ларка подходит к компьютеру, он сразу глючить начинает. А уж про Тощую и говорить нечего. Доверили ей нормальное оружие, а она чего с ним сделала? То-то же.

Ну вот и все, выбрались. На четвереньках, по-пластунски, а все-таки выбрались. Давно у меня такой «веселухи» не было. С армии еще.

Хирург героически спасает раненого бойца!

Ага, как же – «героически»… А то, что в раненом на пару пуль стало больше, пока герой выползал из-под обстрела, так это ерунда. Да и кто об этом знает, кроме хирурга? Того самого, что полз с раненым на спине. И боец оказался таким же живучим, как тощая малолетка. И таким же везучим. Только ей вот повезло больше: синяками отделалась. Да одежду кое-где шипами порвало. От такого не умирают.


6


Мне всегда везло. Сколько себя помню. Но везение это было то еще. Процентов на пятьдесят срабатывало. Как в ту, так и в другую сторону. Чет-нечет. Дождь-сухо. Ударили-поцеловали.

В этот раз мне повезло точно так же: ударили и… не убили.

Решетка почти опустилась, когда я дополз до дыры. Успел еще перевернуться, рассмотреть выход на «следующий уровень».

Никаких острых кромок и заусениц на металле. Дыру выжгли, а не пробили. Вытолкнул в нее девку. Потом только додумался пощупать металл. Холодный. А если бы горячий был?

Во, блин, голова! Работает на счет «два».

Повезло девке. И мне, само собой. Не придется лечить ожоги. На этом мое везение кончилось. Я застрял. Что-то вцепилось в ногу. Реально так. И не отпускало.

Вспомнилась зимняя охота, капкан, снег, истоптанный волчьими следами, кровь на снегу. Не удержал капкан свою добычу: отгрыз волчара пару пальцев и ушел. Так и не взяли его. Хоть Михеич и обещался.

Мне ногу отгрызать или отрезать не пришлось. Так выдернул. Только в колене хрустнуло. Да в глазах потемнело.

То еще у меня везение. Не умер бы я от пробитого колена. От такого не умирают. Но жить долго и счастливо у меня не получилось бы. Я ж не мазохист какой.

Выдернул ногу из-под шипа, быстро выбрался на решетку и уже там занялся осмотром потерпевшего. То есть себя. Вроде ничего серьезного не повредил. Оперативное вмешательство не требуется. Колено гнется. И ноет. Ну поноет и перестанет. Могло быть и хуже. Похромаю, не без того.

Смешно, но штаны у меня целыми остались. Материал крепкий попался. Интересно, как он на горючесть? Проверить бы… «Когда меня в них не будет!» – это во мне осторожность проснулась. Вдруг здесь пожелания выполняют быстро и дословно?

Умостил девку на решетке и сам пристроился. Рядом. Придерживать, типа. Чтоб в дыру не вывалилась. Решетка крепкая – толпу выдержит – и собрана из брусьев. Сидеть на таких еще можно, но вот ходить… с особой осторожностью надо. Ноге провалиться между ними – раз плюнуть. Вот и не стал бродить по решетке. Сел возле дыры и ноги в нее свесил.

Дернуло так, что я сам чуть не вывалился. В дыру. С перепугу так в решетку вцепился, что аж зубы заныли. Словно ими я тоже цеплялся.

Потом начался плавный подъем. Как на лифте, в лучших домах. Я почти задремал. Почти. Но держаться не забыл. Торможение меня разбудило. Тряхнуло. Реально так. Не держался бы – слетел вниз и украсил бы пол. Своей дохлой тушкой.

«И пораскинул он мозгами на два квартала…»

Ну это вряд ли. Сколько ж это мозгов надо? Таких умных не бывает.

Это я с перепугу начал всякую ерунду молоть. Как глянул вниз, как представил, что было бы, свались я с верхотуры да на каменный пол, так и понесло меня.

Ладно, проехали. Вернее, приехали. Дальше – на своих двоих.

Ну кто на своих, а кто на чужом горбу поедет.

Это я на Тощую посмотрел. Весь подъем она проспала и продолжает дрыхнуть. Улыбается даже. Сны ей типа хорошие снятся. Оставить бы ее на месте, так ведь свалится. Пришлось брать это «сонное царство» и тащить куда подальше.

«Дурак ты, Лёха, хоть и добрый. Твоя доброта тебя и погубит». Это мне один умный говорил. И не шибко добрый. Земля ему пухом. Пришлось мне как-то выбирать между ним и его сыном, вот я и передоверил этого умника другому врачу. Сын выжил, хоть никто и не надеялся. Кроме его мамаши. Та в ногах у меня валялась перед операцией. А потом очень благодарила. И за детеныша, и за то, что стала богатой вдовой.

Может, я и добрый, но не совсем уж дурак. Вот положу Тощую в безопасном месте и пойду себе дальше. Путешествовать в ее компании?.. С такими нимфетками пусть самоубийцы путешествуют. Я лучше скорпиона за пазухой носить буду. Те только в сезон спаривания по-настоящему опасны.

И почему широкая тавровая балка на высоте такой ненадежной кажется? На земле я по ней с завязанными глазами пробегу. В момент. А тут сто метров каких-то, а будто полдня шел. Цыплячьим шагом. «И куда это мы крадемся?..» – сказал сам себе шепотом…

Весь мокрый я на финише был. Словно не девку тощую нес по прямой, а тяжеленный сейф на третий этаж. Спасибо, хоть колено не подвело. Скрипело, но работало.

Добрался до карниза и не сел – упал. Хватило б сил, сбросил бы сначала Тощую, а то дрыхла она на моем плече и просыпаться, похоже, не собиралась.

«Ну и черт с тобой, дрыхни. Уйду не прощаясь. По-английски типа. Вот отдохну, уложу тебя под стеной, и адью…»

Отдохнул и сделал как задумал. Оставил девку возле лестницы, а сам подниматься стал. Сначала возле стены держался, потом обвык – на средину вышел, даже вниз временами поглядывал.

Блин, какая все-таки живучая скотина – человек, ко всему привыкает! Когда-то у меня голова на карнизе пятого этажа кружилась, а тут выше шестнадцатого забрался и дальше поднимаюсь. Деваться-то некуда.

Лестница спиралью по куполу проложена, а он в поперечнике не меньше километра. Почти полный оборот я сделал, когда понял, что дальше хода нету. Будь у лестницы перила, я б еще рискнул, а без них идти по обледеневшим ступенькам… ищите другого дурака.

Одно непонятно: откуда лед взялся? На высоте вроде теплее стало и дыра в куполе уже недалеко, ветром в нее задувает, и вдруг такой облом.

Посмотрел я на ступени, рукой даже потрогал: не лед на них блестел. Сам камень. Как полированный. Или оплавленный…

Это какая же температура нужна, чтоб камень «поплыл»? И на хрена это делать? Как дальше-то ходить? Или тут у кого-то крылья имеются?

Потом глянул вниз и знакомую дыру разглядел. В решетке.

Мы, что ли, путь наверх перекрыли?

Может, и мы.

«Проверить бы эти камушки на радиацию…» – Мысль только шевельнулась в башке, а я уже топал обратно. Чего делает нормальный мужик, когда видит следы от реальной разборки? Правильно: разворачивается кругом и притворяется, что ничего не видел. Шибко любопытные живут меньше, чем просто любопытные.

Вот и я притворился, что меня заинтересовал проход ниже по лестнице. Арочный такой. И без всяких там дверей или решеток. Типа: заходите, люди добрые, берите, чего хотите, вход у нас рубль, выход – два.

Знаю я такие приколы, вот и прошел тогда мимо. А теперь деваться некуда, надо заходить.

Рубль на входе платить не пришлось. Блин, даже думать боюсь, чего будет на выходе!

Арка. А за ней стены из гладкого камня. Если и этот ход прожигали, то уж точно не мы с Тощей.

«Камень слева, камень справа, сверху, снизу тоже камень…»

Знакомая такая песенка, не помню, только, кто придумал ее. Но факелов в этом коридоре не наблюдалось. А вот освещение имелось. Почти интимное. Светилась полоса на стене. Справа. Тронул пальцем: не мажется и не обжигает. На след от краски похоже, люминесцентной. Глаза быстро привыкли к такому свету. Вроде ярче факела он. Уже и пыль под ногами разглядеть можно. Реально! Оглянулся и следы за собой заметил. А слой пыли толстый такой, словно я первый пешеход здесь на последние сто лет. Идти легко, похоже, коридор вниз ведет. Полчаса, наверно, шел, когда к перекрестку выбрался. Натрое разделился ход.

Постоял я, посмотрел и вдруг заржал во весь голос. Не ожидал такого от себя. Но как гляну на три прохода, так хохот меня разбирает, ну прям истерический. Это ж надо, вляпаться в ситуацию, как в анекдоте!..

«Направо пойдешь – в морду получишь, налево… прямо – тоже получишь, а на месте останешься – здесь морду набьем!»

Отхихикался я, поднялся с пола, отряхнулся (когда только в пыль уселся?) ну и прямо себе пошел. Надоело лево-право выбирать.

И почему люди так не любят темноту? Вот кроты обходятся без света – и никаких тебе клаустрофобий. А еще кроты не бывают упертыми. Решит вырыть нору в сто шагов – лишние четыреста копать не станет. А я сначала протопал сто, потом еще столько же, затем до полштуки решил довести, и все это в полной темноте, держась за стенку. Что за прикол, так измываться над собой? А когда увидел впереди слабый свет, то поворачивать обратно совсем уж ни к чему стало.

Все-таки любопытство – страшная сила. Многих нормальных мужиков погубило оно. Вот и я поперся на свет, как какая-то безмозглая мошка.

Ход вывел в большую круглую пещеру. Прямиком к яме. Из которой этот свет исходил. Большая яма, круглая. Слева или справа ее обойти еще можно. Если к стеночке прижаться и вниз не смотреть.

Но любопытство… Все оно, проклятое любопытство! Интересно же, чего такого в яме имеется и почему там свет не выключили?..

Сначала я подошел к краю. Осторожно. Вниз посмотрел. Ничего не понял. Нечему вроде светиться. Яма как яма. Глубокая, каменная. И пустая.

Еще присмотрелся. Купол эта яма напоминает. Тот самый, по которому я так и не поднялся. Только перевернутый. И немного меньше. Даже лестница имелась, извивалась она спиралью. Десяток ступеней вниз, оборот по карнизу, еще десяток ступеней, еще оборот, поуже, еще ступени… и так, похоже, до самого центра. А там чего, в центре-то?

Зачем мне понадобился ответ на этот вопрос? Брюхо от него все равно сытым не станет. Так нет же, начал спускаться. Осторожно. Медленно. С моим коленом быстро не походишь. Ступени узкие, карнизы тоже. Вырублены они в камне так, что с нижнего уровня не различишь верхнего.

Часть пути прошел и вдруг понял: не могу смотреть вниз – глаза слезятся. И боком идти не могу. Вот-вот, кажется, нога подвернется. Да и карниз уже стал. Может, задохлик какой и прошел бы здесь, а мне плечи мешают. А вернуться назад… не-э. Это как важное дело недоделанным бросить. Типа клиента посреди операции. В салфетках и зажимах. А самому кофе отойти попить. Мол, не уходи никуда, я скоро вернусь. Как обеденный перерыв кончится, так и…

Не-э, взялся за дело – доведи до конца. Отвечай за базар – или не базарь.

Короче, развернулся осторожненько и так, носом в стенку, спускаться стал. Шаги считаю. Обороты все уже наматываю. Немного вроде осталось. А одна из лестниц мне подлянку устроила… Последние ступеньки. Вот они, вижу их, а нога дальше не идет. Как в лед вмерзли эти ступеньки. Причем в такой незаметный, что его от воздуха только на ощупь и отличишь.

Одну ногу вперед – стоит… Вторую – подвернулась!

Как стоял, так и упал. Будто падать никогда не учился. И затылком, понятное дело, об этот самый «лед». С размаху. Так, что изображение пропало. На время. Но память не отшибло. Когда снова видеть стал, легко вспомнил, кто я, где и зачем.

Лежать на спине только жукам в кайф. Или черепахам. Но и тем быстро надоедает. Вот они и стараются перевернуться. Я тоже стал переворачиваться. Надо же посмотреть, чего такое подо мной…

«Проклятое любопытство. Не только кошку сгубило оно…»

Это была моя последняя мысль. А потом из тела ушло то, что уходит во время сна, обморока или смерти.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1


Я иду к свету. К узкой тонкой полоске впереди. Иду давно. Ноги привыкли к долгому подъему по ступеням. Я успел забыть, что двигаюсь по лестнице, а не по горной тропе. Ночью в горах не ходят. Я иду в темноте. Но не ночной – вечерней, надо мной нет звезд. Только узкая светлая полоса впереди. А под ногами слабо светятся ступени. Всегда три. Одну я уже прошел, на второй стою, а на третью только смотрю. И к таким лестницам я не привык: одним боком она врастает в каменную стену, другим обрывается в пустоту. Дрожащую и мерцающую. Туда лучше не заглядывать – глаза начинают болеть, а в животе ворочаться тяжелый и горький комок. Лестница похожа на веревку, уложенную кольцами. Или на Пояс Мюрту, которым он вытащил этот мир из колодца Гонта. Или на…

…винтовую лестницу. Только охренительно большую.

Странное место внизу. И опасное. Те, кто побывали здесь до меня, рассказывали о нем разное. Один видел танец демонов, другой нашел их сокровище, но не смог унести, третий слышал их голоса, только не понял, о чем они говорили.

Я тоже слышу голос и мало что понимаю. А еще я не помню свое Имя и забыл, зачем пришел в это место.

Блин, тут помню, там не помню – ты определись…

Я иду к свету. Давно и долго. Когда я совсем устал, сел на широкую каменную площадку, отдохнул и попил из фляги. Она старая, еще довоенная, и вода в ней всегда свежая и прохладная. Вот только осталось ее совсем немного. Надеюсь, я смогу отыскать воду наверху. И ее можно будет пить. Или найдется кто-нибудь, кто отведает ее прежде меня. После войны много плохой воды. Те, кто ее пил, умирали долго и страшно. Еще мучительнее и быстрее умирали только те, кто в ней купался.

Лестница привела меня к трещине в стене, узкой и длинной – я едва протиснулся в нее. Плащ пришлось снять и нести в руке. Мешка у меня не оказалось. Где и когда я потерял его – не помню.

Снаружи был день. Ночью я и не заметил бы выход. Прошел бы мимо, как проходил мимо больших дыр в стенах. На каждой площадке для отдыха есть такая, и все они ведут вниз, в странное место. А я искал выход. Я многое позабыл в том странном месте – не помню даже, как попал в него, но то, что мне надо покинуть его – это я помнил. Все мои воспоминания перепутались, как товары в мешке старьевщика, как…

…как вещи при переезде. Вроде знаешь, что должны быть, а фиг найдешь.

Вот и опять этот странный голос.

Когда-то меня учили, что если демон заговорит с тобой, надо притвориться глухим и немым – тогда он отстанет.

Снаружи был день. И пыль. Много пыли. Очень много. Только в одном месте может быть столько пыли, и название ему – Проклятая земля.

Я быстро закрыл шарфом рот и нос и вышел из трещины. Оглядываться не стал. Ступени за мной давно погасли. Как и сама площадка, на которой я отдыхал в последний раз.

День был жарким. Я остановился в тени огромного камня, с той стороны, где меньше трещин, и стал быстро делать качиру. Будь мой шарф из сурийского шелка, я бы и глаза спрятал от пыли, а так пришлось оставить узкую щель. Такие качиры носят ильты. И кто-то еще, не помню. Руки привычно справлялись с тонкой тканью, пока я всматривался и вслушивался в тихий знойный день.


Пыль. Она лежала под ногами на горячих камнях, что прятались под ней от солнечных укусов. Но я потревожил пыль, когда шел, и подставил камни солнцу. Пыль легла на сапоги, бледно-рыжие, выгоревшие, но еще крепкие. Пыль легла на одежду, простую, удобную, прочную, похожую на одежду для всех, кто ходит по этим камням. Пыль делает землю ровной и красивой. Прячет шрамы и ожоги, что уродуют ее. Когда-то эта земля была другой, но война искалечила ее. Не осталось ни травы, ни деревьев – только камни. Много камней. Будто все города и горы, что были на этой земле, разрушились и развалились. Остались только камни и пыль. Мелкие камни прячутся в пыли и притворяются, что их нет. А большие подпирают небо. Такое же пыльно-рыжее, как и все вокруг.

Под пылью прячутся не только камни. Ходить по этой земле надо очень осторожно – здесь много трещин. Есть маленькие – наступишь и не заметишь, встречаются и побольше – их легко перешагнуть, но попадаются и настолько огромные, что даже поал может провалиться. Иногда дня не хватает, чтобы обойти такую трещину. Многие из них забиты пылью. Ходить здесь без проводника опасно – ни один караван не ступит на эту землю. Только одиночки еще иногда рискуют. Но их становится все меньше.

Я заметил караван и прижался к камню. Одинокому путнику не стоит показываться на глаза неизвестно кому. Если стоять и не двигаться, то меня не заметят. Может быть. Если тропа не приведет их ко мне.

Караван небольшой, всего два десятка поалов, и только две кутобы. В них прячут особо ценный груз – невольницу, за которую могут много заплатить. Иногда в кутобах едут богатые путники. Они готовы терпеть жару, только бы укрыться от солнца.

Караван все ближе. Я вижу, как слабый ветер заносит его следы. И опять земля кажется ровной и красивой. Но путникам нет дела до исчезающих следов, они не оглядываются. А Идущий Первым смотрит вперед, иногда вверх и намного реже – по сторонам. Его дело вести караван и уберечь от проклятия мертвых. От живых караван защитят другие.

Первым идет проводник: Читающая Путь, Читающая. Среди проводников давно нет мужчин. Еще с последней войны.

Их народ жил здесь до войны. Живет и теперь. Те, кого не убили. Когда-то это была Запретная Земля, и караваны ходили другими дорогами. Теперь сами дороги стали запретными и опасными. Но караванам надо ходить, и они идут по Пыльной, или Проклятой, земле. Так называют ее, когда проводник далеко и не может услышать. А те, кто идет с караваном, не говорят плохо о Читающей и ее земле. Чтобы не обидеть и выбраться живыми из Пыльной земли.

Караван направился в мою сторону! Он уже так близко, что мне видно белое пятно на ноге первого поала.

Я могу вернуться в странное место…

…Если найдешь вход. И если тебе дадут уйти, придурок! Раньше надо было дергаться, а не чесать яй

…А могу пойти с караваном. Читающим нет дела до одиноких бродяг, а с охраной иногда удается договориться. На весь караван только шестеро охранников. Еще один мечник им не помешает. Если не просить большую долю с оплаты, то почему бы им меня не взять? Можно и самому заплатить, как сделали те, кого охраняют, но не хочется тратить последние сабиры. Их в поясе совсем немного осталось. В одиночку тоже можно идти… Если караван вдруг свернет, не дойдя до моего камня. Но с проводником путь быстрее и надежнее. И воду они умеют находить. Чистую.

Читающая остановилась шагах в десяти от меня. Высокая, худая, в длинном выгоревшем плаще. Лицо, как и у всех, закрыто качирой. Настоящей, из сурийского шелка. Тонкая ткань перед глазами, а выше и ниже – плотная и непрозрачная. Плечи и шея прикрыты, кисти впереди утяжеляют повязку и не дают ветру ее задирать. Такая качира стоит десять сабиров – больше, чем упрятано в моем поясе. Но даже она не защищает от пыли. Она скрипит у меня на зубах, ложится на закрытое качирой лицо, – мельчайшая, легкая, как драгоценная сурийская пудра, что делает золотистой кожу тойя и Старших норторов, – пыль вездесущая. И от нее нет спасения и нет укрытия. Ее нельзя победить, к ней можно только привыкнуть.

Говорят, что Читающие питаются пылью своей Земли. И эта пыль дает им огромную силу. Никто не знает предела сил Читающей. У нее нет поала, и весь путь она проходит пешком. Она встает раньше всех, а ложится, когда все уже спят. Она мало ест и пьет и не несет с собой запас еды и воды. Может долго стоять неподвижно, чтобы обмануть пыльных демонов. И даже в самую жару не ищет спасения в тени. Не снимает свой плащ ни днем, ни ночью, а на привалах сидит, завернувшись в него. Спят Читающие или нет, тоже никто не знает. Как и то, какое тело они прячут под одеждой. Даже тот, кого Читающая сделает своим Избранным, ничего никому потом не рассказывает. Хорошо, если не станет гайнулом. Сразу после войны таких Избранных находили мертвыми и сильно изуродованными. Читающих тогда тоже часто убивали. И называли их по-другому – Иоп-Ха – подстилка демонов.

Читающая нагнулась, подняла камень – маленький, меньше кулака, и покатила в мою сторону. Я прижался к неровному боку глыбищи и стал дышать тихо и редко. Меня пока не заметили. Если примут за демона, то натравят поала. Эти глупые твари топчут все, чего боятся их самки. Читающая сумеет отличить демона от человека, но она может и промолчать. Что ей до меня? Я – не Избранный. Но даже он нужен ей ненадолго.

Камешек покатился, подпрыгивая, по пыльной, неровной земле и вдруг исчез. Только след остался в пыли. Между двумя глыбищами. Рыжими, истрескавшимися, обветренными. Может, в трещину попал или в ловушку. Много их осталось после войны. Только Читающие умеют замечать эти ловушки. Или вынюхивать.

Один из охранников слез с поала и подошел к Читающей. Скорее всего это был кипан. С остальными она не станет разговаривать. Да и сами они побоятся часто мелькать возле ведущей караван. Кто знает, кого она может выбрать?

Я не слышал, о чем кипан говорит с проводником. Такое часто бывает в Пыльных Землях. Когда в трех шагах не разобрать голоса попутчика. А иногда бывает слышно и видно то, что случилось в двух днях пути. Или случится.

Читающая опять покатила камешек, и снова он исчез, не коснувшись земли.

Значит, не трещина – ловушка.

Кипан кивнул и вернулся к своему поалу.

– Что там? – услышал я вдруг голос. Молодой совсем. Уже не детеныша, но еще не мужа.

– Демонова пасть.

Это значит, еще одна ловушка Пыльной Земли. Это когда на ровном месте, днем, путник вдруг может исчезнуть – сам или вместе с поалом – и никто его больше никогда не увидит. Ни живого, ни мертвого. Будто демон проглотил. Сколько раз я уже видел такое! А если демон большой и голодный, то он может проглотить половину каравана. Ту, что дальше всего от Читающей. Такое я тоже встречал. Удача тогда не отвернулась от меня – я был среди тех, кого не схарчили.

– И сколько нам здесь стоять? Что эта говорит? – Это произнес все тот же молодой и нетерпеливый голос.

Кипан и тот охранник, что держал его поала, стояли рядом и разговаривали. Они находились шагах в пяти позади Читающей, а я слышал их!

– Говорит: «Жди!» – Голос у кипана хриплый, спокойный, это голос мужа, привыкшего командовать.

– Я-то подожду. Но сколько еще ждать? Крант, ты бы спросил у нее. Может, устроим привал?

А молодой, похоже, сын кипана или кровная родня. Охранник не станет так смело говорить со старшим в отряде. Фырканье кипана я тоже услышал. И понял, над чем он смеется. Читающая всегда останавливается молча и неожиданно. И всегда идет шагов на пять впереди каравана. Чтобы все успели остановиться вместе с ней. А тот, кто обгоняет проводника, долго не живет. В Пыльных Землях хватает ловушек. И тварей, готовых сожрать торопливого и неосторожного.

Тот, кто давно ходит с караваном, знает, что проводник никогда не говорит о привале, пока караван идет, и что остановок всегда больше, чем привалов, и глупо спрашивать, почему караван остановился. Если бы можно было идти, он бы не стоял. Значит, впереди есть опасность, видимая только Читающей. И надо ждать, пока проводник высмотрит новую тропу среди трещин и огромных глыб, готовых осыпаться и похоронить под камнями караван. Или просить Мюрту, чтобы тропа быстрее отыскалась, глыба не обвалилась, а путникам не пришлось бы сражаться невесть с кем.

Я знал так много, словно часто ходил с Читающими. Но охранял ли я караван, или был среди тех, кого защищают, – не помню. Трудно вспомнить, когда в голове все так перемешалось…

…как после реального отмечалова.

Опять этот голос! А я думал, что демон отстал от меня, что он не может уходить из странного места.

Читающая покатила еще один камень. И он добрался до моей ноги, оставив след в пыли.

Ведущая караван заметила меня и замерла, как будто окаменела. В своем выгоревшем пыльном плаще она стала похожа на обломок скалы, каких много вокруг. И вглядывалась в меня так долго, будто видела мое прошлое. Или будущее. Неподвижная и молчаливая, как каменная глыба, возле которой я стоял.

Похоже, девка напрашивается на знакомство.

Сказал демон и вдруг запел:

Я гляжу на тебя,

Мой маленький

И хочу я тебя,

Мой сладенький!..

Никогда не слышал такого противного голоса. И таких глупых слов.

А Читающая стояла и улыбалась. Ее лицо было закрыто, но глаза… глаза смеялись. Может, она слышала все, что говорил и пел проклятый демон?

И я толкнул камешек к ней. Ногой. Он покатился. И еще один след остался в пыли.

Ведущая караван подняла камешек и медленно пошла по его следу. В мою сторону. К моей глыбе. Шла и смотрела на меня.

Кипан подождал немного и дал знак остальным – караван тронулся. Но скоро опять встал. Когда остановилась Читающая. Она стояла в двух шагах от меня и опять смотрела, как вглядываются в огонь или воду, когда хотят увидеть будущее.

Все остальные путники тоже разглядели меня. Даже те, кто укрылись в кутобах. Заметили, но выглядывать не стали. Только шторы зашевелились совсем не так, как от ветра.

Кипан подал знак, и двое охранников приблизились к первой кутобе. Еще двое остановились возле груженых поалов, что стояли за кутобой. А кипан быстро оказался возле Читающей, на шаг позади нее. Не для защиты – на ведущих караван давно уже не нападают. Убийца проводника не уйдет живым из Пыльной Земли. И его смерть не будет легкой. Как и тех, кто станет его защищать.

– Демон? – спросил кипан.

– Нет.

Не ожидал, что Читающая станет отвечать. И что она скажет такое. Я и сам не знаю, кто я теперь.

– Сколько их здесь?

– Один.

– Эта скала не свалится нам на голову?

– Нет.

Теперь кипан стоял рядом с Читающей и смотрел на меня. К оружию он не тянулся. А я уставился на старшего и думал: попроситься в караван просто так или охранником.

У тебя лишние деньжата завелись?

– Кто ты?

Что я мог ответить старшему охраннику?

– Путник я.

– Откуда ты взялся здесь?

– Из одного очень… – …Скажи правду, придурок! Все равно тебе не поверят! – …страшного места.

– И это место такое страшное, что ты забрался сюда? – Кипан не поверил мне. Как демон и предсказывал.

– Здесь меня не пытаются убить.

– Это можно исправить, если хочешь, – засмеялся кто-то из охранников.

– Не хочу. – Я ответил таким же шутливым голосом.

Сильный муж умеет понимать шутку и не боится посмеяться над собой.

– Да кто тебя спрашивать будет!

Теперь голос другой. Молодой, дерзкий и непочтительный. Со мной не шутят – меня оскорбляют. Можно промолчать, можно вызвать наглеца на поединок. Я молчу. Глупый сам отыщет свою смерть, и не обязательно от моей руки.

– Быстро ты удирал из своего страшного места. Наверно, и меч потерял.

Меч у меня слева и охраннику его не видно. А я не спешу доставать оружие. Если молодой хочет подраться – он получит свой поединок, но на моих условиях.

– Меч мне не очень-то и нужен.

– Ну да, мешает бежать.

– Или свернуть кое-кому шею. – Говорю легко и весело. Я не злюсь, мне смешно. Пусть лицо мое закрыто, но не только глазами можно улыбаться, голос тоже передает улыбку. Или насмешку. Молодые часто думают, что над ними насмехаются. И часто ошибаются.

– У тебя есть имя, путник?

Ответить кипану я не успел, помешал все тот же молодой и дерзкий:

– Он не только меч свой потерял, имя свое он тоже позабыл! – Охранник громко рассмеялся, довольный своей шуткой. А вот такое смолчать нельзя. Остальные не смеются – ждут, что я отвечу. И я отвечаю. Спокойно и с улыбкой:

– Имя у меня есть, малыш. Но оно не для твоих маленьких ушек.

Имя есть, но ты его не помнишь.

Демон смеется в моей голове, а охранник хватается за меч. Молодые всегда злятся, когда указываешь на их главный недостаток. Но молодость быстро проходит, а вот глупость…

Охранник двинулся ко мне. Верхом. И потащил за собой еще одного поала. На котором совсем недавно сидел кипан.

Молодой может дожить до старости, а вот глупый умрет молодым.

– Стоять! – рявкнул кипан.

Поалы остановились. А я убрал пальцы от мешочка с порошком.

Спокойный поал лучше взбесившегося поала.

– Крант, ты же слышал, что он сказал!.. – Голос вдруг сорвался до смешного визга. Похоже, этот охранник еще моложе, чем я думал.

– Слышал.

– Он оскорбил меня! Я буду драться с ним!

– Хочешь драться – слезь с поала.

Кипан внимательно следил за моими руками. Особенно за той, что касается пояса.

Охранник повиновался, а я опустил руку. На людей пыль желтого гриба действует не так, как на поалов.

– Назови свое имя, путник! С кем будет драться мой тисани?

Я угадал. Тисани. Не сын, но почти как сын: ученик-воспитанник. Слишком молодой, чтобы быть мастером клинка, и не слишком умный, если думает, что стал непобедимым, узнав несколько тайных приемов учителя. Глупышок, как говорят о таких тианги. Вот только убивать его нельзя, если я хочу пойти с караваном.

– Я не п…

…Заткнись, идиот!

Но я замолчал и без подсказки демона.

Только гайнул не помнит, кто он такой. А гайнула без хозяина не бывает. Должен же кто-то приказывать ущербному.

– Неп? – удивился кипан. – Это твое имя?

– Нет. Мое Имя тебе не нужно. Можешь называть меня…

…Нип Непомнящий.

Демон опять смеется.

– Нип. Это мое дорожное имя.

– Нип? Странное имя. Никогда такого не слышал.

Я тоже услышал свое имя совсем недавно, но говорить стал о другом:

– Кипан, чем тебе не нравится мое имя?

– Слишком короткое!

Молодой охранник слез с поала и стоял передо мной, покачиваясь с пятки на носок, с носка на пятку. Он оказался выше меня на ладонь и был этим очень доволен.

– Думаю, твое Имя длиннее.

Бросаю наживку, и молодой хватает ее на лету.

– Да, – гордо говорит он. – Меня зовут…

– Замолчи! – зашипел кипан.

Думаю, его услышали только мы с охранником и еще Читающая, что стояла недалеко от нас. Молодой перестал покачиваться и посмотрел на своего учителя.

– Дорожное имя моего тисани – Ситунано.

– Это он сам придумал?

Кипан кивнул.

– А чем тебе не нравится мое имя?

Молодой сделал полшага вперед – он стоял теперь перед кипаном.

– «Неукротимый Ветер»? Наверно, это красиво, и девушкам нравится. Но Сатинупо звучит страшнее.

– Сатинупо? А что это?

Охранник повернулся к кипану. И даже не подумал, что я могу теперь напасть и убить. Глупышок! Он все еще принимает каждый бой как поединок чести и ждет, что враг будет исполнять все правила.

– Так называют бешеного поала, – ответил кипан тихо и неохотно.

Глупышок кивнул и горделиво выпрямился. Конечно, Неукротимый Ветер – красиво, но Бешеный Поал – страшнее. Жаль, что мне не увидеть, как он назовется этим именем в какой-нибудь таверне. Но я не могу ждать и говорю то, о чем не сказал кипан:

– Сатинупо – это бешеный поал, который бесится оттого, что его не пустили к поалихе. Можешь взять это имя себе – дарю.

Я не собираюсь жалеть молодого и говорю громко, как раньше это делал он, когда хотел, чтобы все смеялись над его шуткой.

Охранники и те путники, что ближе к нам, захохотали. Даже из второй кутобы раздался смех. Смеялся муж.

Молодой зарычал и сорвал повязку с лица.

– Ты!.. Ты умрешь!..

Он выдернул меч и бросился ко мне. Про вызов и про уговор, как и сколько будет длиться поединок, он забыл. Глупышок уже не хотел увидеть мою кровь или услышать извинения – ему понадобилась моя смерть. Ни больше ни меньше.

Победить врага, что задыхается от ненависти и злости, просто. Мне даже меч не понадобился.

У каждого Мастера Клинка свой узор битвы. У молодого узора не было – только обрьшки нитей. Я подхватил его нить и сплел свой узор. Совсем короткий, но его хватило.


– Что ты хочешь за жизнь моего тисани?

Молодой стоит на коленях, прижался спиной ко мне и молчит. Может, он и сказал бы что-нибудь, но я придавил ему горло локтем. И отойти он не может – я удерживаю его руку с мечом. Клинок едва касается ноги молодого. Пока только касается…

Давай, побрей этого придурка! Вряд ли он носит свинцовые трусы…

Мне не нужны советы демона. И смерть охранника мне не нужна. Даже ранить его нельзя. Трудно подружиться с хозяином поалихи, если ты убил ее или искалечил.

– Кипан, позволь мне идти с караваном. Охранником.

Старший убрал повязку с лица. На щеке белый шрам. Очень заметный на загорелой коже. Злости на лице кипана я не заметил.

– Покажи свое лицо. Охранник.

Я отпустил шею молодого и показал лицо. На моем лице нет шрамов.

– Ты получишь ту же долю, что и остальные, – тихо и спокойно сказал кипан. – Мой тисани получит половину доли.

– Но Крант, я же…

– Замолчи. И садись в седло. Позор глаз моих!

Я отпустил руку молодого и быстро отошел. Пока меч не в ножнах, глупо стоять рядом с ним. Охранник поплелся к поалу. На меня не оглянулся. Уже в седле он начал кашлять и тереть горло. Ничего, день помолчать ему будет полезно.

– Где твой поал, охранник?

– У меня его нет, кипан.

А может и есть, но ты забыл, где положил…

– Я дам тебе поала, Нип. И… благодарю тебя за тисани.

Я молча поклонился старшему охраны.

Читающая смотрела на меня и улыбалась.


2


Сегодня огонь темный. Сегодня в костре нет поальих лепешек. И вчера не было. Уже третий день поалы спят. А сонных животных не кормят. И лепешки они не роняют. Люди не могут дрыхнуть так долго. Они сидят у костра, хвастаются своими победами над врагом или женой, едят или пьют, смотрят на огонь или возятся с оружием. А еще люди боятся. Боятся все. И запах страха висит над стоянкой.

Уже третий день караван никуда не идет. Наш проводник попал под обвал.

…Угодил под самосвал.

Демон все еще со мной. Но я не разговариваю с ним. Даже когда он показывает мне страшные сны: обвал в горах и кровь на камне. Я не поверил этому сну. И промолчал утром. А днем караван подошел к горам. Я забыл, что в Пыльных Землях есть горы, где иногда случаются обвалы. А еще там живут те, которые нападают на караваны и устраивают обвалы: мертвых путников легче грабить.

Наш караван не смогли ограбить. Едва он втянулся в ущелье, Читающая остановилась. Она долго смотрела на скалы, что нависали над тропой, а потом повернулась к нам. И тут камни начали падать! Маленькие и большие. С шумом и грохотом. Но Читающая успела выскочить из-под камнепада и почти добежала до первого поала. А камни прыгали и катились за ней. Кипан скомандовал отступление. Мы развернули поалов и двинулись прочь из ущелья. Никто не оглядывался. Только я посмотрел назад.

Читающая лежала на тропе, а ее качира была в крови.

Я поднял раненую и погнал поала за караваном. Когда за спиной раздался крик, я опять оглянулся. На тропе лежало еще одно тело. Но это был не наш попутчик.

В ущелье караван ждала засада. Один из грабителей, похоже, упал и разбился.

…Или его сбросили. Типа – наказание за облажание…

Мы остановились возле Трех Столбов – на нашей прежней стоянке. Последней перед горами. Тогда мы набрали воды под Сломанным Столбом и пошли дальше, но обвал заставил нас вернуться. И остаться возле Столбов: ждать, когда Читающая сможет вести нас дальше.

Лекарь, что идет с караваном, даже смотреть не стал раненую. Когда кипан разрешил устроить привал, лекарь сказал, что от ран в голову всегда умирают. Я не поверил ему. И сделал так, как посоветовал демон – осмотрел пострадавшую.

Раненая все еще была жива.

Я положил своего поала ближе к воде. Рядом – Читающую. Утром я делаю над ней навес из плаща, а на ночью убираю и укрываюсь им. На раненой больше нет качиры – я снял ее и отмыл от крови. Травма оказалась небольшой – камень зацепил край уха и содрал немного кожи на голове. Но из маленькой ранки натекло много крови. Демон сказал, что так всегда бывает, если черепная травма поверхностная. И спят при сотрясении мозга тоже много. Голова тогда становится горячей и сильно болит. Еда не держится в животе, и вода тоже – все выходит тем же путем, каким пришло.

Пока я возился с Читающей, ко мне никто не подходил. И стирать мне не мешали и воду набирать. Никто даже не сказал, что я много воды выливаю в землю.

Пыли перед горами мало – только камни и немного земли. А на ней растет трава и низкие редкие кустики. И сама трава горькая и запах у нее горький. Я отдал воду с кровью этой траве. Может, она поделится своей силой с раненой, ведь только сильный способен выжить в таком месте. А трава живая и сильная. Я стараюсь не наступать на нее.

Когда я подошел к костру – еще к самому первому на этой стоянке – он был больше и ярче. Огонь тогда танцевал на горючем камне и поальих лепешках. И пахло от него тогда иначе. Жизнью, зерном и сухой травой. Теперь у горючего камня совсем другой запах. А траву, что растет здесь, в костер бросать нельзя. Слуга лекаря кинул только горсть – так все, кто сидел вокруг, начали кашлять и тереть глаза. Я не наглотался вонючего дыма, но глаза у меня тоже заболели. Лекарь поколотил тогда слугу и оставил до утра голодным. А перед всеми попутчиками извинился. Потом увидел меня и отошел подальше. Гоняться за ним я не стал. А вот кипан сам подошел ко мне.

– Как она? – спросил он, когда я набрал миску асты и сел подальше от костра.

– Ранена.

– Рана тяжелая?

– Не знаю.

– А что лекарь говорит?

– Что раны в голову не лечатся.

Кипан потрогал повязку на лице – там, где под тканью прятался шрам. Я съел половину каши, когда Старший опять спросил:

– А лекарь видел ее рану?

– Нет.

Кипан кивнул, хотел отойти, но потом передумал.

– Вот что, Нип, – сказал он совсем тихо, – может, ты этого не знаешь… если Читающая умрет, ее смерть ляжет на тебя. И никто не защитит тебя.

– Я знаю это… Крант.

– Тогда… пускай удача не отвернется от тебя.

Удача не отвернулась. Ни в первую ночь, ни во вторую. Когда возле кутобы купца начали шуметь. Не очень громко, но мне было слышно, и я пошел посмотреть. Купец расположился близко от меня. С ним ехало трое – двое охранников и слуга-помощник. Молодой совсем, если верить его голосу. Или невольник, лишенный зверя. Но таких ущербных не берут в Пыльные Земли. Неведомо, на кого падет выбор Читающей, а муж без зверя – это уже не муж.

Шумели охранники купца. Они собрались поиграть с молодым слугой в большого зверя и тесную нору. Среди мужей бывают такие, кому нравится эта игра. Кому-то приятно быть норой, кому-то – большим зверем. В такие игры редко играют в пути. Когда весь день сидишь на поале или топчешь тропу, то вечером хочется только поесть и заснуть. На игры тянет тех, кто не устал. Но караван стоял ночь и день. Вот в ком-то и собралась лишняя сила.

А Читающей все едино, сколько зверей побывало в норе Избранника – Читающей нужен его зверь, а не его нора.

Я хотел уже уйти, но потом понял, что играют только двое, а третий отбивается из последних сил. Я не люблю вмешиваться в чужие дела, но когда один не хочет играть, а двое его заставляют – это уже не игра.

Охранники купца оказались плохими бойцами. А слуга быстро удрал, как только его перестали держать. Возле кутобы лежали восемь поалов и тюки с грузом. Где спрятался молодой, только Мюрту знает.

Пока я шел к своему поалу, демон ругался:

…Я бы этим озабоченным озабоченность их быстро ампутировал. Тупым ножом и без наркоза. А ты им тихой ночи пожелал! Блин, совсем из ума выжил?

Я старался понять, о чем говорит демон, но его речь трудна. Иногда он говорит просто и понятно, как сегодня утром, когда Читающая так и не проснулась. Я умыл ее, напоил, а она даже глаза не открыла. Тогда я стал искать другие раны на ее теле, как посоветовал демон. И нашел. На спине. Еще один след от удара. Вот только кровь не вышла наружу.

Мазь от ушибов я взял у кипана. А тугую повязку сделал из качиры самой Читающей. Демон сказал, что у нее могут быть трещины на ребрах. Или перелом.

И опять никто не пришел узнать, что я делаю с раненой. Все притворялись, что ее нет. А караван стоит лишь потому, что дальше Трех Столбов ему не надо идти. Только кипан спросил, когда я отдавал ему мазь:

– Как она?

– Спит.

Он кивнул и отошел к первой кутобе. В ней была женщина, что наняла кипана и его стаю. А купец приготовил кайрыш, что Избранный получит, когда вернется от Читающей. Так всегда делают. И несколько молодых с собой берут – Читающие выбирают одного из них. Если б наш караван был побольше, то и кайрыш для Избранного был бы большим, и молодых в караване было бы не двое, а пятеро или десяток. Слуга лекаря тоже молодой, но Читающие никогда не выбирают гайнулов. Даже красивых. Тех, кто все забыл, также не выбирают.

…Ты тоже забыл.

Демон смеялся, а я едва сдержался, чтобы не обругать его. Но с демонами нельзя разговаривать! Даже если они говорят полезное. Можно принять совет, можно притвориться, что не услышал, но разговаривать с ними нельзя. Иначе он никогда не уйдет.

А я не гайнул, да и забыл я не все. Я многое помню. Но все это разорвано на отдельные нити. Когда я сплету из них узор, вспомню все. И демон уйдет. Ему не останется места в моей голове.


Купец самый низкий из нас, но он разговаривает так, будто самый главный в караване – это он. И на охранников своих он кричит, и на слугу, даже на кипана. Еще в то утро, когда я брал мазь, он хотел, чтобы караван пошел дальше. Но кипан не стал уводить караван от воды. Сказал, что, пока проводник жив, они будут ждать. А когда умрет и за ней придут другие Читающие, тогда они дадут еще одного проводника. Если их хорошо попросить.

Похоже, кипан давно ходит по Пыльной Земле. Я не знал, что за мертвым проводником приходят. Или я это забыл?

Еще кипан сказал, что купец может идти сам, не дожидаясь каравана. Если очень торопится. А караван не пойдет вперед без проводника. И назад не пойдет – никто ведь не запомнил пройденный Путь и все ловушки.

Но молодой так и не ушел. И охранники его остались. А ночью они мешали мне спать. Тогда-то я и не дал им поиграть с молодым слугой.

Сразу заснуть в ту ночь у меня не получилось – слуга купца сидел возле моего поала. С той стороны, где не было раненой.

Я дал ей воды, поправил подстилку, на которой она лежала, сам напился. А молодой все не уходил. Я расстелил свой плащ, лег, завернулся в него, закрыл глаза и притворился, что сплю. Но он так и не ушел. Когда мне надоело, что он сидит и молчит, я спросил:

– Зачем ты здесь?

– Я пришел отблагодарить тебя… миной.

– Не называй меня так. У тебя уже есть хозяин.

– Я иду с ним первый раз. И больше с ним не пойду.

Такое часто бывает. Многие становятся попутчиками, но, когда путь каравана окончен, они расстаются, чтобы больше не встретиться. Только кипан и его воины редко делают это. Но они не попутчики, они – стая.

Пока я молчал, молодой придвинулся ко мне и зашептал:

– Миной, я не могу заплатить тебе, но если ты хочешь поиграть со мной…

Он снял качиру. Его волосы и лицо были светлыми. Я никогда не видел такой светлой кожи и потрогал ее пальцем. Кожа была теплой и гладкой – волосы на ней еще не росли. Молодой всхлипнул, но отодвигаться не стал.

…Еще один озабоченный. Блин, тут что, все бледно-синие?

Я не понял, что сказал демон, но играть мне не хотелось. Я мечтал выспаться, а не дремать еще одну ночь вполглаза, слушая, дышит раненая или нет.

– И часто ты предлагаешь такую плату?

Я вытер руку о штаны. Пальцы еще помнили, какая мягкая кожа у молодого слуги.

– Нет, миной. Я никому такого не предлагал. Даже брату моей матери!

Потом он всхлипывал и говорил, говорил и всхлипывал, а я слушал и дремал сидя.

Ролус – маленький обломок большого камня – такое дорожное имя взял себе молодой. Еще сезон назад у него был дом, мать и отец, два старших брата и младшая сестра. Но все они вдруг заболели и умерли. Он тоже заболел, но остался в живых. Пока он думал, что ему делать с большим пустым домом, с лавкой и с мастерской, появился брат матери и забрал все это себе. За долги, как он сказал. Ролус никогда не слышал, чтобы отец говорил о долгах, но с братом матери пришел отряд стражи, и дом пришлось оставить. Потом и из мастерской, где Ролус переночевал всего две ночи, он вынужден был уйти. А вскоре и из города. Брат матери назвал его вором, что забирается в чужие мастерские. Если бы Ролус согласился поиграть в нору и зверя, его не стали бы наказывать за мастерскую, но он отказался и убежал. Он не думал, что брат матери обзовет его вором. Вот и пришлось срочно уезжать из города. А в поясе у него оставались только те камни, что сам гранил и шлифовал. Дешевые и простые камни, с какими отец разрешал работать. Их и придется показывать будущему наставнику. Если найдется такой, кто захочет взять ученика без рекомендации и учить в долг. Купец пожалел Ролуса и позволил идти с караваном. Сказал, что еда и охрана стоят дорого и что платы в конце пути не будет. Но если ведущая караван выберет Ролуса, тогда пояс с сабирами будет его.

Не знаю, зачем молодой рассказал мне все это. Демон сказал, что парню выговориться приспичило, но с какой стати, я так и не понял.

– Нип…

Пришлось открыть глаза и посмотреть на попутчика. Его кожа сияла в лунном свете, а лицо… Такое лицо должно быть у жены, а не у мужа. Жаль, что Ролус родился не женой.

– Нип, а какая она? Та, что ведет караван.

– Зачем тебе?

– Я боюсь. Вдруг она… некрасивая. Как брат моей матери.

Некрасивая? Никогда не думал так о Читающей.

Она высокая, темная. И кожа у нее темная, и волосы. А тело худое. Но сильное. Волосы на теле мягкие и короткие. У многих тиангий есть волосы на теле. Красивая она? Не знаю. Но я не отказался бы поиграть с такой. Потом, когда высплюсь. Вот только меня она не выберет. Она выберет молодого, который не знает, что делать с сильной женой. Может, и жены у него еще не было. Даже такой, что стоит полтибола.

– Нип, а если я не смогу так, как Ситунано?

– Не сможешь так – сделаешь лучше.

– А лучше можно? – удивился Ролус.

– Можно.

…Блин, нужно! А тот великий трахальщик такую пургу гонит – оборжаться можно.

Молодой охранник рассказывал много смешного. Но говорил он тогда, когда возле огня оставались только Ролус и гайнул. Когда старшие мужи не могли слышать его рассказов. Охранник хвастался своей победой над Ориси.

Все молодые начинают с Ориси. Если не знаешь – она научит, а если не можешь – поможет. И не будет смеяться и торопить. Та Ориси, что стоит полсабира и больше. За это ей и платят так много. А та Ориси, что стоит полтибола, за один круг примет десять мужей. Тех мужей, которые торопятся. Но ни с одной Ориси нельзя сделать то, о чем рассказывал Ситунано. Ни у одного мужа нет столько зверей, чтобы сразу забраться во все норы Ориси.

– Ты меньше слушай этого… песнопевца. И у тебя все получится.

– А песнопевцы говорят не истину?

– Истину. Но на зерно истины добавляют две горсти песка выдумки. Отдели истину от выдумки и спи спокойно.

– Благодарю тебя, Нип. Я буду спать спокойно.

Ролус стал укладываться под боком моего поала. Возвращаться к кутобе купца он не захотел.

Я подошел к раненой, намочил и положил ей на лоб повязку, сам напился и наполнил флягу. Утром в колодце остается мало воды, когда все напьются и наберут воды, чтобы готовить еду.

Я вернулся к поалу, а молодой еще не спал. Он крутился под своим плащом, вздыхал, вздрагивал. Или замирал, сжавшись в комок, и слушал ночные шорохи. Совсем не опасные, но он боялся. Под белой луной всегда плохо спится. Я расстелил плащ, сел.

– Ролус, ты спрашивал про Читающую, – тихо сказал я, и молодой тоже сел. Ни у кого я не видел таких больших и таких блестящих глаз.

– Да, Нип, спрашивал.

– Ты видел жен с темной кожей?

– Темной? Как ночь без луны?

– Нет. Как шкура моего поала под солнцем. И даже еще светлее.

– Как танипа?

– Ролус, я не знаю, что такое танипа.

– Это камень. Очень дорогой и красивый. Он светлее, чем шкура твоего поала. И сквозь него видно солнце, – молодой улыбнулся. – Она красивая, да?

– Красивая.

Скоро Ролус заснул. Он дышал тихо и улыбался во сне. Я задремал, когда Белая ушла к горам.

Утром купец и кипан опять ругались. Теперь уже из-за меня. Купец требовал плату за лечение своих охранников – я был не очень осторожен с ними ночью. А кипан говорил, что вывихнутая рука и два выбитых зуба не стоят трех сабиров. Даже тибола не стоят. Сколько платят лекарю за такие раны, кипан хорошо знает. Но если охранники купца стоят так много, то их самих надо лучше охранять и не разрешать им ходить по ночам. В белую луну так легко упасть и пораниться. А наказывать меня кипан сегодня не будет. И завтра тоже. Охранников в Пути не наказывают. Вот когда караван придет…

…Ага, я накажу его потом. Если не забуду.

Демон смеялся. Кипану тоже было весело. Только купец злился. Он хотел, чтобы я заплатил убыток, извинился и поработал у него охранником, пока его собственные больны.

– А ты не хочешь, чтобы Нип поиграл с тобой в зверя и нору? – спросил кипан.

Тут я и вышел из-за кутобы.

Купец посмотрел на меня, как на товар или на гайнула, которому можно приказать снять одежду, стать на колени, и тот с радостью снимет и станет.

– Хочешь, чтобы я извинился – выставляй бойца на поединок. Победит он – извинюсь.

Купец промолчал, а я пошел к костру за едой.

Скоро к костру подошел и старший охранник.

– Нип, я твой кипан. И я решаю – быть поединку или нет, – тихо сказал он, когда набрал миску асты и сел рядом со мной.

– Да, Крант. Ты мой кипан. Я не буду драться, если ты запретишь.

Я говорил так же тихо, как и кипан.

– Ты будешь драться. Если тебя вызовут. – И совсем другим голосом спросил: – Как она?

– Спит.

Кипан доел и ушел. А ближе к обеду меня вызвали на поединок. Вызвал тот, кому я выбил два передних зуба. Он пообещал мне выбить все. Охранники у купца большие и высокие. Я дорос только до плеча супротивника. Он улыбался и облизывал губы. Ярко-красные и сухие. От охранника пахло желтым грибом. Пыль гриба дает мужу и поединщику много силы, но заставляет думать о воде.

Уговорились драться до первой крови. И без меча.

…Блин, так дай ему в нос! И все дела.

Как ударить в нос и убить – это я знал. А вот как пустить кровь и оставить живым?.. Тут надо быть осторожным как никогда.

Я разбил нос супротивнику, когда стукнул его зверя сапогом, и беззубый нагнулся.

Поединок закончился быстро. Не все успели к его началу.

Когда я возвращался к раненой, кипан вспомнил, что хотел наполнить флягу, и пошел вместе со мной. Пока мы шли среди поалов и тюков, кипан молчал. Только недалеко от Столбов он тихо покашлял, не открывая рта. Старший всегда так делал, когда собирался говорить. Но он все шел и молчал. И тогда я спросил:

– Крант, ты мне хотел что-то сказать?

– Да, Нип. Я вижу, ты любишь заводить врагов.

Странные слова сказал кипан – я не ожидал таких от него.

– Мне надо было проиграть?

– Нип, тебе так не хотелось извиняться?

– Крант, ты думаешь, купцу хватило бы извинения?

Я хотел, чтобы кипан повернулся ко мне, но он шел и смотрел вперед.

– Нип, ты знаешь, как зовут купца?

– Нет.

– Рапилуто.

– Что это?

– Черная змея. Она тоньше пальца, но от ее яда нет противоядия.

Кипан ушел к Сломанному Столбу. В сторону навеса, под которым лежала Читающая, даже не посмотрел.

Я поднял край полога и присел возле раненой. Повязка у нее на лбу опять была сухой. Когда я намочил повязку и умыл Читающую, она вдруг открыла глаза. Желтые, как Санут. Я дал ей воды, и она стала пить, глядя на меня. Совсем не так, как смотрел купец. Я не знал, о чем с ней говорить. Она вернула мне флягу и начала первая:

– Это ты лечил мою голову?

Глупо прятаться в тени, когда ты пропах жареным мясом.

– Да, тиангия. И качиру с тебя снимал тоже я.

Глаза у Читающей стали опасными. Она провела рукой по груди. Нащупала повязку.

– Одежду с меня тоже ты снимал?

– Да.

– Кто еще тебе помогал?

– Никто. Я сам.

Читающая молчала и смотрела. Как тогда, когда я только встретил караван.

– Если я обидел тебя, то… извини.

Она молчала. Совет кипана не помог.

– Тиангия, если тебе этого мало, то… я приму твое наказание. …Блин, хорошо, когда много врагов. Если кто-то достал – всеостальные обломались. Пустячок, а приятно.

– Накажу. Потом.

И Читающая улыбнулась. Глазами улыбнулась. И губами. Не показывая зубов. Так все тианги улыбаются. Зубы они показывают только врагу.

После обеда караван ушел от Трех Столбов.


3


Я видел смерть Беззубого и радовался ей.

Когда я проснулся, то сразу же услышал его голос. У Беззубого громкий голос. А еще охранник хотел, чтобы я слышал его. Он сидел у костра и рассказывал, как ему хочется запустить своего зверя в мою нору. Когда я подошел к костру, Беззубый замолчал. Я набрал асты и сел завтракать. Те, кто уже поели, отошли от костра совсем недалеко. Они не стали уходить, надеясь увидеть то, что я сделаю с наглецом. Или что он сделает со мной. Но охранник купца молчал. Я тоже ел молча. Если бы Беззубый и дальше болтал, я бы ответил ему. Кулаком или сапогом. Чтобы не отвлекал меня от еды своими глупыми мечтами. Но он мечтал, когда меня не было рядом. А за мечту не бьют. Даже если я услышал ее и она мне не понравилась.

…Блин, абыдно-то как!

Другие охранники смотрели на нас и посмеивались. Мы оба были чужими для них. Когда дерутся два поала, лучше не становиться между ними, но посмотреть на драку – желающие всегда найдутся.

Только кипан разговаривал со мной как с равным. Остальные же говорили, когда нельзя было промолчать, и молчали, если можно было не говорить. Молодой охранник, что так и не поменял себе имя, держался от меня подальше. А вот молодой слуга старался быть ближе ко мне на привалах. Вечером он укладывался спать под боком у моего поала. Купец притворялся, что ему все едино. А я не забывал следить за Черной Змеей. Говорят, что даже вода, которую пьет черная змея, становится ядовитой.

..Ага. Поцелует тебя в спину

И откусит половину.

Демон все еще со мной. Он смеется и показывает мне то, что не истина. Уже вторую ночь я вижу во сне смерть Беззубого, а утром – его живого.

Читающая тоже не умерла. Она не повела караван в горы, а направила нас к старой дороге, что проходит под горами. Ее построили еще древние. Она начинается от самой большой трещины Пыльной Земли и заканчивается в озере, за горами. В том озере нет воды – только туман. Он дрожит и светится ночью.

Отец рассказывал о дороге Ролусу, а он поведал мне. Он много говорил: об отце, о братьях, о редких и ценных камнях, сквозь которые видно солнце, а еще о том, что услышал от песнопевцев. Я его только слушал. Или нет, но ему это было все равно. Его тянуло на воспоминания, когда мы укладывались возле поала, но еще не спали, зато днем он молчал.

С Читающей я больше не разговаривал. Даже не подошел к ней ни разу. Когда караван идет, то она находится впереди и одна. На привале она тоже держится отдельно от всех. Только кипан может подойти, поговорить с проводником. Но недолго. И опять она остается одна. Даже если я прохожу мимо, она не смотрит в мою сторону. Это в пути ей надо смотреть по сторонам и вперед, а на привале проводник отдыхает.

Уже второй день мы обходим трещину. Не очень широкую, но переступить через нее нельзя. А там, где человек не перейдет, поал тоже не будет. Горы давно остались позади, мы опять идем в глубь Пыльной земли. Но пыли пока мало. Даже мелкие камни и узкие трещины видны под ней. Все глыбы, что попадаются нам на пути, меньше той, возле которой я ждал караван. А каменные столбы тонкие и невысокие – в три или четыре поальих роста. И потрескались они не очень сильно. Читающая не боится подходить к ним близко.

Последний привал у нас был в тени Толстого Столба. Там, где четыре Столба стоят так близко, что поал не смог бы пройти между ними. Даже если бы захотел добраться до воды или травы. Со стороны все четыре Столба кажутся одним большим и толстым. Вода здесь солоноватая, но до следующего источника идти день и еще полдня. Если путь к нему не перекрыла новая трещина. Такое часто бывает в Пыльных Землях.

К вечеру мы дошли до того места, где трещина начала сужаться. Нам удалось ее преодолеть, когда небо стало светло-серым. Над Пыльной землей не бывает солнца. Луны тоже редко смотрят на отравленную территорию. Так много смертей и колдовства впитала она. Даже ветер боится летать над ней.

Когда пыль между двумя Столбами зашевелилась и потекла к каравану, Читающая этого не увидела. И никто этого не заметил, кроме меня и раба госпожи, что ехала в первой кутобе. Он шел за последним поалом, и подбирал поальи лепешки. Я тоже ехал в хвосте каравана – сегодня такой жребий мне достался. Передо мной шли поалы купца. Те, что с грузом, связанные по двое. Первую двойку вел Ролус, вторую – старый раб купца Слева за поалами присматривал Беззубый, справа – другой охранник. Охранники купца много разговаривали сегодня – чаще при помощи пальцев, чем в голос – потом начинали смеяться, оборачивались назад. Над кем они смеялись, надо мной или над рабом, – я об этом не думал.

Пыль дотянулась до поала Беззубого, и животное упало.

Поала трудно свалить, но если он падает на бок, то поднять его еще труднее.

Поал Беззубого рухнул и придавил седока. Беззубый закричал и задергался. Поал тоже кричал, дергал ногами и ерзал на левом боку. Второй охранник погнал своего поала к кутобе купца. Остальные тоже пошли быстрее.

Пыль между Столбами поднялась в половину поальего роста и дрожала, как ткань под ветром. Потом один язык пыли отделился и потянулся к упавшему поалу. Беззубый сумел выбраться из седла и откатиться в сторону. Подальше от тропы. Однако язык зацепил его и потащил к столбам. Поала тоже, за шею и переднюю ногу, но тот больше не дергался. А вот Беззубый кричал не переставая. Совсем как в моих снах. Но тогда этот крик радовал меня, а теперь я хотел, чтобы он быстрее прекратился.

Караван уходил все дальше от опасного места. А я, раб и два поала остались там, где остановились. Пыльные языки отрезали нас от остальных. Даже очень голодному демону не проглотить сразу весь караван. Нас ему хватит…

…Ага, на первое, второе и третье. Блин, ну и урод!

Сначала я услышал своего демона, а потом увидел того, кто прятался за пылью.

Чужой демон был очень большим. Я разглядел только его голову. Она протиснулась между Столбами и немного не дотянулась до нашей тропы. Голова длинная и узкая, как у чирухи. Только без ушей. И без меха. На морщинистой морде блестели глаза и шевелились усы, длинные и очень сильные. Это они тащили поала и Беззубого. Но рот у демона был не такой большой, чтобы поал там поместился. Да что там поал, даже охранник вряд ли.

Пока я стоял и смотрел, усы демона начали подбираться к моему поалу, да и к тому, что вез лепешки для костра. Раб ухватился за поала и молчал – у него не было языка, но глаза его сделались очень большими.

Я хотел уехать и оставить всех остальных демону, но проклятые усы выползли на тропу с двух сторон. Тогда я снял плащ, спрыгнул на землю начал рубить усы, что закрывали мне путь к каравану. Это было нелегко – демонские усы толще моей руки, но у меня хороший меч. Я отрубил два из них, когда что-то ударило меня по ногам.

Обрубок! Он притворялся мертвым и ждал, что я подойду к нему.

Я еще раз ударил по нему, но часть его успела обмотаться вокруг ноги тройным браслетом. Быстро идти у меня уже не получалось, а на тропу выползали новые усы и тянулись ко мне. Даже обрубки поползли в мою сторону. Когда я понял, что к каравану мне не пробиться, то направился к демону, отрубая по пути те усы, что мешали мне бежать.

Если есть голова, ее всегда можно отрубить.

Демон рвал поала и запихивал куски в рот. Лап у демона я так и не увидел, но их заменяли ему усы.

Беззубый уже не дергался и не кричал. Теперь его можно было называть Безногим. Он тихо лежал рядом с тем, что осталось от поала.

Вблизи демон оказался еще больше. Напрасно я сравнил его с чирухой – ни крыльев, ни лап у него не было. Больше всего демон походил на змею, толстую старую змею. Но я так и не увидел, от чего можно отрубить его голову. Кажется, кроме головы у него ничего не было.

«Если не можешь отрубить голову – бей по глазам!» Так меня учили.

Я почти запрыгнул на его голову, когда сразу три уса метнулись в мою сторону. Два я успел отрубить, а третий вцепился мне в ногу. Но и его я тоже отрубил, однако теперь на двух моих ногах шевелились толстые браслеты. Они так сильно стиснули мне конечности, что я закричал. Даже сапоги не помогали! Я не мог стряхнуть их, чтобы избавиться от демонских браслетов. Ко мне теперь тянулись те усы, что уже разорвали поала и остались без добычи.

Ударить демона по глазам у меня не получалось – я не смог забраться на его голову. Тогда я ударил по морде. Наотмашь. Еще и еще раз. Я хотел, чтобы раны были большими, чтобы меня приняли за опасного врага и не захотели жрать.

Раны получились большими. Вот только крови не было. Вместо нее выступила желтая слизь. Демон завизжал и мотнул головой.

У меня потемнело в глазах от его визга, а во рту стало горько и солоно. Потом спине сделалось больно и жестко. Противник отбросил меня к каменному Столбу.

Упасть я не мог – проклятый ус вцепился мне в руку и начал трясти и бить о камни. Меня подняли не очень высоко, но отрубить ус я все-таки не мог – рука с мечом торчала кверху. Перехватить оружие я не успел, хоть меня и перестали трясти, – голова врага придвинулась ко мне совсем близко. Он посмотрел на меня сначала одним глазом, потом другим. Глаза у демона были мутно-синие. Потом губы его вытянулись, будто он хотел меня поцеловать. От его ран воняло так, что у меня слезы наворачивались на глаза.

Все, что я съел вчера и сегодня, сразу же подкатило к горлу.

…Бей вонючку!

И тогда я ударил его. Кулаком в нос. Изо всех сил.

Демон рассыпался в пыль.

Я упал возле Столба. Горький комок, что стоял в горле, вылился из меня. В пыль, что была когда-то демоном.

Потом я пополз. На четвереньках. Туда, где стояли раб и два поала. Части тела, за которые хватал демон, болели так сильно, будто я совал их в огонь. Но живых браслетов на руке и ногах уже не было. Однако подняться и идти дальше я не мог. Все тело болело и дрожало. Земля тоже качалась подо мной. Проклятый демон заколдовал меня!

…Обычный отходняк после стресса. Только и всего.

Я не сразу вспомнил, что меч нужно убрать. Только когда раб начал усаживать меня на поала. Кулак, которым я ударил демона, не захотел разжиматься. Когда я посмотрел на него, то испугался так, как не боялся, даже глядя в глаза демону.

У меня в кулаке был Пьющий Жизнь.


4


Надо мной была огромная каменная плита. Меня положили под нее после битвы с демоном. Если все это мне не приснилось, как накануне смерть Беззубого. А может, это опять шутка моего демона и скоро я услышу голос охранника…

– Нип, ты хочешь пить?

– Хочу.

Вода была вкусная и совсем не соленая. И дал мне ее Ролус. Не заговори он со мной, я все едино узнал бы его. По дыханию, по запаху. По тому сиянию, какое вижу вокруг него. Даже когда глаза мои закрыты.

Ролус чего-то боялся.

Охранникам купца нравится пугать его. Они говорят молодому злые и обидные слова, а он от страха убегает. А если не может от них скрыться, то начинает плакать. Тогда охранники смеются еще громче. Купец молчит и не останавливает их.

– Ролус, где Беззубый?

У охранника есть другое имя, но я стал называть его так после нашего поединка, и слуга купца тоже. Когда тот его не слышит.

– Его нет.

– А где он?

– Его убил демон. – Голос у Ролуса дрожал.

– Ты сам это видел?

– Нет. Видел кипан, видели охранники, видели лекарь и купец.

– А Читающая?

– Она тоже. И велела сжечь Беззубого, а его пыль рассыпать над трещиной.

– А это ты видел?

– Да. Но совсем немного. Кипан сказал, чтобы я и тисани не смотрели. Я сразу отвернулся, а Ситунано смотрел долго. Потом у него заболел живот.

– Еда вышла верхним путем?

– Да. А откуда ты знаешь? Ты видел? Нип, ты же тогда спал на поале.

– Не видел. Но мой живот тоже так болел. После битвы с демоном. Ролус, дай мне еще воды.

– На, пей. – И молодой протянул мне флягу. – Ты и на поале просил воды. И потом, когда кипан положил тебя здесь.

– Это он велел тебе сидеть возле меня?

– Нет. Это я сам.

– Почему?

– Нип, ты горячий, ты много пьешь, а фляга у тебя маленькая.

– Здесь много воды?

– Очень много! Как под Сломанным Столбом.

Там был родник на дне каменной чаши. Чаша большая – только плащом можно прикрыть ее. Рано утром вода выливалась из нее и стекала в маленькую трещину. А вечером воды в ней оставалось так мало, что родник можно было накрыть рукой. Тогда он облизывал ладонь, как детеныш поалихи.

Я быстро выпил всю фляжку, и моя кожа сразу стала мокрой. Я вытер остатки влаги на лице, а рубашку мне помог стянуть Ролус.

– Ты всю дорогу так пил. А лекарь сказал…

Молодой замолчал и стал выкручивать мокрую рубашку.

– Нип, я ее постираю. Когда ты заснешь.

– Так что сказал лекарь?

– Что твои раны нельзя вылечить. Что ты скоро умрешь. Что воду на тебя тратить не надо.

– А я много выпил?

– Много. Свою фляжку, мою, кипана и… еще два буримса.

Я выпил столько воды, что можно было в ней искупаться.

– Это он велел открыть буримсы?

– Да.

– А что Читающая сказала?

– Чтобы ты пил. Что вечером еще будет вода.

Проводники не любят говорить, что будет вечером или утром – потому что этого может и не быть. Пыльная Земля полна ловушек и неожиданностей.

– Она еще что-то говорила?

– Да. Но я не понял.

– Про мои раны?

– Нет. Она сказала, что ты закрыл Демону пасть и она теперь долго не откроется.

– А что она сказала о моих ранах?

Ноги и рука болели не сильнее всего остального.

– Ничего. Велела помыть тебя и ушла.

– Лекарь их видел?

– Нет. Он сказал, что если от раненого так воняет, то он скоро умрет.

От меня воняло. Очень сильно.

– Ролус, помоги мне встать.

– Зачем? Я принесу полную флягу и…

– Ролус, я хочу помыться. Отведи меня к воде.

– Я отведу, Нип, но…

Молодой вздохнул так, будто хотел заплакать.

– Говори!

– Читающая сказала, чтобы я не мыл тебя рядом с Чашей. Тогда ты не отравишь воду.

– Ты теперь не боишься ее?

– Боюсь. Но Беззубого я боялся больше. А еще я боюсь, что ты скоро умрешь.

– Я умру, когда Мюрту позовет меня. Сегодня я не слышу его зова.

Караван остановился под Спящим Столбом. Места здесь хватило бы для десятка караванов, но все поалы и люди расположились возле самого выхода. Только меня положили далеко от костра. Там, где Столб почти касался камней. Когда я поднялся, то достал рукой до плиты над головой. Где-то с правого бока слышался голос воды.

– Ролус, как ты донес меня сюда?

Молодой ростом с меня, но тонкий и слабый, а поал здесь не пройдет – для него слишком низко.

– Это не я. Это кипан нес тебя. Он очень сильный!

– Сильный.

– И смелый!

– Смелый.

Спорить было бы глупо.

– Нип, а кто сильнее – ты или он?

– Мы не мерились силой. А почему ты не спросил: кто из нас смелее?

– А я знаю! Ты смелее!

– Это тебе Читающая сказала?

– Нет. Это я сам понял. Кипан убежал от демона, а ты нет. Ты убил демона! Ты смелее! Я так и сказал Ситунано.

Мне смешно было слушать, что говорит молодой. Он больше не боялся, он весь светился радостью. Мне не хотелось, чтобы он и дальше хвастался мной.

«Запомни, о тебе не должны говорить, тебя не должны знать. Ты – никто, тебя здесь нет и никогда не было. Только так тебя не найдут и не убьют…»

Не помню, кто говорил мне такое, но это не тот демон, что часто смеется надо мной.

– Ролус, я тоже хотел убежать. Но демон стоял на моей тропе.

– Нип, ты говоришь не истину. Ты не хотел бежать. Скажи, что ты не хотел!..

Сияние вокруг молодого стало не таким ярким.

…Давай, скажи ему, не скромничай. Народ должен знать своих героев!

Отвечать я не стал. Ни Ролусу, ни демону. Только велел принести ведро воды, и начал раздеваться. Один сапог я снял сам, а на другой сил уже не хватило. Пришел Ролус и помог мне. Долго стоять у меня не получилось и пришлось мыться сидя. А спину и голову мне помыл Ролус. Пыль желтого гриба делает воду мутной и пахучей. В такой любят купаться жены. Я придерживал ведро коленями, смотрел на мутную воду и дремал.

Мой демон опять показал мне страшный сон. Я дернулся, ведро сложилось, и вода вылилась на камни.

Демону нравится меня пугать.

…Да делать мне больше не фиг!

– Я принесу! – Ролус подхватил ведро, тряхнул, и оно опять распрямилось. – Нип, тебе нельзя подходить к Чаше.

– Я помню.

Молодой убежал, а я завернулся в плащ и посмотрел на костер. Сегодня он большой и яркий – в огне много лепешек – поалы сегодня долго стояли. Возле костра собралось много путников. А вокруг любого из присутствующих я видел сияние. Цвет у каждого был свой, но сияние имелось у всех. Даже у госпожи, которая зашла в кутобу. Ткань не мешала мне видеть сияние. Даже у поалов оно было. Я видел всех живых, что собрались у самого входа. Я не слышал, о чем они говорили, – но живые не собираются вместе, если им не страшно.

Не надо быть провидцем, чтобы понять, кого они боятся. Я и сам не стал бы подходить к путнику, который может призвать Пьющего Жизнь.

Мне было сезонов десять, когда я услышал об этом оружии. Тогда я боялся и очень хотел, чтобы отец умел призывать Пьющего и чтобы убил всех, кто нас искал. Когда я рассказал о своей мечте, мать ударила меня по губам. А отец пообещал научить меня прятаться и защищаться.

Стало темно. День закончился, а луна еще не появилась. И только Мюрту знает, увидим мы сегодня луну или нет.

Кто-то из путников пошел в мою сторону. Или к воде. Он двигался медленно и осторожно, как ходят в темном незнакомом месте. Свет от костра любит обманывать глаза: он может превратить маленький камень в большой, а большой – в неприступный столб.

Мне опять стало жарко, и я сбросил плащ. Ролус наступил на него, когда принес ведро, и вскрикнул. Вода опять разлилась – кожаное ведро не может само стоять на камнях. Молодой схватил его и снова убежал. Темнота не мешала ему.

Тот, кто направлялся к нам, замер, а потом стал двигаться еще осторожнее.

Ролус успел вернуться, когда путник добрался до моей подстилки. Он не знал, что меня там нет. Когда он нагнулся, сияние вокруг него стало ярче. Он выпрямился, и его сияние опять побледнело.

– Эй, молодой, ты где? – позвал пришедший, и я узнал его.

– Мы здесь, кипан!

Ролус тоже узнал голос и радостно отозвался, а я вспомнил, что мой меч остался рядом с подстилкой.

Кипан боялся, а испуганный охранник опаснее бешеного поала.

– Нип, ты живой?

– А я нужен тебе мертвым?

– Нет. Это лекарь сказал, что ты скоро умрешь.

Я мог и ошибиться, и кипан не держался за меч, когда склонялся над моей подстилкой.

…А может, небольшое кровопускание пошло бы тебе на пользу.

– Умру? Про Читающую он тоже так говорил, но ты ему не поверил.

– Ее не кусал демон, а тебя…

– Меня тоже он не кусал. У этого демона не было зубов.

Кипан говорил и шел на мой голос. Тихо и осторожно. Я тоже умею так ходить. И ножи бросать на голос умею. Те ножи, что у меня в сапогах. Но сапоги лежат под штанами, которые я так и не надел. Все рядом, только руку протяни и возьми. Но бросать ножи мне не хотелось, пока я не узнаю: враг передо мной или все еще мой кипан.

– А чем же он отгрыз ноги охраннику?

– Он не отгрыз, а оторвал.

Я говорил так же, как и кипан – тихо и держа перед губами ладонь. Так голос слышится ниже и звучит как бы в стороне от говорящего. Молодые часто попадаются на эту уловку. Немолодые иногда тоже, даже если знают ее.

Кипан остановился и… сделал шаг в сторону. Он еще не мог различить моего дыхания, но запах гриба трудно скрыть. А еще рядом был Ролус, и я не хотел, чтобы он оказался между нами. Я нащупал рукоять ножа и сказал:

– Крант, у тебя есть горючий камень?

– Есть.

– Зажги его.

– Нип, тебе нужен свет?

– Свет нужен тебе.

Между нами было шага четыре, и кипан не стал идти дальше. Даже руку отодвинул от меча и показал тому месту, где меня не было.

– Хорошо, Нип, я зажгу камень.

– И скажи своему тисани: пусть вернется к костру.

Кипан резко нагнулся и сильно ударил ладонью по камням. Возле его ног загорелся слабенький огонек.

Каждый охранник носит с собой осколок горючего камня. Согрей его рукой, ударь обо что-нибудь твердое и получишь немного света и огня. В пути такое всегда может пригодиться. Я свой доставать не стал – он у меня последний.

– Ситунано! Охвостье своего отца! Вернись к остальным и готовься к наказанию!

Огонек показал молодого охранника. Согнувшегося, со смешно растопыренными руками. Вот только в руке у него было совсем не смешное оружие – зубатый меч. Его еще называют хостанское копье. Рубить им нельзя, но если ткнул во врага, то никакой лекарь ему уже не поможет.

– Крант, я же хотел…

– Молчать и выполнять!

Кипан стоял ко мне спиной и говорил в полный голос. Даже возле костра его услышали и зашевелились. Чего бы там ни надумал молодой охранник, сказать ему не позволили.

Только когда тисани ушел, кипан повернулся ко мне.

– Ты живой, – кивнул он и присел возле огонька.

– Живой. – Я тоже кивнул, будто разговора в темноте не было.

Ролус смотрел на нас большими удивленными глазами. Хорошо хоть спрашивать не стал, зачем я спрятал нож под плащом.

– Кипан, а Ситунано сказал, что охраннику откусили руки, ноги, голову, вырвали сердце…

…а то, что осталось, отымели в особо извращенной форме и съели с кетчупом.

Откуда демон знает обычаи кихотцев? И что такое «кетчупом»?

– Ты слушай больше этого ристари! – рявкнул кипан и потянулся к фляге. Тряхнул ее возле уха и приказал: – Давай сюда ведро!

Молодой подал, но кипан забыл, что ведро не может стоять само по себе, и вода вылилась.

– Быстро сходи и набери еще! И флягу мою возьми!

Кипан кричал и злился. Он никогда не повышал голос на Ролуса, и тот так испугался, что пошел не в ту сторону.

– Еще один ристари! Я тебя к воде послал, а не к костру! Молодой остановился, прижал пустое ведро к груди и… спросил:

– А что такое ристари?

Я ответил, пока кипан рычал:

– Это ошибка матери и позор отца.

– А-а…

– Ролус, принеси воды. Ты же видишь, кипан хочет пить.

Молодой кивнул и ушел, а старший из охранников угрюмо уставился на огонь.

– Зачем все это, Крант?

– Нип, ты о чем спрашиваешь?

Смотреть на меня он не стал.

– Крант, ты вылил воду из фляги, разогнал молодых, перевернул ведро. И все это только для того, чтобы посидеть со мной у огня?

– Ты что, провидец?

Кипан дернул рукой, но так и не взялся за меч. А я не стал бросать нож.

– Крант, ты не похож на тупой меч, что боится точильного камня.

…Блин, поговорил слепой с глухим – и полгорода в руинах.

– Нип, там, у костра хватает тупых мечей. Они готовы гору свалить, лишь бы точильный камень остался под ней.

Кипан вздохнул и опять повернулся к нашему костерку.

– Крант, если я такой страшный, почему меня привезли сюда?

– Я спросил у нее: ты демон? Она сказала, что нет. Тогда мы взяли тебя с собой. А на стоянке раб начал болтать о Пьющем Жизнь. Эти испугались…

– Раб? Болтать? У него же нет языка!

– Языка у него нет, но пальцы ему никто не отрезал.

Теперь мне пришлось вздохнуть и засмотреться на огонь.

– Крант, я забыл, что многие умеют говорить на пальцах.

– А если бы вспомнил, то убил бы раба?

– После того, что демон сделал со мной? Крант, у меня не было сил.

– Лучше бы они у тебя были! – Кипан стукнул кулаком по камню рядом с собой. – Нип, все у нашего костра умеют говорить на пальцах. И все теперь знают, как ты убил демона.

– Тебя прислали за моей головой?

– Нип, я что, похож на гайнула? Все знают, что тот, кто убьет Призывающего, сам станет Призывающим. Тебя даже гайнул убивать не станет!

– Гайнул сделает то, что прикажет хозяин. Он же гайнул.

Вернулся Ролус с ведром воды и полной флягой. Осторожно присел возле меня. Ни мне, ни кипану ведро он так и не дал – оставил рядом с собой.

…Да загоняли вы пацана с этим ведром! Собрались как-то двое косоруких и один безотказный…

Кипан взял флягу и положил возле себя – пить ему уже не хотелось. А мне опять стало холодно, но надевать вонючую рубашку я не стал. Только тронул ее пальцем и опять спрятал руку под плащ. Молодой взял рубашку, ведро и сказал:

– Я постираю.

Мы опять остались у костра с кипаном. Он молчал и смотрел на огонь. Я тоже. И снова я видел в огне страшное. Мне не хотелось, чтобы такое случилось.

– Крант, зачем ты пришел?

– Поговорить с тобой.

– Тогда говори.

– Нип, тебе оставят мешок асты, корзину горючих камней, стумный буримс, поала и еду для него. Еще ты получишь плату за весь путь. Что скажешь, Нип?

Кипан посмотрел на меня, а мне хотелось закрыть глаза. Ни его, ни огонь я видеть больше не мог.

– Крант, за что мне все это? Или Читающая выбрала меня?

– Не надо смешить камни, Нип.

– Тогда скажи все сам. Словами скажи, не пальцами. У меня болит голова и глаза плохо видят. Я могу подумать, что кто-то у костра надоел тебе и ты платишь за его голову.

– Нип, тебе платят, чтобы ты не шел с нашим караваном. Ты болен, ты не можешь сидеть на поале – оставайся. Когда отдохнешь и станешь здоровым, уходи куда хочешь.

– Это она так велела?

– Нет. Она не знает об этом разговоре.

Я посмотрел на кипана. Он стянул повязку с лица и показал ладони.

– Все без обмана, Нип. Возьми кайрыш и не иди с караваном.

– Крант, если я не пойду с караваном, я пойду за ним. Мне нечего делать в Пыльной земле.

– Ты можешь выбрать другой путь.

– Через горы? Я похож на гайнула?

Кипан посмотрел на свои ладони и очень тихо сказал:

– Они боятся тебя, Нип. Все боятся. Даже моя стая. Сам знаешь: страшнее испуганной поалихи только испуганный касырт.

– Знаю, Крант.

– Так что мне им сказать?

– Скажи, что я буду думать. До утра.

– А что утром?

– Если доживу, то попробую влезть на поала. Потом поеду за караваном.

– Им это не понравится.

– Здесь не так много троп, по которым можно ходить. За горами их больше. Пусть потерпят до Старой дороги.

– Я скажу, но… Будь осторожнее, Нип. Касырт – хитрая и увертливая тварь.

– Я знаю, Крант. И… ты тоже будь осторожен. – Кипан начал подниматься, но замер, услышав предупреждение. – Смотри под ноги.

И кипан посмотрел под ноги. Прямо здесь. Под ногами у нас были камни. Много мелких камней.

– Нип, о чем ты говоришь? Тебе жарко? Дать воды?

– Жарко. – Я сбросил плащ, но руку с ножом оставил под тканью. – А фляга твоя мне не нужна – Ролус несет полное ведро.

Кипан кивнул, поднялся, а я еще раз повторил, глядя на его сапоги:

– Будь осторожнее, Крант. На тропе много ловушек. Смотри под ноги.

Я не хотел, чтобы сбылось то, что я увидел в огне.

Когда Ролус подошел, возле огня остался только я. Он принес выстиранную рубашку, и я тут же начал одеваться. Надоело сидеть голым. Рубашка была мокрой, и мне стало хорошо в ней. Молодой сел рядом, подтянул колени к груди и засмотрелся на огонь. Все живые любят смотреть на огонь.

– Нип, расскажи мне про свой… нож.

– Про какой? Ножей у меня много.

– Про тот, каким ты убил демона.

– Нет, это ты мне расскажи про него. Знаешь эту песню? – Молодой кивнул. – Но сначала дай мне воды.

Ролус поднес ведро к моему лицу и держал, пока я пил. Вода текла по груди и коленям. Но рубашка и так была мокрая, а штаны я давно хотел постирать.

– Нип, ты очень горячий. – Ролус потрогал мою руку.

– Горячий.

– Когда я болел, мама укладывала меня спать. Говорила, что так я быстрее стану здоровым. Нип, хочешь, я отведу тебя…

– Не надо. Я посижу еще немного, а ты рассказывай.

У Ролуса красивый голос, и он умеет рассказывать. Запоминать тоже. Если мастер по ценным камням не возьмет его в ученики, ему надо проситься к песнопевцу. Лицо у Ролуса тоже привлекательное – на него приятно смотреть. И руки. А песнопевец, которого боги наделили памятью и красотой, никогда не бывает голодным.

Огонь погас, я закрыл глаза и слушал:

– …Когда у Мюрту вырос новый зуб, он взял старый свой зуб, тот, что выбил Суам, и сделал из зуба нож. Мюрту нарек Имя ножу, и было оно – Пьющий Жизнь. Верный слуга Мюрту, тот, который нашел и сохранил выбитый зуб…

Я слушал молодого и поднимался по Поясу Мюрту. Все быстрее и быстрее.


5


Мюрту свернул свой пояс кольцами и положил между небом и землей. Так он соединил небо и землю. Пояс – это путь для тех, кого Мюрту позовет к себе. Путь долгий и трудный – жизни не хватит, чтобы преодолеть его. Только божественный зов помогает одолеть все трудности Пути. Те, кого Мюрту зовет, редко потом возвращаются. Многие остаются служить ему там, высоко на небе.

Я поднимался по Поясу Мюрту. Все быстрее и быстрее. Будто я стал птицей или чирухой.

Когда я смотрел вниз, то видел огромных демонов. Они сражались между собой. Их огненные копья и трезубцы поражали врага и даже землю под ним. И тогда земля дрожала и горела, а враг кричал. Голос у демонов громкий и тяжелый, как Спящий Столб, под которым остановился караван. Но я поднялся так высоко, что ни Спящего, ни каравана уже не видел. И я не боялся демонов. Ни тех, которые сражались внизу, ни тех, кто взирал на них сверху. Демоны не замечали меня, такого маленького и быстрого. Тех, кто идет на зов Мюрту, они не видят. Он защищает своих слуг.

Я поднимался по Поясу Мюрту. Но я не слышал его зова Может, тот демон, с усами вместо рук, заколдовал меня? Или проклял?

Что сделает Мюрту с заколдованным или проклятым слугой, я не знал. Но я не боялся. Глупо бояться своего создателя. Все, что он сделает, я приму с радостью.

Когда я поднялся выше верхних демонов, Пояс закончился. Мюрту соединил небо и землю, но он не проложил прямого пути к себе. Каждый должен отыскать его сам. Тот, кто найдет, станет слугой Мюрту, кто не сможет – станет кормом для демонов или исчезнет в тумане. Демонов много и туман густой, но ищущий Путь к Мюрту найдет его. Так меня учила мать. А отец – быть незаметным, быстро убивать врагов и никогда не разговаривать с демонами.

Я увидел стену тумана. Густую и темную. Как дым от костра, когда в нем много травы и мало горючего камня. А еще у тумана не было запаха. И звуков тоже. Я шел так тихо, будто сам стал туманом. Но чем дальше я шел, тем светлее становилось вокруг. А потом туман исчез совсем. И осталось много света. Я увидел огромную светлую равнину, а посреди нее стояли колонны из светлого и темного камня.

Если Путь к Мюрту лежит мимо этих колонн, я пройду мимо них.

К колоннам я добрался быстро, будто ехал на поале. Пока я подходил, они изменялись: камень превращался то в птицу или зверя, то в морскую тварь, или же делался похожим на сильного мужа или красивую жену. Я не мог понять, демоны передо мной или слуги Мюрту. Самая ближняя колонна становилась то птицей, то женой, то кугаром. А потом стала сразу всем: и птицей, и женой, и кугаром – на теле жены осталась голова кугара и птичьи крылья.

Так я понял, что передо мной демон, и отвернулся. Но я так долго смотрел на него, что демон успел меня заметить.

– Эй, что ты здесь делаешь? – Голос у демона был очень громким.

Я ничего не ответил и быстро пошел дальше.

– Эй, я с тобой разговариваю!

Тень упала на меня. Я поднял голову.

Теперь у демона была птичья голова, тело жены и лапы кугара. Одну лапу он протянул ко мне. Один коготь на ней был больше и толще меня. Когда я понял, что демон хочет меня схватить, то у меня возникло желание убить его. В моей руке появился Пьющий Жизнь. Я показал ему Нож. Демон отдернул лапу и закричал:

– Эй, Метью, убери свою игрушку!

Еще один демон – змей с перьями на спине и вокруг глаз, повернулся ко мне. Он стал похож на мужа, только очень большого. Кожа у него была такой же темной, как у Читающей, только совсем безволосой. Демон быстро нагнулся и взял меня в ладонь. Я ударил его Пьющим Жизнь, а он засмеялся.

– Не напрягайся, малыш. Ты даже оцарапать меня не сможешь. Я ведь сам придумал эту штуку.

– Ты говоришь не истину! Это творение Мюрту!

Демон засмеялся еще громче:

– Так ты из сна Марты, малыш? Редкий гость и лакомый кусочек.

Демон облизнулся.

Я спрыгнул с его ладони, но он подхватил меня другой.

– Не бойся, малыш, я пошутил. Я не питаюсь такой мелюзгой.

В словах демона нет истины. Тот, кто верит демону, становится его слугой или едой. Слугой демона я не буду!

– Так что ты здесь делаешь, малыш? Да еще с трансформером-дезинтегратором?

Ни фига себе завернул! Мужик, а попроще название ты придумать не мог?

Демон потряс головой, прищурился. Глаза у него были не красными, а черными. Таких темных глаз я ни у кого еще не видел.

– Эй, малыш, да ты здесь не один. И как это тебя так угораздило?

Отвечать я не стал. Если тот демон, что прячется во мне, захочет, пускай сам отвечает, а я буду молчать.

– Ладно, малыш, некогда мне с тобой возиться. Возвращайся, откуда пришел. Не до тебя сейчас.

Демон подбросил меня на ладони и… дунул. Его дыхание подняло меня очень высоко. Я увидел всю долину и всех демонов, что опять притворялись колоннами. Перед каждым из них медленно вращался большой шар. Светлый и темный туман на шарах складывался в непонятные узоры.

Земля… Чтоб я сдох – Земля! Ни фига себе! Так Бог все-таки есть?!

Я не понял, что сказал мой демон. Я быстро опускался к Спящему Столбу. Так быстро, что пролетел сквозь него.

Я увидел Ролуса и себя самого. Я лежал на подстилке и не шевелился, а молодой сидел возле меня и плакал. Не знаю, почему я видел это сверху и почему так быстро падал.

Скоро мне стало темно и жарко. А моя рука сделалась такой тяжелой, что я не смог поднять ее, чтобы почесать нос.

Я чихнул и открыл глаза. Ролус сидел рядом со мной и всхлипывал.

– Нип! Ты не умер?

– Нет. Дай мне воды.

Я не понял, чему молодой так обрадовался. И не успел спросить, почему он плакал.

Ролус так быстро поднес флягу к моему рту, что вода пролилась мне на грудь. Но я не стал ругать его – я пил!

Когда я поднимался по Поясу Мюрту, я не думал о воде. Когда я шел через туман и равнину, я тоже не хотел пить. А теперь, когда я вернулся под Спящий Столб, я пил и не мог напиться.

Ролус еще сбегал за водой и вторую флягу я тоже выпил.

Скоро вся эта вода выступила через мою кожу – вода была вонючей и липкой.

Мне захотелось помыться, и я приказал принести воды. Ведро воды. Идти сам к Чаше я не мог. Пока Ролус ходил к источнику, я смог сползти с подстилки. Раздевался я с помощью молодого, мылся тоже. Потом Ролус убежал стирать мою рубашку, а я лежал и думал: сколько же мне сезонов, что я такой слабый и вонючий.

…Блин, тут не возраст, а болезнь виновата. Из-за нее любой станет слабым и вонючим.

Далеко, возле самого входа, горел маленький костер. Снаружи было еще темно, но не так, когда ночь только начинается. Скоро придет утро, тогда костер станет больше, и возле него соберутся все попутчики. Они поедят, сядут на поалов и уедут от Спящего Столба. А я останусь – я даже подняться сам не могу. И не хочу этого делать, как и самостоятельно забираться на поала. Я лежу, а камни дрожат и качаются подо мной. Как молодая испуганная поалиха. Как земля, когда в нее били копья демонов. Я тоже дрожу – мне холодно под плащом, а другой рубашки у меня нет.

Я закрыл глаза и опять увидел огненные копья. И караван среди столбов, что дрожали и горели в колдовском огне.

– Нип, Нип, не умирай! У меня никого не осталось, только ты! Не умирай!..

Молодой опять сидел возле меня и плакал. А я не услышал, когда он подошел.

– Замолчи! Ты муж или позор своего отца?

– Нип, ты не умираешь?

– Нет. Я сплю.

– А ты истину говоришь?

Вот ведь глупышок. И плачет, и смеется сразу. Еще и обвиняет меня. Надо бы дать ему по шее, чтобы думал, что и кому говорит, но так не хочется вытаскивать руку из-под плаща. Я никак не могу согреться.

– Нип, караван скоро уйдет. А ты что будешь делать?

– Я останусь.

– Хочешь, я останусь с тобой? Ты только скажи – и я останусь!

Молодой вытер слезы своей качирой и ждал, что я отвечу. Он давно перестал закрывать лицо, когда был рядом со мной.

– А как же кайрыш?

– Нип, она же может выбрать Ситунано. Его ведь для этого и взяли, так?

– Да. Может.

– Тогда я останусь без тебя и без кайрыша.

Я не стал говорить, что скоро он все едино останется без меня. Когда я вспомню, куда мне надо идти, я не возьму молодого с собой. Он очень заметный. Даже в качире. Трудно прятаться, когда плащ снаружи обшит сабирами.

– Ролус, скажи Читающей, пусть подойдет ко мне.

– Когда?

– Как только услышит твои слова.

– А если она не захочет?

– Тогда скажи, что если она не услышит моих слов, то караван сожгут демоны.

– Зачем ты такое говоришь. Нип? Нельзя проклинать Читающую!

– Я не проклинаю. Я только хочу, чтобы она пришла. Иди быстрее, не сиди возле меня!

– Я иду, Нип, иду. А потом я вернусь.

Молодой ушел. Темнота не мешала ему ходить. А мне она не мешала смотреть. Я смотрел, как он идет к костру, и думал, что на все воля Мюрту. Если он пожелает, то Читающая придет ко мне, а не пожелает – и Ролус даже подойти к ней не сможет. Проснется купец или его охранник или еще что-то помешает молодому донести мои слова до проводника. И тогда караван уйдет под копья демонов.

Я закрыл глаза и начал говорить внутри себя. Так, как научила меня мать.

«Я знаю, Мюрту, ты слышишь меня. Ты создал все и всех, и твое дыхание во мне. На все твоя воля и я принимаю ее без жалоб и страха. Я живу, чтобы исполнить волю твою. Я умру, чтобы прийти на зов твой».

Мне стало легко и спокойно, когда я поговорил с Мюрту. Я лежал и ждал, какой знак он мне подаст.

– Нип, не молчи! Открой глаза, скажи, что ты живой!

– Я живой. – Глаза открывать не хотелось. Я сделал, что мог, осталось ждать и принять волю Мюрту. – Ты сказал ей?

– Да.

– Что она ответила?

– Ничего. Она…

«Пусть исполнится воля твоя, Мюрту!»

– …Она пошла за мной.

Я открыл глаза. Возле меня стояла Читающая. В плаще и качире. Стояла и молчала.

– Ролус, дай мне пить и вернись к костру.

– Нип, я не…

– Дай мне воды и уходи! Мои слова не для тебя!

– Я не хочу, чтобы меня сожгли демоны.

Молодой опять плакал. Его руки тряслись, и вода проливалась. Он больше разлил, чем я выпил.

– Нип, не прогоняй меня. Я боюсь.

– Иди, набери еще воды и… оставайся там, пока я не позову.

Молодой быстро закивал:

– Я наберу, Нип. Я буду ждать.

Этот глупышок опять улыбался. Когда он ушел, я сказал Читающей:

– Садись. Я не хочу громко говорить.

Она села рядом и наклонилась ко мне.

– Я расскажу тебе свой сон. Я видел битву демонов. Они бросались огненными копьями и трезубцами. Горы и земля горели под ними. Огненные копья протыкали небо и били в землю. А по земле шел караван. Это был наш караван.

Читающая пошевелилась, и я замолчал. Но она ничего не сказала. Качира мешала увидеть ее лицо. Тогда я опять заговорил:

– До этого сна мне снился другой. В том сне Беззубого убивали, но не я убивал его. Два раза я видел такой сон. Потом Беззубого убил демон. Поверь моему сну – я говорю истину.

Читающая молчала. Но не уходила.

– Если ты не веришь моим словам, то… – Я не стал говорить, что клянусь Именем своим – я не помнил его, – …спроси тогда у демонов. Я знаю, ты можешь сделать это. Спроси! Не ходи под огненные копья! Я не хочу, чтобы ты сгорела!

Я услышал дыхание Читающей. Она сидела неподвижно и чего-то ждала, но я сказал ей все, что мог. Мюрту пожелал, чтобы она услышала мои слова, теперь, если Мюрту пожелает, она поверит им.

Читающая достала из-под плаща мешочек и подбросила его в ладони. Я не знал, можно взять мешочек или нет, и не стал брать. Читающая сама развязала его и вытащила три узкие косточки. Она посмотрела на них и убрала обратно. Я не видел знаков на гадательных косточках.

Если с демоном не хотят разговаривать через воду или огонь, то спрашивают совета у костей мертвого демона. Дерево, в котором жил демон, тоже может дать совет. Если не боишься съесть плоды его.

Еще три раза Читающая доставала кости из мешочка, а потом спрятала его. Она так ничего и не сказала мне. Молча поднялась и ушла к костру.

Этим утром караван остался под Спящим Столбом. Ко мне никто не подходил, кроме Ролуса. Он часто бегал от костра к источнику. И каждый раз набирал воду для меня. Еще и свою флягу рядом со мной оставил. Пил я много, но меньше, чем вчера. Мне было то жарко, то холодно, и засыпал я часто, но быстро просыпался. Снов я больше не видел.

Когда начали готовить обед, я смог сам подняться и надеть чистую рубашку. Есть мне еще не хотелось, но камни подо мной перестали качаться. Я пошел к источнику и сам набрал воды. Вода в Чаше была очень холодная и тяжелая. Я не смог унести полную флягу и половину выпил там же.

После обеда стало вдруг темно, как ночью. Поднялся ветер, и демоны закричали и застонали вокруг Спящего Столба. Огненные копья пробивали небо и обжигали землю. Тогда под Столбом становилось светлее, чем днем. Все гремело и трещало. Я опять увидел сияние вокруг людей. И вокруг поалов тоже. Их загнали дальше от входа и положили на камни. Костер тоже перенесли подальше. Он дрожал от ветра и хотел погаснуть. Его загородили тюками с грузом, но огонь все едино дрожал. Все собрались возле костра. Ролус тоже остался вместе с ними.

А я… я лежал под плащом и благодарил Мюрту за то, что он послал нам предупреждение.

Битва демонов длилась до самой ночи.

Утром я еще раз помылся и съел немного асты. На поала я тоже смог взобраться. Когда я подъехал к кипану тянуть жребий, у него в руке оставался только один камень – полосатый. Я опять занял место в хвосте каравана.


6


Когда я третий раз подряд вытащил полосатый камень, то решил не тянуть жребий последним. Но на следующее утро кипан сказал, что молодой тянет после старших в стае, а я – после молодого, – таков порядок и не надо его нарушать. Я дождался своей очереди и опять получил полосатый камень.

– И сегодня тебе не повезло, – буркнул кипан и отвернулся.

В другие дни над тем, кому достался полосатик, могли посмеяться и пошутить. Не все в стае шутили, и не над всеми смеялись, но еще не было такого, чтобы «охранителю хвоста» никто ничего не сказал. Когда камень вытаскивал молодой, над ним смеялись все. А кипан говорил, что прикажет рабу кричать погромче, если молодой вдруг упадет с поала. Когда полосатый выпадал мне, надо мной пошутили только раз – это было до того, как демон убил Беззубого. Больше надо мной не смеялись. Даже оставаться возле кипана и ждать, кто вытащит полосатика, никто не стал. Все охранники тихо и молча ушли к поалам. А молодой удалился так быстро, будто боялся, что я догоню его и заставлю поменяться. После Спящего Столба в караване мало шутили и перестали громко говорить.

Когда полосатик в четвертый раз попал в мою руку, я не отдал его кипану и не ушел к поалу. Я катал камень по ладони и смотрел, как кипан прячет остальные камни в Мешок Жребия.

– Нип, думаешь оставить полосатика себе?

Я молчал, а кипан возился с Мешком.

– Оставляй, если хочешь, но он не приносит удачу.

Сегодня камни не хотели прятаться. Один даже вывалился из руки и упал нам под ноги. Это был черный камень – камень Удачи. Он подкатился к моей ноге. Кипан не стал поднимать его.

Я молчал и не уходил. И тогда кипан посмотрел на меня.

– Ты хочешь поговорить со мной? Или сразу позвеним мечами?

В тот же вечер, когда я только попал в караван, мне предложили позвенеть мечами. Не кипан, другой охранник. Но я отказался. «Боишься проиграть?» – засмеялся тот, другой. «Боюсь выиграть!» – ответил тогда я. Все охранники расхохотались. Кроме кипана. Как звать охранника, я еще не знал, и какой он мастер клинка – тоже, но поединка я не боялся – мне не хотелось убивать. Не ведаю, как кипан понял это, но он запретил остальным звенеть со мной мечами. И вот теперь сам предлагает поединок.

– Кипан, я хочу поговорить с тобой.

– Я слушаю тебя, Нип.

– Крант, я тоже умею играть в Гарул-Тибу.

Кипан смял в кулаке мешочек. Еще один камень упал под ноги. Зеленый.

– Нип, ты никогда не играл с нами.

– Не играл.

– Почему?

– Я умею выигрывать.

– Часто?

– Всегда.

Кипан выдохнул сквозь зубы, а я улыбнулся. Хоть он и не мог увидеть улыбку под качирой.

Гарул-Тибу простая игра: взял три плоских камня, подбросил, поймал в ладонь, показал. Темный сверху – выиграл все, зеленый – половину, полосатый – проиграл все, что поставил. Простые правила, простые камни, но играть в Гарул-Тибу любят не все. Из шести охранников стучали камнями только трое. А еще купец и лекарь. Но тот, кто играет по правилам, не часто выигрывает. Пока двое стучат камнями, остальные смотрят и спорят, кому повезет. И тоже ставят тибол или сабир на победителя. Спор без монеты, как кувшин без вина – пока пустой, не радует. А есть игроки, какие проигрывают все, что у них в поясе, и даже то, чего там еще нет. Молодой охранник часто играет, но удача редко улыбается ему. Я умею делать так, чтобы полосатик ложился нижним или посредине. Я тоже редко играю. Только тогда, когда мне нужны сабиры. И никогда не беру много у одного игрока. Тому, кто часто выигрывает, не желают легкого пути.

– Нип, я не знал.

Кипан сунул за пояс Мешок Жребия, и еще два камня вывалились из него.

– Крант, ты не завязал Мешок.

– Нип, я… Я не хотел тебя обидеть.

На выпавшие камни он не посмотрел. Так они и лежали у нас под ногами – белый и желтый.

– Крант, я же не гайнул. Даже в Гарул-Тибу полосатик не выпадает три раза подряд.

– Ты прав, Нип, но я подумал… будет лучше, если полосатый достанется тебе.

– Почему?

Поалов выстраивали в походный пояс, попутчики занимали свои места, все были заняты, и только мы стояли и говорили.

– Я подумал… пусть они меньше смотрят на тебя. Чего не видят, то не пугает.

Молодой занял место впереди каравана и держал на поводу еще одного поала. На этом поале должен сидеть кипан. Но он стоит передо мной и старается не смотреть мне в глаза. А еще он говорит так, будто не помнит половину слов.

– Кипан, ты забудешь, кто убил демона?

– Нет.

– Я тоже не забуду, кто меня напугал.

Я убью его. Или убегу, а потом убью. Если быстро сделать круг, то тот, кто гонится, сам становится добычей.

Говорить такое кипану я не стал. Он и сам это знает. А если не знает, то за ним мало гонялись.

– Нип, они боятся, а я их охраняю. Как могу. Помоги мне, Нип, постереги хвост каравана.

Кипан опустил повязку на лице и посмотрел мне в глаза. Он тоже боялся, но его некому было охранять.

– Крант, я не стану тебе мешать. А им скажи: пускай потерпят. За горами много троп – я пойду по той, где не будет ваших следов.

– Спасибо.

Я отдал полосатого и пошел к своему поалу, а кипан остался собирать камни.

На следующее утро я не стал запускать руку в Мешок Жребия. И кипан убрал его, ничего не сказав. Только кивнул. И опять никто не ждал, кому достанется полосатый. А я опять стерег хвост каравана. За мной шел безъязыкий собиратель поальих лепешек, которого я так и не убил. Он тоже боялся меня. Говорят, что рабы никого не боятся, кроме хозяина, – этот боялся. И на привалах прятался от меня среди корма для костра.

Я не привык, чтобы меня боялись. И отца моего не боялись. Тому, кого боятся, труднее прятаться. Отец умел быть незаметным. А те, кто его замечали и начинали много спрашивать, быстро умирали. Так быстро, что не успевали испугаться.

…Блин, какой у тебя скромный папаша. Аж страшно!

День истерся до половины, когда мы вышли к Старой дороге. Я никогда не видел такой широкой – на ней и двум караванам было бы не тесно. А еще дорога лежала на насыпи, как путник на подстилке. Подняться на насыпь было совсем не трудно. Ни ветры, ни битвы демонов не разрушили ее. И вся дорога была выложена плитами о восьми углах. Ветер оставил на них шрамы и маленькие трещины. Я ехал и разглядывал их, когда мне надоедало смотреть на людские спины и хвосты поалов. Шрамы и трещины я видел недолго. Потом я стал различать на плитах странные рисунки и незнакомые руны. Знакомые попадались тоже, но их было мало. Я даже не знал, что рун так много. Или я еще не все вспомнил?

Старая дорога так пропитана колдовством, что трещины не могут разорвать ее. Они ползут рядом с ней и забираются под нее. Из-за трещин мы не смогли вчера подойти к источнику. И уже третий день не пополняли запас воды. Допиваем ту, что набрали под Спящим Столбом. Скоро буримсы совсем опустеют. Кипан поговорил с проводником и еще вчера сказал, что воду будем беречь. А сегодня утром выдал по фляге воды на день. Или на два дня, если источник возле горы тоже будет недоступным. Сказал, что, когда пройдем под горой, тогда умоемся и напьемся – за хребтом воды много. И там нет трещин.

Моя фляга еще полная. Теперь я мало пью. Как попил утром, так больше и не хочется. Утром мне пришлось допить все, что было во фляге, чтобы отдать пустую Ролусу. Только он не опасается подходить ко мне, а ночью оставаться рядом. Он по-прежнему спит под боком моего поала, а перед сном рассказывает те песни, что успел услышать. Вчера я посоветовал ему стать учеником песнопевца, а молодой обрадовался так, будто уже стал им и получил полный пояс сабиров.

А еще один молодой старается стать воином. Очень старается. На каждом привале достает меч и танцует вокруг кипана. Танцует он хорошо. Ему бы танцовщиком стать, а не мечником. Танцовщикам и платят много, и убивают их редко. Если кипан сделает из Ситунано мастера клинка, то он великий наставник. Не знаю, зачем кипан столько возится с ним и почему взял его в ученики. Пока молодой старательно плетет те узоры, что показал ему кипан, а я в каждом плетении вижу обрывок нити, за который можно потянуть и захлестнуть ее вокруг его шеи. Даже в узорах кипана я вижу обрывки нитей. Меньше, чем у остальных охранников, но они есть. Не понимаю, зачем плести такие сложные узоры, если врага можно убить быстро и просто.

…Мужик, на фига эти киллерские замашки?

Когда кипан не учит молодого и не охраняет караван, он плетет узоры с другими охранниками. Каждый вечер, до того, как сварится аста. У охранников разное оружие, и кипан умеет сражаться не только мечом. А после поединка кипан берет оружие соперника, подзывает молодого и учит его защищаться от суликанского топора, от двурогого копья или от парных коротких мечей. Отец называл их «ножи-переростки».

Сегодня кипан сражался с Ничату. Вот уж кто истинно соответствует своему прозвищу. Большой, тяжелый, медлительный – он и похож на сонного медведя. Из тех медведей, что ходят на задних лапах и сражаются суликанским топором. А тот, кто сказал, что суликанец из одного врага может сделать двух, если наточит свой топор, тот сказал не истину. Суликанский топор не надо точить – он затачивается сам, после каждого убитого врага.

Глупо шутить над тем, чего не знаешь. Отец как-то сказал: «Почесал суликанец ухо топором – и остался без уха». Я посмеялся над шуткой, а одноухий суликанец разозлился. Отцу пришлось его убить. И еще двух суликанцев – они разозлились, что отец посмеялся над их соплеменником. Когда мы уходили из города, наш дом еще горел.

…Ни фига себе, пошутили! Блин, с такими ценителями юмора…

Все суликанцы похожи на сонных медведей, пока их не разозлишь. Тогда они превращаются в бешеных медведей, не знающих страха и усталости. Ничату такой же, как они. Если мне понадобится его жизнь, я не стану подходить к нему близко. Врага можно убить и на расстоянии. И шутить с Ничату я не буду. Суликанца можно убить, можно обыграть, но шутить над ним нельзя. Есть много способов победить и остаться незаметным.

Когда кипан устраивал поединок с охранником, на это приходили посмотреть многие. Даже Читающая. Когда же он учил молодого, на их поединок смотреть было неинтересно. А если топор или копье попадали в руки Ситунано, то даже опасно. И никто не оставался близко от них. У всех находились важные дела в другом конце каравана. Хорошо, что кипан не учит молодого бросать ножи. С таким учеником и врагов не надо.

Только я никуда не уходил. После Спящего Столба все умолкают, когда я близко подхожу к ним. Или начинают смеяться и говорить голосом раба, у которого отрезан зверь.

Сегодня я тоже сидел возле поала и смотрел, как кипан и молодой плетут узор. Я смотрел, и это помогало мне думать и вспоминать.

Идти по дороге было легко. Караван прошел много и ни разу не остановился, пока мы не увидели гору. Она была еще далеко и походила на большого спящего медведя, что лег поперек дороги. Читающая остановила караван сразу же, как только я посмотрел на гору. Кипан подъехал поговорить с проводником, а я остался на месте. Но я слышал их разговор. Не знаю, почему молодой ничего не разобрал. Ведь он был в начале каравана. Кипану пришлось повторить то, что сказала Читающая.

Нельзя лезть ночью в дыру под горой – так сказала Читающая.

Сегодня мы устроили привал раньше, чем вчера. Костер уже горел, аста варилась, поалы лежали и жевали, кутобы сняли с поалов и установили, а темнота все еще не наступала. Может, над дорогой и не бывает темноты? Но спускаться с дороги кипан не разрешил. Сказал, что трещины ночью подкрадываются к спящим, и что он не хочет проснуться на дне одной из них. После этого разговора кипан и устроил большой поединок. Сначала с Лумиста – это он захотел сойти с дороги. Сухая Колючка потерял один из парных мечей, а вторым чуть не получил в живот. Едва охранник признал себя побежденным, кипан занялся Сонным Медведем. С ним кипан сражался дольше, но тоже победил, когда разрезал ему рукав чуть ниже плеча. Будь Ничату врагом – остался бы без руки. Или без головы.

Над стоянкой запахло готовой астой, но я не пошел к костру. Ролус принес мне полную миску и опять убежал. А я сидел, прижимался спиной к теплому поальему боку и ел, пока все остальные ушли к котлу с едой. Для них еда интереснее, чем смотреть, как кипан гоняет своего тисани.

Брать короткие мечи не стали – они были вчера. А сегодня кипан взял топор, а молодому дал хостанское копье. Когда кипан брал его в руки, он танцевал с ним сам, рано утром или когда все уже грели свои подстилки. Я ни разу не видел, чтобы он сражался им с кем-то из охранников. Давно, еще когда Беззубый был жив, я спросил, почему кипан не берет копье в поединок.

– Я боюсь победить не врага, Нип.

Кипан тогда засмеялся. А я поверил его шутке. Он танцевал с копьем лучше, чем Сонный Медведь с топором или Сухая Колючка со своими мечами. Молодой и тогда танцевал с копьем так, что я старался держаться от него шагах в десяти. Кипан был не таким осторожным. Он подходил к тисани очень близко, когда тот опасно махал копьем.

– Крант, ты не боишься, что он проткнет тебя?

– Не боюсь. Пока у меня есть ноги и глаза, тисани не сможет проткнуть меня.

– Сегодня копье, вчера был топор, завтра еще что-то. Ты совсем запутал своего тисани. Может, научишь его чему-то одному?

– Враг не станет ждать, пока он научится, враг придет убивать.

– Так ты решил опередить врага?

Я тоже пошутил. Совсем немного. Если бы кипан захотел взять жизнь своего ученика, молодой был бы уже мертвым.

– Я хочу научить его защищаться от всякого оружия. Чтобы враг не убил его сразу, а я успел подойти и уничтожить врага.

Много вечеров минуло с того разговора. Кипан продолжал учить молодого так, как хотел, но я пока не видел успехов. До мастера клинка подопечному было еще далеко. Сегодня удача улыбнулась ему, а молодой не заметил ее улыбки. Сегодня тисани пустил кровь наставнику и не понял этого.

У хостанского копья кроме зазубренного наконечника есть маленький шип на рукояти. Мастер может серьезно изранить им противника, если не хочет сразу взять его жизнь. Я видел такие поединки. Среди хостанцев считается большей доблестью, когда противник падает из-за потери крови, а не когда у него вспорото брюхо.

Молодой не мог упомнить, что копье опасно с двух сторон, и всегда тыкал только одной, зазубренной. А сегодня он повернулся к кипану спиной и… оцарапал ему ногу шипом. Кипан забыл, что недоученный воин опасен со всех сторон.

Говорят, дороги так пропитаны колдовством, что отравляют все вокруг себя. Думаю, дорога отравила разум кипана. Он слишком близко подошел к тисани, а потом не остановил поединок. Даже не подал вида, что ранен. Только сияние вокруг кипана стало ярче и темнее. И вокруг молодого появилось яркое. Совсем не такое, какое я видел у него раньше. Он начал плести опасные узоры – кипан не показывал ему таких. Поединок продолжался, а когда я увидел лица соперников, то испугался. Сияние сделало их совсем другими – чужими, незнакомыми.

Плиты, на которые падала кровь кипана, начали светиться. Но супротивники не замечали света. И никто в караване тоже, но поединок перестал быть просто поединком. Сражались уже не наставник и тисани – сражались два врага. И каждый хотел убить другого.

Думаю, дорога отравила и мой разум – я сидел, смотрел и ждал, когда убитый упадет на плиты. Мне было интересно, кто это будет. Сегодня я не поставил бы на кипана – молодой сражался как мастер клинка. Как настоящий хостанец. Думаю, он сильно удивил своего кипана.

Я сидел, смотрел и молчал. Я не сразу заметил, что за поединком следят и другие. Не все, но я больше не был один. Те, кто стояли возле меня, тоже молчали. Никто не разговаривал, не предлагал монету на победителя – все стояли и ждали. Я тоже встал. Опасно сидеть, когда все вокруг стоят.

Плиты под бойцами светились все сильнее. На ту, где топтался кипан, уже больно было смотреть. Я отвернулся и увидел Читающую. Она шла к нам. В плаще и качире. Даже на привале Читающая не снимала повязку с лица. На дороге стояли кутобы, лежали поалы, горел костер. Читающая торопилась, но идти быстрее не могла.

– Останови их! – услышал я ее голос.

Он был таким громким, что соперники должны были сами остановиться, а те, кто смотрел на них, оглянуться.

Никто не оглянулся, а поединок не прекратился.

Я не хотел подчиняться, но тело само шагнуло к сражающимся. Мне никто не помешал.

Молодой повернулся ко мне спиной, и я одной рукой коснулся его шеи, а второй перехватил копье. Я не сильно сжал шею – он даже не заснул, но стоять на ногах перестал.

Старший охранник не сделал из меня двух Нипов одним ударом, хотя очень старался. Я успел выкатиться из-под удара. А второй раз ударить кипан не успел – плита повернулась под ним, как крышка котла под голодным касыртом.

Кипан провалился в яму и даже не вскрикнул.

На дне котла с пахучей приманкой касырта ждут колючки Сибу-Набу. Что ожидало Кранта на дне ямы, я не знаю. Он тоже не узнал: он зацепился за ее край и не стал падать на дно. Плита свалилась не сразу. Она стояла, как сабир на ребре. Будто выбирала: ударить ей добычу по голове или по ногам. Я поднялся и подошел к яме:

– Крант, давай руку!

Кипан держался одной рукой. Второй я не видел, головы тоже. Только ниже края плит белела качира, и слышалось тяжелое дыхание. Пальцы и ногти на его руке тоже побелели. А их сияние из красного медленно становилось синим.

– Крант! Руку!

Я склонился над ямой, поглядывая на плиту. Она медленно качнулась. Не хотелось, чтобы она упала мне на голову.

– Топор…

Голос кипана был таким же хриплым, как и дыхание.

– Крант, бросай топор! Давай руку!

– Нет!..

Это был уже не голос, а рычание.

– Крант, ты гайнул! Топор не вытащит тебя из ямы!

Я не стал хватать кипана за ту руку, какой он держался. Нельзя спасти того, кто хочет умереть.

Плита начала падать, будто только и дожидалась моего крика. Если бы я не подставил копье, она ударила бы кипана по пальцам и по голове. Он как раз выбросил топор из ямы и подтянулся. Голова поднялась над краем. Но сразу выбраться он не смог. Его ноги заскребли по камню, и Крант повис, опираясь подбородком и руками о край плиты.

Лицо кипана опять стало прежним, я больше не видел за ним чужого. Он всегда убирал повязку с лица, когда сражался с тисани.

– Давай руку, Крант.

На этот раз кипан подал мне руку и выбрался из-под плиты. Держать ее одной рукой становилось все труднее. Плита давила так, что древко ползло в ладони. Еще немного и наконечник копья проткнул бы мне ногу. Он уже упирался в мое колено, а сдвинуть копье в сторону я пока не мог.

…Блин, ничего умнее не придумал? Ты б еще языком ее подпер!

Плита упала и закрыла яму. Стук был такой громкий и тяжелый, что у меня ноги задрожали. А еще под плитой что-то тихо треснуло, будто сломалась тонкая сухая ветка.

– Закрылась? Как ты смог ее открыть?

Читающая стояла рядом и смотрела на кипана. Меня она будто не замечала.

– Это не я. Она сама…

– Он ранен.

Я не хотел ничего говорить, но почему-то сказал.

Читающая долго смотрела на меня, будто удивлялась, что я стою рядом и умею разговаривать. А я тоже начал удивляться: почему никто не помог кипану? Если бы я провалился в яму и ко мне никто бы не подошел, я бы не удивился. Но почему оставили кипана?

– Ранен? Он кормил кровью дорогу?

– Да.

И опять я ответил, когда не хотел отвечать:

– Это не рана. Это совсем…

Кипан потрогал ногу. На пальцах осталось немного крови.

– Быстро перевяжи!

В Пыльных Землях все выполняют приказ проводника. Сразу и не раздумывая. Те, которые много думают и много спорят, не ходят караванными тропами. Или долго не живут.

Кипан сел возле плиты-ловушки и начал подворачивать порванную штанину.

– На, промой рану!

Я протянул ему флягу. Его фляга куда-то подевалась.

– Нет! – захрипел молодой охранник.

Он тоже сидел на плите и тер шею. С той стороны, где я слегка придавил ее. А те, кто смотрели поединок, начали расходиться. Лица у них были удивленные и задумчивые.

– Нет. – Читающая тоже покачала головой. – Здесь нельзя промывать рану. Опасно.

И она осторожно топнула по краю плиты. Той, что чуть не стала ловушкой. Остальные уже погасли, а эта еще слабо светилась.

Сегодня Читающая сказала больше, чем за все дни пути от Спящего Столба.

– Ну если нельзя, тогда держи! – Я отвязал мешочек с пылью желтого гриба. – Немного жжется, но кровь затворяет быстро.

Кипан принюхался и взял мешочек.

– Знаю. Дорогое зелье. – Он запустил пальцы в мешочек. – Спасибо, Нип. Я твой должник.

– Сочтемся, Крант. Ты же не собираешься сегодня умирать?

– Нет. Не собираюсь.

Кипан занялся своей царапиной, которая все еще кровоточила. Щепотка желтой пыли – и на ране появилась рыжая корка. А кипан зашипел и выругался сквозь зубы.

В моей руке была полная фляга, и я вдруг вспомнил, что ничего не пил с самого утра. И во рту сразу пересохло, будто я съел полный котел асты.

Быстро открыл флягу, глотнул раз, другой.

Молодой опять что-то захрипел и замахал рукой. Он сидел и даже не пытался встать.

Я так сильно его придавил?

– Ролус помоги ему подняться. Наш отважный мастер так устал, что у него ноги дрожат.

Кипан засмеялся, а Ролус бросился помогать молодому охраннику. Из всех, кто смотрел поединок, только Ролус остался возле нас.

Я сделал еще глоток и понял, что нам пора менять воду – эта уже задохнулась. Хотел сказать кипану, но что-то хрустнуло на зубах и во рту стало горько. Я выплюнул на ладонь вязкую желтоватую слюну. А вместе с ней маленького красного жучка. Уже раздавленного. Лекари делают из них мазь от ожогов и сильный яд.

Фляга вдруг сделалась очень тяжелой и упала на дорогу. Потом и я лег рядом. Таким уставшим я никогда еще не был. Быстро темнело. Теперь я знаю, что над дорогой тоже бывает ночь. А ночью трудно дышать. И голоса в темноте плохо слышно. И непонятно, кто говорит и о чем.

– …я не хотел! …он сказал!

– …ты гайнул, Ситу…

Кто-то тряс меня и кричал над ухом:

– …ости, Нип! Я не знал, зачем ему фляга!..

Я открыл глаза и увидел флягу. Вода текла и текла из нее. Вся плита намокла и опять сияла. На ней не было рун – только рисунок. Пояс Мюрту, свернутый кольцами. Вода текла по кольцам пояса к середине рисунка. Там получился маленький водоворот. А вместе с водой кружились красные жучки. Много красных жучков. Они были такие яркие, что я не мог на них смотреть. Я закрыл глаза и услышал голос демона:

И надо же было так лохануться!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1


Тряхнуло. И реально так… Не держался – слетел бы вниз. Камушком. А там – всмятку…

«И пораскинул он мозгами на два квартала…»

Ну это вряд ли. Сколько ж мозгов надо?

Это мне с перепугу всякая ерунда в голову лезет. Воображение у меня богатое и опыта хватает: видел, что бывает с теми, кто птицами себя воображают, да с шестнадцатого этажа… прыг. Мордой в бетон. Зрелище не для слабонервных.

Ладно, проехали. Вернее, приехали. Дальше лифты не «ездют» – дальше на своих двоих «ходют».

А Тощая дрыхнет. Даже улыбается. Спит, блин, – никакой у нее не обморок. Во нервы! Как у Наташки.


– … Все, Лёшка, я сплю. Делай, что хочешь, только не буди.

– А если камни с неба?

– У меня зонтик… – Зевает во весь рот. – Откроешь и подождешь, когда я проснусь.

На майские праздники это было. Вино, шашлычки, берег реки, старый дуб… Отметили, расслабились. Ларку на природу только под наркозом вытащишь. Или за отдельную плату. Об интиме и речи никакой – вдруг в кустах кто сидит, подглядывает?..

Блин, а пистолет на что, спрашиваю?

Так и не уболтал. С Наткой поехал…

Полгода еще не прошло, а будто в прошлой жизни все было.


Тощая спит и просыпаться, похоже, не собирается. Придется взять с собой. Оставить так – свалится. За каким тогда я ее спасал? Оставил бы под решеткой – и никаких проблем.

Может, прав был тот умник, что добреньким меня обозвал. Зацепил он меня за живое. Промолчал я в тот раз, в шутку все перевел. С таким ссориться себе дороже. А через месяц его же ко мне и доставили. В разобранном состоянии.

Может, я и добренький, может, и дурак, но у меня хватает соображалки не сажать шлюх на переднее сиденье. И езду с интимом не совмещать. А у этого «гения» сын еще на заднем сиденье был. Четыре года пацану, а порезало так, что латать долго пришлось. Живучий малек оказался. Его папаша на втором часу трупом стал, а этому только раз сердце подтолкнули.

Я потом особую благодарность получил. И от мамаши пацаненка, и от его деда. А смерть папаши спустили на тормозах. У второй бригады никаких проблем потом не было. Повезло тогда Сане. Все ведь по-другому обернуться могло. Не зря у него после операции глаз дергался. И не только от усталости. Клиент-то из очень небедных был.

Вот и у меня в колене что-то творится. И тоже не от переутомления. А идти-то всего ничего. Одна беда: по решетке да на высоте. И нести… килограмм сорок пять, не больше. А ползу, как черепаха, что весь мир на себе тащит. Пока до финиша дотащился, сто потов с меня сошло.

А Тощая спит, только нос морщит. Типа запах ей не нравится. Мой. Но тут уж ничего не поделаешь – не рассчитан дезодорант на такие нагрузки.

Посидел я у начала лестницы, отдохнул и подниматься стал. По карнизу, что вдоль стены. Странный он какой-то – со ступеньками. А стена загибается куполом. И пролом в нем имеется. Не маленький. Я пролезу. И девка, когда проснется. Возле лестницы ее оставил. Так она не свалится, да и тащить с собой не придется. Неохота мне с такой связываться. Я лучше скорпиона прихвачу. Он безопаснее.

Высоко я поднялся. Сначала за стену держался, потом привык – так пошел. Даже напевать чего-то стал. Без слов. И с закрытой пастью. Говорят, во время операций я так подвываю. Когда дела не очень. Ну там я это не просекаю, а тут просек и удивился. Вроде никаких подлянок не видно, так какого… но двигаться стал медленнее. Мало ли… Может, поэтому я и не свалился с лестницы. Успел заметить, что ступени впереди блестят.

Повезло.

Мог и не заметить лед при таком освещении. Сумеречное зрение не у всех работает.

Короче, понял я, что наверх мне не пройти. Облом и западло. Будь у этой лестницы перила, я б еще рискнул. А так… Потом пощупал «лед», вниз посмотрел и быстро потопал обратно. Дыра в решетке, оплавленные (а не обледенелые!) ступени, дыра в куполе – все на одной линии. Не удивлюсь, если счетчик над этим местом трещать станет.

Спускался быстро. И про больное колено забыл. Так увлекся, что вход в туннель проскочил. Темный такой, арочный. Пришлось возвращаться. Выбирать-то особо не из чего. Вход где-то на середине лестницы. И от подозрительных ступенек далеко. Вот только темно в нем. Придется идти осторожненько и по стенке.

А камень-то под пальцами гладкий. Как полированный. Или оплавленный.

Блин!

Сердце бухнуло в горле и ударило под колено. Рука сама собой отдернулась от стены.

Хороша прогулочка! За арбузами – по минному полю. Было дело… По молодости да по глупости. Но ведь повезло тогда, вернулся. Арбуз, правда, неспелым оказался.

То еще у меня везение…

А может, зря я себя пугаю? Ну выжгли этот туннель, но ведь не вчера и не сегодня. А вдруг вся эта фигня давно уже безвредной стала? И воздухом этим дышать не так уж опасно… Тяжелый он, пылью отдает, но не светится же…

Опа-на! Впереди и правее чего-то засветилось. Присмотрелся – вход не так уж и далеко. Постоял я немного, ну и пошел себе… на свет.

Дошел, огляделся, пощупал даже. Вроде ничего особенного. И ничего понятного. Полоса какая-то. Будто светящейся краской провели. Светло-желтой. И ровно, как под линейку. Не хуже факела освещение. А может, и лучше. Глаза быстро привыкли. Даже пыль под ногами удалось разглядеть.

Похоже, здесь лет сто никто не ходил.

Вдруг ноги подогнулись, а перед взором…


Пыль… На горячих камнях, что прячутся под ней от солнца, на сапогах, выгоревших, но еще прочных, на одежде – в такой ходят по караванным тропам… Пыль на зубах, на лице под повязкой… Влажная повязка, а под ней – знакомые черты, но… нечеловеческие… Дрожат веки… открываются глаза – ярко-желтые, с вертикальным зрачком… шевелятся губы… за ними белеют клыки…


– Нет! Не хочу! Блин, не хочу!

Сижу в пыли, справа стена, а я луплю по ней кулаком и ору. Как истеричка. Луплю и ору… А воспоминания-наваждения разлетаются во все стороны. Осколками. Мелкими. Яркими. Как стеклянный Натахин шар, который я случайно грохнул. Я потом ей десяток шаров купил. С разными узорами. Взамен типа… Но такого же не нашел… Бить стену кулаком мне быстро надоело. И орать тоже. Отдышался и взялся за ум.

Реально – подержался за голову. Мокрая она, волосы дыбом.

«И чего это со мной было? Какого рожна меня трясет?»

Еще подышал. Так, кажется, меня учили. Уши помял, шею. Где надо нажал, где надо погладил. Попустило немного…

Ну с физиологией разобрался, с психикой теперь не мешало бы договориться. Не зря же меня в институте учили. Вспоминай и применяй. Место подходящее. Не мешает никто, не отвлекает.


2


Что такое сон и куда он девается, когда мы просыпаемся? Еще вчера я не стал бы заморачиваться над таким вопросом, но сегодня… Блин, мне такое приснилось, хоть кино снимай! А лучше сериал. Подробностей аж на два хватит. Редко мне такие сны снятся. Яркие, подробные. Как живые. Вот после таких-то и начинается раздвоение личности. А по-простому если сказать – крыша едет.

Улетевшая крыша не может съехать.

Это точно. Но съехавшая улететь – это без проблем… До сегодняшнего дня меня некоторые за нормального мужика держали. Да и я себя таковым считал. Иногда. Больше не буду. Нормальным такие сны не снятся. Нормальные в такое не вляпываются.

А ведь еще немного… и я бы поверил, что я не Лёха Серый, а этот… Нип Непомнящий. И что не здесь я, в пыльном коридоре, а в Проклятых Землях. Незнамо где и когда.

Не дай бог еще раз такое приснится! И чем я тогда стану, после такого-то сна? Трупом здесь и Нипом, что вспомнит свое прошлое, там? Может быть. А могу и просто психом стать, что слышит чьи-то голоса и боится каких-то теней. С моим везением все возможно.

Так что лучше мне не видеть таких снов и оставаться собой как можно дольше. Я себя и таким, какой я есть, люблю.

Вот на этой душещипательной ноте я и закончил свой психосеанс. Успокоил, так сказать, «клиента». Пыль с запудренных мозгов стряхнул. Неплохо вроде получилось. Может, я не по профилю работаю? От скальпеля к другим методам пора переходить? Вот выберусь из этого бардака и подумаю. Реально. Как только… так и сразу.

«Вот отрастишь себе крылья, я тебя летать научу», – пообещал аист жабе.

Не знаю, к чему это я. Как увидел Тощую, так сразу с мысли сбился.

Только миг девка в проходе виднелась, а потом затерялась в темноте. А ведь кто-то сам собирался идти. Без малолетки, что опаснее живого скорпиона. Во влип! А что, если не заметит? Или мимо пройдет? В прошлый раз она же одна пошла.

Ага, размечтался!..

Девке больше понравилась левая стена. Под ней она и пробиралась. Правильный в общем-то выбор: левая рука у нее здоровая, ею и щупать. А вдруг ей и щупать ничего не надо – так в темноте видит? Я вот почти не вижу, скорее угадываю, а девка… поди разбери. Но вычислила она меня точно. Аккурат напротив остановилась, а потом присела. Я-то давно сидел, спиной стену подпирал, медитировал типа, а она за каким? Сидит, молчит и смотрит. Знаю, что смотрит. Я чувствую, когда на меня глазеют, даже из темноты. Минута прошла, может, две…

– Что, так и будем молчать?

Ну не самый я терпеливый мужик, чего уж поделаешь.

– Почему?..

– Что «почему»?

– Почему ты меня не убил?

– А на фига мне это надо?

Тощая не ответила.

Занятный у нас разговор получился – одни вопросы. И снова замолчали. Надолго. Я даже успел мозгами пораскинуть. Не «на два квартала», конечно.

Фигня, короче, получалась. Реальная. Быть такого не должно, не «покладено», а вот вышло! «Как?», «почему?» – без комментариев.

Понимал я девку. А она ведь не по-русски со мной говорила. И охранников понимал. А они по-другому слова закручивали. Не как Тощая. С ней попроще: не каждое слово, ясен пень, но смысл я улавливал, да и отвечал без запинки. А это уже полная фигня. Никогда я полиглотом не был. Мне русского, матерного и латыни за глаза хватало. А тут еще два языка выучил и не заметил когда.

«Я такая затурканная, такая затурканная…»

Может, про меня этот анекдот?

Долго шевелить извилинами мне не дали: Тощей опять поболтать приспичило.

– Почему?.. – Похоже, по второму кругу пошли. – Почему ты спас меня?

– Работа у меня такая.

– Ты Спасающий?.. – А в голосе у нее большое такое сомнение. Мне по этому поводу анекдот вспомнился: «Чая кипела?» – «Кипела, кипела!» – «Почему пара нету?» – «А пара за отдельную плату!» – Спасающий… с Ножом?

И дался ей этот ножик!

– Нож я только сегодня увидел. Вечером.

– Ночью, – раздался шелест из темноты.

– Пусть ночью. А днем я еще людей резал.

– Резал?..

– Ну лечил, один хрен!

Блин, цепляется к словам. Русского языка, что ли, не понимает? И тут же вспомнил: не понимает. И я не только по-русски с ней говорю. Во дожил!..

– Так ты лекарь?!

Ну и чему так удивляться? Не первый и не последний небось.

– Лекарь, лекарь. А тебе полечить чего-то надо? Так я могу.

– Не надо… – Помолчав, она добавила: – И не можешь ты теперь.

– Чего это «не могу»?

– Исцелять. Ларт не может быть целителем. И лекарем ларт быть не может.

– Это почему же?

– Нож съедает мозг ларта! Нож становится хозяином ларта!

Девка заговорила как запела.

– Хозяином?! Съедает?! Ну это еще бабка надвое сказала!

Вспомнил, что такое «ларт». Это его прикид я ношу.

– Ты злишься?

– Нет, это я радуюсь! Думаешь, по кайфу целыми днями в чужих потрохах ковыряться?

А сам чуть не рычу. И на фига, спрашивается. В натуре, ведь не самая кайфовая у меня работа. Но в медики меня понесло, не в дворники, и потом работу не сменил, когда понюхал и увидел что к чему. Вот и не фиг злиться, и на девку орать тоже не фиг.

– Ты злишься, – повторила она.

– А что, нельзя?

– Здесь? Не знаю. Нельзя, наверное.

– Может, и быть здесь нельзя?

Надеюсь, ей не видно моей усмешки.

– Возможно.

– Тогда чего мы сидим? Топать надо.

– Надо.

А сама ни с места! Во блин!..

– Особого приглашения ждешь? – Молчит. Посидели, послушали тишину. Медитативное такое занятие. Успокаивает. Некоторых. – Так и будем молчать?

– Ты обещал не мешать мне…

– А я мешаю?!

– … не мешать мне уйти.

– Ну и?..

– А сам шел за мной.

– А разве я обещал не идти?

– Нет, не…

– Я, кажется, ясно сказал: это развлекалово не по мне и я хочу свалить. Сказал?

– Я не…

– Сказал! А подождала б минуту, вместе б пошли.

– А… – она замямлила.

– А ты меня в ловушку завела.

– Нет! Это ты…

Что-то зашуршало в темноте. Похоже, девка уже на ногах.

– Слышь, красуля, ты говори, да не заговаривайся. А то за базар отвечать придется. Реально! Вот кто у нас первым шел? Ты! Перед кем решетка упала? Перед тобой! А я тут каким боком примазался? Ну-ка, ответь!

– Это для тебя Пасть Нуйры открылась! Для тебя!

– Ну здрасте вам через окно! Это почему же для меня?

– Мы вошли там. И Нуйра не проснулась. Я уходила и…

– И лафа закончилась.

– Что?

– Сколько вас было, спрашиваю.

– Зачем тебе знать?

Оказывается, и среди малолеток параноики бывают.

– Не хочешь, не отвечай. Мне в общем-то и так понятно.

– Что понятно?

– На счет «четыре» ловушка сработала – вот что. Или на счет «пять». Знакомо.

– Ты знал, что там Пасть, и не остановился?

Девка, похоже, на середине коридора уже. А если там яма?.. Большая, круглая и… без света.

– Знал?.. С чего это ты взяла?

– Ты же сам сказал…

– Я сказал, что штука знакомая. Приходилось встречать.

– Здесь?

– Нет. В… – Рассказывать долго, да и не хочется. – В другом месте. Далеко отсюда. Тогда девять человек прошло, а под десятым рвануло.

– Что рвануло?

Не понимает.

«А для неграмотных поясняю: на третью и четвертую рейку». Вроде смешной анекдот был, а смеяться почему-то не хочется.

– Что-что, ловушка сработала. Понятно?

– Понятно. А с тем что?

– С кем?

– С тем, кто в ловушку попал? Ты его исцелил?

– Ага, как же! В мешок его упаковали!

– Зачем?

– Затем. Не умею я мертвых исцелять! Понятно?

Девка промолчала. Вздохнула только.

Та-ак, поговорили. Прям вечер вопросов и ответов получился. И все вопросы в мои ворота. Твою ж мать, и так на душе муторно, а тут еще…

Двенадцатым я тогда шел. Сколько лет пролетело, а иногда как вспомню, так вздрогну.

Ладно, пора отлепляться от пола и двигать. А то задница к камню прирастет.


3


– Стой! Туда я не пойду.

Тощая останавливается и только потом поворачивается ко мне:

– Почему?

Я осматриваюсь. Кажется, все это уже было. И поход по туннелю, и светящаяся полоса, и перекресток четырех ходов. Все повторяется. Кажется. У меня нет уверенности, и потому я молчу. Нет гарантий, что это не бред. Гарантии только страховые компании обещают. А сколько у нас обещанного ждут? То-то же. Вот я и помалкиваю. Тощая стоит рядом и ждет. Мы с ней теперь сопопутчики, или сопутчики, связанные клятвой и разделившие путь. Что-то типа соратников, собутыльников, сотрапезников, соучастников и еще кого-то. А клятва древняя и нудная:

«Не причинять вреда жизни или имуществу сопутчика… служить щитом и посохом… делить тяготы… не умышлять предательства…»

И чего-то там еще. Короче, договор о сотрудничестве и ненападении. Время действия – путешествие. Потом хоть на запчасти своего попутчика разбери. И нарушением клятвы это не будет.

Девка предложила, я не стал отказываться. Лучше пусть рядом идет, чем впереди или сзади. Это не паранойя с голубым уклоном, просто спокойнее мне так.

«Если нет глаз на затылке, держи ушки на макушке, пистолет в руке, а попутчика на мушке».

Лёва у нас спец по выживанию и глупых советов не дает.

Тощая поглядывает на меня с повышенным вниманием. Типа я тебе верю. Пока вижу. Ну прям вторая Ларка.

– Что там? – кивает на средний туннель.

Туда она намылилась, когда я сказал свое «стой!».

– Там?..


Яма… круглая… каменная… глубокая… лестница в ней… спиралью… ступени… карниз… еще ступени, еще карниз… Спускаюсь к центру, к свету… каждый оборот все меньше… Узкий карниз… и – я падаю, лечу вниз… Свет притягивает… Из тела что-то уходит… то, что уходит во время сна, обморока или…

Нет! Не хочу!

Тощая стоит рядом, протягивает руку, но не трогает. И правильно делает. Не надо меня сейчас тревожить. Страшно мне. Ударить могу. Она понимает и опускает руку.

– Что там? Ловушка? – тихо так, настороженно спросила. Вроде того больного, что спрашивает у врача: «У меня рак?» И меньше всего хочет услышать «да». Ответить Тощей «нет» я не могу. Только киваю.

– Тоже срабатывает на счет «четыре»?

Пялюсь на девку, будто совсем уж запредельное сказала она. Потом вспоминаю: сам же ее научил.

– Не-э. На счет «раз» это срабатывает. Раз – и тебя уже нет!

– Ты есть, – не соглашается. – Ты не попал в ловушку.

– Попал, – зачем-то спорю я. – Умер я в ней. Кажется.

Узкая ладошка покачивается у меня перед грудью. Вверх, вниз, влево, вправо. Линии на ладони красные. Яркие. Даже в полумраке видно.

– Ты не похож на мертвого. – А в голосе сомнение. Совсем немного, но я умею это слышать.

– А на живого?

– И на живого. Может, все ларты такие?

– Может. Я не специалист по ним.

– Я тоже.

Помолчали.

Стоим перед тремя тоннелями, выбираем. Блин, только камня не хватает, с надписью: «Направо пойдешь – битым будешь, прямо – по шее накостыляют, а налево свернешь – дома получишь. Твоя Василиса».

Ни меня, ни Тощую Василиса не ждала, вот мы и свернули налево. Девка как-то унюхала, что левый ход вниз ведет. А я возьми и брякни, что вниз катиться легче. Так и выбрали.

Идти оказалось нетрудно, только темно. Ну к темноте я быстро привык. А тишина настораживала. Словно не девка впереди, а привидение на антиграве. Хоть бы сказала чего-нибудь.

Только подумал, Тощая тотчас заговорила, будто мысли мои прочитала.

– А какая там ловушка?

Лучше б она молчала. Нашла тоже тему для разговора…

– Страшная, – выдыхаю гулким шепотом.

– Расскажи.

– А вдруг она услышит и сюда придет?

Дурацкая, понятно, отмазка, но очень уж не хотелось о яме рассказывать.

– Тогда не надо! – Она, похоже, купилась. – Лучше скажи, откуда узнал про ловушку.

– А может, я сам в ней побывал?

– Ты не похож на Воскресшего.

– Откуда ты знаешь?

Ничего умнее не придумал спросить.

– Видела. Ты не такой.

Ну дела!.. Тут, оказывается, и воскреснуть можно! Здорово. Или эта лафа не для всех?

– Так откуда узнал? – повторяет Тощая.

Вот привязалась!..

– Приснилось мне. Вот откуда!

При свете дня или под фонарем я бы такого не сказал. Но в темноте многое можно.

– А-а… Тогда хорошо, – вздыхает моя попутчица и замолкает.

– От чего это тебе хорошо?

– Сну можно верить.

Уверенно так сказала. Как отрезала. Похоже, здесь другое отношение к снам. Если то, чего со мной было, сон. Но уж лучше сон, чем реально! В таком реале пусть герои живут. Или самоубийцы. А мне и… Хотел сказать: «…и дома неплохо», но вдруг вспомнил, что дома меня чуть не поджарили. Мне лучше домой не торопиться. Здесь тоже пока хорошо. В темноте. Не стреляют… больше. И пока не убивают. А что еще нормальному мужику надо? Немножко света и жратвы не помешало бы. Но и без них…

«Света», как говорится, пришла. Тонкой полосой справа. Знакомого бледно-желтого цвета.

Мы с Тощей тут же – шире шаг. Даже этого интимного света хватало, чтобы пыль под ногами разглядеть и половину коридора. Моя попутчица отлепилась от стены и пошла рядом. Ноги у нее длинные, да и я не слишком широко шагаю. Не по проспекту все-таки идем… ясным солнечным днем. А темной ночью мы крадемся на полусогнутых ногах…

Во, блин, только стихоплетства мне не хватает. На трезвую голову и пустое брюхо я такого наплету – все человеконенавистники умрут от зависти.

Разговор сдох. В темноте проклюнулся, а свет его безжалостно задавил. Так всегда бывает между малознакомыми.

Шли молча. Ходьба само по себе медитативное занятие, а по пустыне… Стоп! Пустыня была во сне. А здесь коридор, я и Тощая. Ну еще пыль под ногами, что глушит шаги.

Так беззвучно мы и шли. А нам никто не мешал. Словно мы единственные живые в этом коридоре, а может, и во всем этом по-дурацки построенном здании.

Не заметил я, когда полоса стала утончаться. Постепенно это происходило. Глаза привыкали, а мозги не уловили изменений. Вот когда свет совсем пропал, тогда и они очнулись: «Темно, однако!» – сообщили. А я и сам уже вижу, что темно. И что нитка света обрывается сзади. Метрах в двух.

Посмотрел на Тощую. У нее глаза блеснули в темноте.

– Давай к стене, – предложил.

Она пристроилась за мной. Блин! Лучше бы как в прошлый раз. Чтобы она тропу прокладывала.

Я пошел быстрее. Не люблю, когда за мной кто-то идет. Потом еще быстрее. И еще. Сзади слышалось дыхание. Тяжелое, горячее. Волосы на затылке шевельнулись. Воображалка тут же включилась и вместо тощей девки нарисовала жуткую зверюгу, что бродит темными коридорами и харчит заблудившихся туристов.

Блин, с таким воображением надо дома сидеть и книжки писать!

Еще прибавил шагу.

«…Темной ночью мы крадемся на полусогнутых ногах…»

Реально ведь, на полусогнутых!

Впереди резкий спуск. Будто с горы. Подниматься на такую с помощью рук пришлось бы.

Потом я услышал шаги. Свои. И Тощей. И остановился.

«Если уж пыль здесь не держится, то…»

Додумать я не успел. Девка врезалась в меня.

Испуганное «ой!» и «твою мать!» раздались одновременно – и пол вырвался у меня из-под ног.

Зря я не пустил Тощую вперед, зря!


4


Давно я катался на заднице. В мальковом возрасте еще. А тут вот впал в детство, а до старости лет – еще дважды по столько… Это если мне до девяноста дожить удастся. Кажется, тогда мужикам писец улыбается. Пушистый и серебристый.

Хорошо хоть дружбаны моего позора не видят. Жизни б не дали. Только представить: Лёху Серого малолетки с ног сбивают! Стыдоба! Лёха на заднице спускается!.. Дважды позор. Ты б еще ноутбук подложил, – посоветовали бы…

Я и подложил бы, будь он со мной.

Ничего у меня не было. Подложить. Только меч. Повезло, хоть штаны на мне кожаные. Тряпка давно бы протерлась. А мне только ожога на заднице не хватает. И так сегодня не день, а сплошное развлекалово. Аттракцион для тех, кто устал от толпы и сидячей работы.

Меня занесло на повороте, повалило на бок. Где-то сзади пискнула Тощая. Интересно, она на своих двоих спускается, или как и я? И чему здесь скользить, тоже интересно. Вроде по камню шли. А несет как с горки ледяной!

Еще один поворот в темноте – меня приложило об стену так, что аж колено хрустнуло. То самое, больное. И понесло еще быстрее. Теперь уже на спине. Чуть круче – и спуск в свободное падение перешел бы. Даже думать не хочу, какая смертельная машинерия прячется впереди. На такой скорости любая железяка может дел наделать.

Свет я увидел неожиданно. Ярче, чем тот, что в тоннеле. Зажмурился, моргнул, и вот уже меня вынесло на финишную прямую. А скорость конкретная… Как тормозить будем? Где комиссия по встрече?

«Хочешь ходить – научись падать. Или освоишь инвалидную коляску».

Такой вот прикольный плакатик наши физтерапевты соорудили. И рисунок соответствующий пришлепнули. Как глянешь на него, так и зарыдаешь. От умиления. Слабонервные шарахаются от этого «шедевра». Снять просят. А главному нравится. То еще у него чувство юмора. Как у строителей этого «аттракциона».

«Хочешь ходить – научись падать…»

Хочешь – не хочешь, а придется. Вряд ли на выходе медбригада дежурит.

Последние секунды до финиша…

Гора поднатужилась и родила… Лёху Серого.

И приняли новорожденного «нежные» объятия куста.

Костоправы мне не понадобились. Но вот одежка потолще не помешала бы.

Скрестили ежа и ужа и получилось… тот самый куст и получился, который принял меня. Четырех-пятиметровые плети, где колючки длиннее листьев, а цветы пахнут так, что стае кошек хватит кайфануть.

Только я выцарапался из этого «букета», как Тощая в него I попала. И тоже ногами вперед. Но лицо рукавом прикрыла. Повезло девке. Морда целее будет. Мою реально так ободрало. Хорошо, хоть глаза на месте остались. Могло и хуже быть. Девка, например, на башку свалиться. Тощая она-то тощая, но получить полсотни кило на кумпол – мало радости.

А так стою себе в стороне, озираю пейзаж и учусь чужому матерному. Некоторые обороты я в натуре не догнал. Надо будет уточнить. Потом, когда она из куста выберется.

Пейзаж чем-то Крым напоминает. Горный склон, трава, кусты. Ниже кусты в густые заросли переходят, еще ниже – деревья, чего-то хвойное, кажется. На таком расстоянии не разглядеть, да и прячутся деревья в чем-то вроде тумана.

«Лайша» – само собой вспомнилось слово. Так эти деревья называются.

Потом до меня дошло: «вспомнилось», как же! Не знал и забыл – это про меня, а забыл и вспомнил – это уже про кого-то другого.

В башке паника и противный скулеж: «не так все, неправильно…»

Пришлось наводить порядок. Мои мозги, а вытворяют хрен знает чего. И так муторно, а тут еще незапланированная истерика. А нормальный, казалось бы, мужик.

Короче, отвернулся от деревьев с дурацким названием, закрыл глаза и стал дышать, как учили: вдох-выдох, тишина-покой, а вся суета сует мне и на фиг не нужна.

Подышал. Попустило. Вроде. Открыл глаза и впал в ступор.

Восход.

Только глянул на него, и сразу захотелось прилечь и отрубиться. На час или два. А когда проснусь, чтоб все в порядке было. Нормально и привычно.

Зеленое, как неспелое яблоко, солнце цепляется за горизонт. Еще одно, желтое и крупнее апельсина, наблюдается выше.

Может, это и красиво. Может, и удобно даже. На одно типа туча наехала – второе на подхвате. Но мы на Земле не привыкли к таким излишествам. Нам, земляным жителям, и одного солнца вполне хватает.

Посмотрел я на оба солнышка, внимательно так – рано утром это еще можно, – и что-то перегорело в душе. Окончательно. Я ведь до последней минуты надеялся, что на Земле я. Пусть в Африке, в Австралии, у черта на куличках, но на своей планете! Что кто-то из дружбанов поприкалываться решил. Или подарок ко дню рождения сделал…

Блин! А ведь сегодня и впрямь у меня день рождения! Тридцатник стукнуло. Могли и организовать сюрприз по такому поводу. Но устроить круиз на другую планету – такое никто не потянет. Даже всем вместе слабо. Второе солнце Земле организовать?.. Это уж полная фигня! Такое только в фильмах бывает. Или в сказках. Для не самых мелких.

Получается, Земля там, а Лёха Серый незнамо где. Пейзажем любуется. Поздравления нужны или хватит соболезнований?

Еще раз глянул на восход: зеленое солнце отцепилось от горизонта, а на желтое уже и смотреть больно.

Шуршание за спиной прекратилось, и я повернулся к светилам задом. Они не обиделись – светить не перестали.

Тощая выбралась из куста. Растрепанная, с исцарапанными руками и щекой. И смотрит не на меня, а в сторону солнц. Они ей в глаза, а она не щурится. Глаза у нее желто-зеленые. Как у кошки. Что родилась и выросла на улице. Такие дикие киски редко идут на контакт. И собаки держатся от них подальше. Умные собаки, битые жизнью.

Тощая пригладила рыжие, спутанные лохмы, вытащила из них листья и колючки, натянула на голову капюшон. И все это, делая вид, что меня рядом нет. Ни тебе «с добрым утром», ни «с днем рождения, Лёха». Ну про день рождения и сам я не сразу вспомнил, но пару слов-то сказать можно? А то пошла себе и…

– Почему стоишь? Идти надо.

Ну ладно, идти – так идти. Не для того мы выбирались, чтоб рядом с выходом привал устроить. И мы пошли вниз. Светло, тепло и мухи не кусают. Реально, нет мух и комаров! Лафа!

Лафа скоро закончилась. Сотня-другая шагов – и мы побежали со всех ног. То, что я принял за туман, оказалось дымом. Лесной пожар это такая штука… По телику тоже круто смотрится, но в натуре… Блин, не хотел бы я пережить такое еще раз!

Мы бежали. Тощая впереди, я за ней. По узкой ломоногой тропке. Козьей, не иначе. Среди кустов, потом деревьев, тех самых лайша. Вблизи они оказались высокими и тонкостволыми. Бежать было легко. С горы. И местность больше парк напоминала, чем лес. Да еще ветер в спину. Вот только дымом тянуло все сильнее.

– Куда бежим, знаешь? – выдохнул-выкрикнул я в рыжий затылок. Капюшон давно свалился и подпрыгивал на спине.

– К мосту! – И взмах правой рукой.

Ну к мосту так к мосту. Я не против.

Мелькают кусты, деревья, опять кусты. Вот дерево с тремя стволами, скрученными в жгут. Таких уродцев специально растят. Долгие годы. Украшение дома, типа. А это само выросло, вымахало в три обхвата!

От дерева взяли еще правее. Теперь уже без тропинки. Прямиком через поляну, по какой-то траве и цветам. Бежать стало тяжелее. Не по стадиону все-таки… И с горы мы уже спустились.

Впереди заросли кустов – помесь ежа и ужа, а Тощая и не думает сворачивать. Рыбкой ныряем под ветки – и вот она, тропа, выбитая звериными лапами. И мы, как звери, пробираемся на четвереньках. За кустами опять деревья. Высокие. За парком начался лес, за хвойными деревьями – лиственные. Дым, треск, жара. По верхушкам прыгает огонь. Вниз чего-то падает: то ли крупные шишки, то ли тушки мелких зверушек, обгоревшие до неузнаваемости. Мне не до ботаники с зоологией. Тут как бы свою тушку уберечь.

Как мы бежали! Селезенка чуть не выскочила. Да еще корни под ногами и какие-то ямины. А Тощей они не помеха, вроде не бежит девка – скользит, просачивается сквозь заросли. Я-то себя реальным мужиком считал. Охотником, блин! Думал, все могу. Думал, что с моей подготовкой мне сам черт не страшен. Н-да… повезло, хоть рыбалкой не увлекался. Бег по пересеченной местности – это не для рыбака.

Ветер ударил в лицо, и дым отнесло в сторону. Огонь где-то за нами и сбоку. А впереди поляна с огромным камнем. К нему жмутся кусты. Обхватывают ветками. Самый большой из них растет отдельно. Между ним и остальными – метра два свободного места. Тощая рванула туда и вдруг остановилась. Как на стену налетела. Я не успел так быстро затормозить. Вроде легко толкнул, а девка уже на четырех. Пока она поднималась, я разглядел эту «стену».

Здоровый волчара черно-коричневого цвета, а глаза ярко-зеленые. И взгляд равнодушный. Сквозь нас. Кто хоть раз видел волка, с собакой его не спутает.

Головой зверюга до плеча мне мог достать. И лапы у него толще моего запястья. Стоит, нос морщит. Зубы показывает. Предупреждает типа, что дальше нам ходу нету.

Стоим. Не двигаемся. Серьезный зверь.

Может, и подействует против него Нож. А может, и нет. Я его против человеков только применял.

Треск и запах дыма, поляну затягивает белесой мутью. Ветер опять меняется. Скоро здесь будет жарко.

Тощая смотрит на меня, на волка, облизывает губы. «Надо уходить», – шепчет. Ну это я и сам понял. Но ответить не успеваю.

Что-то большое прыгает от камня.

Еще один зверь. Мельче, светлее, с детенышем в пасти. Крупный детеныш, но пузо голое, и глаз только один открылся. Недели нет щенку.

Еще прыжок, и вот уже оба волка рядом. Зеленоглазый следит за нами, а самка оставила детеныша и обратно в кусты вернулась. Малой заскулил, сунулся за ней. Волк прижал его лапой. Мол, жди здесь.

Тощая дергает меня за руку. Я качаю головой.

– Ждем здесь.

Волк рычит. Может, голос мой не понравился. Или еще чего. Вдруг он резко прыгает. В сторону. И детеныша успевает подхватить. А на место детеныша падает деревцо. Горящее. Закрывает проход, ломает кусты возле камня. Листья на них чернеют, сворачиваются. Огонь прячется за вонючим дымом, потрескивает. Из кустов слышится вой-плач. Еще один – из-за горящего дерева.

В руках Тощей комок плаща. Когда его сняла, зачем – не до того. Выхватываю, начинаю сбивать пламя. Оно пытается схватить меня за руки, дотянуться до живота.

Повезло, что дерево тонкое, пламя ослабело на живой траве и листьях.

– Ну давай же, давай!.. – ору, словно меня могут понять, помочь.

Понимают.

Сквозь дым и черные ветки проламывается волчица. В зубах еще один детеныш.

Волк замолкает. Рано оплакивать, все пока живы.

Самка смотрит на меня. Глаза у нее желто-коричневые, цвета гречишного меда. Не волчьи глаза. Не равнодушные. Стоит близко. Серьезная зверюга. На ладонь ниже самца. Таких крупных волков я еще не видел. Даже не знал, что такие бывают. Детеныш тоже крупный. С небольшую дворнягу. Но еще незрячий.

Волк нетерпеливо рыкнул. Пора, мол. Он по ту сторону дерева, самка по эту. Между ними путаница дымящихся веток. Сбитый огонь собирается с силами, лижет кору, тонкие сучья. Дым становится гуще. Острый, сосновый. Такой же запах у костров, что горят после Нового года. Когда в окнах перестают мелькать огни гирлянд.

Треск. Огонь отвоевал крупную ветку. Сейчас полыхнет.

Самка прыгает к большому кусту. Под ним лаз.

Девка полезла за мной, я лезу за волчицей. Когда выбрался, только хвост ее мелькнул.

– Быстрее! – крикнул Тощей и рванул вперед.

Дожидаться не стал. Догонит, не догонит – один черт, а упущу волков – все, финиш. Зверь – он чует, он выведет. Кратчайшей дорогой.

Вспомнилась клятва путников – другого времени, блин, не нашлось! – и как-то само собой выкрикнулось:

– Э-ге-гей, я здесь!

И еще раз. И еще. Возле ручья уже.

Тощая так и не догнала меня, а я так и не потерял своих волков. И не сменил их на другую живность, что мелькала впереди или рядом. Прыгал через овражки, бежал по старым, давно упавшим деревьям, огибал или проныривал сквозь кусты. Будто второе дыхание у меня открылось и глаза на ногах выросли – я перестал спотыкаться. Да и волки мои не так уж быстро бежали. Наверно, детеныши мешали. Короче, не отстал я от них.

Возле ручья они задержались, понюхали воздух, вроде как посовещались. А потом взяли левее.

Мне пришлось выхватывать девку из воды. Тормоза у нее не сработали на мокрой траве. Перед ручьем.

Брызги до неба!

И я, и она обсыхали уже на бегу. Жаль, в другом ручье искупаться не удалось.

Ветер часто менялся. То в лоб, то в правую щеку. И тогда мы плакали и кашляли от дыма. Впереди мелькали волчьи хвосты и ляжки. Тощая только раз крикнула, что мост в другую сторону, а потом бежала молча. За волками. Не до разговоров нам было.

Опять дымовая завеса. И деревья в дыму. Тонкие стволы, тоньше руки, – листьями не шелестят, значит, хвойные. Два метра вперед, три вверх – и уже ничего не видно. Направление держим то же, но как долго оно тем же останется?

К счастью, ветер в лицо – и дым быстро редеет. Мы почти не сбились с курса. Волки взяли чуть левее, а прямо перед нами – горящее дерево. Дождалось зрителей и начало падать. Как в замедленной съемке. Ну прям знаменитый артист на сцене-поляне. Еще и руку-ветку к нам протянул. Горящую. Типа эпизод первый – зацените и не дышите…

Волки пластаются по краю поляны. По границе травы и песка. Чистого, гладкого. С редкими пучками цветущей травы. Сочно-зеленой. Таким же ярким песком дорожки посыпали. Лет пятнадцать назад. На кладбище.

Дерево все-таки падает. Ветки пружинят, переворачивают ствол. Одна, горящая, тянется к волкам, тянется… Волчица останавливается. Резко. Из-под лап трава и комки земли. Волк бежит. И не разглядеть, сколько лап у него.

Ветка не дотянулась, хлестнула траву поляны. Дым, искры, визг. Вонь от паленой шерсти перешибает запах горящего дерева.

Волка вынесло на песок, и задние лапы тут же провалились. Как в яму или в трясину.

Зверь скребнул передними, дернул головой и щенок подкатился к волчице. Она роняет своего, нюхает обоих, лижет.

Не унести самке двоих детенышей.

И опять вой-плач. Блин, как же я ненавижу этот звук!

Волк дергается и проваливается еще глубже.

– Держись, братело!

Сдергиваю с Тощей обгорелый плащ. Про свой и не вспоминаю.

Я не вытаскивал зверей из зыбучих песков. Человека из трясины приходилось, но волка…

Оказалось, это не труднее, чем человека. Только нужно то, чего не перекусят волчьи зубы. Ножны, например, вместе с мечом. Тот еще из меня мечник.

Волки куда умнее собак. А этот волчара, наверно, гений. Не дергался, ждал, пока я начну спасательные работы. Потом рванулся изо всех сил, когда мы потянули. Втроем. Вместе с волчицей. Ну прям бабка за дедку… И не цапнул меня, когда я схватил его за холку. Сообразил, что к чему. И стерпел.

Песок недовольно хлюпнул и выпустил добычу. А мы несколько мгновений лежали тесной кучей: звери, люди, лапы, ноги. Один детеныш полез под брюхо волчицы, второй сунулся мне в ладонь. А я смотрел, как тонет в песке меч с привязанным к нему плащом, и не мог пошевелиться.

И понять не мог: на фига мне эти спасательные работы понадобились… Вроде никогда синдромом Мазая не страдал.

Ну прям идиллия получилась: когда лев возляжет рядом с бараном. Или как там правильно?

Идиллия быстро закончилась. Треснул какой-то сучок, надо мной клацнули зубы. Детеныш обвис в волчьей пасти. Второго волчонка подхватила самка и побежала вперед. Первой. Волк похромал следом.

Ветер дохнул нам в спину.


5


Из пожара мы вырвались. Надолго ли – не знаю. Дым, огонь, бег по пересеченной местности – все это в прошлом. Наше настоящее – это зеленая трава и большие одуванчики. Белые, пушистые… с кулак величиной. Странные такие одуванчики: пахнут и не облетают. При таком ветре они голыми должны стоять, а ни один парашютик не оторвался. Даже у тех цветов, какие мы потоптали.

Над бело-зеленой клумбой раскинулось дерево. Темный, почти черный ствол – Тощая не разрешила к нему подходить – гладкая на вид кора, до нижних веток метров двадцать, а сами они какие-то редкие, листья узкие, врастопырку. Свет сочится сквозь них зеленоватыми сумерками. Никогда не увлекался «зелеными насаждениями», а тут засмотрелся. Красиво в общем-то, хоть время для любования не самое подходящее.

Ветер в нашу сторону, небо бледно-рыжее от близкого пожара. По верхушкам огонь прыгает, скоро здесь будет. И тогда – финиш. Каждый из нас это знает, но деваться-то некуда: с двух сторон горящий лес, а две другие с обрывом граничат. Большим каньоном типа… А может, и еще больше. Дно его даже не просматривается – темно внизу. Другой «берег» едва виден. Даже с моей дальнозоркостью. А от того места, где мы сейчас, до него – ряд столбов. Огромных, каменных. Каждый не уступил бы по размерам небоскребам из «Кинг-Конга». Похоже, здесь начали строить мост, вбили сваи, а потом все бросили. Лет тысячу назад. За это время столбы конкретно выветрились.

Лучше б достроили, а так… Налево посмотришь – дым, направо – огонь. Ну прям как на Земле, только стрельбы не слышно.

– Это и есть твой мост? – киваю на недостройку.

Тощая качает головой.

– Мост там, дальше, – и показывает направо.

«Там дальше» берега каньона сходятся очень близко. Видно, что дальний чуть выше нашего, и между ними – широкая плита типа помоста.

– Не похоже, чтоб это кто-то строил.

– Его строили боги, – говорит девка, хоть я ничего и не спрашивал у нее. – Это Мост Богов.

Ну боги так боги. На Земле тоже хватает причуд природы. И не только из камня.

Горящее дерево валится с обрыва, закрывая обзор. Дым перекинул белесый мост на другой берег. Ветер превращает его в недостройку.

Кажется, наше дерево зашумело еще громче.

– Ты тоже там будешь. Подожди, – успокаиваю его. – А было б умным, упало б на столб. А мы бы по тебе, как по мосту. Вот и спасли бы свои задницы. А тебе «спасибо» перед строем сказали б… За спасение обгорающих. А то стоишь-боишься. Ни себе пользы, ни людям помощи.

И на хрена я затеял этот базар? Можно подумать, дерево «слушаю и повинуюсь» скажет, а потом и на камень повалится.

Тощая пялится на меня, словно я окраску поменял. В клеточку там стал или в горошек, веселенького такого цвета.

– Чего надо?.. – спрашиваю у нее.

– Ты зачем Ему это говоришь?

– Жить мне еще не надоело, вот и говорю. А было б чем срубить этот дуб, болтать бы не стал.

– Это не… дуб…

– Один хрен! Хоть баобаб. Свалить мне его нечем.

Мой меч утонул в зыбучих песках. Вместе с плащом Тощей. А хоть бы и не утонул. Рубить бревно в два обхвата мечом-недомерком… Ну-ну. Я его завалю не раньше, чем резиновая баба кайф поймает.

– Скажи… – Девка трогает меня за рукав. Осторожно так трогает, словно обжечься боится. – Ты истинно готов принять на себя Его смерть?

– А тебе-то что?

– Если ты примешь ее на себя, то я сделаю все остальное.

– Чего сделаешь? Завалишь этот дуб?

– Это не дуб…

– Один хрен! Так завалишь или нет?!

Я начал заводиться. Неподходящее время для шуток, а девка… может, и не шутит она.

– Я не хочу умирать в дыму. Но Его смерть на себя не возьму. На мне и так… – Замолкает, отводит глаза.

– У тебя типа бригада лесорубов в рукаве?

– Мы можем не успеть.

Я едва разобрал ее шепот. Тощая смотрит на дальние кусты Нижние ветки и траву трогает белесый дым. Пока редкий. Но ветер в нашу сторону. Зелень быстро подсохнет и полыхнет. А как горят сухие травы, я уже видел. Если бы не ручеек, так бы и остались на той лужайке.

– Блин! – Хватаю девку за плечо. – Говори, чего делать?!

Она смотрит на мою руку, потом на дерево. Мельком. И тут же отворачивается. Лицо бледное до синевы и веки дрожат. Боится.

– Говори, – встряхиваю ее. Голова дергается на тонкой шее. Глаза кажутся черными от огромных зрачков. В них такой ужас, у меня прям мурашки по спине, а горло… словно крепкое, дружеское рукопожатие на нем. – Говори, – хриплю я.

– Подойди к Нему. Скажи: «Тиама, я готов взять на себя твою смерть. Проснись и услышь». Потом подожди немного и приложи ладони к Нему.

– Это все?

– Да.

– Очень просто вроде как.

– Просто, – соглашается она. – Но если Он не услышит, ты умрешь. Потом – я.

– Почему?

– Потому что научила.

Не это я спрашивал, ну да ладно. С трудом разжимаю пальцы. Ноги как ватой набиты, так и норовят подогнуться.

– Осторожней. – От голоса Тощей волосы шевелятся на затылке. – Он отличает истину от обмана.

До дерева метров сто, а я иду, кажется, полжизни. Качаются шары одуванчиков. «Как же они будут гореть!» – подумал я, и цветы шарахнулись от моих ног.

А вот и наши проводники: волк вылизывает обожженный бок, а возле брюха волчицы копошатся детеныши. Блин, прям идиллия! Только запах дыма лишний.

Останавливаюсь возле дерева, а мне в спину целятся три пары глаз. Говорю то, чего сказала Тощая, и жду. Дурацкое такое ощущение, словно в игру какую-то играю, в какую и в детстве никогда не сподобилось. Постыдную такую игру, не для пацанов.

Кто-то погладил меня по голове. Как пожалел. Вот только этого не надо!

Листья зашелестели. Порыв ветра качнул меня к стволу. Чуть мордой в него не впечатался. Нет, неправильно так. Девка о ладонях чего-то говорила. А ладони уже прилипли к коре. Теплой, шелковистой, похожей на кожу. Гладкую, ухоженную. Такая же черная и душистая была у Саманты. Жаль, не оказалось меня рядом, когда я понадобился чернушке. Хорошая девочка Сама… но до смерти самостоятельная.

Что-то толкнуло меня в грудь, и я понял: с объятиями и воспоминаниями пора завязывать.

Обратно шел легко. Отдохнувшим, спокойным. Словно и не было сумасшедшего бега и не грозит нам изжариться под этим деревом. Понятно теперь, почему Тощая так его уважает, а вот почему боится?..

Она бежала ко мне. Лицо бледное, а рыжие лохмы казались огненными языками. В глазах – коктейль из страха и восторга, желто-оранжевый. Такой же, как у «Знойной страсти», если смотреть на солнце сквозь бокал. Неплохое вино попадается на Кипре.

– Я делаю это для тебя, – выдохнула Тощая. – Повтори!

Я повторил. Девка побежала к дереву. А я не стал оборачиваться. Смотреть, как оно умирает, – не то настроение.

У меня на плече лежал листок. Похожий на ладошку младенца. Только с четырьмя пальцами.

«На память типа, – усмехнулся я. – Спасибо…»

И тут же засунул эту усмешку куда подальше.

Плечо обожгло и сквозь одежду. Рука сама схватилась за больное место.

Проклятый инстинкт! Даже у врачей он срабатывает. Знаю, что нельзя тереть ожог, а сам… Ладонь отдернулась. Как от горячего. Поверх всех линий отпечатался четырехпалый листок.

Волки резко вскочили, зарычали, прижав уши. Взгляд сквозь меня и выше.

Чего-то огромное шевельнулось у меня за спиной, тяжело вздохнуло. Зеленый полумрак дрогнул и пополз к обрыву. Сначала медленно, неохотно, потом быстрее.

Яркий свет рухнул на поляну. Цветы задрожали и стали гнуться под его тяжестью.

Глаза заслезились, как от дыма.

– Ты первый.

Тощая стояла рядом. Руки прижала к груди, кулаки спрятала в рукава, и гнется, словно мерзнет.

– Чего?

– Ты первый иди, – повторила она.

Я пошел к дереву.

Не знаю, как девка сделала это, но… дерево лежало. Я шел к нему и не верил. Глаза видели, а я не верил собственным глазам. Дерево стало мостом, как я и хотел. Ветки на Столбе, конец ствола на нашем берегу. И ни одной опилки возле низкого пня. Срез ровный и гладкий, как скальпелем сделанный.

Под черной корой пряталась ярко-красная древесина.

– Прости, – зачем-то сказал я, коснувшись коры.

Она была теплой.

Мертвые тоже не сразу остывают.


6


У каждого бывает в жизни бесконечно долгий день. Мой закончился вчера. Или позавчера. Когда мы перебрались на макушку каменного столба и стали пережидать пожар, потом грозу, что перешла в нудный, холодный дождь. Пожар давно погас, но возвращаться по мокрому стволу – желающих нет. Мы устроились в гуще веток. Кто как смог. Мерзнем, мокнем, голодаем и спим. Больше здесь делать нечего. Поговорить разве что…

– Иди сюда. Хватит зубами стучать.

Тощая косится на меня, как в старом детском фильме хорошая девочка Маша на Серого Волка, что хотел сожрать бабку у нее на глазах. А может, и не Машей, а Красной Шапочкой ее звали, – давно было, не помню, да и по мне – все равно Маша. И пусть это не ее бабка была – по фигу! – хорошие девочки так смотрят на всех, кто делает плохо.

А дать бы ей такую погремуху! Типа Машка вместо Тощая. Называть эту девку тощей все равно, что воду водянистой. Когда я спросил малолетку про имя – она так на меня зыркнула, будто я это бабку схарчил. Ее собственную. Да еще с особой жестокостью.

– Давай, шевели ногами! Хватит мерзнуть.

Подошла. Стоит, дрожит. Обняла себя за плечи и колотится. А я, на нее глядя, сам инеем покрываюсь. Тут в натуре не Кипр в сезон дождей. Там этот дождь раз в месяц бывает, да и то всего час от силы. А потом всех вином угощают. Типа извините нас, гости дорогие, за плохую погоду. Здесь уже второй день льет, а вина никто не предложил. И зуб даю, не предложит.

– Ну чего стоишь? Ложись! Согрею.

Зыркнула так, что, будь на мне сухой плащ, задымился бы.

– Не льсти себе. Не то у меня настроение…

Среди веток блеснули четыре глаза. Это наши проводники проснулись. В самое время. А то ляпнул бы что-нибудь, типа я на мощи не бросаюсь. Брехня! Бросаюсь, когда деваться некуда. Или если очень настойчиво предлагают. С ножом у горла. Это я дома перебирал: чтоб и баба в теле и чтоб морда как у модели. А здесь, чего было, то и… Даже вспомнить противно! Не люблю, когда мне выбора не оставляют. Огорчаюсь я тогда. А в таком состоянии много чего могу натворить. Реально! Машка тоже может. Как она того охранника!.. Или это он сам? Неосторожное обращение с огнем. Прям как у нас на Земле: пуля в голову – чистил заряженное оружие, вспороли глотку – порезался, когда брился. И никаких заморочек!

А девка стучит зубами, как метроном. Так и замедитировать недолго.

– Давай, Машка, иди сюда. Поделюсь плащом. Добрый я сегодня.

– Как ты меня назвал?

– Как надо, так и назвал. Другого ж имени у тебя нет.

– Есть!

– А мне его скажешь?

– Нет!

– Значит, будешь Машкой. И давай лезь под плащ. Теплее будет. Быстро! Пока не передумал.

Послушалась, залезла, повернулась спиной. И сразу стало холоднее. Согреешься тут, как же! Со всех сторон дуть стало. Все-таки у меня плащ, а не палатка. Подгреб девку ближе, она зашипела, как кошка, царапаться начала. Хорошо хоть перчатки надел.

– Да нужна ты мне! Я спать хочу в тепле!

Затихла. И дергаться перестала. Иногда я бываю таким убедительным, сам себе поражаюсь.

– А сейчас нельзя спать.

– Это почему же?

Машка промолчала, и я начал дремать. Все-таки вдвоем теплее. В натуре. Только не выспишься вдвоем. Один шевельнулся – второй тоже глаза открыл. Какой уж тут сон! Дрыхнуть одному нужно, а вдвоем…

– Не спи! – Девка дернула лопатками. Острыми. Даже сквозь куртки чувствуются. – Скоро Санут придет.

– Да? – спрашиваю, а сам зеваю во весь рот. – И кто он такой, твой Санут?

На всякий случай оглядываюсь, пока Машка молчит. Вдруг подбирается кто?

Но все спокойно. Вроде. Та же мокрая темень, тот же нудный осенний дождь, под который мне всегда хорошо спится. Спалось. Дома, в теплой постели. А здесь… Впереди и слева огоньки светятся. Два зеленых и два желтых. Это волчары не спят. Соседи наши. Жрать небось хотят.

Надо было сразу раскинуть все по понятиям. Чтоб знали, кто в доме хозяин. В смысле, на столбе. Теперь вот присматривай за ними, а то схарчат еще.

Желтые огни мигнули и исчезли. Остались зеленые. «Эти глаза напротив…» Вот ведь где вспомнилось! Двадцать лет не вспоминал – и на тебе! Из песни это. Я тогда совсем мальком был, когда ее пели. Типа ретро. Для тех, из кого песок уже сыпется. Здесь таких песен не поют, ясен пень. Может, и радио не знают. Как в странах третьего мира. Где жрут все, чего не может тебя сожрать. Реально, не шучу! Сам видел. И не хочу, чтоб меня тоже вот так… Это, может, буддисту какому все по барабану: для него душа главное, а тело – темница, а мне мое тело еще понадобится. В ближайшие сорок лет – это уж точно. Слышал, и после семидесяти мужики очень даже могут… но в это я поверю, когда доживу. Если доживу! А то зеленоглазый пялится на меня, как голодный на полную миску.

– Слышь, братело, ты даже не думай на меня как на жратву. Не надо. Я ведь тоже жрать хочу. Могу и тебя за харч посчитать. Или твоих щенят.

Тихо ему так сказал, спокойно. Как Ада Абрамовна с нами говорила. Лучшая училка во всем городе. И в моей жизни. Если бы не она, не дожил бы я до половозрелого возраста. Как сейчас помню, подзывает меня к своему столу, смотрит сверху вниз – а я в десять лет совсем заморышем был, вполовину ниже Машки, – и говорит:

– Лешенька, если ты не бросишь курить, то умрешь. Годик, может, еще поживешь, и все. Твои друзья будут кушать мороженое, а тебя будут кушать черви.

И все это шепотом и с улыбкой. А бас у Ады, ну прям как у Шаляпина! Я потом ни у кого такого голоса не слышал. Ну и остальное все у нее было под стать голосу. Всем бабам баба была! В автобусе она головой потолок подпирала, а в лифте, рассчитанном на четверых, одна ездила. Бедра у нее такие, что им на двух сиденьях тесно, а грудь из-за спины углядеть можно было. Душевная баба, монументальная, теперь таких не делают. И говорила так, словно гвозди заколачивала. На всю оставшуюся запомнишь то, чего скажет.

Вот подумал про нее, и уже мороз по шкуре. А тогда я прям к полу примерз, как услышал: «…а тебя будут кушать черви». В классе так тихо стало, что в ушах зазвенело. У Ады всегда на уроке тишина, а тут гробовая – дышать все забыли. Я потом по ночам просыпался от своего крика, но курить бросил – как отрезало. И не только я. Лёву со Славкой тоже проняло. Это потом мы его Савой стали называть, когда его вверх и вширь поперло. А тогда он был для нас Славкой Ранежским… Вспомнилось вот.


Зеленоглазый моргнул, отвернулся – доброе слово и зверь понимает. Реально! Тут и Машка зашевелилась. Типа повернуться хотела, а потом передумала.

– Ты с кем это говоришь?

– С волком.

– С кем?!

– С зеленоглазым, ясен пень! – Может, и по-другому эту зверюгу зовут, но цвета она должна различать. Машка, в смысле, не волк. Если не дальтоник. – Договорились не жрать друг друга.

– Договорились?!

– А то! Я же нормальный мужик, если не доставать меня. Да и не так уж я люблю собачатину…

Она поерзала, укрылась с головой плащом. Я тоже. Холодно снаружи, сырость пробирает до костей, а под плащом тепло и Машкой пахнет. В смысле, ее волосами. Я ткнулся в них носом, и дремать начал. Сказали б, что с бабой в одной постели спать стану, – без прикола, только спать! – не поверил бы.

Машка зашевелилась, и я открыл глаза. Стало темно. С закрытыми глазами я картинки какие-то смотрел, а так – полный мрак.

– Ты истинно не знаешь, что такое Санут?

Я зеваю. И для этого она меня из сна вытащила?! Чтоб вопросы задавать? Не спится, так лежи молча и не мешай другому!

Еще раз зеваю и только потом отвечаю:

– Знаю! Только притворяюсь! В натуре! – Это я уже ору на нее. Зачем-то.

Машка дернулась, потом затихла. Не выпустил я ее из-под плаща. А мне вот спать перехотелось. Как отрезало. Можно и разговор какой завести. Так девка сжалась вся и сопит. Обиделась. Вот так всегда: сначала рявкну, а потом думать начинаю.

– Слышь, Машка, а когда твой Санут придет?

Вздохнула, но все-таки ответила:

– Уже пришел.

Выглядываю из-под плаща – темно, даже волчара не смотрит в нашу сторону.

– Ничего не вижу. В натуре.

– В такую ночь его не видно.

– Это в какую же?

– В такую, как над нами.

– В дождь, что ли?

Молчит.

– Так, может, его и нет сегодня?

– Есть. Я чувствую его.

Ага, еще одна чувствующая! Знал я когда-то такую. Тоже, кстати, Машкой звали. Так она за два квартала чувствовала, кто ее хочет. Вот так и со мной познакомилась, а потом к Толяну ушла. Через неделю.

– Ну ладно, Машка, спать сейчас нельзя. А чего можно? – Она стала вырываться и шипеть. Блин, прям как девочка! Я прижал ее сильнее. – Хватит дергаться! Ты говори, не дергайся.

– Ничего нельзя!

– Совсем?

– Совсем!

– И спать нельзя?

– Нельзя!

– Не проснешься, что ли, если заснешь?..

– Может, проснешься, может, нет.

Хороший ответ, понятный. Типа для самого умного.

– А когда проснешься, в порядке будешь или как?

– Может, в порядке, может, нет.

– Ну блин, ответы!

– А нет – это как?

– По-разному бывает.

И замолчала. В загадки вздумала поиграть? Ну-ну…

– Слышь, Машка, ты мне мозги не пудри. Не даешь спать, так я живо придумаю, чем нам заняться!

Ноги у девки длинные, стройные. Такими по подиуму ходить надо. А то, что тонкие, так в темноте не видно. А какие на ощупь можно проверить: ее штаны с такими же шнурками и клапанами, что и мои. Разберусь.

– Нельзя! Санут смотрит! – Девка задергалась как под током.

Не знаю, как она язык себе не откусила. Я перестал щупать ее ноги. Так и заиграться можно. Мне ведь поговорить с ней надо, а не что другое. Другое я дня два назад получил. Кайфа – ноль целых шиш десятых.

– Так уж и нельзя… Мы типа единственные, кто забрался под одеяло?

Девка замерла. Совершенно. Я крепче прижал ее. На всякий случай. Она и не пискнула. Только сказала тихо-тихо, я едва услышал:

– Так ты истинно ничего не знаешь…

Будто калеку пожалела.

– Тогда говори! – Я встряхнул ее. Не люблю, когда меня жалеют.

– Ладно, скажу. Только не дави так.

Я немного ослабил хватку и почувствовал, как она вдохнула. Глубоко. Потом выдохнула. Еще вдохнула. Пришлось напомнить, что меня дыхание ее не интересует.

– Если мужчина познает женщину или еще кого-то под взглядом Санута, то мужчина может стать женщиной или еще кем-то, – сказала Машка.

Как из книжки прочитала. Аксиому. В смысле, верно – доказывать можно, если совсем уж заняться нечем. Ну принцип я понял: секс на природе вредит этой самой природе. Кажется, чего-то из заповедей «зеленых». Слышал когда-то.

– А если в доме, то можно?..

– Пока Санут на небе, для его взора нет преград.

Еще одна аксиома. И столько торжественности в голосе, будто Машка сама ее придумала.

– Понятненько. Нигде, значит, нельзя. А если очень захочется и мужик… как бы это сказать?.. станет упорствовать в… познаниях, вот! Так у него чего?.. Свое отвалится, а другое чего-то вырастет? – Во, загнул! Так закрутил вопросец, аж сам себя удивил!

– Нет. – Машка покачала головой, и я чихнул. Не собирался, а вот само собой получилось. Когда по носу елозят волосами, и не захочешь чихать, а чихнешь. Рецепт для тех, у кого проблемы с нормальным чихом.

Ну это я отвлекся, а Машка меня ждать не стала, забубнила чего-то:

– …тела останутся прежними, а сущности могут не только соприкоснуться, но и проникнуть одна в другую, частично или полностью, а то и перепутать тела…

Дальше я не слушал. И так все понятно: упаковка одна, а содержимое другое. Знакомо в общем-то. Только у нас так с товаром бывает, а тут… Ну и мир! Нельзя даже бабу потискать, когда захочешь. Интересно, сколько раз в месяц такое воздержание бывает?

Спросил.

Оказалось, почти каждую ночь. Только время разное: от нескольких минут до нескольких часов. В натуре! А Санут – это луна такая. Желтая. И пока она в небе, вся сексуальная жизнь внизу замирает. Спать в это время тоже нельзя.

Машка сказала, что некоторые не могли себя вспомнить потом. Совсем не могли. Типа файл стерт, восстановлению не подлежит. Кто-то близких забудет, профессию там свою, речь человеческую, а то и зверем себя считать начнет. В общем, как я понял, у тех, кто спит, когда нельзя, глюкается память. Конкретно так, на всю оставшуюся жизнь.

– Ну а чего можно-то делать?! – И я опять тряхнул Машку. Словно она придумала эти дурацкие правила.

– Ни-че-го, – по слогам сказали мне. Как особо непонятливому.

– Что совсем ничего?! Даже думать нельзя?

Тогда я точно свихнусь.

– Думать можно.

Уже легче. Но, кажется, я удивил девку. Или она предположила, что я думать не умею? Ну это она мне польстила. Реально. И очень сильно.

Всю жизнь я прикидывался глупее, чем есть. Да и то не всегда получалось. Ладно, проехали.

– А разговаривать можно?

– Можно.

– Так, как мы, лежа?

– Можно сидя. Можно молча.

– А это еще как?!

Телепаты тут, что ли, водятся?

– Молиться.

– Ага, понятно. А кому?

– Хранителю.

– Не понял. Кому-кому?

– Хранителю. Тому, кто тебя охраняет.

– Ага. А кто тебя охраняет?

Машка замолчала, попыталась оглянуться. Будто могла видеть в темноте. А может, и могла, шут ее знает. Другая игра, другие правила.

– А зачем тебе?

– Чего мне «зачем»?

Задумался я и про девку забыл. И про разговор наш очень уж любопытственный. А помолчи Машка еще немного, уснул бы.

– Зачем тебе мой Хранитель?

– Ну надо же кому-то молиться.

– Не надо! Мужчинам он не помогает.

– Понятно. А чего помогает?

Пожимает плечами. В темноте это не видно, но хорошо чувствуется.

– Разное. В каждом клане по-своему.

– А точнее? – Я легко так прижимаю девку. Тогда она снова начинает говорить:

– То, что охраняет здоровье, богатство, мастерство, семью… Что кому нужнее. У каждого мужа свое.

– И у каждой женщины. Так ведь?

Девка замерла, даже дышать перестала. Потом быстро повернулась, заглянула мне в лицо. Значит, видит в темноте. И я вижу. Кажется. Глаза у девки светятся. Немного.

– Ты кто?! – выдохнула.

Испугал я Машку, реально испугал!

Вот так всегда: как забуду прикинуться дураком, так людей пугаю. А шибко умные долго не живут. И умирают бедными. Проверено веками.

– Кто ты? Откуда узнал?

– Откуда, откуда?.. Догадался! Не так уж и трудно.

Машка перестала светить глазищами, дернула плечом и отвернулась.

– Может, и не трудно. Но никто не догадывался раньше.

А вот в это я не верю. Про мир непуганых идиотов кому другому рассказывайте. Я в сказки давно не верю. С детского сада, ползунковой группы. Думаю, с догадливыми тут чего-нибудь случается. Не очень полезное для жизни. А особо догадливые молчат себе в тряпочку и прикидываются дураками. Может, Хранитель таких бережет их ум?.. Интересно, а чего Машкин Хранитель стерег?

Спросил.

Послала. И не ответила.

Нет, в натуре, интересно же! Чего можно охранять у такой девки? Вряд ли невинность. На нее ж никто два раза не глянет. На девку, в смысле. Хотя черт его знает, вдруг такие, как она, тут самые первые раскрасавицы. Тогда – ужас!

Надеюсь, все-таки здесь не так мрачно, как я подумал. Надеюсь, нормальные бабы тут тоже попадаются. Такие, вроде Ады Абрамовны. Уменьшенная копия тоже сойдет. Только не сильно уменьшенная!..

– Все!

– Чего «все»?

– Санут ушел.

– Какой Санут? А-а… вспомнил.

– Ты что, спал? – В голосе беспокойство и забота. Приятно. Но совсем не нужно. Не нужна ты мне, Машка. В натуре. И беспокойство твое тоже не нужно.

– Нет. Ни в одном глазу!

– С Хранителем говорил?

Догадливая какая.

– Ага. Только чего он хранит, я тебе не скажу.

– И не надо! Об этом никому не говорят.

Тут она меня озадачила. Реально так.

– Что, даже близким?

– Особенно им! Если не хочешь, чтобы тебя предали, молчи!

Хороший такой совет, душевный. Похожий мне дала одна баба лет двадцать назад. Ада-из-ада… Пожалуй, я и Машку так же начну уважать, как ее.

Что ж это за мир такой, где мальки дают такие советы? Мир для нормальных мужиков типа Диснейленд для детей небедных родителей? Тогда я попал туда, куда надо. А то взрослому в детской песочнице, как голодному в бане.

Осталось с Хранителем вопрос решить, и можно жить дальше. В смысле, спокойно и под защитой. Как под «крышей». Это кто ж моей «крышей» здесь будет? И защищать чего станет? Чего тут у меня самое ценное? Да вроде ничего, кроме меня, не осталось. Может, меня и надо беречь, стеречь и защищать? Точно! А то все кому не лень обидеть норовят. Два дня как приехал, и уже пять трупов за спиной. Или шесть? Того, в переходе, я тоже, кажется, достал. Жаль, про Нож тогда не вспомнил…

О, чем не Хранитель!

«…в дни бед и горестных сомнений ты один мне надежда и защита…»

Стоп! Куда это меня понесло? Мне только русского языка и Ады Абрамовны во сне не хватает. Для полного счастья. Лучше уж чего другое вспомнить. Спокойное. Хотя бы день, когда меня зажали три отморозка, обкуренные до зеленых собак… и если бы не Слава с Левой… Хороший такой день рождения выдался, памятный. Но на ночь глядя его лучше не вспоминать. Одиннадцать мне тогда было. И Леве, и Славке. Не мальки уже, но людей до этого еще не убивали. Если тех троих можно назвать людьми…

Чего-то на душевные воспоминания меня потянуло. После таких кошмары могут начать мерещиться. «Слышь, Хранитель, ты уж присмотри, чтоб они обошли меня стороной, а я спать буду. Вон Машка уже сопит, и мне самое время».


7


Я спал и видел сон. Не часто так бывает, чтобы спать и понимать, что спишь. А еще я знал, что это не мой сон. Меня в него пригласили. Как на экскурсию. Я не помнил, кто, но это и неважно. Узнаю в свое время. Или не узнаю. Такой вот пофигизм меня разобрал.

Я шел по туннелям. Камень цвета мышиной шкурки, с потеками и пятнами, как от подсохшей крови, – «веселенькая» такая расцветка. Здорово помогает при паранойе и депрессии: длительный и устойчивый эффект гарантирован.

Знакомыми такими тоннелями шел. Сначала я думал, что в «Дум» попал. Или в «Еретик». Антиквариат тот еще, но когда-то мне нравилось. Днем играешь, а ночью снится. И такое бывало.

Потом пригляделся и понял: не в игру меня занесло, а в Храм. Тот, что в горе. Был я там только раз, и не во сне, а теперь вот опять теми же коридорами иду. Возвращаюсь к тому месту, где незнакомец умер. Тогда я так и не вспомнил, кто он такой, вот и остался он для меня незнакомцем. А тут и вспоминать не пришлось, только глянул и сразу понял – я это. Другую одежду носил, в другом мире жил, а все равно – это я. Пока жил он-я – сходство не так заметно было, умер – и все лишнее исчезло, облетело, как шелуха. Осталась суть, слепок с меня-другого. Полупрозрачный такой и, наверное, проницаемый. Но проверять не стал, обошел стороной.

В этом сне я знал, что оставил безопасный выход за спиной. Но возвращаться не стал, не было ни желания, ни потребности. Впереди ждал другой выход, а может, и не один. А еще там была засада.

В этот раз я переиграл сценарий – напал первым. С Ножом в руке. А хирург с ножом – это опасное сочетание. Даже с осколком стекла – не слабый противник. Было дело. Но это в другом мире и в другой жизни, от которой остались воспоминания. А здесь у меня есть самое лучшее оружие и самый надежный спутник – Нож. Имя у него такое, а не название. И думать о нем надо как бы с большой буквы. Или писать, если есть чем и на чем. Но мне было не до орфографии. Все-таки четыре противника – это больше, чем мне надо.

Все закончилось быстро, быстрее, чем в прошлый раз, и я пошел дальше. Неторопливо и спокойно, как по знакомым местам, когда и под ноги смотреть незачем – каждый камень давно знаешь. И думать не думаешь, что в родных местах с тобой вдруг чего-то случится. Будто не ломают ног в собственной квартире или не тонут в своей ванне.

Остановился я у развилки. Два входа: направо и налево. В правом мне делать нечего. Там мрачный зал, где только ужасы снимать: бочки-колонны, вырезанные из серо-пятнистого камня, между ними приткнулись кубы столов, куда длиннее операционных, а в центре – алтарь, с непременным жрецом и охраной. В реальности была там еще девочка – назовем ее Маша, – разложенная как курица на блюде – окорочками кверху. Но это в жизни, а во сне? Шут его знает! Но если есть там девочка Маша, то пусть и дальше остается девочкой, а я налево пошел. По-дурацки, понятное дело, звучит, но мне-то в левый коридор надо.

По жизни я не задумывался, кто такая Машка, а во сне знал наверняка: ведьма она, ведьмочка. Молодая и глупая. За силой и знаниями она в Храм пришла. Сама в пекло полезла и подружек с собой потащила. А Храм делится силой только со своими слугами. Мертвыми слугами. Какие сами умерли здесь. Потому-то я-второй и хотел быть убитым.

Многое мне понятно во сне. И известно. Вот Машка тоже имела шанс пополнить армию мертвых слуг, но ей повезло больше, чем двум ее подружкам, что угодили в ловушку, как мухи на липкую ленту. Не смогла она справиться с колдовством, замешенным на смерти, хоть и была самой сильной в тройке. А я помог ей. Невольно. И неожиданно. Разозлил ее до белого каления. Вот она и пережгла колдовские путы. А мне чертовски повезло, что остался жив при этом. Но если бы я увлекся ее недозрелыми прелестями, то все – поджарился бы. Как цыпленок табака. До румяной корочки. И это не шутка. Свои у этих ведьмочек отношения с огнем, особые. И не стоит мне вмешиваться в них. Даже попытаться понять. Раньше я думал, что факелом в морду охраннику ткнули, а теперь вот знаю – рукой. И уверен, что, прикоснись стражник к Машке, и она бы тоже обожглась. Могла и насмерть, как ее подружки. «Поцелуй огня» не должен быть взаимным. Он куда опаснее «Горячего дыхания», каким зажигают дрова или свечи. Соответственно, и сил он требует намного больше, и восстанавливаться после него пришлось бы долго…

Такую вот информацию получил я, пока стоял на развилке. Будто книжку какую открыл наугад или инструкцию.

«Что такое воспламеняющая взглядом и как жить с нею рядом». Издание второе, доработанное. Тем, кто пользуется первым и еще жив, настоятельно рекомендуется приобрести!»

Это я над собой смеюсь и над своим героизмом. Как много подвигов совершается по незнанию. Когда человек ничего не знает, он кто? Правильно… А когда не знает и потому не боится? Тоже правильно – героический дурак.

Вот ты и определился с диагнозом, доктор Лёха. А говорят, что врач не может поставить себе диагноз. Брехня! Может, если больше некому. Не терять же квалификацию, когда единственный пациент, что имеется в наличии, это ты сам… Вот только содержательный монолог с собой любимым пришлось временно прекратить.

Что-то заставило меня оглянуться.

Три здоровенных мужика тащили четвертого. Обмотанного сетью. И этим четвертым был тоже я – тот я, который не знал о засаде. Другой же я – тот, что обо всем знал, – стоял себе посреди коридора, но на меня смотрели как на пустое место. Еще один охранник лежал у стены. Он был без признаков жизнедеятельности. Все правильно, так и закончилась наша прошлая встреча.

Выходит, предыдущий сценарий тоже не отменяется? Но возвращаться и спасать себя плененного не стану. Мне-то тогда никто не помогал. Сам справился. Вот и другой я, который подставился стражникам, тоже сможет. Умнее будет в следующий раз. А мне дальше надо. Я ведь не в «День сурка» попал. Надеюсь.

А вот другую ловушку я обойти не смог, не научился еще проходить сквозь стены. И свернуть некуда было. Все как в прошлый раз: одновременно упали решетки впереди и сзади, превращая коридор в маленькую комнату ужасов. Шипы на стенах-решетках, такие же – на опускающемся «потолке»… И светлое небо проглядывает сквозь потолок-решетку. Однако утро снаружи начинается.

Метаться и выть от страха не стал. Не тот характер все-таки. Неврастеников не берут в хирурги. Неврастениками они потом становятся. Некоторые. От «хорошей» жизни. Страха как такового у меня не было – скорее уж досада. Пережил же я ловушку один раз, выберусь снова. Так чего нервы трепать? Если действует старый сценарий, значится, и дыра в «потолке» есть. Та, Машкой пробитая. А то, что ни самой Машки, ни отверстия не видно, так это ерунда, все равно их никто не отменял.

Стал на то самое место, где стоял в прошлый раз, и спокойно так смотрел, как опускается решетка. И даже тени сомнения не было, что выкарабкаюсь из-под нее. Иллюзия целостности сохранялась до последней секунды. А потом я взмыл вверх и оказался на карнизе. В тот раз я шел к нему по решетке. Да еще Машку нес. А вот во сне – полетел. Без крыльев обошелся. Главное, сильно захотеть – тогда все получится.

Уже с карниза посмотрел вниз.

Проклятое любопытство… не только кошек губит оно.

Решетка почти коснулась пола, и сквозь нее виднелось чье-то тело. В знакомом таком прикиде. Очень не хотелось думать, что это мое тело. Того меня, что не смог спастись. Хотя какое мне дело до того, что было или могло быть?! Со мной этого не случилось. Точка! Или имело место в другом сценарии. Том, где Машка осталась в зале. Еще одной кучей тряпья. Мелькала у меня такая мысль. По жизни. Не люблю, когда меня подставляют. Промелькнула мыслишка и пропала. Как и охота смотреть вниз. Что я, мертвецов мало видел? Этого добра в любом мире хватает. И в любом морге.

Ступени вели вверх. Лестница без перил охватывала купол спиралью и исчезала в камне. Вырубленная в горе неведомо когда и незнамо кем. Но мне не было дела до лестничных дел мастеров. Меня манило небо в проломе огромного свода. А как он получился – и этот пролом, и этот свод – меня мало интересовало. Точнее, совсем никак. Занимало меня другое: надо мной был выход, а вылететь я не смогу. Уверен. Не то настроение. Запал, похоже, весь вышел. Или интуиция включилась. Бывает со мной такое. Вот и по лестнице не хочется подниматься выше того, что прошли вместе с Машкой. Помнится, там ступени оплавленные были, а во сне все вроде в порядке. Но чего-то не тянет меня проверять их – и все тут.

Справа скалится знакомый ход. Тогда мы свернули в него. И ничего – выжили. Пыли на полу, конечно, много, а так – все нормально. Как в прошлый раз. Сворачиваю. Иду вдоль широкой полосы. На уровне плеча мне она. Не знаю, чего это за минерал, но светится он так, что и факела не надо. Не понадобился он и во сне. Вниз идти было легко, а без компании спокойней. К перекрестку четырех тоннелей я вышел быстрее, чем в первый раз. И выбирать долго не пришлось: я знал, куда ведут три из четырех ходов. А в тот, что не знал, меня и не тянуло. Странно. Обычно я любопытнее бываю. Но тут как отрезало. Вот и свернул туда, где мы с Машкой прошли. И отговаривать никого не пришлось. Прямо она хотела, а я там уже был. Наверное. Но проверять не захотел. Тогда. А во сне я точно знал, что этот коридор ведет к воронке. Или Водовороту Времени. И мне не нужно подходить к краю ямины, чтобы увидеть серпантин лестницы. Я и так знаю, что она спускается к озеру статиса. А на его поверхности раскинулось тело. Мое тело. Того меня, что подошел к воронке и спустился к озеру. И я очень сомневаюсь, что в этом теле осталась жизнь. Не бывает жизни и смерти там, где время величина постоянная. Но какое мне дело до другого меня, который делал глупости в другом сне. Если это был сон, конечно, а не еще один вариант сценария. И я пошел дальше, быстро, не оборачиваясь.

Закончилась светящаяся полоса на стене. Она становилась все уже, пока не истончилась в ниточку, а потом и совсем пропала. И света тоже оставалось все меньше. А рядом с пропавшей полосой какая-то добрая душа положила связку факелов. На полу, в смысле. Мол, будешь проходить мимо, возьми, если надо, зажги и ступай себе дальше. И как это мы с Машкой их в прошлый раз не заметили?.. Так и топали в темноте. А теперь я сам-один и устроить иллюминацию мне нечем. Не обучен я Машкиному «огненному дыханию». Придется обойтись. Да тут и в темноте не заблудишься. Один коридор – ни развилок, ни поворотов, – все вниз и вниз. Ноги сами несут. А темнота? Плевать! Я ведь не Алик Массуров, что боялся темноты. Вот он и не спал ночью. Даже при свете. Все на ночное дежурство пристроиться норовил. Болтал, мол, зовет его кто-то в темноте, увести хочет. Под психа косил, короче. Так все во взводе считали. А потом ранили Алика, и операцию под общим ему пришлось делать. Так он все просил, чтоб разбудили его потом, не дали спать ночью. Врач обещался и… забыл. Много раненых тогда привезли, вот и замотался. А когда вспомнил, Алик уже мертвым был. А лицо такое счастливое… Ну не должно быть у мертвых таких лиц! Живым завидно становится.

Вот уклон стал еще уклонистее. Или как? Не знаток я русского литературного, и все тут! Я больше матом да по-латыни… Был бы это подъем, сказал бы «охренительно крутой», а чего сказать о спуске? В прошлый раз мы шли здесь, дрожа коленками и сильно откинувшись назад. А сейчас мне не захотелось идти на полусогнутых, и я отчебучил очередную чучу. Каких только глупостей не делаешь во сне! И самое главное – все получается в лучшем виде! Короче, подпрыгнул я, как на трамплине, и щучкой вдоль по коридору полетел. Метров через сто на пузо шлепнулся. Может, и дальше бы получилось, если б удивлялся меньше или хоть руками додумался помахать. А так прилег на камень и заскользил, как по льду. Уклон-то в реальный спуск превратился. В прошлый раз тут Машка упала и меня с ног сбила. Так на спине да на пятой точке мы и спустились. Честно говоря, страшновато было: несет незнамо куда, темно, хоть глаз выколи, да еще скорость совсем неслабая. Повезло хоть, штаны кожаные у меня и у Машки были, а то пришлось бы потом ожоги и потертости лечить. На этот раз я съезжал головой вперед, знакомым уже путем. Еще и руки перед собой вытянул, против всех правил родовой науки. В такой позе меня гора и вытолкнула из себя. Уже в воздухе мне пришлось заняться акробатикой, чтобы опять не попасть в куст «держи-хватай».

Лес ничуть не изменился с прошлого раза. Ветер уже доносил запах дыма, но сам пожар был еще далеко. И дожидаться его у меня не было ни малейшего желания.

Как там шутят: ноги в руки и пошел? Ну я и припустил. Сначала вразвалочку, а потом побежал. Большими прыжками, как говорил знакомый старшина. Ветер переменился, и дымом уже не пахло, а только остатками свежего воздуха. И я бежал куда глаза глядят, а ноги сами несли меня привычной тропой.

Мелькнуло знакомое дерево. Три его ствола скручены внизу, будто кто-то начал плести косицу, да так и бросил. Показался огромный камень рядом с колючим кустом. Из-за этого куста выскочил в прошлый раз зеленоглазый зверюга, которого я посчитал за волка. А сейчас никого. Где-то через минуту слышу за спиной треск дерева. А то дерево падает или другое – разбери-пойми. Поляна, звонкий ручей среди цветочков-василечков. Тогда-то все в дыму было, только ручей звенел, и Машка с размаху влетела в него. И сама забрызгалась, и мне досталось. Она еще упасть тогда пыталась. Пришлось помешать. Не было у нас времени для водных процедур. А сейчас вот никого придерживать не надо, и я сухим перепрыгнул на другой берег. За поляной опять заросли кустов, а еще молодые деревца. Без листьев, зато в цветах. Но их я тоже в прошлый раз не заметил. Цветы. И запаха их не чувствовал. Только тонкие стволы в дыму видел. Иногда. А сейчас дым отстал от меня. Совсем немного, но дышать свежим воздухом еще можно. И запахи различать. Доносится рев огня, значит, ветер опять переменился. Вот и горящее дерево. Падает, едва не задев меня веткой. Может, эта самая ветка и обожгла зверюгу в прошлый раз. Но зеленоглазого нет сейчас рядом – это же мой сон, а не его. А раз он мой, то я могу сделать так, чтобы дым не выедал мне глаза.

Ну вот, только подумал, и дым тут же прижался к земле. И деревья вместе с ним. Самые высокие мне по пояс стали. Хорошо! Так я быстрее доберусь. Вот только искры летят. Как мошкара кусают за руки. Птицы вот еще… мечутся над горящими деревьями, падают в огонь.

Я прибавил шагу. Сверху мне видно полосу белого дыма, что тянется к мосту. Дым становится темнее, и вот уже свечой на именинном пироге вспыхивает дерево. Одно, другое, огонь прыгает по верхушкам, перехлестывает через дорогу. А по ней бегут звери и спешит караван. Падают тюки, о них спотыкаются люди и животные… Те, кто может подняться, вскакивают и, не оглядываясь, бегут к мосту. И никому нет дела, человек рядом или зверь, дикий зверь или домашний. Не до вражды сейчас, общий враг ревет за спиной.

К мосту мне не успеть – это я быстро сообразил и направился к знакомому дереву. Наверное, самому большому в этом лесу. Даже сейчас оно выше меня, а тогда… Мостом оно для нас стало. Спасением от огня. Это сейчас я знаю, почему Машка так тряслась перед деревом, так уважительно говорила о нем. Тиама – это не дерево. Не только дерево. Это одна из форм бывшего, будущего или спящего существа. Настолько духовно продвинутого, что ему тесно в человеческом или зверином теле. Местные считают таких продвинутых богами. А я… не такой уж я и верующий. Да и перебраться мне как-то надо на ту сторону. Вот только нет со мной Машки, и свалить дерево некому в этот раз. Как же мне на Столб Великана попасть? По воздуху аки посуху? Ага, как только, так и сразу!

Смех смехом, а на этом берегу становится все теплее. Еще пара минут – и доктор Лёха станет жареным.

«Веселенькие» сны мне редко снились. Но все-таки иногда бывало. Тогда на самых крутых поворотах я обычно просыпался и слушал, как работает моя сердечная мышца. Иногда даже шептал радостно: «Все-таки сон, все-таки приснилось…» На этот раз, кажется, пробуждением и не пахнет. Зато скоро запахнет паленым мясцом. Моим, между прочим. И чем быстрее я чего-нибудь придумаю, тем больше шансов у меня остаться сырым и живым. Не хочется на практике выяснять, как чувствует себя горящий заживо. Теории мне за глаза хватит. Каким я проснусь после такого выяснения и проснусь ли – вилкой по бульону писано.

Огонь добрался до поляны Тиама, полыхнули одуванчики, и я сделал то, что первым пришло мне в башку: шагнул к Столбу Великана. Идиотизм, понятное дело, но ничего умнее в тот момент не придумалось. И самое странное – у меня получилось. Просто пришлось сделать большой шаг – и все! Я ведь не таким уж маленьким был в этот раз. А захотел перешагнуть, так и еще подрос. На второй Столб уже без напряга ступил. Третий, четвертый… Так и перешел каньон. По остаткам древнего моста А для местных они – Дорога Великанов. Забылось уже, кто такие Хранители. Только посвященные еще чего-то помнят. Да и то…

На другом берегу каньона я оглянулся. Тиама пылал. И даже на таком расстоянии я слышал, как трещат его ветви. Чего-то сыпалось с них вниз, на выгоревшую дочерна землю. А на ней, прямо у ствола, клубок огня – катается, воет. Человек? Зверь? Не разобрать с такого расстояния. Да и что мне за дело? Даже если я это там, под деревом. Сложись все по-другому и… Но все вышло как надо, я выбрался. Спасся из горящего леса. Сначала с Машкой, потом сам. А то, чего было между «сначала» и «потом», лежит теперь под деревом и уже не дергается. Вот и незачем на него оглядываться. Вперед мне надо идти. А зачем – еще не знаю. Но иду. Семимильными шагами, как говорится. А чего, может, и на самом деле семимильными, я же их не мерил, эти шаги. Да и росту во мне – дай боже! Мне сверху видно все, очень хорошо видно.

Горы. Ближе, чем на горизонте. И не такие уж высокие. Два города. Один у подножия, другой по другую сторону хребта. Дорога связывает их оба и башню, что на перевале. По дороге идет караван. Большой. Не тот, что спешил к мосту, а другой. К городу караван направляется. А те, которые спасались от огня, все еще на мосту. Выскакивают из дыма и бегут дальше. Или идут. Это уж у кого сколько сил осталось. Вижу зверя с большими рогами. Манул. Он оглядывается, топчется на месте. К нему бредет еще один, такой же. Вот несколько человек останавливаются возле упавшего животного и перевернутой повозки. Еще звери, еще люди. Вот уже кто-то решил поохотиться… человек на зверя, зверь на человека. Все правильно, жизнь продолжается. Большая смерть отступила, можно поиграть с меньшей.

А меня зовут, торопят. Не знаю еще, куда и кто. Узнаю. Обязательно. Не зря же меня сюда привели.

Запах.

Одуряющий.

Густой.

Почти знакомый.


8


Я видел вывернутую с корнем черемуху. Как-то весной. И она цвела. Обильно и намного раньше растущих своих соседок.

Перед смертью не надышишься… Наверно, дерево не знало этой студенческой истины, вот и спешило отцвести, дать плоды. Не знало, что солнце быстро высушит голые корни, и цветы повянут, не дав семян. Дерево цвело. Наперекор и вопреки. Лёва только головой покрутил. «Во, силища жизни! Куда нам, человекам, до нее…» Не часто Леву философствовать тянет. Не его это стиль. Но смеяться никто не стал.

Меня разбудил одуряющий аромат. Почти черемуховый. И ни Левы, ни дружбанов рядом не оказалось. Прямо надо мной висел цветок. С блюдце величиной. Он смотрел на меня, а я смотрел на него и пытался вспомнить нечто важное. Никак нельзя было это забывать! Укрылся с головой плащом, зажмурился. Машкины волосы пахли сыростью и дымом.

Дождь и пожар…

Огонь и вода…

Ветер, скрученный в тугую воронку…

Да, это оно! То самое. Сон. Который не совсем сон. И пока никто не мешает, надо вспомнить его и запомнить. Надо. Чтобы разобраться потом, когда стану понимать, что к чему.

Так, с чего там все начиналось?..

Кажется, с утра. Не такого уж раннего. Оба солнца уже на небе. Смотрят вниз. На глупых людей и глупость, сотворенную ими. Это же надо, устроить пожар в конце сухого сезона, когда все живое с нетерпением ждет влаги и спаривания.

Нет, кажется, не так. По-другому у меня утро началось. Не то что у местных светил. Я тоже смотрел на горящий лес. Сухой бурьян он мне напомнил. Что каждую весну поджигают на пустырях и возле дороги. А каждую осень он вырастает в половину человеческого роста. Как там говорил Лева? «Сила жизни»? Это он точно приметил. Быть может, для какого-то жука такой пожар – катастрофа вселенского масштаба. Как для меня и Машки горящий лес, когда мы в нем были. Хоть мы сами и подожгли его. Случайно. Еще из Храма. Но теперь, когда я во много раз больше себя прежнего, когда смотрю на огонь сверху и на расстоянии…

Нет, опять не так.

Горящий лес остался далеко внизу. Вернее, далеко и внизу. И с каждым моим шагом отходил все дальше. Земля не содрогалась от моей поступи, и деревья не гнулись от моего дыхания. Даже люди не разбегались в ужасе, увидев меня. И не в крепких нервах зрителей тут было дело или же в привычке. Даже для этого мира великаны моего роста редкость. Очень большая. И невидимая практически для всех.

Зато мне сверху видно очень многое. Колыхание воздуха над горящим лесом. И быстрые сборы «команды спасения»: тяжелых, беременных грозой туч, что собьют пламя, и темных рыхлых облаков, полных мелким затяжным дождем, – он погасит все угольки, пережившие грозу и мечтающие устроить новый пожар. Вижу и небольшой ураган, способный домчать мокрую команду до нужного места, не расплескав по пути…

Странно, никогда не изъяснялся высоким стилем, и не тянуло даже, а тут… может, все дело в росте?

Небо темнело над горами, недовольно ворчал гром, запертый в клетке из молний. Тяжелое томление от приближения грозы, от нее у меня потрескивали волосы и пощипывало голую кожу. Это были странные и новые для меня впечатления. Не первая гроза в моей жизни, но чтобы так остро ощущалось… Однако даже это не было главным. Скорее уж фоном, на котором развернется то самое действо.

Зов становился все громче и отчетливей. Я уже знал направление и шел туда, но зовущего все еще не видел. Горы не остановили меня. Они показались барьером на беговой дорожке. Не очень низким, но вполне преодолимым. Кажется, я еще немного подрос, пока шел к ним от каньона. Удивительно, каким острым стало мое зрение. Я мог разглядеть полоски на халате караванщика и тонкие веревки на тугих тюках, даже клочок белой шерсти на правой передней вожака шорное.

Счастливая примета…

Караван остановился. Животных заставили лечь и стали укрывать их головы попонами. Сами люди заворачивались в плащи, привязывали себя к шорнам. Чего-то они ждали или же опасались. Но действовали без паники и суеты. Движения у них красивые, экономно-профессиональные, привычные до автоматизма. Наблюдать за ними было интересно.

А потом я увидел большую воронку. Большую даже для меня. Вращаясь, она скользила к дороге.

Смерч, ураган, торнадо, шалак, римусо, кихолма – много названий, много имен.

Между небом и землей,

Скрученный в воронку ветер…

Рвет с повозки ткань тугую

И зовет лететь с собой!

Проклятие и благословение, равнодушие и сила. Погибший урожай и потопленные корабли захватчиков, озеро с живой рыбой и повозка, груженная бревнами, песок и листья, камни и птицы – все вращается в огромной воронке, все это откуда-то взлетело, все это где-то упадет. Как падает посреди каравана одно из бревен, на треть втыкаясь в землю. А по дороге смерч уже тащит двух груженых шорнов, с последнего срывает тюки и попону. Человек вцепился в голову животного, не дает ему подняться. Вот их подтащило к краю дороги и… облило дождем из рыбы.

И что так не везет караванам сегодня?!

Миг – и я забываю о сочувствии. Воронка направляется ко мне. Тот, кто меня зовет, в ней.


– Ларт, ларт!

Открываю глаза. Машка лежит рядом, прижалась ко мне спиной и… хлопает в ладоши. Звук получается громким и звонким. Оригинальный, однако, метод побудки. А еще она как-то смешно вывернула шею. Наблюдает за действием «аплодисментов». Но когда я увидел ее лицо, мне сразу расхотелось смеяться.

Бледно-зеленое, с огромными, почти круглыми глазами.

– Ларт!..

Да еще голос, что прерывается от ужаса.

– Чего тебе?!

А в руке у меня сам собой появился Нож. Машка пока не видит его. Она заглядывает мне в лицо.

– Ларт, Тиама зацвел!

До меня не сразу доходит.

– Ти… что?

Машка трясется, стучит зубами. Говорить членораздельно она больше не может.

Разжимаю пальцы, и Нож куда-то исчезает. Сейчас он мне не помощник. Переворачиваю девчонку на спину. Смотрю в глаза В них по-прежнему паника на грани истерики. Еще немного, и я тоже испугаюсь. На что способна огненная ведьма, я точно не знаю, но чего может натворить испуганная баба, приходилось видеть.

Мужики, никогда не целуйте спящую бабу! Даже если она ваша жена. Вам будет больно, а врачу прибавится работы.

Я начал разговаривать с Машкой. Тихо, спокойно, как говорил бы с Молчуном.

Не помогло.

Кажется, я перестал существовать для Машки. Она смотрела сквозь меня – глазищи на пол-лица! – и шевелила губами. Без звука. Пришлось шлепнуть ее по щеке. Легко и небольно. Потом еще раз. Чуть сильнее.

Реакция превзошла все мои ожидания.

Меня не только услышали, но и увидели! И тут же попытались поджарить. Вместо меня досталось плащу. Не слишком сухому. Будто горячий утюг к нему приложили. Шипение, запах… это плащ. Шипение и возмущенные взгляды – это Машка.

Глаза мечут искры… – это тоже она.

Почти реально мечут. А не разрядись девка через ладонь, без «почти» было бы.

«Повезло» мне с попутчицей.

Не зря мне хотелось идти одному. Интуиция великая вещь, если не «дожить» на ее предупреждения.

– Ты зачем меня ударил?!

Сидим по разные стороны дерева и сквозь ветки пялимся друг на друга.

Кажется, я поставил рекорд по прыжкам через бревна из положения «лежа». Интересно, а здесь есть Книга Гиннесса? Или чего-нибудь в том же духе.

– А зачем ты меня разбудила?

Про Книгу спрошу потом. Когда Машка успокоится.

– Я?..

Смотрит в сторону. Губы опять начинают дрожать.

– Отвечай! – рявкаю. – Или опять схлопочешь.

Блин! Иногда доброе слово творит чудеса. А другой раз – совсем даже не доброе. Но тоже творит. Главное, не перепутать, к кому чего применять. Передозировка или неправильное назначение тоже могут убить.

– Тиама цветет. Вот, – сказала Машка, стараясь не смотреть на огромный цветок. Трудновато ей это делать. Между нами он висит. И пахнет так, что голова кружится.

– Ну цветет. Ну и что?

– Это… это же Тиама!

– Дальше чего?

Машка забыла закрыть рот. Выражение дебильности ей не очень к лицу.

– Говори!

Молчание, конечно, золото, но иногда информация бывает дороже алмаза.

– Он цветет раз в жизни!

Не пойму, чего она хочет мне втолковать.

– Значит, нам с тобой повезло. – Я пытаюсь придать голосу хоть немного энтузиазма.

– Тот, кто это увидит, – умрет!

– Когда?

Кажется, с энтузиазмом я поторопился.

– Не знаю.

– От чего?

– Не знаю.

Я криво усмехнулся.

– Но увидевший это всегда умирает! – старательно убеждает меня Машка.

Смотрю на цветок, потом на нее и… ничего не могу поделать со своей усмешкой. Девка обиженно шмыгнула носом. Блин, а я думал, что лучше контролирую свою физиономию.

– Все умирают, Маш. Когда-нибудь. Даже бессмертные.

– Ты говоришь страшные слова…

Машка опять испугалась. Теперь уже меня.

– Может, и страшные. Но это правильные слова. Вот я лично не собираюсь жить вечно. А ты?

– Меня не обучали этому.

– Тогда понюхай цветочек. – На Машкином лице появилось такое выражение, словно я предложил ей прыгнуть в каньон. Вниз головой. – А не хочешь, так иди… погуляй, короче. – Мы еще не так близко знакомы, чтобы я учил ее таким словам.

– А ты?

Машка уже стоит. Готова к прогулке.

– А у меня есть незаконченное дело. В постели. Давай сюда мой плащ!

И я остался один. Машка ушла к колодцу. Истерика на тему: «Мы все умрем!» отменяется. Вот и хорошо. Нет у меня настроения возиться с истеричкой. И гулять по пятачку в двадцать соток тоже не хочется.

Не люблю, когда меня резко будят. Все время кажется, что не дали досмотреть самое интересное. Так и хочется послать будителя, укрыться с головой и настроиться на «вторую серию». Иногда так и делаю. Бывает, что и получается. Если не мешают.

Получилось…


Меня трясло и крутило. Возможно, так себя чувствует кот в стиральной машине. Была когда-то такая реклама. Там черного кота загружали в машину вместе с черными носками. Рабочий режим. В паузе – японка энергично пилит скрипку. А на выходе получили белоснежные носки и белого пушистого кота. Живого, как ни странно.

Я так и не понял, чего там рекламировали. Натаха говорила, что отбеливатель. Ларка – стиральную. А Лёва… ну у Лёвы всегда проблемы с бабами. Вернее с их количеством. Ему все мало.

– Тебе бы хозяином гарема родиться, – прикалывались мужики над ним.

– Четыреста лет назад у меня был самый большой гарем в Персии. – Это обычный Левин ответ на такие подначки.

Может, тоже прикалывался, а может… Реинкарнацию еще не отменяли. Говорят, некоторые помнят свои прежние воплощения. Или говорят, что помнят.

Похоже, меня занесло не туда. И мыслями, и телом. Как затянуло в воронку римусо, так и несет. Все выше и выше. Дорога стала не толще нити, а караван на ней и не разглядеть.

Только моргнул – и нет уже ничего. Темно. Как безлунной ночью. И беззвездной к тому же. В воронке меня крутит или на лифте поднимает, непонятно. Да и без разницы.

Если это сон, то лучше б мне проснуться, а если совсем наоборот, то самое время лечь и увидеть интересный сон.

Эй, кто там отвечает за этот аттракцион? Мне скучно! Делайте чего-нибудь или верните бабки!..

Кажется, моя наглость подействовала: «что-нибудь» начало делаться.

Темнота куда-то исчезла. Вместе с воронкой римусо и тем, что там со мной вращалось. Появился густой туман. Видимость – на длину руки.

Топать в таком тумане? Облом страшный! Или несите меня, или убирайте туман на фиг!

Туман резко начал таять. Потом и вовсе исчез. Будто и не было его никогда. И тут я увидел их.


9


Собралась как-то группа энтузиастов, чтобы помедитировать и дымом особым подышать. Для расширения сознания. Чтобы стать такими же продвинутыми, как и наставник. Или еще продвинутее. Короче, надышались и намедитировались так, что сами в дым превратились. Или в туман. Сиреневый – с поворот-подвывертом. У каждого энтузиаста свой подвыверт имелся. А когда из медитации начали выбираться, то не смогли договориться, кто и каким до этого был. У каждого свое особое мнение завелось. На мир и на собственное место в нем. Да и на те игрушки, какие в процессе медитации придумали и сотворили.

Ну поспорили энтузиасты немного. Развеяли кое-кого на тучки и клочки. А как же без этого? Родится истина в споре или нет – это еще надо посмотреть, а вот несколько реально замордованных спорщиков – завсегда найдутся.

Когда спорить и развеивать надоело, решили все оставить так как есть. И подождать. Вот выйдет наставник из медитации и наведет порядок. А пока гуляй, душа, на всю ширину расширенного сознания!

Вот так и ждут десять или сто десять миллиардов лет.


Такая вот ерундень забрела в мою башку, пока я смотрел на этих дымообразных и туманоподобных. Только мужик с большим воображением способен увидеть в них человеческие фигуры. У меня оно средних размеров. Может, и есть любители пялиться на облака или в кляксах на бумаге высматривать продолжение Камасутры, я такими извращениями не страдаю. Я и на небо смотрю через раз. День – смотрю, а месяц – нет. И на этих долго таращиться не стал. Пусть сначала определятся, какими им быть полагается, а потом уже гостей приглашают.

Кстати, ведь кто-то же меня сюда позвал. Или мне дальше топать надо? Типа посмотрел немного, ну и ступай себе дальше. И «спасибо» скажи, что денег за просмотр не взяли.

Закрыл глаза, прислушался. Чего, интересно, мои мозги телу сообщить имеют?

А в ответ тишина!

Может, мне приснилось или приглючилось, что меня кто-то куда-то звал?

Открыл глаза и заметил, что стою рядом с кем-то или чем-то.

Видал я как-то картину – «Облако в штанах» она называлась. (Вот только с опусом Маяковского путать не надо! Он был древним стихослагателем, а картина уже из моего века, рисователь – тоже.) Так вот, я увидел того, с кого эту картину малевали. Натурщика, можно сказать. Только штанов на нем еще не было.

– Ты, что ли, меня звал? На фига я тебе понадобился?

С какой радости я назвал этого «он», не знаю. Само как-то получилось. А Облако-без-штанов решило мне подыграть. И чтоб я не сомневался в его половой принадлежности – изменило форму. Оно стало очень даже немелким мужиком. Ну а дабы облегчить мне опознание, Облако оделся совсем скромно – в зеленые солнцезащитные очки и малиновые плавки. До колен. Пока я прикидывал, сколько палаток можно пошить из малиновой тряпки, он-оно заметил меня и начал общаться:

– Ты опять здесь?! Я же тебя только что назад отправил!

Я прям обалдел от такой заявочки. На пару-тройку секунд. И мне стало глубоко по фигу, что это туманное нечто сделалось похожим на мужика, который чернее моего покойного мерса и больше оперного театра. Театр как стоял, так и стоит, и никому себя ругать не мешает. Ему вся эта ругань до запасного выхода. А вот мне не однохренительно, кто и как по поводу меня выражается.

– Мужик, а ты меня ни с кем не путаешь? Ты посмотри внимательно. На чей зад и кого ты там отправлял, мне по фигу. А меня к этому примазывать не надо. Я в такие игры не играю. А за слова такие огрести можно. По самые помидоры.

– Ты мне угрожаешь?

– Нет, мужик, я пока только предупреждаю. Умному и предупреждения хватит.

А дураку угрожай, не угрожай – он ни хрена не поймет. Дурака сразу закапывать надо. Так Лёва обычно говорит, а он в таких вопросах спец.

Большой и черный опять изменил форму. Он сделался синим, толстым, оброс шипами и глазами. И каждый глаз с кулак величиной. Все они, блин, стали пялиться на меня и похабно так подмигивать.

– Ты – не он.

Такой диагноз поставило мне это хрен-знает-что-с-глазами.

– Ты уверен? Может, к другому спецу обратимся?

«Другие спецы» продолжали пребывать в туманно-неопределенном состоянии. И наш разговор им был до одного места. Которое я ни у кого пока не заметил. И реагировали на меня «спецы» так, будто я был совершенно прозрачным. Как свежепомытое стекло.

Синий и толстый побелел, вытянулся, покрылся перьями.

– Уверен. Произошло склеивание матриц при дифференцировании потоков спинных полей… – начало изрекать непонятно что. Из чего оно изрекало, я тоже не понял – рта у этого чуда в перьях не наблюдалось.

– Эй, пернатый, а ты с кем это разговариваешь? – Каждый мужик может изъясняться на простом и народном. Если хочет, чтобы его поняли. А если начинает гнать всякую заумную пургу, значит, выделывается. И обидеть норовит. Тех, кто этой зауми не понимает. – Ты там внимательнее посмотри. Может, жопные доли обнаружишь. Или аппендикс на гипофизе заметишь.

Перья с длинного посыпались еще быстрее, чем орешки из разорванного пакета.

– Ты кто, малыш?

Теперь со мной разговаривало нечто смутно похожее на человека. Только очень толстого и лысого. Без плавок и очков. Зато в сандалиях. Малиновых. Похоже, этого реально заклинило на малиновом цвете. А вот цвет собственной шкурки оно поменяло: стало серо-белым. Как дым из горящего мусорного бака.

– Я – малыш?! Да ты на себя посмотри! Я жмуриков видел, что лучше тебя выглядят!

А бывало, что и совсем даже наоборот. Иногда человеки такое друг с другом делают – без смеха не вспомнишь, без мата не расскажешь.

– Тебе не нравится, как я выгляжу?

Сандалии куда-то подевались, зато появилась панама и галстук-бабочка. Все опять ядовито-малинового цвета.

– Да мне по фигу, как ты выглядишь! Ты сам-то знаешь, кто ты такой?

– Знаю.

– Вот и не забывай, пока со мной разговариваешь. И не притворяйся рыбой на колесах или страусом в акваланге. Несолидно.

– Да?

Только голос у этого невесть чего не менялся. А тело его и страусом успело побывать, и рыбой, и колесом, и аквалангом, и еще непонятно чем. Честно говоря, меня эта перетасовка тел начала уже доставать.

– Слышь, я хоть раз изменился, пока болтал с тобой? Сделай одолжение – выбери себе какую-нибудь форму и держись за нее!

– Зачем?

– Что «зачем»?

– Держаться зачем?

– Блин, чтоб не отвлекать от разговора. Ты ведь поговорить меня позвал или похвастаться?

Типа я и так могу, еще так и вот так!

Это нечто фыркнуло, будто мысли мои прочитало. Потом сделалось мужиком в шляпе и «бабочке». Не таким толстым, как раньше, зато грязно-розового цвета.

– Я не звал тебя, – с ехидной ухмылочкой сообщил этот красавчик.

– Ты еще скажи, что я сам сюда приперся. Потому как делать мне не хрен было!

– А что ты делал?

– Я спал, между прочим. А кто-то разбудил меня и потащил на экскурсию. Достопримечательности осматривать. Ты, что ли, достопримечательностью тут работаешь?

Чем больше я говорил и злился, тем меньше становился этот… в шляпе и «бабочке». И цвет вернул себе черный. Только с глазами определиться не мог: то синими они у него становились, то черными, то желтыми.

– Это не я тебя звал.

– А кто? Почему-то я возле тебя остановился, а не кого другого. Может, скажешь, почему бы это?

– Скажу. У тебя мое оружие.

– Мужик, не гони беса. Ни оружием, ни наркотой я не занимаюсь. И налоги плачу вовремя. Вот только поспать спокойно мне кто-то не дал.

Тут разноглазый помахал мне ручкой, и между нами появился Нож. Тот самый, что возникает, когда очень надо, а исчезает, когда сам захочет. Нож будто на подставке лежал. Прозрачной и незаметной. Или завис в воздухе. Может, закон тяготения отменили? Вот лично для него взяли и отменили! Чтоб все остальные обзавидовались и обрыдались.

– Вот про это оружие я говорил. Оно и привело тебя ко мне.

– На фига я тебе понадобился?

– Когда-то мне было любопытно посмотреть на того, кто будет пользоваться моим оружием. Потом надоело. Одно время они менялись так часто, что я уже программу думал переписать. Потом увеличил им срок жизни на порядок или два, немного ослабил контроль. Кажется, еще что-то сделал. Не помню уже точно. Давно это было. Все время что-то новенькое придумывается, а старое забывается.

Не ожидал, что мне ответят с такими подробностями. Или мужику поболтать захотелось? Типа истосковался по реальному человеческому общению.

– Тогда откуда ты знаешь, что придумал новое? Хотел общения? Сейчас ты его огребешь! – Что, если это давно забытое вспомнилось и…

– Не знаю. Но мне как-то все равно.

Мужик откинулся, будто в кресле сидел. Хотя никакого кресла я не заметил. Вытянул ноги и умостил их на большом мяче. Вот только что его не было – и вдруг взял и появился. Большой такой, круглый – с точно таким же Ларка зарядкой занимается. Лежит на нем и спину тренирует.

– Симпатичная у тебя подставка.

– Это я сам придумал.

– И узор прикольный.

– Это я тоже придумал.

Мяч изображал из себя глобус Земли. Насколько я помню географию. Похоже, мужик себя богом представляет, когда облокачивается на всю Землю.

– Одно время меня это забавляло…

– Что?

– Изображать из себя бога. Потом тоже надоело.

– Ты что, мысли умеешь читать?

– Умею. Если б ты только знал, как это скучно!..

Ответить чего-нибудь умное или ляпнуть какую-нибудь глупость я не успел – рисунок на мяче начал меняться. Облака над океаном собрались в кучу и двинулись в сторону материка. Южной Америки. Кажется. Обычно так показывают по телику наступление циклона или антициклона, когда болтают о погоде.

– Твою ж мать!.. – Это я от неожиданности. Не смог промолчать.

– Зачем она тебе?

Мужик поднял голову, сдвинул шляпу со лба. Глаза у него стали на этот раз зелеными. Оба. Для разнообразия, наверно.

– Слышь, эта штука у тебя… Ну прям как настоящая Земля.

– Почему «прям как»? Это и есть настоящая Земля. Терра Вульгарис – Земля Обыкновенная.

– Ну да, ну да… и ты ее придумал. А потом сотворил. И всякими тварями и гадами населил. «Плодитесь и размножайтесь!» – им сказал. Еще и человеков насотворял. По образу и подобию…

– Ну да, все так и было. – Похоже, мужик не заметил, что я над ним прикалываюсь. – Идея-то хорошая. Все делали, и я попробовал. Оказывается, ничего сложного.

– Все делали?! Ничего сложного?! – Новоявленный Создатель сложил руки на животе и улыбнулся. – Ну да, ничего сложного. А чему ты так удивляешься? Любой человек это может. И делает. Главное, не дать творению рассыпаться. Тут одного только воображения мало. Еще концентрация нужна, дисциплина разума. А вот это не у каждого есть.

– А на кой тебе она? – И я кивнул на мяч, с которого мужик так и не убрал ноги. Верить его бреду я не собирался. Просто мне стало любопытно. Не каждый день удается пообщаться с таким психом.

– Когда-то она меня очень забавляла.

– Забавляла?! Когда-то?! А теперь?

– Ну надо же чем-то питаться.

– Питаться?! Ты питаешься людьми?!

– Ну не совсем. Меня только конечный продукт интересует.

Пошутить насчет конечного продукта жизнедеятельности любого организма у меня не получилось. Совсем другое слово сорвалось с языка:

– Смерть? Ты говоришь о смерти?

– Люди не только умирают, но и убивают друг друга. Это у них получается лучше всего. Ученик давно перерос своего учителя.

– Хочешь сказать, что именно ты научил людей этому?

– Все было так давно…

– А теперь ты питаешься нашими душами?

Если бы кто услышал, о чем я болтаю с этим психом, меня быстренько отправили бы в дурку. За компанию с этим… учителем-творцом.

– Ты, конечно, все сильно упростил, но в принципе верно, – не стал скромничать мужик.

– А как же Бог?

– Что – Бог?

– Ну если ты у нас дьявол, то, наверное, есть и Бог. Разве у тебя нет конкурента?

Я слушал, как мужик смеется. Вот только мне почему-то было совсем не весело.

– Не обязательно подходить к этому вопросу так прямолинейно. Бог, дьявол, рай, ад… Ты разве не слышал о тех, кто поклоняется многоликому богу? «Он жизнь и смерть, награда и наказание, вечные муки и блаженство…» – Кажется, мой собеседник кого-то цитировал. – Возможно, они ближе всего подошли к пониманию.

– Маски, – дошло до меня. – Много разных масок. Для каждого народа своя. Так? А как же религиозные войны и все такое?..

– Неплохо придумано, правда? Сначала меня это даже забавляло. Потом тоже надоело. Все равно, что слушать спор дураков: как правильно бить яйца…

– Не понял. Это ты про мазохистов?

– Нет. Это я про дураков и куриные яйца. Кто-то бьет их с острого конца, кто-то с тупого. Вот и спорят…

– А чего тут спорить? Стукнуть яйцо посредине и на сковородку его!

– Зачем?!

Мужик даже ноги с мяча снял и весь ко мне повернулся.

– Как зачем? Не разбив яйцо, не приготовишь глазунью.

– А я не люблю глазунью!

– Ты-то тут при чем? Я о себе говорил.

– А я о себе! Я вареные яйца предпочитаю. И чтоб они в мешочке были…

– Да мне по барабану! Хоть в мешке их жуй, хоть в гамаке. И знаешь, мужик, ты б нашел для любви другой объект. Чего над яйцами так измываться?

Где-то с полминуты он моргал, открывал и закрывал рот. Глаза у него меняли цвет, как светофор на перекрестке. Потом он начал смеяться. Громко и заразительно. Даже слезы у него по щекам потекли.

Интересно, чего творится в мире, когда бог плачет или смеется?

Поверить в то, что передо мной сидит бог, у меня не получалось. Бог не болтает с первым встречным и не хряпает яйца в мешочках. И вооще… Говорят, что бога нет.

– Теперь я понял, кто ты! – Мужик перестал смеяться и утер слезы.

– В смысле? Ты определился с моей половой принадлежностью или догадался о моей сексуальной ориентации?..

– У меня есть знакомый русский. Он шутит так же, как ты.

– А среди… вас есть и русские?

– Среди нас есть всякие. А наставник у нас – китаец.

– Мама дорогая! Теперь понятно, почему китайцев так много!

– Да, ты точно русский. Только они любят пошутить со смертью.

– Кстати, насчет смерти… Мужик, а почему ты выбрал именно смерть?..

– …А не любовь, азарт, гнев, страх или обман?

Я кивнул. Есть ли смысл затягивать вопрос? Да еще так выспренно спрашивать?

– У каждого свои вкусы. Кому что нравится… – Мой собеседник махнул в сторону едва различимых фигур. – Кому-то любовь, кому-то азарт или страх, а я предпочитаю смерть.

– Тогда почему на Земле есть любовь, ненависть, страх… ну и всякое такое? Они же вроде тебе не нужны. Или я чего-то не так понял?

– Приправа разнообразит вкус пищи. Да ты и сам это знаешь. Если б тебе пришлось питаться одним вареным мясом, даже без соли, то очень скоро захотелось бы чего-то другого.

Ну о чем с таким говорить?

Похоже, мужик тоже решил, что говорить нам больше не о чем, и опять положил ноги на мяч-глобус. Еще и морду скорчил соответствующую. Типа я скучаю и тоскую, белый свет мне уж не мил.

– Слышь, приятель, а домой ты меня можешь вернуть?

Если не в тот же самый миг, когда я оттуда ушел, то есть реальный шанс выкрутиться.

– А тебе плохо там, куда ты попал?

– Нет, но…

– Вот и оставайся. Раз уж смог убежать от смерти.

– Ты что, меня специально туда забросил? От скуки?! Посмотреть, чего получится?

Я опять начал злиться, а мужик уменьшаться в размерах. Еще немного – и мы станем одного калибра.

– Никуда я тебя не забрасывал! И не думал даже! Я не занимаюсь такими играми. И они тоже, насколько я знаю, – кивнул он на других туманообразных.

– Тогда почему…

– Ты сам выбрал тот мир. Такое иногда получается… у некоторых… смертных.

Похоже, он и сам не знает, как это выходит. У некоторых.

– Но я же говорю с тобой, а не с кем-то другим!

– У тебя моя игрушка, – после зевка сообщили мне. Дескать, тебе уже говорили, но если ты такой тупой, что не понял с первого раза, то можно и повторить.

– Игрушка?!

Вспомнились кучи тряпья и пыль, что совсем недавно была человеком. Не скажу, что я сильно переживал из-за смерти нескольких придурков. Но Машка, надо думать, реально опасается Ножа. Кажется, у него еще та репутация в этом мире.

– Любой из нас когда-то развлекался созданием таких игрушек. А потом подбрасывал их в соседние миры. Ты там поосторожнее у себя будь. Не хватай все, что попадется под руку. Иногда выплывают такие штуки, что даже я их немного опасаюсь.

– Зачем?

У меня голова шла кругом. Нет, квадратом. И по диагонали.

– Что «зачем"?

– Зачем вы делали их?

– Чтобы таскать куски из чужих тарелок. Все очень просто. Теперь, убивая других моей игрушкой, ты будешь отправлять ко мне маленький вкусный кусочек. – Собеседник облизнулся, а меня аж передернуло. – Не волнуйся, кое-что останется и тебе. За службу.

Пошутил он или на полном серьезе сказал, не знаю. Но настроение мне испортил.

– Я выброшу его на фиг!

– Попробуй! Последний пользователь долго не мог сделать этого. Но зачем отказываться от того, что у тебя так хорошо получается? И подумай о вознаграждении. Я не жадный.

– Я стану богом? – Возвращаю усмешку этой наглой черной морде. Надеюсь, у меня получилось улыбнуться так же паскудно.

– Не думаю. И бессмертным ты тоже вряд ли станешь. Но убить тебя будет очень непросто. И проживешь ты дольше многих. Подумай. А там как хочешь…

Пока я соображал, чего бы такого ответить этому болтуну, он дунул в мою сторону.

С какой это радости меня подняло в воздух, перевернуло несколько раз и куда-то понесло, я так и не понял. Минута-другая таких кувырков – и я перестал ориентироваться в пространстве. Когда меня занесло в туман, тоже не заметил. Только что вокруг не было никакого тумана, и вот уже его полным-полно. Лезет в рот, в глаза, облепляет тело, не дает шевельнуться и вздохнуть. Изо всех сил пытаюсь выбраться и…


Раздались аплодисменты. Сначала – жидкие, потом переходящие в овацию. Интересно, за что это мне? Я ведь ничего такого не сделал. Только и того, что смог вздохнуть.

Еще послышались какие-то голоса. Слов не разобрать. Многоголосое бормотание. Пытаюсь понять, что бы оно значило! Будто от этого зависит моя жизнь. В сумятице голосов улавливаю знакомый. Чей, не помню, да это и неважно. Слова важнее. И я цепляюсь за них, ищу смысл. Как хватался когда-то за осыпающийся карниз и лихорадочно искал опору. А до земли было пять этажей.

Многоголосица становится слаженным хором, что скандирует одно-эдинственное слово. Аплодисменты задают ритм. Слово почти понятное, почти знакомое…

– Ларт, ларт!

Еще немного – и я пойму, что это такое, еще немного…

– Ларт, ларт!!!

Зов, от которого не отмахнуться, не…

– Слышу, иду, – хочу крикнуть я, а голоса нет. Только хрип.

И оглушительный, рвущий барабанные перепонки крик:

– Ларт!!!

Меня подхватывает вал оваций и с размаху швыряет в темноту. Туман исчезает, будто его и не было.

Задыхаюсь от запаха цветов и сырой земли. Кажется, я попал на кладбище…

«Не надо меня закапывать – я еще живой!..»


10


Самое страшное проклятие, какое может услышать врач: чтоб все твои клиенты были врачами!

Кажется, ерунда, чего там страшного?.. А попробуй полечи умного больного. Все-то ему не так, все-то он лучше своего лечащего знает и со справочником в руках докажет, что доктор болван и коновал, которого и к лошадям подпускать нельзя. А если пациент сам врач – все, тушите свет. Этот умник в точно таком же случае назначает своему клиенту совсем другое и… Короче, коррида и пирожки с котятами обеспечены. Ну не умеют врачи нормально болеть – и все тут! Из двадцати захворавших только один принимает все назначения с улыбкой великомученика и страстотерпца, а потом спокойно отправляет рецепт в мусорку. И никакого мордобития и ора с использованием ненормативной латыни.

Этим единственным и почти идеальным больным я не являюсь. Болеть я терпеть ненавижу. И точно знаю, что покупать лекарства – это спускать бабло в унитаз. Организм сам должен… а если не может, то пора его закапывать. Такая вот у меня житейская философия. Раз в год, да и то в високосный, может прицепиться ко мне злобный гриппер или простудифилис, и тогда мне приходится общаться с врачом. Делаю это исключительно по телефону. И оба – я и врач – пока еще живы. И телефон цел.

У меня свой собственный ритуал борьбы с болячкой: запереться в квартире и ругать все, чего на ум придет и на глаза попадется: окружающую обстановку и вид за окном, изображение в зеркале и предательский организм, что подло сдал меня болячке, ну и саму болячку, само собой. Всеми знакомыми и новопридуманными ругательствами. Главное, не видеть никого и протемпературить как следует. Ну с первым у меня никаких проблем. В больнице знают, если АТС закрылся на карантин, то соваться ко мне не стоит. АТС – так соратники и состаканники сократили мое имя-фамилию. А с температурой мне и делать ничего не надо. Организм сам нагревает градусник до сорока. Сам же я брожу по квартире, пью дурацкие травяные чаи… И сплю. Сплю много! Словно на пожарника тренируюсь. Через несколько дней болезнь уходит, обиженная на такое к ней отношение. А я возвращаюсь в мир живых и здоровых.

Такая вот у меня метода. Но всем ее рекомендовать не могу. Мне помогает, а какой-нибудь задохлик загнется на второй день. Организмусы у людей разные, станешь лечить всех по одной системе, и мир превратится в очень малолюдное место. (Это я специально для тех, кого беспокоит перенаселение планеты.)

Болею я сейчас. А в таком состоянии я много «доброго и полезного» могу насоветовать. И не дома я болею, а под сваленным деревом и нудной моросью, какая только притворяется дождем.

Тапки, халат, травы для чая – все это незнамо где. Из рекомендованного методикой остались ругань и сон. А для «полного счастья» у меня зрители и слушатели имеются. Один даже членораздельной речью владеет. И достает одним и тем же вопросом: «А сегодня мы пойдем?..» Я молчу в ответ – иногда… Кутаюсь в плащ. Или отбрасываю его. Это когда меня не морозит. А еще я сплю. И смотрю самый дурацкий сон в моей жизни. Один и тот же. Или его продолжение.

Мне снится, что я муха или паук какой-то.

Рекомендация для тех, кто боится пауков: поймать этого «страшного зверя», оторвать ему пару или две пары лап и… отпустить. Теперь это не паук, а неведомый жук с четырьмя или шестью конечностями. А пауков нет и никогда не было. Все! Конец лечению.

Чего-то я отвлекся. Кажется, у меня опять бред от высокой температуры. На чем я там остановился?..

Так вот, мне снится, что я неведомый мух, с маленькими крыльями (токмо для красоты) и ползу по листу бумаги. Огромному такому листу. Сто метров в ширину, километр в длину. Переползаю со строчки на строчку. А в каждой строке – буквы. Знакомые и не очень. Арабские завитушки и японо-китайские иероглифы, фигурки с птичьими и волчьими головами, круги и треугольники… все они – вперемешку! – составляют слова. А слова – предложения. Мое дело – постичь смысл и набраться мудрости. Ничего себе задачка!.. На «раз» плюнуть, на «два» растереть. С моими размерами читать одну строчку можно с утра и… до горизонта.

Такой вот веселенький сон. Просыпаюсь – дождь и Машка со своим «а мы сегодня…», засыпаю – и снова ползу по буквам. Знакомые ищу. Мудрости типа набираюсь.

Давно у меня таких продвинутых кошмаров не было. Только в детдоме. Тогда я попробовал «крутую» наркоту и похожих глюков насмотрелся. Меня таким отходняком потом скрутило, что я от наркоты шарахался, как щирый мусульманин от кошерного сала.

Я опять проснулся. В надцатый или сто…надцатый раз. И попытался понять, чего в мире изменилось. Минут пять пялился в светлое небо, пока до меня дошло, что ночь закончилась. А еще меня попустило. Кажется. Может, болезнь и совсем ушла. Шевельнулся, охнул… насчет «совсем» и «ушла» – это я размечтался. Но я не умер. Пока еще. И ко мне кто-то быстро приближался.


11


– А сегодня мы пойдем?

Я не первый мужик, для кого утро начинается с этого вопроса. Кого-то тянут в театр, кого-то в ресторан, в гости, в магазин, к маме – список практически бесконечный – и я не единственный, кто отвечает:

– Не знаю.

Не бог весть как оригинально, зато близко к правде. Я реально не знаю, смогу шагать или нам придется куковать на столбе еще один день. «Я» и «нам». «Я» – один, а «нас», если считать уже прозревших щенят, шестеро. Пятеро ждут одного. А этот единственный не может вразумительно сказать, сколько еще продлится ожидание и из-за чего все тормозится. Будь я на месте большинства, я б очень не полюбил тормозящего. Но так получилось, что в роли «тормоза» я сам. А себя, любимого, я ругаю только тогда, когда все остальные меня очень сильно хвалят. Но такого еще не было. Ни разу.

Рассвет. Третий рассвет без дождя. Без нудной мороси, переходящей временами в самый настоящий ливень. Не теплый и не холодный. Такой бывает на границе лета и осени. Или весны и лета. То, что сухой сезон закончился и начался мокрый, мне объяснили. Машка и объяснила. В первый же день, когда выяснилось, что я не могу идти по дереву. Вернее, уйти от дерева.

Как бы это красивые сказать… чтоб без мата… В первый день, когда я понял, как влип, без него даже думать не получалось. На второй – тоже. Может, хоть сегодня…

Несколько дней надоедливого дождя и сплошной облачности любому подпортят настроение. А если все эти дни просидеть и пролежать не жрамши, в компании зверюг – а они тоже жрать хотят, – станет понятно, как я радовался хорошей погоде.

Трогаться решили, когда ствол немного подсохнет. Обсудили порядок передвижения. Первым пойду я, за мной – Машка, за ней – волчье семейство. Направление мы выбрали к Мосту Богов, рассчитывая заодно найти чего пожевать. Такая вот программа минимум для меня и Машки. Четырехлапые свои планы на будущее мне не сообщили.

А перед самым уходом меня и скрутило.

Есть умники, которые любят расписывать, как и чего у них болит. И сравнения подбирать такие, чтоб у слушателя дыхание в зобу сперло. От страха. Но самое прикольное: их слушают, и еще как! Не знаю, в чем тут кайф. Да и не люблю я такие истории. Ни слушать не люблю, ни рассказывать. Да и не получится у меня так, чтоб дыхание… воображалки не хватит. А если по-простому…

Днем, когда тени совсем уж маленькими стали, мы решили уходить. Я подошел к дереву, похлопал кору, попрощался типа и полез на ствол. Тогда-то меня и скрутило. Хорошо, хоть не позже. Не на середине бревна, например.

От боли я потерял сознание. Терпел, пока мог, а могу я долго, потом отрубился. Там же, под деревом, я и пришел в себя.

Провалялся я немало. Одно солнце на покой закатилось, второе за горизонт цеплялось. Со дна каньона поднимались сумерки и теплый ветер. Пахло мокрой гарью и засыхающими листьями. Короче, полдня как не бывало. А переходить в темноте глубокую ямину по жердочке … не-э, это без меня.

Не похоже, чтоб мне из обморока выбраться помогали. Спасибо, хоть не сожрали, пока я в отключке валялся. Но смотрели так, будто я крайний. Мол, хочешь болеть – делай это в другом месте. И в другое время. А то ждать заставляешь.

Ага, заставляю! Ну прям цепями всех к себе приковал и ключ проглотил. Хорошо вечерок начинается: Машка бурчит, волчара глазеет так, будто интересно ему, какой я на вкус, а у меня все тело словно ватой и осколками стекла набито. И сушняк такой, как с реального бодуна.

– Нельзя меня жрать! Отравишься! – Это я зверюге сказал. Машке тоже хотел чего-нибудь сообщить – из русского разговорного, – так она подевалась куда-то. И на глаза мне не показывалась до самой ночи. А Санут на небо выполз – и она тут как тут. Спать мне мешать пришла. Вечер я просидел сам-один. Звезды считал и выл на луну. Куда там волчаре! Он от зависти под ветки забился и не отсвечивал.

Поганое у меня было настроение. Несколько дней подряд. Совсем поганое. Я терпеть ненавижу болеть. «Врач исцели себя сам…» Убил бы того, кто придумал эту бредятину. Был один, что сам себе аппендикс резал. Так это не от хорошей жизни или склонности к мазохизму. Деваться мужику было некуда.

Вот и мне некуда и не к кому. Единственный доктор в этой глухомани – я сам. И у меня здорово распухли плечо и ладонь. Те самые, с отпечатком листа. Три дня было все в порядке, а как собрался уходить… Чего делать и кто виноват – не знаю. И спросить не у кого. И диагноз поставить некому. В смысле, больной есть, а вразумительного объяснения не имеется. Это я себя имею в виду, а Машка очень даже легко объяснение нашла. Или придумала:

– Тиама тебя не отпускает. – Глянула на мои пальцы-сардельки и тут же информацию для размышления выдала.

– Откуда знаешь? – спросил и сам удивился. Мне бы такая бредятина и голову не пришла. И ни в какое другое место не постучала.

– Вижу.

А сама старается на ладонь мою не смотреть. И на цветок, что в темноте светится. Я пошевелил пальцами. Горячие. Гнутся плохо. Болят уже не так сильно. До второго обморока дело не дошло.

– Ну и как это лечить?

Машка аж дернулась:

– Я не целительница!

Будто я ее в чем неприличном заподозрил.

– Да знаю я, что не целительница. Ну может, видела или слышала там?..

– Я тайнами чужой гильдии не интересуюсь! – А у самой голос дрожит. Я тогда не понял почему. Да и в слова не особенно вдумывался. Не до того было.

– Блин! Пока ты тут в секреты играешь, я, может, умираю. И реально ведь – могу помереть! Видишь? – Помахал правой ладонью, что была толще левой раза в три. – Это тебе не хухры-мухры, это резать надо. Если уже не поздно. А ты…

Вот тогда Машка и сказала, что Тиама не хочет меня отпускать. И что никакой целитель мне не поможет. От яда тиа нет противоядия. Но я хранитель жизни Тиама и сам себя могу исцелить. Если Тиама захочет. И если я захочу. Очень сильно.

Я-то хотел, понятное дело, вот только не знал как.

Мне предложили заглянуть в себя и посоветоваться с духом Ти. Но не сразу. А когда Санут уйдет. Тогда я получу истинный совет истинного духа. А под взглядом Санута приходят странные желания и страшные мысли. Нельзя прислушиваться к ним.

Спорить я не стал.

Дождался, когда Желтяк упадет за горизонт, и занялся общением со своим внутренним «я». Лег поудобнее, закрыл глаза, посмотрел на обратную сторону век и…

Не ожидал, что у меня так быстро получится. Словно толкнул дверь, а с той стороны ее дернули.

Не знаю, озарение это было или дух нашептал… На сон получилось похоже. Тот самый, надоедливый. Помню голос и большой лист бумаги. С текстом. Вот только язык неведомый. Ни на слух, ни на вид. Потом стали попадаться знакомые буквы и слова. Но мало. Чертовски мало! Я знал, что та информация нужна мне, а получить сумел всего ничего. Типа вкусный запах вместо жареной курицы. Вот подрастешь, тогда и курочку пожуешь! Такое вот общение с духом у меня получилось. Может, пошутил он, а может, и нет – быстрее умнеть посоветовал.

Спать больше не хотелось. А вот искупаться организм был очень даже не против. Желательно с травяным бальзамом. Тем самым, что у Ларки в ванной стоит. Запросы у моего организма те еще. Спасибо, хоть Ларку с Наташкой не пожелал. Мог ведь.


12


Странное все-таки создание человек. Чего бы с ним или вокруг него ни происходило, он все равно продолжает дышать. Если остается жив, понятное дело. Только иногда дышит так часто, что рискует устроить себе гипервентиляцию легких. Вот как я после ночного купания. А еще человек обладает удивительной способностью находить себе неприятности. В любое время суток. И в любом месте. Мне даже ходить далеко не пришлось. Можно сказать, вляпался в двух шагах от своей лежанки.

Дело говорила Машка, плохие мысли бродят в голове, когда Санут болтается над головой. И желания те еще появляются. Лучше бы их аккуратно складировать, а потом спускать в унитаз. Во избежание…

Такой вот я умный стал. Потом. А мог бы до этого «потом» и не дожить. Блин, еще немного, и у меня бы это точно получилось – в смысле не дожить.

А началось-то все с пустяка. С ерундени, можно сказать. Пить мне приспичило. Причем так, что встал среди ночи и поперся к колодцу. Пока еще луна на небе. Пока еще хоть что-то разглядеть можно. Какая тут темень бывает перед рассветом, я уже видел. А то, что эта луна – Санут, так наплевать и растереть. Нам ли, реальным мужикам, чего-то бояться!.. Цыкнул на Машку, чтоб не лезла с советами, и пошел искать приключений на большую ягодичную. Свою собственную, между прочим. Не на чужую.

До колодца добрался довольно быстро. В этом месте все расстояния короткие. От одного края до противоположного – минут пять. Это если по-пластунски. Лежать мне, признаться, смертельно надоело. Так что к колодцу я пошел. Походкой моряка, который после реального такого шторма ступил на землю. Пока я топал, обнаружил в этой самой «земле» несколько впуклостей и выпуклостей. Громко и внятно сообщил, чего думаю о некачественном строительстве вооще, и о халтурщиках-строителях конкретно.

Будь на моем месте геолог или спец по древним сооружениям, умом бы тронулся, разгадывая загадку столба и колодца. А мне вот по барабану. Ну торчит из каньона здоровенная каменюка, ну имеется на ней ямина с водой – вот и ладушки. Пусть себе торчит, пусть имеется. Чему тут удивляться? Может, так и надо. Вот если б у Машки вместо сердца пламенный мотор оказался, вот тогда бы я удивился. А так… Есть на столбе вода – и хорошо. Не надо кверху пузом лежать и ждать, когда из тучи чего-нибудь в рот упадет. Здесь из них не только дождь падает. Бывает – рыба живая. Или бревно. Кубов на пять. И неизвестно еще, что чаще падает.

Короче, вода на столбе имелась. Теплая. И с пузырьками. Блин, прям джакузи! Хочешь пей, хочешь купайся. Только про технику безопасности не забывай – край столба рядом. И камни мокрые. Вода из колодца течет. Слабо, но постоянно.

Вот кое-кто в этой «купели» и совершал омовения. Не скажу, что Машке это нравилось, но… вот люблю я водные процедуры, и чего она может с этим поделать? Я ведь не мешаю ей воздушные ванны принимать. А то повадилась, понимаешь ли, встречать закат. Голой. А мне смотреть в другую сторону приходится. Чтоб не колоть глаза об ее мощи. Вода, конечно, может притупить голод, но на одной воде не растолстеешь. А Машке вообще эта перспектива не грозит. Толстых по другому проекту делают.

Такие вот мысли крутились в моей башке, пока я брел к колодцу. И на луну глазел. Круглую, как ямина с водой.

Когда болезнь меня слегка отпускала, я ходил к колодцу. Попить и помыться. В нашей клинике даже тяжелобольных мыли. Каждое утро, чтобы не воняли. А мне помощи ждать не от кого. Или сам иди, или от жажды и грязи страдай. Вот и устраивал себе лечебные водные процедуры. Пять дней подряд. Натрусь листьями с дерева и – в колодец. Мок и ждал, пока кожа снова посветлеет. А вместо боли только легкое покалывание останется. Потом выбирался из воды – и обратно к дереву. Досыпать. А устраивался аккурат под цветком. Словно другого места найти не мог. Вот Машка и звери держали дистанцию – не нравился им чем-то этот цветок. А я так привык к его запаху, что хватать мне его не стало, когда он скукожился. Прям настоящая ломка у меня была, как у наркоши какого. Даже листья пришлось пожевать. Только к вечеру и попустило. Потом вместо цветка стручок вырос – за одну ночь! – с мою ладонь шириной стручок получился. Со здоровую. И семена в нем длинные. Как пулеметные патроны. Ну посмотрел я на это чудо природы, а потом к воде пошел. Не стал дожидаться рассвета. Желтяк как раз до горизонта добрался.

С дороги я не сбился. И ноги себе не поломал. Вот только…

Права была Машка. Не самые лучшие мысли приходят под взглядом Санута. И желания тоже. Не самые полезные. Для здоровья.

Мало мне показалось выхлебать полведра воды. Захотелось весь организм в ней намочить. И обязательно ночью. Как в шальные школьные годы. Когда из одежды только кепка. Чтоб бритая башка не отсвечивала. И когда рядом девка плыла. У которой стыдливости всего ничего. Ну и одежды, само собой. Пользительно это для здоровья. Ночные купания. Голышом. И вспомнить есть потом что. Знал я одну пловчиху. Нравилось ей за выступающие части хвататься. За чужие. Хорошо, меня заранее предупредили. А то утонул бы к чертям собачим! Любила она поиграть. И понырять любила…

Вспомнил ее, и мне нырнуть захотелось. На глубине вода еще теплее.

Нырнул.

Кайф!

А выныривать стал, зацепился за что-то ногой. И выступающей частью. Или меня кто-то зацепил.

Я не заорал и не дернулся – спасибо Светке за науку. Нырнул еще глубже и ухватил того, кто со мной пошутить решил. Да только в гробу я видел такие шутки! Внизу не вода оказалась, а жидкий лед. Наверх я рванул как ошпаренный. И шутника за собой потащил. Без его на то согласия. Не фиг над человеками так шутить!

А глубина реальной оказалось. И когда я на такую ушел, не заметил. Спасибо, дыхалки хватило и сердце выдержало.

Вынырнул, а в руке чего-то длинное и белесое извивается.

Нибра. Водяной, безглазый червь. Хищник. Обитает в холодной воде семьями до десятка особей.

Удивляться своим познаниям я не стал. Не до того. Отправил добычу в полет и сам птичкой из воды.

И уже на берегу начал дышать. Очень активно.

В кустах червяка встретили. Сначала волчара. Потом самка его подошла. А там и сосунки к ним притопали.

Удивительно, как обостряется нюх и слух у человека. В особых случаях. Таких вот, как этот. И сила откуда-то берется, – сам себе потом удивляешься. Червяк-то метра полтора. И весит соответственно. А я его – одной левой! А на правой – свой вес выжал. Когда из колодца выпорхнул. И даже не вспомнил, что правая болит у меня.

Из кустов слышалось благодарное ворчание и жадное чавканье. Ну хоть кто-то доволен. Не зря, получается, я в воду лазил. Накормил вот зверюг. А то они за пару дней всю живность на столбе поели. Теперь можно спать спокойно. Правда, я чуть не лишился важной части организма. Но ведь обошлось же!.. Отделался только испугом. Кажется. Надеюсь, это не повлияет на ее работоспособность. Единственный объект, на ком можно испытать, – Машка, но боюсь, на нее у меня только с помощью домкрата поднимется.

Или я себя недооцениваю?..


13


Если смешать потоп и пожар, то ничего хорошего не получится. Идти по мокрой почве среди черных обгорелых стволов – удовольствие то еще. «Приятнее» только лежать среди всего этого. И стараться не уснуть. Потому что спать в это время нельзя. Но очень даже хочется. Вот и слушаю Машкину болтовню.

Мужик, баба, луна и сказки ночь напролет – чего-то мне все это напоминает…

Фыркнул, и Машка тут же:

– Тебе неинтересно, ларт? Мне замолчать?

– Интересно. Говори дальше.

Машка реально интересную информацию выдает «на-гора». Но после ее рассказов покой мне только снится. Забавный Машка зверек. Как и те волчары, что еще два дня назад были нашими соседями. Мы расстались, когда перешли каньон. Волк как спрыгнул с бревна, так и пошел, не оглядываясь. Детеныши за ним потрусили. А вот волчица подошла ко мне. Близко. «Улыбнулась» на все свои – сколько там у нее зубов? – и сунулась носом мне в пах. Я настолько обалдел, что даже не сообразил заорать или отойти. Ну позади каньон, а в сторону бежать… И далеко бы я убежал от такой зверюги? Пока изображал из себя вусмерть перепуганного, самка потыкалась в меня носом, а потом глянула одним глазом. Искоса. Низко голову наклоня. Вроде сказать хотела: «Встретимся еще, милый. Теперь я знаю, как от тебя пахнет». И ушла. Не оглядываясь.

– Забавная зверушка, – сказал я потом. Когда голос ко мне вернулся.

Машка тогда посмотрела на меня тоже искоса. Только голову наклонять не стала.

– Я за ней не пойду, – заявила. Как отрезала.

И я за ней не пошел. За волчицей в смысле.

– Я могу рассказать о них, если ты не знаешь. Потом, – предложила Машка ближе к вечеру.

– А почему потом? – Не так уж мне любопытно было. Про волков я и сам такие побасенки знаю – закачаешься, но идти полдня молча… Вот и спросил для поддержания разговора.

– Нельзя говорить о хозяине в его доме, – ответила и замолчала. До ночи.

И вот это «потом» наступило. Небольшой получается «дом» у четырехлапых. Полтора дня на запад и… Не знаю, правда, сколько на север и восток. Но вряд ли очень много. У наших серых тоже территория не со штат Юта.

К мосту мы выйдем завтра. До пожара в лесу были тропинки. Не самые короткие, но довольно безопасные. А теперь весь лес стал сплошной ловушкой. Идти лучше всего вдоль разлома. Его дыхание не дало сгореть всем кустам и травам. От них начнется новая жизнь. И еда там найдется. Какая-нибудь. Так сказала Машка. Еще вчера. Когда выбирала путь. А я не стал с ней спорить. Было бы из-за чего. Мне пополам куда идти и чего делать. Настроение как в отпуске. Когда день выдался совсем уж свободный. Типа: иди куда хочешь, делай чего можешь. Чего душа желает и кошелек дозволяет. А не хочешь идти, вызови «массажистку» в номер и расслабляйся по полной программе. Получишь все, чего сможешь придумать и оплатить.

Придумать-то я много чего могу. И с оплатой дело не засохнет. Спасибо тому придурку, что обобрал меня. Вернул я кое-что из своего добра. Потом. В барахле одного безвременно почившего нашел. И блокнот с ручкой отыскался. У другого. И мешочек со знакомой уже «чешуей». Свои взял или чужие – мертвому бабло без надобности. Брал вроде как для прикола, а «чешуя» самой ходовой монетой этого мира оказалась. Так что из Храма я вышел совсем даже не бедным. Да только мало радости от бабок, если купить на них ничего не можешь. В лесу ни супермаркета, ни такси нету. Чего нашел, то и пожевал, а потом на своих двоих дальше потопал. И гостиницы здесь нету. Под куст лег и небом прикрылся. А вместо развлекательной ночной программы – Машкины рассказки.

– …нельзя поймать свою тень. А Храм – это тень Неназываемого. В его тень и приходят чарутти, прожившие одну жизнь. Приходят, чтобы измениться и прожить еще одну…

– Стоп, Машка! А волчара тут при чем?

Ну сказочница!.. Обещала одно рассказать, а метет совсем другое. Пользуется тем, что слушаю ее вполуха.

– Кто?

– Волчара. Ну лохматый наш приятель. Зеленоглазый.

– Ты меня не слушал, ларт. – И тяжелый такой вздох. Будто я жуть как огорчил ее своим поведением.

– Да слушал я, слушал…

– Тогда должен был услышать, что тот, кого ты называешь Зеленоглазым, это чарутти. Они понимают язык зверей и птиц. И разговаривать с ними умеют. Это всем известно.

Я промолчал… Всем так всем. Не говорить же, что я первый раз об этом слышу.

– Когда у чарутти заканчивается Нить Жизни, он становится арсиром…

– Кем?!

Еще один тяжелый Машкин вздох.

– Арсиром, ларт. Тело арсира покрыто шерстью, и он похож на зверя. Того зверя, кем он чаще всего становился, когда был чарутти. Слуги Неназьшаемого не могут отыскать его в таком облике. Раз в сезон арсир может принять свой прежний вид. В ту ночь он возвращается к племени и разговаривает с кем хочет. А его ученик становится зверем вместо него.

– Значит, волчары и есть эти самые… как их? Арсиры.

– Нет.

– Как это нет?! Ты же сама сказала…

– Это ты так понял. А я…

– Вот что, давай дальше о зверюгах. А обо мне и тебе потом поговорим.

«Может быть». Но озвучивать это я не стал. Не знаю уж почему.

– Среди них нет арсиров. Он – арсойл. Она – чарутти. Или ученица чарутти.

– Откуда ты…

– Это же видно.

– Ну-ну…

Нет слов. Хочешь – верь, не хочешь – вставай и проверяй.

Машка зашевелилась под боком. Перевернулась, чтобы на меня посмотреть. Никак не привыкну, что глаза у нее ночью светятся.

– А ты не знал этого?

– Чего?

– Про чарутти и арсойла.

– Ты рассказывай, Машка. А вопросы здесь спрашиваю я.

Странно, но это подействовало. Она стала говорить дальше. Уткнулась в меня лбом и острыми коленками, зашептала.

– Чем дольше живет арсир, тем труднее ему возвращать свой прежний вид. А если ученик редко приходит к арсиру, то чарутти может так крепко уснуть в теле зверя, что не проснется даже в Ночь Возвращения. Если арсир пропустит несколько Ночей подряд, то станет арсойлом. И только очень сильный чарутти может разбудить его. Если захочет.

– Ага. Если захочет. Стало быть, она пришла его будить.

– Нет.

– Как же «нет»?! А зачем тогда?..

– Когда старый чарутти уходит, его ученик ищет себе ученика. Или рождает.

– Блин, детеныши! – дошло до меня. Я невольно привстал и стянул с Машки плащ. Она передернула плечами. Ночь не слишком теплой выдалась. – Но они же эти… четырехлапые.

Машка тихо засмеялась:

– Они изменят свой облик раньше, чем научатся говорить.

– А волчица? Ну их мать?..

– Она тоже. Кому-то надо учить нового чарутти.

– Но их же двое. Детенышей.

– Не все ученики доживают до Испытания.

– А сколько гробится на самих Испытаниях… – вырвалось у меня.

– Зачем тебе это знать?

Машка светит на меня своими глазищами.

– Ну… – Я не сразу нахожу подходящий ответ. – Может, и без них можно обойтись?.. Без Испытаний.

– Нельзя. Племени нужен сильный защитник.

– А со слабыми тогда чего?

Машка моргнула, закрыла глаза и ткнулась мне в грудь. Полежали молча, а сна ни в одном глазу.

– Вместе с сестрой я проходила Испытание.

Я едва услышал Машкин голос. А когда она замолчала, не стал торопить.

– Нас было девять на Испытании.

Затрещал кузнечик. Или как там зовут этих красных попрыгунчиков?

Тибус.

Какой-то умник поселился в моей башке и делится иногда информацией. Редко, правда, ценной. Но я в общем-то не против.

– Только двое вышли из лабиринта.

Я еще подождал. Потревоженный попрыгунчик успокоился и опять затрещал. А Машка все молчала. И тогда я сказал:

– Эта вторая… она не была твоей сестрой.

Будто увидел двух перепуганных девчонок возле древних развалин. Рыжую и темноволосую.

– Нет. Не моей.

Девять и два. Ничего себе соотношение. Что ж там за учителя, в этой ведьмовской школе? Будь у меня такая смертность, быстро бы вылетел с работы.

– Все, – выдохнула Машка. – Теперь можно спать.

– Спи. – Я укрыл ее полой плаща. – Мне пока не хочется.

Машка поерзала устраиваясь.

– Ларт, хочу тебя спросить…

– Спрашивай. Но не обещаю, что отвечу.

– Тогда я завтра спрошу, – зевнула во весь рот.

Пока я думал, чего бы такого ей сказать, она заснула.


14


Есть дни, когда я жалею, что не умею рисовать. Обидно. Такой рассвет пропадает зря. Будь со мной камера или хоть занюханный фотоаппарат какой, я б щелкал, пока аккумулятор не посадил. Или матрицу не заполнил. Оно того стоит.

Розоватое, крупнее апельсина солнце жмурится из полос облаков. Ярких. Будто шелковые шарфы растянули, имитируя радугу. Только у радуги вроде семь цветов, а тут раза в два больше. И половину из них не знаю как обозвать. Ну не учился я на художника. А жаль. Говорят у них жизнь интереснее. И спокойнее. Не слышал я что-то про художника, которого бы в собственной тачке взорвали. В чужой да за компанию – случалось.

А светило реально грейпфрут напоминает. И по цвету и по величине. Такие Ларка часто потребляла. Только подумал про нее и тут же во рту кисло-горько стало. А она жевала эти грейпы и нахваливала. Очень они пользительные для здоровья, говорила. Я не спорил. А то ведь накормит, с нее станется. И все возражения для нее, как красная тряпка для быка. Скорее нашего главного можно убедить в пользе ежедневных клизм, чем объяснить Ларке, почему не хочешь делать то, чего не хочешь. Некоторых слов просто нет в ее словаре. «Свобода личности» например. А вот «облом» и «отвянь» Ларка очень даже понимала. И сама ими часто пользовалась. Это, конечно, удобно. Не надо напрягаться: типа братья и сестры по разуму, – понимали друг друга с полумата. Но хочется иногда чего-то этакого. Чтоб душа развернулась. Напиться там. Или стих сочинить. С «напиться» вряд ли получится. Про воду я даже думать не хочу. А вот стихи, да в такое утро – сам бог велел. Чего-то вроде:

Облаков тонкий шелк

Надо мной растянули.

Розовеет восток,

А запад лиловый.

Серебрится луна

Юная, несмелая.

И стоит она одна

И ничего не делает.

Утро раннее сияет

А художник спит…

И пока подушку давит,

Утро пролетит.

Н-да. От дурных привычек трудно избавиться. Особенно от своих собственных. Это не художник спит. А стихоплет. Во мне. Ну и спи себе дальше. Мир твоему праху.

Хорошо, что Машка тоже спит. Не ведает о моих литературных потугах. Некоторые вещи лучше делать без свидетелей. Записывать такую бредятину, например, которую я вот только что сотворил. Не то чтобы стыдно. Стыдливость умерла во мне раньше, чем я научился говорить. А пить, курить и говорить я научился одновременно. Ну почти одновременно. Шутка. Насчет «почти».

Блин, какой все-таки рассвет!

Спать в такое время – преступление. А Машка дрыхнет. Полночи болтала, а теперь сопит в две дырочки. Может, разбудить? Да только не любит Машка вставать рано. Совсем как Ларка. Дай ей волю – и обед проспит. Ларка – понятное дело, а нам с Машкой и позавтракать нечем. Так что пускай спит. А то опять вопросы спрашивать начнет. Они у нее те еще. С поворот-подвывертом. Как-то увидела меня с блокнотом и выдала: «А что это ты делаешь?» – «Пишу», – отвечаю. Она так удивилась, будто писать – это еще круче, чем по воде ходить. Потом опять: «Зачем?» А я знаю, зачем? Вот перевожу чистую бумагу, и все тут. Нет чтобы помять ее да использовать по назначению. Больной, наверное, совсем больной. Но говорить такое Машке не стал: не поймут-с, дикари-с. Да я и сам себя не совсем понимаю. А может, и совсем не… Отшутиться решил: «Чтоб запомнить», – сказал. Мол, «не запишу, так обязательно забуду – прям проклятие какое»… А вот запишу – буду помнить. И в бумажку заглядывать потом не надо. Проверено. И это уже без шуток.

Так Машка удивилась еще больше. У нее глаза почти квадратными стали. «Ты обладаешь даром забывать?», – спрашивает. А в голосе такое благоговение. Ну прям чудо всех времен и народов узрела. Да мне этого «дара» и даром не надо! «Ты, что ли, все помнишь?» – говорю. А она: «Помню. Такое вот у меня проклятие». Я возьми и ляпни не подумав: «Разве ж это проклятие? Мне бы так!» Машка посмотрела на меня очень уж внимательно: «Мы можем поменяться, – предложила. – Я научусь забывать, а ты будешь помнить. Все. Но это получится неравный обмен…» – «Доплатить, что ли, придется?» – Это я отшутиться думал, а глянул ей в глаза, и во рту пересохло. Не шутила Машка. На полном серьезе обмен предлагала. «Все помнить буду?» – спрашиваю, а сам не знаю, как прикрыть этот гнилой базар. «Все, – отвечает Машка. – Каждый миг, каждый день, сезон за сезоном. И так до самой смерти. Ты подумай, ларт. Помнить – это не дар. Но если ты хочешь…» Я на секунду представил себе такой, мягко говоря, «дар», и мне сразу поплохело. Да половину из того, чего забыл, я б и врагу не пожелал. А большую часть того, чего помню, отдал бы на хранение. Лет на шестьдесят. Или на семьдесят. Чтоб уж наверняка. И постарался б забыть, кому отдал.

Короче, извинился я перед Машкой. Мол, глупо пошутил. И дня два мы с ней не разговаривали. Или все три. Не до бесед мне было. Душевных. Заболел я. На том Столбе еще дело было. А теперь вот вспомнилось.

Да и сейчас мне болтать не хочется. В такое утро красоту мира надобно созерцать. Будь я древним эстетом, описал бы это утро в стихах и принял бы яду. Поскольку все самое лучшее в жизни уже видел. Кажется, харакири в те времена еще не увлекались.

Интересно, чего это меня на такую тему потянуло? Нет чтобы жизнерадостное чего вспомнить. «В лесу родилась елочка» спеть, – а что, самое то! Среди обгорелых пней очень бы жизнеутверждающе прозвучало. Несолидно, из детского репертуара? Можно и для взрослых подобрать. Стряхнуть пыль с архивов памяти и найти чего-нибудь веселенькое. Типа:


Как много в жизни мы теряем!

Находим много и не можем оценить.

Зачем слепому все краски мира?

И музыка зачем глухому?

И что есть смерть для кратко живущих?

А для бессмертных что такое жизнь?


Стоп! А вот этого я точно не писал. Размер незнакомый, тема, идея – не мои. Даже не читал я этого раньше. Не такой уж я любитель стихов, чтоб чьи-то, кроме своих, читать. Или тех, что навязывали нам в школе. Кажется, мой внутренний автоподсказчик начал глючить. Вот уже и странные звуки выдавать стал. Так, или почти так, гудят пустые кувшины в стенах старой крепости. Любили древние строители подобные приколы.

– Ларт, слышишь? – Машка проснулась и стала водить рукой у меня перед глазами. Вверх, вниз. Типа меня кто-нибудь видит?

– Вижу… Слышу то есть. Чего тебе?

– Ларт, караван идет.


15


Ходьба за караваном здорово напоминает прогулку по железной дороге – то же дерьмо под ногами, только через шпалы переступать не надо.

Мы с Машкой опять поцапались и молчим. Последние дни мы только тем и занимаемся. Караван ушел без нас, и Машка не может простить этого. Себе. Она так спешила, что совсем не смотрела под ноги. А гладких дорог в лесу не бывает – не проспект же. А после пожара тем более. Ну и… Как в том фильме: шел, упал, очнулся – нога бо-бо. Машке еще повезло, что не перелом.

С вывихом возни – минут пять, не больше. Четыре минуты, чтобы успокоить и подготовить пациента, и еще минута на работу. С ней же я часа два провозился. И не успокаивал даже, а посмотреть только просил. Ее ногу. Я бы не стал так уродоваться, будь она обычной малолеткой или находись поблизости другой врач. Но… и к сожалению… Лечить огненную ведьму – то еще удовольствие. «Не хочет сама, так насильно и прямо в ее присутствии?..» С Машкой такой номер не пройдет. Или пройдет, но только один раз: как с поганками. Их тоже можно есть. Раз в жизни.

Пока я ее уболтал, нога распухла. И синеть начала. Местами. А Машка все идти порывалась. Ненормальная.

– Ты не целитель! – вопила. – Ты ларт!

– Ларт – не ларт, а лечить умею.

– Ларт не может лечить!

Ларт, допустим, и не может, а я полжизни не асфальт укладывал. Однако Машка ничего понимать и слышать не желала. «Не целитель» – и все тут.

В конце концов я не выдержал.

– Еще раз вякнешь – дам в дыню и семечки посыплются!

И кулак дал понюхать. Свой.

Подействовало.

Ну посмотрел, вправил вывих и порекомендовал постельный режим, пока опухоль спадет. Стандартная рекомендация, короче.

А Машка на меня так посмотрела – я чуть не задымился. И это вместо благодарности.

– Ты мне глазки не строй! Нести я тебя не стану. Сама пойдешь. Завтра.

Вот так мы и упустили караван.

Но я еще не знал, как мне повезло.

У Машки свои планы имелись на мой счет. Хорошо, что я услышал о них потом. А то и здоровую ногу ей «неходильной» сделал бы.

– Ты неправильный ларт. И неправильный целитель, – заявила Машка на следующий день. После того как я ей палку принес. Чтоб идти легче было.

– Ну неправильный так неправильный, – отмахнулся я.

Мне, признаться, ее болтовня была по фигу. После той дряни, сжеванной утром, в пузе так урчало, что я не знал: бежать в кусты сразу или немного погодить.

– Вот догоним караван, и я найду тебе хозяина.

– Зачем?

Кусты подождут, решил я тогда. Не потому, что такой интересный разговор у нас начался, просто не так уж сильно мне приспичило.

– Чтобы хозяин приказывал, а ты выполнял приказы.

– Это с какой же радости?!

Брюхо поддержало мой возмущенный вопль.

– Рабы и слуги должны выполнять приказы хозяина, а хозяин…

– Раб?! Хозяин?!

Кажется, до Машки чего-то дошло. Она заткнулась и начала пятиться. Уперлась спиной в черный ствол, а дальше ни с места. И страха – ни в одном глазу. Только «непокобелимая» уверенность. Мол, я права, а ты как знаешь и можешь. Такой же взгляд был у моей бывшей.

– Значит, хозяин?.. Что будет мне приказывать?.. – навис я над Машкой.

Был у меня недавно такой… «Хозяин», мать его так! И мне до смерти надоели его приказы. Вернее, очень убедительные просьбы. Вроде как: «Этого, Алексей Тимофеевич, надо обязательно вытащить. Уж постарайтесь. И у вас получится. А вот второй ваш клиент может и не пережить операцию: сердце у него слабое, так ведь?»

И это «может» означает «обязательно должен». Тот еще наш главмед «пасхальный зайчик». Волка сожрать может. И не подавится. Мог, точнее. Далеко он теперь. «Хозяин». И вот опять…

– Я сам буду решать, кого мне лечить, а кого резать! Без всякого хозяина… Поняла?!

Потом схватил Машку за плечо.

Зря я это сделал.

До волдырей или обугливания дело не дошло, но сутки этой рукой я пользоваться не мог. Одно хорошо: в брюхе все успокоилось. Как бабка пошептала.

А на следующий день Машка опять тот же разговор завела:

– …тебе же будет лучше. Жизнь у слуги легкая: есть, спать и служить.

– Ну да, легкая… А бесплатный сыр знаешь где?

Но Машка на «сыр» отвлекаться не стала.

– Слуге не надо ни о чем думать, только выполнять. А хозяину нужно думать и за себя и за своих слуг. Хозяину надо трудиться, чтобы…

– Какая тяжелая работа, блин! Прям до слез мне жалко этого… хозяина.

– Это тяжелая ноша, – вздохнула Машка. Будто насмешки моей не просекла. – Вот тебе приходилось думать за других?

Напрасно она надеялась, что я скажу «нет».

– Приходилось, и не один раз.

Взгляд у нее стал очень внимательным. «Не верю» она не сказала, но… чужих мыслей я пока читать не умею.

– А у тебя был хозяин или слуга? – спросил я. Не все же ей спрашивать.

– Нет.

– Почему бы это? Мозги у тебя есть. Вроде как…

Меня опять чуть не покусали глазами. Когда-нибудь за мой язык… ладно, замнем.

– Я колдунья. Меня учили думать и делать.

– Ну и…

– И отвечать за свои дела! – Сказано это было так, что мне расхотелось болтать. Сразу и надолго.

День прошел в глубокомысленном молчании. Больше мы к теме «раб и хозяин» не возвращались.

И не пытались догнать караван.

Только шли по его следам. А идти по следам каравана… Ну это я уже говорил.


16


– Ларт, ты куда идешь?

– Ага. Щазз я.

– Ларт!..

– Я только гляну, и вернемся на дорогу. Хорошо?

– Ларт, туда нельзя!

– Еще пару метров и…

– Ларт!!!

– Ну ладно, ладно. Мне и отсюда хорошо видно.

Остановился.

Машка стояла сзади и дышала так, будто перегон за поездом бежала. С чемоданом в зубах. А всего-то и делов – сошли с дороги и шагов десять вправо протопали. Там, среди обгорелых стволов камень забавный виднелся. Очень уж знакомой формы.

Четыре стенки, крыша, круглая дырка в стене… Скворечник это здорово напоминало. Цельнокаменный. И «скворец» двухметровый должен быть, чтоб этому сооружению соответствовать.

– Ларт…

– Машка, как это у вас называют?

– Ларт, уходить надо.

– Ответь, и пойдем.

– Ларт…

– Отвечай, Машка. Быстрее получится. И легче. А то ведь меня уносить придется. А я сопротивляться стану. И орать, что меня насилуют.

Девка аж в лице изменилась, пока я хохмил. И глаза у нее забегали: то на меня, то на каменный домик.

– Ну и кто такой страшный в теремочке живет?

Не знаю, чего ее могло напугать. Мне вот наоборот весело и легко стало. Будто домой вернулся. Где меня, блин, любят и ждут. И все теперь будет тип-топ и еще лучше.

– Нельзя говорить. И смотреть нельзя. Непосвященным. – Машка шепчет. И глаза в сторону отводит. И меня за рукав дергает. Типа я не смотрю и ты не смотри.

– Непосвященным, может, и нельзя. А мне можно.

– Только чарутти разрешено. А ты не…

– Откуда ты знаешь?

– Вижу.

Я хмыкаю под нос. Ладно, видящая ты моя, не хочешь по-хорошему, сделаем по-другому.

– Хорошая, кстати, идея насчет «вижу». Пойду посмотрю, как там внутри.

– Ларт! Нельзя!..

– Машка, не надо за меня хвататься. Горячими руками, – это я уже сквозь зубы сказал. Чтоб не заорать. Руки у девки реально стали как огонь. И кожаный прикид меня не защитил.

– Ларт…

– Спокойно, Машка. Все путем. Видел я уже такие избушки. Даже спал в одной. Блин, ты опять за меня хватаешься!..

– Ты истину говорил? – А в голосе недоверие с надеждой перемешались. И глаза у девки едва на морде умещаются.

– Да на кой мне тебе врать?!

– Тогда я скажу тебе. Возле дороги.

– Ладно, идем к дороге.

Не очень-то мне и нужен ее рассказ. Все, чего надо, я еще от Пал Нилыча узнал. Лет семь назад. Но сначала он мне адресок дал. Типа будешь на каникулах, заедь, отдохни. Места там чудные, море рядом и хозяйка добрая… А какой дед у этой «хозяйки», про то ни-ни. И про все остальное – молчок. Знал Нилыч мой сволочной характер. Знал, что обязательно открою ту дверь, на какой «Посторонним вход запрещен» написано.

«Я че, типа читать уметь должен? Так на это у меня адвокат имеется. И я совсем даже не посторонний. Я в натуре член народного контроля!..»

Любил я когда-то такие приколы.

Но в тот раз прикалываться не пришлось. Разве что по мелочи.

«…Что, заброшенная дорога? Ладно. Запретная долина? Схожу, посмотрю по случаю. Что, не для всех она? А я осторожно. Все равно нельзя? Тогда еще осторожнее…»

Так и добрался до каменной избушки. И если б не гроза с грязевыми потоками, обратно б повернул. Снаружи-то ничего особенного: грубые толстенные плиты, круглая, метр в поперечнике, дыра, а рядом пробка-дверка, чтоб затыкать ее, валяется. Тоже каменная. Было б из чего тайну делать. Вот когда внутрь забрался, тогда да… Все стены в орнаментах. И потолок. И пол. Странные такие рисунки. Как резьба по кости. Чем больше на них смотришь, тем непонятнее себя чувствуешь. Будто проваливаешься в изображение. Или стены отодвигаются – места больше становится. И звуки другие. И воздух в избушке вкуснее.

Ни «добрая хозяйка», ни ее дед ничего мне потом не сказали. Словно не знали, откуда я вернулся. Или им все равно было. Мол, хозяин-барин: хочет – живет, не хочет – удавится. А вот Пал Нилыч в молчанку играть не стал. Только глянул на меня и фыркнул в усы: «Нашел-таки дольмен, беспокойная душа. Теперь прислушивайся и присматривайся: много странного в тебе и вокруг тебя станет происходить».

Ну тут он загнул. Ничего особенного со мной не случилось. Женился, развелся, в армию сходил. Картины, как Пал Нилыч, я малевать не стал. И экстрасенсом не заделался. Правда, стишата мне хотелось писать одно время. Но как захотелось, так и расхотелось. Врач я – не стихоплет.

И телепатом я не стал. Только раз и получилось всего. Года четыре назад. Когда у Нилыча сердце прихватило. Я это и с Кипра услышал. Так все бросил и прилетел. Рано старикан на тот свет собрался. На нем ведь половина клиники держалась. А вторая – на мне. Одному мне все не вытянуть. «Молодой, зеленый, краска на дипломе еще не обсохла…»

А больного изнутри видеть я и раньше мог. До крымского дольмена еще. Кажется. Да и не так часто это получается. Именно видеть, а не только смотреть. «Тренироваться больше надо, уважаемый…» Старику легко говорить. С его опытом ни рентген, ни анализы не нужны. Только глянул – и готовый диагноз имеем. А мне руками щупать надо. И настроение соответствующее требуется. «Тренироваться…» Типа завалил в спортзал: «Мне тут пресс подкачать надо и ясновидение. Какой аппарат порекомендуешь?..»

– Долм-И.

– Чего?..

Я так резко остановился, что чуть не упал. Меня толкнули в спину. Сильно сопротивляться не стал. Упал – отжался. И на спину перевернулся.

Лежа тоже оказалось очень даже неплохо.

Машка осталась стоять.

– Ты спрашивал, как называется дом чарутти. Долм-И.

– Ага. Понятно. У нас эти домики по-другому обзывают. Но очень похоже. Совпадение, наверно. Хоть мой наставник говорил, что совпадений не бывает.

С земли подниматься не хотелось. Теплой она была. И молодой травой пахла.

– Так ты истинно их видел?

– Чарутти?

– Нет. Долм-И.

– Видел. Раза три. Или четыре.

Тепло, как весной. И настроение весеннее. Рюкзачок жратвы, подходящая компашка – и такой пикничок можно бы забалабанить!..

– А я первый раз вижу.

– Ну и…

– Говорят, те, кто их видит, умирают.

– Ага. Про Тиаму тоже так говорили.

Машка промолчала, только покосилась на мою правую руку. С ладони так и не сошел след листа. Я вот почти забыл о нем. Не болит, не мешает – ну и ладушки. Некоторые с родимым пятном живут. На лице. И ничего. А у меня – вроде как след от ожога. Старого. Не сразу и заметишь, если не знаешь, где смотреть.

– Слышь, Машка, надеюсь, хозяин не обидится, что мы на его дом глазели?

– Кто?

– Ну чарутти, что живет там.

– Чарутти не живут в Долм-И.

– Да? Тогда на фига им этот дворец?

– Чтобы умереть в нем.

– Подожди-подожди… – Я закинул руки за голову, потянулся. Хорошо так, аж глаза закрываются. – А кто мне говорил: «…прожив одну жизнь, они меняют облик…» – и все такое?..

– Я говорила. Только…

– Ну-ну…

– Не все чарутти изменяются. Те, кто не хочет или не может, приходят умирать в Долм-И.

– Ага И дверь за собой закрывают.

– Откуда ты знаешь?!

Машка присела, склонилась надо мной. Глазищи огромные. И светятся. Днем.

А это что-то новенькое. Не припомню, чтоб она такое прежде делала

– Пошутил я. Пошутил. Чего ты так перепугалась?

– С этим не шутят, ларт.

– Ладно, не буду больше.

– Ларт…

– Чего тебе?

Так не хочется открывать глаза. А Машка аплодирует. Пока тихо и редко. Вроде как шепотом. Но с нее станется и овацию устроить.

– Ларт, уходить надо.

– Зачем?

– Мы слишком близко к Долм-И. Я не знаю, что это за место и…

– Нормальное место. Тихое, спокойное. И совсем рядом с дорогой. Странно.

– До пожара его видно не было. И теперь не всякий разглядит. И не всех оно примет.

– Ну меня оно не отвергло. И тебя, похоже, не гонит. Так что ложись, расслабься. Глядишь, и хромота твоя пройдет.

Машка подумала немного и устроилась рядом.

– Ларт, – дохнула мне в ухо.

– Чего?

– А как там? Внутри?

– Странно там. В одни словно тянет. А вот в другие и за кучу бабла лезть не хочется.

– Ба-Ба-Ла? А что это такое?

– Деньги, мани, монеты. Поняла?

– Монеты? А зачем они тебе?

– Ну блин, ты спросила!.. Чего-нибудь полегче спроси.

Что Машка и сделала.

– Последний хозяин Долм-И был целителем, да?

– А мне откуда знать? Может, и был.

– Ты тоже был целителем.

– Почему был? Я и сейчас…

– Сейчас ты ларт. Без хозяина.

Надоел мне этот базар. Про хозяина. И вооще…

– Знаешь что, Машка! «Спать» была команда!

Она затихла.

А я еще раз глянул на каменный «скворечник». Здорово он напоминал крымский дольмен. Вообще-то все эти домики похожи друг на друга. Как по одному проекту деланные. Или как дети одной матери и одного отца. А эти – прям близнецы-братья.

Солнце светило на стену, ту, что со входом. Но заходить внутрь мне не хотелось. Может, потом. Как-нибудь. Когда «пробки» там не будет.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1


– Легкого пути, мин.

– И тебе легкого пути, миной, – отозвалась Машка на приветствие.

Это я так думаю, что приветствие. Надеюсь. Не хочется, чтоб после ее слов началась реальная кабацкая разборка. Не то у меня настроение. Да и запахи вокруг очень уж аппетитные. Я невольно сглотнул, и брюхо тут же громко заурчало, напоминая, что последние дни я пихал в него всякую дрянь. Подножный корм, можно сказать. В другое время я бы и не глянул на такое, но когда в пузе пусто, то и горелый прошлогодний орех жратвой покажется. Другие пункты нашего походного меню лучше не вспоминать.

Сытый человек отличается большей брезгливостью и разборчивостью. Но пара недель строгого поста – и он сжует что угодно, не заморачиваясь вопросами: «Кого это я ем? И почему без соуса?»

Машка за эти дни превратилась в ходячие мощи. Я тоже не оброс жиром.

И доказывать сейчас, что я круче крутых яиц, не было ни малейшего желания.

Наверно, кто-то наверху очень любит меня: ничего и никому доказывать не пришлось. Даже когда хозяин кабака обратил на меня самое пристальное внимание.

– Легкого пути, миной. Рад тебя видеть.

Я промолчал. Только кивнул. А чего тут говорить? Мол, я тоже рад и все такое?.. Так это по моим голодным глазам видно. Похоже, кабатчик разглядел в них чего-то еще.

– Ты сильно изменился, миной Рид. Я не сразу узнал тебя.

Я тоже не мигом сообразил, что «миной Рид» – это я. Бывает. Иногда мои мозги включаются быстро, но бывает и по-другому: будто пью по утрам тормозную жидкость. Вместо кофе.

Здоровяк-кабатчик радовался моему появлению. Очень активно. А я молча улыбался. Сказать ему, что он обознался? Ага, щазз… Вот только обед сжую и завещание напишу.

«Шути с равными себе или с умными».

Слышал я как-то такой совет. Очень неглупый мужик сказал. Вот я смотрел на хозяина кабака и понять пытался: умный он или как. То, что мы разных весовых категорий, – это я сообразил сразу.

Роста я с ним одинакового, но в плечах он шире раза в два, в толщину же – в три с половиной, а то и в четыре. Центнера два в нем. Как минимум. Но назвать мужика жирным язык не поворачивается. Таким точно жиром обрастают борцы сумо. А какими «неповоротливыми и медлительными» бывают толстяки, я уже видел. В Японии. В стране, не в кабаке. А как тот кабак обзывался, не помню. Там один из таких вот «сумистов-сумоистов» с места, без разбега, вспрыгнул на стойку бара. А она мне по грудь была. И тут же рухнул вниз. На того придурка, что был по другую сторону стойки.

Не знаю уж, из-за чего у них вышел спор, но сила удара получилась такой, что меня на полметра подбросило. Вместе со стулом и чашкой. Не пьют японцы свою водку из нормальных стаканов, еще и называют ее неприлично – саке. И приезжим в пиалки эти сс… наливают. Но попробовать-то любопытно. Вот и… Пока я спасал свою выпивку, обидчик и обиженный на полу кряхтели. Будь один из них нормальной комплекции, получился бы несчастный случай с летальным исходом. В смысле: летала бы душа над плоским телом и удивлялась: под какой это каток она угодила. А так, помяли немного «колобки» друг друга, встали, отряхнулись и разошлись в разные стороны. Каждый к своим почитателям.

Такое вот «жирные и ленивые» могут отчебучить. В нашем мире. А на что они способны в этом, проверять как-то не тянет. Да и хозяина не хочется нервировать. До обеда. Выгонит еще и пожрать не даст, а под такие запахи я и «жареные гвозди» сжевал бы. Те, что в «Пекине» подавали. Веселый такой кабак. Не для бедных. А где эти «гвозди» жили и чем питались, когда сырыми червями были, мне по барабану. Это Ларка закатила потом истерику: вроде отравить ее кто-то хотел. Не поймешь этих баб: то ей экзотику подавай, то чтоб все понятно и привычно было. Сами не знают, чего хотят.

Вот Машка знает. Сразу обед и комнату заказала. А здоровяк ей:

– Как пожелаешь, мин.

Потом ко мне:

– А тебе, миной, нужна комната, еда, или то и другое?

– Сначала еда. А потом я хочу помыться.

Мужик хлопнул себя по животу и широко улыбнулся.

Н-да, а зубки у него не совсем человеческие. Такими кости хорошо дробить. Мозговые.

– Все тот же миной Рид! В прошлый раз ты один извел больше воды, чем все остальные мои гости. – И здоровяк засмеялся еще громче.

Я составил компанию кабатчику, хотя веселиться на голодный желудок мало радости.

– Знаешь, миной, твоя комната сейчас свободна. И в ней стоит новая джакка. Самая большая, какую я только видел. Ты должен на нее посмотреть.

Спорить я не стал.

– Разумеется, посмотрю. Если ты покажешь.

– Вот так сразу? А как же еда?

– Потом. Надеюсь, все не съедят, пока я буду ходить с тобой.

Не мог же я сказать, что не знаю, куда идти, и даже не представляю, на чего смотреть надо.

– Чтоб у толстого Ранула все съели?! – возмутился хозяин кабака. – Ты забыл, как тебя здесь кормили?

– А зачем бы еще я сюда вернулся? Поглазеть на тебя да узнать, на сколько ты потолстел?

Я рискнул и пошутил. К счастью, не ошибся. Ранул оглушительно захохотал и хлопнул здоровенной – куда там моей! – ладонью по перилам. Хорошо, что не по моему плечу. От его шлепка вся лестница затряслась.

– Идем, миной Рид. А потом я накормлю тебя самыми вкусными чибо. Слышишь, бездельник? Остаешься за меня!

От стены отделился Ранул номер «два». Только выше, тоньше, моложе и мрачнее. А вот с таким я шутить не рискнул бы. У пацана лицо прирожденного омоновца. Страдающего от несварения желудка.

Рядом с настоящим Ранулом пацан смотрелся несчастным заморышем. А вот в сравнении со мной – очень даже наоборот. «Бездельник» взял в руки дубинку, чуть больше бейсбольной биты, и стал напротив двери. Не знаю, зачем ему при таких кулаках еще и дубинка понадобилась. Для милосердия разве что.

Лестница застонала под ногами Ранула. Пожалуй, идти рядом с ним смог бы кто-то совсем уж тощий. Вроде Машки, что осталась внизу. Разговорилась она там с парочкой в синих плащах, пока я общался с кабатчиком. Мешать ей я не стал. В последние дни она была неприступней Марианской впадины и холоднее арктической ночи. Кажется, она злилась на меня из-за чего-то. Знать бы еще из-за чего. Я кивнул на прощание. Она не ответила. Прикинулась очень занятой. Или думала, что я вернусь и устрою сцену ревности? Так за красавцем в синем есть кому присмотреть. И она куда аппетитнее Машки будет.

Еще пара ступеней, поворот, и тех, кто внизу, закрыли высокие перила. Ранул целеустремленно топал впереди. И дышал размеренно и мощно. Сердце и дыхалка у него в норме. Это и без рентгена видно. И с давлением, похоже, никаких проблем. Такие нагрузки, а цвет затылка не изменился. Могучий мужик. Я вот поднялся на второй этаж всего, а в глазах уже темно. Надеюсь, от недоедания только. Мне бы поесть и отоспаться по-человечески. Отдых и нормальное питание творят чудеса. Не со всеми и не всегда. Но в моем случае должно сработать.

Дверь у моего «люкса» оказалась такой же добротной, как и все в этом кабаке.

– Трудный Путь был? – спросил Ранул, когда мы вошли в комнату и я привалился к стене. Чтоб не рухнула вроде как.

– Трудный, – не стал отнекиваться. – А по мне не видно?

– Трудный Путь, вкусная еда, теплая грелка и спокойный сон, а что еще нужно настоящему мужу?

Я согласился со всем, кроме грелки. Ранул захохотал. Мощно, раскатисто. И голос у него такой же. Низкий и густой. Отрастить бороду, крест на пузо – и от попа не отличишь. Ряса в наличии имеется. Или как там эта хламида обзывается? Хатума.

– Даже подумать боюсь, какой Путь ты прошел, если от грелки отказываешься.

– Правильно делаешь, миной Ранул. Твое дело – кормить уставших гостей, а не думать. Или хочешь поменяться со мной?

Хозяин кабака покачал головой:

– Стар я для дальнего Пути. Силы уже не те. Да и хорошую еду я люблю больше, чем хорошую дорогу.

– Это видно, миной. Это очень даже заметно. И насколько ты стал… тяжелее с нашей последней встречи?

Ранул огладил грудь и живот, изобразил на лице задумчивость.

– Стобов девять, думаю.

– Да?..

– Или десять. – Еще один проход по груди и животу.

– Сколько же в тебе всего?

– Сто двадцать два.

– Всего лишь?!

Сначала удивился, а потом сообразил: не о килограммах мужик говорит.

– А что?

– Я думал, больше. Думал, лестница не выдержит.

Пошутил это я так, а Ранул на полном серьезе все принял. Обиделся за родные пенаты.

– Ее еще мой отец топтал. А в нем сто шестьдесят девять стобов было!

Ни фига себе! Если в этом за двести, то его папочка за триста кило весил. И он ходил еще при этом?! Могучая, однако, семейка. Интересно, а лестницу с тех пор чинили?

Спросил.

Оказалось, ни разу.

М-да. Больше я с Ранулом ходить по ней не буду. Мне еще не настолько жить надоело.


2


Заходить в комнату без приглашения здесь не принято.

У нас вообще-то тоже не любят, когда дверь открывают в самый неподходящий момент. Могут и послать. По известному адресу. А тут с незваными гостями поступают еще радикальнее. Это я на собственном опыте выяснил.

Поболтали мы с Ранулом, душевно так, и он на кухню свалил. Обед мне готовить. Как особо дорогому гостю. А я в номере остался. Решил не откладывать мытье на попозже. Жратва через час будет готова, а воду горячую мне сразу принести обещались. Ну и… чем-то время надо занять. Спать? Грязным и голодным – мне уже надоело. А тут все удобства в номере. С экзотическим, понятно, уклоном.

Джакка нашлась за ширмой. Широкая бочка, вместо сидячей ванны приспособленная. Странная такая емкость – легкая, прочная и без единого шва.

Джакку из джаккасы делают. Трава здесь такая растет. Вроде нашего бамбука. Только размерами побольше. Если ее правильно порезать, бочки получаются. И дно вставлять не надо: внутри джаккасы толстые перемычки. Все это я во время обеда выяснил. Ранул мне компанию составил. А под вино и чибо я много чего узнал. Интересного.

Ремонт в этом номере делали. Гости в нем небольшую разборку устроили – …немножко поспорили, поколдовали и… – пришлось, короче, перестилать полы, красить стены и ставить новую мебель. Пожар совсем небольшим был… Ранул, понятное дело, в убытке не остался. Вот только во время ремонта нашелся «мой» тайник. Никто его специально не искал. Так уж получилось. И меня убедительно просили не обижаться и принять все обратно.

Вместе с обедом, Ранул принес и «мои» вещи.

Небольшую коробку, перемотанную шнуром и запечатанную печатью. И сверток. Побольше. На нем два шнурка оказалось. И две печати. Полустертая – на старом и красная, с крылатой кошкой, – поверх нового шнура. Я повертел вроде как свои вещицы и рядом положил. А хозяин кабака вздохнул. Глубоко и громко.

Похоже, Ранул спал и мечтал быстрее избавиться от них. Чего ж не загнал тогда, а меня дожидался? Чем это я-другой так впечатлил его? Прям до дрожи в руках. Вряд ли теперь узнаешь.

А вот куда здесь ходят по надобности, я узнал.

За ширму. Не ту, что джакку прикрывает. За другую. Я, наверно, минуту пялился на стул с крышкой и высокий кувшин под ним. Видел я похожее сооружение. В магазине для ползунковых. Не думал, что такое же устройство для взрослых делают. Для вполне здоровых, которые и во дворе удобства поискать могут.

Ну воспользовался услугой, вышел из-за ширмы и прокомментировал, чего я думаю про тех, кому такой туалет во дворе лень установить.

Ранул удивился не меньше моего:

– Зачем тебе усул в кустах, если есть куст?

– Чтоб нюхать цветы, а не дерьмо!

– Дорога научила тебя шутить, миной, – сказал здоровяк, отдышавшись.

Ну научила, так научила. Интересно только, чего смешного я сказал?

Еще выпили-поели, снова поговорили…

Идею передвижного туалета Ранул встретил таким хохотом, что я даже испугался за его здоровье. Так же внезапно мужик успокоился и сказал, мол, в этом новшестве чего-то есть и если в других странах…

Короче, расстались мы лучшими друзьями и до лестницы шли в обнимку. Потом я обратно повернул. Машку решил проведать, да и за жизнь поговорить. Не очень-то мы ладили последние дни. Не знаю, с чего она взяла, что мне нужен хозяин. Будто позаботиться о себе я сам не могу. Вбила в свою башку, что я – обиженный Санутом. Гайнул, короче. Есть у этого слова другой перевод, но он мне нравится еще меньше, чем «стукнутый».

Ну не знаю я некоторых очевидных вещей – для Машки очевидных, не для меня! – так это не повод считать меня дебилом и обзывать гайнулом. Моему незнанию есть вполне разумное объяснение. Но Машка мне не верит. Чего она думает, я не знаю, а вот чего говорит – так лучше и не повторять. И откуда она такие слова знает? Или этому тоже в ведьмовских школах учат?

Не таким уж я пьяным был, когда возле Машкиной двери остановился. Просто не учел, что дверь толстая. Стукнул разок – и ручку на себя. А дверь и открылась.

Маленькая комната оказалась у Машки. Куда как меньше моей. И почти все место занимает кровать. А на ней – скромная такая групповушка. На троих.

Лица мужика я не увидел. Только синий плащ ковром на полу. И такого же цвета штаны. На той, которая была с ним – я про себя обозвал ее Златовлаской, – остались только сапоги. Голой она оказалась еще аппетитнее, чем я думал. А Машка почти затерялась между ними. И была единственной, кто меня заметил.

Извиниться или ругнуться я не успел. Чего-то остро-стальное вдруг появилось в ее пальцах, хищно блеснуло сквозь рыжие лохмы, и я тут же захлопнул дверь. С той стороны в нее ударило нечто твердое. А может, мне показалось. Но открывать дверь еще раз я не стал.

И когда протрезветь успел – не заметил.

Добрел до своего номера – медленно шел, все ждал, что Машка выйдет, позовет, – закрыл дверь на засов, в руку мою толщиной, и одетым повалился спать. До восхода Санута у меня еще было время.


3


Не развлекать же мне самого себя во время Желтой луны. Машка столько ужасов про нее рассказала, что я и не знаю уже, чему верить. Вот и не искушаю судьбу. Видал я бедолаг со съехавшей крышей. В своем мире, не в этом. Так что приходится заниматься виртуальным онанизмом – думать.

А чем мысль отличается от других отходов жизнедеятельности? Тем, что невидима? Так это для меня она невидима, а для других, может, очень даже… Вот если человек не видит свое отражение или вообще слепой – так он чего, и не существует вовсе?

Вопрос тот еще.

Был у меня приятель, любил он такие вопросы… Пять минут базара с ним – и у неподготовленного человека планка падала. У подготовленного – через десять. Витькой Карамазиным его звали. «Куда остальных братков дел?» – прикалывались мы над ним когда-то. А ведь никто из нас даже и не читал этих «Братьев Карамазовых». Не было потребности. Ни у кого. Кроме Витьки. Подподушечной книгой она стала у него. За неимением личного стола. Днем в сумке, ночью – под подушкой. «Я не такой, как они, – тыкал Витька в обложку. – Я еще круче!» Может, и круче, сравнить-то мне не с чем. Долго он с этой книжкой носился – года три, а потом сам чего-то кропать начал. Карандашом. Напишет и сотрет, опять напишет – сотрет. Так и прозвали его – Писарь. Потом, когда он зачитывать свою писанину начал, – Писателем. С ударением на первый слог. Кто кого всерьез принимает в тринадцать лет? И кто тогда думал, что Витька реально им станет? Настоящим, много читаемым и издаваемым. Самым первым из нас выйдет в люди.

«Вышел в люди и не вернулся». Была у меня ручка с такой надписью. Когда-то давно. Была да куда-то делась. Вместо нее мне другую подсунули: «Злые вы, уйду я от вас». Так и не узнал я, кто это сделал. Не до того мне как-то стало. Пришло мое время «выходить в люди». Но для меня это была репетиция взрослой жизни пока еще, а для Витьки настоящая смена приговора. Медленное утопление вместо удушения. Это когда он отдался и продался издателю. Со всеми потрохами. И каждый год теперь по три книжки на-гора выдает. Кошмар! Я бы так не смог. Каждый день двоих резать – это куда ни шло – выдержу. Даже троих, если хорошо попросят. Но десять часов в день насиловать свои мозги?!. Каждый божий день, из года в год… Это без меня, при любой погоде. А Витек как-то справляется: кропает книжки, живет со своей издательшей или редакторшей (не помню, кто там она у него, но то, что мадам старше лет на пятнадцать, – тут и без рентгена видно).

А Витьке по барабану.

Ему всю жизнь все было по барабану. То нас «поскребышами» называл: раз уж вылупили вас мамаши в конце века, значит поскребыши. Так Лёва бил себя кулаком в грудь и доказывал, что двухтысячный – это начало века, а не конец. Не знаю, кто из них прав. Что тогда, что сейчас – мне это по бубну. Было и есть. Витек как-то пошутить над Лёвой вздумал. Мол, спокойно, пар-ниша, остатки сладки, а сладкое все любят… За такое утешение Лёва чуть душу из него не вытряс. А Витька только смеялся да утирал кровавые сопли.

А потом, когда Лёва тащился от какого-то старого фильма, то ли «Бригада», то ли «Команда», и всех строил играть в крутых пацанов, Витька анекдоты стал рассказывать. Тоже старые. Про мужиков в красных пиджаках. Так Лёва нашел этот сборник анекдотов и в клочки изодрал. Но Витька все равно их рассказывал, он прочитать эту книженцию успел и запомнить.

Не знаю, кто из них был большим психом, Витька или Лёва: один болтал что ни попадя и в морду получал, другой с этой идеей носился… Типа мы крутые, мы братва… и сколотил-таки из нас команду. Заводной Лёва пацан, самый заводной из всех, кого я знаю. Без него нас бы всех зарыли и забыли. «Гоблины» или «вампиры». Обижали они нас, мелких. Поначалу. Потом вся наша компашка стала чистить морды обидчикам. Отлавливали по одному, по двое и мстили, как говорится, за себя и за того парня. Типа я мстю и мстя моя страшна. Так Витька со всеми наравне участвовал. Может, из любви к экстриму, а может, из уважения к Лёве. Поди пойми писательскую душу.

С такими вот загадочными пацанами я рос. И потом с ними плотно общаться приходилось. Регулярно. Жизнь так у меня сложилась.

В последнюю нашу встречу Витек загадку загадал, даже у Лёвы крыша съехала. А ведь ее у Лёвы отродясь не было. Он у нас – человек-кабриолет: крыша не предусмотрена заводом-изготовителем. Хорошо хоть Сава не слышал эту загадку. Он от Витькиной болтовни вечно в ступор впадал. Да я и сам обалдел, когда он выдал: «Смешали в одном стакане водку с водой и что испортили в итоге: воду, водку или стакан?» Еще и добавил, паразит: «Насчет испорченного воздуха отмазки не принимаются».

Не люблю я таких вопросов: чего бы ни ответил, все равно чувствуешь себя идиотом.

А ведь до четырнадцати мне тоже было все по барабану. Ни времени, ни желания заморачиваться философскими вопросами у меня не было. Типа: мое предназначение в этой жизни, или для чего встречаются двое? Понятное дело для чего! Это я и в восемь лет уже знал. Или объяснять кому-то надо? Тогда для неграмотных поясняю…

Ну встретились он и она, ну было у них подходящее настроение, а у нее еще подходящий день к тому же… ну и того… дали начало новой жизни. Желанной или не очень, а то и вовсе никому не нужной. Тут уж кому как повезет. Мне вот повезло – я родился. А многие так и не дожили до этого дня. Их извлекли раньше срока и по частям. Неприятное, надо сказать, зрелище и работа грязная. Может, поэтому я и не стал гинекологом. У хирурга тоже руки в тепле… и в крови по локоть, но все же больше возможностей сказать жизни «спасибо». (Такая вот философская заумь забредает в башку, когда пялишься на полную луну.) Я вряд ли когда вслух сознаюсь в таких душещипательных мыслях. Отнекиваться стану, если заподозрят. Не вяжутся они с моим имиджем. Не положено их иметь нормальному мужику. Другие мысли у него должны быть.

«В башке Серого одни бабы и бабки» – обо мне это сказано. Вернее, говорилось. А Серый – фамилие это мое. И спасибо матери за нее. Могло ведь и хуже быть. А как живется с дурацкой фамилией, я не понаслышке знаю. Трудно было там, где я обитал до начала половозрелого возраста. В дур… пардон, в детдоме таких лупили все кому не лень. Терпи, а жить хочешь – дерись. Вот и жил как мог. А после четырнадцати будто в сказку попал: чем дальше, тем смешнее. Вспомнила обо мне вдруг родительница. Замуж она опять вышла, и на сей раз за того, от кого меня родила. Бывают же совпадения! Вот папа с мамой подумали и решили вернуть мне «вырванные годы», искупить отсутствие внимания. Приехали, забрали. И окружили, так сказать, родительской любовью. Основательно так, чтоб из окружения не вырвался. Мне еще повезло, что в четырнадцать я к ним попал, а не в четыре – «залюбили» бы до смерти. Или до полной потери индивидуальности.

Смешно сказать, в школу меня возили и из школы. Да еще охрану приставили: «Чтобы деточку никто не обидел!», чтобы мама и папа за меня не боялись. Хотел сказать, мол, в той школе меня бояться надо, да вовремя сдержался. Меня уже тогда медицина интересовала, а «горячо любимый» папа обещался в институт пристроить. Ума-то у меня хватало, а вот с баблом туго было. Я ведь не абы кем хотел стать – хирургом, а это не самая дешевая специальность. И не для самых тупых.

Дураком меня мать не родила, спасибо ей за это. Умная была стерва. Самая умная и хитрая из тех, кого я знал. А еще чертовски красивая. Настолько, что ее стервозный характер муж терпел не один год. Потом маман находила следующую кормушку, пожирнее и, как всегда: «Прощай, дорогой, останемся друзьями». Так она и моему папаше лет через пять заявила. Но к тому времени он уже привык считать себя отцом гения и будущего хирурга. С большой буквы, понятное дело!

Лучшим студентом на курсе я был. А то и на всем потоке. Уже на третьем году латал Лёвиных пацанов. Пулю там вытащить или скобы наложить – это и зубной врач сможет. Если попросить как следует. Между баблом и пистолетом умный человек чего выбирает? То-то же. А я не идиотом родился. Скорее уж наоборот. Вот и приходилось дураком прикидываться. У кого весь ум в талант ушел. Гением от скальпеля меня считали. А я скромно молчал в тряпочку. Не болтать же, что практики у меня больше, чем у всего курса, да и практиковать я начал раньше, чем вторичные половые признаки проклюнулись.

Но солидный папа тоже не все может, если подставишься по полной программе. А меня угораздило в разборке засветиться. Скромной такой. Всего лишь со стрельбой и поножовщиной. Сначала зрителем, а потом действующим лицом. Почти главным. Из меня объект для анатомички хотели сделать, вот и пришлось возразить. Действием. А чего может хороший хирург с осколком стекла – словами трудно описать, это видеть надо. Или сразу переходить на латынь. Короче, когда все эти так называемые разбирательства закончились, мне пришлось выбирать между армией и тюрьмой.

В армии мне тоже работу по специальности предложили, вот я и отказался от тюрьмы. Конечно, работа полевого хирурга отличается от работы обычного, но азы я уже знал, а все остальное добрал на месте. Типа практика после ординатуры.

Чудное это местечко называлось Богудал. Маленький такой городок в горах. На границе трех стран-соседок. И две из них никак не могли поделить его меж собой. Третьей долго было по фигу, а потом надоело, что всякие по ее территории шастают, и раскатала она этот городок по камушку. В то время я уже на гражданке был. А вот в Богудале мне каждый день людей приходилось резать. Пачками. И не только в операционной.

Был у меня дружок, даже не друг, а так, чего-то среднее между знакомым и приятелем. Иногда спирт вместе пили, иногда бабу на двоих делили. Витьку-писателя он мне напоминал. Тоже любил загадки загадывать. Заковыристые такие.

Мол, чего общего между могильщиком и археологом? Ответ: оба с прахом дело имеют. А в чем разница между ними? В том, что один закапывает, а другой совсем наоборот.

Такие вот вопросы задавал Саид. А на последний он не успел ответить. Обещал, когда вернется, но…

То, чего вернулось, уже не было им.

Ходить, смотреть и говорить он не мог. Рук ему тоже не оставили. И мужиком он перестал быть. Остался от человека обрубок, воняющий кровью и паленым мясом. Еще живой обрубок.

«Лучше б они его убили», – подумал я тогда. А лейтенант повторил мои мысли вслух. Потом на двоих указал. Их захватили рядом с Саидом. И прикончить не успели. Почему-то. Подбросить нам Саида они хотели. Как обычно. Как других до него. Но с теми другими я не пил вместе, не говорил за жизнь…

Чего общего между врачом и палачом, я не знаю. А вот какой палач получается из врача – это мне известно. Хороший палач, опытный. По крайней мере, из одного врача, которого я регулярно вижу в зеркале.

Вот тогда я впервые испугался себя. По-настоящему. До дрожи в руках. А хирург, у которого дрожат руки, – это уже не хирург. И наш начмед отправил меня в командировку. На неделю. С понтом – за медикаментами и прочей ерундой, а если без понта, то дурь из башки выветрить.

Перед отъездом знакомый лейтенант мне «спасибо» сказал. Я послал его и в морду дал. А потом узнал, что Саид умер в мою смену. От передозировки. Не знаю, кто сделал ему лишний укол. Может, и я…

Ничего, это тоже замяли. Как и драку двух офицеров. Чего только не бывает на войне… И слава богу, что на гражданке так мало знают об этом. Меньше знают, крепче спят.

А вот спать мне сейчас не надо. Вредно это для здоровья. И пялиться на луну тоже, наверное, хватит. Плохо влияет она на меня. Дурные воспоминания будит. Если б мог, стер бы их на фиг: типа файл уничтожен, восстановлению не подлежит. Нет бы чего хорошее вспомнилось… А то всякая дрянь в башку лезет. И так каждую ночь. Под этой самой желтой дурищей. А были ж ночки и денечки были! Жаркие ночки, веселые денечки… Вспоминай же, кретин, их. Не надо всю грязь наружу тащить. Жаловаться на судьбу. В мире и так на одного счастливого дурака приходится два нытика и полтора маньяка. Почему полтора? А один скрытый.

Санут дополз до горизонта и зацепился за облако. Вид получился тот еще: серое небо, белое облако, желтый круг луны. На яичницу здорово похоже. Огромную такую глазунью на гигантской сковороде. И какая птичка снесла это «яичко»? И кто готовит его себе на завтрак? Прикинул примерные размеры – планета рядом с ним вроде мяча получается.

Машка говорит, что весь этот мир – огромное блюдо, которое Неназываемый доверил Ша – гигантскому змею, чье тело опутало чудовищную одноглазую Тамру. Иногда Ша засыпает, немного распускает свои кольца, и Тамра открывает глаз, пытается вырваться. Ураганы, штормы, засуха и страшные болезни обрушиваются тогда на мир. Типа кара за грехи и грешочки. Кто сильно виноват, тот огребет. Не зря Тамра переводится как «Карающая». И пока Тамра смотрит на мир, в небе дни и ночи висит красное солнце. Потом Ша просыпается…

Как может солнце светить днем и ночью, не знаю. Чего не видел, того не ведаю. Но, похоже, нечто странное и глобальное тут происходит регулярно. Не каждый месяц или год, но и не раз в тысячу лет. Люди помнят и даже отсчет ведут: «за три сезона до Прихода Карающей» или «он пережил два Прихода» (той же самой Карающей или, проще говоря, красного солнца, что светит якобы и днем и ночью).

Вот как занесло меня: от гор Богудала – к мифологии этого мира! А ведь только на секунду отвлекся, и куда мысль ускакала… На привязи надо бы их держать. В строгом ошейнике. А то хрен знает до чего додуматься можно. Странного. Или страшного. Мне один умник как-то говорил, что мысль материальна. И вроде как на полном серьезе он это сказал. Русским языком. Но повторить его лекцию, да еще на трезвую голову… Всего-то и запомнилось: «…Фильтруй не только базар, Лёха, но и мысли, ибо они…» Может, он прав и мне лучше какой-то прикол сейчас вспомнить, а не ужасы минувших дней? Чего-нибудь реально смешное, что не только под водочку и селедочку идет.

Блин, как назло, ничего веселого не вспоминается! Одна лабудень в голове вертится. А ведь было же, было! И в институте, и в армии, и в клинике. Даже просто так, по жизни, и то бывало. Много всего, а вспомнилась почему-то толстая баба в трамвае. Ей сиденье неудобное попалось. С болтом. Мы такие «сексуальным стулом» называли. Так она всю дорогу ерзала и бурчала. Мол, о людях совсем не заботятся, болт, мол, с краю. Но так и не встала. А я не понял, что ее так возмутило: что болт или то… что с краю он. Мальком был, не додумался спросить. Хотя за такой вопросик обозвала б как-нибудь. Наверняка. У нас ведь народ простой, редко говорит стихами. И добрый – не сразу бьет, сначала ругает. Но, ясное дело, не без странностей. А у кого их нет? И за границей есть, и у нас. Только там каждую странность лелеют, как редкий цветок, ходят с ней к психоаналитику, хвалятся перед знакомыми и мемуары пишут. У нас же на все странности ложат болт – на сорок шесть, с левой резьбой – и живут себе. А кому не нравится – им же хуже. Им же среди нас, странных, жить приходится.

Ну бабы они все странные. Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь. Взять хотя бы моих бывших – Ларку с Натахой. Обе классные девахи, даже похожи немного, одинаковый возраст и образование, но характеры!.. Как день и ночь. Летний день и зимняя ночь. Ларка без сотни баксов из дому не выйдет – голой, босой и нищей себя чувствует. А Натка с десяткой в кармане – самая богатая и счастливая во всем городе. А может, и во всем мире. Это про нее Рустам придумал:

Наталы, Наталы, Наталы,

Всо работаэш ты за рублы.

Ты хады у кабак до мэнэ —

Палучат будэш толко у.э.

Всякий раз пел, как ее видел. А Натаха смеялась: «Рустик, из меня такая же стриптизерша, как из тебя воспитатель детского сада». Но она заходила в бар «У Рустама» раз или два в месяц. А для Ларки это дорого, хоть получает в «зеленых» столько, сколько Натаха в «деревянных». И все равно ноет: «мало» и занимает у Натахи на такси. А та дает. И довольна своей работой, зарплатой и жизнью.

Такая вот необъяснимая причуда психики. У обеих.

А может, и у меня.

Сижу вот, делаю из чистого листа грязный. Словно мне заняться больше нечем.

Санут-то уже ушел.

Пора бросать это глупое дело и греть постель. Меня же Марла ждет!

Я еще не рассказывал о ней? Тогда это еще впереди. Если будет настроение. И голову мне не откусят этой ночью. За опоздание.


4


С Марлой я познакомился в обжорно-спальном заведении Ранула. В первый вечер, кажется. Или уже во второй? Теперь и не вспомнить точно. Дней десять прошло, а то и больше. Хотя эта точность мне до левой задней. Главное, что мы встретились и познакомились, а все остальное…

Марла ростом с меня. Или с Аду Абрамовну. Только раза в полтора тоньше ее. Аккурат мой любимый размер. И волосы такие же – черные, блестящие, только короче. В общем, баба что надо. А голос!.. Низкий, грудной. Напоминает мурлыканье кошки. Большой, полосатой и настолько сытой, что лень ей открыть глаз или дернуть лапой. Но подойти, погладить «кису» – тут нужна смелость. И ловкость исключительная. Или глупость. Тоже исключительная. Пришлось мне как-то иметь дело с таким «смелым» – если ловкости нет, решетка вряд ли защитит, – спас ему три пальца из пяти. По кусочкам, можно сказать, собрал. А он недовольным остался. Требовал и те два, что тигр проглотить успел. Но промывать зверю желудок… Да и вряд ли б это помогло. Часа три прошло после «контакта». Не меньше.

Вот и Марла из той же породы – крупнохищной. Такую бабу не удивишь силой или деньгами, с такой… разговаривать надо. День разговаривать, два и при этом никакого намека на интим. Поговорил и ушел, опять поговорил и опять ушел – тогда она сама придет. Проверенный метод. Всегда срабатывал. С такими. Сработал и в этот раз. Даже раньше, чем я думал.

Только потом я узнал, что баба она скромная: ничего ни у кого не просит – сама берет то, чего ей надо. И никогда никого не уговаривает – не любит она много болтать. Свести бы ее с Меченым, так дети вообще без языка родятся.

Но это я сейчас такой умный, а дней десять назад я еще и смелым был. До потери защитных инстинктов. Сам подошел к ней и заговорил. Удивил и Марлу, и всех остальных. Кто мой «подвиг» лицезреть сподобился. Марлу-то хорошо знали, а меня первый раз в том кабаке видели. И то, что я знаком с его хозяином, всем было по барабану. Ранул мои проблемы решать не станет. Но о том, что они у меня есть или могут быть, – я тогда даже не догадывался. И про дни одиночества – ни сном ни духом. Бабы нашего мира по-другому их называют. Одно только общее – в эти дни мужик им и на фиг не нужен. Вот умные мужики и держались от Марлы на расстоянии. Во избежание. Рука у нее тяжелая. И характер не ангельский. Но это я тоже только потом узнал. А тогда… увидел я роскошную бабу – первую нормальную бабу после Машки-худышки, – ну крышу слегка и перекосило. И мысли не возникло, почему такая баба сидит за столом сама. А за другими – впятером да вшестером теснятся. Сама – значит, мне здорово повезло, значит, – «полный вперед!» и… отрабатываем сценарий знакомства.

Говорят, что бог хранит дураков и пьяных. Не знаю, кем я был в то утро, но ребра мне не намяли и голову не откусили. Смех смехом, а зубки у Марлы те еще. Я когда ее улыбку увидел, обалдел. Трудно сказать, кем были ее далекие предки, но мясо они любили – это точно. Намного больше, чем бананы.

– Не бойся, я не кусаюсь, – сказала Марла.

Через пару дней, когда пришла разделить со мной завтрак.

А чего мужик отвечает, когда баба говорит ему «не бойся»? Да еще при свидетелях! Вот и я сказал: «Не боюсь». И Нож убрал. И в комнату их пустил. Ее и разносчика с подносом. Ньюлта. Так этот ньюлт поднос на стол брякнул, а сам на фиг свалил. Быстро. А выпивки и жратвы на двоих притащил. Пообедать. Или на троих – позавтракать если…

Пока я думал, как бы от завтрака плавно и ненавязчиво перейти к интиму, мне без лишних слов показали «как».

Свои тут понятия о предварительных ласках. Толчок в грудь – и ты сидишь на кровати. Хлопок по плечу – уже лежишь. Хлопок по животу – и разговаривать нет ни малейшего желания. А как Марла помогает снять одежду – лучше не вспоминать. Все равно я новую хотел купить. Повезло, хоть руку ее успел придержать. Хлопнула б еще раз, пониже, и делать тем утром нам с ней было бы нечего.

Ну насчет «не кусаюсь» – только чтоб успокоить меня было сказано. А как увлеклась, так про все обещания позабыла. До смерти, спасибо, не загрызла, но кое-где кровь пустила. Сама же эту кровь потом и слизала. Типа вместо десерта. Или заключительных ласк.

Как, с кем и в какой позе – про это недоростки пускай болтают. А мне ни перед кем выделываться не надо. Чего могу и сколько – только меня и Марлу колыхает. Вернее, ее-то как раз и не колыхает. Сейчас. Спит она. В моей комнате и на моей кровати. Впервые за эти дни спит у меня. Прежде – уходила.

Марла спит голой – жарко! – только шею ее прикрывает тонкое смятое покрывало. Шею Лапушка защищает зубами и когтями. С некоторых пор такие шутки не кажутся мне смешными. Марла раскинулась на полкровати. Крупные бабы всегда занимают много места. Но и того, чего осталось – на кровати, – мне хватит. Большая в комнате лежанка. Самая большая во всей гостинице. «Люкс» как-никак. Все удобства в номере. Плюс лучшая жратва. Я ведь Ранулу только одну чешуйку дал – светлую, а по местным расценкам получилось, что за полсезона вперед заплатил. Вот «щедрый» хозяин и старается, чтоб я как можно больше потратил в кратчайшие сроки. Сдачу тут хоть и принято давать, но срабатывает принцип: чем меньше дашь, тем больше себе останется. Это мне Машка потом объяснила, после того, как я разделил с Марлой завтрак. Ближе к обеду у нас это получилось. И обед здесь можно разделить. Вот только на ужин не приглашают. Не принято тут мять кровать после заката. Пока Санут в небе, на нее и не смотрят. А потом – спи-отдыхай сам, утро будет раннее, а день – нелегким.

Короче, такие вот правила. Нравятся – хорошо! А не нравятся – это только твои проблемы. Мои, в смысле.

Не скажу, что я был очень уж против этих правил, но непривычно как-то, – все с ног на голову перевернуто. Обычно я сам баб выбирал и развлечения заказывал, а тут меня, и по полной программе. И что с Марлой у меня так затянется, не думал. И какие мужики за ней стоят, не знал. И даже не за ней, а под ней ходят. Один Меченый чего стоит.

Здоровый он мужик. Кость широкая, но тощий, как медведь весной. Руки длинные. До колен почти. Ладони, как лопаты. Такими голову прикрыть – и незаметно: голова там, мяч или вообще ничего нет. Да еще шрам на лице приметный – через лоб, нос и правую щеку. На след от когтей похожий, двойной. Интересно, что за зверушка такие следы оставляет? А все повадки у Меченого, как у матерого волчары, что еще не один год будет водить стаю.

Вот только поговорить с ним – «за счастье»: три слова в час мужик выдает. Это когда у него болтливое настроение. Остальные в его команде держат дистанцию. Наверно, крут я для них. Слишком. Раз уж Марла со мной. Или это я с ней? Ладно, потом разберемся.

А Машка стала шарахаться от меня. Как убежденный алкаш от общества трезвости. То хозяина мне хотела найти, чтоб я не пропал сам-один. А когда я вышел на нормальную компашку, стала обходить меня десятой дорогой. Словно и не знакомы мы ни разу. Похоже, у «девочки» Маши мозги повернуты не в ту сторону. То «ларт без хозяина – спасайся кто может!», то «ларт, что спит с бабой, – конец света и все всадники апокалипсиса!» Так и не сказала, к чему все эти страсти. Но из Ранулова заведения удрала с ближайшим караваном. Как крыса с тонущего корабля. Я едва успел поговорить с ней перед отъездом. Странный такой разговор получился, сумбурный. Так и не понял, чего она от меня хотела. Советовала не задерживаться на одном месте, а почему – не сказала. И с собой не звала. Скорее наоборот. Как я понял, от меня и сбежала. С теми двумя, что в постели ее кувыркались.

Оказывается, договор попутчиков они так заключали.

Забавный, однако, метод.

– А чего ж ты со мной ничего такого? Только на словах…

Как тогда на меня Машка посмотрела! Будто укусить хотела.

– С тобой слова потом были. А с ними – все по правилам.

Я открыл рот, вспомнил кой-чего и закрыл. Молча. А что я мог сказать? Если то, чего было между нами в Храме, считать за было, то, получается, и мы заключали.

– А теперь чего?

– Чего? – не поняла Машка.

– Мы вроде как обещали чего-то друг другу…

– Ты мне ничего не должен. Я тебе ничего не должна. Повтори, и мы свободны.

– Обязательно повторять?

– Нет. Хватит и того, что я сказала.

Вот только уверенности в Машкином голосе не было.

Тогда я сказал то, что она ожидала услышать. А потом про нож спросил. В дверь брошенный.

– Я не стала бы тебя убивать. Нож – это не огонь. – А сама глаза отвела.

– Ага, пожалела вроде как. Или тех двоих побоялась обжечь?

Машка ничего не ответила. Молча встала и пошла на выход. А у двери чуть не столкнулась с Марлой. Сказала ей чего-то и посторонилась.

В тот же день Машка уехала. А Марла… Я так и не спросил, чего ей наговорила рыжая ведьма.

С отъездом я торопиться не стал. А куда спешить-то? К кому и зачем? Вот надоест здесь, тогда можно и манатки собирать. Каких у меня раз-два и обчелся. А все, что есть, то на мне. С караваном можно будет прогуляться или на пароме прокатиться… Говорят, и такое развлекалово здесь есть. Но я за эти дни так ни разу и не видел его. А спросил Марлу – оказалось, раньше предстоящего аукциона парома в этих местах не будет. Ладно, подождем. Мне и без него найдется чем заняться. Поспать, поесть, пообщаться с реальной бабой, еще поесть-поспать. Прям отдых в глубинке, где нет ни телевизора, ни Интернета. Веду такой здоровый образ жизни, что сам себе поражаюсь! Если б не Марла, растолстел бы, к чертям собачьим! Правда, есть еще Меченый с командой, но махать оружием в их компании меня чего-то не тянет. С детства боюсь острых предметов. В чужих руках. Я лучше зарядкой займусь. Потом. После аукциона. Дня два до него осталось. Кажется.


5


Меченый по-быстрячку ввел меня в курс дела. Умный он мужик, с понятием. Своих парней держит в кулаке. Тех, кто круче его, не задирает. А раз уж мы с Марлой делим завтрак и обед, значит, я очень крутой и меня можно уважать. И развлекать, когда Марлы нету рядом. Не в том смысле «развлекать», а чтоб весело мне было. Короче, это он привел меня на аукцион невест. Посмотреть, выпить на халяву. Ну и прикупить чего, если глянется.

Простые здесь правила, как оказалось.

То, чего продается, само себя и рекламирует. А зрители и покупатели платят на входе медный грошик – боал, берут «сиротскую» деревянную кружку (на литр, не меньше!) и садятся за стол. И не на лавку там общую – на табуретку. Персональную. Высокую, трехногую и с запасом прочности таким, что не сразу и поднимешь. На века делалась, не иначе.

А сам аукцион в большом дворе организовали. В том, что за гостиницей. Ранул его почему-то загоном называет. Но я пока не видел, чтоб в нем чего-то загоняли. Большие столы во дворе установили буквой «П». С разрывом верхней планки. Сквозь этот разрыв и входят «невесты». По одной. Обносят зрителей выпивкой. А те под стеной сидят. Середина для променада и поединков оставлена. Не невест, а претендентов. Стать им несложно. Надо только выпить все из кружки, бросить в нее означенную сумму и поставить тару на поднос, с которым ходит «лот номер такой-то». Сколько кружек, столько и претендентов. А дальше – как на обычном аукционе: небольшая разборка между желающими и победителем становится тот, кто остался. Только в ход не монеты идут – кулаки: кто двинет сильнее других, а сам на ногах устоит. Проиграл – ни фига не получишь. В том смысле – деньги не возвращают. А не нравятся правила – не играй.

Вот я и подумал, что мало найдется желающих играть по таким-то правилам.

Оказалось, играют, и еще как!

Когда первая «невеста» вышла, я чуть с табурета не упал.

У нее из одежды – кожаный мешок. На голове. С дырками для глаз, понятное дело. И кувшин литров на пятнадцать. В руке. А баба несет его одной левой, правой знаки какие-то делает. Кокетничает типа. Так ее гулом и топотом встретили. Довольно громким. Хоть по земле не очень-то потопаешь. Всех она обошла, но наливала едва по трети кружки. Может, принято так, может, чтоб всем хватило.

Мы с Меченым ближе к выходу сидели, так что нам выпивка не сразу досталась. Зато успели рассмотреть «невесту» во всех подробностях.

Слышал как-то выражение – бой-баба, вот она ею и была. Вроде моей Марлы, только в кости потоньше. И кожа темнее. Красно-коричневая, блестящая, как маслом смазанная. А может, и реально маслом. Из украшений – шрамы. Синей и белой краской нарисованы. В чем прикол – я не понял. А подошла поближе – рассмотрел.

Шрамы у нее были настоящие. Такие от резаных и рваных ран остаются. Если зашить вовремя и лечить правильно. Чтоб воспаления не было. У Марлы тоже шрамы есть. Так она воин, а эта… Потом присмотрелся, как «невеста» движется, как руку свободной держит да пальцами шевелит, и сообразил: не кокетничает баба – оружие ищет. А его нет на привычном месте. Наверно, голой без него себя чувствует.

И кто ж позарится на такое «чудо»? Неужто найдутся психи? Я б трижды подумал…

Марла тоже не нежная пери, но ее-то без одежды я потом увидел. Говорить, «останемся друзьями» было уже поздно.

Не знаю, сколько монет платили за первую, но восемь кружек она унесла. И разборка за нее вышла реальная. Типа бой без правил, с использованием всех подручных средств. Начиная с табурета и заканчивая личным оружием.

Автомата и гранатомета у претендентов не наблюдалось, копьями и ножами в зрителей не бросали, так что мы наслаждались зрелищем по полной программе.

Как ни странно, раненых было мало, а убитых вообще не оказалось. Хоть мужики подобрались неслабые. Я рядом с ними как малек-недомерок смотрелся б.

Оказалось, на аукционе не принято убивать. Дурной тон.

Площадку стали приводить в порядок. После боя. А наш слух вышел терзать какой-то певец. Ему принесли помост на низких ножках, покрытый ярким ковриком, а рядом чашу с питьем поставили. Певцом или песнопевцем, как тут говорят, оказался старик с косой до зада. Даже длиннее. А чтоб не мешала, она вокруг тела у него обернута и за пояс заправлена. Точнее, за толстый зеленый шнурок. Что поверх халата повязан. Полосатый такой халат, пижамной расцветки, едва до колена. А под зеленые штаны. И шлепки. На босу ногу.

«Крутой», однако, прикид у «великого» артиста. Может, ему на новый подать?

Старик шел легко, чуть пританцовывал, и я не сразу врубился, что одна нога у него короче. С ним еще пацан был. Такой же тонкий, узкоплечий, и волосы собраны в косицу. До лопаток. Только у старика она «соль с перцем», а у пацана – темно-коричневая, почти черная. Глаза тоже темные, как у старика. И лица похожие. Может, дед и внук, если певец рано начал, или отец и сын. Младший сын старичка-бодрячка. Не больше семидесяти бодрячку. На вид.

Пока артист усаживался, Меченый мне стал шептать о нем. С восторженным придыханием.

Мол, ученик самого Многострунного, а песнь исполнит Райсы Четырехлапого. Тоже ученика Многострунного. Почему Четырехлапого? Потому что Райса из народа ящеров и больше на четырех бегал, чем на двух. Почему бегал? Так он летать научился. Без крыльев. Ну а говорить? Умеет Райса и говорить, а как же! И песни про героев сочиняет. Тех, кого видел и с кем путешествовал. Разные: про капитана Барга и затерянный город, про халка и Белую Смерть, про аникарцев и камень Накора…

Кажется, за минуту Меченый сказал больше, чем за весь месяц.

Ладно, послушали песню. Под выпивку она нормально пошла.

Песня, вернее рассказ, оказалась той еще. Про Волута из Холодных гор. Если хоть четверть в ней правда, то нескучно здесь живут: ссорятся с вождями и уходят из племени, попадают в рабство и освобождаются, возвращаются домой и устраивают разборку третьей степени. Ту, что без ядерного оружия. Короче, нормальная жизнь реального мужика.

Голос у старика негромкий, но какой-то сочный и гулкий. Говорит вроде тихо, а слышно всем. И это на улице, где народу с полсотни морд собралось. При этом слушали его так, что и не шевелились лишний раз. А если уж кому пить приспичило, то кружка потом так в руках и оставалась. Чтоб не зашуметь случаем. Уборщики тоже двигались тихо, как привидения. Может, потому и возились полчаса, пока у старика клубок не закончился. Небольшой такой клубок, с кулак величиной, а на нитке камешки и узелки какие-то. Он все перематывал его, пока рассказывал. Сын или внук рядом сидел, миску с клубком держал да питье иногда подавал. У деда-отца типа руки заняты. Тот за весь рассказ ни разу нитки из пальцев не выпустил, даже когда пил. А пальцы у него – пианисту впору – тонкие, длинные. И чуткие, как у слепца. Только не буквы он ими нащупывал, а узелки да бусинки. И поверх голов наших смотрел, словно видел все, о чем говорил.

Провожали песняра так же, как встречали невесту: топотом и гулом. Замена аплодисментов, надо думать. Только кланяться и выходить на «бис» тут не принято.

Потом следующая невеста появилась. Тоже с мешком на голове, только помельче первой. Светлокожая. И волосы светлые. Те, что на теле. Почти блондинка. Если не крашеная, понятное дело. Это у нас многие бабы блондинками хотят быть, а в другом мире, может, другие стандарты. Из одежды у нее – черная бахрома ниже коленей. И кувшин. Тот же самый. Только несла она его двумя руками. И прижимала к себе как родной.

Паузу после поединка заполнял какой-то клоун-гимнаст. Всякие штуки с копьем проделывал. Кто-то смеялся, кто-то топал, а я с Меченым общался. Он мне популярно объяснил, зачем невесте мешок.

– …Лица не видно? А зачем тебе лицо? То, что надо – все на виду. Нравится – плати-дерись, не нравится – сиди и пей.

И первый приложился к кружке. Пример вроде как подал.

– Слышь, а если не с кем драться?

– Как это?

– Ну один вышел на площадку. И все. Тогда чего?

Меченый заглянул в кружку, словно в ней мог плавать ответ, потом повернулся к соседу справа. Пара фраз – и я получил исчерпывающую информацию. Из первых рук, так сказать.

Нашим соседом оказался мужик из клана вортов. Тех самых, что устроили аукцион. В прошлом сезоне мужик остался без жены, вот и решил попытать счастья.

– Во времена матери моей матери случилось так, что только одну кружку принесла невеста. Жену отдали без поединка, но монеты мужу не вернули.

– Не понял, – сообщил я рассказчику.

Объяснил Меченый:

– Победитель получает жену и половину того, что положил в кружку.

Нормально. Типа заходите в наш магазин и за каждую покупку – подарок от фирмы. За ваши же деньги.

Вот только говорить это вслух я не стал. Сомневаюсь, чтоб меня здесь поняли. Да и третья невеста появилась.

Эта была разрисована с ног до шеи цветными узорами. Я так и не въехал, краска это или татуировка, и какого цвета кожа, не разобрал. Шесть кружек получила эта расписная красавица.

После нее выступали жонглеры. Трое.

Невесты были разные. Даже такая, что фигурой Машку напоминала. Один к одному. Только шерстка черная. Нашлись и на эту покупатели. Из тех, наверно, кому змеи и ящерицы красивыми кажутся. Была и такая, чье тело украшали полоски змеиной шкуры. Держались они как приклеенные. Хотя могу предположить, что это и не украшение вовсе, а свое родное…

Как мне сказали, ворты – клан торговцев, и торгуют они со многими народами. А в некоторых местах, чем больше продавец похож на покупателя, тем лучше. Это хорошо там, где не любят чужих. А есть земли, где совсем наоборот. Там скорее глотку себе перережут, чем станут презренным торгашом. Но покупать они тоже будут. Если не смогут украсть. Или отнять. Так что жизнь у торговцев нелегкая, а у охранников каравана – недолгая.

– …Все зависит от удачи, – рассказывал Суфир, сосед Меченого. Мы разговорились после пятой или шестой невесты. – Вот моя мать сорок сезонов хранила караваны. И почти каждый – выходила с кувшином. Так ей меньше десяти монет в кружку не бросали. Первая, помнишь, которая вышла? – спросил он Меченого. Тот кивнул:

– Такую не скоро забудешь.

– Сестра моя. Старшая.

– О… – Это я рот открыл. – И много их у тебя?

– Шесть. Седьмую убили недавно. И двух братьев убили. Нелегкой была Дорога.

– И больше не осталось? Братьев?..

– Четверо еще.

На этом разговор прервался. Появилась высокая мускулистая девка с фигурой пловчихи. Эта кувшин несла на бедре, а левую руку держала свободной. И пальцами шевелила. Словно нащупать чего-то пыталась. Напомнили мне эти движения кой-чего. Я наклонился над столом.

– Слышь, Суфир, а эта не твоя сестричка случайно?

– Моя. Мужа ее убили в прошлом сезоне.

– И сколько монет за нее хотят? – заинтересовался Меченый.

– Десять. Будешь со мной драться за нее?

– С тобой? Нет, не буду.

– Почему?

– Нет у меня столько монет. А тебе удачи.

– А… Спасибо.

И никаких обид или выпендрежа: я богаче – значит, круче.

Одно меня зацепило: Меченый говорил так спокойно, будто жениться на сестрах здесь в порядке вещей. А мне это не показалось таким уж нормальным.

– Слышь, Суфир, она точно твоя сестра?

– Моя.

– У вас одна мать и один отец?

– Нет, отцы разные.

– Неправильно это… – Закончить я не успел.

– Почему неправильно?! Моего отца убили, мать взяла другого мужа. Что здесь неправильного?! – Горячий парень Суфир, нетерпеливый.

– Понимаешь, дети от такого брака…

– Дети? У Сифур уже трое детей. И все мужи. Она сказала, если не дам ей дочь, она опять выйдет с кувшином.

Я так и не объяснил ему ничего. Не успел. Потом подумал и решил не вмешиваться. У нас вон фараоны женились на сестрах и получали нормальных – вроде бы? – наследников. Да и на фига мне вмешиваться в дела двух мечников? Здоровье девать некуда? Не знаю, на какие подвиги способна его сестричка, а Суфир победил троих и, похоже, ничуть не устал. Мне такие танцы с мечом даже во сне не снились. К тому же это самый быстрый и бескровный поединок оказался.

– Ворты они все, – буркнул Меченый. – Эти проливают свою кровь только в бою.

Чего-то совсем у него настроение испортилось. После каждого поединка он становился все мрачнее и мрачнее. Разговор с соседом хоть немного отвлекал его. Но Суфир получил свой приз, помахал нам рукой и ушел. А я заметил Марлу. У входа. За столом напротив. Она о чем-то болтала с двумя мужиками. Реальными такими лосями. В полтора раза шире меня в плечах будут. И раза в два тяжелее. На вид.

Но тут появилась очередная невеста, и я забыл про них.

Ростом девка на голову выше меня. А весу – килограмм пятьдесят. Не больше. Даже среди манекенщиц моего мира я таких дистрофичек не видел. Но самое странное, она не выглядела костлявой. Только высокой и тонкой. Очень даже… С длинными руками и ногами. Как бы такую ветром не сдуло.

Не знаю, что за красоту она прятала под мешком, но тело ее покрывала серая кожа. Плечи узкие, грудь маленькая, с ее кулачок, а соски в полпальца длиной. Черные. И мех вокруг них курчавится. Темно-серый. Язык не поворачивается назвать это волосом. У самых волосатых мужиков такого не видел. А под первой парой сосков – вторая. Грудь чуть припухшая, как у десятилетней девочки, и соски поменьше. Меха тоже почти нет. Еще ниже, на плавающих ребрах, третья пара. На той ни сосков, ни меха. Одни только ореолы. Вроде родимых пятен. Под ними круглый живот. Как футбольный мяч. А посредине «мяча» шнурок повязан. И бахрома к нему приделана. С ракушками. Бедра узкие. На левое здоровенный кувшин опирается.

Блин, да он же толще самой невесты будет! Не знаю, как она его поднимать станет.

– Слышь, – толкнул я Меченого локтем, – ты только глянь на это.

– Уже, – буркнул он, продолжая заглядывать в кружку.

Похоже, настроение у него упало ниже уровня городской канализации. Хотя откуда ей здесь взяться? Днем все удобства во дворе. Ночью усул имеется.

– Эй, ты покупать хоть будешь? Или передумал уже?

– Эту не буду.

Я бы тоже такую не купил.

– А других?

– Дорогие в этом сезоне невесты, – сообщил кружке Меченый.

– Слышь, а этой что, одной пары мало?

– Чего «одной»?..

Я хлопнул себя по груди.

– Ты что, тиу никогда не видел?

– Не видел.

Говорить, что и не слышал никогда об этих тиу, я не стал. Думаю, Меченый и сам все понял. Не дурак он. Посмотрел на меня, усмехнулся криво, но спрашивать, откуда я такой безграмотный взялся, не стал.

– Родит она скоро. Видишь?

– Ну вижу.

– Троих. Или четверых.

– А-а… откуда ты знаешь?

– Было бы двое, только б верхние сосалки налились. А так…

– А почему двое, а не один?

– У тиу меньше двух никогда не бывает. Даже у старых.

– А-а…

– Не про нас она. Тех видишь?

– Каких?

– Напротив. В серых плащах.

– Ага.

– Вот они и будут драться за нее. Если захотят. Тиу редко дерутся меж собой.

Меченый не ошибся. Худышка быстро обслужила наш стол, наливая всем по глотку, чуть дольше задержалась у соседнего. А когда заменила кувшин на поднос, то получила всего две кружки. Те самые, что стояли перед людьми в сером. Или покупателями, а не людьми. Мне без разницы, кто они там такие.

На «арену» здесь можно попасть просто – перепрыгнув через стол. Как быстро – зависит от исполнителя. Ну а каким образом эти тиу через стол перебрались, я и не заметил. Только что сидели – и вот уже посреди двора. Стоят лицом друг к другу и не двигаются. Поклонились слегка и начали…

Следить за поединком? Ага, как же! Лица у обоих закрыты. Попробуй отличи одного от другого. И двигаются с такой скоростью, что только размытое пятно и разглядишь. Пять секунд – и все закончилось. Замерли, опять поклонились друг другу. Тот, что пониже нагнулся, потом развернулся и пошел на выход, – проиграл вроде как. А тот, что едва кивнул, в другую сторону направился. За невестой. Ну вот и весь поединок. Если его можно так назвать. После него и площадку ровнять не стали.

Вот после великой битвы «серых» Марла и ушла. С мужиками. Она впереди, двое за ней. Шли легко, мягко. Ну Марла всегда так ходит, а эти… От их шагов должны б кружки на столах подпрыгивать да следы в камнях оставаться. Глубокие. Ни фига! Когда незнакомцы подошли к воротам, Марлу за их спинами я и не разглядел, – любой из этих двоих мог бы створку собой заменить. Легко. У нас таких раньше под балконами ставили. Только каменных. А тут такие ходят еще. Тепленькие. Один с толстенной дубиной – у меня б не получилось ее даже обхватить, другой с шестом – бревнышко куба на три. И думать не хочу, что такой «тросточкой» можно сделать. Мои нервы ненастолько крепкие.

Долго пялиться на этих культуристов мне не дали. Меченый дернулся так, что чуть с табурета меня не свалил. Хотел ему сказать пару ласковых, но увидел его рожу и на очередную невесту решил глянуть. Да-а-а. На такое стоило посмотреть.

Все как в песне: «Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть, не оглянулся ли я…» Вот только вряд ли эта деваха стала бы оглядываться. Она и так знает, что на нее только слепой пялиться не будет. Или извращенец. У которого на баб совсем ничего не шевелится.

В общем, была она…

Блин, ну почему, когда хочешь сказать о чем-то необыкновенном, не хватает слов! Одни буквы и желания остаются.

Короче, одета эта невеста была куда богаче остальных. Все стратегические точки украшены шнурками и чешуей. Замаскированы типа. Не той чешуей, что вместо денег здесь ходит, помельче. И радужной. Три шнура на груди (а размер у нее куда больше моего любимого будет!), а четвертый – на талии. Надо сказать, что у таких пышных баб редко бывает талия, а у этой имелась. И даже тонкая для ее габаритов. Пятый шнур шел по бедрам. Аккурат выше шерстки. А ту – бахрома с чешуйками прикрывала. Вроде бы прикрывала… Чисто символически.

Короче, к столу шла баба с большой буквы. У которой все выпуклости и вогнутости были там, где им и положено быть. А то, что они таких размеров, так это ничего. Глаз радует. И не только глаз. Как говорил Рустам: «…дэвушка такых выдающихся форм, что так и поднымают… настоэние».

Кувшин на фоне этой «дэвушки» казался совсем небольшим. И совсем нетяжелым.

Марлу тоже не назовешь мелкой бабой. Но на нее не каждый решится так пялиться. Откровенно. И облизываться при этом. Все дело в пропорциях. На Марлу глянешь – сильная баба. Сначала «сильная», а потом уже «баба». На эту смотришь – баба, баба и еще раз баба. И только потом – сильная. И уж в самую последнюю очередь подумаешь, что она и делать чего-то умеет. В смысле работать. Не будь у нее профессии, не пустили бы на аукцион. Победитель получает не только жену, но и место в клане. А вдвоем легче выжить, чем одному. Но это если оба чего-то могут.

Все это мне Меченый объяснял, не сводя глаз с фигуристой девахи. В конце добавил:

– Стумала она.

– Кто?

– Стумала. Стумать умеет.

– Что умеет? – не врубился я.

– Стумать. – Меченый все-таки повернул голову ко мне. Наверно, у меня был очень тупой вид. И я не на «невесту» пялился, а на своего соседа. Вот он и сказал: – Рыбу она приманивает. Стуму.

– А… – Стуму я уже пробовал. Класс! Но то, что она рыба, узнал только сейчас.

– Люблю рыбку. – Меченый облизнулся и поднял свою кружку. В нее тут же зажурчало из кувшина.

Вблизи «невеста» выглядела еще аппетитнее. Светлая кожа, покрытая легким загаром и золотистым пушком, мягко светилась. Дурацкое сравнение, но кожа и вправду напоминала бархат или шкурку персика. Так и хотелось потрогать. Жаль, что тут не щупают будущую покупку.

– Сколько? – шепнул Меченый.

– Шесть, – донеслось из-под мешка.

Сосед кивнул и приложился к кружке.

Сзади «невеста» выглядела тоже здорово. Не о каждой такое скажешь. Потом она подошла к открытым воротам, остановилась, и ее осветило заходящее солнце. Не золотистой она стала, а золотой. Прикинул, сколько «желтяка» на такую статую пошло бы. Центнеров шесть. Не меньше. В общем, охренительное количество. Не у каждой страны в запасниках найдется.

Толкнул Меченого плечом:

– Ты только глянь, чего делает, стерва!..

– Видел уже, – рыкнул он. И в кружку начал пялиться.

– Ты че, мужик, в натуре не понял? Она ж для тебя там стояла!

– Знаю!

Если б глазами можно было покусать, уколы от бешенства мне б не понадобились. Не болеют мертвые бешенством.

– Ну так че ты сидишь? Шесть монет не такие уж деньги…

– Не такие. Но у многих здесь и половины не будет.

– А у тебя? Сколько в твоем загашнике шуршит?

Что такое «загашник», Меченый спрашивать не стал. Только глянул на красотку, что начала обход другого стола, и тоскливо выдохнул:

– Четыре.

– Здорово. Больше половины есть. Добавь еще две…

– Нету! У меня!!!

– Да я слышу, слышу. Чего так орать? А нету – займи. Для такого дела – сам бог велел.

– Кто мне займет? Здесь!!! Ты?

И пальцы соседа сжались в кулаки. Даже те пальцы, что держались за кружку. Для такого дела он освободил их.

– Да хоть и я. За такую бабу не жалко. Я бы и сам не прочь с ней… – вырвалось у меня.

Сначала ляпнул, а потом подумал. Ну есть у меня монеты, есть. Но лезть на средину и драться там… Ага, щазз. Только зубы почищу и шнурки поглажу. Чего я без Ножа могу? Грыжу вправить да массаж сделать? Очень мне это поможет. На арене. А светиться с Ножом чего-то не хочется. Да и зачем мне невеста? Даже такая аппетитная. Подержаться за нее я б не отказался, а вот жениться… это без меня, при любой погоде.

Морда у Меченого стала такая, хоть табличку под ней вешай: «Удивление. До полного обалдения. Наглядное пособие».

– Ты дашь мне два сабира в займы?

– Без базара. И прям сразу. Допивай свое пойло.

Он одним глотком опустошил кружку и поставил передо мной. Я достал две квадратные монеты и положил рядом. Все еще недоверчиво Меченый потрогал их пальцем, потом вытряхнул свои, пересчитал, шевеля губами, и ссыпал в кружку. Только когда она опустилась на поднос, рядом с двумя другими, на лице Меченого появилась тень улыбки.

Короче, в том, чего потом случилось, я виноват не меньше, чем мой сосед.


6


Кирпич вроде как прямоугольный, а бросаешь его в воду – следы круглые. Почему бы это? Может, по этой же самой причине и случаются всякие подлянки. Потому, что могут случиться. Вот и в этот раз так получилось.

С первым противником Меченый быстро разобрался, прямо возле стола. Остальные четверо ближе к середине сошлись. Ну мой сосед туда и направился. А дальше…

Блин, ну не умею я комментировать бой без правил. Особенно если в нем участвует целая толпа. Другому меня учили.

Короче, на четырех квадратных метрах собрались пятеро неслабых мужиков. И стараются друг друга если не замочить, то уж вырубить точно. Надолго при этом. Попробуй тут уследи, кто кого и каким приемом. А еще имелись в этой «толпе» два отморозка. Один с табуретом и здоровенными кулаками – с голову, не меньше! Другой – с чем-то увесистым на цепочке. Так эти двое больше всего места и занимали да обзор мне загораживали. Сначала пятеро соперников было, но скоро их меньше стало. Не заметил я, кто еще двоих положил. Может, Меченый поучаствовал. Может, отморозки сами справились. Они ведь между собой еще не дрались. Не подставлялись друг другу, ясное дело, пока одной командой работали. Когда и договориться успели? Остальные-то – каждый за себя и сам против всех, как в любой нормальной драке. Вот Меченый и остался один против двоих. А они его начали к воротам теснить. Вот выпрут за них и все – плакали мои денежки. А чего коротким мечом против таких оболтусов сделаешь? Один верткий, как угорь, другой – ходячий шкаф. Такого мало убить, надо еще свалить и на запчасти разобрать. Для надежности и во избежание. Но и Меченый хорош – не давал себя заломить. Вот только развернуть их спиной к воротам у него не получалось. Уступал он шаг за шагом. Огрызался, но отступал. Будь у него один противник, справился бы, думаю. А двое, да еще таких… Тот, что побольше, табуретку крутил да перебрасывал с руки на руку, будто и не весила она ничего. Но Меченый пару раз эту меблю зацепил, так и зарубки на ней, кажется, не осталось. Да еще руки у амбала длинные. Как у гориллы. Против такого копье нужно, а не меч-недомерок. А юркий все круги наворачивал да оружие свое то пропеллером крутил, то восьмеркой. Меченый едва уворачиваться успевал.

Короче, понял я, что не справится он с этими двумя, и на ворота глянул – долго ему еще пятиться? Тут трое в воротах и нарисовались. Новые зрители типа. Самое подходящее время выбрали. Два высоких парниши в темном, а рядом квадратный такой мужик – что в длину, что в ширину – в красно-желтом прикиде. Слева от входа кружки продают, вот он с одним темным и потопал туда. Второй сместился чуть, вроде как прикрыл босса со спины.

А я уставился на парнишу во все глаза. Худой, высокий, не ниже тиу. Про таких еще говорят: «Ветром сдувает». Фигня! Это «шнурок» сдует, а не «ремень». (И такие породы мужиков бывают.) Если ремень качественный, то цепь стальную легче разорвать. Видал я подобные приколы в спортзале. И с людями и с вещами видал. Как один ладонь себе до кости прорезал. Ремешком. Кожаным, хорошо выделанным. А другому плечо вспороло. Звеном цепи. И самое смешное, не тому, кто эту цепь разорвал.

Вот и парниша, что нарисовался возле ворот, из той же породы – кожаных ремней. Вроде плоский, как таранка, и мускулы – смотреть не на что. Но драться с ним все равно как с тренажером. Ни усталости он не чувствует, ни злости, а отвлечешься на миг, приложит так, что мало не покажется.

Встречал я похожего в армии. Тихий, вежливый. А глянешь в глаза… у псов-убийц еще такие глаза. Лучшим снайпером полка он был. Слышал, на гражданке телохранителем заделался. Ну-ну. Бог в помощь тому, кого он охраняет. И пес кусает своего хозяина. Если тот его предает.

Вот и этот, в темном, одной породы с тем Олегом. А наш мир или другой – один хрен. У снайпера и пианиста есть кой-чего общее – чуткие пальцы. Это еще одна из загадок Саида.

Потом я увидел лицо длинного и выпал в осадок. Без химической реакции.

Серые губы. Бледная кожа. О такой можно сказать: «Бэлый-бэлый, аж сыный…» Правда, о волосах это говорят, ну да ладно. Волосы, кстати, у него черные. Радикально. И брови такие же. Как углем нарисованные. А глаза светлые. То ли бледно-бледно-голубые, то ли светло-светло-серые. Такое вот лицо. И выражение соответствующее. Типа о чем мне с вами, живыми, говорить; не доставайте меня и доживете до утра.

Потом он посмотрел на меня. Не сквозь меня, как всех созерцал, а в глаза заглянул. И лицо у него вдруг стало такое, будто знал он меня, да только имя позабыл. И срочно вспомнить надо. А то ведь я развернуться могу и уйти. Потому как не он мне нужен, а я ему. И нужен очень.

Такая вот фигня мне почудилась, пока мы глазели друг на друга. С расстояния в полдвора.

Потом я вспомнил про Меченого и отвернулся.

Тот как раз упал и катился к ногам юркого. Табуретка и чего-то еще летели к открытым воротам. А в них бледный парниша стоит. С задумчиво-обалделым видом в обнимку.

Первый «снаряд» он взял, похоже, на автомате. Работа у длинного такая – босса защищать. Вот он и защитил. Махнул рукой и оружие юркого справа от ворот впечаталось. А не слева, куда направлялось. Но о себе длинный забыл. Глянул на меня, и от второго «снаряда» уклоняться не стал. Табуретка ему в плечо и въехала. Звук получился такой, словно дерево с деревом столкнулось.

Меня сквозняком на средину вынесло. Не заметил, как и выбрался из-за стола. Меченый юркого завалил и шею ему пометил. Мечом. Убил типа. Мелкая царапина. Такие через полчаса заживают, если ничего не делать.

Амбал стал и не двигается. Как замороженный. Ну Меченый прыгнул к нему – и кулаком! В середину корпуса!

Зря это он, пожалел бы кулак. На такого с кувалдой выходить надо.

Амбал уклоняться не стал. Принял удар и не пикнул. А потом грохнулся так, что кружки на столах подпрыгнули.

И только тут до меня дошло, какая тишина на аукционе. До Меченого тоже, кажется, дошло. Или он почуял чего-то за спиной. И стал оборачиваться. А заметил зрителя у ворот и остановился. Так и замер, недоповернутым. Похоже, и дышать перестал. Лицо у него еще бледнее, чем у светлоглазого, сделалось.

Долго это рассказывать, еще дольше записывать, а произошло все быстро. В пять секунд, наверное, уложилось. Тот, в желто-красном, еще и за кружку не заплатил, а меня уже несло к воротам. И боль длинного я чувствовал так, словно это мне плечо выбили, не ему. Возле Меченого я тормознул. Морда у него была такая, что мертвые живее выглядят. А глаза… никакие они стали. Ни мысли, ни желания, ни жизни. Не мог я пройти мимо него такого. Взял за плечо, тряхнул.

– Забирай свою бабу. Ты победил. Слышишь?

Он мотнул головой, а с места не сдвинулся. Пришлось развернуть его и толкнуть в спину. Пошел. Но как будто не на своих. Не знаю, может, погладили его по кумполу, пока я на бледного вьюношу пялился.

Только подумал о нем, и опять на меня боль накатила.

Ну люблю я свою работу и делать ее умею со знаком совести, и бабло за нее получал всегда реальное. Но никогда меня не тянуло к больному, как нарика к косяку. А тут мчался, как на крыльях. И мысль колотилась: «Не пустят – повбываю. Всех!»

Оказалось, всех не надо. Только одного. Вернее, одну. Напарницу длинного. Его сестру-двойняшку. Похожи они – не сразу и отличишь. Словно Бог мужика начал лепить, а в последний момент передумал, и внес в исходную модель пару изменений. Неплохо получилось. Красиво. Может быть. Но это для тех, кому бабу госпожой нравится называть. И чтоб она в коже да с плеткой была. Эта как раз из породы тех, что с плеткой. В кружавчиках-пеньюарчиках я ее не представляю.

А еще у меня просто пальцы зудели прощупать руку пациента. Ну не гнутся так суставы у нормального человека. И мышцы такую нагрузку выдерживать не могут. Изучал я в свое время анатомию. И не по диагонали, как некоторые, а в полном объеме. И со всем прилежанием. И анатомичку десятой дорогой не обходил. Сколько я там трупов почикал – не сосчитать! Так что соображаю, что к чему. А тут смотрю – и глазам своим не верю. «Не может, не должно», а есть. Глаза видят, а мозги принять отказываются. Мол, глюки все это, обман здрения, руками щупать надо!

Такую вот истерику устроили мои мозги, будь они неладны!

Руками, говорите? Ладно, дойду, пощупаю. А если мне голову потом оторвут, вам же хуже. Мозгам, в смысле.

Не оторвали.

Не знаю, как я убедил сестренку бледноглазого. И чего бы делать стал, если б остановить меня она захотела. Но сказал: «Я врач! Ему нужна помощь!» – и прошел сквозь нее. Ну почти «сквозь». В последний момент «сестренка» отступила. Пациент чего-то буркнул ей. То ли согласился со мной, то ли еще чего. И на табуретку сел. Та рядом валялась. На боку. А он только ногой шевельнул, и она сразу на ножки стала. Садись, мол, дорогой, устраивайся поудобнее. Вот он и сел. Спиной к стене. Аккурат под оружием юркого. Только теперь я рассмотрел его. Оружие, в смысле. Пальцы одним делом заняты, глаза – другим. Так даже лучше получается. У меня, по крайней мере.

В каменной стене торчал шар. С мой кулак величиной. Шипы еще у него были и ручка. А между нею и самим шаром крепился ремень. С проволокой вместе он был сплетен, вот и блестел, как цепь. Короче, оружие многопланового действия. Можно по близкой цели постучать, а можно и в полет отправить. И угадай, Лёха, с трех раз, как будет тому, кто не пригнулся?

Кость легко встала на место. Словно не впервой выходит из суставной сумки. Не знаю, как можно было выбить этот сустав. В смысле, только выбить. Удар же был такой, что раскрошиться кость могла. Похоже, тут не только мебель делают с офигенным запасом прочности, но и людей такими же клепают. Некоторых.

Пока я вправлял плечо, длинный, кажется, и не дышал. Будто прислушивался к чему-то. «Сестренка» его рядом стояла. Спокойно, как неживая.

Тогда я еще не знал, что хороший телохранитель так целый день простоять может. И минут через пять его замечать перестанут. А через десять – посчитают за предмет обстановки. Так это хороший. А высококлассный уже через пару минут становится незаметным. И никаких колдовских штучек вроде невидимости или отвода глаз. Только мастерство и опыт.

Все это мне Ранул ближе к ночи рассказал. И в другой обстановке.

А во дворе я закончил свое дело, посоветовал пациенту беречься и ушел с аукциона. Надоело это действо. Еще и пялились на меня все, словно я вторую голову себе отрастил. Не люблю такое внимание. Будто мишень на спину навесили, и не знаешь, сколько снайперов ее видят. Да и ужинать давно пора. После работы меня всегда на жор пробивает.


7


Стучат – откройте дверь? Ага, как же. К тому, кто это придумал, стучали раз в год, да и то в високосный. А тут всем открывать, здоровья не хватит. И неизвестно еще, кто там, за дверью. Не в сказке живем, понятное дело. Это там мир становится лучше с каждым днем. Не скажу, что меня очень уж тянет в ту сказку. «Нас и здесь неплохо кормят», – как говорил толстый кот одному блудному попугаю.

К чему весь этот базар? К тому, что незваные гости не всегда в кайф. Тем более когда хозяин жрать хочет. А ньюлт с моей порцией где-то запропастился. Знал бы я, что так долго ждать придется, поел бы внизу. Но очень уж пялился на меня один бледный вьюноша своими белыми глазами. А такое повышенное внимание я только от женщин терплю. Приятной, как говорится, наружности. Я ведь не Витька. Это для него каждый незнакомец типа новой жратвы. И «в жизни надо попробовать все, хоть один раз» – это не мой девиз. Обойдусь. Мне достоверно о группе сексменьшинств писать не надо.

Короче, пока бледный со своей двойняшкой болтал, я наверх поднялся. Выпить и закусить в номере не возбраняется. Особенно мне.

Опять стучат. Это не разносчик разносолов. Он по-другому в дверь барабанит. Ладно, постучат и на фиг свалят. Я ужин на одного заказал.

Марла «сняла» двух мужиков и ушла. Еще аукцион не закончился, а они уже умотали. Всегда думал, что трудно быть верным одной бабе, когда вокруг столько других. Наоборот, оказывается, это тоже работает. Равноправие, твою ж мать! Обидно выяснять, что не такой уж ты великий и могучий, раз твоя баба не с тобой. И не настолько умный. Вон сколько девок внизу было! Пригласил бы одну на ужин – и делов! Так нет же, приперся к холодной постели, идиот. Хотя насчет холодной, это я загнул. Сейчас только в погребе не жарко. Лето, однако.

В дверь опять постучали. Не ньюлт, но я пошел открывать. Не поем, так поругаюсь. За каким хреном голодного человека достают?!

Открыл. Нараспашку. И за косяк схватился.

За дверью оказалась девка, у которой грудные и ягодичные мышцы одного размера – девятого. А между ними талия – обалдеть! Не девка, а прям мисс совершенство: сто шестьдесят, девяносто, сто шестьдесят. И при таких габаритах – ростом почти с меня. А из одежды – тесемки с чешуей и плащ. Зеленый. В руке. Совсем недавно я такой же видел у Меченого.

– Чего тебе?

Девка опустила голову и дернула плечом. От этого движения тесемки едва не лопнули под напором девятого вала. Чешуйки шуршат и переливаются… Короче, будь на моем месте Рубенс, тут же бросился бы… к холсту. Малевать. У меня совсем другое желание возникло.

– Миной, меня прислали к тебе.

За этим маловразумительным ответом последовал глубокий вздох. И опять движение-колыхание упругой плоти, шорох-блеск чешуек и… звон. Но звон у меня в ушах. Да еще внезапно пересохшее горло. Тоже у меня.

– Зачем? – сумел прокаркать я.

А вот отойти от двери и взять на столе кувшин, такое уже было не по силам.

– Мне приказали служить тебе.

– Чего?!

Честно говоря, я не поверил. Слишком уж быстро моя невысказанная мечта сбылась. Неужто Меченый умеет читать мысли? Мол, попользовался сам – поделись с другом. Если и думал я об этом на аукционе, то не озвучивал, точно. И не такие уж мы друзья, чтоб он через десять минут отдал мне свою бабу. Чего можно успеть за это время? Люди все-таки не кролики. Да и не гнал его никто в шею. Я и до завтра потерпеть могу. Мог. Вот дернет девка еще плечом, и я тут же у двери оприходую этот «девятый вал».

Плечом она дергать не стала, только насчет службы повторила. Спокойно так сказала, будто сотни раз приходилось повторять одно и то же.

И зачем я спросил, скольким она послужить успела. В кого такой любопытный уродился?

– Ты первый, миной. Ни один муж еще не познал меня.

Блин, а Меченый чего ушами хлопает? Или так устал после драки? Однако мало верится. Не выглядел он очень уж помятым. А такую бабу только мертвый не захочет. Хоть и не баба она, оказывается.

Чего-то везет мне на девственниц. Ну прям каждая вторая! Или это не во мне дело? Может, мир такой, а? Тогда чем тут в свободное время занимаются: молятся да бисером вышивают? А детей им страус приносит? Если у аиста выходной. Типа в порядке очереди и с предоплатой.

Блин, во влип! Хорошо хоть Марла нормальной бабой оказалась. Такой ничего долго объяснять не надо, сама все понимает. И учиться любит.

Только подумал про Марлу и сразу понял, чего с этой красоткой делать. Дверь перед ней не захлопнешь, понятное дело. Меченый со мной своей покупкой поделился, а не со всей гостиницей. Придется завернуть это сокровище в плащ и конвоировать к хозяину. «Спасибо» за такой щедрый подарок сказать, а заодно и выяснить, все ли в порядке с головой у дарителя.

– Знаешь, где Меченый?

Девка кивнула. Я едва успел закрыть глаза. Если б еще уши мог заткнуть. А то этот шорох-шелест…

Че-о-орт! Я ведь живой мужик. Не железный. И терпение у меня не из стали. Еще этот запах!.. Не знаю, что за духи у девки, но заводят реально.

– У себя в комнате, миной.

– Тогда надень плащ, и пошли к нему.

Она зашуршала тканью. Запах усилился. И воображение разыгралось. Мое.

Бли-ин! Ну нельзя же так!.. И почему этот придурок не зашел ко мне сам? Мы бы поговорили с ним, разобрались что к чему. Как два нормальных мужика. Нет, прислал вместо себя эту… этот… ходячий заменитель «Виагры». И как мне теперь через весь коридор топать? Тоже плащ придется надевать. И это в такую жару! Дьявольщина! Но не пугать же местных «готовностью номер один». Еще за сильно озабоченного примут. Пусть лучше идиотом меня считают, для кого и летом зима.

– Миной?..

Я решился открыть глаза, а через пару вдохов-выдохов даже отпустить косяк. Все-таки не зря умные люди придумали одежду. И спасибо всем демонам и богам, что я не видел, как девка снимает свой плащ. Разговаривать с ней я стал бы потом. Намного позже.

– Миной?

– Ну чего тебе?

Мне, понимаешь ли, до стула надо дойти и не забыть, зачем я туда иду, а тут она отвлекает. Но останавливаться и оборачиваться не буду. И для нее же лучше, что «не буду».

– Миной, что с твоими штанами?

Остановился.

– А чего с ними не так?!

– Они очень тесные.

Вот же глазастая! Нет чтобы опустить гляделки и… твою ж мать! – пялиться на мои сапоги хотя бы. Или не задавать глупых вопросов.

– Тогда завтра куплю просторные! Понятно?

Сквозь зубы говорю, не оборачиваясь.

– Да, ми…

– И закрой свой… хорошенький ротик. Пожалуйста.

Тишина-а-а! Целая минута тишины. Это очень много. Я успел взять плащ. Завернуться в него. Выйти из комнаты. Закрыть за собой дверь. И только потом услышал:

– Миной, а откуда ты знаешь, какой у меня рот? Ты не видел еще моего лица.

Точно, не видел. Ни разу даже не вспомнил, что у тела этого еще и голова есть. А в ней и на ней должно быть то, чего полагается иметь нормальной человеческой голове. Слишком уж засмотрелся на все остальное. Слишком уж много этого остального, чтобы помнить еще и о голове.

А лицо оказалось совсем обычным: в золотистых конопушках и полудетским. Лет шестнадцати.

– Ну вот, посмотрел. А теперь идем к Меченому. Он уже заждался нас.

– Он не ждет нас, миной. Он заказал вино.

– Тогда идем быстрее! Пока все не выпил.

И мы пошли. Рядом. Сначала я девку вперед пустил, но ее походка вызывала у меня такой стойкий эффект, что пришлось срочно менять диспозицию.

Двери у Ранула толстые. Такие и топором не сразу вскроешь. И стучать в них принято кулаком. Со всей дури. Или ногой. Если сапоги не жалко. Варварство, одним словом. Ни «глазка», ни звонка на входе нет. Про домофон и видео я вообще молчу. Потому и открывают дверь с мечом в руке. Мало ли кого принесла нелегкая.

Все как в старом анекдоте. «За безопасность постояльцев и сохранность их вещей администрация не отвечает». Вот прочитал это приезжий и спрашивает: «А за что отвечает-то?» Ему и говорят, мол, за то, чтобы в двадцать три ноль-ноль все свет выключали. Для чего и рубильник особый имеется. Типа щелк – и во всем здании ночь.

А в кабаке Ранула свет не экономят. Но и бесплатно свечи не выдают.

Дверь открылась. Оружия у Меченого не было. Вместо него пальцы сжимали горло кувшина. Не такого уж маленького и, похоже, не совсем пустого.

Вовремя успели.

Меченый посмотрел на меня, потом на девку, опять на меня и кивнул:

– Входите.

Буркнул и повернулся спиной. Спиной ко мне! К вооруженному! А на самом кольчуги нет. И дверь открыта.

Похоже, мужику жить надоело. С чего бы это?


8


Мы устроились за столом. Второй кувшин допивали. Девка, как присела между стеной и кроватью, так в том углу и осталась. Я сначала поглядывал на нее, потом перестал. А Меченый словно забыл про свою «невесту». Все к кувшину прикладывался. В натуре, пил из горла! И захлебнуться не боялся. И только сам пил. Мне не предлагал. Хорошо, мой ужин подоспел. И ньюлт так в дверь барабанил, что я и с другого конца коридора услышал.

Меченый аж в лице изменился, когда я жратву в номер занести приказал. В его номер. Мрачным он был, Меченый, а тут совсем никаким стал. Как на аукционе, когда бледного парнишу увидел. Потом, правда, резко порозовел. Это когда я жевать начал и ему предложил. А то не по-людски получалось, я жевать буду, а он нюхать. Так мужик сначала на меня, потом на девку глянул, опять на меня. И за меч свой схватился. Как за рукоять стоп-крана. Подержался немного, посверкал глазами, затем сел за стол и тоже жевать начал. Молча. «Спасибо» я от него так и не дождался.

Ну, может, закон я какой нарушил, не совсем учтиво пригласил разделить трапезу или еще чего, но извиняться я не стал – так только хуже. Все равно что после каждого чиха говорить: «Звыняйтэ, цэ я ротом». Только внимание привлекать. Мол, считайте меня самым культурным. А какие счеты между друзьями?

Меченый избытком воспитания не страдал: чавкал, облизал пальцы и нож, пару раз рыгнул в конце обеда, вернее, ужина. Потом посуду со стола сгреб и за дверь выставил. Как положено. А сам на меня посматривал. Вроде ждал, что я этой посудой займусь. Вместо него. Так у меня свой номер есть – там я хозяйничаю. А здесь пырсона женского полу имеется, мог ее припахать, если самому в облом. Так нет же – за стол не посадил, работой не нагрузил. Будто и нет девки в комнате.

Ну мне в чужую семейную жизнь вмешиваться не с руки. Чужая семья, как другая страна. Со своими законами и закидонами. Есть страны, где хозяйка за стол не сядет, чтобы не оскорбить гостя. А кое-где, если хозяйки нет дома, то дальше порога тебя не пустят.

На обратном пути Меченый зашел за ширму, пожурчал в усул. И опять к столу. Руки, понятное дело, мыть не стал. Негде вроде как. Да и не принято здесь такой ерундой заморачиваться. Это у меня маничка: мыться по два раза на день, если три нельзя. Вообще-то можно, но не всегда получается. То одно отвлекает, то другое: «то вилочку помою, то рюмочку сполосну». Шутка насчет вилочки: руками едят или с ножа. И пьют из крупной посуды. Если не в облом – из горла.

Кто заскучал по первобытной жизни? Гребите сюда!

Еда закончилась, кувшин опустел, и я засобирался к себе. И тут Меченый меня удивил. Проводил до двери, подождал, когда я ее открою, и меч свой достал. Мне показал. Я испугаться не успел, как он под ноги оружие бросил. И сам рядом с ним прилег.

– Ты че, мужик, мало выпил? – Я настолько обалдел, что ничего другого спросить не придумал.

Невнятное бормотание в ответ.

– Чего, чего? Погромче.

– Возьми меня… – и опять чего-то невнятное. И как он может говорить, уткнувшись мордой в пол? Потом до меня дошла его «скромная» просьба.

– Взять? Тебя? Ага. Как только меня растащит на извращения, так сразу и поимею тебя в виду. А пока поднимайся. А то неудобно как-то: я стою, ты лежишь. И возле двери при этом, не на кровати…

Он поднялся, а железку свою на полу оставил. Похоже, не так уж сильно его мой отказ огорчил. Это не может не радовать.

– Вот и хорошо, тогда я пошел восвояси.

А то приперся, понимаешь ли, в гости. Во время брачной ночи. И не своей собственной – другим кайф ломаю. Повезло, хозяева добрые попались. Кое-кто мог бы всю мебель об меня обломать.

– Не уходи! – Меченый вцепился в край двери, и покинуть наконец его комнату стало для меня проблемой. Силищи у него – как у медведя-шатуна. А всемирной скорби на роже столько, что всем постояльцам хватит.

– Ну так и будем стоять?

– Нет.

– Тогда говори, чего надо, и дверь отпусти.

– Ты можешь взять здесь все, что хочешь: ее, его, меня.

Я не сразу сообразил, о чем он говорит. Потом посмотрел на девку, что большим зеленым тюком выглядывала из-за лежанки, глянул на меч – хорошее оружие, но не мое, потом на хозяина комнаты. Тут вообще без комментариев!

– Мужик, с чего такое щедрое предложение? Внезапный приступ доброты случился или еще чего?

Меченый шмыгнул носом и спросил:

– Так что ты берешь?

Блин, я что, на суахили с ним разговариваю?

– Из того, что ты предложил?

– Да.

– Ничего.

– Ты можешь взять ее.

– Нет.

– Его.

На меч свой посмотрел.

– Нет!

– Мм… меня… – С «энтузиазмом» он это предложил. Вроде «бери», но лучше не надо.

– Нет же! Ты что, языка человеческого не понимаешь? Мне ни фига от тебя не надо!

– Тогда помоги мне умереть, а ее верни клану.

Весь вечер мужик двигался так, словно засыпал на ходу, и вдруг проснулся! Поднял оружие, упер в меня рукоять, а острие себе в горло – все в одну секунду. Еще и на колени стать успел!

Да, «весело» вечеруха началась, а заканчивается вообще «обхохочешься».

– Стоп! Одному я уже помог! – Уперся рукой в лоб Меченого, а второй попытался оружие убрать. Отойти-то мне некуда, лопатками в косяк упираюсь, а в пузо меч давит. – «Стоять!» была команда! – Подействовало вроде как. – Слышь, мужик, я сегодня новый прикид надел, ты меня кровью не марай.

А тут как раз «официант» появился. Типа посуду забрать. И на нашу «мелодраму» глаза выпучил. Так я его за винцом отослал. Рысью! А Меченого к столу повел. За жизнь поговорить.

Выпьет, расслабится, глядишь, не таким шустрым будет. А то «помоги умереть…» А труп потом куда девать? А свидетельницу? И чего тут полагается за такую «помощь»?

Еще посидели, поговорили.

«Укушенным смертью» Меченый оказался. Так называют тех, кто нортору дорогу перейдет. А тот бледный парниша на аукционе и был нортором. Страшные враги из них получаются.

И плевать, что не Меченый его стулом приласкал. Победитель всегда прав. И отвечает за все тоже он. Если найдется кто-то круче и к ответу потребует. Так что Меченый вроде как мертвец. Для всех. И для себя тоже. Ходит еще, дышит, но для него уже музыка играет и венки везут. Только для меня он живее всех живых.

«Укушенный» может сразу умереть, а может сезон мучиться – это как его победитель захочет. Нортор еще не заходил к Меченому, но обязательно придет. Ни дверь, ни охрана его не остановят. Лучше принять смерть из рук друга, чем ту, что даст нортор. Прощение и милосердие ему не знакомо…

Короче, содержательный такой разговор получился. Мужик говорил, я слушал. И подливал – ему в основном, – поговорили и кувшин допили.

Не хотелось Меченому умирать должником. И не в двух квадратных тут дело – жизнь я ему спас! Вот и пытался мужик хоть как-то рассчитаться со мной. Чтоб не тянуть долг в следующую жизнь. Тогда уж с «процентами» отдавать придется.

Пришлось мне пообещать ему потолковать с бледным. Он тоже со мной не рассчитался. За лечение. А раз здесь так строго с долгами, то… как у нас в объявлениях писали, торг уместен.

Можно деньгами взять, можно услугой, а можно попросить, чтоб не обижал знакомого мне мужика. Со шрамом через всю морду, – дескать, слуга он мой. Дорогой и горячо любимый. А чтоб нас обманщиками не посчитали, я Меченому свой плащ дал. Вместо контракта. Он принял и вроде как обязанности слуги на себя возложил.

Я не сразу и вспомнил, зачем этот плащ напялил, когда в гости шел. Кстати, на обратном пути он мне все равно не понадобится. Пропала моя озабоченность. Будто приснилась, приглючилась.

Короче, успокоил я мужика как мог и домой потопал.

Только вышел, а за дверью он – нортор. Стоит, смотрит на меня. То ли секунду стоит, то ли час. Пойми-разбери по бледной неподвижной роже.

Возвращаться к Меченому я не стал. Без меня разберется, чем заняться этой ночью.

– Ну чего стоишь? Идем, поговорим.

И нортор пошел за мной.


9


Кажется, я впал в прострацию. Усталый мужик домой обычно короткой дорогой идет, а я вот окружной. Хорошо хоть через окно не полез. Встреча с нортором здорово подействовала на мои мозги.

В заведении Ранула самые дешевые комнаты рядом с лестницами располагаются. Те, что подороже – подальше. А «люкс» вообще в конце коридора. Чтоб лишний раз мимо двери не ходили, дорогих гостей не тревожили.

Так сначала я пошел не в ту сторону. Спустился по ближайшей лестнице. Прогулялся по первому этажу. Встретил Ранула. Тот даже в лице изменился, когда увидел мой эскорт. «Это со мной», – кивнул я на длинного и направился к дальней лестнице. Встречные прям по стенам размазывались, чтоб мне места больше было. Если свернуть никуда не могли. (Блин, такая забота и уважение, что с ума спрыгнуть и загордиться!) Поднялся по лестнице. Протопал в дальний конец коридора. Все, кто хотел выйти, вдруг резко передумали. Остановился перед своей дверью. Приложил пятерню к опознающему знаку, что вместо замка здесь работает. Открыл дверь. Все. Я дома.

Эта прогулка заняла у меня минут десять. А дойти до моего «люкса» можно было и за две минуты. Если думать башкой, а не тем, чего ниже ремня. Ногами, в смысле. Для бешеной собаки сто верст не крюк, а для замечтавшегося Лёхи – десять минут не время. Да и куда спешить, в наши-то годы?

– Ну чего стоишь? Заходи, раз уж пришел. – Это я нортору.

А не сказал бы, может, тот до утра бы на пороге топтался. Я не сразу вспомнил, что не один домой заявился. Длинный и бледный будто в тень мою превратился: болтается где-то за спиной, не слышно и почти не видно его. А тень, как известно, не принято в дом приглашать. Сама заходит. А мне вот очень вежливая «тень» попалась. Без приглашения не входит, без разрешения не говорит.

Переступил он порог, быстро осмотрелся. Цепкий взгляд у моего гостя. Словно каждый предмет глазами пощупал. И знак на нем оставил. Типа проверено и неопасно.

Может, мой «люкс» и считается самым дорогим и шикарным в этом заведении, но я и лучше номера видел. Нортор, кажется, тоже. Только стол его мой заинтересовал. Вернее, то, чего на нем валялось. В «творческом» беспорядке.

Я ведь начал писать, скорее по привычке. Какой это врач обходится без писанины? Половину рабочего времени она, проклятая, сжирает! А здесь от нечего делать записывать стал. Н-да, культурный голод замучил. Ни тебе телевизора, ни газеты. Так и буквы забыть можно. Вместе с родной речью. Вот и стал карябать чего-то вроде отчетов: как день прожил, чего интересного видел. Потом втянулся. Из скучающего лентяя в графомана на отдыхе превратился. Весь ежедневник исписал. Черт-те чем. Но так и не успокоился. Пальцы зудят, а писать уже нечем, да и не на чем. Пришлось к Ранулу обратиться. Тот аж заикаться стал от такой просьбы. Наверно, я-другой не озадачивал его подобными.

Бумага здесь не самым дешевым товаром оказалась. Ну сезон в этом кабаке я жить не собирался, так что пару чистых свитков мог себе позволить. Не напрягаясь. И писчую палочку вместе с чернильным камнем. Забавные такие штуки. Палочка на заостренную сигару похожа, только тверже. А камень… ну камень и есть. Тяжелый, маслянисто-черный, в полкулака. И дырка в нем. Как пальцем вдавленная. Для воды предназначена. И для палочки. Налил, подождал, пока она воду впитает, и пиши себе. И час, и два, и три. Потом опять вода нужна. А облом за водой идти – плюнуть можно. На камень. И палочку смочить. Такое тоже сработает. Только чернила темнее станут.

Вот на стол с моей писаниной гость и уставился. Внимательно. Вроде как прочитать попытался. Не разворачивая свиток.

Блин, еще один любопытный! Его что, Машка прислала? Вместо себя… Чтоб я не расслаблялся.

– Ты сюда молчать пришел?

– Нет… – Глухой у нортора голос. Не часто он им пользуется.

– Тогда говори, зачем я тебе понадобился?

А то, что он возле двери Меченого отирался, так наплевать и забыть. За мной пошел, значит, ко мне. Я ведь не обязан все помнить, что целую вечность назад было. Для кого-то десять лет – «как вчера», а для другого через каждые пять минут – новый приступ склероза. И жизнь начинается с чистого листа Может, и я как тот другой…

– У тебя есть имя? – Это я вежливым попытался выглядеть. Если уж гостя пригласил, то надо знакомиться и общение налаживать.

– Есть. – И продолжения не следует. Так, кажется, в эту игру мы уже играли. С Машкой.

– Ну и как мне тебя называть?

– Как хочешь.

– Ладно «как хочешь», говори, с чем пришел.

А сам я на стуле устроился. Возле стола. Нортору, понятное дело, присесть не предложил. На кровати – рано, не такие уж мы близкие приятели, а другой стул у меня за ширмой остался. Да и быстрее разговор закругляется, ежели гость не будет рассаживаться. Ну нет у меня желания до утра болтать!

– Я хочу попросить тебя… – и замолчал.

– Ну так проси!

– Возьми меня и дай свой плащ. – Блин, и этот тоже!

Может, я не знаю чего? Может, сегодня день «взятия», и мне тоже нужно попросить кого-то?.. Ту же Марлу хотя бы. Уж она «возьмет» так возьмет! Мало никому не покажется.

– А на фига тебе мой плащ? У тебя и свой есть.

Правда, фасон и материал не в моем вкусе. Чего-то широкое, легкое, с неровно обрезанным краем. Как собаки рвали. Странно этот прикид на мужике смотрится. Сомнения возникают в его ориентации. Но говорить это нортору… чего-то мне не хотелось. У Ларки пеньюар из такой же ткани. И цвет точь-в-точь – «черный жемчуг» называется.

– Да и нет у меня плаща… – На этом я пасть захлопнул. Дошло все-таки до меня. Сообразил, что к чему. Лучше уж поздно, чем совсем никак. Смотрел я в черные провалы глаз, а в башке вертелось: «Я отдал плащ Меченому… отдал плащ… отдал…»

Ритуал здесь такой: слуга носит плащ господина. А если так, то должны быть и ритуальные слова. Напрасно я на Меченого грешил. На нортора этого. Не извращенцы они. Это у меня с головой чего-то не то. Простейшей вещи понять не могу. Вернее, двух…

– Мне вот чего непонятно: зачем тебе служить у меня?

Глаза нортора малость изменились. Будто тень промелькнула в них.

Тени в темноте? Ну-ну. Кажется, у меня не только с головой проблемы, но и с воображением. Какая «темнота», блин? Светлые глаза у гостя, совсем светлые!

Пока я мысленно делал себе «комплименты», он заговорил. Всего несколько слов произнес, но мне хватило.

– Ладно, я понял, что норторы самые лучшие и самые дорогие телохранители. Гроза врагов своего господина и все такое. Но зачем тебе у меня служить?

– Тебе не нужен сберегатель?

Оказывается и нортора можно удивить.

– Честно? Я как-то не думал об этом. Да и не так я богат, чтобы столько платить…

– Мне ничего от тебя не надо.

Ну да. «Халява», конечно, сладкое слово, но мне говорили, где бывает бесплатный сыр.

– Ты хочешь служить без платы?

– Да.

– Зачем?

– Чтобы оберегать тебя днем и ночью, чтобы…

– Стоп! Это я уже слышал. И чего с этого буду иметь – понял. Ты мне скажи, зачем тебе это надо? Тебе. Понятно?

Гость закрыл глаза. Помолчал. А когда нортор молчит и не смотрит, хочется убедиться, что он живой, а не галлюцинация. Умеют они это делать. Даже дышат через раз.

– Смотри. – Он подошел, положил руку на стол. – Видишь? Я – урод!

Рука как рука. Ничего особенного я не заметил. Тонкая, но сильная кисть, длинные пальцы. Форма и пропорции – в пределах нормы. И если это уродство, то что же тогда красота?

– Видишь?

Пальцы вцепились в край стола, и я увидел темную полосу на них. Чуть выше серых ногтей.

Смотрю… до звона в ушах смотрю… И вот уже ногти не серые, а белые от напряжения. И не край стола они сжимают, а край каменной плиты. А вторая плита медленно поворачивается, чтобы упасть на эти пальцы и на их хозяина. И давит, давит на копье, что подпирает эту чертову плиту!

– Говорил же тебе: брось топор! А ты вцепился в него, как в родного. А если бы я не удержал плиту? Отбило бы пальцы на фиг! Вместе с башкой твоей тупой.

– Ты помнишь!

Ногти скользят по столу, оставляют глубокие царапины. Н-да. А Ранул говорил, что это дерево даже нож не берет.

– Помнишь!.. – Черные глаза заглядывают, кажется, в самое нутро, будят там давно уснувшее и забытое. И что-то глубоко внутри начинает болеть. Как старая рана на непогоду.

– Ни хрена я не помню! Так, болтаю невесть чего.

Гость недоверчиво улыбнулся. Бледными узкими губами.

– Ты не помнишь – я помню. И они забыть не дадут.

Опять шевелит рукой с темной полосой у ногтей. Потом сдергивает налобную повязку. Не волосы она придерживала. Волосы и без повязки нормально лежат. Под ней тоже полоса оказалась. Словно вторые брови парнише нарисовали. Только светлее. Забавный вид получился. Но смеяться над нортором… Вряд ли это полезно для здоровья. Хорошо, у меня подготовка та еще. Всякого повидал. И смешного, и совсем даже наоборот. Умею делать морду кирпичом и молчать. Когда надо.

– Ладно, посмотрел я. Дальше чего?

– Теперь ты понял, почему я пришел…

И замолчал. Только руку со стола убрал.

А я мысли его читать должен? Или догадываться? Да ни хрена подобного!

– Или объясняй как тупому. Или вали на фиг! – Разозлил он меня. Так разозлил, что я забыл, какой он страшный и опасный.

Странно, но мой наезд восприняли как надо. Словно так с норторами и разговаривают. Или с этим, конкретно взятым.

– Я твой должник… нутер. – А «нутер» звучит куда круче, чем миной. Но и проблем, думаю, больше.

– Не помню я твоего долга!

– Тебе и не нужно помнить, нутер. Я помню. И знаки на моем теле говорят.

– И чего ж они такого говорят?

– Я не отдал свой долг в прошлой жизни. А в этой родился уродом. И сберегателем.

«Урод»? Ну-ну. У длинного явно занижена самооценка.

– Зачем же… так… – Договорить мне не дали.

– Чтобы отдать долг тебе.

– А если не получится?

– Тогда в следующей жизни я стану твоим рабом.

– «Веселая» перспектива…

Похоже, с чувством юмора у гостя тоже туго. С таким серьезным видом гнать такую пургу.

– И кто тебе наговорил такого… этакого?..

– Прорицатели. И Наставник.

– И чего конкретно они тебе сказали?

– Что я должен найти тебя и стать твоим сберегателем.

– Н-да?.. Именно моим?

– Я оберегал других. Сезон или Путь. Но постоянного Обещания не давал никому.

Он это все торжественно так сказал! Типа я тебе не изменял, любимая, на мне был презерватив. Ну ладно…

– Мне, стало быть, ты хочешь дать это… обещание.

– Да.

– Чтоб снять проклятие и все такое…

– Да, нутер!

– А если ты ошибся? Вдруг не я тебе нужен, а кто-то еще. Чего тогда?

– Я знаю, ты мой нутер!

– А я вот сомневаюсь.

Легкий плащ заколыхался. Может, от ветра. Либо гость в этот момент заряжает гранатомет. Или делает себе харакири. Поди разгляди, чего творится под темной тканью.

– Нутер, позволь мне коснуться твоей руки.

– Зачем?

– Ты сам все увидишь.

– Ладно, касайся, только… нежно.

И чуть не ляпнул: «ненавижу грубости, проти-и-ивный…» Нет, как-то не так действует на меня этот гость. Совсем не так.

«Скромнее, Лёха, и серьезнее, – пришлось напомнить себе. – Меченый ведь не трусливая истеричка, а о смерти мечтал, чтоб только с нортором не встретиться. Из ничего такая репутация не возникает».

Положил я руку на стол. Левую. Правой я привык Нож держать. И скальпель. Иногда.

Длинный подошел, посмотрел на мою руку. Внимательно так, словно ничего похожего раньше не видел. Потом поднес свою. Осторожно так. Как к горячему. Подержал немного и прикоснулся. Пальцами.

Грома и молний, искр, разрядов тока, трубного гласа и колебания тверди земной… – ничего этого не было.

Только полоса на руке нортора стала бледнее. И на лбу сделалась почти незаметной.

– Видишь? – выдохнул он.

– Ну вижу.

– Вижу и запоминаю… – Два эти ответа слились в один.

– Какого?!

Нож сам собой прыгнул мне в руку. Грохнулся тяжеленный стул. А длинный метнулся к открытому окну. И плащ грозовой тучей летел за ним.

– Ты кто?

– Зачем ты здесь?

И опять два голоса смешались, наложились, как некачественная запись.

Но ответили только на один вопрос. Не на мой.

– Смотреть и запоминать.

За окном, на карнизе, стоял еще один нортор. Вернее, одна. «Сестренка» моего гостя.

– Ты не можешь сюда войти.

– Кто меня остановит?

– Я.

Плащ длинного лег складками. Тяжелыми. Гранитными. А «сестренкин» трепетал крыльями летучей мыши. Маленькая семейная разборка. И я в ней явно лишний.

– Ты не оберегатель его.

– Он мой нутер.

– Ты станешь защищать его?

– От смерти и до смерти!

Целая вечность тишины.

Только б не испортить все. У кого-то торжественно-ответственный момент, а меня на смех растаскивает. По-нормальному я испугаться должен, а не давить в себе хихиканье. Но к нормальным норторы в окна не лазят. И в слуги не набиваются.

– Тогда я ухожу, – сказала и исчезла. Растворилась, что называется, в ночи.

– Нутер… – Нортор уже стоит передо мной. И когда он успел пройти полкомнаты? – …тебе нужен оберегающий.

– Зачем?

– Она может вернуться.

– С какой это радости?

– Ты ей понравился.

– Блин, как я польщен! Но, знаешь, она не в моем вкусе, так что…

– Это неважно.

– Да-а?

Оригинальные здесь, однако, порядки. Сначала Марла, потом эта. Ну против Марлы я ничего не имею, но бледная и длинная…

– Я не хочу, чтобы вы умирали.

Вообще-то я тоже не хочу. В самое ближайшее время у меня совсем другие планы…

Стоп! А с какой это стати он ко мне на «вы» обращаться начал?.. Внезапный приступ вежливости или я чего-то недопонял?

– Я себя и защитить могу. При случае.

– Я вижу, нутер. – Он глянул на Нож в моей руке. – Но Лирха тоже умеет защищаться. И оберегать. Как я.

– Ладно, договорились. Я ее не обижаю, если она ко мне не лезет.

– Ей не понравится этот договор.

– А мне…

– Тебе нужен оберегатель.

– Нужен так нужен… – Мне уже поднадоело спорить.

Плащ взметнулся крыльями и сложился за спиной нортора. Он протянул ко мне руки. Не знаю, чего гость прятал под плащом, но теперь его руки были пустыми.

– Возьми меня и дай мне свой плащ.

Я смог выслушать эту бредятину без улыбки. Во второй раз даже самый смешной анекдот не таким смешным кажется.

– В общем-то я не против. Насчет взять. Вот только с плащом проблемка. Я его уже отдал.

– Сберегателю или слуге?

– А есть какая-то разница?

– Слуг может быть много. Оберегатель один.

– Значит, слуге.

– Кто он?

– Меченый.

Молчание. Нортору явно требовалось продолжение.

– Он победил на аукционе. Худой, выше меня, со шрамом через всю морду.

– Я видел его.

– Надеюсь, никаких проблем не будет?

– Он твой слуга.

– Вот и ладушки. А утром я куплю новый плащ и тогда…

– Не утром. Сейчас.

– И где я сейчас плащ возьму? У тебя, что ли, одолжить?.. Дашь?

– Нет!

– Почему-то я так и думал.

– Дай мне тот плащ, что на тебе сейчас.

– Сейчас? Ну-ну…

Посмотрел я на свою одежку: сапоги, штаны, пояс, рубашка, жилет на шнуровке, Нож в руке… Все еще держу. Разжал пальцы. До пола Нож не долетел. Что там еще? Ну шарф на шее. Без него ни один уважающий себя миной на люди не выходит. Вот, кажется, и все. А плаща нет. Ни короткого, летнего. Ни длинного, походного. И кто из нас дурак?

Не спросил я этого, но очень уж внимательно посмотрел на гостя. У того на физиономии присутствовала стопроцентная невозмутимость.

– Закрой глаза, нутер, и ты увидишь свой плащ.

Издевается, гад? Ладно, будет ему воображаемый плащик. Сделаем.

Зажмурился и пошевелил плечами. Удобно мне в этом «плаще» или как? Оказалось, вполне удобно. И не тот плащ на мне, что я Меченому отдал. Другой совсем. Тут таких не носят. Длинный, теплый, на белом меху. А сам ярко-красный. С большим белым воротником. И клочки белого меха по красному. Блин, и где я такой прикид подсмотрел? На бабский немного смахивает.

Хотел открыть глаза, а нортор опять завел: «Возьми меня и дай…»

– Сейчас дам, сейчас!

Застежка у плаща не на плече, а под горлом оказалась. Здоровенная такая блямба из белого металла. Пока расстегнул ее, чуть ногти не обломал. Снял, подержал в руках – тяжелый! – и бросил на руки нортору. Как гардеробщице в театре.

– Бери и береги.

У бледноглазого даже руки прогнулись под моим подарочком. И взгляд у него стал каким-то обалдело-растерянным. Это у нортора-то? Не-э, показалось мне. Наверное.

– От смерти и до смерти. Обещаю, нутер!

Чего-то еще он хотел сказать соответствующее моменту, но я влез со своими приколами:

– До чьей смерти: твоей или моей?

– Если я умру, то кто будет тебя оберегать?

Так, ясненько, моей, значится. Дальше развивать эту тему не будем. А то дашь случайно какую-нибудь идею и неизвестно, чего потом с ней сделают.

В дверь постучали. Кулаком. Уверенно так, по-хозяйски.

Марла пришла.

Я открыл дверь. Сразу. Не задумываясь.

И увидел улыбку.

Когда Марла так улыбается, кому-то становится плохо. Очень. Надеюсь, не я вызвал у нее такую «радость».

Воздух за спиной застонал. Какая-то сила отбросила меня от двери и впечатала в стену. Я только раз моргнул, а в комнате уже завертелся смерч. Красно-зеленый.

«Марла… носит… зеленое…»

– Всем стоять!!! – У меня в ушах зазвенело от собственного ора. Хорошо, что стенка оказалась за спиной. Я сполз по ней на пол.

Смерч распался надвое. Темное и зеленое. Нортор и Марла. Блин, и почему мне красное приглючилось?

Хлопнул в ладоши. Тихо это у меня получилось, но внимание привлек. Гости перестали «бодать» друг друга взглядами, уставились на меня.

– Слушаем сюда! Говорю только один раз. Сначала тебе, Марла. Это… Крант. – Вдруг вспомнилось имя того, кто цеплялся за край плиты. Нортор вздрогнул и побледнел. Хотя куда еще бледнее. – Я дал ему свой плащ. Теперь он мой оберегатель. Все понятно?

– Да.

Блин, я прям млею от голоса этой бабы.

– Теперь тебе, Крант. Это – Марла. Я делю с ней завтрак, обед и постель. Понятно?

– Да, нутер.

– Когда она приходит, ты делаешь так, чтоб я тебя не видел. Это тоже понятно?

– Да-а…

Кажется, у моего телохранителя возникли какие-то сомнения. Я подождал немного – возражений не услышал.

– И еще одно. – Вдох-выдох: подняться, отлепиться от стены. Нет, от стены, пожалуй, рановато. Ладно, стоя тоже можно командовать: – Последнее. Чтобы больше такого бардака не-уст-ра-ива-ли!!! Мне несчастные случаи в быту не нужны. Все все поняли? Тогда свободны.

Я предпринял еще одну попытку отойти от стены. Ладно, постоим, подождем. Все когда-нибудь проходит: и звон в ушах, и ноги дрожать перестанут.

– Марла, лапушка, дай мне попить.

Какое вкусное вино у Ранула! Язык проглотить можно.

Промочил пересохшее горло. Полегчало. И в глазах перестало двоиться. Хорошо. Марла рядом. Трется, мурлыкает…

А посреди комнаты стоит нортор.

– Крант! Я чего тебе сказал, сукин ты сын!..

– Я стараюсь, нутер.

– Иди, старайся за дверью!

Крант тихо вышел. Ни шелеста, ни вздоха. На миг показалось, что сквозь него я вижу засов на двери. Приглючилось, наверно. При легком сотрясении и не такое еще бывает.

– Ты лучше всех! – сообщает мне Марла.

– Ага. Вот только до кровати дойти не могу.

– Я тебя донесу!

Вас носили когда-нибудь женщины на руках?

Непередаваемые ощущения.


10


Когда говорят: «Ты лучше всех», – не надо спрашивать, сколько этих «всех» было. И куда они подевались. Лучше промолчать. И усмехнуться. Гордо и снисходительно. Типа я знаю, и ты не сомневайся. Лучше меня все равно не найдешь.

Вот я и не стал ничего спрашивать у Марлы. А у Снежаны спросил. Семь лет прошло, а я все думаю иногда, что напрасно спорол горячку. Может, надо было усмехнуться и промолчать?

«Я должна была сравнить. Чтобы не сомневаться», – сказала тогда Снежана.

Ну сравнила. Так сравнение не в пользу того лоха получилось. Ко мне ведь вернулась. И рассказала. А мне обиженного из себя строить понадобилось. Тоже сравнивать стал. Полгода сравнивал. Ну и досравнивался: ни жены, ни ребенка.

Кто ж знал, что она беременна?..

Так и разошлись пути-дорожки. Не простила мне Снежа загула, да и срыва своего тоже. А больше меня окольцовываться не тянуло. И мелких заводить тоже не хотелось. Не дозрел я еще до отцовства.

А с Марлой… Ну какие с ней могут быть разборки? Если она после тех двоих ко мне пришла. И с нортором из-за меня сцепилась. Защищала типа. Тут гордиться надо, а не выяснять отношения.

Я и с больной головой круче тех лохов оказался. Перед самым восходом Санута Марла от меня ушла. Первый раз так задержалась. Сказала, утром еще один аукцион будет.

Ладно, доживем до утра, посмотрим. Может, и сходим с Меченым. Если он не слишком занят будет. Заодно и с нортором познакомится.

Кстати, как он там за дверью? Крант…

Вроде завтракать пора идти.


11


Была у меня одна знакомая. На первый взгляд баба как баба – мой любимый размер к тому же. И молчит – красавица, и говорит – кошки с заборов не падают, а вот что касается интима – так ее, как рояль, час настраивать надо. И очень ей сама «настройка» нравилась. Доходит дело до основного – а баба уже спит. Как недоросток какой после реальной случки. Здорово мне это анекдот напоминало. Когда мужик заваливает среди ночи домой, а на двери записка: «Еда в холодильнике, холодильник на кухне, будешь иметь секс – не буди».

Я этот анекдот Меченому рассказал. Утром. После его брачной ночи. Он выслушал, а потом такой вопросец задал – обалдеть. «А зачем будить надо?» – спросил. Каково, а? Я ему опять рассказываю – медленно, подробно, в общем, как для тех, кто на бронепоезде, – потом и говорю:

– Понял?

– Понял.

– Все понял?

– Одно не понял. Зачем жену будить? – У меня прям дар речи пропал. А он продолжает так задумчиво:

– Все, что надо, жена сделала. Остальное муж и сам возьмет.

Поговорили называется. Содержательный такой разговор получился. Как у слепого с глухим. Круче только у немых получается. В полной темноте. Но я на этом не успокоился: или сам я очень умный, или собеседник совсем уж юморист попался. Ничего мужику доказывать не стал, к Марле пошел. С тем же самым анекдотом. Так она мне тот же самый вопрос задала. Не стал я с ней спорить. Пошутила она, наверное. Столь умная баба не может такое на полном серьезе думать. Пусть другой мир, другие люди, другое воспитание. И сексуальное, понятно, тоже. Но Марла, она ведь не спать ко мне приходит. Не только спать.

Ну ладно, к чему, думаю, эти заморочки? Пока мне козу в постель не суют, меня все устраивает. А пацана от девки я завсегда отличу. В любом состоянии.

Ага, как же! Я еще не знал, какое тут вино бывает. И с какими добавками! После него бревно от живого человека не сразу отличишь, а имя свое на следующий день только вспомнишь. Может быть.

Попробовал я этого пойла. Не специально, по незнанию. Но как у нас говорят: «Незнание не освобождает от будущих проблем» – так, кажется? Проблем мне хватило с избытком.

А началось все с моего проклятого любопытства.

Попал я на аукцион.

Невест здесь раз в сезон продают. А после него аукцион так называемых «грелок» устраивают.

Ну грелка она и в Африке грелка. Из-за чего тогда ажиотаж?

Спросил у знакомца, что со мной на аукцион пришел, а он говорит: «Посмотришь», и улыбается хитро так. Ладно, посмотрю, отчего нет. Каким тут бывает аукцион, я уже видел. Шоу то еще. С танцами, песнями и выпивкой за счет заведения. В этот раз еще и акробатки были.

Понравилась там одна мне. С деревянными ножами. Высокая, тощая, но пластика… обалдеть! У нас такие «вешалки» по подиуму ходят. В одежде – глаз не отвести, без одежды – обнять и зарыдать. На этой худышке шмотья было даже больше, чем на остальных, но такое вытворяла… смесь эротики с акробатикой. Любительница экстремального секса типа. Смотрится здорово, хоть с непривычки может и напугать. Вот я и засмотрелся. А мой сосед спрашивает:

– Нравится? Хочешь?

– Нравится, – отвечаю. – Не мой размер только.

А он смеется:

– Ты ж еще не мерил. На вот, выпей. Пусть это будет моим подарком.

Я пью и тоже смеюсь. «Подарок», как же! Тут вся выпивка бесплатно.

Этот хитрован дней пять как в кабаке появился. Завтракал и обедал. А увидев меня, раскланивался и улыбался: сплошная восточная вежливость. Сегодня вот на аукцион меня позвал.

Очень уж не хотелось Меченому далеко от своего номера отходить. А этот… нормальный, казалось бы, мужик. Лучше уж с ним идти, чем с Крантом. От этого хоть люди не шарахаются.

Пока болтали, акробатка ушла. Вместо нее танцовщица появилась. Танец живота исполнила. Потом другая. Вернее, другой. И, похоже, из нетрадиционно повернутых. Потом еще несколько пацанов прыгали-гнулись. К концу аукциона даже звери появились. Помню, коза среди них была. В парчовой попоне. А под попоной – золотое руно. Реально золотое! Никогда такого не видел. Несколько мужиков даже подрались из-за нее. Скотоводы, наверное. А вот чем все закончилось, не помню. К тому времени напробовался я бесплатного игристого так, что двух желтых коз видел. Иногда. И десять пальцев на своей руке. Я их еще пересчитать пытался. Сбился на восьмом и понял, что пора в люлю. Дескать, кто куда, а я к подушке.

Давно меня так не разбирало. С Богудала, наверное. К себе я дошел на автопилоте. Еще и с лестницей поругался. Не хотела она меня наверх везти. Все вниз и вниз. А дурацкие перила из рук выскальзывали. Пришлось пешком на второй этаж ползти. Жаль, Ранула не встретил, я б его научил правильные лестницы строить. Потом еще по коридору шел: шаг вперед, два в бок, – можно сказать, беспорядочно-пристеночное движение. Но дошел! А у себя в «люксе» я подвиг совершил – отыскал кровать. И отрубился.

Про Кранта даже не вспомнил. Если он и оберегал меня тогда, то уж точно не от падений с лестницы.

Повезло мне в ту ночь, вот только круг Санут на небе висел. А если я и спал в неподходящее время, то ничего плохого со мной не случилось. Санут может взять разум только у тех, у кого он имеется.

Обычно после такого расслабона я просыпаюсь с головой как ватой набитой. Вперемешку с осколками стекла. Да еще такой сушняк обычно мучает, словно я бочку селедки схарчил, а попить забыл. Называется все это «последствия алкогольного опьянения». В общем, никакой романтики, одна физиология. А в этот раз – никаких последствий! Скорее уж наоборот.

Проснулся рано утром, а не ближе к обеду. И дикий сушняк не мучил. Так, самый умеренный. Можно б поспать еще, но слишком бодрым я себя чувствовал, чтобы валяться в постели. Даже странно как-то.

Да и кувшин сам ко мне в кровать не придет.

Пришлось встать, направиться к столу. Под ноги, понятное дело, не особо смотрел. У себя я или где? Раздеваться вчера не стал, на полу валяться ничего не должно. Еще и темновато в комнате. Оказывается, спал я с закрытым окном. Не иначе Крант позаботился.

Когда я споткнулся… Назвать это приятной неожиданностью – язык не повернется. Зато на что другое он очень даже хорошо повернулся.

Окончательно я проснулся уже возле стола. Допивая кувшин кисляка. Не знаю, из чего Ранул этот напиток делает, но лучшего я в жизни не пробовал. Сонного – разбудит, пьяного – протрезвит, уставшему сил прибавит. Марла всегда ко мне с этим пойлом приходит. Кроме всего прочего.

Вот когда я проснулся, протрезвел и набрался сил для новых свершений, тогда и окно открыл, чтоб свежего воздуха запустить. И тут я обратил внимание на какой-то сверток, что на полу валялся. Но чего-то я никак не мог вспомнить, чтоб оставлял его возле кровати. Да и не покупал ничего вчера. Кроме плаща. Что так на мне и остался.

Ну поднял сверток, бросил на кровать. Не такой уж легкий он оказался. И не такой уж маленький. Килограмм на шестьдесят тянет.

Посмотрел на упаковку. Подарочное оформление. Бантики, шнурочки, блестящие висюльки. Тонкая ткань. Мерцает, переливается. Не иначе Марла сюрприз приготовила.

Принято здесь так: вместо «прости, дорогой» подарок делать.

Ну недостатком любопытства я не страдаю. Избытком терпения тоже.

Подергал за шнурки-узелки – не развязывается. Пришлось Ножом. Тем самым. Про обеденный ножик и не вспомнил. Я им для еды только пользуюсь.

Осторожно надрезал, потянул, а упаковка вдруг исчезать стала. Как сосулька в кипятке. А из-под нее подарок показался Шнурками и висюльками украшенный. Еще больше, чем сама упаковка.

Пока я стоял и смотрел, подарок на пол сползать начал. Акробаткой-танцовщицей он оказался, мой подарок. Той самой, что с деревянными ножами была. Вчера. А сегодня ни оружия, ни лишней одежды на ней не наблюдалось. Только кусок ткани, какого едва хватило на платье. Короткое. И без рукавов.

Вчера я не особенно лицо ее разглядывал, а сегодня глянул – малолетка совсем. Еще моложе Машки.

Симпатичная девчонка и пахнет вкусно, но… малявка ведь. Лет одиннадцать, от силы двенадцать «подарочку».

Интересно, что здесь полагается за совращение такого малька?..

И кто мне ее подсунул – тоже интересно. Вряд ли Марла.

Мой «вежливый восточный друг»? А на фига ему так подставлять меня? Чего он поимеет со всего этого?..

Девчонка извивалась и сползала с кровати. Платье задиралось. А я стоял и пялился. Будто стриптиза ни разу не видел. Да в некоторых странах стриптизерши уже в четырнадцать на «пенсию» идут. Не кондиция типа.

Твою ж мать! Вот попадалово!

Не девку мне подсунули – пацана. Это, когда платьице до пупа завернулось, я и определил. Визуально, блин. Не на ощупь.

Интересно, кто и за кого меня здесь держит?! За такой ведь прикол и убить можно. Ну а если бы добрался я до «подарочка» вчера… много б разглядел с пьяных-то глаз? И проснулся б утром живым – тоже еще вопрос. Умело пацан обращался со своими ножиками. Очень. И не похоже, чтоб мечтал разделить со мной постель. А то зачем бы его так связали?..

Нет, тут явно чего-то не то. Ладно, разберемся.

– Ну че глазеешь? Вставай, развяжу.

«Подарок» как сел возле кровати, так и не сдвинулся с места. И дышит тяжело. Словно полдня вагоны разгружал. На жаре. Вон как вспотел! И не от страха. Другой у страха запах. Так после долгой болезни потеют. Когда сил мало, а нагрузка большая.

– Не можешь встать? Ладно, сиди. Я и так разрежу. Только не дергайся.

С моим Ножом и царапины хватит.

У пацана глаза круглыми стали, когда увидел, чем я его путы режу.

Я тоже малость удивился. Только один шнурок разрезал, а все остальные сами исчезли. Вместе с платьем.

Пацана затрясло. От холода. Наверное.

На рассвете ветер с гор в мои окна задувает. Ледяной. Одетому – нормально, а голому – кайф тот еще.

– Держи! – стянул с себя плащ. Пацан уставился на меня очень уж внимательно. – Бери! Чего смотришь?

– Зачем?.. – Не голос, а полузадушенный хрип. А сам руку тянет. И дрожит.

– Надень. Смотреть на тебя холодно.

– Это истинно мне?! Я могу взять и надеть? – недоверчиво так.

– Бери и надевай! – Достал уже. Этот сине-пупырчатый.

– Спасибо, миной!

Схватил, завернулся и вроде выше стал. И старше. Годков тринадцать моему гостю. И ненависть куда-то с его морды подевалась. Стоит, лыбится. Вроде как осчастливил я его этим плащом. Малек он и есть малек. Хоть и в другом мире.

Думай теперь, куда пацана пристроить. Может, Меченый в свою бригаду возьмет?..


12


– У тебя еще один слуга появился?

– Слуга?.. Да вроде как.

Только-только с сберегателем своим базар закончил, Марла зашла. С тем же самым вопросом. И с завтраком. На четверых, не меньше.

А пацан вцепился в плащ, аж пальцы побелели. Теперь мне, чтобы вернуть одежку, придется руки ему поотрывать. На фиг. А Кранта бы это не остановило. Похоже, он из тех, кто выполняет приказ любой ценой, во что бы то ни стало и до последней буквы. А размышлением и грызней с совестью пусть занимается вместо него нутер.

Кажется, были в прошлом веке такие же исполнительные, что устроили большой бардак на моей бывшей родине, а когда их к ногтю и к ответу – такую же отмазку придумали. Типа «мне приказали – и я выполнял приказ…»

– Есть хочешь? – Это я мальцу, гостю своему незваному. Жратва на столе, ароматы по всей комнате, а он принюхивается и сглатывает… А у меня аппетита нету. Почему-то.

– Миной хочет, чтобы я разделил с ним еду?

Настороженно так спросил, будто тонкий лед пробовал: выдержит, провалится?..

– Тебя я просто угощаю. А завтрак, обед и постель делю с ней! – Кивок в сторону Марлы, что внимательно так к пацану начала приглядываться. – Мужиков я в постель не приглашаю и сам таких приглашений не принимаю. Понятно?

– Да, миной.

– Чего тебе понятно?

– Я ем еду миноя, выполняю приказы миноя, но не делю ложе с миноем.

– Все правильно. Умный малек.

– Это мое имя?

– Какое?

– М… малек…

– Ну-у…

До меня вдруг дошло, что я не знаю имени пацана. Одел, накормил, на службу, получается, взял, а как звать-величать не спросил. Неправильно это как-то.

Спросил.

Оказалось, нет у него имени.

– А как тебя раньше звали?

Сказал три слова: два из них матерные, третье тоже. Если верить Кранту.

Наехал я на него с утра пораньше. Какого, спрашиваю, посторонние предметы и личности в моей комнате валяются? А он, мол, ничего такого нет и не было. Тогда я на пацана показал. А это чего? Оказалось, что я сам дурак: принял подарок и забыл. А добрые люди принесли и на кровать положили. Аккурат перед моим приходом.

Пришлось напомнить кое-чего Кранту. Про опасные подарки в том числе. Что здорово укорачивают жизнь.

– Я знаю о таком, – ответил он. Спокойно и невозмутимо.

– Ну и… Или хочешь сказать, что этот малек совершенно безопасен?

– Тени все опасны. А он подходит к перелому.

– Так какого ты его в комнату пустил?

– Он твой подарок. И его принесли.

– Один хрен! Этот «подарочек» мог глотку мне перерезать. Моим же ножиком. Или нет, скажешь?

– Мог.

– Ну так?..

– Я был рядом и оберегал тебя.

– Из-за двери?!

– Да, нутер.

– А если б не успел?

– Оберегатель не может не успеть.

– Ну да, «не может». Отошел по надобности, а меня в это время…

– Я знал, что у тебя омлакс.

– Кто?!

Оказалось, грелка. Одноразовая. Они тут разные бывают. Есть и живые. Не только для обогрева хозяина или его постели, но и для интимных услуг. Если у владельца есть настроение. Вообще-то грелками рождаются и становятся. Одноразовыми – только становятся. С помощью колдуна. «Пошептал» он и устроил кое-кому небольшую амнезию. В «грелку во весь рост» превратил. А как только попользуются этаким по полной программе – память к нему и вернется. Но это может быть чревато неприятностями для пользователя. Так что пока омлакс своего хозяина не обидел до смерти, с ним обычно разбираются. Самым радикальным образом. «Ножом по горлу и в колодец…» – один из вариантов.

Такие вот правила и нравы.

А я за каким-то хреном эту «одноразовую бомбу замедленного действия» в слуги взял.

Плохо быть дураком. А пьяный дурак вообще опасное сочетание.

Малек ест – имя теперь у пацана такое, а я с Марлой разговариваю. Рядом Крант стоит-молчит. Надежный, как железобетонная стена. Что от ветра и пули защитит. И заботливый… как эта же самая… железобетонная. Чихнешь – и «будь здоров» от него не дождешься. Или «пей, Лёха, ралмуси, хоть залейся!..» – и ни словом про его побочные эффекты. Если бы не Марла, я б так и считал, что обычным вином набрался до «розовых ежиков».

Пацан жует так, будто неделю еды не видел. Марла глянула на него, потом на меня и спросила, не удержалась:

– Ты приказал ему раздеться? Или он сам без покровов к тебе и пришел?

Пришлось объяснять.

Малек под мои объяснения половину всего, что было, умял.

– Ты купил омлакс, чтобы сделать из него слугу?!

– Я его вообще не покупал!

То, что мне подложили пацана, это ей по фигу, а когда я его в слуги взял – не специально, так уж получилось – вот этому Марла удивилась. Странные бабы существа. В любых мирах.

– Зачем ты принял подарок, если он тебе не нужен?

– Да пьяный я был, пьяный! Не сообразил, что к чему.

– Ты не бываешь пьяным.

Вообще-то бываю. Но мне и количество соответствующее надо. Правда, до состояния «как бревно» упиться здесь пока что не получалось. Нет в этом мире водки «Буратино», чтоб выпил и почувствовал себя дровами…

И вдруг такой конфуз.

Каким-то слабеньким винцом – и до полной потери соображения.

Первый раз со мной такое.

А Малек жевать вдруг перестал. Уставился на стол и катает недогрызенную лепешку. Пока о нем самом болтали, ему вроде как по фигу было, а обо мне заговорили – у пацана «ушки на макушке».

Марла первая заметила перемены.

– Прикажи своему слуге говорить, – сказала она мне.

Я приказал. Юнец из-за стола выгребся, и ко мне. А Крант между нами встал. «Телохранитель»… Как же, как же!

– Миной ралмуси пил! – заложил меня мой новый слуга.

– Зачем?! Он и без ралмуси хорошо может. – Марла так удивилась, что с Мальком говорить стала. Не со мной.

Ралмуси сильным возбуждающим средством считается. Вроде нашей «Виагры».

Н-да, попадалово… Марла обошла меня, принюхалась. Потом Малька пару раз нюхнула. Потом Кранта. Тот даже порозовел чуть.

– Кто был с тобой в комнате?

Я сказал.

– А почему ты его не…

Не думал, что Лапушка моя такие слова знает и что русский – не самый великий и могучий.

– Почему, почему… Вот пусть Малек и отвечает. А я спал. И ничего не помню.

– Спал?! После ралмуси?

Крант тоже удивился, но промолчал.

– Ага. Наверно, перебрал я этого пойла.

Ну Малек и ответил:

– Миной не нашел меня.

– Не нашел на своей лежанке? Она большая, но…

Они меня за дурака держат? Слепого и глухого к тому же?

– Да не было никого на кровати! Я б заметил.

– Если ты не отличаешь мужа от жены, когда на них нет покровов…

– Стоп. Во-первых, до мужа этому еще расти и расти…

– Он родился мужем.

Малек одернул короткий плащ.

– А во-вторых, на нем была… были какие-то «покровы». И совсем немало к тому же.

Пацан открыл рот и тут же закрыл его. С лязгом.

– Пусть говорит, – предложила Марла.

– Пусть.

После аукциона Мальку приказали раздеться и танцевать. Так уже было. И не один раз. Потом его отпускали. Всегда. Но в этот раз он упал. Во время танца. Запутался в чем-то. И не увидел. Хотел подняться, освободиться, но только сильнее запутывался. Даже двигаться больно стало. Потом еще и темно стало. А голос какой-то все говорил и говорил…

Крант схватил пацана за горло, поднял на вытянутой руке. Их глаза оказались на одном уровне.

– Убей и принеси… – захрипел Малек. – Убей и принеси…

Он стал бледнее нортора.

– Что принести тебе велели?

Неприятный все-таки голос у моего телохранителя. Царапает, как щетка для железа.

Пацан не ответил. И освободиться не пытался. Висел, как дохлая крыса, и не трепыхался.

– Он не помнит, – сообщил Крант.

– Ничего? – Это Марла такая любопытная.

– Его последний танец видели трое: прежний хозяин, кто-то с закрытым лицом и миной. С ним нутер был на аукционе.

Не знаю, Марле Крант отвечал или мне рассказывал.

– Мне убить его?

– Кого? – вырвалось у меня.

Крант тряхнул мальца. Молча. И тот не издал ни звука.

– Зачем?

– Он опасен? – Мы с Марлой спросили одновременно.

– Тени все опасны.

– Тень может стать хорошим слугой. – Это уже Марла мне.

– Крант, отпусти Малька. Он мой слуга.

– Он твой слуга, нутер. – И Крант разжал пальцы. Типа брось кису, детка. И детка бросает. С размаху. И об стенку.

Пацан упал на «четыре кости». Миг – и поднялся. Будто за нитки его кто потянул. Лицо как у живого. В глазах настороженность вроде как: «Чего это вы со мной делали?»

А меня другое зацепило: кто это нас подставить хотел?

– Нас?

Оказывается, я вслух думаю.

– Нас, Малек. Тебя и меня. На фига ты мне в подарочном варианте? Да еще под ралмуси? Я в такие игры не играю. Подстава была. В натуре!

– Потому миной и не стал искать меня?

Марла хмыкнула.

– Твой миной не знал, что ты в комнате. А то б обязательно нашел. Меня вот он всегда находил. Даже под лежанкой.

– Ла-апушка, не надо интимных подробностей. Я стесняюсь.

Умеет Марла смеяться так, что ставни ходуном ходят.

Пацан посмотрел на нее. Снизу вверх. Потом на меня. Тоже снизу. И запахнулся в плащ. Нежарко все-таки в комнате. Хоть и солнце взошло. Латуа. То есть Первое.

– Как ты на полу оказался? Крант говорит, тебя на кровать вроде уложили.

– Я сполз, миной.

– Как это?..

В пакете все-таки был.

– Как змея.

– Больно было? – быстро спросила Марла.

– Очень, – вырвалось у пацана. Он тут же лязгнул зубами, но сказанного не вернешь.

– Тогда и упали с тебя невидимые путы? Отвечай! Я не враг твоему миною.

Малек покосился на меня. Я кивнул. Типа в молчанку играть не обязательно. Пока с нас двоих ответ выбивать не начали.

– Путы с меня снял миной, – признался пацан.

– А потом дал тебе свой плащ.

– Да.

– Зачем?

– Чтобы служил ему и оберегал…

– Я не у тебя спрашиваю.

– У нутера уже есть сберегатель! – Это Крант вмешался. Непререкаемым таким тоном. И избавил меня от лишних объяснений. Хотел я пошутить, так вмиг желание пропало.

– Ладно, кончай базар! Меня сейчас тот интересует, кто подставил нас с Мальком.

Пацан вроде выше стал после этих слов. И старше.

– Он сам это придумал? По доброте душевной. Или подсказали ему? Тогда кто и зачем. Вопрос понятен? Как выяснять станем?..

– Это приказ, миной?

– Это любопытство, Малек. Большое и горячее. Такой вот хозяин тебе попался. Любопытный.

Парень усмехнулся.

М-да. Не думал, что у четырнадцатилетнего пацана может быть такая усмешка. Как у хищного звереныша.

– Я бы тоже хотел поговорить с этим… содрелом. – Незнакомое слово. Скорее всего матерное. – Миной разрешает?

Миной, то есть я, кивнул.

– Давай. Может, ты его быстрее меня найдешь.

– Найду!

Кажется, мой слуга плохо забывает обиды. Блин, весь в меня!

– Миной знает, кого мне надо искать?

– Подозреваю я тут одного. Только подозреваю, но… Кажется, Фаруст его зовут. Или Фарумс? Короче, спросишь у Ранула. Он его кормил несколько дней. Или, может, ты запомнил? Танцевал ты для него после аукциона…

Пацан отвердел скулами. И словно кто-то другой посмотрел из его глаз. Много видевший. И мало прощавший.

– Я найду его, миной. – Даже голос у него изменился. Сиплым стал, низким. Наверно, ломается. В таком возрасте это обычное дело. – Что мне потом с ним сделать?

– Без разницы. Хоть съешь. Но сначала узнай: кто и зачем. Понятно?

– Слушаю и выполняю.

Быстро повернулся. Плащ вздулся, задрался до пояса. А под ним у пацана – ничего, кроме голого тела.

– Стоп, Малек! Держи! – Я швырнул ему монету. В полсабира.

– Зачем? – Сначала поймал, потом спросил.

– Оденься.

– Как?

– Так, чтобы никто не подумал, будто ты сбежал с моего ложа.

Малек задумчиво нахмурился.

– Я могу одеться, как мой миной?

– Одевайся.

– Только без шарфа! – вмешалась Mapла.

– Без шарфа, – повторил я приказ. Пацан кивнул.

Он был возле двери, когда Марла еще чего-то сказала. На незнакомом мне языке. Больше на рычание похожем.

Малек остановился. Даже плащ не скрывал, как напряжена его спина. Глянул на меня, подождал. Мне нечего было ему сказать. Он вышел. И дверь за собой закрыл. Тихо. И плотно.

Марла подошла ко мне сзади, обняла и шепнула в ухо:

– А многоглупый миной знает, что его новый слуга старше, чем притворяется?

Крант старательно делал вид, что его нет в комнате. Даже дышал через раз.

Ладно, пусть остается. Мы ничем интимным пока не занимаемся.


13


– Ты самый везучий муж из всех, кого я знаю.

– Да? Приятно слышать.

– И самый глупый.

– А вот это не так приятно…

Крант за дверью. Марла решила, что поговорить можно и без свидетелей. Потом.

Я не возражал. Ни против разговора. Ни против того, что было до него.

Перед уходом Крант вопрос задал. Мне, понятное дело, не Марле. Ее он воспринимает, как… ну не знаю, как что, но разговоры с ней сводит к неизбежному минимуму. Когда сбежать некуда и отмолчаться не получается. Марла отвечает ему полной взаимностью.

Вопросец простой, но попробуй на него ответь. Так же просто. Да еще тон у моего оберегателя тот еще. Типа ответишь – ладно, нет – не очень-то и надо, я и так знаю, что ты ни хрена не знаешь.

– Нутер, зачем ты дал Тени монету? – Вот чего спросил меня Крант.

– Чтоб оделся. Не голым же пацану ходить?

– Он оденется. А монета зачем?

– Ну…

Еще пара вопросов, еще пара ответов, но главный: а монета зачем? – так и остался. Разговор с Меченым мне это напомнило. Когда я анекдот рассказать пытался, а он все спрашивал: «А будить зачем?»

– Короче, Крант, чего ты от меня хочешь? Чтоб я все бросил?.. – Марла в это время прижимается к спине, поглаживает меня по груди, слегка покусывает за ухо… Приятно, блин! – Вот прямо сейчас?! И все? И пошел отнимать монету у мальца, так?

– Нет.

– Тогда какого хрена тебе от меня надо?!

– Мне непонятно, нутер…

– Мне тоже кой-чего неясно, Крант. Вот Мальку надо одеться?

– Надо. Ты приказал ему.

– А если бы не приказал? Он так бы голым и ходил?

– Он не голый. На нем твой плащ.

– Ладно, с одеванием замнем. Теперь с одеждой… Марла, Лапушка, не гладь меня там. Я думать не могу. Спасибо. Так, на чем мы остановились? Ага, на одежде. Она чего-то стоит?

– Да.

– Значит, Малек оденется и потратит на это деньги. Так?

– Нет.

– Почему «нет»?

– Тратить ты ему не приказал.

Приехали, называется. А если ему по надобности приспичит, он тоже моего приказа ждать будет? Вот только спрашивать Кранта о таком не стоит – он ведь и ответить может.

– Значится, тратить он не станет. Украдет, получается. А ко мне прибежит хозяин товара, обиженный в лучших чувствах…

– Нет.

– Чего «нет»? Не украдет или не прибежит?

– Тени не крадут…

– Уже легче.

– Тени берут.

– Чего берут?!

– Что нужно им или их хозяину. Не больше.

– Здорово! И им не мешают брать, потому что жуть как боятся. Так?

– Нет.

– Опять «нет»?

– Тень не боятся. Ее не замечают.

– Как это? Малек может стать невидимым?

– Нет. Незаметным.

– Как это? Я-то его вижу!

– Он твой слуга.

– И Марла его видит.

– Марла… она…

– Кра-а-ант-т… – Словно кошка мурлыкнула над ухом. Большая. Обсуждать Марлу Крант не стал. Почему-то. Ладно, потом разберемся.

– И ты видишь пацана.

– Вижу.

– Значит, и другие могут.

– Мало кто может.

– Почему?

– Врожденный дар нужен.

– Дар? Как у тебя?

– Да.

– Но одного дара мало, так ведь?

– Мало. Дар надо развивать. Тогда даже Мастера Теней увидеть можно.

– Да? А Малек у нас кто?

– Темная Тень.

– А что, есть и светлая? – фыркнул я насмешливо.

– Есть, – ответила за него Марла. – И пятнистые есть.

Так что напрасно я насмешничал.

– Ну и чего это значит? Темная Тень?..

– Новичок, у которого Силы больше, чем опыта.

– Понятно. Значит, Мастер – это очень круто, так?

– Да.

– А ты видел его? – Я поворачиваюсь уже к Кранту.

– Нет.

– Или видел, но не заметил, – вмешалась Марла. Жаль. Разговор только обороты начал набирать. Теперь Крант закроется, в ближайшее время из него ничего интересного не вытянешь.

– Оберегатели умеют видеть и замечать, – был его ответ. Непонятно только кому. Но хорошо хоть он не закрылся.

– Я слышала, норторы не верят в Мастера Теней.

– Оберегатели верят. Нутер, можно тебя спросить?

– Спрашивай. – Кажется, я знаю, чего он у меня спросит.

– Зачем ты дал Тени монету?

Точно, угадал. Надо было поспорить с кем-нибудь. На эту самую монету.

– Бывает со мной такое, Крант. Иногда. Внезапный приступ доброты называется. Теперь понятно?

– Понятно, нутер.

– Тогда шагом марш из комнаты.

Крант без разговоров направился к двери, а Марла…

– Лапушка, подожди, я засов опущу. И не надо рвать одежду! Я сам сни…

Поздно, порвала.

И вот теперь оказывается, что вообще-то я дурак, только везучий. «Хороший» комплимент. Интересно, всем мужикам здесь такое говорят или только мне. Как особо отличившемуся. Чтоб не расслаблялся слишком.

– Марла, то, чего Крант наговорил, это правда?

– Он много чего говорил…

– Про тени и все такое…

– Он не очень ошибался.

– Ага. Значит, Малек может становиться невидимым?

– Его не будут замечать.

– Ладно, пусть так. А почему он тогда не сбежал? Малек. Дожидался, пока его купит какой-нибудь извращенец…

– Куда бы он побежал?

– Ну сначала на волю, а потом…

– Куда?

Блин, «куда»… Получается, мало от кого-то бежать, надо еще куда-то.

А Марла продолжила ликбез. Специально для меня, безграмотного. Оказывается, все живое делится на разумных и нет. Разумные – на свободных и нет. Одни свободные бывают свободнее других. Как нутер и миной. То же самое и с несвободными. Слуги, рабы, грелки. Последние вообще считаются полуразумными. Вроде собаки. Понимает все, но сказать не может. Почти всем грелкам отрезают язык. И еще кой-чего, по желанию хозяина.

– Подожди, подожди… А с Мальком как же? Язык имеется. И все остальное в наличии. Насколько я заметил. Добрый хозяин у него был?

– Почему был? Его хозяин – это ты.

– А до меня? Или пацана мне с грядки принесли?

– До тебя был перекупщик и хранитель товара…

У меня сердце дважды дернулось. В холостую. «Хранитель» – подзабытое, едва знакомое слово.

– А я кто? По твоей табели о рангах. Свободный или не очень?

– Сейчас «не очень», – Марла прижала меня к кровати. – А еще ты глупый. Но тебя любит удача.

– И ты.

– И я.

– Тогда, почему я глупый?

– Много ошибок делаешь. Глупых. Умный муж после одной из них стал бы мертвым. Или несвободным. А ты…

– Что я? Конкретно.

– Ты не боишься нортора. И он называет тебя хозяином. Не боишься Тени. Не боишься меня…

– А я должен тебя бояться?

– Многие боятся.

– Меченый тоже?

– Меня опасается. А боится тебя.

– Меня?! С чего бы это? Я ведь белый и пушистый. А еще я глупый…

– Ты не белый.

– Ладно. Серый я. Серый и теплый.

– А еще вкусный.

– Марла, не надо меня кусать. Ма…

О, блин! Хорошо, что у нее не акульи зубы. В несколько рядов.

А Меченый – придурок. Ему не бояться меня надо, а о доме думать. И о жене.


14


Обед мы умяли в один момент. Мало показалось. Бывает со мной такое. Иногда. Жор просыпается. А Марла вообще жует столько, сколько здоровый мужик после реальной работы. Да еще на холоде.

Того, что оставил Малек, нам на один зуб хватило. Короче, по-быстрому оделись и вниз – принимай Ранул голодных. Пока мы твоих гостей жрать не начали. Крант только глянул на меня с Марлой и за спиной затерялся. За моей. Тихий и незаметный. А сам чего-то о тенях болтал. Вот у кого Мальку учиться надо!

– Нутер, я могу с тобой поговорить?

Ранул. И не на своем обычном месте, а в щель дверную шепчет.

Никогда этой двери не замечал. Сколько ходил мимо. Закрыта она была. А за широкой спиной хозяина местного заведения и шкаф не сразу заметишь.

– Нутер…

Чего это с Ранулом? Поставил на свое место сына сестры, а сам прячется. Племяш здесь ближайшим родственником считается. Роднее собственных детенышей. Если кто озаботился собственных завести. Вот только морда у «племяша» мрачнее обычного. Неладно чего-то в их большом доме. Тихо и малолюдно почему-то. В обеденную пору здесь обычно толпа народу, а сегодня – раз-два и обчелся. Да и те, что имеются, под стенками жмутся. А время-то самое обеденное!

Надо без Кранта за жратвой ходить. Чтоб не портить аппетит людям, а Ранулу торговлю. Вот и моего «восточного друга» не видно…

– Многоуважаемый, ты позволишь…

Позволю, Ранул, позволю. Только б не слышать, как ты голосом вибрируешь. Вроде вусмерть напуганной малолетки.

– Идем, Марла?

«Племяш» чуть сдвинулся, пропуская нас, но Ранул покачал головой.

– Разговор только для тебя, нутер.

– Ладно. Лапушка, займи нам столик, пока свободные есть. И начинайте без меня. Вдруг я задержусь. Крант…

– Я с тобой, нутер.

Спорить я не стал. Не нутерское это дело, со своим сберегателем спорить. Да еще при свидетелях. К тому же Крант чаще мои приказы выполняет, чем свои отдает. Для разнообразия можно и с его желанием согласиться.

Ранул без разговоров пустил нас внутрь. Тоже, наверно, решил, что спорить с нортором, как стену бетонную пинать. Босой ногой.

– Эта комната не годится для тебя, нутер. Прости…

Узкая, маленькая, косой потолок. Не комната – кладовка. Куда лежанку и табурет зачем-то впихнули. Да еще троих не очень мелких мужиков. Или четверых. Ранула за двоих можно считать.

– Ранул, ты меня не комнатой позвал любоваться. Давай ближе к делу.

– Да, нутер. – Мы присели на лежанку. Крант табурет облюбовал. – О тебе спрашивали, нутер, – тихо и вежливо сказал Ранул. И без своей обычной улыбки.

А совсем недавно я для него миноем был. А как нортор у меня за спиной нарисовался, так сразу нутером да еще многоуважаемым стал. Тут ведь не каждый нутер может позволить себе такого охранничка. Я бы тоже не смог, если б Крант мне на халяву не достался. Хоть оберегатель тела мне нужен, как воробью вертолет.

– Кто спрашивал? – прошелестел нортор, и будто сквозняком со всех щелей потянуло.

– Те, кого я не хотел бы назвать врагами. Надеюсь, многоуважаемый нутер понимает?..

Признаться, ни хрена «многоуважаемый» не понял, но то, что запахло паленым, начал соображать.

– Мне лучше уехать, Ранул, так? – Молчание. Но очень многозначительное.

– Ясненько. Тогда собираем манатки. Когда нам лучше съехать?

– Лучше?.. – Я говорил уже, какие зубки у Ранула, а в оскале они вообще здорово смотрятся. Не дай бог такая «улыбка» ночью приснится! Придется бабку искать, испуг выливать. – До аукциона невест лучше бы.

– Невест? А-а… – Дошло. Надо сделать вчера, а еще лучше – неделю назад.

– Где они? – Нормальный вопрос. Нормального телохранителя.

– Здесь где-то…

Может, я поспешил насчет воробья и вертолета?

– А чего им надо, миной, ты случайно не в курсе?

– Что-то из твоего тайника, многоуважаемый. Прости, я не смог промолчать.

– Да ладно.

Если с ним «беседовал» кто-то вроде Кранта – молчать бесполезно.

– Собери нам чего-нибудь в дорогу и… пообедать мы успеем? – Это я уже обратился к нортору.

– Поесть тебе дадут. Уехать – нет.

– Ладно, не очень-то и хотелось. Драться на полное брюхо вредно для здоровья.

– Ты хочешь с ними драться, мм?.. – захрипел Ранул. Словно горло ему передавили. Кто-то из тех, кто обо мне спрашивал и «где-то здесь» бродит.

– А ты предлагаешь мне их друзьями назвать и за стол пригласить?

– У них нет друзей, – сказал Крант, пока кабатчик тряс головой.

Вряд ли Ранул восхищался мной остроумным.

– И врагов у них нет. Живых, – добавил я. Кажется, слышал похожее в каком-то фильме.

– Это они так говорят, – усмехнулся мой оберегатель.

М-да, видел я похожую улыбочку. Тоже в кино. Про графа Дракулу. Блин, я что, здесь единственный нормальный мужик?! Хотя какой «нормальный» берет вампира в телохранители?

– Многоуважаемый, – Ранул заговорил шепотом и на Кранта постарался не смотреть, – а если отдать им то, зачем они пришли?

– Думаешь, они пожелают мне легкого Пути и уйдут? Крант, ты тоже так думаешь?

– Нет. – Сказано коротко и предельно ясно.

– Значится, будем разбираться с этими крутыми…

– Нутер…

– Да?

– Я твой оберегатель.

– Ну и?..

– Это мое дело.

– Но ведь и тебя надо кому-то оберегать.

Крант встал и… поклонился. Ни разу не видел, чтобы он кому-то кланялся!

– Ладно, Ранул, мы пойдем. Я тебе должен не остался?

– Нет. Это я…

– На ремонт хватит?

– Да! – И у него голос нормальным стал, и соображение в глазах появилось. Любит мужик свою работу, ой как любит!

– Ладно, пускай остается. Это я так. На всякий случай. Крант, выходим. Ты первый идешь или я?


15


Мы вышли, и на нас никто не кинулся. С копьем наперевес. Абыдно? Не-э, только не мне. Я вообще-то жрать туда шел. А в зале на четыре стола – десять посетителей. И никто не жует. Смотрят только. Выжидающе. Словно это мы главное блюдо. Долгожданное.

Марла и «племяш» тоже в этой десятке. И Меченый…

А он-то чего здесь забыл?! У мужика же сейчас медовый месяц вроде. Можно из номера не выходить. Попить-пожрать охота? Так закажи в постель! Сильно скромный? Ладно, пусть к двери поднесут. Самому-то зачем спускаться? И на меня пялиться скорбно-собачьими глазами? Будто я сменить кого-то пообещался и забыл. А этот кто-то три смены подряд отпахал. Без перерыва.

Марла тоже хороша. Нет чтоб накормить «утомленного труженика», так сама не ест и его не угощает.

Ладно, исправлю я сейчас это безобразие. Блин, все приходится делать самому! Может, Меченому тоже мое разрешение требуется? Типа высочайшее соизволение отведать пищу, что послал нам… нет, что приготовил нам Ранул.

Он, кстати, дверь за нами закрыл. Сразу. И на засов. А сам внутри остался. Может, напрасно мужик боится? Может, ничего и не…

– Миной!

В зале появился Малек. Быстро, словно гнался за ним кто.

И тут же начался бардак.

Четыре серых смерча образовались в углах комнаты. Пятый – возле входной двери. Еще один упал, кажется, с потолка. И все «смерчи» ринулись… нет, не к Мальку, ко мне!

А Крант, он вроде как в трех местах сразу получился: впереди, сзади и слева от меня, и за этими «тремя Крантами» заклубился серый туман.

Малек еще чего-то крикнул, но я внезапно оглох.

Длинный туманный язык метнулся ко мне. Справа. И я ударил его. Не задумываясь. Как отбиваю брошенный мне в спину мяч.

Туман стал светлее. На миг. А Крант… он начал двигаться еще быстрее. Я скорее угадывал, чем видел его. И он по-прежнему был сзади-слева-впереди. Еще одно нападение я отбил на автомате. Сначала отбил, а потом понял, что оно было.

Туман посветлел, потянулся на средину комнаты и…

Все вдруг закончилось.

И замерло. Словно кнопку «Пауза» во время просмотра нажали.

Не двигались Марла и Меченый. Не шевелился серый тюк на их столе. Лежали неподвижно перевернутые табуретки.

Застыли на месте и трое в серых плащах. На полпути. Между входной дверью и лестницами. Не двигался Ранул-младший, притворяясь частью стены.

А недалеко от меня серели две кучи тряпья. Ни мертвых, ни живых в них не наблюдалось.

Я удивился. На миг только. Потом глянул на Нож, и прижал его к запястью.

А слева от меня стоял и не дышал Крант. И плащ на нем топорщился, как перья взъерошенного воробья. Воинственного и страшно грозного. Что клюнул слона пониже хвоста.

Почему-то мне стало весело. Самое время для идиотского хихиканья. И для дурацких воспоминаний тоже «самое» подходящее.

Смотрел я когда-то боевичок. Там толпа крутых охотников на человеков гонялась за суперкрутым бывшим солдатом. Дед этого бывшего совет девчонке давал – прям зашибись! «А теперь убиваем всех, кто не Люк», – так сказал этот «добрый» дедушка.

В моем списке «Не убивать» имеется чуть больше пунктов. И номером первым в нем значится Алексей Тимофеевич Серый.

Почему-то в жизни все крутые разборки быстро заканчиваются. Это в фильме их полчаса показывают. А самый смачный удар – еще и с разных сторон.

Как и какой орган после этих тычков себя чувствует – это Пал Нилыч любил комментировать. Прямо во время показа. Я как-то записал его ремарки и знакомому программисту дал. А тот их в фильм вставил. Вместо супербоевика получилась смесь ужастика с черной комедией. Очень черной. Так диски с этим «гибридом» в момент разлетелись!

…Как осенние листья, подхваченные ветром, летят по дорожке парка…

Это уже не о дисках. Троицу в сером подхватило «осенним ветром». Когда распахнулась входная дверь.

Только миг пришелец стоял на пороге – и вот он уже в центре комнаты. А вокруг него – серый туман.

Похожее действо я видел на аукционе невест. Не знаю, можно ли назвать это поединком. Тогда сражались тиу. Между собой. Быстро все закончилось у них. Очень.

Здесь, думаю, тоже тиу. Только вот против кого?..

– Ловчий!.. Здесь Ловчий, миной!

Я все-таки услышал Малька.

Меченый рванулся ко мне. Марла тоже. А Крант вдруг швырнул меня к лестнице. Через полкомнаты.

Блин, повезло нортору, что он тоже в моем списке «Не убивать!» значится.


16


Все голодные зрители куда-то попрятались.

Они всегда прячутся, когда начинается реальная разборка, где достаться может всем, и зрителям тоже.

Это уже потом появится много болтунов, которые «своими собственными…» и «с вот такого расстояния…» – потом, когда все закончится.

А мы дружно отступили. Все пятеро. К лестнице. Я и четверо моих защитников.

Четыре. Телохранителя. У меня. Ха!

Сказали бы вчера – не поверил.

А вот сегодня они у меня есть. И не могут справиться с одним противником. Язык не поворачивается назвать его человеком. Оно только похоже на человека. Но человека можно убить. Один раз. А эту Тварь смертельная рана только останавливает. На секунду. Потом она опять прет ко мне. У нее чудовищная регенерация. И обалденная скорость. Защитники пока сдерживают, но… Пока никто из них не ранен. Но если зацепит хотя бы одного – тогда все. Тварь прорвется ко мне. За мной пришла. И без меня не уйдет.

Я знаю это. Откуда? А хрен его разберет!.. Вот знаю, и все тут. Еще я уверен, что могу убить эту Тварь. Ножом. А она – меня. И Нож ей не нужен. Это я тоже знаю. И всех остальных убить она тоже может… Не хотелось бы.

Вот только как добраться до Твари и статься в живых при этом? Не с фасада, ясен пень. Между нами – мои защитники. Оттирают, прикрывают, ноги мне чуть ли не оттаптывают. И со спины добраться до противника не получится. Я не рыцарь Круглого стола – ударил бы и в спину. Если б смог дотянуться. Не могу. Чтоб и дотянуться, и остаться живым, – не получится все сразу.

Защитники отдают ступеньку за ступенькой, но продолжают оборонять меня. От чего-то условно живого. И у этого «чего-то» не девять жизней – больше. А у нас только по одной. Не смешно. Совсем.

Вот и с рефлексами у меня нормально, и на зрение никогда не жаловался, а какое оружие в руках Твари, не разберу. И сколько рук этих, тоже не сосчитаю. Быстро они двигаются, даже слишком. И закрываются регулярно. Защитниками. А я…

Блин! Хуже некуда быть зрителем в таком деле. Вот почему я не люблю телевизор. Ни в один из фильмов нельзя вмешаться. Даже если очень хочется. А тут ведь не кино – выключил и забыл – тут жизнь, можно сказать, на кон поставлена. Моя жизнь.

А Тварь не торопится, будто играет со мной. С такой и десять телохранителей не справились бы. Но на кой хрен десять, если на лестнице – двоим едва разойтись! И все. Хотя она далеко не хлипкая: ступени широкие, удобные – и стоять, и прыгать на них можно, а перила такие, что пьяный не перевалится. Даже если захочет. Проверил лично. А я тут не самый мелкий жилец. И нафуршетился вчера реально. А в таком состоянии меня нельзя подпускать к хлипким предметам. Но лестница выдержала. Вчера. Держится и сегодня. Только поскрипывает. А нас на ней уже пятеро. Целая толпа для такой стремянки. Если еще Марла на нее взгромоздится, то может и не выдержать.

Не успела Лапушка ко мне тогда. Меченый проскользнул, а она чуть удар ни поймала. На полшага всего отступила и… мы наверху, а Марла пока внизу. Пытается подцепить Тварь сзади. Вот ведь женщина! Любая другая в обморок бы грохнулась, услышь про такую зверюгу.

А передо мной трое защитников. Повезло мне с ними: Меченый – левша, Крант – двурукий, и обе с мечами. Не машут они ими на ширину русской души, колют. Как самураи в переполненном автобусе. А между ними и ступенькой выше – Малек. У пацана нет оружия, но он упорно маячит передо мной. Закрывает своей узкой спиной.

Блин! Никогда не прятался за чужую спину, а тут…

Еще одна ступень наверх. Там и площадка широкая скоро, и поворот направо. Достанется тогда Кранту!

Пацан толкает меня, и мы сдаем еще одну ступеньку. Я вижу глаза Твари – мельком – и понимаю: не Кранту достанется – мне.

На фиг нужна та площадка, если… можно вспрыгнуть на перила и…

…добраться до добычи. Испуганной и беспомощной. Никто не остановит. Не успеет. Будь у меня помощников больше, все едино… С ними со всеми потом можно доиграть, после дела. И с остальными. Много здесь еды. Дрожащей, трепещущей… Хозяину понравится…

Меньше секунды я видел чужие глаза, как будто сам стал Ловчим, что вот-вот узнает вкус добычи.

Меня качнуло вперед, нога соскользнула и… мысленная связь лопнула.

Малек вскрикнул, когда я убрал его в сторону. Оба меча стали приближаться ко мне. Медленно. Довернуть тело и проскользнуть между ними оказалось совсем нетрудно. А вот и ребра ступеней. Поднимаются, поднимаются, поднимаются ко мне…

Блин! Да это же я падаю на них. А на спину уже что-то давит, придает ускорение.

Руки вперед! Защищаем морду от ступенек или от ноги. Той, что уже поднимается. Ме-эдлен-но. И Нож не спеша входит в стопу Твари. По рукоять. Прикалывает к лестнице…

Вопль, слышимый телом, а не ушами…

Все, писец всему стеклянному в Рануловом кабаке.

Страшный удар по спине… И темно в глазах. Не вздохнуть.

Толстой гибкой веткой меня приложило. Но боли нет. Пока. Рюкзак у меня на спине. Защитил.

Это Сава отпустил ветку, и она достала меня.

Но откуда лестница такая на Кавказе? Деревянная, отвесная. И зачем вгонять в нее нож? А сверху что-то падает… пыль… тряпки… Слышатся голоса. В ушах звенит. И блевать охота. Здорово меня все-таки приложило. Не по голове вроде, а состояние как при сотрясении. Рюкзак снимают. Голоса настойчивей. Но разговаривать мне не хочется. Смотреть тоже. Кто-то нюхает меня, облизывает. Вином пахнет… значит, не собака… не встречал я пьяных собак…

После этой мысли мне становится легче. Попускает вроде как. Соображаю, что лежу. Ноги выше головы. Валяюсь на чем-то неудобном. А тут как в армии: «упал – отжался!» И подняться надо бы.

«Отжался», открыл глаза. На меня смотрит черная кошка. Большая. Прям пантера. Закрыл глаза. Опять открыл.

Никакой пантеры. Значит, глюки. Иногда бывает такое, после удара. Даже у врачей.

Осматриваюсь.

Никакой ветки, никакого Савы и никакого Кавказа, ясен пень. Но лестница осталась. А на ней два мужика с длинными ножиками. Но из этих двоих такие же кавказцы, как из отмычки клизма. Оба осторожно убирают свое оружие и пятятся. Тоже не спеша. Словно я взглядом могу убить. Не могу. Не учили.

Где-то рядом раненый. Не вижу, но запах крови ни с чем не спутаешь… Да, это она и чего-то еще… Поганое. У меня волосы шевелятся от этой вони. По всему телу. А вот и он, раненый. Лежит ниже мрачных мужиков. Под плащом. Черным. Моим!

В голове щелкает, будто переключили на другой канал. И я вспоминаю. И пацана под плащом. И тех двоих, что стоят на площадке. И бабу узнаю, что помогает мне сесть. Марла. Лапушка… Нет, это длинный разговор. Потом. Все потом. Сейчас раненый.

Плащ на фиг. Он только мешает при осмотре. Хотя… осмотр больного на лестнице… Терапевты обычно такого не практикуют. Повезло пацану, что я хирург. Зато делать операцию в таких условиях даже мне еще не приходилось. Но двинуть его с места – значит убить. Сломанные ребра, пробитые легкие, поврежденный позвоночник. И сине-багровый след через спину. Наискось. Будто толстой гибкой веткой приложило…

Вот он, мой «рюкзак». Лежит, кровоточит.

– Чем это его? – Смотрю на… Кранта. Словно он может знать.

Знает. Отвечает:

– Щупальцем.

Продолжаю смотреть. А пальцы трогают спину Малька. Опухоль. Горячая. И быстро ползет вниз.

– Я Ловчему руку отрубил. Левую. Он новую не успел отрастить, когда ты на него напал… господин. Коготь на щупальце у него был. С ядом.

– А этот… умник меня, значится, прикрыл. Так?

Кивнул Меченый, не Крант. А глаза у мужика даже не испуганные. Совсем никакие. Видел я его пару раз таким… Ладно, потом разберемся. Все после. Сначала пацан.

– Яд, говоришь? А противоядие имеется?

Крант качает головой. Меченый тоже молчит, только смотрит в никуда. Марла… подходит к нему. И на меня все время поглядывает. Настороженно.

Блин! Чего они все так боятся?! Ножа? Так вот он, лежит на спине пацана и слегка вибрирует. Со стороны и незаметно совсем. Только пальцами можно чувствовать. И горячо им, пальцам. И на левой руке тоже.

Это опухоль ткнулась в ладонь. А дальше не идет.

Вот так мы тебя и сделаем!

Ладонь ниже опухоли, прижать плотнее и двинуть вверх. Осторожно. Чтоб ничего не выскользнуло. А Нож – вниз. Еще осторожнее. Чтоб не зарезать пацана Двигаем, двигаем, двигаем…

Вот и сошлись ладони.

Но чем ближе к ране, тем труднее их двигать.

Ну с ядом справились. Рана чистая. А чего делать с переломами? Позвоночник – это не хухры-мухры. Выживет пацан – парализованным останется. Ниже лопаток. И вряд ли мне «спасибо» скажет.

Марла опять рядом. Стоит на коленях, нюхает рану, чего-то говорит. Не знаю я этого языка. Ни слова не понимаю. А вот Малек, похоже, сообразил. Шевелит пальцами, тянется рукой к шее. Своей. И дергает тонкую светлую цепочку. А та не рвется. Чуть толще нитки, а держится.

Малек шепчет. Просит чего-то. На том же, незнакомом. Марла качает головой. И отвечает. Теперь уже на понятном всем.

– Не могу.

– Чего не можешь? Ну!

Она смотрит на меня и молчит. Самое время играть в молчанку!

– Да говори же, твою мать!

Голос, похожий на карканье полузадушенной вороны. Это уже не Марла говорит, раненый:

– Имя… дай Имя…

– Какое имя?

– У него нет Имени, – шепот. Едва слышный. Марла.

– На фига ему…

– Он не может измениться.

– Чего не может?..

– Залечить раны.

Мне понятно насчет ран. И только.

– Тогда дай ему это дурацкое имя! – Я уже ору. И меня трясет. Марла прижимается к перилам.

– Не могу.

– Господин… ты дай… – Сиплое карканье. Скрип несмазанного замка.

– Имя? Какое, блин?..

– Его Имя. Настоящее. Можешь узнать? – В голосе Марлы надежда проклевывается. Слабенькая. А вдруг смогу? Ведь сумел победить слугу Неназываемого. И с ядом справился. Так вдруг и…

Марла отводит глаза, и я перестаю ее слышать. Или читать мысли. Хрен его знает, чего между нами только что произошло.

Имя? Настоящее? Ага, как же. Только тем и занимаюсь, что имена придумываю. В свободное от работы время.

Малек вывернул шею, и я увидел его лицо. Бледное. Потное. Из прокушенной губы бежит кровушка. Кожа под глазами дрожит, а сами глаза…

Блин! Никогда такого не видел.

Зрачок то круглый, то вытягивается в нитку, а радужка – то темно-серая, то красно-коричневая.

– Имя!.. – просит Малек.

А у меня язык затянуло. Намного ниже аппендикса. Кота он мне напомнил. Пацан. Молодого, домашнего. Побывавшего на настоящей кошачьей разборке. В первый раз. И ничего мне в голову не пришло, кроме Васьки. Ну не Мурчиком же пацана называть!

А странно меняющиеся глаза тянули из меня Имя. Как здоровый зуб без наркоза. И я с трудом выдавил:

– Ва-ас-с-с…

А все остальное застряло в горле.

Глаза окончательно изменились. Перестали быть человеческими. Цепочка лопнула, и рука пацана ударилась о ступеньку. Рядом с моей ногой.

Не рука – лапа! С когтями…

– Назад! – Это Марла. Мне. А я стою в полном обалдении. Даже не заметил, когда разогнулся и убрал руки от пациента.

Вой. Или крик. Глубокие царапины на лестнице. Я пялюсь на них так, будто ничего интереснее в жизни не видел. И не увижу. Считаю царапины.

«Раз…»

Ко мне тянется Марла.

«Два…»

Ее пальцы сжимают мою рубаху выше пояса.

«Три…»

Я сижу на перилах.

«Четыре…»

Пацан катится вниз, переворачивается на спину. Его трясет, как в припадке, выгибает. Затылок и пятки на полу, а все остальное – дугой.

– Скорее!

Меня сдергивают с перил. Хватаюсь за Марлу, чтобы не упасть. А она с моим плащом в руке прыгает вниз по ступенькам. Даже ран своих не замечает. Четырех царапин ниже колена.

– Накрываем его. Быстро!

Воющий, дрожащий комок исчезает под плащом.

– Зови его! Зови!!

У меня нет слов, нет букв, нет даже мыслей. В голове пусто, как после уплаты налогов.

– Зови! Он услышит…

Плащ выгибается горбом. Ткань протыкают шипы. Ряд острых, тонких, раза в два тоньше моих пальцев.

– Берегись!

Марла отбрасывает мою ладонь. Через миг плащ там тоже пробит.

– Зови! Не удержим!..

Прижимает к полу край ткани, а что-то живое рычит, ворочается под плащом. Пытается выбраться. И на полу появляются царапины. Марла отдергивает руку. Палец в крови. Она смотрит на меня так, словно я это ее цапнул.

Вспоминаю, что когда-то умел говорить.

– Васс, Вас-с, Ва-ас, Ва-асс…

Зову.

Зову, мать его, а оно дергается! Зову, а оно не слышит!

Смотрю на Марлу. Она шепчет тихонько:

– Зови. В первый раз всегда трудно.

Зову. Меняю интонацию. Будто кота хочу приманить. Молодого. Глупого. Что первый раз увидел настоящее дерево. Первый раз залез на него. И теперь смотрит с верхушки огромными круглыми глазами. А хозяин внизу такой маленький. Не похожий сам на себя. Только голос знакомый. Чуть-чуть.

– Ва-асс, Ваа-сс-с…

Плащ уже не дергается, а я все зову. Шепотом. Сиплым.

Попить бы…

– Ваа-сс-С…

– Я слышу… миной… слышу…

Марла вздыхает, разгибается.

– Отпусти его. И поднимайся.

Не знаю, когда я прилег на пол. Не заметил как-то. И сколько пролежал, не помню.

Марла протягивает мне руку.

Принимаю. Поднимаюсь. Качает, однако.

– Бери его. И пошли к тебе.

Смотрю вниз. Из-под плаща выбирается пацан. Ваасс-С. Такое его Имя. Тайное. Не для общего пользования.

Пацан голый. Кожа блестит, как смазанная чем-то. На спине длинный тонкий шрам. Свежий. Бледно-розовый.

Однако…

– Не надо. – Раненый мотает лохматой головой. – Я сам пойду.

– А сможешь?

Марла улыбается. Грустно так. И совсем не насмешливо.

– Смогу.

Пытается встать с четверенек. Тыкается лицом в пол. Валится на бок. И не двигается больше.

Быстро наклоняюсь. Так быстро, что темнеет в глазах, и я тоже падаю на колени.

Наплевать! Сначала Малек. То есть… нет, все-таки Малек…

Проверяю пульс, зрачковый рефлекс…

– Спит. Представляешь?! Он заснул!

– Так всегда бывает, – говорит Марла и резко оборачивается.

Я тоже слышу скрип. Двери, кажется. Потом еще один скрип.

– Забирай его и уходим. Скоро здесь будет много чужих.

И как они терпели так долго? Любопытные, они в любом мире есть. И не дай бог, среди них репортер найдется, – такого напридумывает!..

Заворачиваю Малька в плащ. Влажный. И чем-то пахнет. Странным. Иду к лестнице. А меня качает!

Марла обняла за пояс. То ли держит, то ли ведет.

– А где Меченый с Крантом?

Смотрю на лестницу. Площадка пустая.

– Я здесь, нутер.

Крант стоит на любимом месте Ранула.

– Крант, хорошо, что ты нашелся. Увидишь Ранула, скажи ему… Нет, не надо, я сам скажу. – Из-за нортора выглянул хозяин кабака. Внимательно так осмотрел помещение. Не иначе как убытки подсчитывает. А чего еще с такой озабоченной мордой делать? – Ранул, мы это… насорили у тебя немного… так ты это… не пускай пока никого. Меченый, ты где?

– Я здесь… хозяин, – откуда-то сзади послышался голос Меченого.

Оборачиваюсь – ведет в сторону…

Спасибо, Лапушка поддержала.

Мужик стоит над кучей тряпья и ворошит ее ногой. Кажется, полжизни назад эти шмотки кто-то носил.

– Правильно, Меченый. Этот бардак надо прибрать.

Мужик отрывается от своего занятия, смотрит на меня:

– Слушаю и…

– А если тебе понадобится помощь…

– Она у меня будет.

– Значит, договорились. И вот еще что, Ранул…

Блин, как же я устал крутить головой. Надо бы зеркало какое приспособить. Как у мерса.

– Приготовь пожевать чего-нибудь. Вкусного. Я скоро…

– Да, многоуважаемый…

– Надо идти. – Марла гладит меня по спине. – Ты, наверно, устал.

Устал – это слабо сказано. Кажется, я начал спать еще на лестнице.


17


И кто сказал, что смысл жизни часов в их тиканье? А если эти часы песочные? Или огненные… Что при помощи воска и фитиля работают.

Вот я смотрю на свечу и полосы на ней считаю. Это сколько же пролежал я мордой в подушку?

– Один круг, Пушистый.

– Спасибо, Лапушка. Я сейчас…

Но до этого «сейчас» еще полкруга сгорело. Даже когда я оторвался от подушки, сразу сползать с кровати не стал. Нашел дело поинтереснее. Пацана разглядывать, какой рядом лежит. Под моим же собственным плащом.

Небольшая разница была между мальцом, что вышел из моего «люкса» этим утром – в одном только плаще, кстати, – и тем, на кого я теперь смотрел. Совсем небольшая…

Года в два.

Лет на шестнадцать Малек выглядел. По крайней мере, видимая его часть. Голова то есть. И плечо. Голое.

Я приподнял плащ. Так-с, одеждой мы так и не озаботились. А сколько вопросов было: «Как одеться?.. А можно то или сё?..»

Вот только у того, кто спрашивал, не было еще волос на груди. И размер грудной клетки был куда скромнее. И рельеф мышц другой. Да и сами бицепсы…

– Марла, ты только глянь!.. И этого красавца я перепутал вчера с девкой. С ума спрыгнуть можно!..

Марла и без моего приглашения смотрела на юнца. Очень внимательно. Даже принюхивалась вроде.

– Затянул он с переломом. Сильно затянул. Удача не оставила…

Я не дождался продолжения и спросил:

– Кого не оставила?

– Тебя.

– А я тут при чем?

– Нашел ему Имя. И помог. Чем дольше не выпускаешь Зверя, тем он сильнее. А справиться с таким Зверем, да еще в первый раз… Не каждому так улыбается удача.

– А…

– И Ритуал нарушили.

– Какой?

– Большая у тебя удача, Пушистый. На двоих хватило. Проси Хранителя, чтоб еще осталось…

– Марла, о чем ты…

Но меня не услышали. А если и слышали, то не реагировали.

– Крант, приготовься.

Мой оберегатель… кивнул. Подчинился вроде как.

Это что же получается: он себе еще и хозяйку завел? Слугой двух «многоуважаемых» заделался? А как я с Марлой делить его буду? График составим или монетку бросать станем?

Нортор остановился напротив Марлы, но по другую сторону кровати. Ну и чего они на таком расстоянии делать хотят?

– Возьми его руку! – Это уже мне. Марла. И таким тоном, что только «Слушаюсь!» и «Рад стараться!» осталось сказать.

К руке Кранта я тянуться не стал. Сообразил, что к чему. Сообразительным я бываю… Прям сам себе поражаюсь.

– Не эту! Подожди!.. Видишь, что у него в руке?

– Ну вижу.

– Осторожно. Не прикасайся.

– А чего будет?

– Хорошо тебе не будет.

– Ну ладно.

Не очень-то и хотелось. Прикасаться.

– Приложи его руку к горлу. Осторожнее берись. К его горлу – не к своему!

Все указания Марлы я выполнил точно и аккуратно. Заодно и пульс пощупал – спит пациент.

Широкое запястье у Малька оказалось. Утром поуже было. И кулак был меньше.

Сжался до крепости камня, а меж пальцев цепочка проглядывает. Белая.

Коснулась шеи Малька, и зашевелилась. Как живая. Потом выскользнула из кулака и вокруг запястья у него обмоталась. Вроде браслета. Сама все сделала, никто и пальцем ее не трогал.

– Хорошо, – вздохнула Марла. Грустно так улыбнулась. – Но слуг ты себе подбираешь как никто. Из всех теней, многоглупый, ты отдал плащ… Крант, тебе слушать не обязательно.

Я… не слушаю.

– Тогда перестань скрипеть зубами.

– Ты оскорбляешь… господина.

– Ты своего господина хоть драгоценным, хоть сияющим называй. Мне все едино.

– Он не может быть сияющим. Только жены норторов…

– Крант! Я же сказала: мне все едино. Но твой нутер любит дразнить смерть.

И Крант замолчал. Надолго, похоже.

– Марла, Лапушка, ну чего я такого сделал?

– Отдал ипше свой плащ.

– Ипш не бывает! – вмешался Крант.

– С чего ты взял?

– Мне… сказали.

– Кто?

– Наставник. Раньше ипши были, потом их… нет их больше.

– Тогда под плащом твоего нутера спит последний ипша.

– Я не верю этому!

– Я тоже не верю, что он последний.

Мои гости глядели друг на друга, как два боевых пса перед боем. А я между ними. И только драки мне сейчас не хватает. Для полного счастья!

– Лапушка, а что такое ипша?

Теперь гости пялятся на меня. Как баран на свежеокрашенную дверь. С кодовым замком.

– Увидишь, если удача от тебя отвернется. Тогда и сберегателю твоему танец со Смертью придется танцевать.

Я повернулся к нортору. Тот недоверчиво смотрел то на спящего Малька, то на Марлу.

– Он истинно ипша?

– Крант, ты оскорбить меня хочешь?

– Нет, Марла, не хочу.

Две бойцовские собаки. Просто встретились. Не на ринге.

– Полукровка он, – Марла вздохнула. – По отцу.

– Он опасен?

– Все Тени опасны. Ты сам это говорил.

– Говорил. А этот?.. – Голос Кранта стал совсем уж тихим. Марла закрыла глаза и, кажется, заснула. Стоя. Я уже начал сползать с кровати, когда услышал голос. Марлы, не кровати:

– Не доводи дело до поединка. Я не вижу, кто переживет его. – Так иногда разговаривают во сне. Или под гипнозом.

– Но он всего лишь полукровка! – Крант обиделся?! Не-э, показалось, наверное.

– По отцу! Не забывай! – Голос у Марлы уже нормальный и глаза открыты. – А еще он пережил перелом. Не на двадцатом сезоне – на тридцать втором!

– Так он почти…

– Да! Когда он проснется, то не будет уже детенышем.

– Он может не проснуться.

– Да?..

– Если нутер прикажет, то я…

– А нутер прикажет? Ты прикажешь, Пушистый?

– О чем это вы, оба-двое? С этого места, пожалуйста, подробнее.

Я все-таки сполз с кровати и теперь пытался понять, отпускать мне ее спинку или еще немного подержаться.

– Твой оберегатель считает, что твой спящий слуга опасен. Для него.

– Не для меня! Для нутера!

Все-таки подержимся еще. Пока пол не перестанет качаться.

– Знаешь, Крант, думаю, от Малька я смогу защититься. – Марла фыркнула, но спорить не стала. – Если понадобится, смогу! А ты… слышал, чего сказала Марла? Не трогай пацана и все будет в порядке. Понял?

– Да, нутер.

– Вот и ладушки. А теперь… Кто-нибудь еще есть хочет? Или только я весь из себя такой голодный?

– Я хочу, – не стала скромничать Марла.

– Тогда пойдем вниз.

– А сюда?..

– Не-э, Лапушка, сюда нельзя. Разбудим Зверя, он опять нас без жратвы оставит.

Марла улыбнулась. Не показывая зубов.

– Он еще полночи спать будет. До Санута.

– Все равно давай пройдемся, а?..

Умеет Марла быстро и тихо открывать засов. Мне еще учиться и учиться.

– Нутер, я могу с тобой поговорить? Без нее?

– Прямо сейчас?

– Да.

Нортор так не двинулся с места. Будто пол возле кровати клеем намазан. И лицо у Кранта было такое, словно он утопится в моей джакке, если я откажу.

Блин, и какой идиот говорил, что много слуг – это круто, легко и приятно?.. Его бы на мое место!

– Марла, иди. Я догоню. – А сам дверь закрыл. На засов. Тихо у меня не получилось. Зато быстро.


18


И почему это саблезубого тигра называют тигром? Белый он, без полос. И пушистый, как ангорский кот. И клыки у зверя не сабельные. С меч они длиной. Короткий.

С такой зверушкой Крант когда-то общался. И ее клык при себе носил.

А сегодня мне его попытался всучить.

Мол, я нутера должен оберегать, а получилось, что нутер меня спас. Да еще два раза. Должник я теперь нутера. На три жизни вперед.

Такую вот ерундень вбил себе в башку мой сберегатель.

Ну грохнул я двух тиу, что возле нас с Крантом крутились. Попались они мне под Нож. Так это Ножу спасибо, а не мне. Еще одного серокожего Марла с Меченым завалили. Как – не видел. Занят тогда был. Очень. Но на тело потом глянул, мельком. Будто «кисой» оно драное было. Той самой, мечезубой. И правая рука на фиг отрублена. Вместе с плечом.

Так что ж, Марлу с Меченым Кран тоже награждать станет? За отвагу типа.

Спросил у него.

Оказалось, не станет. Не за что.

Меченый вроде как слугой моим считается. Значит, умирать не должен без моего приказа. А Марла… ее вообще эта драка никаким боком не касалась. Могла сидеть себе спокойно и обедать, пока мы играли в свою маленькую войну. Теперь вот мне решать надо: принимать ее помощь или посчитать нежелательным вмешательством и жуть как оскорбиться. Компенсацию там потребовать или на дуэль вызвать.

Оригинальный, однако, подход к проблеме.

А спасибо сказать и в щечку поцеловать – за слабость посчитают или за оскорбление действием?

И с другим помощником как быть? Что сначала оставшихся тиу прикончил, а потом нас всех чуть на ремни не порезал. Тоже «благодарность перед строем» и «контрольный поцелуй в лобик»?..

А Крант встал передо мной на колено и зуб кошачий протягивает. Будто не для него все это говорилось. Будто себя, любимого, мне послушать захотелось, вот и сотрясаю воздух.

– Крант, для особо непонимающих повторяю: мне это и на фиг не нужно. Ты Белую Смерть завалил, тебе ее клык и носить.

– Откуда ты знаешь про Белую?! – С колена он не встал, но в клык вцепился, как в спасательный круг. Двумя руками.

– Приснилось мне, Крантушка. Знаешь, некоторые спят и сны видят. Интересные. Вот и со мной такое бывает. Иногда.

Смех смехом, но насчет сна я не шутил. Хотя не знаю, можно ли это назвать сном. Секунду все длилось, не больше. Только глянул на клык – Кранта увидел, что с большой ангорской кошкой сражается. Мечезубой. Среди снега и льда. Испытание ему такое назначили. И две пары бровей у Кранта. Не носил он тогда повязки. Ученику не полагается.

И сейчас не носит. Нечего стало Кранту под повязкой прятать.

– Приснилось? Так ты сновидец?!

Блин, ответ вопросом на вопрос считается наездом и наказывается по всей строгости…

– Знаешь, Крант. Ты, конечно, нормальный мужик, и поболтать с тобой интересно, но давай вспомним, что у тебя есть хозяин. Которого не только оберегать, но и слушаться надо.

Хотя бы иногда.

Но эту мысль мы скромно замолчим. Мы, Лёха Непревзойденноскромный. Язык можно вывихнуть, если выговаривать.

– Вспомнил? Тогда твой нутер тебя убедительно просит: подняться, убрать этот зуб туда, где ты его прятал, и сопроводить очень голодного хозяина вниз. Блин, я сегодня пропустил обед! Могу я теперь спокойно поужинать?!

Странно, но мой ор подействовал. Крант встал, надел цепь с клыком на шею, убрал под одежду. И все это медленно, неохотно, явно напоказ. Смотри, мол, чего ради тебя мне приходится терпеть.

– Кстати, Крант, ты есть хочешь? – Очень уж внимательный взгляд стал у нортора. – Что-то я не видел, когда ты ешь…

– Нутер хочет увидеть меня за кормлением? – И опять эта дракульская улыбка.

– Нет, пожалуй, не хочу. Но если ты голоден, то с этим надо чего-то делать.

– Меня учили справляться с голодом.

– Сидеть голодным и терпеть?

– Или находить замену привычному корму.

– Ага. А-а… никаких проблем у тебя не будет с этой заменой? Или у меня?

– Нет.

– Ну тогда пошли. Ранул нас наверно заждался. Да и Марла…

Интересно, что скажет Марла?..


19


Трудно удовлетворить обиженную женщину. Особенно если она зверем может стать. Большим, хищным и кусачим. Или говорит, что может.

– Зачем ты мне это сказала?

– Не спрятать ипшу под тонким покровом, – ответила. Вроде как поговоркой. Понять бы только, чего Лапушка сказала. И к чему.

– Так ты ипша?

– Нет. Я из Кугаров. – Замолчала, потерлась плечом об меня. – И я ошиблась, Пушистый. Я очень ошиблась, – в самое ухо шепнула, словно в чем неприличном призналась.

– В чем ошиблась?..

– Думала, он из наших. Только Закатных. Или из Песчаных. Они тоже с красной шерстью. Вот и попросила за него. Прости. До Перелома трудно определить истинного Зверя. Я не чарутти…

Этот разговор о Мальке мы завели… в постели. У Марлы в комнате. Первый раз я оказался у нее.

– Так ты тоже Тень?

– А Крант тебе не сказал?

– Нет.

– Тень.

– Или Мастер Теней?

– Откуда узнал?!

Трудно отвечать, когда на тебе лежит полтора центнера живого веса.

– А если от Кранта? – хриплю и пытаюсь вздохнуть.

– Он не знает.

– Тогда угадал, – брякнул, что первое в башку пришло, и попал в точку.

– Тебе многое удается, Пушистый, – сказала задумчиво и откинулась на спину.

А я тем временем вентилирую легкие. Все-таки без груза намного легче дышится.

Ситуация как в анекдоте: «…А ты была когда-нибудь с культуристом?» – «Ага. Ощущения такие, словно на тебя падает шкаф…»

– Удается? Еще бы! Я же ларт.

И меня опять вмяли в лежанку. А она у Марлы потверже моей будет.

– Никогда не повторяй этого. Ты – не он!

– Но Машка…

– Огненная? Она ошиблась. Запомни: ты – не он!

– Точно?

– Я знаю вкус этих тварей.

– Так ты поэтому меня кусала? Проверяла?

– Не только. – Марла фыркнула. Как кошка. И отпустила меня.

Видел я как-то общение влюбленных кошек…

– Тогда мне все с вами понятно, Мастер…

– Не называй меня так, Пушистый. Не надо.

Это не угроза. И не просьба. Предупреждение. Пока еще. Первое. И, скорее всего, последнее.

– Ладно, Лапушка, не буду. Или так тоже не называть?

– А так называй.

Чем нормальный мужик занимается с бабой в постели? Спит? Тоже вариант. Я вот разговариваю. Все, чего мог, сделал, теперь вот отдыхаю. И ума-разума набираюсь.

Тяжело в деревне без пулемета, а в незнакомой местности – без знаний об этой местности.

«Туда нэ хады, там снэг в башка попадет… А туда хады – там баба сладкая живет…»

Вот и набираюсь этих самых знаний, где и как могу.

Как говорил незабвенный Пал Нилыч: «Живи и учись, чтоб делать глупости с умным выражением лица».

С глупостями – никаких проблем. С умным выражением?.. Ну я стараюсь.

– Лапушка, а чего это у Малька было?

– Где?

– Сначала на шее, потом в кулаке.

– Ты и на шее видел? – Марла удивлена и не скрывает этого.

– Видел. А не должен был?..

– Мало кто может видеть. Даже снятую гибору. Особенно такую.

– Какую?

– Сильный чарутти ее делал. На сильного Зверя. Мне бы сразу догадаться…

И Марла задумалась. Пришлось напомнить о себе. Любит Лапушка, когда ее гладят по спине.

– Ну увидел я эту ерундень. Ну и ладно. Все равно ведь не понял, зачем она.

– Чтоб Зверя удержать. Трудно это без гиборы.

– Ага. А на шее почему?

– Держать.

– А на руке? Тоже держать?

– Нет. На руке – хранить.

– Кого хранить? И от кого?

– Гибору хранить. Чтобы не потерять.

– Ну…

– Вот когда ты разрешишь Мальку подумать о детеныше, тогда он и наденет гибору ему.

– На шею?

– Да.

– А у тебя она тоже есть?

– Нет.

– Почему?

– Я не ипша. И не полукровка.

– А чего Крант болтал, мол, ипш больше нет?..

– Мало их осталось. Несмешанной крови.

– Почему?

– Говорят, норторы сильно охотились на них.

– Как на зверей? Из-за меха?

– Как на врагов. Очень опасных.

– И?..

– Многих убили. Но выжившие стали еще опаснее. Особенно для норторов.

– А зачем им это надо?..

– Кому?

– Ипшам, норторам.

– Говорят, древняя вражда между ними. И она древнее Мостов и Башен.

– Чего древнее?..

– Так говорят.

Ясненько, о мостах и башнях в другой раз.

– Лапушка, а…

– Пушистый, ты ко мне лежать пришел и говорить?

– Ну поговорить тоже можно.

– Говорить хватит.

– Почему?

– Надоело.

– Тогда встаем?

– Стоя мне тоже нравится, – мурлыкнула Марла, прогибая спину.

Неутомимая женщина!


20


«День прошел, как миг пустой…»

Кажется, так писал великий русский классик.

За первым днем прошел второй, третий, пятый, а я все еще живу у Ранула.

Утро после той разборки с тиу началось для меня с извинений. Сначала Малек извинялся, что не узнал в моем «восточном приятеле» Ловчего. Еще за то, что не выполнил весь мой приказ. ВЕСЬ! Кто и зачем выяснил, а съесть моего обидчика не успел. Тот Ловчим начал становиться…

И какой только идиот отдает такие приказы?! Я?? Не помню что-то…

После Малька я общался с Ранулом. Тот тоже: «Прошу многоуважаемого простить…» и все такое. И не за себя просил, за сына сестры. Тот, мол, предал меня, не защитил.

Я так и не понял, с какой стати он защищать меня должен?.. И почему это все так мечтают стать моими должниками? В этой или следующей жизни. Других кандидатов нету? В чем тут прикол?

Говорить «уходи противный» Ранул мне не стал. А я не стал срываться с привычного места, где меня хорошо кормят. К чему спешить с отъездом, если никто не гонит? Да и некуда мне особо торопиться. Чего я здесь знаю, кроме ближайшего леска да любимого города Ранула? Где тут нужен врач с моим опытом и квалификацией? В этих краях вроде как не требуется. Вот и числюсь я пока в отпуске. Давно о таком мечтал. Чтоб забраться в глушь, где люди болеют только похмельем и насморком, где их вполне устраивает форма носа, ушей и количество ребер. И у себя, и у своей дражайшей половины. А если нет, то все решается без помощи пластического хирурга.

Я еще Ранула про Ловчего спросил. Так он, как тогда Малек, рот захлопнул и сделал вид, что никогда разговаривать не умел. Только и узнал я, что при каждом Храме Ловчий имеется. А чего он за зверь и с чем его едят, про то ни-ни. К следующему Храму сезон пути, не меньше. Может, поэтому Ранул меня в шею гнать не стал…

Я еще на один аукцион собирался, но послушал Марлу и передумал. Ничего интересного там не будет. По крайней мере, для меня.

Звери будут продаваться. Грузовые и легковые. В смысле верховые. Ну и вожаки, само собой. С белым пятном на ноге. Это пятно, говорят, удачу притягивает. Верный путь всему каравану указывает…

В такой вот маразм здесь верят. Но спорить с местными традициями… Слышал я о таких спорщиках. Пережила и пережевала их традиция. По мне, так пусть верят, в чего хотят. Хоть клыки своим поалам золотят, если надо. Мне все едино.

А еще каждому зверю тут проводник полагается. Так они вместе и продаются. Или нанимаются. Два в одном.

Ну мне транспорт для каравана не требовался, вот я вместо аукциона к реке сходил да по городу пошатался. На городок из российской глубинки он похож, которому не меньше полтыщи лет. Архитектура, дух старины, неторопливая жизнь… Никто никуда не торопится. Даже трамвай или троллейбус по улицам пустить не хотят. Допотопным автобусом обходятся, что помнит, наверное, еще времена мамонтов. Или на своих двоих топают.

А в этом мире вместо автобуса разве что поалов используют. Или шорнов. Если караван горными тропами пойдет. Особо продвинутые и ленивые горожане на носилках перемещаются. С двумя или четырьмя носильщиками. Все зависит от комплекции пассажира. Или величины его внутреннего «Я».

Встретил я тут одного такого: росту полтора метра в прыжке, комплекция – за ручкой швабры спрятаться сможет, а вот носилок ему мало показалось – в паланкине разъезжал. Да в таком, что улицу почти перекрыл. Прохожим стены приходилось обтирать.

Вот я и ляпнул насчет неправильной парковки. Просто так, к слову пришлось, а сам на другую улицу уже думал идти, а тот, что в паланкине, взял и обиделся. И паланкидера – как их здесь называют – на меня натравил. Перед носилками всегда здоровый такой мужик идет. С шестом. Погремушкой гремит и громогласно сообщает, какая важная персона за ним следует. А если персона инкогнито путешествует – «за закрытыми шторами», как говорится, – тогда молча колотушкой греметь полагается и шестом дорогу очищать. От особо глухих и тупых.

А тут я со своим недовольством…

Посчитать мне ребра паланкидер не успел – Крант помешал. С некоторых пор он при мне неотлучно держится. Даже когда я за ширму захожу, в джакке помокнуть, там, или в усул пожурчать, так нортор возле ширмы отирается. А в этот раз рядом со мной встал. Слева.

Паланкидер только глянул на Кранта и к земле прирос. Вместе со своей тросточкой. Не иначе о чем-то вечном задумался. А пырсона в паланкине вякнул чего-то, и носильщики назад сдали, да в ближайший переулок свой транспорт затолкали. Еле разместились там.

Я когда мимо проходил, глянул – не из злорадства, любопытства токмо – и морду увидел. Того, в зашторенных носилках. Миг только и смотрели друг на друга, но…

Не знаю, есть ли любовь с первого взгляда, но наоборот – точно есть!

Вот только глупо поворачивать обратно, когда тебе дорогу уже уступили.

Я потом эту рыжую пырсону в заведении Ранула встретил. Хозяин ему лучшую комнату приготовил. Из тех, что остались. А этот недовольство выражать начал. Мол, в прошлый раз «люкс» был, а теперь конура какая-то.

Ну один «люкс» у Ранула, чего тут поделаешь?.. Прежнего жильца на фиг, а этого вселять? Или двух в один «люкс» запихнуть?..

Вот к самому интересному мы с Крантом и вернулись. Голодные. А со мной голодным письменно лучше общаться. Бумага, она все стерпит. Даже если ее мнут и об стену бросают. Это после хорошей жратвы я добрым становлюсь. И терпеливым. Самую малость.

Короче, не повезло рыжему. Не на того наехал. И не в то время.

Пока мы общались на повышенных тонах, Ранул чуть в обморок не упал. Я думал, может, съел мужик чего… Оказалось, от переживаний.

– Это же Величайший и Мудрейший, – шепнул он уже в комнате. Да еще на дверь оглянулся. Словно этот «величайший» мог пройти сквозь нее. – Любой с радостью уступит все, что Мудрейший пожелает.

Не вовремя это Ранул сказал. В самом начале обеда.

– Слушай сюда. Я – не любой. Это понятно?

– Да, многоува…

– И меня не гребет: могучий он или еще какой. Наглых таких я с детства терпеть ненавижу. Усек?

– Да-а…

– А если этому не нравится комната, то пусть идет к…

У Ранула совсем уж несчастный вид стал.

Да-а, не позавидуешь мужику, попал между двумя бригадами. В самый центр разборки.

Так, спокойно, Лёха, вдох-выдох… носом вдох, посчитай до пяти… нет, лучше до десяти! Ртом выдох. Успокоился? Теперь говори.

– Короче. Чего-то кому-то не нравится? Тогда легкого ему Пути. И не надо портить здесь… пейзаж.

Но рыжий коротышка никуда не убрался. Как потом оказалось, ко мне он и приехал. Вернее, ко мне-другому, что давно уже рассыпался в прах. А теперешний миной Рид не имел ни малейшего желания чего-либо продавать. Особенно такому покупателю, который хамит незнакомым прохожим.

Да еще продай ему то, из-за чего меня чуть не убили. Перетопчется! Себе все оставлю.


21


Если жизнь становится слишком скучной, можно завести собаку. Или врага. О скуке тогда не скоро вспомнишь.

Мысль вообще-то неглупая, но вряд ли у меня получится. Обзавестись собакой. Не видел я их в городе. Ни одной. И кошек не видел. А крысы есть. Только называются по-другому – касырт. И ловят их зверушки, похожие на ящериц. Несколько таких я в гостинице заметил. Самая маленькая на ладони уместится, а большая – с таксу величиной. Но по стенке бегает только так! Ранул говорит, мол, охотники они хорошие. Но вряд ли эта ящерка будет лежать на коленях и мурлыкать. Или станет заглядывать в глаза хозяину, выпрашивая вкусную косточку.

А с врагами у такого нормального мужика, как я, вообще полная лажа. Даже поругаться не с кем. Меня или любят до дрожи в коленках, или боятся. Тоже до этой самой дрожи. Даже рыжий коротышка и тот стал сама вежливость. При встрече нежно так улыбается и спрашивает о здоровье.

– Не дождешься, – отвечаю. По-русски. А потом на местном интересуюсь его здоровьем.

Не принято здесь спрашивать: хорошо ли спал и какие сны видел. Я вот раз спросил как-то, так «великий и могучий» чуть с табурета не упал. Не все здесь, оказывается, сны видят. А те, кто видит, в особом клубе состоят. Гильдия сновидцев называется. Был тут один такой. Проездом. Тоже в «люксе» останавливался. Уже после ремонта. Ранул с таким почтением о сновидце этом говорил, будто тот сам папа римский и президент крупнейшего банка по совместительству. С последним паромом уплыл сновидец.

А первый паром мы ждем со дня на день. Дождей нет, но вода в реке прибывает. Медленно и уверенно. Совсем немного зарубок на мерном столбе осталось. Город гудит, как улей весной. Купцы пакуют последние тюки. Караванщики решают оргвопросы, нанимают, если надо, дополнительную охрану. Или продлевают контракт с прежней бригадой. Охранники целыми днями заняты подгонкой снаряжения и тренировками. А старшие бригад или стай вроде Марлы с Меченым – отбором новичков. Я как-то пошел с ними, посмотрел – ничего интересного. Свой спецжаргон, не слишком понятный постороннему, короткие поединки, похожие на те, что были на аукционе, какие-то клятвы, обещания…

Я так понял: не любят здесь письменных контрактов. В трех экземплярах, да еще заверенных нотариусом. Все больше словами обходятся. А пишут только по особым случаям и по большим праздникам.

Короче, все в городе при деле, один Лёха Серый погулять вышел. И занимается этим с утра и до обеда. А после – тут «тихий час» наступает, вроде сиесты, и до первого заката отдых длится. По улицам только ящерицы да слуги бегают. Жарковато днем. Те, кто может, тенью в саду наслаждаются, в комплекте с песнями и чем-нибудь прохладительным. Или еще каким развлечением балуют себя. Марла большая охотница до подобных занятий. Особенно в последние дни. Словно ей длительный пост предстоит, причем в самое ближайшее время. Вот и старается оторваться по полной программе.

А я уставать начал от затянувшегося отпуска. Скуку чувствую, а идей, чем занять руки и голову, пока нет. Оказывается, слишком мало полезного я умею здесь делать. Даже на поала правильно сесть и то проблема. Всему, понятное дело, можно научиться. Было бы желание. Вот только желания путешествовать вместе с рыжим-конопатым у меня нет.

А этот «великий и могучий» собрался пристроиться к каравану Марлы. И такие сказки парням Меченого рассказывает, заслушаешься.

Меченый поначалу в глубоком пессимизме пребывал. Я не сразу понял, в чем дело. А ему разрешение мое требовалось. На прогулку с караваном.

Разрешил, понятное дело! Иначе фигня получалась: вся стая на охоту, а вожак на цепи остается. Он же удавится на ней! Или подохнет с тоски.

Слугой Меченый моим теперь считается. Ни мне это не нужно, ни ему, похоже. Но забрать плащ нельзя. Позор и смертоубийство. Для слуги. А Меченому только такой подлянки не хватает. Для полного счастья. Порядок он в своей стае быстро навел, а вот с Крантом особые отношения сложились. Вооруженный до зубов нейтралитет у них. Я не вмешиваюсь. Просто не знаю, чего тут сделать можно. Вот разъедутся в разные стороны, и все устаканится.

Хорошо хоть Марла у меня никаких разрешений не просит. Только удивляется, что я в городе остаюсь. Меченый тоже недоумевает. И Ранул. Ну этому-то грех жаловаться. А вот спросил у него: на фига я нужен в караване? – так вразумительного ответа не получил.

И все как в плохой рассказке сложилось. Или в филь-ме-«бродилке». Там герой собирает команду и отправляется на просторы родного или не очень родного края покорять то, чего кроме него покорить некому.

Мне команду собирать не пришлось. Сама как-то собралась. И на просторы решила отправиться тоже вроде как сама по себе. Никого не пришлось уговаривать. Скорее наоборот: следить, чтобы меня случайно не прихватили. Я ведь не герой, а сторонний наблюдатель здесь. Это рыжий и «великий» у нас и за героя, и за сказочника вкалывает.

Типа знает он одно укромное местечко, так там сокровищ!.. Греби чем хошь!

Рассказывает, а сам на слушателей поглядывает. Клюют или как?

Мне-то его байки до одного места – я и покруче слышал. В кино. А вот у Марлы глазки заблестели. И Меченый уши до пола развесил. И парни его… Ну прям дети несмышленые, что всем сказкам верят. Да еще удивляются, чего это я не реагирую. Ну сказки ладно, бог с ними, вот «сказочник» у меня… как бы это без мата сказать… сомнения вызывает. Вроде ничего плохого мне коротышка не сделал, но вот не хочется идти за этим «Сусаниным» незнамо куда и непонятно зачем. Не хочется, и все тут.

Да еще Молчун вспоминаться стал. Все чаще. Месяца полтора, наверно, не вспоминал о нем, – и на тебе! Не хватает мне его уродливой морды. Тоскует, поди, зверюга без меня. Хороший ему хозяин попался, блин, «заботливый»!.. Зверя одного оставил, а сам смылся невесть куда и незнамо когда вернется. Если вернется.

А с Молчуном забавная история связана. Странная, можно сказать. Загадочная.


Я всегда получал то, чего хотел. Не знаю уж почему. То ли я такой везучий, то ли друзья у меня такие безотказные, но, когда я чего-то по-настоящему хотел, это «чего-то» всегда оказывалось у меня. И неважно, кому оно принадлежало раньше или для кого предназначалось. Так и с Молчуном получилось. Моим лучшим попутчиком по ночным прогулкам. А на улицах моего города опасно даже днем. Ну жизнь вообще опасная штука. Известно ведь, чем она заканчивается…

Но не за жизнь я веду разговор, как мог бы сказать Лёва Питерский, а совсем за наоборот. Молчун и есть это самое «наоборот». Но Молчуном он стал не сразу. Какие только клички я ему не придумывал! А он на них полным нулем. А на Молчуна очень даже одобрительно скалился. Как всегда, молча. Так и прилипла к нему эта кликуха.

А увидел я его у Савы Ранежского. Возле аквариума. С пираньями. Жена ему в тот месяц все уши прожужжала. Типа рыбок ей приспичило завести. Золотых. Последний писк моды и все такое. Ну он и внял ее просьбе. Нанял дизайнера и спеца по рыбам и аквариумам. На пальцах объяснил, чего ему надо. И место показал. И размеры. Вот только чем пиранья отличается от золотой рыбки, не знал. В глаза он этих рыбок не видел. Да и не было их столько, чтоб его аквариум заполнить. В том аквариуме бегемота купать можно. Сава все делает с размахом. А когда жена вякать начала, мол, рыбки не такие, сказал, что найдет себе новую жену. Для которой рыбки такими будут. А старую этим же рыбкам и скормит. Жена тут же и заткнулась. А потом на всех тусовках болтать стала, что пираньи – это еще круче, что за границей это последний писк. И ей поверили. А попробуй тут не поверь. Все знают, что Сава Ранежский шуток не понимает. И сам шутить не любит.

Все мои друзья давно себе нормальные погремухи завели, а он все на имя-фамилию откликается. Ну прям как в первом классе. Я на каком-то отмечалове спросил его: почему так, на фига, мол, выделяешься? А он – западло чего-то придумывать, мол, и так никто не перепутает. Тут он прав, такого амбала ни с кем не перепутаешь. А коль случится такое – тебе же хуже. Не любит наш Сава, когда его не уважают. И обижается. А от него, обиженного, и в аквариум с пираньями прыгнешь.

Мужики после того разговора Западло его хотели окрестить, но потом вспомнили, что такая погремуха у кого-то уже имеется. Не вспомнили только, где и у кого.

Третий день мы гудели, мозги-то и зависли.

Лёвиных мальков мы обмывали. Трое у него родилось. В один день. От двух разных баб. Такое вот совпадение. И хороший повод собраться всем вместе. Не только ж на поминках встречаться.

Не султан у нас Лёва, просто живет в разных городах. Работа у него такая.

Но я не о Лёве хочу говорить и не о Саве. Нормальные мужики, полжизни с ними знаком, а вот не хватает мне Молчуна – и все тут. Знал бы, что так будет, брал бы его не только на прогулки.

А ведь этого зверя поначалу Лёве хотели подарить. Типа презент к празднику. Типа у тебя тоже аквариум есть. Вот пусть этот кошмарик и живет в нем. Рыб пугает своими зубками.

Один я тогда воспротивился. Мол, у Лёвы своих мальков уже пятеро, на фига ему еще один? Малого ж воспитывать надо, а Лёва вечно занят. Мотается из города в город, с бабами знакомится, а в перерывах – бизнес налаживает. А аквариум и у меня есть. Пустой. Типа в особо голодный день я добавил к рыбкам картошки и поставил его на огонь.

Ну посмеялись, еще выпили-закусили, и Лёве достался другой подарок. Чего-то нужное для кочевой жизни. А с Молчуном ушел я. Хоть и не было имени у него тогда.

Дома быстро отыскал пустой аквариум, оставил малого осваиваться и тут же забыл о нем.

Плохой я хозяин, у меня даже рыбки долго не живут – забывал их кормить. Вот и с Молчуном вышла та же история: самому ему пришлось харч себе добывать. Подрос, охотиться стал, а малым – со стола таскал. Это я потом сообразил. Сразу я таким догадливым не был. Брякну рядом с компьютером тарелку бутербродов и отключаюсь от реальности. А в таком состоянии разве уследишь, сам всю еду оприходовал или помог кто?

О Молчуне я вспоминал, когда поговорить мне хотелось. Вытащу его из аквариума, устрою на столе поудобнее и общаюсь. Классным собеседником он оказался! Выслушает все, чего угодно, и морду бить не пытается. Только любил, чтоб его гладили во время разговора. По носу и над глазами. Удобная у него там выемка. Даже урчал от удовольствия. Хотя… насчет «урчал» я, может, и загнул. Молчун – он и есть молчун. Да только знал я, что нравится ему это. Стоило глянуть на его морду, и все понятно без слов.

Месяца через три зашла ко мне художница. Увидела Молчуна у меня на столе и обомлела. Он к тому времени в аквариуме уже не жил. Разбился у меня старый аквариум, а новый я так и не сподобился купить. Ну художница поахала, повосхищалась, потом рисовать Молчуна взялась. И классно так нарисовала! Глаза, зубы, когти, хвост с шипами… Короче, жуткая зверюга получилась. Не настоящий Молчун, понятное дело, а такой, каким он может вырасти, если повезет, конечно.

А еще через полгода я впервые выгулял его. Смешная история получилась, право слово. Занесло меня ночью в чужой район. А нашему городу покой только снится. Ну будь я трезвее, заказал бы мотор к подъезду, а так решил малость развеяться. Ну и пошел себе пешком до стоянки. Возле метро компашка молодняка отиралась. Из тех, что «сила есть – ум из любого выбьем!» Типа соберутся больше двух – и уже критическая масса. А в тот раз их было шестеро. Или семеро. Явный перебор. И все уже дошли до кондиции. К тому же чужой страх они чуют, как муха дерьмо. Так что бояться мне было нельзя. И сворачивать тоже.

Вот и пошел я прямо на них.

Пожалел только, что Молчуна со мной нет. Того, с картины. И так захотелось, чтобы он был рядом, что привычно опустил руку, как всегда опускал на его башку, и погладил. Даже знакомую ложбинку над глазами нащупал. Во что значит воображение! То, чего пьяный навоображает, трезвым потом в страшных снах снится.

Сквозь компашку я протопал, будто пуленепробиваемым был. А Молчун типа шел рядом и мог схарчить всех, кто на меня только косо глянет.

Молодняк расступился. Наверно, от удивления. Никто и вякать в мою сторону не стал.

Повезло мне тогда. Недаром говорят, что Бог хранит пьяных и беременных. Беременным я точно не был.

С той ночи Молчун стал выходить на прогулку. Блин, научил на свою голову! И чаще сам выходил, чем со мной. У меня мало тогда дневных дежурств было. Ну вот, мой зверь гуляет, а я ни хрена не замечаю. С месяц еще, наверное, не замечаю. Иногда, правда, видел следы у двери, так на соседскую псину думал. Сволочной характер был у этого пса. Да и у хозяина его не лучше. Нравилось чудиле пугать старух или натравливать на их дворняг своего кабыздоха. Одна бабка сознание потеряла, когда тот ее болонку пополам перекусил. Мне-то все равно, а для нее этот комок шерсти, может, последней радостью в жизни был.

Не знаю, кто меня за язык тянул, но пожелал я дурной псине сдохнуть такой же смертью. Бывают у меня внезапные приступы доброты, бывают. Совпадение, но на следующий день пса загрызли. Так сосед пришел права качать, решил, что я это его собаку заказал. Вот идиот!.. Делать мне больше не фиг, как из-за его шавки напрягаться. Ну разругались мы с этим козлом конкретно, чуть до мордобоя не дошло. И той же ночью кто-то загрыз и его. В смысле соседа. Не знаю, чего ему понадобилось на пустыре…

Я не сразу заметил, что следы под моей дверью продолжают появляться. Звериные следы, здоровые, больше моего ботинка. А в моей туфле Золушка может ноги мыть. Нормальный такой у меня размер, для нормального мужика. А про следы я не сообразил, все считал Молчуна малышом еще. Пока Сава не приперся в гости.

Не думал, что он может чего-то бояться. Самые реальные разборки для него ништяк, а своего подарка испугался. Даже какую-то пургу гнать начал. Мол, не его это подарок, и все тут. Мол, настоящего Молчуна я в пакете унес, а у этого монстра башка полстола занимает.

Ну не полстола, а меньше. Немного.

Еще Сава о каком-то аквариуме болтал, о черепушке динозавра. Глиняной. Мол, украшение и все такое… Я не сразу врубился, при чем тут Молчун. Потом вспомнил, что так и не завел себе новых рыбок. А на фига они мне, если без них меньше проблем.

Так и не договорились мы с Савой в тот день, разошлись каждый при своих. А встретиться с Лёвой я не успел. Отправился, так сказать, в мир иной.

Теперь-то мне наплевать и на засаду, и на Савину болтовню, и на того, кто заказал меня. Об одном жалею, что не взял в тот день Молчуна с собой. Вот когда за границу ездил, так брал, а тут… Как подумаю, что он один в пустой квартире, а может, уже и на свалке – выть хочется. И луна тут есть такая, что очень на вытье располагает.

Все здесь есть: улицы, по которым не любят ходить ночью, дома, что запираются на все засовы, люди, не очень-то верящие чужим… Короче, нормальный такой город, прям как тот, в котором я родился. Вот только Молчуна здесь нет.

А я привык, что он лежит на моем столе, придавив журналы тяжелой башкой. Радостно скалится. Нижние клыки больше верхних, а левого нижнего нет совсем. Молочный в драке какой-то потерялся, а настоящий еще не вырос. А может, и вырос уже. У таких зверюг все быстро растет. Блин, как же мне не хватает его! И прогулок наших не хватает. Ночных. Месяц только и шатались мы по улицам. Собак пугали. Ну и собачников, ясное дело. Они сами нас боялись. И я никогда не знал, рядом Молчун пойдет или забежит куда подальше. Но так даже интереснее было. Мог всю прогулку конвоировать меня на расстоянии, а мог засунуть голову мне под ладонь и идти как привязанный.

Не помню, кто писал про тень в темноте, но это точно про Молчуна писано. Трудно его разглядеть ночью. Даже я не всегда замечал…

Да ну их на хрен, эти воспоминания! Только душу травить.

И чего мне еще надо? Живой, здоровый и знакомых таких завел, о которых на ночь глядя говорить опасно. А про некоторых даже днем – только шепотом и с оглядкой. Типа «чтоб нортор пожелал твоей смерти!». Неслабо вроде сказано. Ну и чего мне не хватает для полного счастья?

Обеда?

Так вот уже в дверь стучат. Наверно, от Ранула «привет» несут. Он какое-то новое чибо обещался приготовить. По особому рецепту.

ЭПИЛОГ

К каравану я присоединился в самый последний момент. Запрыгнул, можно сказать, на подножку проходящего вагона. Типа «поезд едет, а оно лезет».

Знать бы еще зачем… И почему тянул до последнего момента? Ведь чуть вплавь паром догонять не пришлось.

Необъяснимая причуда психики, не иначе. И Кранта с Мальком с насиженного места сорвал. Может, у них какие планы на вечер были?.. Или на следующее утро. А я раз – рот закрыл и собрался. Ранул вообще дар речи потерял. Только глазами хлопал и головой кивал на прощание. Кажется, я даже спасибо ему не сказал толком и не попрощался. А ведь такое классное чибо мужик приготовил! С новыми специями. Мы под него кувшин вина приговорили. Только к десерту думали переходить и вдруг… «здрасьте вам через окно…» – у Лёхи Серого планы поменялись. Ему приспичило покинуть комнату, кабак и город. Сегодня. А еще лучше, немедленно!

Если б не Малек, я так с пустыми руками и ушел бы. Крант мое тело оберегает, а не мое имущество. А за последние недели я кое-каким барахлом обзавелся.

Марла и Меченый не сильно удивились нашему появлению. Один только великий и типа могучий встретил меня радостной улыбкой. С чего бы это? Утром вроде виделись, здоровались… Зачем же лыбиться так, словно брата родного встретил. Горячо любимого. С которым лет сто не виделся. Или кредитора. Который долги вернул. Раньше срока и с процентами.

Все-таки меняет людей дорога. Делает лучше. Наверное…

Часть II

ЖИЗНЬ КАК В СКАЗКЕ

ПРОЛОГ

Забавная, однако, штука эта жизнь. Загадочная, можно сказать. Ни когда она начнется, не знаешь, ни как закончится. Да и между началом и концом сюрпризов в ней хватает. Говорят, что родителей и смерть не выбирают. Ну если с родителями более или менее ясно и принимается как «награда» за прошлые жизни, то насчет «смерть не выбирают» имеется, так сказать, особое мнение. Вот и занесло меня с этим особым мнением не на кладбище под гранитную полированную плиту, а незнамо куда и насколько. И я сильно сомневаюсь, что из двух зол выбрал меньшее. А может, и не выбирал я ничего, – за меня все давно решено. И в том мире, и в этом, что достался мне вместо плиты на погосте. Друзей, кстати, тоже не выбирают, что бы там ни болтали великие классики.

Как женщину и дорогу… Здесь по крайней мере. И женщина, и друзья, и совсем даже не друзья – все решают в этом мире они сами. И выбирают тоже. Еду, развлечения, дорогу. И хорошо, если не забудут предупредить. А то ведь могут без разрешения с собой прихватить. И ладно, если только в соседний кабак, а не прогуляться к горизонту. Внезапно и прям сразу. Как в старом полузабытом анекдоте, где мужик вышел на пять минут за спичками, а вернулся через год из кругосветки. Вот и со мной так получилось. Пока я думал о вечном, медитативно объедая мясо с косточки, мои друзья (и те, что совсем даже наоборот) отправились проветриться. А когда мясо закончилось и я вышел из медитации, оказалось, что меня тоже взяли погулять, но когда вернут, не сообщили.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1


Ветер в спину, а мы переправляемся. Течение сильное, мощное и паром сносит много ниже точки отправления. Но никого это, похоже, не волнует. А команда парома – или все-таки корабля? – ведет себя так, будто все, чего «деется», – это правильно и по-другому быть не должно.

Ладно, ваше корыто, вам же в случае чего со дна его поднимать и ремонтировать.

Всего раз команда заволновалась. Это когда нас близко к берегу подносить стало. А на него – только скалолазам и забираться. Вот и пришлось матросам подсуетиться. Крюки на тросах забрасывать, да к какому-то столбу подтягиваться. Каменному.

Я только глянул на этот камень – и зубы у меня заныли, и в пузе нехорошо так заворочалось. Словно укачало меня. Как в самолете после реальной болтанки.

Ну погладил пузо ладонью. Типа спокойно, родное. Не надо такой хороший обед за борт выкидывать. И всякие рыжие коротышки нам не указ. Это их от древнего колдовства выворачивать должно. А на нас оно не действует. Вот и все! Не действует! Кому сказано?!

Вот так-то лучше. Дыши, Лёха, глубже и смотри дальше. Там еще очень примечательные камешки виднеются. Спрашивал, что такое «Башни и Мосты», так вот это они в развалинах лежат. Сколько лет уж прошло, а до сих пор их боятся. Не останавливаются возле них, не селятся, ничего не строят… Только в ругательствах и вспоминают. Вроде «чтоб тебя Башней придавило» или «чтоб умереть тебе на Мосту»… Будто не все равно, как и от чего.

Паром давно уже развалины миновал, а я все сидел и на другой берег пялился. Впервые за несколько дней со мной автоподсказчик заговорил. Я уже и забывать начал, как это, когда на свой вопрос сам же себе и отвечаешь. Любой бы психиатр сказал, что у меня шизу пробило. Хорошо, что здесь нет психиатров. Только ведьмы, колдуны, тени и другие обитатели. Короче, какой мир, такие и обитатели.

Вот только не гони, Лёха, на чужой мир. Неизвестно, что про твой родной другие сказали бы. Та же самая Марла или…

А вот и она. Легка на помине.

– Рада тебя видеть, нутер Рид.

– И я рад, ла… прости. Мин Марла.

Все правильно. На работе только официальные отношения.

– А попить тут можно чего-нибудь?

Марла не успела ответить. Малек склонился к моему уху, зашептал:

– Я принесу, господин.

И затерялся между тюками и животными.

Паром огромный. На нем большой караван уместить можно. Или два поменьше. Если по-нормальному, то мост через реку нужен. Но в этом мире особое отношение к мостам. Табу на них наложено. Вот и приходится плавать. Или в обход двигать.

– Марла, мы тут без разрешения на борт влезли. Может, мне со старшим каким поговорить? Чтоб проблем не было.

– Я старший…

– Хорошо, Лапушка. Извини, забыл!..

– …И мы ждали тебя.

– Мы?

– Да.

– Знаешь, я ведь, когда обедать сел, и думать не думал куда-то ехать.

– Асстархусионий сказал, что ты пойдешь с нами.

– Кто сказал?!

– Асстархусионий.

– Кто?!!

– Наш Великий и Мудрейший.

– А-а…

Да уж, имечко он себе придумал оригинальное. Но пусть такое те, кому совсем уж нечего делать, выговаривают. А я для запудривания мозгов могу сказать «тромбофлебитный» или «инсулинозависимый». Эффект тот же самый: чувствуешь себя жутко образованным болваном среди толпы малограмотных кретинов. Да только на фига мне это надо? Самоутверждаться? Таким способом себе дороже получается. Выяснено опытным путем.

– Подожди, Марла, а откуда Асс, наш Многомудрый, про мои планы узнал?

– Имя нашего…

– Я знаю, Марла. Так откуда он узнал? Да еще раньше меня…

– Он же колдун. Он все знает.

– Ну-ну… – Насчет «всего» – это мы поживем, посмотрим. – Марла, а следующий паром когда?

– Завтра.

– А он успеет подняться?

– Зачем?

– Ну чтобы других забрать. Или меня наверх отвезти.

– Других заберут другие караваны. А наверх они поднимутся в конце сезона.

– Как это? А сейчас?..

– Сейчас можно только вниз.

– А если надо наверх?

– Наверх по реке. В конце сезона.

– Блин, река одна, а направления разные. Сегодня вниз, завтра…

– Не завтра, а в конце…

– Да понял я, понял. И что это за река такая?

– Даратулана.

– Ну теперь мне сразу стало легче!.. Получается, к Ранулу я попаду не скоро.

– Через два сезона. Если удача будет с тобой.

– Надеюсь, мужик не обидится, что я сбежал из-за стола… Да где этот Малек с пойлом?! Кажется, Ранул перестарался со специями…

– Я здесь, господин. Вот. – Пацан протянул мне узкий длинный сосуд. Открытый уже. На горлышке обрывки шнура болтаются.

– Давай сюда, пока я не засох. Но это точно можно пить?

– Я отпил немного.

– И полбутылки опустело.

– Расплескалось, пока донес.

– Ну конечно…

Питье оказалось вкусным и слегка напоминало Ранулов кисляк.

Марла принюхалась.

– Отобра.

– Хочешь глотнуть?

– Хочу. Но мне пока нельзя.

– Почему?

– Потому, что это отобра.

– Ну и…

– Она будит в жене желание.

– А в мужике чего она будит?

– Не знаю. Никогда не слышала, чтобы мужи пили отобру.

– Ну все бывает в первый раз. Я вот никогда не катался на пароме.

– А как же ты попадал на другой берег?

– Как-как, да по…

И едва успел прикусить язык. К тем, кто много болтает о мостах, привязывают камни. На шею и к ногам. А потом их отпускают плавать.

– Ладно, Лапушка, пошутили и хватит. На берег мы когда попадем?

– После заката.

– Тогда держи свою отобру…

– Она не моя!

Марла смущается? Не-э, показалось.

– Теперь твоя. Дарю. Может, угостишь вечером…

– Нутер Рид!..

– Да-да, мин Марла, я знаю: у тебя много работы и тебе сейчас очень некогда…

Марла фыркнула и ушла. Но кувшинчик с собой прихватила.

Малек шкодливо ухмыльнулся. А понял, что я его засек, и стал изображать из себя саму скромность.

– Ты специально мне эту дрянь подсунул?

– А нутеру не понравилось?

Ну прям невинность. Белая и пушистая. Хлопает глазками и только ножкой не шаркает.

– Понравилось. Очень, – душевно и прочувствованно так ему это сообщаю. – Знаешь, эта отобра и в мужиках желание будит. К малькам вроде тебя.

– Ми… ну… – Пацан побледнел. – Прости, господин. Я больше не буду так шутить.

– Если Марла не придет сегодня ко мне, то тебе придется греть мою постель.

– Она придет, господин, обязательно придет! – И за Кранта спрятался.

Я вроде пошутил, а Малек, похоже, на полном серьезе все воспринял. Ладно, в следующий раз умнее будет. И больше уважения к…

– Раб, ко мне! – Это наш «великий» колдун проблевался и командовать начал.

– Раб, тебя хозяин зовет!

А сам на меня почему-то смотрит. И взгляд у рыжего такой, что мне вдруг захотелось стать в позу сломанной березы и сказать: «Слышу и слушаюсь, о Мудрейший!»

На миг только возникло такое желание, а потом и возникать перестало. Я, не поднимаясь, посоветовал Ассу не драть глотку и оглянуться. Все его рабы и слуги давно у него за спиной топчутся.

Спокойно вроде как сказал, без мата, а колдун почему-то пятнами покрылся. Или он реально ждал, что я к его ногам приползу? Так это он размечтался. Не знаю, правда, с какой радости. Может, чего возбуждающего или укрепляющего перебрал?..

А Малек оказался провидцем: Марла пришла ко мне. Вечером.

Этой ночью Санута не было.

Утром я едва смог влезть на поала.


2


Мир вдруг стал серым. Серое небо, серый песок под ногами. Серые тени на песке. От камней и столбов. Что когда-то были деревьями.

Мир стал серым и тихим.

Будто не по песку я иду, а по пеплу. И он глушит не только мои шаги, но и дыхание мое. Я вдыхаю серый воздух, а выдыхаю… не знаю, не хочется думать, что эта серость остается во мне. Как песок в песочных часах.

В странное место я попал. Как в зимний лес. В полнолуние. Когда сильного мороза нет, а легкий ветерок имеется. И тучи бродят по небу. Редкие. А тени по снегу. Тоже бродят. Странные. Словно из другого мира. И ощущение непонятное. Словно ждешь чего-то. Невозможного, нереального. Того, что только в эту ночь и может случиться. Потому что тихо, потому что сам-один. И никто не мешает смотреть и слушать, видеть и слышать. И не ты уже идешь по лесу, а кто-то другой. Незнакомый. Который почти всегда спит глубоко в душе. И редко-редко смотрит из твоих глаз на привычный тебе мир.

И тогда мир тоже становится незнакомым, непривычным…

Стоп.

С чего это меня на лиризьм растащило? Нормальный вроде мужик. Звезд с неба не жду. Об алмазе в куче дерьма не мечтаю. Смотрю на жизнь прямо и трезво. Почти всегда. А тут «настроение из другого мира» или «знакомый незнакомец…»

Короче, Лёха, ты на фига за этот камень зашел? Подумать в уединении? Не можешь, как другие, из седла? Тогда присаживайся и думай. Только штаны снять не забудь. А то мечтатель-романтик нашелся. Проще надо быть. Проще и практичнее. Сначала дело, а потом уже все остальное.

Ну вот, поговорил с собой, как мужик с мужиком, и сразу на душе полегчало. И не только на душе. А все-таки надо было прихватить передвижной усул. Путешествовали бы с комфортом. Без этих «девочки налево, мальчики направо». А если во время движения приспичит, выкручивайся как можешь.

Но место реально странное. И замаскировано хорошо. С дороги не разглядишь. Скала и никакого входа. А расщелина немаленькая в ней…

Блин! И выхода не видно!.. А где же я?..

Стоп, Лёха! Отставить панику.

Выход найдешь, когда уходить будешь. А сейчас шагом марш вперед. И держи ушки на макушке.

Это уже не трещинка в скале, не секретная ложбинка, которую пройдешь и не заметишь. Тут целая долина. И что-то я не вижу плаката «Добро пожаловать!». А незваных гостей в горах не только улыбками встречают. Могут и еще кое-чем. Погорячее. Такой вот закон гор в моем родном мире. Если здесь все по-другому, то я страшно рад за этот мир.

Прям до дрожи в коленях рад и до мурашек меж лопатками.

Вот как глянул на местную достопримечательность, так сразу и понял, почему тут толпы туристов не бродят. Один я. Как из гнезда выпал.

Серая земля, серые деревья, серые тени от серых деревьев. Изломанные, острые. На такую тень и наступать не хочется. Как бы сапог не пропороть.

Тени лежат на песке. И весь берег кажется большим листом, на котором написаны странные знаки.


Создали знаки на песке вода и ветер.

Какой огонь стеклом сделал песок?

Какая сила сохранила знаки эти?


Берег только похож на песчаный. Но ни одна песчинка не шевельнулась под моей ногой. И следов за мной не оставалось Будто по льду я шел. Или по стеклу.

Река тоже стала льдом, в который вмерзли обитатели реки

И не только реки.

Это зубастое и хвостатое «одеяло» здорово похоже на морского ската. Но если бы вдруг выяснилось, что оно умеет и летать, я бы не удивился. Всаднику на рогатом коне тоже нечего делать в реке. Как и странной твари – гибриду волка и дракона Не знаю, как эту зверушку звали при жизни, но…

Ипша.

Ни фига себе! Это так, получается, выглядит Малек, когда обрастает шерстью?

Мама, роди меня обратно, я боюсь жить в этом мире!..

В мире, где колесный пароход соседствует с птеродактилем. И ящерка больше корабля.

Не-э. Или у меня не то с глазомером, или я не туда попал.

Ну не должен винт самолета торчать из шеи динозавра. Торчит. И самолет в наличии имеется. Только без крыла. Выступать оно должно изо льда. Не выступает.

Блин, да куда же я попал?! Это не долина, а музей ледяных фигур какой-то!

Ты смотришь на Реку Времени.

– На реку. Смотрю. Ну да. В нормальной реке – вода, а здесь время, значится…

Странно звучал мой голос. Будто каждое слово замирало возле моего рта, покрывалось льдом и добавлялось в реку еще одним экспонатом.

Единорог и что-то спрутообразное.

Богомол, метра под два ростом, и рыцарь. Без коня и головы. Но с мечом. Что застрял в теле насекомого-переростка.

– Река времени, значится? Так время… оно того… не должно вроде останавливаться.

Здесь будет использовано сильное заклинание. Слишком сильное для этого мира.

– Будет? Или было?

Будет.

– Когда?

Через семьсот пятьдесят два Прихода.

– До этого же охренеть сколько времени еще! Почему сейчас все застыло?

Тебе не хватит жизни, чтобы понять. А мне не хватит вечности, чтобы объяснить. Тебе.

– Так чего я тогда делаю здесь?

Теряешь свое время, Хранитель Тиа. А у тебя еще много дел.

– Блин, кто ты?

А в ответ тишина.

– Как отсюда выбраться, скажи!..

И уже не слова мои, буквы замерзают. И осыпают меня серыми колючими снежинками.

Я отвернулся от реки застывшего времени.

«Жизни не хватит понять…»

Ну ладно. А выйти отсюда жизни хватит?

Пошел обратно. По своим следам, которых не осталось. Правая ладонь вдруг зачесалась. Как подживающая рана. Заныл и воспалился след от ожога. Будто я схватился за раскаленное железо и себе, а не коню, поставил тавро.

Четырехпалый лист. Знак служителя Тиамы.

Я тер пальцами ладонь, тер, словно это могло унять боль.

Потом глянул на руку и рявкнул:

– Ну какого рожна тебе надо?!

Браслет больно стиснул запястье, и я вцепился в него. Ломая ногти, попытался сорвать. Ладонь побелела. И ожог показался модерновым окном на белой стене. Окном на закат.

Я зачем-то вгляделся в него. И «окно» стало больше, ближе. Еще больше. И вот я уже выпадаю из «окна». А до земли …сто этажей, а я без парашюта.

Глаза сами собой закрылись.

Открывать их пальцами я не стал.

Когда им надоело красно-черное мельтешение, они сами открылись.

Я лежал и смотрел на закат. Красный. Как к морозу.

Надо мной стояли Крант и Малек.

– Привет, мужики. Рад видеть вас.

Я реально рад их видеть. Не думал, что еще раз придется…

– Тебя долго не было, господин. – Малек присел возле меня и почему-то говорит шепотом.

– Долго – это сколько? – Молчит. Только глазами хлопает. И Крант молчит.

– Сезон, два, сколько меня не было?

Оказалось, всего лишь полдня. Сходил, называется, за камушек. На минутку. По надобности.

– А остальные где?

– Они ушли, нутер.

– Что, пообедали и ушли?

Словно мне не все равно. Словно это я обязан следить, чтобы все в караване пожрали.

– Нет, нутер.

– Чего «нет»?

– Устраивать трапезу не стали. Так ушли.

– Почему? – Нет, у меня точно что-то не то с головой. По нормальному, так за караваном бежать надо, а я лежу, вопросы спрашиваю.

– Великий и Мудрейший приказал.

– Да? И какая вожжа ему под мантию попала?

Малек уставился на меня с открытым ртом. Вроде как не понял. А Крант вообще в разговоре не участвует. Он делом занят. Молчит и оберегает. Кто на что учился, как говорят.

Ну объяснил я Мальку, чего узнать хотел, и сам вразумительное объяснение получил. Более или менее.

Нашего Асстар… – как там его? – реально так тошнить начало. Это когда он к тому месту подошел, где я якобы пропал. И так его выворачивало, так нашего наимудрейшего колбасило, что пришлось привал отменять. «Оттуда не возвращаются» – такой диагноз колдун мне поставил.

– И все ушли?

– Да, господин.

– А вы чего ж тогда остались?

– Ты приказал ждать тебя здесь.

– Приказал… А если б я не вернулся? Так и ждали бы?..

– Господин, ты дал мне свой плащ!

– И мне!

О, и Крант отвлекся от службы. Наверно, большую глупость я ляпнул. Если и этого мужика зацепило. Неужто и вправду ждали бы? Собака, что умирает на могиле хозяина… Спаси и помилуй от такой верности. Фанатизм – страшная штука.

– Хорошо, хоть Меченый не остался.

– Он выполняет другой твой приказ…

Ну да, идти с караваном.

– …Вернется, когда выполнит.

– Ну уж нет! Незачем ему сюда возвращаться. Лучше мы его догоним. Крант, мы можем догнать караван?

– Можем. Если прикажешь идти в темноте.

– А без приказа?

Молчание.

М-да. Ночью в горах… Ладно.

– А на фига нам вообще этот караван?! Без него можно? Крант, тебя спрашиваю.

– Можно.

– Ну и…

– Много убивать будем.

– Блин! А-а… убивать обязательно?

– Нет. – И опять молчание.

Интересно, в этом мире есть какие-нибудь курсы, где учат нормально разговаривать. Я бы послал туда своего оберегателя.

– Тогда убьют нас. – Это уже Малек вмешался.

– Чего?

– Пойдем без каравана, не будем убивать – убьют нас.

– Понял. Спасибо. – Пять секунд на размышление. – Значится, так. Поднимаем меня, любимого, и быстро двигаем за караваном. И убиваем, если без этого никак. Крант, это тебя касается.

– Слышу и слушаюсь, нутер.

Подняли. Двинулись. Ножками. Поалов нам не оставили. Добрые люди – пожалели животных. Да и нет ночного зрения у поалов. И у меня, кстати, тоже.

К каравану мы присоединились на рассвете. Раньше было опасно. Колдун все подходы «заминировал». А снял защиту – мы тут как тут. Нарисовались – не сотрешь. Но он совсем не обрадовался нашему появлению. Не знаю уж почему. Спал, наверное, плохо.


3


Спросил Марлу, к чему бывает красный закат. Оказалось, не к ветру или морозу там, как я думал, а к туфору. Ладно, поживем, посмотрим, что это за туфор такой.

Нашли своих поалов, заняли прежнее место в караване, и вперед. Не стоит задерживать движение и сбивать график. Он сам собьется, и без нашей помощи. А так мы хоть крайними не будем.

Днем налетел ветер. Сильный, порывистый. С песком и звуковыми эффектами. Несколько животных запаниковали. Не всех удалось удержать. Двое или трое сбросили груз. Еще один – всадника. Тот сломал шею. Три человека получили легкие ушибы. Четвертый вывихнул два пальца на руке.

Пальцы я вправил. Потом. Когда все закончилось.

Ветер прекратился. Животных успокоили и перегрузили. Караван готовился к отправлению, а я все не мог сесть на поала. Упрямая тварь не хотела стоять на месте.

– Ты почему не сказал, что видел туфорное солнце?!

От неожиданности я так дернул повод, что поал упал на колени.

Рядом стояла Марла. Такой свою Лапушку я ни разу не видел. Кажется, у нее кулаки чесались накостылять мне по шее. Блин, еще немного – и я стану бояться эту женщину.

– Прости, Лапушка, дурака. Не сообразил…

– Не называй меня так! – А потом она чего-то Мальку рыкнула. Тот дернулся, как от удара. Будь пацан в звериной форме, наверно б, хвост поджал.

Марла ушла, а я влез на присмиревшего поала.

И без того погано на душе, так еще колдун вякать начал. Слугой смерти меня назвал.

Как только меня не обзывали в моей «легкой и приятной» жизни, а вот так – в первый раз.

– А сам ты куда свою мудрость засунул? Почему не предупредил?.. – не слишком тихо спросил я.

Ближайшие поалы шарахнулись. А колдуна будто ветром сдуло.

Не надо меня сейчас доставать. Мне и так мерзко и противно. Как называют того, кто знал, но не помешал? Пособником или соучастником? Сообрази я раньше, что к чему, и, может, не пришлось бы везти труп, чтобы сжечь его на привале.

Придется теперь обо всем странном, чего увижу, болтать не переставая. Уж лучше пусть считают придурком с недержанием речи, чем пособником смерти.

Ну не умею я воскрешать таких мертвых. Не учили меня…

«Слуга смерти», надо же… совсем по-другому звучит, чем «ларт». Обиднее.

Да, мал рыжий клоп, а кусается больно.

Вечером Марла ко мне не пришла. И Малек прятался где-то. С вечера и до утра. Вот идиот. О голодном хозяине думать надо, а не о всяких извращениях. Что я и сказал пацану. Почти слово в слово. Утром. Как он удивился!

Меня что, сексуальным маньяком здесь считают или как?

– Еще раз без ужина меня оставишь, я Кранта понадкусываю. А он тебе утром «спасибо» скажет. Сколько раз захочет, столько и скажет. Понял?

– Да, господин.

– Где мой завтрак?

– Несу, господин. Подожди… – И убежал.

– Нутер…

– Да, Крант.

– Я твой сберегатель. Но не корм. – Внушительно он это сказал – я проникся.

– Знаю, что не корм. А Малек этого не знает. Или ты хочешь сказать ему?

– Он твой слуга, не мой.

– Вот и ладушки. Но пока он не принес чего пожрать, держись от меня подальше. Очень уж аппетитно ты выглядишь сегодня.

– Ты тоже… господин, – острозубо улыбнулся Крант.

Но на пару шагов отошел.

Заметка на будущее: не шутить с нортором на кулинарные темы.

А вот и Малек. С узелком и кувшином. Интересно, чего у него в узле?


4


– Кажется, здесь недавно много умирали.

– С чего ты взял, хозяин?

Так уж у нас повелось. Если я изрекаю какую-то глупость, то разговаривает со мной Малек. А остальные делают вид, что ничего не слышат. Но при этом держат ушки на макушке. Дерьмовый из меня провидец получился. Типа Кассандры. Только дерьмовые ситуации и предвижу. Да и то иногда. А таких «Кассандр» в любом мире не очень любят. Вернее, очень не… Меня вроде пока терпят. Так ведь и проблем больших от меня пока не было.

Второй раз про туфорное солнце я вовремя сказал. Обошлось без трупов.

– С чего взял, спрашиваешь? А ты мужиков здесь видишь?

Лично я успел заметить только одного. Который мужиком станет лет через десять. Если доживет, понятное дело. Мамаша сгребла его в охапку, и ходу! Только пятки из-под юбки мелькнули. А вот бабы, что возле колодца стояли, те прятаться не стали. Умолкли только да к нам приглядываться начали. С повышенным вниманием.

– Есть народы, где мужи выходят из дома после заката.

А вот этого я не знал. Но «зачем, почему и где» – это я потом спрашивать буду. Не время сейчас для лекций. Мы скоро с Охранными Столбами поравняемся, а на душе у меня уже муторно и гадко.

Так я возле реанимации себя чувствую. Или в отделении безнадежных. За долгие годы стены там много чего впитали. В основном боль и смерть. Вот и фонит эта «остаточная радиация», разрушает нестарое вроде здание. А почему еще в больницах так часто ремонт делают? Это ведь не школа, где энергия бьет ключом, и слабые предметы не выдерживают. В больницу народ идет, как правило, хилый, замордованный хворями и заботами, но с таким запасом негатива, что и египетскую пирамиду развалить хватит. А ведь тогда умели строить. На века. А какая из наших больниц простояла сотню лет, да еще без капремонта? То-то же. И людей раньше делали с неслабым запасом прочности. Разве культурист наших дней сможет махать мечом от рассвета и до заката? Не свалиться потом от ран и потери крови, добраться домой, а недели через две встать с постели?.. Здоровым! И это без всяких антибиотиков, современной хирургии и восстановительной терапии.

Блин, будто люди другой породы тогда жили!

А может, все дело в том, что болели у себя дома?.. И все домочадцы желали здоровья хворому. А если и умирал кто, так в этом же доме кто-то и рождался. В самое ближайшее время. Вот и получалось, что боль компенсировалась радостью, а смерть – рождением.

Не знаю, чего меня потянуло на эту заумь. Но глянул на беременных у колодца, и такие вот мысли в башке зашевелились. Другого, блин, времени найти не могли!.. Или башки другой.

– Жен возле воды видишь?

– Вижу, – отвечает Малек.

– И сколько из них с брюхом? – Пришлось показать рукой, чтобы пацан понял. Хоть и плохая примета показывать на себе. Малек смешно зашевелил губами. Еще бы пальцы загибать начал, математик!..

– Шесть. Нет, семь! – тут же поправил он себя.

– Правильно. Семь. Из одиннадцати. Не удивлюсь, если остальные тоже с начинкой. По крайней мере те две, что помоложе.

Малек еще раз глянул на сборище у колодца, потом на меня.

– Ну и что? – Он все равно не понял. Ладно, объясним популярнее.

– А то. Если у нас внезапно погибает много людей, то уже через год рождается столько же младенцев. Если не больше. Теперь понял?

– Да. А где это «у нас»?

– Далеко. Отсюда не разглядеть!

Не люблю я таких вопросов. И Малек знает это, но все равно спрашивает. А чего я могу ему ответить? Я и сам не в курсе, где мой прежний мир. Может, на другом конце галактики, а может, за ближайшим поворотом… Не спец я в прикладной астрономии. И в приставной – тоже. Скорее уж наоборот.

– А может, здесь другие законы? – опять спросил пацан. Любит он это дело.

– Может, и другие. Или людям заняться больше нечем. Вот и клепают мальков…

Понял, заткнулся.

Ну надоело мне болтать! Да и Столбы уже рядом. А возле них у меня зубы ныть начинают. Как подпиленные.

– Недавно здесь было большое сражение.

Мы проехали Охранные Столбы и поравнялись с колодцем. Вот наш колдун и подал голос. Вышел, так сказать, из медитации, чтоб осчастливить нас перлами своей мудрости. Тон у него при этом такой, будто загибались мы в дикости и темноте, а он просветил нас. Лампадку типа принес.

Блин, не знаю, как других, а меня этот рыжий умник начал доставать. Вообще-то я мужик терпеливый, но любому терпению бывает предел. Не измываться же над собой, как один мой знакомец… Мазохизмом в особо крупных размерах. То, чего он вытворял, другим словом и не назовешь. И к тренировке силы воли это имеет такое же отношение, как удар сковородкой по башке к кулинарии.

Но Толян смог добиться потрясающих результатов! Спокойнее и невозмутимее его бывают только трупы.

А тренировка проста, как одноразовый стакан: сожрать кило свежих огурцов, запить литром парного молока и сесть смотреть комедию. Год упорных тренировок – и успех гарантирован. Особенно если знаешь, из-за какого фига страдаешь.

Толян женился на такой стерве, что через две минуты общения с ней во мне просыпался маньяк-душитель. А мужик живет с ней пятый год и не собирается менять… тестя. У того такие связи, что многое можно простить его дочери.

К счастью, у меня с колдунчиком не такой запущенный случай. Спать с ним мне уж точно не надо. И выслушивать, какой я неудачник и на что способен без чьей-то помощи, – тоже. Такими монологами рыжий нас не балует. А его бредятина о величии и незаменимости одних и тупой покорности других мне, по большому счету, до одного места. А надоест видеть его рожу, так я и отвернуться могу. Как делаю это последние шесть дней. Из восьми нашей совместной поездки.

Если так пойдет дальше, то скоро я стану очень терпеливым мужиком. Ну прям вторым Толяном.

Или наш отряд уменьшится еще на одного человека.


5


Поздно я заявился в этот мир.

Случись это на три сезона раньше – и застал бы очередной Приход. Того самого красного солнца, что светит днем и ночью. А за ним – и нападение Врага. Привычное и неизменное, как похмелье после реального отмечалова. Его уже не в первый раз отбивают Стражи Рубежа. И не первое их поколение погибает на этом самом Рубеже. Да и не последнее. Потому-то у каждого Стража тут больше одной жены и больше одного ребенка должно быть. Чтобы было кому остановить Врага в следующий раз и родить новых Стражей.

Такая вот «веселая» жизнь у людей. И содержательная до охренения: типа живем, чтобы охранять, и охраняем, чтобы жить.

А мужиков в селении я видел мало, потому что их почти не осталось. И часть из них искалечены. Не все в состоянии самостоятельно передвигаться. Но даже однорукий или одноногий Страж – это все равно Страж. И мужик. Хуже, когда в голове не все дома.

Ну с психами тут просто поступают. Продают. Или убивают. Вот если у больного на голову крутой папа или дедушка, а сам он мозгами съехал после битвы с Врагом, тогда он считается раненым и может пожить еще сезон-другой. Но жен такому мужу не полагается. Чтоб не портил породу. Сначала колдун или целитель обычно пытается вернуть несчастному разум, ну а если окажется, что случай безнадежный, то… Продают реже. Чаще убивают. Чтоб не мучился. И других от важных дел не отвлекал. Забот на границе всегда хватает. Было бы кому с ними справляться!

Наш караван первый, что зашел к Стражам после Битвы. Вот Асса и позвали к раненому, одержимому «железнокрылой птицей».

Напомнили мне кой-чего эти «железные» крылья, я и увязался за нашим колдуном. Послушать, посмотреть. А за мной – Крант с Мальком.

Наше рыжее величество важно восседало на носилках. Наверно, паланкин и восемь носильщиков – это много проблем в дороге, вот и обходится он четырьмя. И носилками, само собой! Не пешком же шагать такому мудрому и могучему? Вдруг камни, по которым он пройдет, драгоценными станут. На фига вводить в искушение тех, кто сзади? Пусть в поте лица своего трудятся, а не халявные камни подбирают. И шторы в носилках имеются. Без них никак нельзя! Может, великому о судьбах вселенной подумать приспичит или в носу поковырять захочется? А такие интимные дела лучше без свидетелей делать. Вот и висят шторы на носилках. Знаками какими-то размалеванные. И колокольчики кое-где к ним приделаны. Сразу слышно: важная особа передвигается. Склонитесь и трепещите! И, понятное дело, такой важной особе некогда смотреть по сторонам и замечать тех, кто идет рядом. А вот старший поселка внимание на нас обратил. Не знаю уж, за кого принял и кем посчитал, но гнать в шею не приказал и ворота перед носом не захлопнул. Даже рукой так махнул, типа заходите, раз уж приперлись.

Ни оркестра, ни ковровой дорожки… но мы люди не гордые, и так зашли.

Одержимого колдун осматривал, не выходя из носилок. И не приближаясь к другим, на которых «пациент» лежал и вроде как спал. Местный целитель каким-то снадобьем его напоил. Для усыпления буйного духа.

– Будем ждать, когда проснется! – заявила наша рыжая мудрость.

Думаю, и за воротами это заявление было слышно.

Долго ждать нам не пришлось. Возможно, от громкого голоса больной и проснулся. Заворочался, забормотал что-то. А от звука колдунской трещотки заорал и попытался вскочить.

Не получилось.

Привязанным к носилкам оказался одержимый. Но Асс дернулся так, что все колокольчики на его транспорте зазвенели. Крики больного перешли в жуткий вой. Психа накрыли с головой и быстро унесли в дом.

Я не вмешивался. Знатоком людских душ и ловителем «улетевших крыш» я себя не считаю. А уж с колдовством вообще дела иметь не приходилось. Вроде бы. Пришел, можно сказать, поучиться, на работу местного мастера посмотреть. Ведь не за просто так его великим и мудрым обзывают. Да еще имечко его произносят. Правильно. И до последней буквы.

– Огонь нужен! Железо плачет в огне! И демон не устоит перед огнем!..

Асс еще много чего наговорил.

И с каким сильным и злобным демоном он повстречался, и что демон делает с духом раненого стража, и сколько сил ему, колдуну, придется потратить, чтоб изгнать демона…

И все это вещалось с высоты носилок, которые поддерживали рослые мужики. Голос у колдуна оказался довольно громким и хорошо поставленным: не видишь, кто говорит, представляешь мужика много крупнее и солиднее.

Короче, презентацию Асс реальную устроил, но меня другое интересовало. Я метод лечения выяснить хотел. До начала процедуры. А не после кремации.

Выяснил.

Берется пациент. Одна штука. Берутся дрова. Чем больше, тем лучше. Дрова выкладываются овалом. Внутрь помещается больной. Дрова поджигаются. Излечение начинается. Вернее, извлечение. Демона. Из бренного тела. Вот только то, что тело очень бренное, не стоит забывать. Оно и тепловой удар может получить, и в дыму задохнуться…

Как бы моя шутка насчет кремации не оказалась черной. Очень.

– Асс, а ты не слишком радикальный метод предлагаешь? Это все равно что мигрень лечить гильотиной.

– Чем лечить, многоуважаемый?.. – Это ко мне старейшина повернулся. Пока колдун восстанавливал дыхание и приходил в себя от «приятной» неожиданности. Похоже, заметил меня Асс только сейчас.

Рыжик, ну нельзя же быть таким невнимательным!.. В натуре.

– Гильотиной, уважаемый. Это устройство такое, что голову отрубает. Как только она заболит.

Старейшина улыбнулся. Странная у него улыбка, непонятная. Может, миноем старика надо было б назвать? Или многоуважаемым? Наверно, лет восемьдесят ему, а выправка!.. Как у потомственного военного. Хотя почему «как»? Он и есть военный. Да еще хрен знает в каком поколении. Такого громкими и красивыми обещаниями не проймешь.

– Ты прав, многоуважаемый. Это очень сильное средство. Голова у мертвого не болит. Но из мертвого плохой Защитник. И муж плохой.

– А многоотважный Защитник знает, что говорит со Слугой Смерти?

Похоже, к рыжему вернулся дар речи. Блин, как вовремя!..

Взгляд у старейшины стал очень внимательным. И отстраненным. Словно пуленепробиваемое стекло между нами опустилось.

– Мы тоже служим Холодной Госпоже. И в прошлом сезоне отправили к ней много новых слуг. Или ей нужен еще слуга?

Старик посмотрел в сторону дома, где опять стало тихо, потом на меня.

Ну а теперь стекло между нами тонированное. И не разглядеть: друг за ним или наоборот.

– Не знаю, много… отважный. Таких м-м… указаний мне не поступало.

– Тогда что ларту надо от моего дома?

– Осмотреть больного, если можно. Спокойно. Без лишнего шума и глаз.

Друг или?..

– В моем доме нет больных!

– А-а?..

И я невольно глянул на дверь, куда внесли носилки.

– Только раненый.

– Он был ранен? Куда?

Я быстро спросил, мне быстро ответили:

– В голову.

– Надо смотреть!

– А потом?

– Если смогу помочь – сделаю. Нет – пусть лечит другой.

Старейшина немного подумал и кивнул.

– Иди за мной, многоуважаемый. – И уже в доме добавил: – Великий и Мудрейший назвал тебя другим именем, но…

– Даже многовеликие ошибаются, Отец Защитников.

– Так меня еще не называли. Отец Защитников… – Старик прикрыл глаза и словно прислушался к чему-то. – Пусть так и зовут отныне!

Ну вот, немного лести, и я получил доступ к пациенту. Вместе со мной в дом пустили Кранта и Малька. Может, их приняли за мою тень? С понтом, у большого мужика и теней должно быть много. А может, никто не стал останавливать нортора – связываться с таким обаяшкой не захотели, а Малек… ну, этот проныра в любую щель просочится.

Осмотрел пациента. Спящего. Молодой, сильный мужик. Был. Тело и сейчас жиром не обросло. Наоборот. И шрамов на нем хватает. От звериных когтей и оружия. Холодного.

Блин, в этом мире что, вообще не стреляют?

Самый свежий шрам нашелся на затылке. Недолеченный. Плохо заживший. А под ним шишка. Мягкая, крупнее абрикоса.

Только тронул ее, и словно током в руку ударило. Пациент вздрогнул, открыл глаза. Серые они у него оказались. Как пепел.

Бли-и-ин!..

Не только я нашел путь в Закрытую долину. И Реку Застывшего Времени видел не я один.

И вижу. Опять.

На остекленевшем песке стоит мой пациент – Рохилар – и удивленно смотрит на меня.

– Привет, – киваю ему.

– Ты не Защитник.

– Нет.

– Ты демон? – хмурится он.

– Нет.

– Что ты здесь делаешь?

– А ты? Тебя дома ждут, Рохилар.

– Ты знаешь мое Имя?!

– Знаю.

– Я не говорил тебе…

– Может, многоотважный сказал?..

– Это он послал тебя?

– Да. Возвращайся. Ты ему нужен.

– Не могу, – и тяжело вздыхает.

– Почему?

– Отсюда нельзя уйти.

– Ну я-то ушел.

– Ты был здесь?!

– Был.

– И еще пришел?! За мной? – А в голосе такая надежда, что язык не поворачивается ответить «нет».

Какая на фиг разница, что я попал сюда случайно. Кому от этой правды станет легче?..

– За тобой, Рохи. Пойдем домой, а?..

– А демоны нас отпустят?

– Какие демоны? Где?

Ну мне и показали. То, чего бы я посчитал за демонов, оказалось всего-навсего местными зверушками. Не милыми и добрыми, но вполне привычными для некоторых совсем даже непугливых Защитников. А при известной удаче такую животину вполне можно убить. Окончательно и насмерть.

Рохилар шел вдоль реки, указывал то на одно, то на другое чудовище, называл имена, объяснял способ защиты или охоты. А я шел рядом и запоминал. Надеюсь, мне не придется встретить этих тварей. Живыми. Я очень на это надеюсь. Но слушал внимательно. Мало ли… лишних знаний не бывает.

Потом мне Рохи отца показал. Своего. И братьев. И других Защитников. Удивлялся только, что изменились они. Лица другие, тела…

– Может, и не они это? – осторожно уточняю.

Не стоит здесь торопиться и убеждать пациента, что он законченный псих. Может, все совсем наоборот. Может, в этом сумасшедшем мире сумасшедший как раз и считается нормальным.

– Они! Я знаю. Но они другие…

Тут я вообще ничем не могу помочь. Обычные вроде люди. В доспехах и с оружием. Только вмерзшие в лед. А какими их помнит Рохи, фиг узнаешь…

Ну попросил показать «железнокрылого».

Показал.

Для меня эта «птичка» демоном не была. И бояться ее я не собирался. Сколько раз вместе летали!.. Да и в машине погибнуть больше шансов, чем в самолете!

– Так это не демон? – удивился Рохилар.

– Нет.

– И это можно убить?

– Можно. Все, что сделал один человек, может сломать другой.

– Так оно не живое?!

– Нет. Оно как оружие. И как сбруя для поала.

– А как…

– Рохи, давай дома об остальном поговорим.

– А меня отпустят… домой? И тебя…

– А это мы сейчас спросим.

– У кого?

– Да есть у этого местечка повелитель. Или охранитель…

Спросил.

Ответ получил не сразу. Но все-таки…

– Иди, Служитель Тиама.

– А парень? Он тебе зачем?

– Он скажет Заклинание. И остановит здесь Время.

– Скажет или уже сказал?

– Скажет.

– Так до этого еще семьсот с лишним Приходов! Он не доживет…

– Смерти нет.

Некоторые религиозные деятели тоже вроде так считают. Но я телом занимаюсь, а не бессмертным духом…

– Вот когда скажет, тогда и заберешь его сюда. А сейчас-то за что? Отпусти его со мной, а?..

– Иди.

– А он? Можно я его с собой возьму?

– Попробуй.

Блин. Когда-то по молодости, по дурости я сейф на третий этаж попер. На спор. Чуть пуп не надорвал. И опять…

Но в этот раз «сейф» еще и цепью оказался прикован. К огромному булыжнику.

Ну отдохнул я и мозги подключил. Не все ж мне руками работать!..

Любая цепь имеет слабое звено. Это каждый малек знает. Найди, разбей, и свободен.

Поискал и нашел.

Возле камня.

Живое звено, оказалось: не бить – резать надо.

Разрезал. Руки в крови.

А камень совсем маленьким вдруг стал. Не больше вишневой косточки.

Положил его на серебряное блюдо.

Рану пациенту зашил и руки свои помыл. Потом только огляделся.

Рядом Малек стоит. И большое блюдо держит. А на том чего только нет!.. И клочки волос, и тряпки окровавленные, и крючки, и шпильки – золотые вроде и серебряные – и чаша с какой-то жижей, и ножики… Один мой, каким я в обед мясо режу, а другой совсем маленький, не длиннее пальца. И кривой, как кошачий коготь.

Это что же получается? Я тут операцию во время медитации проводил, так, что ли? Подручными средствами типа? И сам, без бригады? А Малька вместо ассистента использовал? И как я без наркоза обошелся? Дубиной или удавкой? И чего мне на такую работу родственники больного скажут? Или сам он, когда очнется…

– Многоуважаемый и многодобрый, могу я…

– Сейчас, Отец Защитников. Мы только Рохилара на кровать перенесем…

– Это он тебе свое Имя сказал?!

– Не помню. Может быть. Вот когда он очнется и сможет говорить…

– Я могу.

Блин! Я клиента что, на живую резал?!

Быстро присаживаюсь, будто меня под колени ударили, заглядываю в его лицо.

– Рохи, ты как? Очень больно?

– Нет. Небольно. – Глаза у него нормальные. Серые. Как вода в пасмурный день. – Мы уже вернулись?

– Да, Рохи, все в порядке.

– Меня отпустили? Но это же я и отца, и братьев, и Рубеж…

– Забудь. Что было, то… А этого вообще еще не было! И будет или нет, неизвестно. Так что забудь!

– Забыть?.. Все забыть?

– Все!

И он забыл. Все, что было там.

Знакомиться нам пришлось заново.

А вечером хозяева устроили большой праздничный банкет. С танцами, песнями и танцовщицами. Из местных.

Меченый сказал, что так тут только первый караван встречают. Первый после Прихода и Битвы. Стражи подобным образом помощи просят у гостей.

Какая «помощь» нужна хозяевам, я уже после вечеринки понял. Но сначала зашел к пациенту. Посмотреть, как он.

Нормально оказалось. Поел и спит. И температура в норме.

Ну и меня в том доме спать оставили. В свободной комнате.

Только я на лежанке устроился, «сестрички» пришли. С одной из них я танцевал на празднике. А может быть, с двумя. Оказалось, они тоже в этом доме живут. Думал, «спокойной ночи» мне зашли пожелать. Ошибся малость.

Муж «сестричек» геройски погиб. Недавно. А детей им не оставил. Вот и надо помочь. Заменить его в трудах постельных.

Вообще-то это не входит в мои п