Book: Корабль уродов



Антон Первушин

Корабль уродов

Корабль уродов,

Что ты готовишь мне?

Гибель в морской волне

Или свободу?

Борис Гребенщиков «Корабль уродов»

«Я прошу вас помнить, что Зона выполнит только самое заветное ваше желание, самое искреннее, самое глубокое. Самое выстраданное. Поэтому отнеситесь к предстоящему со всей серьезностью. Не надо шутить, не надо быть грубым, вообще не надо ничего показного. Никакие слова вам не помогут. Вам ничего не надо говорить. Вам нужно просто сосредоточиться и вспоминать свою жизнь. Когда человек вспоминает свою жизнь, он становится добрее. Вам нужно быть очень добрыми сейчас. И тогда счастье, которое вы обретете, не станет источником несчастья для других…»

Аркадий и Борис Стругацкие «Сталкер»

Из интервью, которое ведущий телевизионной программы «Взгляд» взял у доктора физико-математических наук Роберта Яковлевича Перельмана по случаю присуждения последнему Нобелевской премии по физике за 19.. год

― …Вероятно, вашим первым серьезным открытием, Роберт Яковлевич, следует считать так называемую траекторию Перельмана?

― О нет! Это вовсе не открытие! Ведь для того, чтобы его сделать, не нужно никаких особенных заслуг или высшего образования. Необходимо всего лишь разбираться в небесной механике. А на втором курсе МГУ мы уже немного разбирались.

― Но тогда почему никто до вас этого не сделал?

― Самое смешное, что делали. Посмотрите у Войцеховского в «Истории Тунгусского Космического Тела». Первым рассчитал траекторию какой-то школьник, первую статью на эту тему опубликовал студент, а назвали траекторию почему-то моим именем.

― Да, с открытиями происходят иногда удивительные вещи. Не могли бы вы в таком случае пояснить нашим зрителям, что такое траектория Перельмана?

― Ну, это довольно просто. Существуют оптимальные с точки зрения энергетики траектории движения летательных аппаратов в пределах Солнечной системы. Я однажды прочитал популярную книгу Феликса Зигеля о Тунгусском Теле и задумался вот о чем. Мы знаем точное время взрыва над Подкаменной Тунгуской. По форме Тунгусского Кратера мы можем определить примерное направление движения Тела и угол его входа в атмосферу. Этого достаточно, чтобы провести простейший расчет и установить оптимальную траекторию, по которой двигалось Тунгусское Тело к Земле. И ответить таким образом на вопрос, откуда оно к нам прилетело. Если, конечно, исходить из предположения, что это был межпланетный корабль пришельцев.

― И вы сумели ответить на этот вопрос?

― Да, сумел. Но ответ был обескураживающим. Тунгусское Тело прилетело к нам с Венеры.

― Удивительно. Но ведь жизни на Венере нет?

― Да, это стало известно еще в начале шестидесятых. Потому и вызвало новые вопросы. В конце концов сошлись на том, что траектория Тела не имела никакого отношения к межпланетным полетам.

― То есть это был звездолет?

― Звездолет. Корабль из параллельной вселенной. Машина времени. Все версии допустимы.

― Ученые обычно ведут себя сдержано, когда речь заходит о гипотезах. Но, очевидно, к Тунгусскому Телу это не относится?

― Безусловно. Научный мир был потрясен, когда из Тунгусского Кратера доставили первые артефакты. Эти предметы, их свойства переворачивали наши представления о мире настолько, что никакая гипотеза их происхождения не казалась безумной. Однако заметьте: вплоть до середины семидесятых наравне с другими рассматривалась и гипотеза о естественной природе Тунгусского Тела. Считалось, что это такой аномальный метеорит.

― А теперь эта гипотеза не рассматривается?

― Нет, внутренняя структура Тела до его разрушения была явным образом упорядочена. Это доказано, и больше не обсуждается.

― Скажите, пожалуйста, Роберт Яковлевич, почему так долго о Кратере и Теле ходили только смутные слухи? Почему к изучению артефактов не допускались иностранные институты и организации?

― Режим секретности обусловлен рядом причин. Во-первых, как вы помните, в доперестроечные времена любое перспективное исследование связывалось с решением оборонных задач. Во-вторых, Кратер ― весьма опасная зона для посещений, без соответствующей подготовки там легко погибнуть. В-третьих, артефактов не так уж и много. По объему и массе их, конечно же, больше, чем грунта с Луны у американцев, но всё равно ― очень и очень мало. Поэтому артефакты представляют определенную ценность, и не хочется, чтобы они бесконтрольно расползались по миру. И не нужно думать, будто это наша национальная особенность. Попробуйте заказать у НАСА грамм реголита для исследований.

― Но теперь положение меняется в сторону большей открытости?

― На самом деле оно начало меняться еще десять лет назад. Уже тогда мы стали приглашать иностранных специалистов поработать в научном городке при Кратере, и многие наши ведущие сотрудники выезжали за рубеж с лекциями и докладами.

― И всё же рассказывают, что секреты остались. Якобы где-то хранятся останки инопланетных пришельцев, пилотов Тунгусского Тела.

― О! Я тоже об этом слышал. Западные уфологи любят задавать вопрос о пришельцах. Заверяю вас, все рассказы об Уроде ― вымысел чистейшей воды.

― Об Уроде?

― Да, это уже наш профессиональный жаргон. Уродом называют гипотетического пилота Тунгусского Космического Тела. Словечко запустил, кажется, Ефремов… Дело в том, что нет никаких оснований считать Тунгусское Тело ― пилотируемым объектом. Это мог быть беспилотный исследовательский зонд. Что вполне логично. Мы сами предпочитаем изучать соседние планеты с помощью зондов ― почему наши «братья по разуму» должны поступать иначе?

― Значит, Урода не существует?

― По крайней мере, нам пока не удалось найти ничего похожего на останки инопланетного существа.

― Спасибо за ответ. Давайте вернемся к теме Кратера. Вы сказали, что это очень опасная зона?..

― Да. При падении и взрыве Тунгусского Тела выделилось значительное количество энергии. Сопоставимое с энергией одновременного взрыва тысячи атомных бомб. Но не только это. Тело прямым образом воздействовало на метрику пространства-времени. В результате образовались аномальные зоны с парадоксальными физическими свойствами. Стационарные и нестационарные. С различными сроками жизни. Эволюционирующие. Попав в такую зону, человек с неизбежностью погибает. Об этом узнали еще до войны ― Кулик потерял в Кратере всю свою экспедицию. Но подлинную опасность аномалий оценили, только когда приступили к глубокому изучению Кратера и его окрестностей.

― Известны ли попытки самовольного проникновения в Кратер?

― Да, такое периодически случается. Среди искателей ― так мы называем людей, изучающих Кратер, ― порой встречаются безответственные люди. Для предотвращения попыток несанкционированного проникновения организована надежная система охраны.

― У нас осталось немного времени, поэтому последний вопрос. Что может дать изучение артефактов и аномалий Тунгусского Кратера земной цивилизации? Как изменится наша жизнь?

― Наша жизнь уже изменилась. Насколько велико здесь влияние Кратера, судить, наверное, всё-таки не мне…

― Роберт Яковлевич, спасибо за то, что пришли к нам в студию.

1. Андрей Тяглов, 28 лет, холост, кооператор

Вообще-то официально я торгую персональными компьютерами. Очень доходное дело, кстати. Куда более доходное, чем просиживать штаны в лаборатории. Но я компьютерами не только торгую – я их, между прочим, собираю. Вот этими самыми ручками. Помню, когда первый «Спектрум» собрал и магнитофон с нему подключил, какой был восторг. Жалко не сохранилась та машинка – ушла на детали. Сейчас у меня выбор всё-таки побогаче. Есть «Поиски». Есть «двойки» белой сборки и «тройки» ― красной. Матричные принтеры. Внешние накопители на жестком диске. Модемы, прошитые под нашу дряхлую телефонную сеть. Реальная фирма, короче. И по бумаге, и по жизни. А главное ― «крыша» надежная есть в лице товарища Афганца, который блюдет мою безопасность пуще меня самого. Другие бандиты давно от меня отстали, а участковый и хмыри из ОБХСС обходят далекой стороной.

И тот день не предвещал беды. Приехал я на рынок к десяти, открыл ларек, протер тряпкой слепые мониторы, уселся в свое родное, продавленное и прожженное, кресло и начал изображать утомленного жизнью частного предпринимателя.

Первым клиентом в четверть одиннадцатого заявился Бориска Дрын.

Дрын ― это не погоняло, а фамилия. Погоняло как раз ― Бориска. Вообще имя у него Иван, а почему его так другие искатели прозвали, судить не берусь, не знаю. Но закрепилось это сочетание намертво: Бориска Дрын.

Поздоровался он вежливо и, вроде, от него даже не пахло. Значит, последний раз в «Стекляшку» он наведывался минимум двое суток назад. К походу готовится? Вроде, не собирался. Послушаем, что скажет.

― Слышь, земеля, ― сказал Бориска, ― тут такое дело. Консультация нужна.

Глазки у него при этом бегали, что мне сразу не понравилось.

― По какому вопросу? ― с безразличием в голосе спросил я. ― Софт? Железо?

― Антрацит.

Я аж привстал.

― Ты чего ко мне приперся, придурок? ― зашипел я на Бориску. ― Знаешь же, что антрацитом не занимаюсь. Топай давай в «Искру».

Про себя подумал: эге, где ж это Дрын сумел антрацитом разжиться? Он ведь из искателей низшего разряда, в Институте токарем работал. Дальше двух километров за Вал не ходит ― боится. И правильно боится. Только что в двухкилометровой зоне найти можно? Вату? Да, там полно ваты. Синий жемчуг? Да, иногда попадается. Янтарную окрошку? Большая редкость. Но чтобы антрацит ― никогда!

Интересное дело. Похоже, Дрын пустился в тяжкие ― обобрал коллегу-искателя. Тогда недолго ему осталось. Найдут вскорости тушку с простреленной глупой башкой.

Что характерно, мне его совсем не жалко. Если таких тупарей-алкоголиков поменьше в стране будет, всем станет легче дышать.

― В «Искру» не могу, ― застрадал Бориска. ― Там меня не знают. Откажут. Или кинут.

Я снова угнездился в кресле и спросил с ленцой:

― А знаете ли вы, товарищ Дрын, что оборот фрагментов так называемого черного тела находится в ведении госструктур? А знаете ли вы, что нарушение правил разработки недр Тунгусского Кратера влечет собой наказание в виде лишения свободы на срок до пяти лет с конфискацией имущества, согласно статье сто шестьдесят семь, пункт три, Уголовного кодекса РСФСР?

Бориска помялся, но не ушел.

― Мне ведь только экспертизу, ― продолжил он давить на слезу. ― Чтоб не кинули…

Эх, говорила мне мама, не связывайся с «черным золотом»! Но поскольку других клиентов не было, а по рынку бродили сонные старушки, я решился:

― Хорошо, давай посмотрю. Но деньги вперед!

― Сколько?

― Сотня зелеными.

Бориска аж заскрипел.

― Маней нет… сейчас, ― признался он.

― В долг экспертизу не проводим, ― отрезал я.

Бориска постоял с минуту в нерешительности, глазки у него продолжали бегать.

― Натурой расплачусь, земеля!

Я хмыкнул:

― Больно нужна мне твоя натура!

― Отдам антрацит.

Ни хрена себе! Значит, у этого придурка где-то припрятан запас. Играешь с огнем, искатель!

― Давай посмотрю, ― согласился я.

Любопытство меня когда-нибудь погубит.

Бориска полез в карман своей задрипанной куртки, извлек черный блестящий обломок, размерами и формой напоминающий кленовый лист, с острыми зазубренными краями. Складывалось такое впечатление, будто бы черное тело откуда-то отколупывали, пользуясь при этом не самым подходящим инструментом.

Я вышел из ларька, огляделся вокруг внимательно, никого и ничего подозрительного не заметил, принял обломок и вернулся внутрь.

― Иди, погуляй полчасика, ― сказал я Бориске. ― Потом приходи за ответом.

После чего заперся изнутри, задернул шторку на окошке и выставил табличку «Закрыто! Не стучать!».

Опытные искатели, бывшие лаборанты или научные работники Института, умеют определять чистоту черного тела без посторонней помощи, не бином Ньютона в конце концов, но для таких кадров, как Бориска Дрын, это, конечно, великая наука.

Я снял с боковой полки один из мониторов и поставил его на лежащий на дощатом полу старый системный блок. Освободив таким образом оперативный простор, вытащил из сейфа сложенную простыню диаграммы масса-твердость, толстенный справочник по артефактам с грифом «Для служебного пользования», который прикарманил еще будучи аспирантом-целевиком, и программируемый калькулятор БЗ-21. Из ящика стола достал малый джентльменский набор эксперта: медицинские весы с набором гирек, импортный фонарик с регулировкой яркости, профессиональный фотоэкспонометр, спортивный секундомер, блокнот и авторучку. Разложил всё это богатство на освобожденной полке и приступил к работе.

Сначала я ощупал обломок. Убедился, что он греет руку, как и полагается настоящему черному телу. Значит, не подделка.

Взвесил обломок на весах. Он вытянул на двести граммов. Я занес результат в блокнот. Потом закрепил фотоэкспонометр и, меняя яркость направленного на него фонарика, записал показания. В результате получилась достаточно точная тарировочная кривая прибора. Разместил перед приемной головкой фотоэкспонометра обломок и снова включил фонарик. Меняя яркость, отследил изменение коэффициента поглощения. Занес результаты измерений в блокнот.

Теперь самое важное. Поставил фонарик на максимальную яркость и запустил секундомер. Когда стрелка фотоэкспонометра качнулась, нажал кнопку и посмотрел на циферблат. И присвистнул от удивления.

Схватил справочник, чтобы проверить самого себя. Нет, всё правильно! Память не подвела. Согласуясь с тарировкой, пересчитал коэффициенты поглощения, отложил точки на графике, соединил и обнаружил прямую линию. Вот так да!

Дело в том, что свет проходит через черное тело с заметной задержкой ― от трех с половиной до пяти секунд. Более «чистыми» и, соответственно, более ценными считаются те обломки, которые задерживают свет на большее время. Казалось бы, должно быть наоборот, но это вам не банальное стекло ― это монолитная структура, которая вообще не имеет аналогов в нашей части Вселенной, а потому обладает совершенно фантастическими свойствами. И правильно, что наше… хм-м-м… государство взяло добычу черного тела под контроль, приравняв к золоту. Ибо в Кратере много загадочных артефактов, но черное тело ― самое загадочное из них.

Так вот, обломок, который передал мне на «экспертизу» Бориска Дрын, пропускал свет с задержкой в семь секунд. В первый момент я решил, что врет секундомер. Но кривая поглощения, которая под моей рукой превратилась в прямую, свидетельствовала в пользу невероятной гипотезы: бывший токарь обнаружил настоящий Клондайк!

Пару минут я сидел в полной тишине, переваривая неожиданное открытие. Потом вскочил, побросал приборы в сейф, закрыл его на ключ, а обломок завернул в упаковочную бумагу и сунул в карман брюк. Вышел из ларька. Дрын терся неподалеку и сразу засеменил ко мне с надеждой в смурном взоре. Времени рассусоливать у меня не было, поэтому я сказал прямо:

― Значит, так, Бориска, это антрацит, без вопросов. Мне нужно кое-куда съездить и дополнительно проконсультироваться. Если мое предположение подтвердится, я беру всю партию. И этот фрагмент тоже оплачу. Сколько там у тебя?

― Четыре килограмма, ― признался Дрын, ошалевший от свалившегося на него счастья.

― О’кей, ― кивнул я. ― По рукам. Никому ничего о сделке не говори. Вали пока домой. Встретимся в два часа у «Стекляшки». И не боись, оплачу по высшей ставке. И премию сверху накину ― чтоб выпил за мое здоровье. Слово, ты знаешь, я умею держать.

― Ага, ага, ― Дрын облизнулся в предвкушении. ― Ты, Андрюха, да, молодец, не замечен на кидалове.

Сейчас Бориска был больше всего похож на мой программируемый калькулятор ― такой же сосредоточенный в подсчетах потенциальной выручки. Считай, считай. Толку-то? При умеренной образе жизни ему этих денег хватило бы на три года жизни без походов в Кратер, однако умеренность не входит в число достоинств бывшего токаря.

Больше с ним толковать было не о чем, я закрыл ларек и быстрым шагом направился к своей «девятке». Машина завелась с полуоборота, что не могло не радовать, ― последнее время зажигание барахлит и карбюратор выпендривается. Я выехал с рынка на единственную приличную улицу в городе ― улицу Ленина ― и погнал в Институт, чертыхаясь на колдобинах.

Ванавара хиреет год от года, превращаясь из элитного научного городка в проходной двор. Раньше хоть начальство за фасадами и дорогами следило, а теперь всем на всё наплевать. Народ совсем свихнулся от бардака, очередей и отсутствия элементарных товаров, а потому работать никто уже не хочет, все только треплются о политике да клянут Горби почем зря. Помяните мое слово, если уж в середине лета на центральной улице города такие колдобины и лужи с грязью, то зимой тут совсем тухло станет, наплачемся. Куда только катится эта страна?..

Слава богу, был четверг, а значит, все интересующие меня лица должны были находиться на своих рабочих местах согласно штатному расписанию. Оставив машину на площадке перед главным корпусом, я обогнул памятник Кулику и вошел в вестибюль. И тут же столкнулся с тем, кто был мне нужен в первую очередь, ― с руководителем Научно-исследовательского отдела по изучению квазитрансцендентных структур Львом Сергеевичем Сибирцевым.



Сибирцев стоял в вестибюле, весь такой вальяжный, высокий и седовласый, и беседовал с двумя стажерками. Стажерки, некрасивые и одетые очень скромно даже по меркам Ванавары, внимали ему, открыв рты.

― Извините, девушки, ― сказал я, подходя к Сибирцеву и сразу протягивая ему руку. ― Добрый день, Лев Сергеевич.

Сибирцев посмотрел на выставленную руку, на меня, но деваться ему было некуда, и он вяло потряс мои пальцы. От колкости, впрочем, не удержался.

― Вот, товарищи стажеры, ― сказал он, кривя рот, ― посмотрите на дезертира. Оставил кафедру, коллег, науку ― спрашивается, ради чего? Ради пошлого блеска злата. Ради личного благосостояния. Ради мещанских ценностей. Зачем наше государство давало ему образование? Зачем кормило, поило, одевало? Почему не сумело разглядеть ренегата, который при первой возможности перековался в бизнесмены и предал интересы научного сообщества? Больше того, этот человек обирает своих бывших коллег и учителей, продавая им по спекулятивной цене электронно-вычислительную технику и программное обеспечение.

Я выслушал тираду Сибирцева стоически. Сибирцев по своей привычке врал ― врал нагло, в глаза, в присутствии посторонних. А что вы хотите от человека, девичья фамилия которого не Сибирцев, а Писунько?

Кстати, с Сибирцева я не взял до сих пор ни копейки. Хотя лично привез и установил у него в кабинете «тройку» собственной сборки из белых комплектующих.

― Лев Сергеевич, есть небольшая проблема, ― сказал я вежливо, делая вид, будто речь в его тираде шла не обо мне, а о каком-то другом человеке.

― Что ж, ― ответствовал Сибирцев горделиво и явно любуясь собой, ― давайте обсудим вашу проблему, товарищ ренегат.

― Может быть, лучше будет обсудить ее у вас? Речь идет о новом подклассе квазитрансцендентных структур.

― Что ж, ― Сибирцев тряхнул седой гривой. ― Это достойная тема для обсуждения. Прошу покорно меня извинить, товарищи стажеры, но дела, дела… Труба зовет.

Вместе мы направились к нему на третий этаж. По дороге Сибирцев, как он всегда делал без свидетелей, принялся жаловаться, в этот раз – на новую версию «Лексикона», которую я ему устанавливал месяц назад. Мол, работает некорректно. Мол, пишешь нормальное письмо, а принтер выдает абракадабру. Я не стал комментировать его стенания, ибо знал, что дело здесь, конечно, не в «Лексиконе», а в холеных, но кривых руках.

Вошли в кабинет. Место работы Сибирцева всё еще выглядело внушительно. Высокий потолок, высокое окно, тяжелые шторы, письменный стол, длинный стол для совещаний с тяжелыми резными ножками, массивные деревянные стулья в два ряда, портреты легендарных искателей на стенах: Кулика, Янковского, Флоренского, Плеханова, Золотова, Гильзина и Гречко. Однако на всём этом, как на свежем покойнике, уже проступал трупный узор близящегося распада. Потертости и пятна на обивке стола, два оборванных кольца на карнизе, покрытые пылью пачки бумаг в углу, мухи, бегающие по портретам. Сибирцев, казалось, всего этого не замечает. Он сел в руководящее кресло, достал массивную бронзовую пепельницу, трубку и закурил.

― Лев Сергеевич, ― обратился я, подсаживаясь ближе. ― Что вы можете сказать о черном теле с задержкой прохождения в семь секунд?

Сибирцев посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

― Сверхчистое тело? Ось? ― уточнил он. ― Это миф!

― То есть в вашей богатой практике такие фрагменты не встречались?

― Эх, Андрюша, ― Сибирцев мечтательно поднял глаза к высокому потоку. ― Это же тема моей докторской. А оппонентом у меня был сам Гильзин! Сам! Если бы у Гильзина имелся хоть один кусочек, самый маленький фрагментик из Оси, он стер бы меня в порошок. И мы с тобой сейчас не разговаривали бы. Но, к счастью, сверхчистого черного тела не существует. Это лишь домыслы, красивая гипотеза, тема для фантастической повести.

Я решил зайти с другой стороны:

― Но, может быть, впоследствии ваши лаборанты и находили фрагмент с пониженной пропускной способностью? Может быть, есть какой-то закрытый отчет?

Сибирцев посмотрел на меня снисходительно:

― Андрей, я тебя люблю и уважаю, но по этому вопросу ничем помочь не могу. Не было таких фрагментов.

― Тогда объясните мне, что это такое?

И с победным видом я вытащил из кармана и положил на стол антрацит, полученный от Бориски Дрына. Не смог отказать себе в удовольствии, пижон проклятый!

Сибирцев даже не изменился в лице. И голос у него не дрогнул. Он посмотрел на обломок, равнодушно попыхивая трубкой.

― И что это такое?

М-да. Триумфальное настроение у меня сразу улетучилось. Старую гвардию ничем не прошибешь.

― То, чего не может быть, ― процитировал я модную сказочку. ― Черное тело с задержкой в семь секунд и линейной функцией по коэффициенту.

― Ты ошибся, Андрей!

― Хотите провести экспертизу в лаборатории?

― Даже не стану время тратить. Ты ошибся.

― Ну а если предположить, что нет? А если вы ошиблись? Институту нужны фрагменты сверхчистого тела?

Сибирцев вздохнул и принялся выбивать трубку в пепельницу.

― Андрей, ― сказал он, ― в запасниках Института черного тела более чем достаточно. На пятьдесят лет хватит. Мой тебе совет: продай его. Хотя нет, продажа ведь запрещена. Сдай в приемный пункт на Заимке. Только придется объяснить, откуда он у тебя. Ты же больше не числишься в искателях, и вход в Кратер тебе запрещен. А еще лучше ― выброси его, закопай. Зачем тебе проблемы с ОБХСС? Или с КГБ?

― Мне всё ясно, ― сказал я. ― Оберегаем научную репутацию? В конце концов, почему бы и нет? Я вам не судья. Только вот Гильзин был прав, а вы неправы. И всё это время, двадцать лет, вы сидели в мягком кресле, вкусно ели, сладко спали, но занимались полной ерундой ― пустым теоретизированием, основанным на ложных предпосылках.

― Вон, ― даже не повысив голоса, сказал Сибирцев. ― Вон отсюда, мальчишка.

Я забрал обломок и покинул кабинет.

Итак, с Сибирцевым не получилось. Не знаю уже теперь, на что я рассчитывал, когда шел к нему. Мстительность не входит в число моих достоинств. А всё остальное ― интеллигентские сопли.

После Сибирцева я отправился в административный корпус. Взмахнув на входе корочками пропуска, зашагал по длинному коридору, увешанному досками почета, фотографии на которых не менялись уже лет пять. Увидел на одном из пожелтевших снимков знакомую физиономию Бориски Дрына, подмигнул ей. А ведь он был когда-то приличным человеком, ударником социалистического труда, ударно ваял крепеж для испытательного стенда… Что с людьми перестройка и новое мышление сделали…

Добравшись до кабинета Шахмагонова, я постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. Эдуард Шахмагонов восседал за письменным столом в большом кресле с кожаной обивкой, завезенном явно откуда-то из Германии. Вообще обстановка на рабочем месте заместителя секретаря комсомольской организации Института выгодно отличалась от обстановки в кабинете Сибирцева. Здесь стояла исключительно скромная, но современная импортная мебель, а «машинка», которой пользовался Эдуард, даже у меня, опытного железячника, вызывала обильное слюноотделение. Ибо на столе у него расположился редкий в наших широтах лэптоп от «Epson». Хорошо живет комсомол!

Шахмагонов был меня на два года младше и, хотя учился на том же факультете Красноярского университета, что и я, предпочел пойти не по науке, а по партийной линии. Он не стал заканчивать аспирантуру, сдавать минимумы и защищать кандидатскую, а сразу попер в комсомольские работники. И вот теперь он заместитель секретаря, а я ― простой советский кооператор. Впрочем, я ему не завидую ― у них там, в организации, свои заморочки имеют место быть.

― Андрей? Рад тебя видеть, ― Шахмагонов привстал и с улыбочкой мне поклонился; был он круглый, розовый и довольный жизнью. ― Я как раз о тебе вспоминал. Так что богатым будешь, вот так. Кстати, о богатстве. Мы тут собираемся сетку в нашем корпусе провести. Чтобы, как говорит Михал Сергеич, углубить и расширить, а затем прийти к консенсусу, вот так. Думаем, у кого разместить заказ. Но выбор большой. Конкуренция ― двигатель рыночной экономики, как ты знаешь, вот так. Если хочешь получить заказ, придется тебе постараться и убедить нас, что ты лучший из возможных кандидатов.

― Обсудим, ― кивнул я. ― Но сегодня по другому делу.

С Шахмагоновым играть в игры не стоило, поэтому я сразу извлек обломок и показал ему.

― Антрацит? ― удивился Эдуард. ― Откуда у тебя? Ты ж, вроде, не замечен?

― Это лучше, чем антрацит, ― сказал я. ― Это сверхчистое тело.

С полминуты Шахмагонов соображал, потешно наморщив лоб. Потом его радушная улыбка поблекла, и он спросил:

― Ошибки быть не может?

― Нет никакой ошибки. Чуешь, чем пахнет?

― Ой-ей, чем пахнет, Андрей. Ой-ей, чем пахнет!

Он вскочил и пробежался по кабинету.

― Это же… ― он застыл, а потом резко повернулся на каблуках, нависнув надо мной. ― Ты можешь мне это оставить?

― Могу, если дашь гарантии.

Шахмагонов обежал стол и вернулся в кресло.

― Слушаю, ― сказал он, положив свои пухлые ручки перед собой.

― Я открыл сверхчистое тело. Я хочу иметь постоянную долю.

― Ренту? Понятно. Кто будет добывать?

― Думаю, найдутся желающие.

― Согласен. Процент?

― Пятьдесят.

― Много. Даю пятнадцать.

― Тридцать.

Шахмагонов замотал головой:

― Ты не понимаешь, Андрей. Это не предмет для торга. Я даю тебе пятнадцать, потому что не могу дать больше. Серьезные люди меня спросят: при чем тут кооператор Тяглов? Что я им отвечу? Он мой друг? Пятнадцать ― максимум. Именно потому что друг.

Тут пришла очередь заскрипеть мне. Но выбирать особо не приходилось, а потому я сказал:

― Согласен.

Шахмагонов перешел к конкретике:

― Этот фрагмент забираю на экспертизу. Сколько еще антрацита на руках?

― Четыре килограмма. Но есть жила. Я в этом уверен. Труды Гильзина по Оси помнишь?

Шахмагонов аж зажмурился, как кот, унюхавший сметану. И снова одарил меня белозубой улыбкой:

― Вперед и с песней, Андрей! Добудь мне жилу!

Я ушел от него в приподнятом настроении. На самом деле я хотел двадцать процентов, но и пятнадцать ― тоже неплохо. Можно будет забыть и о точке на рынке, и о компьютерах, и о товарище Афганце. Навсегда забыть. Сверхчистое черное тело из Оси ― это шанс. Реальный шанс обрести свободу. И компетентные товарищи ведь не подкопаются. Ибо сверхчистого черного тела в природе не бывает, мне так доктор Сибирцев объяснил.

Я подъехал к «Стекляшке» в без пяти минут два. Ожидал, что Бориска Дрын там уже трется в нетерпении и предвкушении. Однако, к удивлению своему, среди тусующихся возле магазина алкашей бывшего токаря не увидел.

«Стекляшка» ― это вообще-то овощной магазин. А называется так, потому что это единственный магазин в Ванаваре со стеклянной витриной. С учетом нашего гнилого климата здесь лучше ставить глухие здания с ма-а-а-аленькими оконцами. В овощном магазине, конечно же, спиртные напитки не продаются и талоны на них не отовариваются. Однако все местные любители знают секрет. Достаточно войти в «Стекляшку», протянуть продавщице Маше червонец и сказать: «Вот деньги. Хочу товар!», ― вы тут же получаете «товар», то бишь пол-литра прозрачного, как слеза, самогона, который гонят на Заимке. Говорят, в столицах, в Москве и Питере, снабжением населения алкоголем занимаются таксисты, однако у нас всё проще и надежнее, не в столицах живем.

Я выбрался из машины и приблизился к алкашам:

― Здорово, мужики! Как настроение? Бориску кто-нибудь видел?

― Видели, ― отозвались мужики. ― Он нас сегодня угощает.

Я почувствовал себя так, будто у меня одним точным ударом вышибли землю из-под ног.

― Как угощает? У него ж денег не было…

― В долг взял у Машки. Говорит, Андрюха приедет ― расплатится. Так что давай Андрюха ― плати!

― Блин! И где теперь этот урод?

― Успели выпить по двести, а тут пацаны от Хозы прикатили. Сказали, разговор есть, и увезли.

Сердце у меня оборвалось. Если Хоза узнает, что я решил в антрацитовый бизнес влезть без вазелина, тут мне и каюк. Найдут к вечеру тушку с простреленной глупой башкой. Вот тебе и свобода!

Решение созрело быстро. Я бегом припустил к машине.

― Э, Андрюха, а платить?

― Пошли к черту! ― огрызнулся я.

В это время дня Афганца можно было найти только в одном месте ― в «Миссисипи», что на Привокзальной. В первом кооперативном ресторане города. Хотя какой там ресторан ― одно название! Просто дощатый сарай, внутреннее убранство которого отличается от какой-нибудь пельменной разве что наличием стульев да рыболовной сетью, развешанной доморощенным дизайнером по стенам в качестве главного интерьерного украшения. Однако цены в ресторане кусались. Еще как кусались!

Афганец сидел с двумя своими бандитами на самом удобном месте ― у дальней от окна стены и лицом к входной двери. Потягивал разливное пиво. Завидев меня, он махнул рукой приглашающе. Я подошел.

― Привет, академик, ― сказал Афганец. ― Как идет бизнес?

― Плохо идет, ― я сел на свободный стул и отер пот с разгоряченного лба.

Обычно неподвижное лицо Афганца дрогнуло:

― Что за тема?

― Мне удалось найти уникальный артефакт, ― сообщил я, собравшись с духом. ― Точнее, не мне. Один из моих клиентов, искатель Бориска, нашел. Но Бориску забрали люди Хозы.

― Вот падла! ― немедленно возбудился один из бандитов.

― Тихо! ― осадил его Афганец. ― Отсюда поподробнее, академик. Что за вещь?

― Антрацит.

Глаза Афганца превратились в щелки.

― Это бизнес Хозы, ― процедил он. ― Зачем ты полез в его бизнес? Приключений на задницу ищешь?

― В том-то и дело, что это не совсем антрацит, ― сказал я, стараясь говорить и выглядеть спокойно. ― Это новый артефакт. Только очень похожий на антрацит. Тебе любой ментовский эксперт скажет, что это не антрацит. У него другие характеристики. Извини, Николай, но ты хоть понимаешь, что это означает? Это означает, что на рынке появился новый артефакт, а Хоза тут же пытается прибрать его к рукам. А Бориска, между прочим, ― мой клиент, а не «Искры».

― Да, это серьезно, ― согласился Афганец, поразмыслив. ― Нехорошо поступил Хоза, неправильно. Не по-братски. Надо разбор устроить. Но если врешь, академик, я тебя лично прищучу! Кровью умоешься!

― Да я всё понимаю, Николай, ― мне без труда удалось изобразить искренность. ― Не враг же я самому себе. Но обидно, блин, когда реальные бабки уводят.

― Поехали в «Искру», ― подытожил Афганец. ― Сейчас только пару звонков сделаю.

Он поднялся, шагнул за ресторанную стойку, взял, не спрашивая разрешения, телефон и принялся накручивать диск. Никто и пикнуть не посмел ― ибо «Миссисипи» крышевал тоже Афганец. Бандиты заулыбались, почесывая кулачищи.

Наконец собрались и поехали. Афганец сел за руль своего полноприводного «японца», а я пристроился в кильватер. На перекрестке между Ленина и Октябрьской Афганец притормозил, и к нему в машину запрыгнули еще трое. Как они там только размещают свои увесистые туши?

Штаб-квартира Хозы находилась на окраине, в двух шагах от Заимки. Хоза оккупировал целое здание, хотя и достаточно скромное на первый взгляд ― серый двухэтажный корпус, в котором располагалась городская санэпидстанция. Потом контора переехала ближе к центру, и здание поставили в план по сносу, но Хоза подмазал кого надо и после косметического ремонта открыл в нем офис (так и называл его по-модному ― «офис») кооператива «Искра». Торговал кооператив всяким барахлом: вареной джинсой и пуховиками китайского производства, но на самом деле эта торговля служила лишь прикрытием теневой деятельности авторитета по кличке Хоза, одного из самых матерых рецидивистов Ванавары. С Афганцем у Хозы были сложные отношения. Хоза, конечно, понимал, что город целиком подмять под себя вряд ли получится ― всегда найдется ушлый пацанчик, который станет претендовать на свой кусок праздничного пирога, да и менты за уголовным авторитетом следили зорко, ― но аппетиты росли не по дням, а по часам. И Хоза уже не раз и не два вторгался на территорию, которую Афганец по праву первооткрывателя считал своей. Афганец отвечал взаимностью, подбирая всё, что плохо лежит. Раньше или позже это должно было закончиться войной за передел сфер влияния, однако уникальная способность Афганца договариваться даже с врагами позволяла криминальному миру Ванавары балансировать в состоянии не слишком устойчивого, но всё же равновесия.

Афганец остановил машину у центрального входа, над которым висел деревянный щит, украшенный грубой самодельной надписью большими красными буквами: «ИСКРА». Бандиты вылезли, а Афганец подошел ко мне и, наклонившись к окну, шепнул:

― Мы пойдем побеседуем, а ты здесь жди. Когда надо, позову.

О чем и как беседовали Хоза и Афганец битых полчаса, сказать не могу. И боюсь даже предположить. Но ровно через полчаса один из бандитов Афганца появился во дворе и позвал меня по имени. Я успел понервничать, а потому с тяжелым сердцем вылез их машины и вошел в здание.

Хоза совмещал «офис» со складом. Очевидно, для экономии. Длинные коридоры санэпидстанции были заставлены коробками с товаром, по углам громоздились кипы пуховиков. Всё это богатство охраняли совершенно угрюмые личности, с такими лучше не встречаться на узкой дорожке, ― но дисциплину они блюли и с лишними вопросами не приставали.



Наконец добрались до кабинета Хозы. Кабинет мало чем отличался от коридоров: те же коробки и кипы. Посреди завалов обнаружилось небольшое свободное пространство, в котором подручные Хозы разместили школьный письменный стол и пару колченогих стульев. Один стул занимал сам криминальный авторитет, на втором, закинув ногу на ногу, сидел Афганец. Всем остальным (а собралось человек десять) приходилось стоять.

Афганец улыбался во весь рот, и я счел это хорошим признаком. Хоза смотрел на меня зло, но это не имело значения ― демонстративная злоба была частью его имиджа. А вообще главный криминальный авторитет города выглядел посредственно ― маленький, плешивый, в тесном черном замызганном пиджаке.

― Так, академик, чего ты там плел насчет антрацита? ― спросил Хоза, даже не удосужившись поздороваться.

Однако я сначала поздоровался, а потом ответил:

― Это не антрацит. Этот товар только похож на антрацит.

― Чего-то я не пойму, академик. Похож на антрацит? Это как?

― Параметры другие. Я сам проверял. Зуб даю, это новый товар.

Может быть, насчет «зуба» я загнул лишку ― не люблю эту публику и их блатную лексику, вечно что-нибудь не то брякнешь. Впрочем, на мои слова никто не обратил внимания. Похоже, всё было обговорено еще до моего прихода.

― Слюшай, академик, ― сказал Хоза, и по прорезавшемуся акценту я понял, что он тоже нервничает, ― если это новый товар, то другие деньги?

― Совершенно верно, ― ответил я. ― Другие деньги. Я даже не могу сказать, сколько он будет стоить. Первая партия точно уйдет по максимуму. Можно хоть аукцион объявлять. Тут вопрос такой: сколько мы готовы выставить на продажу? Всю партию? Или ее часть, чтобы удержать цену?..

Похоже, мои шалости на чужой территории показались Хозе не столь существенными с учетом сообщения о «новом товаре» ― он даже не одернул меня по поводу «мы». Казалось, можно вздохнуть с облегчением. И тут Хоза меня ошарашил.

― Мы тут с Николаем потолковали, ― авторитет кивнул на улыбающегося Афганца. ― Нам нужна жила. И ты ее нам найдешь.

Новость убила. Даже отступил на полшага, но за спиной стоял один из бандитов.

― Все вопросы к Бориске, ― быстро сказал я. ― Он принес товар. Он его добыл. Его и спрашивайте, где и откуда.

― Николай, растолкуй фраеру что почем, ― распорядился Хоза, откидываясь на стуле и продолжая буравить меня злым взглядом.

Афганец, всё так же мило улыбаясь, повернулся ко мне и за пару минут обрисовал ситуацию. Из его рассказа следовало, что попал я по-крупному, как еще никогда не попадал. Лучше бы я признал, что сверхчистого черного тела не бывает, а образец, который принес мне Бориска Дрын, ― типичный антрацит. Нельзя сидеть на двух стульях ― задница треснет.

Выяснилось следующее. Дрын ничего не добыл. Сидел без денег, в долг ему уже никто не давал, и собирался он в Кратер за ватой. Но тут прослышал, что на Заимку вернулись искатели ― группа Димона.

Дмитрия Артюхина, более известного под погонялом Димон, я знал очень хорошо. Он был родом из Ванавары и старше меня на три года. При этом мы с ним когда-то учились на одном потоке в Красноярском университете и находились в дружеских отношениях. Вполне, кстати, объяснимое явление. Какое у них тут среднее образование ― в Ванаваре? Название одно. Димон пытался поступить в универ, но не набрал проходного балла. Загремел в армию, отслужил в ВДВ, принимал участие в какой-то войсковой операции, за что получил орден. Вернулся и снова попер в ученые. Со второго раза у него получилось ― приемная комиссия учла героические заслуги абитуриента и зачислила его вне конкурса. Однако физика аномальных структур ― это вам не арифметика и даже не марксизм с ленинизмом, эта штука посложнее будет. Не сумел Димон одолеть великую нашу премудрость ― вылетел с третьего курса за неуспеваемость. Но не отчаялся. Вернулся в Ванавару, устроился в топографическую службу Института, стал искателем ― настоящим профессионалом, не чета всяким Борискам. Ходил в Кратер бессчетно. Добирался, говорят, до самого эпицентра, где только Флоренский побывал. А потом Димон вдруг уволился и стал на себя стараться. Его, конечно, участковый предупредил, но толку? Времена уже были не те: хочешь работай, хочешь живи сам по себе. Димон выбрал второе. Ходил в Кратер всегда в компании, и всегда ― номером первым. Другие искатели его уважали и жизнь свою легко доверяли. Не все из них, правда, вернулись назад. Карты у Артюхина были хорошие, им лично составленные, лучшие карты, и чутье искательское имелось, однако кое-каких знаний не хватало, а расплачивались за это кореша. И вот четыре месяца назад ушел Димон за Вал с двумя старыми партнерами и ― пропал. Думали уже, что закатилась счастливая звезда нашего топографа, ― угодил в клеть или в юлу и накрылся медным тазом вместе с командой. А вот поди ж ты, вернулся! И второго с третьим номера привел. Где ж они пропадали столько времени?

Так или иначе, но мужики вернулись с товаром, продали пару фрагментов антрацита скупщику Хозы, и там же, на Заимке, взяли водки у какой-то клуши. Идиоты, что еще сказать? Нет сейчас приличной водки в Ванаваре ― даже по талонам нет. И им тоже не водку продали, а разбавленный технический спирт. В который, похоже, был подмешан спирт метиловый. Эта чудовищная смесь скосила всех троих разом, и Дрын, который очень рассчитывал упасть им на хвост, застал только бездыханные тела. Но сообразил, что к чему, и товар пригреб. Заодно и карту у Димона вытащил ― с дальним прицелом, очевидно.

― Что за карта? ― спросил я.

Известие о смерти Димона и еще двух искателей меня почти не задела ― и не такое в Ванаваре случалось и каждый день случается. Пусть земля будет пухом и прочее…

― А вот взгляни, академик, ― предложил Хоза и расстелил на столе карту.

Я подошел. Одного взгляда мне хватило, чтобы оценить приобретение Хозы. Это была превосходная подробнейшая карта местности, охватывающая юго-восточную часть Кратера. Такие делала для Генштаба наша топографическая служба. На карте имелись пометки рукой Димона ― я сразу опознал его почерк. Остальное тоже не вызывало вопросов. Покойный точно обозначил маршрут своей группы: от Вала до места и от места до Вала.

― Это невозможно, ― сказал я.

― Что? ― спросил Хоза.

― Что там? ― спросил Афганец.

― Димон не мог здесь пройти, ― объяснил я. ― Это Южное озеро. И здесь Скучная Деревня. Гиблое место. Может, самое гиблое в Кратере. Туда даже вояки не суются.

― Но он прошел? ― вкрадчиво осведомился Афганец, который встал и придвинулся сбоку. ― И ты пройдешь.

― Нет, ― сказал я. ― Давно не стараюсь. Я там угроблюсь. Зачем вам это?

― Ты подумай, ― сказал Афганец, и вкрадчивости в его голосе прибавилось. ― Они же только что там прошли. Вчера вернулись. Значит, следы остались. Трава примятая, кострища, мусор. По натоптанному пройти легче.

― Я тебе следопыта дам, ― пообещал со своей стороны Хоза. ― Настоящего таежника.

― Вот-вот, ― подхватил Афганец. ― Да и ты, академик, искатель опытный. Я же знаю. Пять походов в Кратер. И ни одного трупа. Может, ты секрет какой знаешь?

Ага, так я и раскрыл тебе свои секреты.

― Не знаю, ― сказал я. ― Поход подготовки требует. Снаряжение, инструктаж участников, легенда.

― А может, по-быстрому? ― настаивал Афганец.

Я хотел ему ответить, что по-быстрому только кошки родятся, но понял: ситуация к шуткам совсем не располагает. Похоже, эти уголовники всерьез собираются отправить меня в Скучную Деревню. Что называется, не было печали.

― По-быстрому мы гробанемся. Все. Следопыт не поможет.

Наступило молчание.

― Что ж, ― сказал Хоза, ― не хочешь идти, значит? Тогда придется ответить.

― За что?

― За антрацит, который ты у Бориски взял. Не хочешь сказать, академик, где он?

Я оглянулся на Афганца, но тот не собирался за меня заступаться. Наоборот, стоял с самым независимым видом. И даже руки в карманы засунул. За что, спрашивается, я плачу ему пятнадцать процентов выручки, делаю бесплатную экспертизу и сбываю самые редкие артефакты через его посредников?

На прямой вопрос Хозы надо было что-то отвечать. Но отвечать мне было нечего. Не скажешь же, что отдал фрагмент комсомольскому работнику Шахмагонову. На перо поставят мигом. Какой же я всё-таки дурак!

Главное в подобной ситуации ― задавить собственный страх. Чтобы эти скоты не увидели, что я чего-то боюсь или чего-то скрываю.

― Хорошо, иду в Кратер, ― произнес я медленно и, надеюсь, достаточно весомо. ― Но за положительный результат не ручаюсь. Может, вернемся с новым товаром. Может, вообще не вернемся…

― Отлично, ― сказал Афганец. ― Собираемся прямо сейчас.

― Кто еще пойдет?

― От моих ― Вован и Брынза. Кто от твоих, Хоза?

― Дерсу и Кривой пойдут. Хватит?

Я поразмыслил. Вован и Брынза были довольно тупыми бандитами, но других Афганец и предъявить не мог. Дерсу ― таежник, следопыт с хорошей репутацией, не зря его так прозвали. Кривой ― опытный искатель, охотник за «черным золотом», но без амбиций, тут Хоза правильно выбрал. Расчет стал мне ясен: Афганец и Хоза очень не хотят выпускать информацию о новой жиле за пределы узкого круга лиц ― понимают, что если искатели прослышат, то начнется форменная лихорадка. В Кратер ломанут даже те, кто на Вал подниматься по жизни боится. Многие угробятся по дороге, но процент какой-то по трупам доберется и свое урвет. Через полгода рынок окажется завален сверхчистым антрацитом, и цена на него снизится до обычного уровня ― то есть до сравнительно высокого, но ведь могла быть и выше, много выше! Очевидно, в мое отсутствие Афганец с Хозой прикинули, какой навар можно получить с дефицитного товара, и договорились хоть временно стать монополистами. На самом деле в этой ситуации мне было совершенно без разницы, с кем идти в Кратер. Тут Афганец прав: если тропа Димона еще не заросла, то можно пройти и с дилетантами, а если заросла, то наличие в группе профессионала положение не изменит ― всё равно кому-то придется пойти третьим или четвертым номером, прокладывая дорогу остальным.

И тут я допустил ошибку. Может, самую большую ошибку в своей жизни. Мне нужно было под любым предлогом заехать домой и хотя бы в первом приближении обсчитать район Скучной Деревни на предмет нестационарных аномалий с постоянной траекторией. Но я понадеялся на «авось». Махнул рукой. Решил, что перетопчемся. К тому же не далее как вчера я выдал Наташке запасной ключ, она могла уже вернуться с работы, а втягивать ее в разборки и объясняться потом не было ни малейшего желания.

― Понадобится машина, ― сказал я.

― Бери любую, ― предложил Хоза.

― Тогда ваш грузовик…

Вот так и договорились, так и поехали ― без долгих сборов и споров.

Легенду выбрали самую незатейливую: побросали в кузов удочки, свернутую сеть, палатки и котелки ― типа рыбаки на рыбалку.

С этим у нас и просто, и сложно. Вроде бы, в тайге живем, а значит, любой ― охотник и рыбак. Но в Комитете тоже не дураки сидят: промышлять дичью или рыбой в непосредственной близости от Кратера допускается только по лицензии, но выдают ее неохотно, исключительно своим людям ― по утвержденным в Москве спискам. Лицензии есть у всех вольных искателей, и у всех они липовые. Рылом никто из нас не вышел, чтобы в Москве одобрение получить. Вот и крутимся кто как. Если на ментов напорешься, это еще ничего ― откупиться можно. С погранцами по-разному. Солдатам-срочникам всегда втюхать можно, что лицензия у тебя не липовая, а самая что ни на есть настоящая. С офицерами ― труднее, они злые, как черти, сразу тащат в комендатуру, без разговоров. Но самое гиблое дело в наших краях нарваться на армейский патруль. Эти всего боятся, с «брони» не слезают, в проблемы не вникают, в положение не входят, а палят из всех стволов во всё, что движется.

Грузовик с народом неизбежно привлечет внимание. Не у ментов, так у вояк. Поэтому Афганец, больше всех заинтересованный в том, чтобы поход в Кратер состоялся без сучка без задоринки, отправился вместе с нами ― на всякий пожарный случай.

Выехали засветло. Из специального снаряжения я потребовал себе полный спецкостюм искателя, армейский бинокль, намагниченную рамку, сотню гаек и антрацитовый компас. Необходимое обнаружилось на складе у Хозы, что меня совсем не удивило. В грузовике расположились так: Брынза сел за руль, я ― в кабину рядом с ним, Вован, Дерсу и Кривой залезли в кузов. Афганец на «японце» поехал впереди, чем нас совершенно демаскировал, ― но я не стал возражать, потому что уже отчаялся сделать всё по правилам.

Пока ехали, я успел прикорнуть, что было немаловажно: день выдался длинный, а ходить в Кратер с красными глазами и зевая во весь рот ― не кошерно да и просто опасно.

Поход начался, вроде бы, удачно ― патрули и секреты достались другим искателям. На весь путь, от Заимки до поворота на Южное озеро, у нас ушло шесть часов, и нигде не застряли. Там выгрузились, поставили палатку. Я дал группе передохнуть и поднял с рассветом. Без лишних разговоров позавтракали натовскими пайками, потом я объявил построение, чтобы определить номера. Дерсу и Кривой были парни тертые и безропотно встали плечом к плечу, ожидая инструктажа и дальнейших распоряжений, а вот бандиты Афганца заартачились. Не привыкли они слушаться, а бить им морды, с учетом того, что оба при стволах, не больно-то хотелось. Потому я отвел Афганца в сторону и сказал ему вполголоса:

― Делай что хочешь, но эти уроды должны выполнять мои приказы. Иначе гробанемся еще на Валу.

Пришлось Афганцу провести внушение. В конце концов Вован и Брынза, хмурясь и ворча, присоединились к искателям Хозы, а рядом с ними встал и сам Афганец.

― Ты куда? ― спросил я с досадой.

― Пойду с вами, ― отозвался он. ― Чего мне здесь сидеть? Разомнусь.

Эта идея мне не понравилась, но я знал, что Афганца не переубедишь: если он чего решил, то хоть кол на голове теши. Ладно, назначу его третьим номером ― из уважения к заслугам перед родиной.

― Значит, так, ― начал я, заложив руки за спину и прохаживаясь вдоль импровизированного строя, ― рассказываю для тех, кто идет в Кратер впервые. В тайге все вы бывали не раз, но тайга в Кратере ― это не совсем тайга. Животных там нет, даже гнуса нет ― не суется зверье и мошка за Вал ни при каких обстоятельствах. Боится. И правильно делает! И вам, господа мои товарищи, тоже нужно бояться. Потому что Кратер ― это не только сокровищница, но и невидимые стражи, которые ее охраняют. Прошу прощения за пафос, но так оно и есть. Ловушки смертельные в Кратере на каждом шагу. Если бы они находились на одном месте, было бы еще ничего, но они эволюционируют, они перемещаются с места на место, они меняют конфигурацию. Сегодня, например, можно пройти по искательской тропе, а завтра она перекрыта. Потому риск накрыться медным тазом есть всегда! Это я к чему? Это я к тому, чтобы вы не расслаблялись и помнили: от внимательности и опыта вашего проводника, в данном конкретном случае от моей внимательности и опытаё зависят ваши жизни. Я постараюсь, чтобы вы все вернулись из Кратера живыми и с товаром. Я и сам в этом заинтересован. Поскольку опыта работы с ловушками у меня больше, чем у вас всех, вместе взятых, первым номером пойду я. Иерархия такая: первый номер ― старший и самый ценный. И нечего ухмыляться, Вован! Если я вдруг гробанусь, шансы вернуться у вас резко понизятся. Вторым номером, мои контролером, пойдет Кривой. Третьим ― ты, Николай. Четвертым ― Дерсу. Пятым ― Брынза. Шестым ― Владимир.

― Это чего? ― тут же встрепенулся и обиделся Вован. ― Чего это я шестеркой у вас?

― Каким сказали, таким и пойдешь! ― приструнил бандита Афганец.

Я повернулся и подошел к Вовану. Встал близко-близко, чтобы видеть его наглые глаза.

― Слушай, Володя, ― сказал я. ― Объясню тебе персонально и по-простому. Там, за Валом, людские законы и понятия не действуют. Там, за Валом, инопланетная территория. Туда даже гнус не летает, забыл? Там наши расчеты и номера ничего не значат. И амбиции твои или мои ничего не значат. Для тех, кто идет в Кратер, есть только два варианта: гробануться или вернуться. И ценность твоя или моя только этими вариантами и определяется. Если ты не хочешь гробануться, значит, пойдешь под тем номером, какой я тебе назначил. А если боишься, лучше совсем не ходи. Оставайся здесь. Тачки покараулишь.

Внушение возымело действие. Вован по глупости своей врожденной больше не Кратера боялся, а того, что его сочтут трусом, а потому права качать перестал. Теперь я понимал Афганца: за его людьми нужен глаз да глаз.

― Диспозиция такая! ― я повысил голос, чтобы всем было хорошо слышно. ― Шестой номер идет впереди километр, затем его сменяет пятый номер. И так по очереди до третьего включительно. Впередиидущий подчиняется командам первого номера или второго, если первый выбывает. Остальные продвигаются след в след в десяти шагах от впередиидущего. Замыкают колонну первый и второй номера. Команды выполнять точно, быстро, беспрекословно. Напоминаю, что от этого зависит ваша жизнь!

Так и пошли. Закинули рюкзаки за спины, и Вован под мои окрики направился вперед, остальные пристроились сзади.

Бодро отмаршировали к Валу. Там Дерсу жестом указал мне на следы прохода: поломанные ветки, примятости в зарослях папоротника. Карта не обманула ― группа Димона выходила из Кратера именно здесь.

По следам, как и ожидалось, идти было легко. Даже колючка была аккуратно перерезана и разведена. Я уже начал верить, что всё у нас пройдет тип-топ, хотя такие мысли перед Кратером надо гнать нещадно, ― и вот тут, на Валу, за колючкой, меня вдруг пробило.

Я даже не понял, что именно произошло, но углубляться в Кратер резко расхотелось. Знаете, как это бывает? Словно бесформенная тень мелькнула на периферии зрения, и утро сразу потускнело, и воздух уплотнился, и навалилась слабость, как при похмелье.

― Всем номерам: стоп! ― громко приказал я.

Группа среагировала слаженно и почти без задержки. Только Вован, жертва аборта, сделал еще три шага и остановился, оглядываясь с недовольным видом. Пожалуй, хватит его баловать, пора демонстрацию устроить. Но пока мне было не до демонстраций.

Я осмотрелся, принюхался, прислушался. Утро занималось удивительно ясное для наших широт, легкий ветер был почти незаметен. Мы стояли на Валу, который поднимался тут выше среднего уровня, давая неплохой обзор.

Надо сказать, что Вал ― это довольно сложное образование. Если бы Тунгусское Космическое Тело достигло земли в целости и сохранности, то были бы импакт, взрыв, возникновение астроблемы, то бишь симпатичного ударного кратера в лунном стиле. Но Тело взорвалось на высоте порядка десяти километров, развалившись на сотни обломков, ― мы изучаем результаты его падения уже полсотни лет, но так и не пришли к единому мнению, сколько же было этих обломков на самом деле. Существуют разные модели, в том числе импортные, но раз в пять лет обнаруживаются большие залежи артефактов в тех местах, где до этого, казалось, ничего не было, и модели приходится пересматривать. Я одно время интересовался темой, но потом понял, что серьезного гешефта на этом токовище не словишь, и… перестал интересоваться.

Так вот, из-за разрушения Тунгусского Тела образовалось несколько кратеров с различным строением: бороздообразные и округлые, с цокольным валом и насыпным валом ― выброшенные слои грунта перемешались, потом началась эрозия, восстановление растительного покрова, и уже через десять лет после импакта определить границы того, что мы по привычке называем Кратером, не представлялось возможным. Но определили ― потому что Кратер был и остается четко очерченной территорией, инопланетной язвой на Земле. И хотя незримая граница, которая отделяет область, где действуют иные физические законы, от нашего, привычного и скучного, мира, не имеет правильной геометрической формы, а в отдельных местах периметра преобладают рытвины и глубокие овраги, ее, эту границу, принято называть Валом ― наверное, не в честь даже эллипсоидного вала астроблемы, а памятуя, что так с давних пор называется оборонительная земляная насыпь, защищающая Ойкумену от варваров-захватчиков. Однако там, где мы стояли под косыми лучами вкрадчивого таежного солнца, наличествовал самый настоящий вал ― высотой метров в девять-десять, спрессованный из отброшенного чудовищным ударом грунта и поросший мхами и редкими соснами. К основанию вала примыкала сплошная черная полоса старых вывалов шириной с километр, потом шел молодой лес из елок и лиственниц, почти без подлеска, еще дальше ― папоротниковые джунгли, с большими и словно выжженными проплешинами, явные следы стационарных аномалий. За долиной папоротников был различим изогнутый край Южного озера ― заполненной водой малой астроблемы. Где-то там дальше находится Скучная Деревня ― место, о котором я только слышал, но рядом с которым никогда не бывал да и не сунулся бы, если бы не Хоза с Афганцем.

И вот не хотелось мне теперь спускаться с Вала, хотя и видел я отчетливо тропу Димона, а в воздухе ничего не чувствовал. Плохой всё-таки из меня искатель ― так и не научился расшифровывать интуитивные позывы. Не Флоренский. И даже не Димон, покойся он с миром.

― Всем номерам! Тропу видите? Вперед!

И мы пошли по Валу вниз, в Кратер, хотя тревожное чувство близкой опасности не покидало, а продолжало усиливаться.

Полосу вывалов преодолели за час ― тут продвигались осторожно, среди корней катастрофных выворотней и в перепутанных обугленных ветвях легко было споткнуться и переломать конечности. В лесу ускорили темп, но через каждые пятнадцать минут я останавливал группу, сверялся с картой, советовался с Кривым и давал новую указку.

Когда приблизились к стационарным аномалиям, я устроил демонстрацию для неофитов. Снял со связки десяток гаек и раскидал их, целясь в проплешины между папоротниками. Семь гаек ушли в «молоко», три попали в «яблочко». Грохнуло и полыхнуло внушительно. Прищурившись на отсветы, я оценил результат. Три аномальные зоны. Две суббарические, одна гипертермическая. А по-простому, по-искательски: пара мыльниц и единица скороварки.

Посмотрел на бандитов. Те, как ожидалось, стояли, открыв рты и пялясь туда, где после одномоментного выделения скрытой энергии всё еще трепетал и искрился воздух. А на самом деле ― не совсем воздух, ибо внутри большинства аномалий нормального воздуха не бывает.

― Смотрите и запоминайте! ― громко сказал я, привлекая общее внимание. ― Это вам не из стволов друг в друга шмалять. И не на рысь охотиться. Эта штуки поведения и повадок не имеют. Они не ошибаются. Они не бывают усталыми. Они не бывают сытыми. Они тупо ждут, когда вы в них заползете, чтобы прихлопнуть быстро и надежно. Как вы думаете, почему среди старых искателей увечных совсем нет? Потому что из ловушки не выбраться. Нет такого искателя, который в ловушку попал и живым из Кратера ушел. Теперь всё ясно?

Похоже, на этот раз проняло даже Вована. Он побледнел, почти до зеленого оттенка, и сразу как-то осунулся. Догнал наконец, что идет первым номером, а значит, судьба гайки положена именно ему. Но тут я проявил милосердие, а точнее, вспомнил о неписаных правилах похода и поменял впередиидущего.

― Пятый номер, Брынза, вперед. ― объявил я. ― Владимир, шестой номер, пропусти его. Поменяйтесь. Аккуратнее. С тропы не сходите. Двинулись!

Надо было видеть, какое облегчение нарисовалась на лице Вована и как перекосило рябую физиономию Брынзы. Но в Кратере их переживания ничего не значили. Потому что преимуществ друг перед другом они не получали. Как говорят опытные искатели: «пятый номер и шестой ― перерывчик небольшой». Если нарвемся на нестационарную аномалию с траекторией Вольфа-Маевского, медный таз неофитам гарантирован. Потому я и поставил Афганца третьим ― лично для меня он слишком ценная фигура, чтобы двигать его под юлу или консерву.

― Вперед!

Номера поменялись и пошли. След группы Димона был еще виден, и к полудню мы без всяких проблем одолели две три расстояния до отмеченных на карте крестиков. Здесь, на берегу Южного озера, я объявил привал и даже разрешил Дерсу развести небольшой костер и вскипятить воду для растворимого кофе из натовского пайка. Студенческая привычка ― оседать у озера.

Употребив кофе, новоиспеченные искатели повеселели. Зазвучали подколки, матерок, анекдоты.

Я всё еще продолжал озираться. Надеялся, что отляжет, но не отлегло.

Вытащил карту. Еще раз изучил. Потом поманил Кривого:

― Отойдем?

Отошли за ельник ― он казался вполне безопасным, поскольку выходил к воде.

― Что думаешь? ― спросил я. ― Чего-то такое висит в воздухе, но не понимаю что. Ты-то как Кратер ощущаешь?

― Не знаю, ― Кривой пожал плечами, хмурясь. ― Я номер второй.

― Авторитет тут качать не надо, да? ― одернул я Кривого. ― Тебе выводить группу, если что.

― Я б не пошел, ― признался Кривой. ― Это ж Скучная Деревня. Гроб на гробе. Если б Хоза не приказал, не пошел бы. Даже с тобой.

― Со мной? ― меня это заявление насторожило. ― Я чем-то отличаюсь?

― Начистоту, академик! Ты в первых завидных. Говорят, слово знаешь. Жалеют, что в торгаши подался…

Блин! Три раза блин! Так и чуял, что народ когда-нибудь просечет фишку. Почему и ушел из искателей. Много походов без потерь ― много вопросов по выходу.

― Ну ладно, ― сказал я, постаравшись выглядеть невозмутимым. ― Замнем для ясности. Идем мы по следу Димона, но я опасаюсь, что могут быть новые гробы. Ты-то чего-нибудь чуешь?

Кривой почесал затылок, как тот балбес, а потом вдруг выдал:

― Тропа странная.

Я насторожился:

― Что ты хочешь этим сказать?

― Прямая. Не ходят так искатели. Кружат. Гайками провешивают. Курят подолгу. Бычков нет на тропе. Странно.

― Что думаешь? Варианты есть?

Вспомнив о вредной привычке, которую я не разделяю, Кривой достал пачку «Беломора», вытащил папиросу, размял, прикусил и засмолил. Я терпеливо ждал, пока он завершит ритуал.

― Тропа из Кратера идет, ― сообщил Кривой, задумчиво глядя в землю. ― Шли по прямой. Гробы не искали. Натопали. Убегали, что ли?..

Убегали? Черт возьми, подумал я, а ведь, похоже, прав Кривой. Шерлок Холмс и доктор Ватсон, мать его в душу! Тропа, которую группа Димона оставила, и в самом деле странная. Необычная тропа. Не обманула меня интуиция. Не ходят так искатели. Но и не убегали. Не похоже это на беготню. А на что похоже?.. На что?.. На указку ― вот на что! Словно им кто-то направление давал в обход аномалий. А они шли ― и шли быстро, словно боялись, что потеряют направление, что чудо кончится и тогда швах. А Димон еще успевал пометки на карту наносить ― опытный был искатель, с мыслями о будущем.

― Загадка, ― подытожил я вслух. ― Не люблю загадки.

― Кто их любит? ― философски отозвался Кривой.

― Ладно, ― сказал я. ― Ничего мы сейчас всё равно не придумаем. Но тактику надо сменить. Тропа тропой, однако излишняя предосторожность не помешает.

Мы вернулись к группе. Дерсу уже всё прибрал. Афганец травил что-то веселое, разводя и сводя руки. Народу нравилось. Вован с Брынзой похохатывали.

― Кончай перекур, ― сказал я. ― Рюкзаки надеть, по номерам строиться. Дистанция между номерами ― пять шагов.

Группа беспрекословна подчинилась. Я дал указку. Пошли. Хоть одно радует: авторитет признали и зауважали.

На этот раз темп я задал поскромнее. Продвигались прогулочным шагом. Я старался придерживаться тропы Димона, но всё чаще останавливал группу, чтобы выйти вперед и побросать гайки. Бросал и понизу, и вверх, но без толку ― словно и впрямь аномалий здесь никаких не было и нет. Слишком легко и просто мы выходили на легендарную Скучную Деревню. Подозрительно легко выходили…

Держались берега озера. Миновали кедровый урман, потом снова пришлось проламываться сквозь папоротники, которые вымахали чуть ли не в человеческий рост. А потом Брынза вдруг остановился. Широко шагавший Вован едва не налетел на него, и оба замерли, таращась куда-то вперед.

― Стоп! ― крикнул я и добавил для убедительности: ― Стоять всем!

Бросился вперед и тоже замер.

Зрелище, конечно, было потрясающее. Впереди, за папоротниками, в одном месте берег озера сильно осыпался, обнажив красную спрессованную импактом глину, и из этой глины торчало выступом, похожим на нос атомной субмарины, черное гладкое… тело. Антрацита таких размеров я никогда раньше не видел. И сразу понял, что вытекает из увиденного. Гильзин был прав! Ось действительно существует! И вот, оказывается, где она прописалась ― рядом со Скучной Деревней!

Но нужно было удостовериться. Нужно было узнать наверняка.

Я потащил из кармана антрацитовый компас. Трясущимися пальцами откинул стальную крышку. Опустил глаза. Микроскопическая капля черного тела, заключенная в этом примитивном приборе, вытянулась в стрелку, указывая туда, где торчал черный выступ. Сомнений не оставалось. Перед нами ― Ось Гильзина!

Я потратил на эти простые действия секунд пятнадцать-двадцать. И этих секунд хватило, чтобы всё пошло кувырком.

Номера, вместо того чтобы дожидаться терпеливо команды, сбились в кучу, а потом сорвались к берегу, радостно гогоча, матерясь и вопя на ходу: «Это ж антрацит, мужики, это антрацит!» Даже Косой, несмотря на свой опыт, не удержался ― пошлепал за остальными. Я в этот момент глянул влево, глянул вправо, увидел кучи грязного тряпья под деревьями и понял, что мы влипли по-настоящему. Я хотел крикнуть: «Стойте, идиоты!», но язык прилип к гортани. Всё равно ведь не успеваю, а так хоть какой-то шанс…

Первым захлебнулся диким воплем и утих навсегда Вован. Я стоял лицом к берегу, и всё отчетливо видел. Бандит влетел прямиком в юлу. Его подхватило и плавно так, словно в замедленной съемке, завертело на месте. Обороты ускорялись, за две-три секунды юла разогналась, а потом ее слои сдвинулись друг относительно друга, и кровавые ошметки разлетелись широким веером. Юла тут же двинулась в сторону Афганца. Он оглянулся на крик Вована, ничего не понимая и ничего даже не успевая толком разглядеть, и юла сожрала его столь же быстро и беспощадно.

Дерсу среагировал-таки и прожил чуть дольше остальных. Он резко изменил направление и побежал, высоко задирая пятки, к ближайшим лиственницам, но не добежал, а вляпался в мыльницу ― упал на бок, пополз, хрипя и сплевывая кровавые сгустки. В это время юла рвала Брынзу, а Косой наконец-таки замер в надежде, что его минует, но тут сверху ударила мухобойка, и от искателя осталось только округлое тлеющее пятно на таежной подстилке.

Я стоял, не дыша и ожидая своей участи. Расправа заняла времени не больше, чем мне понадобилось на то, чтобы достать антрацитовый компас и посмотреть на черную стрелку. Он, кстати, так и оставался в моей выставленной руке, и сейчас мне казалось, что прибор обжигает пальцы.

Дерсу продолжал ползти, кашляя и задыхаясь. Глазные яблоки у него лопнули ― он ничего не видел и ничего, скорее всего, не соображал от боли, ― но полз и полз, сминая папоротник и оставляя на широких листьях след из пузырящейся крови. Он дополз до лиственницы и замер, уткнувшись головой в ствол.

Я ждал. Молча стоял и ждал. И как ни странно, почти не боялся. А чего бояться, когда смерть ― вот она, рядом? В конце концов, все когда-нибудь умрем, а во мне нет чего-то такого особенно ценного. Ну всплакнет Наташка разок. И найдет себе другого кооператора.

Казалось, что юла подошла совсем близко. Остановилась в миллиметре от вытянутой руки с компасом. Проклятый гипермобиле! Но это, конечно, была иллюзия ― юлу нельзя ни почувствовать, ни увидеть, ни услышать. Одна из самых смертоносных аномалий. За проход через нее приходится платить жизнями. Вот и я заплачу…

Минута истекала за минутой, но юла не торопилась превращать меня в кровавый фарш. И мухобойка, то бишь нестационарная супербарическая аномалия, куда-то запропастилась.

Я не знаю, сколько простоял в позе памятника самому глупому и жадному искателю на свете. Может быть, несколько минут, а может быть, несколько часов. Во всяком случае к моменту, когда меня в первый раз ударило, я не чувствовал уже ни рук, ни ног.

Удар пришелся по затылку. Я упал и, кажется, потерял сознание.

Потом приподнялся на руках и пополз.

Трудно вспомнить, что я тогда испытывал. Вперед меня вело какое-то тупое упорство. Мир вокруг раскачивался и плыл, как бывает когда переберешь дешевой водки. Казалось, что наступили сумерки ― всё стало серым, плоским, как на старой фотографии. При этом у меня было ощущение, будто я ползу в крутую гору, вверх по склону, хотя, конечно, никакой там горы не было.

Потом меня ударило во второй раз. Я ткнулся носом в траву. Зарычал сам на себя и снова пополз в воображаемую гору.

Стемнело еще больше. А воздух уплотнился, словно в мухобойке. Дышать становилось всё труднее.

В какой-то момент у меня окончательно съехала крыша, я перестал контролировать себя и свои перемещения. Там бы я и подох, вляпавшись в одну из стационарных аномалий, но мне помогли. Я услышал голос, и голос этот звучал из моего прошлого…

Моя мама была городской жительницей в третьем поколении. Внучка ссыльных. Она совсем не знала народных колыбельных. А потому вместо колыбельной пела популярные песни своей молодости. Одно из самых ранних и самых ярких воспоминаний моего детства: я лежу в кровати, укрытый одеялом, за окном по-зимнему темно, мягко светит лампа, спрятанная под желтым абажуром, мама сидит рядом на стуле и тихонько поет:

Светит незнакомая звезда.

Снова мы оторваны от дома.

Снова между нами города,

Взлетные огни аэродромов…

Здесь у нас туманы и дожди.

Здесь у нас холодные рассветы.

Здесь на неизведанном пути

Ждут замысловатые сюжеты…[1]

В детстве у меня было очень пылкое воображение. Слушая маму, я всегда представлял себе какую-нибудь картинку ― вымышленную, но продуманную до деталей. Вот и под песню «Надежда» мне виделось ночное шоссе, мокрый после дождя асфальт, свет фонарей, отражающийся в лужах, а где-то там, впереди, россыпи огней: то ли и впрямь преувеличенные фантазией «взлетные огни аэродромов», то ли незнакомые яркие созвездия. Зачем-то нужно было идти туда ― к этим огням, и в своем воображении я шел к ним, пытаясь разобрать, что же это за огни такие, и, очевидно… засыпал.

И в тот момент, когда я корчился на земле Кратера, словно раздавленный хлопком ладони комар, мне вдруг явственно услышался тихий голос мамы: «Светит незнакомая звезда…» Возникало ощущение, что она здесь, рядом, а не умерла восемнадцать лет назад от сердечного приступа, а я снова стал маленьким мальчиком, но теперь мокрое ночное шоссе было не воображаемым, а самым настоящим ― оно расстелилось под ногами, нужно было только идти по нему в сторону ярких чистых огней, которые горели впереди.

«Снова мы оторваны от дома…» Я пошел: уверенной, слегка пружинящей походкой, как обычно хожу в городе. И вот какая деталь: у меня и мысли больше не возникло, что нахожусь я в Кратере, что вокруг ― ловушки, что никогда никаких шоссе с фонарями на этой территории не было, что всё это бред и не может быть ничем, кроме бреда.

Так я и вышел ― шаг за шагом по воображаемому шоссе, пока не уткнулся в колючую проволоку. Там, у покосившихся столбов, я слегка очухался. Мамина песня оборвалась на полуслове, а дурман развеялся. Было очень холодно, по-настоящему и обжигающе морозно. Я чувствовал себя так, словно выбрался из бетономешалки, ― сильно болели мышцы на груди, животе и спине, икры ног сводило от напряжения, меня тошнило, а в конце концов и вырвало прямо на снег.

Да, на снег. Я не сразу осознал, что стою в сугробе, а когда осознал, то не успел оценить эту мысль. В лицо мне ударил луч прожектора, и усиленный мегафоном голос требовательно произнес:

― Стоять на месте. Оружие на землю. Руки вверх.

И этот свет, и этот крик в буквальном смысле добили меня. В глазах потемнело, я упал и вырубился.

Наташка потом рассказывала, что меня привезли в госпиталь едва живого. Я был изможден и истощен, кожу покрывал странный темно-коричневый загар, воняло от меня, как от лесного козла.

Я провалялся в бреду почти три дня. И всё это время находился под наблюдением. Первым, кого я увидел, когда открыл глаза, был молодой человек с острыми чертами лица и холодными глазами, сидевший на табурете рядом с кроватью. Он читал какой-то журнал, но, заметив, что я проявляю признаки жизни, тут же отложил его в сторону:

― Андрей Михайлович? ― обратился он ко мне. ― Как вы себя чувствуете?

― Приветствую, ― сказал я и удивился своему голосу: он был сухой, слабый, ломкий, чужой голос чужого человека. ― Где я?

― Вы в военном госпитале, Андрей Михайлович, ― охотно ответил молодой человек. ― А я Никита Луньков. Капитан Министерства безопасности Российской Федерации.

Его слова меня озадачили.

― Какого Министерства безопасности? ― переспросил я. ― КГБ, что ли?

― Комитета Государственной Безопасности в том виде, в каком он функционировал при Советском Союзе, больше нет.

Эти слова озадачили меня еще больше.

― При Советском Союзе? Что значит больше нет? Советского Союза больше нет?

― Видите ли, Андрей Михайлович, ― сказал Луньков с улыбкой. ― Вас не могли найти больше полугода. Сейчас февраль девяносто второго. За время вашего отсутствия Советский Союз прекратил существование. Отныне мы живем в Российской Федерации. И нам, то есть Министерству безопасности, очень хотелось бы узнать, где вы пропадали столько времени и что случилось с другими участниками похода в Кратер.

― Мне бы тоже хотелось знать, ― прошептал я.

Луньков прищурился с хитрецой, придвинулся ближе и заговорщически понизил голос:

― Давайте поговорим, Андрей Михайлович. Думаю, что вместе мы сумеет разгадать эту загадку…

2. Андрей Михайлович Тяглов, 32 года, женат, вольный искатель

Он проснулся и посмотрел на женщину, лежащую рядом. В слабом косом свете, бьющем сквозь щель между неплотно прикрытыми шторами, ее лицо показалось ему особенно отвратительным: глубокие темные впадины глазниц, выдающиеся скулы, приоткрытый рот. А еще ― несвежее дыхание спящего человека. Даже непонятно становилось, как он мог когда-то ее любить, целовать эти глаза, этот тонкогубый рот…

Вчера опять был «разговор». И опять закончился грандиозным скандалом. Андрей давно взял за правило не поддаваться на провокации и умолкать, когда у благоверной начинал обещающе срываться голос. Но жена тогда же научилась заводить себя самостоятельно, без соучастия посторонних. Вот и вчера она прицепилась к какой-то его фразе или даже к интонации (сегодня утром он не сумел вспомнить, к какой именно) и понесла-понесла-понесла, всё более повышая тон, подпуская истерические нотки, бессвязно обвиняя Андрея во всех смертных грехах: выдуманных и реальных. Нервы тоже не железные, пару раз Андрей огрызнулся, и она окончательно разъярилась, да так что от ее крика зазвенели стекла в оконных рамах. Закончилось это безобразие на традиционной и привычной уже фазе: Наталья схватила со стола пустую тарелку и со всей силы шваркнула ее о пол. Тарелка, разумеется, разлетелась осколками, и жена тут же бросилась за веником и совком, и потом еще где-то около получаса возилась на кухне, убираясь и бормоча бессмысленные ругательства. Дура дурой. Он ушел в гостиную, чтобы не видеть и не слышать всего этого, включил ящик, но по двум каналам, доступным в Ванаваре, передавали невнятные околополитические шоу о московских разборках между Ельциным, Примаковым и каким-то Лужковым. Смотреть их не было ни малейшего желания. Перечитывать старые книги ― тем более. Андрей хотел было уже сходить до ближайшего ларька и взять бутылку нелицензионного плодово-ягодного, но тут позвонил Хоза…

Воспоминание о звонке Хозы подняло Андрея с кровати лучше всякого будильника. Он стряхнул с себя сонливость, как собака стряхивает воду со шкуры, ― передернувшись всем телом и широко, с легким подвыванием зевнув. После чего босо прошлепал в ванную комнату. Точнее сказать, в совмещенный санузел ― откуда у нас ванные комнаты, не баре, чай?..

Некоторое время Тяглов с отвращением разглядывал свою мятую физиономию в зеркале. Выглядишь ты, брат, будем честны хотя бы перед самими собой, ничем не лучше жены, а местами даже хуже ― там, где щетина пробивается. Борода и усы с юности росли у Андрея неравномерно, какими-то отвратительными клочьями, а потому он почти каждое утро тщательно брился, не оставляя мерзким волоскам ни малейшего шанса. Благо, в последнее время в продаже появились западные станки, и можно было не опасаться фирменных порезов от «Спутника».

Андрей взял с полки крем и кисточку для бритья, начал намыливаться. И естественно почти сразу мысли вернулись к недавнему скандалу.

Российским интеллигентам нельзя давать права на создание семьи, ожесточенно думал Андрей, намыливая щеки и подбородок. Надо, наоборот, запретить семью из интеллигентов под страхом смертной казни! Раз и навсегда! Потому что советско-российский интеллигент асоциален и опасен для общественных институтов. Ради так называемых «идеалов», не собственных даже, а вычитанных в книжках и плохо усвоенных, российский интеллигент готов уничтожать и в землю закапывать любые личные отношения. Придумали, понимаешь, себе максиму. Жизнь дает человеку три радости: дружбу, любовь и работу. Ну и славно, трам-пам-пам. А если приглядеться: и где здесь место семье? Мы же все ― одухотворенные, творчески озабоченные личности, нам же эта бытовая мелочевка неинтересна, наслаждаемся, понимаешь, крепкой, как спирт, дружбой, увлекательной, как программа «В мире животных», работой, многообразной, как роман Диккенса, любовью. И наши девушки были такие же, нам под стать: легко срывались, пренебрегали трудностями, слушали наши бездарные стишата, готовы были ночами просиживать в прокуренных комнатах, пить дешевый портвейн, закусывая килькой из банки и поганой колбасой. Они портили себе руки, зубы и желудки, быстро растрачивали свежесть и чистоту невинности ― и с какого-то момента мы начинали смотреть на них с брезгливостью. Ведь мы ― помните? ― великие и одухотворенные, нас по жизни должна сопровождать вечно юная любовь. Она должна, эта любовь, черт возьми, прощать нам наши терзания и самокопания, прощать нам мелкие измены и большие запои, прощать нам наше неумение устроить быт. А вот теперь давайте остановимся и спросим: а чем мы заслужили такое к себе особое отношение? Чем? Тем, что прочитали много книжек? Так читать не только мы умеем. Тем, что двигаем прогресс? Какой там прогресс, извините, если горячую воду на всё лето отключают. Тем, что мы отличаемся какой-то особой духовностью, каким-то особым взглядом на будущее, каким-то особым чутьем взрослого и ответственного человека? Ага, как же… Отличаемся. Только в другую и не самую лучшую сторону. Любой студент Сорбонны даст вам сто очков вперед и по духовности, и по будущему, про ответственность лучше вообще молчать, ага. Недоучки амбициозные. Философии мировой не знаете, литературу нормальную не читаете, а туда же! Не за что вас любить, короче. Да и уважать не за что. Потому что нормальной бабе прежде всего нужна семья, а не попойки с расстроенной гитарой. Потому что если нормальной бабе не дать семью, вымрете вы все на хрен со своей духовностью, и детей не оставите. А девушки ваши пойдут в кабинет не с комиссарами, а с богатыми иностранцами. Раз вы ни на что не способны, значит, придется брать инициативу в свои руки. От иностранцев хоть шерсти клок и колготки, а от вас ― только разговоры о вашем долбанном величии.

И не думайте, джентльмены, будто бы я отделяю себя от вас, будто бы считаю, что я Каин и Манфред, а вы мелкие козявки и подлецы. Нет, я такой же, как вы, плоть от плоти, одной крови, тоже весь состою из цитат, за которыми прячу собственное миниатюрное убожество. А что вы хотели? Отец-то у меня из ваших. Не пролетарий. И не засекреченный академик. Театральный критик он был, блин. Второй на весь Красноярск, но считавший себя, конечно, первым. Ах какой он был ревнивый! Ах как он ненавидел своего удачливого соперника! Вот хоть убейте, сегодня не вспомню имя-отчество этого первого второго. И не потому, что склероз, а потому что интеллигент наш задрипанный никогда его по имени-отечеству не называл ― только «тараканом усатым» и «обезьяной тугоухой». Верх интеллигентного отношения к коллеге, надо полагать… А как отец пил! Как он, бывало, надирался! В компании, конечно. С актерами второго состава, как обычно. До белой горячки пил. До чертей с рогами. Можно подумать, гулял на собственных похоронах. Так даже кочегары не пьют. Но мы ведь не кочегары, мы творческие одухотворенные личности, нам можно…

Или вот тоже цитата, думал Андрей, смывая с лица остатки пены. Великий Булгаков. «Мастер и Маргарита». «Новый мир». Все дела. «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!» Ну и что? Пришли? Предложили? Дали? Кто в результате пришел? Братки в малиновых пиджаках? Так эти ребята ничего не дают, только отбирают. Может, государство? Так оно чихать на вас хотело с высокой кремлевской башни. Вы же зелень не производите, а нашему государству только зелень сегодня и нужна. Впрочем, Воланд говорил эти слова Маргарите. Забыли ведь, суки, что Маргарите, а не вам? Она была женщина видная, у нее хотя бы было что просить и было за что платить. А у вас что такое есть особенное? Может, рецензия на очередной пьяный утренник по Шатрову к красному дню календаря? Так ведь неактуально, господа мои товарищи. Другие времена, другие нравы! Развалили страну. Просрали. Думали, что без страны будет лучше, а оказалось, что без страны вы и не можете совсем, как детский сад не может без воспитателя. Вот и сидите на руинах, вымираете, бывшие, никому не нужные. И я такой же ― бывший кандидат физико-математических наук, бывший научный сотрудник Института аномальной физики, бывший кооператор. А кто я текущий? Искатель доморощенный, терпила и смертник. Подохну завтра, никто не заметит. Нас и так слишком много развелось, интеллигентов!..

Скрипнув на петлях, открылась дверь. В ванную комнату вошла жена в застиранной ночной рубашке. Остановилась на пороге, прислонившись плечом к косяку. С минуту молчала, наблюдая, как Андрей чистит зубы. Потом он сполоснул лицо, повернулся, и она спросила:

― Опять в Кратер идешь?

― Не знаю, ― хмуро отозвался Андрей. ― На разговор иду, а там… как получится.

― Дурак, ― сказала жена, но без надрыва в голосе. ― Бездарность. Тряпка.

― Спасибо, ― отозвался Андрей. ― Я тебя тоже люблю, дорогая.

Жена обдала его презрительным взглядом. Он пожал плечами и протиснулся мимо нее в коридор. Быстро оделся и выскочил на улицу, не дожидаясь очередного скандала.

Было ветрено и сыро. Над Ванаварой летели низкие серые облака, иногда орошавшие грязный город холодной моросью. Андрей поежился в куртке и зашагал, обходя лужи, к автобусной остановке. Его «девятка» давно сдохла и ржавела в гараже ― ремонтировать ее он не пробовал: хороший автослесарь дорого стоит, проще было подержанную «тойоту» купить, но и на это денег накопить не удавалось, слишком быстро менялись цены, а на артефакты неуклонно падал спрос: оптовые закупщики в России загибались один за другим, а вокруг совместных предприятий шла непонятная возня.

Вот и моя семья загибается, думал Тяглов. Фактически ее уже нет. Не семья, а тягостное сосуществование. Интересно, кто из нас первым не выдержит? Наверное, наш брак мог бы спасти ребенок. А что? Я никогда не был против. Только вот жена… Он вспомнил, как однажды собрался поговорить на эту тему всерьез. Но Наталья опять сорвалась, заголосила. Тебе, мол, зачем ребенок, искатель недоделанный? Чтобы сиротой его завтра сделать? Чтобы сдохнуть морально удовлетворенным? Да и не будет у тебя никогда ребенка! После того похода ни одна баба нормальная с тобой не ляжет ― зачем ей уродов плодить? Поговорили…

Рейсовый автобус пришлось подождать. Наконец он подъехал, чадящий и заляпанный грязью по самые окна, и Андрей в толпе других страждущих с трудом протиснулся в полуоткрытую дверь.

Сдавленный со всех сторон вяло матерящимся народом, Тяглов уныло смотрел на проплывающий за окном безрадостный пейзаж. Мысли его опять вернулись к интеллигенции.

Не ожидали этого? ― спрашивал он невидимых и вечно молчащих собеседников. Думали, что я-то, конкретный, самый умный, самый начитанный, самый грамотный, даже по-английски умею шпрехать ― уж я-то не пропаду. А остальные пусть как хотят. Здоровая конкуренция. Естественный отбор. В социал-дарвинизме наше светлое будущее. Ошиблись? Самооценку опять завысили? Не пришло в голову, что в мутной воде реформ прежде всего тонут такие горделивые цветки, как вы?..

Или вот еще почему-то придумали, что если всё переименовать, то и действительность изменится. Разительно улучшится. Мэры, губернаторы, президенты вместо секретарей и председателей. Улицу Ленина ― в улицу Зеленую. Дорогие коллеги, вам не кажется, что тут попахивает идеализмом? И не в смысле стремления к идеалам, а в смысле идеалистического мировоззрения? Чему вас в институте только учили на лекциях по марксистско-ленинской философии? Бытие определяет сознание, а не сознание бытие. Вы можете сколько угодно называть себя либералами и демократами, мэрами и президентами, всё равно у вас получатся совок и бардак. Потому что работать вы не умеете, не приучены. Потому что работать ― это вам не восемь часов на стуле сидеть с перекурами и чаепитиями, с болтовней о литературном процессе и политической ситуации. Работать ― это двенадцать часов, а то и четырнадцать за станком, за кульманом или в поле. Работать ― это вкалывать до кровавых мозолей и головокружения, без скидок на происхождение и воспитание. Только так из банановых республик вырастают нормальные государства. Но работать вы не умеете, а потому так и помрете в совке и бардаке…

Автобус выпустил часть пассажиров на остановке у главного корпуса Института аномальной физики. Андрей посмотрел на приземистое серое здание, в котором провел несколько лет жизни, и мысли его несколько изменили направление.

Вот взять, например, вас, дорогие коллеги. Всё у вас было, полная государственная шея: приличная зарплата, премиальные, командировочные, любое оборудование, публикации в научных изданиях ― только работать вы не умели и ненавидели тех, кто умеет. И тащили ― всегда и всё тащили по своим углам. Словно крысы какие, ей Богу. Если сделал Баркович матмодель апериодической деформации стационарных аномалий, то ― не подойди к Барковичу! Он так и будет пустые статьи с общими фразами публиковать, а пожелаешь матмоделью попользовать для своих целей ― плати. И платили. Раньше, при Советах, платили услугами и дефицитом; теперь берет деньгами. Будто бы деформации аномалий ― его личная вотчина, и не государство, то бишь все мы, ему изыскания обеспечивали. И остальные такие же: Лачевский с теорией эволюции полей, Садовников с графиками накопления атомных трансмутаций, Федоров с одиннадцатимерными картами Кратера. Каждый по своему направлению ― царь и бог, за два десятка лет даже при нашей производительности труда материалов на докторскую накопал, но докторами у нас почему-то одни величественные старики сидят, возвысившиеся еще в те полузабытые времена, когда Тунгусское Тело метеоритом считалось. А вам, коллеги мои бывшие, что мешало? Мелочность ваша ― вот что. Которая со всей очевидностью проявилась, когда ваши уютные лаборатории и аудитории начали под склады сдавать, а вас попросили с вещами на выход. Вот тут вы потащили всё, что плохо лежало: от крепежа до старой мебели. Не побрезговали, не встали в позу нищих, но гордых, не вспомнили цитату из Булгакова. Точно так же вы и научное знание растаскивали по своим отделам и группам, а знание, между прочим, должно принадлежать всем, иначе это не знание, а бессмысленный набор закорючек на бумаге. Вот и доигрались. Никому вы теперь не нужны с вашими моделями, графиками, картами. И не думайте, что я как-то выделяю себя, коллеги. Не Каин и не Манфред, уже говорилось. Да и больших открытий в отличие от вас не сделал. Но зато я понял, как вас можно использовать ― жаль, государство не догадалось, а потому и мой опыт пропадет втуне. Остается только надеяться, что лет через сто в Кратер придут люди, поумнее и побережливее нас с вами, переоткроют всё заново, и этот орешек окажется им по зубам…

Андрей вышел на кольцевой, переждал очередной пик дождевой мороси под козырьком остановки, приобщившись заодно к печатному слову: там же стоял лоток с газетами. Из местных изданий у торговца имелись «Ванаварская правда», которую с незапамятных времен кличут «варварской», и «Вестник аномальных явлений», посвященный близящейся годовщине падения Тунгусского Космического Тела. Внимание привлекал огромный заголовок на титульной странице: «Вся правда о инопланетном звездолете!» Взыграло профессиональное любопытство, Тяглов приобрел «Вестник», быстро просмотрел десяток статей и сильно удивился. Раньше он почему-то считал, что «Вестник аномальных явлений» ― научно-популярное издание, призванное рассказывать своим читателям о новейших изысканиях в Кратере. По-видимому, обмануло название. Полистав «Вестник», Андрей убедился, что если эта «желтая» газетенка и имеет отношение к популярному, то к научному ― однозначно нет. Информация, изложенная в «Вестнике», только была похожа на правду, в действительности мало соотносясь с ней. Например, приводимые параметры Тунгусского Тела были до умиления точны, а вот интерпретации события давались самые чудовищные. Особенно Тяглова поразили глубокомысленные рассуждения и подсчеты одного из авторов, который ничтоже сумняшеся доказывал, что Тунгусское Тело было бомбой, управляемой с Венеры и нацеленной на Петербург. Дескать, разрушение столицы крупнейшей империи привело бы к мировой войне, в пламени которой сгорела бы Европа. Можно подумать, убийство эрцгерцога не привело… Кажется, такая гипотеза уже мелькала ― но как фантастическое допущение в одном из романов, которые Андрей читал в детстве. Потом он занялся наукой и романы читать перестал. Может быть, зря. Тогда понимал бы, что кроме научной литературы существует еще и фантастическая. Уфологическая, так сказать.

Андрей хотел выбросить газету в гору мусора, скопившуюся рядом с автобусной остановкой, но передумал: решил подарить Хозе как сувенир ― интересно будет взглянуть на его реакцию.

Логово криминального авторитета за последние годы преобразилось. Здание, принадлежавшее некогда санэпидстанции, было капитально отремонтировано, побелено и обнесено кованной чугунной оградой. Над центральным входом красовалась электронная панель с бегущей строкой: «Закрытое акционерное общество „Искра-М“». Склад переехал в новенькую кирпичную пристройку, и хранились там теперь не китайские пуховики, а запчасти к импортным автомобилям.

Сам Хоза занимал огромный кабинет на втором этаже, оборудованный всем необходимым для офисной работы, а кроме того превращенный в некое подобие музея. Авторитет позиционировал себя богатым коллекционером, собирающим редкие артефакты ― новые законы позволяли таким собирателям легализоваться при условии опубликования полной описи коллекции. Теперь вольные искатели могли приходить к Хозе открыто, хотя самому тупому участковому было ясно, что на застекленных стеллажах в роскошном кабинете выставлена лишь ничтожная часть от общего объема товара, поступающего по криминальным каналам на Запад.

Тяглов вошел в здание «Искры-М», кивнул дюжему охраннику, скучавшему на проходной, и сразу направился на второй этаж. В приемной ему пришлось подождать несколько минут, после чего секретарь (Хоза не жаловал секретарш, здраво полагая, что баб в теневой бизнес допускать нельзя) пригласил Андрея в кабинет.

Криминальный авторитет восседал за огромным столом, опирающемся на массивные тумбы. Одет Хоза был по новой моде ― в яркий малиновый пиджак, который висел на нем, как на вешалке. За спиной Хозы стоял шкаф, набитый «Трудами Института аномальной физики», издаваемыми раз в декаду. С каждым годом, правда, «Труды» становились всё тоньше и печатались на плохой бумаге. Это, по мнению Тяглова, точно и емко отражало ситуацию в современной российской науке: от расцвета к увяданию.

У Хозы сидели гости. Два благообразных лоснящихся джентльмена, очень похожие на откормленных поросят из диснеевского мультика. Иностранцы? Андрей ошибся ― это были соотечественники, но, как оказалось, довольно необычные соотечественники.

― Здравствуй, Андрей Михайлович, ― поприветствовал Хоза с улыбкой. ― Хочу тебя познакомить с моими старыми добрыми друзьями.

Один из джентльменов приподнялся в кресле и подал руку:

― Даниил Евсеевич Стрижаков, ― представился он. ― Координатор Московского отделения Международного уфологического общества.

Второй в точности повторил ритуал знакомства:

― Георгий Альбертович Локоть. Старший эксперт Московского отделения Международного уфологического общества.

Понятно, подумал Тяглов с тоской, теперь еще и эти. Шуты гороховые.

Он помахал купленной на остановке газетой:

― Не ваше издание случайно?

Координатор Стрижаков взял газету и медленно пролистал ее.

― Нет, ― заверил он. ― Мы такой ерундой не занимаемся.

Мы занимаемся другой ерундой, мысленно продолжил за него Тяглов.

― Давно в Ванаваре? ― поинтересовался он, забирая газету и пряча ее во внутренний карман куртки.

Старший эксперт Локоть кашлянул и оглянулся на Хозу. Тот молча улыбался.

― Я местный, ― сообщил Локоть. ― В Ванаваре уже три года работает наш исследовательский центр. А Даниил Евсеевич приехал с инспекцией, так сказать. Чтобы узнать о наших достижениях.

Интересное дело, подумал Тяглов. Уфологи, оказывается, здесь свой исследовательские центр создали, а я о нем ничего не знаю. Значит, такой он этот центр…

Хоза дождался подходящего момента и взял инициативу в свои руки:

― Слушай, Андрей Михайлович, сюда. Мои друзья из Международного уфологического общества хотели бы заключить с нами долгосрочный контракт. Будешь опять стабильную зарплату получать. Как в советские времена, ― он засмеялся. ― Ну что, согласен?

Андрей сел в свободное кресло:

― А в чем будут заключаться мои обязанности?

― Как обычно, дорогой. Будешь людей в Кратер водить. Хороших людей. Моих друзей. Понимаешь, что это значит? Ты ведь наш лучший искатель. Только тебе могу друзей доверить.

Тяглов вздохнул, но перечить не стал:

― Гонорар?

― Пятьсот в месяц.

Это было унизительно: кооператором Андрей, случалось, зарабатывал пятьсот долларов в день. Но выбора у Тяглова не оставалось: коготок увяз давно и прочно.

― Сколько походов в Кратер ожидается?

На этот вопрос ответил координатор Стрижаков:

― Мы хотели бы спланировать изучение аномальных явлений Кратера вместе с вами. Дело в том, что раньше уфологов не допускали в закрытую зону. Мы питались слухами, но теперь с вашей помощью наше общество надеется раскрыть тайны Кратера.

― Если бы это было так просто, ― заметил Тяглов, ― все тайны Кратера были бы давно раскрыты.

― Мы уверены, что сумеем продвинуться дальше Института аномальной физики, ― сказал Стрижаков твердо.

― На чем основывается ваша уверенность?

― Всё дело в разнице подходов, ― глубокомысленно изрек координатор. ― Деятели науки слишком консервативны. Они не готовы признать, что в мире существуют подлинные чудеса. Они стремятся разложить любое чудо на составляющие, препарировать его. А чудо не терпит насилия над собой. Оно не дается, ускользает. Мы, уфологи, признаем право чуда на существование. Кратер ― это чудо из чудес. Главное чудо Земли. А ученые обнесли его заборами с колючей проволокой, объявили своей вотчиной. И каких успехов они добились за эти годы? Установили, что Тунгусское Тело было космическим кораблем инопланетян? Но это уфологи знали с середины сороковых годов, когда инженер Казанцев опубликовал популярную статью «Взрыв над тайгой». Случай с Казанцевым далеко не первый и, думаю, не последний ― уфологи смотрят на мир свободно, без предупреждения, они готовы принять даже ту гипотезу, которая кажется ученым безумной. И оказываются правы чаще, чем хотелось бы академикам. Потому что сам наш мир ― чудо. Его не поверишь логарифмом, всегда останется непознанный и непознаваемый уголок.

У Тяглова нашлось бы что возразить Стрижакову, однако он этого делать не стал: какой смысл дискутировать с верующими? Он задал новый вопрос:

― Как вы собираетесь организовать работу в Кратере? Вы будете собирать артефакты? Или изучать аномалии?

― Возможно, мы будем собирать образцы, ― уклончиво ответил координатор. ― Но нас прежде всего интересуют проходы вглубь Кратера. Вы ведь покажете их нам?

― Вглубь? ― Андрей пожал плечами. ― Кратер ― это, конечно, чудо из чудес, но вы, надеюсь, помните о том, что это чрезвычайно опасное чудо? Соваться вглубь без подготовки ― самоубийство.

― Для того ты и нужен, Андрей Михайлович, ― снова вмешался Хоза. ― Сегодня поведешь в пробную вылазку. Через второй блокпост. Я уже позвонил, договорился.

Тяглов медлил. Идея Хозы нравилась ему всё меньше и меньше. Уфологи терпеливо ждали.

― Ладно, ― сказал наконец Андрей. ― Проведу вылазку. На Вал и обратно. Но мне нужно три часа на подготовку.

― О’кей, ― координатор Стрижаков кивнул. ― Где мы сможем встретиться с вами?

― Подъезжайте прямо к блокпосту. Вы знаете, где это?.. Вот и отлично.

На том и разошлись. Времени было в обрез, и Тяглов, не особо шифруясь, сел на автобус и доехал до вентиляторного завода. Пройдя на территорию (которая давно не охранялась), Андрей сразу направился к приземистому зданию механического цеха ― там обитал Бориска Дрын.

После трагической истории с Димоном жизнь искателя Бориски разительно переменилась: он бросил пить и ходить в Кратер, устроился в коммерческую фирму, приватизировавшую вентиляторный завод, получил в свое распоряжение станок с числовым программных управлением и начал реально работать, выдавая на-гора всевозможные скобяные изделия. Вольные искатели частенько наведывались к нему за «сюрикенами» ― кругляшами из жестяного или цинкового листа, которые с недавних пор применялись для провешивания маршрута, заменив тяжелые гайки. Под тем же предлогом (за сюрикенами) приходил к нему и Тяглов. Однако на самом деле он платил Бориске за другое. Токарь оказался идеальным сейфом. Директор коммерческой фирмы выделил Дрыну еще и каморку в подвале механического корпуса ― она была устроена так, что когда Андрей спускался туда, его каждый раз охватывал легкий приступ клаустрофобии, будто бы он забирался внутрь батискафа или подводной лодки. Сходство дополняла тяжелая стальная дверь с вращающимся штурвалом замка. Дрын в прямом смысле жил в этой каморке, редко выбираясь наружу. Внутри стоял топчан, на котором Бориска спал, и сварной металлический стол, в котором он держал инструменты. Помимо инструментов в том же столе прятался ноутбук «троечка», который принадлежал Тяглову и на жестком диске которого хранилась одна из двух существующих в природе копий универсальной физико-математической модели Кратера, написанной Андреем в период обучения в аспирантуре. Эти ноутбук и копию Тяглов не обменял бы на все деньги мира. А будучи разумным человеком прекрасно понимал, что если информация о возможностях модели утечет в большой мир, ее автору слабо не покажется: сожрут в пять минут. Еще в конце восьмидесятых Андрей сообразил, что самый надежный способ сохранить тайну о модели ― это никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не рассказывать о ее существовании. Не знал о модели и Дрын, он просто получал ежемесячный гонорар за хранение ценной электронно-вычислительной техники. Обратиться к токарю с подобной просьбой тоже было риском, но риском допустимым с учетом того, что Андрей стал женатым человеком, а ноутбук в семье не может долго оставаться персональным компьютером ― раньше или позже Наталья обнаружила бы заглубленную директорию и поинтересовалась бы, что там спрятано под паролем. В этом смысле Бориска был надежнее ― он в вычислительной технике ничего не понимал, относясь к компьютерам и к их владельцам с уважительной опаской.

Дрын открыл на стук, повернув штурвал и пропустив Андрея в каморку.

― Здорово, земеля, ― поприветствовал он.

― Здорово! ― отозвался Тяглов. ― Мне поработать надо.

― Нет проблем, ― Бориска с самым благостным видом отодвинулся от сварного стола.

Андрей вытащил и раскрыл ноутбук. Пока загружалась операционная система, Тяглов осмотрелся вокруг. Отметил, что у Дрына появилось на стене новое украшение ― яркий плакат с большегрудой длинноногой красоткой. Трезвый образ жизни явно и положительно сказывался на самочувствии токаря: он уже и девушками интересоваться начал.

― Твоя подруга? ― спросил Андрей, кивая на плакат.

― Сидни Кроуфорд, ― важно доложил Бориска.

― Кто такая? Почему не знаю?

― Топ-модель… Слушай, земеля, ― вдруг забеспокоился Дрын, ― у тебя консультацию взять можно? Ты ж по бизнесу раньше был? У меня тут бабки образовались ― в какие акции вложить посоветуешь? «МММ» тебе как?

― Никак, ― отозвался Тяглов, усаживаясь за компьютер, запуская модель и вводя начальные параметры: временной интервал, географическую привязку и локализацию. ― Прикинь, ты отдашь деньги, а взамен получишь непонятные бумажки. Стоит ли связываться?

― Это инвестиция, ― заявил Дрын сурово. ― Капиталовложение. Принесет прибыль. «МММ» ведь не просто так деньги берет, а вкладывает их в работу.

― Кто тебе такую глупость сказал? ― Андрей поддерживал разговор по инерции, дожидаясь, пока пройдут первые итерации, и можно будет ввести поправочные коэффициенты. ― Какая там прибыль? Какая работа? Халявный сыр знаешь где бывает?

― Я не халявщик, ― отозвался Дрын с достоинством. ― Я партнер.

― Ну-ну, ― сказал Тяглов. ― Слушай, мне бы пару звонков сделать. Иди погуляй полчасика.

― Тока не по межгороду, ― предупредил Дрын, поднимаясь с табуретки и придвигая Андрею старый телефонный аппарат.

― Само собой.

Когда дверь за Бориской закрылась, Тяглов помедлил, ругнулся матерно вполголоса и набрал номер.

― Слушаю, ― отозвался на том конце провода сдержанный мужской голос.

― Это я, ― сказал Тяглов.

― Неправильный ответ, ― после короткой паузы произнес голос. ― Как надо правильно?

― Это Наталья, ― со вздохом поправился Андрей.

― Что скажешь, Наталья?

― Мне нужна информация. Стрижаков и Локоть. Международное уфологическое общество. О чем-нибудь говорит?

― Они уже вышли на тебя? ― обрадовано уточнил собеседник. ― Отлично! Ах, молодца! Короче, Наталья, ты у меня девушка умная, понятливая, так что слушай и запоминай. Эти двое к нам никакого отношения не имеют. Но очень нас интересуют. У них широкие заграничные связи и лапа в правительстве. Если они предложат тебе сотрудничество, соглашайся!

― Они просятся в поход.

― Понял тебя. Как пойдете?

― Через второй пост.

― О’кей, я подстрахую. Постарайся сделать так, чтобы они прониклись к тебе доверием. Если что-то сорвется, сразу звони мне. Ни пуха!

― К черту… ― промямлил Андрей, но на том конце уже повесили трубку.

Тяглов еще посидел, подумал, наблюдая, как по темному экрану ноутбука бегут столбики многозначных чисел, отмеряя количество итераций при приближении к результату, соответствующему пограничным условиям задачи.

Наконец программа досчитала модель и вывела результаты на экран, пискнув встроенным в ноутбук динамиком. Андрей извлек потрепанную генштабовскую карту, которую всегда таскал при себе, и приложил к ней металлическую линейку, позаимствованную из набора инструментов Дрына. Шевеля губами, прикинул расклад на сегодня.

Второй блокпост. Главный научный тракт. «Дорога секретных физиков». Восточная часть Вала. Стационарные аномалии в прежней конфигурации. Ага, вот здесь у нас имеется такая загогулина. Супермобиле за регистрационным номером шестнадцать переместился на Вал. Гипермагнит за номером четыре сместился на двести метров севернее и вырастил новую псевдоподию. Объявилась ожидаемая нестационарная субтермальная аномалия; программа присвоила ей номер тысяча четыреста двадцать шесть. В последнем случае требовалась проверка на месте для уточнения переменных Лачевского, и Андрей решил обязательно сводить уфологов к субтермальной аномалии ― обновить привязку, уточнить переменные и устроить демонстрацию, чтобы знали, с кем имеют дело. Для этого к стандартному комплекту придется добавить нивелир и прикупить у Бориски набор сюрикенов.

Так Тяглов и поступил. Выключив и спрятав ноутбук в ящик стола, он свистнул дремавшему в пустом цеху Дрыну, взял у него напрокат рюкзак, заплатил за полсотни сюрикенов и пешком добрался до железнодорожного вокзала. Там снова пришлось платить ― на этот раз бесфамильному дяде Грише, работавшему в багажном отделении и бравшему с искателей скромную мзду за бессрочное хранение инструментов и амуниции. О дяде Грише, неповоротливом и высоком, как пещерный медведь, поговаривали, будто бы он когда-то был ментом, но попался под раздачу на взятке, после чего в органах восстановиться не сумел. Даже в дворники его не брали, и только начальник ванаварского вокзала смилостивился, сообразив, что бывший мент станет неплохим охранником. Поговаривали также, что дядя Гриша на самом деле продолжает работать на милицию, «постукивая» на борзеющих искателей, и Тяглов в это охотно верил, но от услуг не отказывался: в Ванаваре за последние годы так всё перепуталось, что и неясно было, кто за кем стоит и кто на кого трудится, теневая экономическая деятельность явно преобладала над облагаемой налогами.

― Снова в Кратер, искатель? ― низким сипловатым голосом поинтересовался дядя Гриша, передавая Андрею тяжелый чемодан с сочинскими наклейками.

― Не угадал, ― помотал головой Тяглов, который терпеть не мог подобных расспросов. ― На рыбалку. Встретил старого друга. И захотелось.

― Счас же клева нету, ― подначил дядя Гриша.

― На рыбалку не за клевом ходят, ― резонно возразил Тяглов.

Из багажного отделения Андрей перешел в мужской туалет, натянул брезентовые штаны, куртку, сапоги и быстро переложил отобранные искательские инструменты из чемодана в рюкзак. Потом занес полегчавший чемодан к дяде Грише, а на стоянке перед вокзалом поймал незнакомого частника ― автобусы до второго блокпоста не ходили.

По дороге Тяглов прикинул, всё ли сделал правильно. Кажется, серьезных ошибок он сегодня не допустил. Но в следующий раз нужно быть осторожнее ― вычисления сделать заранее, а не нестись, сломя голову, на вокзал, выдавая прямую связь между двумя хранилищами. Расчет модели будет продолжаться дольше по времени, но это ничего ― Дрын потерпит.

Однако когда частник привез Андрея к блокпосту внутренних войск МВД, перекрывавшему поворот на тракте, вольный искатель понял, что поторопился с выводами. Поперек тракта стоял бронетранспортер, вокруг которого прогуливались бойцы в камуфляже. Повернув голову направо, Тяглов увидел черный «БМВ» с московскими номерами, дверцы которого были распахнуты, а рядом, прямо в грязи и под присмотром напряженного автоматчика, лежали, раскинув ноги, давешние уфологи.

Андрей хотел было скомандовать водителю, чтобы тот разворачивал машину, но к ним уже шли двое в камуфляже, и еще один призывно махал рукой. Водитель в ужасе остановил машину. Через полминуты он и Тяглов раскоряками полулежали на капоте. После беглого обыска их поставили на ноги, и тут Андрею стала понятна причина этого неожиданного переполоха ― от блокпоста к ним неторопливо приближался высокий подтянутый офицер, на ходу теребивший свои роскошные чапаевские усы. Майор Пименов собственной персоной.

Майор Пименов, черт возьми! РУБОП. Приплыли. Осталось расслабиться и попробовать получить удовольствие…

― Ну что, Тяглов, здравствуй? ― спросил Пименов, подойдя.

― Здравствуйте, товарищ майор, ― отозвался Андрей неприязненно.

― Какой я тебе товарищ? ― удивился Пименов. ― В лучшем случае ― гас-па-дин. В Кратер намылился, да? Искательствовать?

― Ничего не знаю, ― наобум ляпнул Андрей. ― Проезжал мимо. На рыбалку.

― С нивелиром? С сюрикенами? ― Пименов широко ухмыльнулся, показав желтые от частого курения зубы. ― А удочки где? Или хотя бы водка? Совсем ты обленился, Тяглов. Раньше, помню, не только удочки с собой брал, но и ведра. И даже рыбу живую прикупал. Обленился. Оборзел.

― Я рыбу не ем, ― продолжал тянуть волынку Андрей. ― А на озера выбираюсь красотой природы любоваться. Потому и удочки перестал брать. Зачем они мне? А ордер на обыск у вас есть, господин майор?

― Мне ордер не нужен, ― любезно объяснил Пименов. ― Я провожу оперативные мероприятия по профилактике и предотвращению преступлений. Вон тех гавриков в луже видишь? Они уже дали признательные показания. На тебя, Тяглов.

― Это провокация, ― заявил Андрей гордо. ― Я вижу этих… э-э-э… гавриков в первый раз!

― Тогда откуда они тебя знают? ― вкрадчиво поинтересовался Пименов, улыбка медленно сползала с его лица. ― Фамилию? Имя? Отчество?

― Боюсь, что от вас, господин майор! ― охотно объяснил Андрей; терять ему было нечего.

На самом деле ситуация только выглядела патовой. Пименов поставил шах и знал уже, зараза, как поставить мат. О методах его работы Тяглов был осведомлен ― нормы уголовно-процессуального кодекса майор из РУБОПа соблюдал, только когда ему самому было выгодно. Поэтому Андрей от дальнейшего развития ситуации ничего хорошего не ждал: отмордуют по-быстрому, протащат через очную ставку с уфологами, заставят подписать признание… Сколько у нас там сейчас за попытку несанкционированного группового проникновения в Кратер? Лет пять?

Но Тяглов снова ошибся в оценке ситуации. С армейской грунтовки, идущей в объезд Вала, на тракт вдруг влетел, ревя двигателем, «ЗИЛ-131». Заскрипели тормоза, и из кузова посыпались горохом пограничники в зеленой форме с автоматами наперевес. Они умело рассредоточились, заняв выгодные для стрельбы позиции. Рубоповцы, напротив, растерялись ― ничего подобного они от мира явно не ожидали. А к Пименову уже шел по грязи высокий и сравнительно молодой человек с острыми чертами лица в костюме-тройке и лакированных туфлях, будто бы только что вернувшийся со светского раута.

― Здравия желаю, товарищ майор, ― сказал молодой человек, остановившись в паре метров. ― Капитан Луньков. Федеральная служба контрразведки. Давайте поговорим?

― Контрразведка? ― Пименов расставил ноги и набычился. ― Контрразведка здесь не нужна. Дело ясное, как два пальца. Попытка несанкционированного проникновения на территорию Кратера. Подкуп должностных лиц. Рецидив после двух предупреждений.

― И всё-таки я настаиваю на разговоре.

― Ну хорошо. Говори, капитан.

― Пройдемте в помещение, ― предложил Луньков. ― Здесь не очень удобно.

Пименов сразу не пошел, а постоял с минуту, буравя капитана ФСК тяжелым взглядом и покачиваясь с носка на пятку. Потом кивнул и направился к блокпосту. Луньков подмигнул Тяглову с озорным весельем и последовал за майором.

Они вернулись через двадцать минут. Всё это время Андрей с частником простояли под моросящим дождем и под прицелами автоматов рубоповцев, которых в свою очередь держали на мушке хмурые пограничники. Не сказать, чтобы Тяглову это доставляло удовольствие, однако уфологам приходилось еще хуже. Они тоже переоделись ― в модные туристические комбинезоны, ― но лежать в грязи вредно для здоровья. Было хорошо видно, как их трясет от холода.

Вернувшийся Пименов был мрачнее тучи у него над головой, зато Луньков прямо-таки сиял.

― Этих отпустить, ― приказал майор рубоповцам, кивнув на уфологов. ― А тебе, Тяглов, выношу последнее предупреждение. Попадешься мне еще раз в двухкилометровой зоне, пеняй на себя. Сядешь надолго.

Андрей не стал комментировать, а сразу полез в машину. Даже рюкзак, выпотрошенный рубоповцами, не взял. Частник суетливо забрался в свое кресло и схватился за рычаг переключения скоростей.

― Ох и попал я из-за тебя, мужик, ― причитал он.

― Не трясись, командир, ― посоветовал Тяглов хмуро. ― Выплачу компенсацию за моральный ущерб.

Развернулись и поехали. На трассе их догнал черный «БМВ» уфологов, принялся отчаянно сигналить, требуя внимания.

― Остановиться? ― спросил водитель.

― Пошли они… ― буркнул Тяглов.

Настроение, подпорченное еще утром, ухудшилось настолько, что Андрею стало на всё наплевать, а хотелось одного ― быстро и безболезненно упиться до состояния риз.

Однако уфологи упорно настаивали на новой встрече. «БМВ» приблизился вплотную и, всё так же сигналя, попробовал обогнать и прижать. Нервы у частника опять не выдержали, и, резко тормознув, он остановил автомобиль.

Из «БМВ» выбрался эксперт Локоть, подошел, сунулся в окошко к Тяглову. Был он грязен и слегка побит, но присутствия духа, очевидно, не утратил.

― Ну что вам надо? ― устало спросил Андрей. ― Вы же сами всё видели. Дорога в Кратер мне теперь заказана. В качестве искателя я вам больше не пригожусь.

― Мы могли бы как-нибудь переубедить вас?

― Как? Я под колпаком у РУБОПа. Да и вы тоже. Не знаю, что там выясняла контрразведка, но приезжала она по ваши души. Даю бесплатный совет: сегодня же собирайтесь и проваливайте в Белокаменную.

― Это невозможно. У нас очень много дел в Ванаваре.

― Ваши проблемы. Решайте их сами. Без меня.

― И всё-таки мне кажется, мы будем сотрудничать, Андрей Михайлович, ― сказал Локоть вкрадчиво. ― Поймите, вы нам очень нужны! Мы готовы не только погасить ваш долг перед господином Гваришвили, но и принять в свои ряды полноправным членом общества.

От неожиданности Тяглов рассмеялся, а потом сразу захохотал в голос. Лицо у эксперта вытянулось, он даже слегка отодвинулся.

― Ну вы сами подумайте, ― давясь от смеха и всхлипывая, предложил Тяглов. ― Сами представьте. Я ж бывший научный сотрудник, кандидат… а вы… а вы… уфологи! Чтобы я… и к вам?.. Идите вы с богом! Не смешите меня…

Локоть не спасовал и не обиделся:

― Ну хотя бы уделите нам пять минут вашего драгоценного времени. И если вы сочтете, что продолжать наше знакомство бессмысленно, мы со всем уважением признаем ваше решение.

― Черт с вами, ― сдался Тяглов. ― Дождись меня, командир, ― обратился он к частнику.

Вместе с Локтем они перешли в «БМВ», на заднем диване которого дожидался Стрижаков ― такой же грязный, как и его младший соратник. Когда все расселись, координатор поднял стекла и сказал:

― Я слышал весь разговор, Андрей Михайлович. И понимаю ваш скептицизм. В другой ситуации мы вряд ли рискнули бы на первом же этапе знакомства доверить вам нашу тайну. Но выхода, как я понимаю, нет.

― Нужны мне ваши тайны, ― проворчал Тяглов. ― Оставьте их при себе.

― Вам понравится, ― пообещал Стрижаков. ― Андрей Михайлович, у нас есть Урод.

Тяглов не поверил своим ушам.

― Что вы сказали? ― переспросил он.

― У нас есть Урод, ― повторил Стрижаков. ― Пилот Тунгусского Космического Тела. Ведь вы хотели бы взглянуть на него, Андрей Михайлович?

― Да, ― согласие вырвалось непроизвольно, но Тяглов был слишком потрясен, чтобы отыгрывать назад. ― Да, я хотел бы взглянуть на него.

― Значит, вы готовы сотрудничать, ― с нажимом, без вопросительной интонации, сказал Стрижаков.

― Э-э-э… готов.

― Тогда поехали.

― Урод здесь? ― изумился Тяглов. ― В Ванаваре?

― Поблизости, ― уклончиво ответил координатор.

― Но почему здесь? Почему не в Москве?

― Потому что транспортировать его в Москву было бы слишком опасно. Урод ― это Урод. Не жемчуг, не вата, не антрацит. Настоящее чудо. Он должен оставаться здесь, рядом с Кратером.

― Надо бы водиле заплатить, ― спохватился Тяглов. ― Я ему компенсацию обещал.

― Одну минуту, ― Локоть вылез и быстро расплатился с напуганным частником.

По дороге почти не разговаривали. Андрей переваривал услышанное, складывал и так и этак, всё больше убеждаясь, что его наверняка дурачат. А с другой стороны, чего еще ждать от людей, которые верят в сказки о пришельцах на «летающих тарелках»? И сами одурачены, и других дурачить научены.

При въезде в город Локоть остановил «БМВ», и Стрижаков снова повернулся к Тяглову:

― Извините, Андрей Михайлович, но я вынужден завязать вам глаза. Вы пока еще не член нашего общества. А потому мы не можем всецело вам доверять.

― Конспираторы, ― без воодушевления сказал Тяглов. ― Масоны. Ладно, что с вами делать? Завязывайте.

Потом они ехали еще полчаса. По прибытии на место, Стрижаков помог выбраться временно ослепленному Андрею из машины, провел его в какой-то гулкий холодный ангар с металлическим полом и придерживал, когда пришлось спускаться по винтовой лестнице. Наконец Тяглову развязали глаза, и он получил возможность осмотреться. И снова чуть не расхохотался.

Конспираторы! Масоны! Они, наверное, думали, что Андрей здесь никогда не бывал. Святая простота! Беглого взгляда Тяглову хватило, чтобы понять: он находится в пятом транспортном ангаре, некогда принадлежавшем Институту аномальной физики. Кстати, ангар расположен на краю научного полигона, который в свою очередь примыкает к Валу Кратера, ― то есть против воли Андрей оказался там, куда майор Пименов запретил ему соваться под страхом ареста. Что ж, в этом есть своя скрытая ирония. Или знак судьбы…

― Он здесь, ― зачем-то перейдя на шепот, сообщил координатор Стрижаков.

Локоть присел на корточки перед квадратным люком, вмонтированным в стену почти на уровне пола. Люк был закрыт на кодовый замок. Эксперт уверенно набрал код, потянул ручку, отворив узкую затененную нишу. Стрижаков включил яркий фонарик и жестом пригласил Андрея присоединяться. Тяглов тоже присел и замер, перестав дышать.

Внутри находился огромный обломок антрацита, длиной метра полтора. Из этого обломка торчала… рука. Да, наверное, всё-таки рука ― но не с пятью, а с четырьмя пальцами, противоестественно длинными и больше похожими на ястребиные когти. Еще из антрацита выступала часть черепа, и было видно: это не человеческий череп, а нечто продолговатое и снабженное костяным гребнем. Сначала Тяглову показалось, что и странная рука, и этот фантастический череп имеют такой же цвет, что и антрацит вокруг, но, приглядевшись, он понял: они несколько светлее и словно присыпаны пеплом от сгоревшей дотла бумаги.

― Можно? ― спросил Андрей у Локтя.

― Конечно, ― разрешил тот.

Тяглов протянул руку и коснулся скрюченных когтей Урода. Они были теплыми ― как и антрацит. Нет, это не подделка.

― Он… нормальный? Не разлагается?

― Признаков гниения не замечено. Он в антраците, как доисторическая муха в янтаре.

― Вот так оживают легенды, ― пробормотал Андрей зачарованно.

― Ну, Урод, скорее, мертв, чем жив, ― отозвался координатор Стрижаков. ― Но перед вами действительно легенда.

Тяглов выпрямился и посмотрел на координатора. Тот широко улыбался:

― Теперь вы верите?

― Постойте, ― сказал Андрей. ― Но почему?.. Ведь это, как легко догадаться, ваша самая святая тайна. Почему вы доверили ее мне? Постороннему человеку? Скептику?

― Ну, мы доверили вам только часть тайны, ― уточнил статус-кво Стрижаков. ― Видите ли, мы кое-что знаем о вас, Андрей Михайлович. Мы знаем, например, что вы ― единственный искатель, который ходил к Скучной Деревне и вернулся. Единственный искатель, переживший путешествие во времени. Единственный искатель, не потерявший за последние три года ни одного сопровождающего. Сколько раз вы ходили в Кратер? Шестьдесят четыре раза! По статистике хотя бы два-три спутника должны были погибнуть. Но все вернулись невредимыми. Вы тоже живая легенда, Андрей Михайлович. Аномалия. Удивительно, что на вас еще не обратили внимание наши власти.

― Уже обратили, ― проворчал Тяглов, которому не понравилось, что заезжий уфолог знает о нем намного больше, чем он об уфологе. ― Ну везет мне, да. Что тут аномального?

― Мы думаем, что везение тут ни при чем, ― заявил Стрижаков, глядя на Андрея в упор. ― Вы отмечены. Вы избранный. Вы выполняете миссию.

― Не понимаю, ― нервно отмахнулся Тяглов.

― Видите ли, Андрей Михайлович, мы убеждены, что Кратер ― это не просто вмятина в Земле и система физических аномалий. Мы считаем, что это своего рода новое Откровение.

― Вы сектанты, что ли? Типа Белого братства?

Стрижаков нахмурился.

― Не надо сравнивать нас с этими изуверами, ― сказал он. ― Попытаюсь объяснить. Давно доказано, что величайшие люди прошлого либо связывались с инопланетянами, либо сами являлись ими. Иисус Христос был, без сомнения, инопланетянином. Он принес землянам новую этику. Таким образом, мы можем предположить, что в космосе у нас есть друзья и доброжелатели. Они постоянно наблюдают за нами, стремятся помочь, подтянуть до своего уровня. И время от времени они ставят перед нами масштабные задачи, правильное решение которых откроет новую эпоху в истории человечества. Одно только понимание того, что Тунгусское Тело было не метеоритом, а космическим кораблем, стимулировало развитие астрономии и космонавтики. А изучение артефактов продвинуло физику. Но на самом деле Кратер ― это зашифрованное послание, которое мы должны… нет, просто обязаны расшифровать! И вы, Андрей Михайлович, ― часть этого послания.

― То есть получается, Урод ― это новый Христос, а Тунгусская катастрофа ― Второе Пришествие?

― Не так грубо и прямолинейно, Андрей Михайлович. Но в качестве аналогии подойдет. Я уже говорил: наши космические друзья постоянно наблюдают за нами. Они видят, что мы изменились за две тысячи лет, стали лучше представлять себе устройство окружающего мира. Знаем, что Земля круглая, что звезды ― не гвоздики в твердом небосводе, а далекие солнца. Когда мы начали догадываться, что не одиноки во Вселенной, нам подбросили прямое и явное доказательство этому.

― Как вы предполагаете расшифровать послание инопланетян?

Стрижакова и тут не задержался с ответом:

― Вы как опытный искатель должны помнить, что черное тело обладает свойством регенерации…

― Не регенерации, ― поморщился Тяглов. ― Так только дилетанты говорят. Это свойство называется коалесценцией. Слияние капель вещества при соприкосновении. Обычная вода обладает таким же свойством.

― В самом деле? ― удивился координатор. ― Спасибо, Андрей Михайлович. Вот видите, мы обязательно сработаемся. И сообща расшифруем послание Кратера.

― У вас есть конкретный план?

― Разумеется! Если в самых общих чертах, то план состоит в том, чтобы дать всем частям черного тела слиться воедино. И тогда инопланетный корабль сам собой восстановится.

― Ничего у вас не получится! ― резко заявил Тяглов.

― Почему? ― в один голос и очень встревожено спросили уфологи.

― Корабль не состоял из одного черного тела, ― пояснил Тяглов. ― Если бы это было так, то мы никогда не смогли бы доказать, что над Подкаменной Тунгуской действительно взорвался инопланетный звездолет. Сами знаете, хватает и других артефактов. Янтарная окрошка. Малиновое желе. Вата. Но свойство коалесценции проявляет только черное тело. Хотите скажу, что произойдет, если удастся собрать черное тело, которое еще остается в Кратере, и то, которое расползлось по миру?

Уфологи переглянулись.

― Что?

― Ось Гильзина. Вариационный движитель, ― Тяглов повеселел, увидев озадаченность на лощеных физиономиях. ― Это, впрочем, гипотеза. Которая не подтверждена экспериментом. И вряд ли когда-нибудь будет подтверждена.

― Вы не могли бы рассказать подробнее? ― жалобно попросил Локоть. ― Чтобы мы поняли суть проблемы.

Вот теперь Андрей почувствовал себя в родной стихии.

― Баш на баш, ― сказал он. – Услуга за услугу. Вы показали мне Урода. Я теперь знаю, что он есть. А я, так уж и быть, поведаю вам о теории Гильзина.

― В гостиницу? ― живо предложил Локоть.

― Почему нет? ― Тяглов пожал плечами. ― Надеюсь, бар еще работает?

Путь до гостиницы «Советская» Андрей снова провел с завязанными глазами ― не выдавать же уфологам свой козырной секрет.

Привратник у входа встретил заляпанных грязью постояльцев неприветливо, но внутрь пропустил. Эксперт Локоть отвел Тяглова в бар, заказал выпивку и яичницу, а сам поднялся в номер к Стрижакову, чтобы привести себя в порядок.

Интерьер и ассортимент бара приятно удивили Андрея. Он не был здесь лет пять, и по последнему визиту запомнил мрачное помещение с низким потолком, голыми обшарпанными стенами, липкими столиками и зияюще пустыми полками за спиной у кельнера. Теперь гостиничный бар было не узнать: стены спрятали за резными деревянными панелями, столики накрыли фирменными клеенками, полки заставили экзотическими импортными напитками. Имелось в наличии два сорта пива: светлое и темное. Подпортило впечатление только отношение персонала к клиентам, которое с советских времен нисколько не изменилось. Хотя посетителей в баре было немного, яичницу пришлось подождать. Принеся блюдо, официантка буквально швырнула его на столик. Сама яичница оказалась подгоревшей и отдавала машинным маслом. Однако Андрей так устал, что сил ругаться у него уже не осталось.

Минул час. Тяглов прикончил яичницу, выпил сто пятьдесят граммов «Распутина», взял кружку светлого пива. Уфологи заставляли себя ждать. Андрей слегка обеспокоился.

Еще через полчаса, приняв на грудь еще сто граммов водки, Тяглов собрался навестить уфологов. Благо, текст краткой лекции по основам теории вариационного движителя вчерне сложился.

Андрей подошел к кельнеру и намекнул, что отлучится буквально на пять минут, чтобы вернуться с «друзьями». Однако тот был непреклонен и потребовал оплатить угощение вперед. С тяжелым сердцем Тяглов раскошелился.

Потом вольный искатель некоторое время уговаривал девушку за регистрационной стойкой сообщить ему номер комнаты, в которой остановился москвич Даниил Евсеевич Стрижаков. Потом он долго поднимался на четвертый этаж гостиницы, поскольку лифт не работал. Потом он удивился, не обнаружив на этаже дежурной или дежурного. Потом он подошел к двери номера и постучал. Потом он увидел, что дверь номера открыта. Потом он толкнул ее и вошел внутрь. Потом он протрезвел.

Уфологи лежали на полу, раскинув руки. Локоть в маленьком коридорчике у самой двери, Стрижаков ― в комнате. Оба были мертвы. Давно и безнадежно. Восковая кожа, подсыхающие темно-красные лужи на ковролине, навсегда остановившийся взгляд. Закололи, как свиней. Уфологи даже не успели переодеться в цивильное.

Тяглов попятился. Прикрыл за собой дверь. И быстро-быстро пошел по коридору, почти побежал. В голове у него билась одна мысль: за что? На улице он хватанул свежего воздуха широко открытым ртом и подумал: как же я теперь? Денег после бара почти не осталось ― так, всякая мелочевка. По логике нужно было двигать домой: умыться, переодеться, обдумать расклад, прикинуть перспективы. Какие перспективы, к чертям собачьим? Драпать надо! И чем быстрее, тем лучше.

Он всё-таки направился к себе ― пешком, постоянно оглядываясь вокруг. Но во дворе, не доходя трех десятков шагов до подъезда, остановился. Потому что увидел незнакомую и вызывающе синюю «волгу». Будучи автолюбителем с большим стажем, он обращал внимание на чужие «тачки» и на то, кто и как их ставит, но эту машину он не знал. Внутри «волги» сидел водитель, курил, пуская дым в приоткрытое окно. Тяглов не стал выяснять, кто это там устроился на перекур. Развернулся и пошел по улице.

У ближайшего телефонного автомата он снова остановился, шагнул внутрь и, помедлив, всё-таки набрал домашний номер. Откликнулась жена:

― Алё.

― Ната, это я. Как ты?

― Всё нормально, дорогой. Когда будешь дома?

Она сказала это очень естественно. Ее голос не дрогнул. Но он всё понял. Он иногда называл ее «дорогая», но только в тех случаях, когда хотел обидеть или отвязаться, ― она его «дорогим» не называла никогда.

― Спасибо, любимая, ― сказал он вполне искренне. ― Я вправду люблю тебя. Прости мою грубость. Мои оскорбления. Это ведь всё только слова. Эмоции. Прости и прощай.

Не дожидаясь ответа, Тяглов повесил трубку.

Так. Теперь-то куда? К Дрыну? Опасно. Засветишь ноутбук. На вокзал? Да, на вокзал. Самая прямая дорога. В чемодане лежит нормальная одежда. А дядя Гриша не подведет. Он знает. Он сам сидел…

До вокзала Андрей добрался, когда уже вечерело. Зарядил дождь ― теперь уже настоящий, без дураков. Только брезентовый костюм с сапогами спасали от этой мокроты и сырости.

Тяглов не стал нигде задерживаться, а сразу спустился в багажное отделение.

― Ого, искатель, ― поприветствовал дядя Гриша. ― Быстро ты обернулся. Думал, сегодня не придешь…

― Дядь Гришь, ты не мог бы денег занять? ― спросил Тяглов с порога, пытаясь изобразить некое подобие улыбки. ― До Красноярска. Я тебе пришлю сразу. Если хочешь, с компенсацией. В тройном размере.

Дядя Гриша насупился.

― Тебя тут разыскивают, Андрей, ― сообщил он. ― Лично Пименов заходил. Чемодан твой реквизировал. По ордеру.

У Тяглова опустились плечи.

― Хотя бы позвонить от тебя можно? ― спросил он.

― Хм-м-м, ― замешкался дядя Гриша, а потом махнул рукой: ― Звони, брат! ― и придвинул телефон.

Андрей взял аппарат, набрал номер, дождался «Слушаю!» и сказал:

― Это Наталья. Я попал. Клиенты мертвы. Внимание на пятый транспортный ангар. Подвал. Кодовый замок. Я поехал. Целую в лобик.

Тяглов аккуратно положил трубку и отодвинул телефон.

― Знаешь, дядь Гриш, ― сказал он, ― иногда я думаю, что есть всё-таки высшая справедливость.

― Ты это к чему? ― осторожно спросил дядя Гриша.

― К тому, что и мне пора. До встречи в новом дивном мире…

Тяглову стало вдруг так легко и просто, что он расстегнул брезентовую куртку и рубашку, обнажив грудь, и прямо так, расхристанный, развернулся и стал подниматься по каменной лестнице в зал ожидания вокзала. А там уже, подкручивая чапаевские усы, к нему навстречу двигался майор Пименов в сопровождении двух патрульных милиционеров.

3. Эдуард Асланович Шахмагонов, старший консультант Фонда инновационной конверсии при Министерстве финансов Российской Федерации

После стремительного отъезда в столицу Эдуард Шахмагонов не собирался возвращаться на малую родину, но ЧИФ сказал: «Надо!» Значит, надо!

Поезд пришел в Ванавару рано утром, и Шахмагонов с некоторой опаской ступил на перрон, покрытый утрамбованным снегом. Дышалось здесь, конечно же, легче, чем в загазованной Москве, но было непривычно пусто, что внушало безотчетную тревогу.

Шахмагонова никто не встречал, а потому он, помахивая легким «дипломатом», сразу направился к зданию вокзала, которое за прошедшие семь лет практически не изменилось, оставаясь всё таким же серым и мрачным – символом закончившейся эпохи. Многие любят вспоминать комсомольскую молодость, совковый энтузиазм, гарантированную социалку, уличную безопасность и прочие прелести – но Шахмагонов был не из числа этих многих. Он терпеть не мог разговорчики о том, как тогда было хорошо и как сейчас плохо. Да, для большинства населения стало хуже, но зато честнее. Или вы думали, добрый дедушка Брежнев будет жить вечно? И вечно вас будет с ложечки кормить и слюнявчик вытирать? А вы представьте, если бы он со своим старичьем дожил до первого системного кризиса – до беспрецедентно низких цен на нефть и до этой чудовищной денежной массы, которая накопилась в стране и которая еще в семидесятые превратилась в простую резаную бумагу? Представили? Так вот, было бы ровно то же самое, что и сейчас, с бардаком, нищетой и войнами – только еще и с ложью, что мы, дескать, самая передовая страна и идем самой верной дорогой. Крыша бы не поехала от такого когнитивного диссонанса? Здесь, в Ванаваре, имелся хотя бы научный городок, почти утопия, со снабжением из Центра, но и он в восьмидесятые загибаться начал, и что-то не видно было желания у руководящих товарищей менять положение к лучшему, а одними мантрами о коммунизме, как известно, сыт не будешь. Младореформаторы – тоже, конечно, не сахар, но по крайней мере пытаются создать хоть какую-то работающую модель на ваших руинах. Да, некоторые из вас оказались лишними в рамках этой модели, но если вдуматься, вы были лишними изначально, давным-давно вы стали лишними. Всех в светлое будущее не вытянешь, кто-то всегда упадет и помрет на обочине – что же из-за этого стоять на месте? Сильнейшие выживут, а значит, и держава устоит, вот так.

Размышляя подобным образом, Шахмагонов вступил в здание вокзала. Ему показалось, что здесь даже холоднее, чем снаружи. На полу были лужи от растаявшего снега, окурки, мерзко белели скомканные бумажки, от туалета тянуло застарелой вонью. В зале ожидания сидели какие-то подозрительные личности с внешностью бомжей. Шахмагонов поморщился.

Вот и подтверждение, думал он, поспешно проходя сквозь вокзал. Даже элементарный порядок навести не можете, хотя сами здесь живете и работаете. Кто должен за вас порядок наводить? Брежнев? Младореформаторы? Разруха, как говорится, в головах…

На площади перед вокзалом, заставленной сборными щитовыми киосками, Шахмагонов отыскал такси, плюхнулся на заднее сиденье и распорядился:

– В «Казарменную».

Таксист, ни слова не говоря, вдавил педаль газа. Только когда выехали на Ленина, Шахмагонов сообразил, что привычно назвал «Советскую» – «Казарменной», а водила его понял. Традиции, стало быть, не меняются. «Советская» была построена в начале семидесятых с привлечением польских специалистов и считалась самой фешенебельной гостиницей Ванавары. Предполагалось, что в ней будут жить зарубежные физики, которых наконец-то начали допускать к изучению диковин Кратера. Однако физики почему-то предпочитали маленькую уютную гостиницу при Доме ученых, а в «Советской» селились командированные офицеры – из-за их постоянного присутствия ее и прозвали в народе «Казарменной». Зубоскалы из числа кухонной интеллигенции, конечно, хотели бы увидеть в этом прозвище нечто большее – глумление над Советской властью, загнавшей всех в большую казарму, но Шахмагонов был уверен, что глумлением тут и не пахнет. Рылом не вышли, чтоб глумиться. Провинция-с, вот так.

Сама гостиница его тоже не удивила и не разочаровала. Что-то похожее он и ожидал здесь найти. Лет пять назад ее, очевидно, пытались ремонтировать, но потом бросили это неблагодарное занятие. В итоге номер люкс, снятый Шахмагоновым, выглядел несколько экзотично для столичного жителя, успевшего привыкнуть к хорошему. Пара комнат, в первой – продавленные кресла, доисторический журнальный столик, покосившийся холодильник и неработающий телевизор, во второй – две застеленные кровати, неработающий напольный светильник с торшером и заколоченная гвоздями тумбочка. Но больше всего Шахмагонова поразили два раздельных санузла: в одном был унитаз, во втором – ванна и биде. Шахмагонов очень живо представил себе, как постоялец, воспользовавшись туалетом и путаясь в спадающих штанах, несется через комнаты, чтобы добраться до вожделенного биде. Воображаемая картинка Шахмагонова насмешила, и некоторое время он просто стоял и хихикал, разглядывая этот чудовищный гибрид совка и евроремонта.

Вытащив из «дипломата» малый набор путешественника, уложенный в компактный контейнер, Шахмагонов умылся, побрился, почистил зубы. Скептически осмотрев свой костюм, он стряхнул невидимые пылинки, присел на край кровати и достал сотовый телефон. Западная цивилизация всё-таки добралась до Ванавары – сигнал здесь был довольно сильный и устойчивый. Прежде всего Шахмагонов позвонил в Институт и попросил Сибирцева. Ему ответили, что академик Сибирцев находится в отпуске по болезни. Пришлось покопаться в блокноте и перезвонить академику домой. Ответила дочь, кажется. Шахмагонов представился и попросил о немедленной встрече. Тогда трубку взял сам Сибирцев.

– Лев Сергеевич, здравствуйте! – громко и с радостной интонацией поприветствовал Шахмагонов. – Я снова с вами, вот так! Надо бы нам встретиться и поболтать.

– А, это ты, Эдик? – вяло отозвался Сибирцев. – Как там в столицах нашей родины?

– В столицах замечательно, вот так, – заверил Шахмагонов. – И я вам обязательно расскажу, что происходит сейчас в Академии. Но у меня есть важный разговор. Он касается черного тела. Такие фамилии, как Стрижаков и Локоть, вам о чем-нибудь говорят?

Наступила пауза.

– Кхе, – сказал Сибирцев. – Приезжай, Эдик. Я тут немного занят, но для тебя прервусь на полчасика.

Шахмагонов снова открыл «дипломат», проверил, на месте ли папка с документами, надел пальто, кашне, шляпу и спустился в холл. Девушка за стойкой регистрации вызвала ему такси.

Сибирцев жил в двух шагах от Института аномальной физики, в доме, который был специально построен для размещения ведущих специалистов. Первый состав жильцов уже выбыл: кто на тот свет, кто – на преподавательскую работу в Красноярск. Второй состав, въехавший в дом всего-то лет пятнадцать назад, исхитрился приватизировать государственную площадь и теперь, похоже, третьего состава не будет. Если когда-нибудь Институт вновь обретет славу и великолепие, его руководству придется строить новый дом.

Академик встретил Шахмагонова, лежа под пледом на диване и надиктовывая некий текст некрасивой и скучно одетой стажерке с блокнотом. Письменный стол, за которым расположилась стажерка, был точь-в-точь, как тот, что стоял когда-то в кабинете Сибирцева, и Шахмагонова даже охватило легкое чувство ностальгии, которое он, впрочем, подавил без малейшего труда. А вот академик, похоже, своих привычек не меняет.

Завидев московского гостя, Сибирцев махнул рукой и закончил фразу:

– …Таким образом, можно считать доказанным, что существование сверхчистого черного тела является не более чем мифом, тиражируемым нечистоплотными дельцами от псевдонауки уфологии.

Отпустив девушку с блокнотом, Сибирцев предложил Шахмагонову садиться поближе:

– Смотрю я, Эдик, ты всё такой же розовый и довольный. У тебя какой-то вопрос?

Шахмагонов обратил внимание на то, как сдал за эти годы Сибирцев. Где горделивая осанка? Где надменный взгляд? Где прежняя напористость в голосе? Даже кожа посерела и покрылась каким-то неприятными на вид коричневыми пятнами. Время не красит людей – истина из разряда банальных, но вечно актуальных. Шахмагонов успел пожалеть академика, но приехал он сюда не для того, чтобы жалеть, а чтобы давить. ЧИФ оценил бы настрой.

– Так вы знаете Стрижакова и Локтя? – без обиняков спросил Шахмагонов.

– Да, что-то такое припоминаю, – Сибирцев возвел очи горе. – Я стал слаб уже на память, Эдик. Но кажется, эти двое заходили ко мне несколько лет назад. И мы подписали какой-то контракт. Тебе у секретаря надо спросить. И у нашего бухгалтера. Все договоры должны храниться в архиве.

– У меня есть копия договора, – сообщил Шахмагонов, и заметил, как Сибирцев беспокойно пошевелился под пледом. – Из него следует, что Международное уфологическое общество, членами которого являлись Стрижаков и Локоть, взяло на себя обязательство профинансировать капитальный ремонт помещений, принадлежащих Научно-исследовательскому отделу по изучению квазитрансцендентных структур, и поставить в отдел двенадцать единиц электронно-измерительной аппаратуры производства компании «Сименс» в обмен на… На что в обмен, Лев Сергеевич?

– А что там сказано в договоре? – слабеющим голосом поинтересовался Сибирцев и натянул плед до кончика носа.

– Сказано: в обмен на консультативные услуги, вот так. Я, честно говоря, не понимаю этого, Лев Сергеевич. Вы же всегда ненавидели уфологов? Считали уфологию лженаукой? И вдруг вы заключаете контракт на поставку оборудования стоимостью десятки тысяч долларов – и с кем? С уфологами? И в обмен на что? На консультации?

Сибирцев сморщился и, казалось, сейчас заплачет, но вместо этого он миролюбиво сказал:

– Ах, Эдик, ты в сущности еще такой молодой человек. Ты успешный человек. Ты теперь москвич. Наверняка получаешь больше академика. А нам здесь каково было? Каково нам было, когда инфляция началась? Когда фонды урезали? Когда на самоокупаемость предложили перейти? Когда все наши молодые ученые, наши будущие светила, в бизнес подались? Как было работать в такой обстановке? Вот и хватались, как утопающие, за соломинку. В аренду помещения сдавали. Конференции безумные проводили. Немцев пустили. Но ведь вытащили Институт! Живет он. Даже вот памятник нашим корифеям, знаменитым искателям, удалось поставить. Не видел еще? Сходи посмотри. Разве этого мало?

– Всё бы хорошо, – Шахмагонов был непреклонен, – но есть нюанс, вот так. В Москве всплыла большая партия черного тела. Очень большая. И это партия из нашего Института. Как получилось, Лев Сергеевич, что институтский антрацит попал в руки нелегальных поставщиков?

– А как ты определяешь, что это институтский антрацит? – Сибирцев говорил всё тише, Шахмагонову пришлось наклониться над ним, чтобы разобрать отдельные слова.

– Вы меня изумляете, Лев Сергеевич, – сказал Шахмагонов. – Вы же прекрасно знаете, что образцы черного тела, предназначенные для лабораторных исследований, имеют определенные габариты и обрабатываются по ГОСТу, вот так. Вам акт экспертизы показать? Вся эта партия обработана у нас. Точнее, не у нас – а у вас, в вашем отделе, вот так.

– Да, хотелось бы взглянуть на акт, – оживился Сибирцев.

Шахмагонов невозмутимо открыл «дипломат», достал папку, а из нее – ксерокопию акта. Сибирцев вытащил откуда-то из-под пледа очки, напялил их на нос и некоторое время изучал акт, по-стариковски шевеля губами.

– Всё верно, – подытожил он, возвращая копию. – И что теперь, Эдик? Потащишь своего старого больного учителя в кутузку?

– Ну зачем же такие ужасы? – Шахмагонов щелкнул замками на «дипломате». – Ни я, ни мое руководство в этом не заинтересованы, вот так. Мы хотим только знать, где находится остальной антрацит?

– А что, его тоже украли? – изобразил смятение Сибирцев.

– Вот только не надо этого, – с брезгливостью попросил Шахмагонов. – Не надо спектаклей. Нет у вас давно в сейфах ни одного образца черного тела. Разве что в институтском музее еще парочка завалялась. Так что, Лев Сергеевич, будет лучше, если вы назовете имя посредника. Кто вел переговоры? Кто осуществлял выемку? Кто обеспечивал транспортировку? Подозреваю, что это был один и тот же человек. Сотрудник института. Иначе вы спалились бы еще на стадии выемки, вот так. Кто?

– Ах, Эдик, – Сибирцев повозился, устраиваясь на своем диване, и почти отвернулся от гостя, – а ты ведь прекрасный аналитик. Зря ты ушел из Института. Сейчас карьеру сделал бы…

– Кто?!

– А ты его, наверное, и не помнишь. Был такой Андрюша Тяглов. Он всё и сделал. А я болел тогда. Первый инфаркт – не шутка.

– Понятно, – сказал Шахмагонов, поднимаясь. – Спасибо за информацию, Лев Сергеевич. Я еще буду где-то около недели в городе. Обязательно заскочу, вот так. Желаю вам побыстрее выздороветь.

– Спасибо, Эдик. Ты настоящий добрый ученик.

Ага, подумал Шахмагонов, а ты – старая облезлая, но всё еще хитрая лиса, вот так. Сдал Тяглова с потрохами и даже не поморщился. Но, кстати, логично – Андрей всегда был склонен к подобным авантюрам. Еще будучи аспирантом отличился. Где же он теперь, интересно? Жил он, по-моему, на Таежной? Значит, надо ехать на Таежную, вот так.

Шахмагонов мог бы, конечно, позвонить в Отдел информационного обеспечения Фонда и затребовать полную справку о Тяглове, но ЧИФ отнесся бы к такому шагу хотя и с пониманием, но снисходительно: старший консультант солидной организации, а без посторонней помощи не может решить простую проблему – даже как-то странно. Точного адреса Шахмагонов не знал, но был у Тяглова пару раз и надеялся, что визуальная память подскажет.

Ему повезло: несмотря на прошедшие годы, он узнал и дом, и подъезд, и даже балкончик, на который они с Андреем выходили вдохнуть напоенного ароматами летнего воздуха, приняв перед тем по двести-триста, – были ведь времена!

Шахмагонов поднялся на нужный этаж, позвонил, но дверь ему открыл вовсе не Тяглов, а какой-то незнакомый мужик в желтоватой майке, обвисших трениках и шлепанцах на босу ногу.

― Андрей здесь живет? ― спросил Шахмагонов.

― Не, ― ответил мужик. ― Он здесь давно не живет.

В глубине квартиры заплакал младенец.

― Кто там? ― в коридор вышла заспанная и растрепанная женщина в халате. ― Вы кто? ― спросила она гостя.

― Я бывший коллега Андрея Тяглова… И друг. Мы учились вместе в Красноярске. Он ведь здесь когда-то жил?

Женщина окинула его изучающим взглядом. Похоже, она рассчитывала, что «друг» Тяглова будет выглядеть как-то иначе.

― Ищите его у «Стекляшки», ― сказала она. ― Знаете, где это?

― Знаю, конечно, ― Шахмагонов кивнул и улыбнулся. ― Спасибо.

Короткий разговор его озадачил. Что же такое случилось с Тягловым, если его следует искать у «Стекляшки»? Неужто спился бывший искатель и кооператор? Что ж, всякое бывает, конечно. Шахмагонов и не такое в своей жизни видел: настоящие зубры ломались при столкновении с жестокой правдой реальности.

Но и у «Стекляшки» Тяглова не обнаружилось. Хотя мороз заметно кусался, у самого знаменитого магазина Ванавары толпились синяки и бомжы. Бутылки без этикеток ходили по кругу, а в качестве закуски использовались классические плавленые сырки. После агрессивно энергичной московской жизни неспешный ритуал алконавтов вызывал даже умиление.

Шахмагонов ввинтился в толпу и провел блиц-опрос. Оказалось, что Тяглова с утра видели, но потом его забрал какой-то «хмырь из газеты» и увез угощаться в «Миссисипи».

― На Привокзальную? ― уточнил Шахмагонов.

― Ты че, мужик? Они давно в центр переехали.

Шахмагонов отправился в указанном направлении. Ресторан «Миссисипи» действительно перебрался ближе к центру, заняв первый этаж красного кирпичного здания Дома творческих работников. При входе соорудили деревянную веранду ― очевидно, летом сюда выставляли столики для клиентов.

Шахмагонов прошел внутрь, энергично потопал, сбивая налипший на ботинки снег, с интересом осмотрелся. И был приятно удивлен. Из грязного сарая ресторан превратился во вполне сносное заведение: с люстрами, диванами, большой стойкой бара. Клиентов было немного, и самая веселая компания занимала отдельный кабинет. Шахмагонов сразу догадался, где искать Тяглова. Махнув метрдотелю, он заглянул в отгороженный декоративной решеткой кабинет. Вокруг стола за графином водки собрались четверо. Во главе, на диване, сидел Андрей Тяглов ― тощий, осунувшийся, с характерными мешками под глазами, но всё еще узнаваемый. Остальных Шахмагонов ранее не встречал.

― Добрый день, ― сказал московский гость. ― Я могу к вам присоединиться?

― Нельзя, ― отрезал бородач в белом пушистом свитере, сидевший по правую руку от Тяглова. ― Мы тут не развлекаемся, а работаем.

― Вот-вот, ― поддержал его плюгавый очкарик в старом костюме с засаленными рукавами, сидевший рядом с бородачом. ― Нечего тут.

Третий незнакомец, заметно отличавшийся от остальных наличием гривы светлых и кудрявых волос, спадавших на плечи, промолчал, но посмотрел так зло, что Шахмагонову было впору пойти и удавиться.

Эдуард не растерялся. Он придвинул свободный стул, твердо уселся на него и расстегнул пальто.

― Я угощаю, парни, ― пообещал он. ― Не гоните меня, пожалуйста. Я только что с поезда и хотел бы поговорить со старым другом. С Андреем Тягловым, вот так.

Андрей наконец-то поднял на Шахмагонова тяжелый мутноватый взгляд. Был он, очевидно, подшофе, что несколько меняло планы.

― Ты кто? ― спросил Тяглов.

― Это я, Эдик Шахмагонов. Помнишь такого?

― А! Точно! ― Тяглов повернулся к собутыльникам. ― Друзья мои. Перед вами Эдик Шахмагонов. Большой комсомольский работник. Куда ты пропал, Эдик? Давно тебя видно не было.

― Я теперь в Москве, вот так, ― сообщил Шахмагонов.

― О! ― обрадовался Тяглов. ― Давайте выпьем за столицу!

Компания потянулась к стопкам. Налили и Шахмагонову. Он понял, что вписался.

Познакомились. Быстро выяснилось, что здесь действительно идет рабочий процесс, а именно: белый и пушистый бородач по имени Игорь является корреспондентом еженедельной газеты «Вестник аномальных явлений», планирует написать книгу о Тунгусском Космическом Теле и Кратере, а потому собирает для нее материал, интервьюируя искателей и бывших сотрудников Института. На столе появился кассетный диктофон, что очень не понравилось Шахмагонову ― он решил от реплик воздерживаться и просто наблюдать за компанией.

― Я тут слышал, ― говорил Игорь, ― если антрацит весь в Кратере собрать, то чуть ли не конец света случится. Это правда?

― Может, и правда, ― Тяглов пожал плечами, катая опустевшую стопку по столешнице. ― Никто не знает, что произойдет…

― А откуда тогда уши торчат?

― Есть такая теория вариационного движителя. Академик Гильзин ее выдвинул. В шестидесятые. Тебе это точно нужно для книги?

― Чем больше информации, тем лучше, ― уверенно заявил журналист.

― Ну смотри, ― предупредил Тяглов. ― Это довольно сложно. Короче, когда выяснили, что Тунгусское Тело ― космический корабль, начали думать, как он двигался в пространстве. Сразу стало ясно, что известный нам реактивный принцип не подходит. Тогда нашли бы дюзы, емкости для хранения топлива. Предположили, что двигатель был атомным. Тоже не сходилось. Радиоактивный фон в Кратере не выделяется, он даже чуть ниже среднего по области. Потом из Кратера потащили антрацит, который демонстрировал очень странные характеристики. Если по-простому, то свойства антрацита таковы, что он мог сформироваться только во вселенной с иными физическими константами. Там даже скорость света другая. Но самое интересное, что обломки антрацита пребывают одновременно в двух вселенных: и здесь, и там.

― Как это? ― изумился Игорь.

― Обычное дело, ― Тяглов усмехнулся, но без веселья, устало. ― Ты в курсе, что наша Вселенная имеет одиннадцать измерений? В рамках этих измерений в одном и том же объеме пространства может существовать бесконечное количество вселенных с разными физическими константами. Альтернативные миры, короче. И вот академик Гильзин предположил, что создатели Тунгусского Тела научились делать вариационный движитель. Фантастическое устройство. Оно изменяет структуру пространства-времени вокруг себя таким образом, чтобы получить константы, выгодные для быстрой транспортировки объектов.

― Здорово! ― оценил Игорь. ― Я даже понял. А какое отношение это имеет к концу света?

― Я еще не закончил. Теория Гильзина стала популярной. Но натолкнулась на серьезное препятствие. Никто не мог найти предсказанный теорией сверхчистый антрацит.

Шахмагонов остался невозмутим, хотя сердце у него екнуло. Похоже, несмотря на свой образ жизни, Тяглов всё еще в деле.

― А что это такое? ― спросил любознательный Игорь.

― Согласно теории, должен существовать сверхчистый антрацит, все свойства которого соответствуют параметрам той вселенной, откуда прибыл корабль. Из него должна была складываться главная ось корабля. А сам он походил на огромное веретено…

― Подожди, Андрюха, ― встрял в разговор очкарик, которого звали Егор и который на поверку оказался театральным критиком. ― Но ведь антрацитом весь Кратер завален, разве нет?

― Гильзин подсчитал, что простого антрацита в Кратере должно быть около тридцати тонн, а сверхчистого ― десять тонн. То есть каждый четвертый обломок антрацита должен быть сверхчистым. Но такого не наблюдается. Поэтому теория Гильзина отвергнута прогрессивной наукой.

― Мне бы про конец света услышать, ― напомнил Игорь.

Тяглов требовательно постучал стопкой. Ему тут же налили. Он выпил жадно, без тоста, занюхал рукавом.

― Гильзин утверждал, что вариационный движитель не мог работать без сочетания обычного и сверхчистого антрацита. Как бы вам попроще?.. Ну представьте себе электрогенератор. Для нормальной работы ему нужны ротор и статор. Вытащите ротор из статора, и они превратятся в бессмысленные куски железа. Тут точно так же. Обычный антрацит ― статор, сверхчистый ― ротор. И тот, и другой антрациты обладают свойством коалесценции. Они сливаются. При этом воссоздается внутренняя структура Оси. Теоретически если собрать весь антрацит, Ось Гильзина восстановится и тогда… ― Тяглов замолчал и уставился на графин с водкой.

― Что тогда?! ― возопила компания.

― Э-э-э…

Тяглов замешкался, а Шахмагонов напрягся: ему почему-то показалось, что сейчас произойдет нечто важное. Но ничего не произошло.

Андрей вздохнул и попросил искательно:

― А может, еще по пятьдесят тяпнем?

Господи, подумал Шахмагонов, а ведь старость ни при чем. Сибирцев действительно стар, но Тяглов ― моего возраста. А выглядит как совершенно опустившаяся личность. Ведь он был один из самых энергичных в отделе, вкалывал по-настоящему, стал предпринимателем, когда разрешили. А теперь кто он такой? Завсегдатай «Стекляшки», водочный консультант уфологической газеты ― тьфу, мерзость! Лишним может стать каждый, ребята. И с этим придется смириться. Жаль? Нет, не жаль, вот так. Потому что если рубишь лес, не стоит печалиться о щепках. А рубить надо. Чтобы мозги ваши поменять. Чтобы совок вытравить из каждого. Чтобы и думать забыли о мифических благах, а шевелиться начали. Чтобы боялись не начальственного окрика, а судьбы щепки, вот так.

― Предлагаю выпить за науку! ― оживился кудрявый, оказавшийся профессиональным художником со странным именем Леголас. ― Ибо она не дает нам разувериться в чудесах!

Выпили за науку. Водка в графине кончилась, и Шахмагонов, как и обещал, заказал еще один и «что-нибудь поесть».

― Про чудеса не надо! ― отдышавшись, сказал Тяглов. ― Вот только не про чудеса. Мы, ученые, чудес не признаем. Мы любое чудо, значит, препарируем. И ставим чудо на службу человечеству. После чего оно чудом быть перестает. О чем это я?

― Про конец света! ― дружно напомнила компания.

― А, ну да, ― спохватился Тяглов. ― Объясняю, и Эдик подтвердит, что никто на самом деле не знает, какая фигня произойдет, если на Земле заработает Ось Гильзина. Может, она вообще не заработает, а взорвется. Да-да, это одно из возможных объяснений Тунгусской катастрофы. Лачевский, кажется, об этом писал. Внутреннюю структуру корабля можно реконструировать на основе предположения, что физические законы нашей вселенной разительно отличаются от законов вселенной уродов ― настолько разительно, что это вызвало взрывообразное разрушение Тунгусского Тела. Вот и будет вам конец света… А может быть и по-другому… ― Андрей снова замолчал.

― Есть версии? ― возбудился Игорь и передвинул диктофон поближе к Тяглову.

― Есть, ― Тяглов совсем поскучнел. ― Частные предположения. Например, вариационность допускает небольшие сдвиги в пространстве-времени. Наверное, Ось дает возможность сдвигать нас, всю нашу Землю или какой-то ее участок, назад во времени. Или вперед. Или позволит вообще изменить нашу реальность. Только мы этого не заметим.

― Что значит «изменить реальность»? И почему не заметим?

― Ну допустим, ты, Игорек, обнаружишь, что снова спишь с Олькой, а Марту и в глаза не видел.

Компания громко заржала. Шахмагонов вежливо улыбнулся шутке и, конечно, догадался, на какие обстоятельства личной жизни Игоря намекает Тяглов.

― Но это всё ерунда, ― поправился Андрей. ― Гипотезы. Мы ведь знаем, что сверхчистого тела не бывает.

Шахмагонов отметил для себя, что Тяглов выделил интонацией глагол «знаем». Но Андрея, похоже, пробило на разговор, и он понес уже сущую околесицу. М-да, плотное общение с уфологическими изданиями до добра не доведет. Вот так.

― А кроме того, ― продолжал Тяглов, ― чтобы управлять вариантами, генерируемые движителем, нужна воля. А Урод мертв. Без Урода ничего не получится.

― А Урод был? ― удивился Игорь. ― Мне рассказывали, что Урода никакого не существует. А Тунгусское Тело ― это зонд.

Тяглов рассеянно осмотрелся вокруг, будто кого-то искал, потом снова сосредоточился на стопке.

― Был Урод, ― сказал он твердо. ― Был точно. Без него нельзя. И нам нельзя. Он хотя бы знал направление… А мы не знаем ни черта…

Всё, поплыл, подумал Шахмагонов. Логично было бы встать и уйти, но Тяглов был единственной ниточкой к партии черного тела, и ЧИФ поведение своего консультанта не оценил бы. Точнее ― оценил бы, но на «двоечку».

― Так-так-так, ― возбужденно сказал журналист Игорь. ― Урод, воля, варианты реальности. Это же здорово! Ты не понимаешь разве, Андрюха? Если сложить один к одному, то получается, что твоя Ось ― это машина абсолютной власти!

― Ну ты, Игореха, загнул! ― не сдержался театральный критик Егор.

― Это же тема, ― радовался вдохновленный Игорь. ― Машина власти! Самое то! Так и назову книгу. «Машина власти», ― повторял он на разные лады. ― Народу понравится! Давайте выпьем. За правильную тему!

― Всё это зряшно, ― сказал художник Леголас, когда все выпили и закусили салатом «Цезарь». ― Машина власти? Ну да, народу понравится. Народ власть не любит, но охотно поклоняется. Ибо где-то в глубине души каждый мечтает в эту власть влезть без мыла. Но разве для этого нас рожали, чтобы власти поклоняться? И вообще это как-то очень страшно звучит. Абсолютная власть. Вот я, например, свободный человек. И люблю свободу… А тут получается как-то уж совсем бесчестно. Бесчеловечно. Безнадежно. И обидно. Кто-то реальность так повернет, что я опять несвободным стану. А главное ― и подозревать не буду, что несвободен. И радоваться буду, как мне хорошо в этой несвободе живется…

― Всё это философия, ― заявил театральный критик Егор, поправляя сползающие очки. ― Дурная, как любая философия. Нет и не может быть абсолютной власти. Как нет и не может быть абсолютной свободы. Всё определяют границы воображения. Для кого-то и ты, весь из себя художник-экспрессионист, недостаточно свободен. А из-за ограниченности воображения ваша пресловутая машина власти будет работать криво. Ну скажем, один считает, что мир правильно устроен, когда вокруг много водки и голых баб, а другой, наоборот, уверен, что идеалом может служить только аскетичный образ жизни, пост и постриг. И оба, заметьте, по своему правы ― и тот стиль поведения, и другой востребованы современной цивилизацией. Но дайте гуляке или аскету абсолютную власть, и… вы не узнаете нашу цивилизацию!

Трындят, подумал Шахмагонов неприязненно. Опять трындят. Да, это мы умеем ― трындеть. Будто бы занятий получше нет. Ну конечно, у каждого масса идей, каждый знает, как нам обустроить Россию, надо потрындеть. Потому что удобно болтологией заниматься, о свободе-несвободе рассуждать, когда за тебя кто-то другой проблемы решает. Кто обеспечивает вам эту свободу, задумались хоть раз? Кто эти люди, которые не дают свободе обернуться кровавым хаосом? А если задумывались, то, наверняка, презрительно выпячивали губу: только грубые тупые мужланы служат сегодня прогнившему режиму клептократов ― где им понять утонченность ваших натур? А они и понимать не будут. Потому что не вас они защищают от вашей свободы, которую вы путаете со вседозволенностью, а будущее, о котором вы и думать боитесь, вот так…

― Невесело всё это звучит, ― покачал головой Леголас. ― Где же тогда выход?

― Откуда и куда выход-то? ― со смешком спросил Егор. ― Вот что прежде всего понять надо. Откуда и куда. А не ломиться в запертые двери, набивая себе кровавые шишки. Может, хватит экспериментов? Ладно, народ не жалеете, хоть себя пожалейте.

― Так если идеи нет, то и будут шишки, ― заметил журналист Игорь. ― Должна же быть какая-то идея, которая всех сцементирует. И поведет.

― Откуда и куда поведет? ― повторился Егор. ― В светлое будущее? В царствие небесное? На землю обетованную? Было уже, проходили. А идея на самом деле есть. Универсальная, на все случаи жизни.

― Какая идея? ― поднял голову Тяглов.

― А такая, ― не заставил себя упрашивать театральный критик. ― Есть малые народы, а есть большие. Исторически так сложилось. Малому народу достаточно просто жить себе на Земле и наслаждаться жизнью. Большой народ себе этого позволить не может. Слишком много людей, слишком много жаждущих славы, в том числе и посмертной. И всегда большой народ будет стремиться создать нечто величественное. Что-то такое, что переживет всех. Что-то такое, что будет привлекать внимание людей через тысячу или даже две тысячи лет. Как вы думаете, зачем древние построили такое количество пирамид? И ведь не только египтяне строили, а все подряд. Зачем? Археологи скажут, что это были ритуальные сооружения жречества. Уфологи скажут, что это памятники инопланетянам. А по мне люди строили пирамиды, чтобы быть уверенными: нас не забудут. Никто не вечен. Жизнь скоротечна. Неужели так и пройдет от рождения до гроба в мелочной суете? Что останется после нас? Что не даст нам сгинуть во времени? Как сообщить будущему, что мы жили на этой планете? У каждого большого народа должна быть своя пирамида. И чем она величественнее, тем лучше. Большее внимание привлечет. У нас такая пирамида была, но сейчас она рассыпается. Надеюсь, рассыплется не до конца. Но в любом случае ― она нас переживет…

― Советский Союз, что ли, твоя пирамида? ― с ехидцей подначил Игорь.

― Мимо, ― отозвался Егор. ― Наука была нашей пирамидой. Мы создали другую науку, отличную от той, которую породила Европа. Науку простых решений. Науку, сумевшую запустить спутник. Науку, взорвавшую атом. Науку, заглянувшую за измерения. Да, у нас мало нобелевских лауреатов, но это не значит, что мы хуже других, ― просто признание и справедливость часто расходятся друг с другом. Главным «чудом света» СССР была наука! Поэтому я приклоняюсь перед учеными, перед тобой, Андрей. Вам казалось, что вы удовлетворяете личное любопытство за государственный счет, а на самом деле вы созидали эпоху. И только благодаря вам нас всех, сирых и убогих, будут помнить даже в те времена, когда и России не останется.

― Ага, ― поддакнул Игорь, ― как помнят арабских астрономов.

― Примерно так, ― подтвердил Егор снисходительно. ― Арабские астрономы назвали небо, а мы сделали его жилым.

― Иллюзии, ― очень тихо и очень мрачно сказал Тяглов. ― Ничего вы, дилетанты, не понимаете. Но иллюзии для собственного успокоения придумывать горазды. Сдохла наука. Еще до нашего рождения сдохла. Подергивается только. Гальванизируемый труп. Кто такой настоящий ученый? Думаете тот, кто с умным видом с кафедры вещает? Нет, настоящий ученый был Гильзин. Он мог и с кафедры повещать, а потом снять пиджак и пойти к станку. Или в Кратер. Так и двигают науку на самом деле. А мои, с позволения сказать, преподаватели настоящими учеными уже не были. Только и могли, что теориями заниматься, статьи пустые клепать. Чтобы руки испачкать, ни-ни. Так и сдохла наука.

― Никто и не отрицает, что всё плохо, ― сказал Егор. ― Знаю я, что в Институте делается. Сам здесь живу. С вами. Но есть ведь еще ученые. Есть настоящие искатели. Такие, как ты.

― Никакой я не ученый, ― отозвался Тяглов. ― И не искатель. Нечего тут обсуждать. Давайте лучше выпьем. За египтян с их пирамидами!

Компания просидела в «Миссисипи» до вечера. Андрей хмелел на глазах, а Шахмагонов всё не мог улучить минутку и без свидетелей допросить бывшего коллегу. К Тунгусскому Телу не возвращались. Обсуждали всякую ерунду, но в конце концов начали расходиться. Первыми, покачиваясь и поддерживая друг друга, ушли критик Егор и художник Леголас. Через некоторое время вдруг озабоченно засобирался журналист Игорь. Чтобы Тяглов не надумал уйти с ним, Шахмагонов купил еще графинчик. Сам он чувствовал себя хотя и навеселе, но вполне адекватным ― поскольку старался за народом не гнать.

Попрощавшись с журналистом, Эдуард перебрался на диван, поближе к Тяглову:

― Ты где обитаешь-то сейчас, Андрюха?

Тот посмотрел на него, не узнавая, но ответил:

― Да я всего полгода из колонии откинулся. Жена развелась заочно. По друзьям слоняюсь. У тебя можно переночевать?

Это был подарок судьбы.

― Конечно! ― обрадовался Шахмагонов. ― Поехали в гостиницу. У меня номер люкс. По дороге возьмем и еще квакнем, вот так.

Он расплатился с официантом и вызвал такси. Чтобы Тяглов не заснул, Шахмагонов спросил у него:

― Так ты сидел, оказывается? За что, если не секрет?

― За чистосердечное признание, ― ответил Тяглов. ― Сам на себя всё написал. И сам во всём раскаялся. Так что суд проявил снисхождение. И жил я вполне сносно. В поселении. Зэка настоящих и не видел почти.

Шахмагонов насторожился:

― А в чем ты признался?

― В незаконном искательстве. В выносе артефактов. Еще 191-ю пытались шить. Но тут я уперся рогом. Иначе светило совсем не по-детски.

Шахмагонов вздохнул с облегчением, но развивать тему пока не стал.

До гостиничного номера Тяглов добрался вполне нормально, а потом вдруг взъярился.

― Ты куда меня привел?! ― пьяно заорал он на изумленного Шахмагонова. ― Ты здесь был?! Ты че, сука, задумал?!

Потом Тяглов разом обмяк, сел в кресло и натуральным образом разрыдался. Плакал он по-мужски неумело, размазывая слезы по лицу и подвывая.

― За что они их? ― вопрошал Андрей в пространство. ― За что? Они дураки были. Дураки. Обыкновенные дураки. Но ведь добра хотели. Для всех хотели, не для себя. Говорили, есть у нас в космосе друзья. И они нам помогут, если будет совсем плохо. Плохо нам, плохо. А друзей всё не видно. Нет никаких космических друзей. Так что и смерть ваша ничего не изменила. Не могла изменить. Всё забрали, всё. Ничего не осталось. Ни модели, ничего. Пустота…

Тяглов закрыл лицо руками, и некоторое время плечи его сотрясались. Потом он успокоился и поднял глаза на Шахмагонова:

― Чего стоишь? Наливай!

Шахмагонов быстро открыл бутылку и наплескал водку в грязноватый гостиничный стакан. Тяглов застыл над стаканом и спросил твердо, словно трезвый:

― Чего тебе надо от меня, Эдик?

Шахмагонов понял, что настал момент истины. Если упустить его, Тяглов уйдет в глухую «несознанку», и тогда правду из него клещами не вытащишь. Ведь чего с него взять? Опустившаяся личность. Имущества нет. Родственников нет. После отсидки. Жена развелась и, похоже, нашла свою настоящую половину.

― Из Института утек весь запас черного тела, ― быстро сказал Шахмагонов. ― По заданию правительства я разыскиваю его. Сибирцев утверждает, что изъятием антрацита занимался ты, вот так. Это правда?

Тяглов аж вскинулся.

― Ну, сука! ― снова заорал он, потрясая воздетыми к потолку кулаками. ― Всё простить не можешь, тварь?! Порву на тряпки падлу!

И снова весь запал вышел из него в одно мгновение, как воздух из проколотого шарика. Тяглов сел, глотнул водки и сказал севшим голосом:

― Врет твой академик. Я тогда старался под началом Хозы. Не до того мне было. Если кто и знает, куда запас ушел, то сам Хоза. К нему обращайся. Я не при делах…

― Всё понял, ― сказал Шахмагонов. ― Спасибо, Андрей.

― Можно я посплю? ― рассеянно попросил Тяглов.

― Конечно, спи, ― охотно разрешил Шахмагонов. ― В соседней комнате есть кровать.

Тяглов, тяжело ступая, перешел, лег в одежде и ботинках прямо на покрывало, и через минуту уже храпел.

Шахмагонов спрятал початую бутылку в холодильник и постоял, соображая. Время было позднее, почти восемь часов, однако Хоза, если не в отъезде, должен находиться в офисе. Тянуть до утра не имело смысла, по Ванаваре наверняка поползти уже слухи о приезде московского гостя, а Хозу надо брать «тепленьким». И Шахмагонов отправился на Заимку.

Хотя стемнело, половина фонарей не работала, а вдоль дороги на Заимке лежали непролазные сугробы, Эдуард почти сразу нашел здание бывшей санэпидстанции. Его нынче украшало огромное светящееся табло с надписью «ООО „Искра-Модерн“». Ворота были заперты на замок, а по территории молча бегали большие черные собаки. Пришлось Шахмагонову поплясать на снегу в ожидании, пока охрана проснется и соизволит пустить его внутрь.

Ворота ему открыл бугай, лицо которого показалось Шахмагонову смутно знакомым. Московский гость напряг память:

― Дядя Гриша? Ты ли это?

― А ты кто? ― не узнал Шахмагонова бывший хранитель багажного отделения.

― Да ты меня и не помнишь, наверное, ― наигранно засмеялся Эдуард. ― Вот моя визитка. Мне нужно срочно переговорить с Хасаном Сулеймановичем.

И снова пришлось подождать. Пока дядя Гриша ходил выяснять, готов ли Хоза к приему визитеров, Шахмагонов размышлял, что же должно было случиться в Ванаваре, если бывший милиционер сделался вдруг охранником у криминального авторитета. В Москве, конечно, и не такое встретишь, но Ванавара? Похоже, сюда доползла не только сотовая связь.

― Проходи, ― пригласил дядя Гриша.

Шахмагонов поднялся на второй этаж. Хоза встретил его гостеприимно, с улыбкой. Одет он был в белоснежный и безупречно сидящий костюм от кутюр. И вообще имел вид преуспевающего бизнесмена.

― Проходи, друг, садись. Хоть ты и припозднился, но всё равно рад тебя видеть. Как там в Москве?

Шахмагонов уселся и с иронией посмотрел на Хозу:

― Нормально в Москве.

― Я хотел у тебя спросить, как старый друг у старого друга, ― начал Хоза. ― У нас тут ходят слухи, будто бы к лету рубль сильно упадет. Что говорят в столице?

― Может, упадет. Может, не упадет, ― уклонился от прямого ответа Шахмагонов. ― В любом случае бабки лучше держать в баксах, вот так.

― Спасибо за совет, старый друг, ― Хоза, не вставая, чуть поклонился.

― Тебе привет от Майрбека, ― сказал Шахмагонов.

Улыбка на лице Хозы застыла.

― Что просил передать Майрбек? ― с напряжением в голосе спросил он.

― Я же говорю: привет. И вопрос. Почему он ничего не знает о трехстах килограммах институтского антрацита?

Хоза не смог усидеть на месте. Он встал и прошелся по кабинету. Остановился вполоборота у застекленного стеллажа, в котором хранились образцы черного тела с наклеенными на них маленькими ярлычками, информирующими любознательного посетителя, где и когда был добыт тот или иной образец. Шахмагонов понял, что попал в точку.

― Зачем Майрбеку антрацит? ― вопрос с учетом ситуации прозвучал, пожалуй, резковато. ― Он никогда им не интересовался.

― Теперь интересуется. В Москве многое изменилось, Хасан Сулейманович. А скоро изменится еще больше. И война пока не закончилась. Братья считают, что антрацит лучше золота. Ведь за презренный металл нельзя купить изотопы, а за антрацит ― можно. Есть предложения, вот так.

Хорошо было видно, как Хозу корежит. Но Шахмагонов плевать хотел на чувства уголовника ― его интересовали только каналы сбыта. ЧИФ был бы в восторге от комбинации, которую, между прочим, старшему консультанту удалось придумать за пять минут и буквально на пустом месте. Орден я, конечно, не получу, подумал Шахмагонов, но благодарность в приказе и премиальные ― без вопросов. Он уже предвкушал, как придет в кабинет к ЧИФу и доложит результаты, и как ЧИФ сначала внимательно выслушает, а потом откроет сейф, вытащит пузатую бутылку старого дорогого коньяка и скажет: «За победу, камрад!». Всё-таки, несмотря на гнусь и грязь, в нашей жизни есть приятные моменты. И всегда будут, потому что…

Додумать мысль Шахмагонов не успел. Дверь распахнулась от сильного удара, почти слетела с петель, и в кабинет ввалились четверо в пятнистых комбинезонах и черных шапках-масках, натянутых на лица.

― Оставаться на местах! ― рявкнул басовитый голос. ― Работает ОМОН!

В один момент Шахмагонова подхватили сильные руки, поставили раком и обыскали.

― Этот чист…

― Ага, а тут у нас что? Ствол! Одна единица. Незаконное хранение оружия.

― Почему же незаконное? ― пытался возражать Хоза. ― Вполне законное. У меня разрешение есть.

― Молчать!

Следом за омоновцами в кабинет проникли двое в штатском. Оперативники, что ли? Шахмагонов посмотрел на них искоса и похолодел.

― Хасан Сулейманович Гваришвили, ― громко отчеканил один из оперативников. ― Вы арестованы по обвинению в убийстве граждан Стрижакова и Локтя. Вот ордер.

Криминальный авторитет вяло усмехнулся и выставил руки перед собой. Оперативник защелкнул браслеты наручников и под руку повел Хозу на выход. Арестованный не сопротивлялся.

― Смотрите, какие люди! ― к Шахмагонову шел старый знакомец Никита Луньков. ― Оставьте нас, ― приказал он омоновцам. ― Там внизу дел полно.

Люди в камуфляже без звука один за другим покинули кабинет. Луньков плотно прикрыл за ними дверь и вернулся к столу.

― Ну что, Светлана, поговорим? ― спросил он.

Шахмагонова передернуло. «Светлана»? Да, Светлана. Всё было ясно.

Старший консультант снова сел в кресло и ответил:

― Давайте поговорим… товарищ Луньков.

4. Андрей Михайлович Тяглов, 45 лет, холост, безработный

В Кратер вошли на заре. Через второй блокпост внутренних войск.

Шлагбаум им открыл хмурый майор, при виде которого Тяглов встрепенулся:

― Это же Пименов!

― Точно, ― отозвался Луньков. ― Он самый. Тянет лямку боец.

― Не понимаю, ― признался Тяглов. ― Ты уже до подполковника дослужился, а он по-прежнему майор.

― Принципиальный чересчур, ― Луньков осклабился. ― Чуть мэра местного за решетку не засадил. Вот и служит теперь на Валу. Самое место ― для принципиальных.

― Понятно, ― пробормотал Андрей без всякого воодушевления.

Походную колонну Тяглов сформировал следующим образом. Впереди поставил пять «Синих птиц», то бишь грузовых автомобилей-амфибий повышенной проходимости «ЗиЛ-4906», затаренных черным телом по крышу кузова. Каждому водителю определил номер в порядке убывания, себя по привычке назначив первым. За «птицами» шел самоходный двадцатитонный кран «Crevo 200 ЕХС», созданный японскими конструкторами специально для работы на стесненных площадках и способный в случае чего форсировать среднюю по ширине речку. Замыкала шествие серийная полноприводная амфибия «Dutton S2», построенная на основе джипа «Сузуки». За ее руль сел подполковник Луньков, а сам Тяглов разместился на заднем сиденье, положив на колени ноутбук из линейки «Thinkpad» в титановом корпусе. Для связи между машинами использовались радиотелефоны ближнего радиуса действия с встроенными шифраторами разговора, мобильные телефоны отключили ― Луньков подстраховывался, опасаясь перехвата.

Чем хорош Главный научный тракт? Прежде всего тем, что это накатанная грунтовка, по которой в сухую погоду можно ехать, как по шоссе. Еще один немаловажный плюс ― тракт и его обочины хорошо провешены, стоят желтые и красные указатели. Посмотрите направо: здесь имеет место супербарическая аномалия. Посмотрите налево: здесь имеет место субтермическая аномалия. Правда интересно? От нестационарных аномалий тракт и указатели, разумеется, спасти не могут, но для этого здесь был он, Тяглов. И его модель.

― До отметки сороковой километр идем по тракту, ― распорядился Андрей. ― Держите дистанцию и скорость.

― Там точно всё чисто? ― спросил Луньков.

Как вошли в Кратер, подполковник занервничал. Что понятно ― всё-таки это был его первый поход за Вал. И последний.

― Трясешься, Никита? ― не удержался от злорадной колкости Тяглов. ― Не трясись. Доберемся без проблем.

Он взглянул на экран ноутбука. Там отображалась подробная карта местности, на которую программа выводила метки аномалий. Когда-то о подобном Андрей мог только мечтать…

Тяглов вспомнил, как впервые услышал от Лунькова, что универсальную физико-математическую модель Кратера удалось спасти. Что старенькая «тройка» со всем содержимым досталась экспертам ФСБ, но они так и не сумели разобраться в модели и в принципах формирования базы данных.

Сначала Андрей пришел в ярость. Накричал на Лунькова. «Дрын ― твой стукач? И как ты его называл? Сидни Кроуфорд?» Но Луньков сумел оправдаться. Объяснил, что фраера сгубила жадность. Оказывается, Бориска Дрын накупил акций «МММ», заняв денег у пацанов Хозы, и прогорел, конечно. Чтобы вернуть долг, заметался, распродавая всё, что плохо на его заводе лежало. Продал и ноутбук. И ведь счастье на самом деле, что машинка досталась знающему человеку, и он не стал сразу форматировать жесткий диск, а проявил любопытство к содержимому.

Потом Андрей успокоился и не без иронии поинтересовался, почему хваленые эксперты госбезопасности не сумели разобраться в матмодели. «Там у тебя как-то всё накручено-перекручено, ― признался Луньков. ― Код не оптимизирован. Исходников нет. А стандарты программирования изменились, знаешь ли». «Знаю-знаю, ― сказал на это Тяглов. ― Все пишут на Выжил-Бейсик. Совсем утратили культуру программирования!» Но в итоге он и сам провозился с программой больше двух лет, адаптируя ее под новые операционные системы. Что-то он за время отсидки успел прочно забыть, что-то оказалось утеряно навсегда. Так, рабочие материалы Барковича, несмотря на все усилия коллег Лунькова, отыскать не удалось, и в итоге модель апериодических деформаций пришлось вставлять в изначальном виде, снабдив громоздкой программной надстройкой и эмулятором. Усилия окупились: теперь не надо было расшифровывать результат ― он в явном виде накладывался на топографическую карту.

Тяглов думал, что Луньков с коллегами печется о научном поиске, о том, чтобы у искателей Института аномальной физики был идеальный инструмент для выживания в Кратере. Однако довольно быстро выяснилось, что у подполковника другие планы.

Они заговорили об этом во время ужина в московском ресторане поблизости от ВДНХ.

«Твоя модель нужна для того, чтобы пройти к Скучной Деревне», ― заявил тогда Луньков.

«Зачем? ― удивился Тяглов. ― Вам понадобилась Ось?»

«Да, мы собираемся изъять Ось, ― признал подполковник. ― Ведь это оружие, Андрей. Может быть, самое сильное оружие на планете. Пострашнее атомной бомбы. Если мы не изымем Ось, то это сделают… другие».

«Кто это мы?»

«Патриоты России, разумеется».

«Понятно, ― Тяглов хмыкнул. ― И как вы собираетесь изымать ее, патриоты России? По кусочку отколупывать будете? Потом провозить через кордоны? И думаете, никто не заметит? В Ванаваре сейчас агентуры больше, чем жителей».

«Вот поэтому нам нужна трасса для тяжелой техники. И ты нам ее организуешь».

«Ты на самом деле веришь в эту бодягу? В то, что Ось ― машина власти?»

«Я могу верить, а могу не верить. Главное, верят те, кто старше и опытнее меня».

После того разговора Тяглов записался в частный стрелковый клуб…

Изъять Ось. К такому походу они и готовились. Но пять дней назад всё изменилось. Руководство Лунькова сняли поголовно, кто-то там даже наложил на себя, и подполковник решил действовать прямо сейчас, чувствуя, наверное, что скоро придет и его черед. Он придумал оригинальную схему: не изымать Ось, а восстановить ее на месте, завезя в Кратер весь собранный по крупицам антрацит. Экзотический транспорт Луньков добыл по каким-то одному ему известным каналам, а водителями взял подчиненных офицеров.

Когда Тяглов возмутился такой самодеятельности, ему было прямо сказано: «Не рыпайся, Андрей, мы оба вляпались в это дерьмо по самые уши. Не отмоешься. Надо рискнуть. Пан или пропал. Победителей не судят!»

И вот теперь они направлялись в Кратер, к Скучной Деревне, в надежде, что сделали правильный выбор. И только Тяглов из всей компании знал: надежды нет, потому что пройти к Оси со стороны Главного научного тракта нельзя. Точнее ― можно, но без тяжелой техники.

― Как там? ― спросил Луньков, напряженно следивший за дорогой.

― Всё нормально, ― отозвался Тяглов. ― Если модель не врет, то проход чист.

― А она может врать?

― Вообще-то мы ее сто раз поверяли на местности, если ты забыл. Но вероятность ошибки всегда присутствует. Всё-таки модель ― это только приблизительное описание реального объекта. А вдруг мы попадем в зону «промаха»?

― И что тогда?

― Тогда гробанемся, накроемся медным тазом, откинем копыта, склеим ласты ― выбирай, что нравится.

― Мне это совсем не нравится, ― сообщил Луньков и нервно зевнул.

А ведь он по-настоящему боится, подумал Тяглов. Не такой уж вы крутой, товарищ подполковник, как прикидывались. Еще один бзик интеллигенции ― придумали себе образ мужественных охранителей, настоящих патриотов, бессашных бойцов невидимого фрона, которые всё знают, всё ведают и оберегают нас от напастей внешнего мира. «Семнадцать мгновений весны», «Мертвый сезон», «ТАСС уполномочен заявить». Иллюзия. Никакие они не охранители. Для них вы всегда были терпилами ― разменными пешками на доске межведомственных интриг. На самом-то деле они только интриговать и умеют: подсиживать и прессовать, вербовать и перевербовывать, сливать и опускать. Цинизм, возведенный в принцип, ― вот их кредо. На основе которого, между прочим, формируется образ жизни. Для них же ни наука ваша, ни культура не представляют самостоятельной ценности. Для них это инструменты по укреплению власти. И если ты хочешь заниматься настоящей наукой сегодня, то изволь, падла, сначала товарищам подполковникам объяснить, какой они с этого гешефт иметь будут. И если не будут, то какой смысл в твоей науке?.. Как же я их всех ненавижу!..

― Я много лет с тобой работаю, ― сказал Луньков, ― но так и не спросил, что тебя в искатели привело?

― Молодой был, ― ответил Тяглов. ― Глупый. Романтики хотелось. Подумать только: американцы на Луну летают, чтобы до других планет добраться, а у нас другая планета здесь, под боком. И позагадочнее Луны будет. В Ванавару многие тогда рвались. И далеко не всем посчастливилось. А может, наоборот, как раз тем, кто сюда не попал, и посчастливилось.

― Разочарован?

― Не то слово. Быстро понял, что и здесь то же самое, как везде. Такая же тоска. Такой же бардак. Поэтому из отдела ушел при первой возможности. Надоело.

― Не могу понять, как тебе всё-таки удалось сделать модель Кратера? Почему никто из твоих коллег до этого не додумался?

― Потому что все мы узкие специалисты. Бич современной науки ― узкая специализация. Всё лежало на поверхности, но этого никто не захотел увидеть. Лишнюю работу на себя брать не привыкли. За нее премию не дадут, а вот покритиковать, выкатить на защите «черный шар» всегда пожалуйста.

― А ты почему взял?

― Потому что злость одолевала. На начальство институтское. Хотелось доказать, что я их умнее. Тоже глупость, конечно.

― А как материалы добывал?

― По-разному. У Барковича проходил стажировку. Лачевскому оформлял докторскую диссертацию. С Федоровым делал совместный доклад на ежегодной конференции. А графики Садовникова просто украл.

― Взял и украл? ― Луньков недоверчиво хохотнул.

― Взял и украл, ― подтвердил Тяглов. ― И мне даже не стыдно. Он потом всё равно в Америку эмигрировал. Зачем ему там графики трансмутаций?.. Ты даже себе представить не можешь, какой азарт меня охватил, когда я понял, что все эти теории сочетаются через элементарную функцию. Нужно было только не вникать, а прямо подставлять текущие значения в переменные. Когда первый раз обсчитал северный край Вала и увидел знакомые аномалии на своих местах, меня затрясло всего. Думал, вот сейчас переверну мир. Они по наитию в Кратер ходят, гайки с болтами кидают, гробятся там ежедневно, а я буду как умный ходить ― по карте.

― Да-а-а, ― протянул Луньков, ― для меня это дремучий лес.

Наконец справа показался аккуратный столбик с надписью «40».

― Всем номерам ― стоп! ― скомандовал Тяглов в радиотелефон.

Он вылез из амфибии и осмотрелся. Всё-таки Кратер пугал даже его ― опытного искателя. Ватная тишина, не нарушаемая перекличкой птиц или звоном насекомых, всегда вызывала безотчетную тревогу. Тяглов ступил на обочину, подышал полной грудью, как перед нырком в воду. Посмотрел направо ― туда, где вздымалась зеленым горбом гора Фаррингтона. Посмотрел налево. Без труда различил легкое дрожание воздуха в тридцати метрах от тракта, между высоких стволов лиственниц (там притаилась молодая скороварка, появление которой предсказала модель). Потом вернулся и снова уселся за ноутбук. Начиналась настоящая работа.

― Номер семь, правая рука, на малой скорости сходи с тракта. Номер шесть, делай как седьмой. Держи дистанцию.

С картой было легко. Время от времени Тяглов приказывал колонне остановиться, проводил процедуру привязки к местности и давал новые ориентиры водителям. Луньков больше помалкивал ― понимал, что искателю в деле лучше не мешать. Если не хочешь, конечно, гробануться или склеить ласты.

По прямой от Главного научного тракта до Скучной Деревни было всего шесть километров. Однако в Кратере редко ходят по прямой: местность здесь сильно пересеченная ― целые поля катастрофных выворотней, скрытые под новым лесом, который успел преизрядно вымахать за сто лет. Поэтому продвигались, заметно петляя.

Аномалий было много, и чем дальше ― тем больше. Десятки знатных искателей погибли на этом маршруте. А потом просто перестали сюда ходить.

Где-то здесь оборвался славный путь легендарного искателя Флоренского. Первый раз он пришел в Кратер в 49-ом. Экспедицию благословил товарищ Сталин лично. До сих пор вольные искатели рассказывают страшные байки, будто бы экспедиция состояла исключительно из политзаключенных с расстрельными статьями, но Тяглов точно знал: никаких зэка там не было и в помине, специалисты ― Янковский, Вронский и другие ― добровольно пошли и, кстати, с большим энтузиазмом пошли, когда узнали, в чем суть проблемы. Энтузиазма в те времена было не занимать. И ведь дошли, без подготовки, без карт, до самого эпицентра! И вернулись с артефактами. И никого не потеряли по дороге, вот что удивительно!

Сейчас утверждают, что Флоренскому повезло: год, дескать, был такой исключительный, активность аномалий была низкая, ― но это всё ерунда. Андрей давным-давно посчитал из любопытства тот год на модели, а потом маршрут Флоренского на карту наложил. Витиевато шла экспедиция, но красиво обходила все ловушки, словно чутье какое-то вело. А почему бы и нет? Чутье и вело. Флоренский был уникум, Кратер кожей чувствовал. Но Скучная Деревня его доконала.

Очень соблазнительно было к ней пройти. Флоренский считал, что там находится приборный отсек Тунгусского Космического Тела. До сих пор работающий отсек. Потому и аномалий в районе Южного озера так много ― их подпитывает энергия, запасенная в отсеке, словно в аккумуляторе. А еще Флоренский рассчитывал найти там Урода.

Готовился академик больше года и, наверное, прошел бы. И вернулся бы с триумфом. Но вляпался ногой в зародыш клети ― уникальный, практически невозможный случай. Ногу отсекло по колено, и Флоренский истек кровью, прежде чем спутники дотащили его до тракта.

«Почему Скучная Деревня?» ― спросил однажды Луньков.

«Черный искательский юмор, ― ответил Тяглов. ― Она очень даже нескучная. Это такое артефактное образование у Южного озера. Словно какой-то гигантский ребенок кубики рассыпал. Ее со спутника засняли в начале семидесятых, но пройти не смогли».

«А мы как пройдем, если пройти нельзя?»

«А мы в Деревню не пойдем. Мы ее объедем по кривой. Только вот здесь придется в воду лезть. Сумеешь обеспечить амфибиями?»

«Обеспечу, не вопрос».

В воду действительно пришлось «лезть». Это был самый опасный участок во всем путешествии, поскольку требовалось не просто спуститься с берега в озеро, но и пролезть перед тем в узкую щель между двумя супермобиле. Тут-то и мог их настигнуть пресловутый «промах» матмодели ― но, к счастью, обошлось.

На пятом часу похода Тяглов чувствовал себя выжатым лимоном. Перед последним рывком он снова объявил остановку и попил кофе из термоса.

― Мы в двух шагах, ― сказал Луньков и возбужденно потер руки.

― Слушай, Никита, ― обратился к нему Тяглов; он отдыхал, глядя на экран, ― давно хочу тебя спросить: а что ты будешь делать, если Ось действительно тебе подчинится? Что ты ей собираешься приказать?

Луньков повернулся и посмотрел со знакомым до боли прищуром:

― Мы должны стать сильными.

― Патриоты России? Вы и так сильные. Куда уж сильнее?

― Сильными в глобальном смысле. Чтобы весь мир знал: мы лучше и сильнее их. Чтобы жили по нашим правилам, а не навязывали свои.

― Как-то всё это очень абстрактно. Конкретное что предлагаешь?

― Сверхспособности. Абсолютное здоровье. Физическое бессмертие. Комиксы американские видел? Вот, то самое.

― Для всех? ― удивился Тяглов.

― Слишком жирно будет для всех, ― твердо сказал Луньков. ― Для настоящих людей. Для элиты. Зачем бомжу сверхспособности, подумай?

― А сортировать на бомжей и элиту будешь ты?

― Да. И не боюсь ответственности. Многое повидал, знаешь ли. И многих. Во всех видах и позах повидал. Справлюсь как-нибудь.

― Всё понятно, подполковник, ― Тяглов с удовлетворением откинулся в кресле. ― Тогда поехали. Седьмой номер, кончай перекур! Малым ходом вперед на двести метров.

Машины двинулись одна за другой ― прямо в одну из псевдоподий гипермагнита, перекрывавшего проход к месту, где упала, зарывшись в глину, Ось корабля уродов. Тяглов знал, что сейчас произойдет, но всё равно зрелище впечатлило.

Магнитная аномалия действует не сразу. В нее успела втянуться вся колонна, а потом началось. Переднюю «Синюю птицу» сплющило разом, как будто ударом огромной кувалды. Вторую начало рвать по швам. Третья успела задымиться. Четвертую и пятую развернуло. Кран опрокинулся. А потом всё это сминаемое с оглушительным скрежетом железо потащило в центр аномалии, как будто хищный кракен ухватил щупальцем жертву и утягивает ее на дно, чтобы устроить пиршество в ледяной темноте бездны.

― Что это?! Что?! ― в ужасе закричал Луньков, вдавив педаль тормоза и умудрившись остановить машину в полуметре от кончика псевдоподии.

― Это, Никита, финиш, ― спокойно сообщил Тяглов. ― Не быть тебе фюрером всея Земли.

Луньков обернулся, и Тяглов выстрелил в его перекошенное и столь ненавидимое лицо. Голова подполковника откинулась, и он обмяк в кресле.

Андрей бросил пистолет на пол, закрыл ноутбук и аккуратно положил на диван.

Он был совершенно спокоен. Он собирался умереть сегодня, вместе с остальными, но не повезло. Значит, досмотрим спектакль до конца.

Тяглов вылез из амфибии и начал снимать с себя одежду. Разделся до трусов и медленно пошел вперед. Там еще что-то искрилось, но Андрей знал, что это ненадолго. Гипермагнит, затягивая железо, сорвал верхний слой почвы, и теперь приходилось идти по горячей распаханной целине. Это было даже удобно. Ближе к центру аномалии начали попадаться отдельные куски черного тела, но они уже меняли форму, словно плавились под невидимым жаром.

А потом центр аномалии взорвался. Полетели комья грязи и камни, поднялось облако пыли, и в ту же секунду взорвался берег озера. Два черных потока ринулись навстречу друг, слились, перевились, обдав застывшего Тяглова теплым ветром. И он увидел Ось.

Она встала вертикально ― антрацитовый столб высотой в десять метров. Казалось, столб бешено вращается, но Андрей быстро понял, что это иллюзия ― просто по черной поверхности пробегали тусклые искры, за которые и цеплялся усталый взгляд. Еще казалось, что Ось издает низкий вибрирующий звук, а может, это просто звенело в ушах от внутреннего напряжения.

Тяглов подошел к столбу вплотную и вытянул руку, чтобы прикоснуться к поверхности. Но у него не получилось ― монолитная поверхность мягко подалась; приглашающее распахнулось отверстие, за которым тоже была чернота и… звезды?

Ну вот я перед тобой, думал Андрей Тяглов. Говорят, ты машина власти. Не знаю, может быть, и так. Тебе нужен пилот. Тебе нужен разумный человек с волей. Без него ты просто железяка. Статор без ротора. Но есть ли у меня воля? Вот у подполковника Лунькова была, но это была злая воля. А может быть, доброй воли вообще нет в природе?

Когда-то, в молодости, я думал, что знаю, как улучшить этот мир. Ведь я прочитал много умных книжек. Там же были ответы на все вопросы бытия. Бунин и Набоков. Борхес и Кортасар. Оруэлл и Хаксли. Аксенов и Ерофеев. Кафка и Стругацкие. О! Как мы зачитывались этими книжками! Как мы их раздирали на цитаты. А потом прикрывались цитатами, словно щитами.

Мы говорили себе: наши родители пели Галича на кухнях, а мы ― на площадях. Мы очень гордились этим, будто бы оно одно делало нас членами какого-то особого клуба. Нет, не делало. Потому что не объединяло, не давало ни защиты, ни уверенности, что тот, кто стоит рядом, всегда поможет, всегда заступится. Попели на площадях и разошлись по домам ― назад, к своим проблемам, которые всегда приходится решать в одиночку. Да поймите вы наконец! Нормальный человек вполне может обойтись без ваших книг. И защитить себя сможет, и семью создаст нормальную. Кто вам сказал, что семья уродует человека? Кто такую чушь придумал? Да, семья ― это муторно. Да, семья ― это ограничение личной свободы. Но только семья способна дать заботу, когда вам тяжко и жить не хочется. Только мама всегда примет и всё простит. Только ребенок будет любить вас чисто и бескорыстно. И для того, чтобы нормальную семью создать, книжки читать не обязательно. Достаточно быть взрослым человеком, который умеет любить сам и умеет принимать любовь своих близких.

Мы говорили себе: свобода ― это осознанная необходимость. Вроде бы, высказывание принадлежит Ленину. Который цитировал Энгельса. Который цитировал Маркса. Который цитировал Гегеля. Который цитировал Аристотеля. Тоже, значит, были интеллигенты с любовью к книгам. А подумать? Кем она осознанная? Вами, что ли? Свободу мало осознать ― за нее драться надо. И умирать, если придется. Но что-то не видно желающих драться и умирать. Наоборот, все только и ждут, когда гайки закрутят: если сами организовать жизнь не можем, пусть это сделает за нас кто-нибудь другой. А охотники порулить стадом найдутся. Уже нашлись. Но главная-то проблема даже не в этом, а в том, что вы только болтаете о свободе, но даже не знаете, как ею распорядиться. Путаете ее с отсутствием законов и ограничений, а потому и боитесь что-то там осознавать.

Мы говорили себе: то, что наиболее естественно, наименее всего подобает человеку. Демагогия. Ведь тогда оправданы любые извращения, любой сон разума оправдан. Ведь критерии естественности задает мораль, а значит, мы переступаем через мораль. А ради чего? Ради того, чтобы оправдать свое нежелание жить в мире с собственной природой? Ради того, чтобы давить естественные потребности, которые одни только и делают нас разносторонними, непохожими друг на друга? Так ведь и стоиков из нас не получилось ― а получилась размазня, без рода и родины, с кашей в головах.

Мы говорили себе: нужно делать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать. А нужно ли делать добро из зла? Попробуйте сделать добро из концлагеря. Что предлагаете? Устроить парк развлечений? Может, санаторий? А может, всем будет намного лучше, если сравнять концлагерь бульдозерами, а парк развлечений с санаторием построить в другом месте? Добро нужно делать из добра, оно есть всегда ― даже в самую темную эпоху. Учитесь видеть его, находить его. А зло, наша тень, пусть знает свое место.

Мы говорили себе: счастье для всех даром, и пусть никто не уйдет обиженным. При этом прекрасно понимали: будут обиженные, никуда не денутся, нельзя всех счастьем наградить, всегда счастье будет за чей-то счет, ― но мы отвернемся, отведем взгляд и пройдем мимо, счастливые. Да и зачем нам счастье даром? Какой от него прок? Право на счастье нужно заработать, а иначе не счастье это будет, а скотство.

Я не знаю. Я запутался. Весь изошел на цитаты. Книги не научили меня главному ― не научили воле. Не научили делать выбор и смиренно принимать на себя ответственность за последствия этого выбора.

Я потерял всё, ради чего стоит жить. И сам потерялся…

Может, хоть следующему поколению повезет? Может, хоть они научатся любить по-настоящему, ненавидеть по-настоящему, давать и брать по-настоящему? Может, хоть они будут счастливы?..

Завидую женщинам. Если у них не получилось, они всегда могут родить ― продолжиться в надежде на лучшее будущее. А я не могу. Урод, обделенный природой.

Но я хочу сына. Слышишь, Ось? Я хочу сына! Пусть у меня будет сын ― мудрый и прощающий, как все дети мира.

Он будет маленький и хрупкий. Ясноглазый. Он будет лежать, укутавшись, на согретой постели в ожидании колыбельной. И я обязательно ему спою:

Светит незнакомая звезда.

Снова мы оторваны от дома…

Примечания

1

Песня «Надежда» А.Пахмутовой на стихи Н.Добронравова


home | my bookshelf | | Корабль уродов |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 12
Средний рейтинг 4.8 из 5



Оцените эту книгу