Book: Роза Йорков



Роза Йорков

Жюльетта Бенцони

Роза Йорков

Часть первая

Лондонские туманы

Глава 1

Наследники

Край света или почти край...

Гористая Шотландия уступила место изменчивым, искрящимся, опасным и неспокойным водам, пронизанным коварными течениями Петленд Фес. А за ними последней преградой перед нескончаемой северной морской гладью, тянущейся до полюса, темнели одетые мятущейся зыбью туманов острова Окни, а еще дальше Шетлендские острова с неисчислимыми отарами черноголовых овец. Хотя в жилах обитателей этих мест текла кровь викингов и они сохраняли обычаи предков и несмотря на то, что корни связывали их с Норвегией, которая владела ими на протяжении многих веков, теперь они принадлежали Великобритании и верно служили ей.

Прислонившись к полуразрушенной сторожевой башне, Альдо Морозини вглядывался в дикий и величественный морской пейзаж, стараясь справиться с нахлынувшей болью: в это самое время «Роберт Брюс», бросивший якорь в маленькой бухточке, навсегда прощался со своим хозяином лордом Килрененом, несколько месяцев назад убитым во время стоянки у берегов Египта. Команда доставила тело на родную землю и вот теперь готовилась проводить в последний путь своего капитана: матросы спускали тяжелый кедровый гроб в шлюпку, тесно прижавшуюся к темному борту судна, и, пока продолжалась эта печальная процедура, протяжно выла сирена, отдавая старому мореходу последние почести.

Гроб опустили, сирена смолкла. Весла дружно окунулись в воду, и шлюпка заскользила к берегу, где в окружении небольшой группы людей ее уже дожидались пастор и родственники покойного. Собственно родственников было шестеро – в трауре, с подобающими случаю скорбными выражениями лиц, они не проронили ни слезинки, хотя покойник доводился им родным дядюшкой, – три племянника, дети его единственной сестры, и их жены. Однако дело было не в родстве – гроба дожидались наследники, и этим все было сказано. Именно поэтому Морозини и предпочитал держаться от них в стороне. Он оттягивал насколько возможно встречу с этими людьми, потому что ему и на самом деле было больно. Он искренне любил старого моряка, с которым его не связывали никакие кровные узы: на протяжении многих лет сэр Эндрю страстно, в тайне от всех любил его мать, княгиню Изабеллу, теперь уже тоже покойную...

Когда княгиня Изабелла овдовела, сэр Эндрю отважился предложить ей стать графиней Килренен, но Изабелла де Монлор, княгиня Морозини, была из тех женщин, которые любят один раз в жизни. Впрочем, и сам Килренен был однолюбом, он так никогда и не женился, предпочтя оседлой жизни морские странствия. Однако время от времени его яхта бросала якорь в лагуне Сан-Марко у венецианской пристани, и ее хозяин в знак своей нерушимой верности приносил в их дом огромный букет цветов, экзотические пряности и сладости, привезенные из далеких путешествий. Каждый раз он задавал один и тот же вопрос, получал один и тот же ответ и уплывал, не переставая надеяться. Проходило два или три года, и он появлялся вновь – с поредевшими волосами, новыми морщинами и неизменной любовью в сердце.

Только один раз – последний – поклонник Изабеллы решился преподнести ей необычный дар – редкостную, имеющую давнюю историю драгоценность – браслет с изумрудами и сапфирами, подаренный в незапамятные времена императором из династии Великих Моголов султаном Шах-Джаханом своей возлюбленной жене Мумтаз-Махал, для которой он впоследствии построил знаменитый Тадж-Махал, наверное, самую прекрасную в мире усыпальницу.

Сэр Эндрю несколько наивно полагал, что цена его дара останется незамеченной, поскольку для него он был лишь символом его вечной верности и неизменного почтения. Но он ошибся: вдова Энрико Морозини подарка не приняла. Спустя три года Килренен поручил Альдо, ставшему антикваром и знатоком драгоценностей, продать этот браслет, однако поставил одно условие: браслет ни в коем случае не должен попасть в руки британского подданного, будь то мужчина или женщина... А сам отправился в очередное морское странствие.

В тот момент Морозини ничего не понял и счел это условие просто стариковской причудой. Однако кое-что прояснилось после его знакомства с одной из родственниц сэра Эндрю – женой его племянника, Мэри Сент-Элбенс. Этой очаровательной, элегантной, но распространявшей вокруг себя какое-то беспокойство женщиной владела всепоглощающая патологическая страсть к драгоценным камням. Альдо довелось наблюдать, как на одном из престижных аукционов в Париже, в особняке Друо, леди Мэри утратила всякое самообладание, когда не смогла взять верх над Ротшильдом. И вот во время своего визита к Альдо в Венецию она чуть не ползала перед ним на коленях, умоляя, чтобы он продал ей знаменитый браслет, который – она была в том уверена, и не без оснований, – дядюшка Килренен ему доверил. Разумеется, она не получила желаемого.

Князь-антиквар постарался убедить леди Мэри в том, что лорд Килренен ничего не передавал ему, предпочитая, очевидно, хранить при себе залог своей любви. Он твердил, что лорд увез браслет с собой в путешествие вокруг света, из которого возвращаться пока не собирался. Вполне возможно, он намерен отвезти браслет на его родину, в Индию.

К несчастью, сэр Эндрю не успел уехать дальше Порт-Саида, где его и настиг грабитель и убийца, пробравшийся к нему в каюту. Ужасный, можно даже сказать, оскорбительный конец для человека, исполненного душевного бескорыстия и благородства!

Пока Альдо предавался этим размышлениям, внизу, на берегу, четверо самых сильных матросов с «Роберта Брюса» и четверо крепких крестьян с мускулистыми ногами, облаченных в юбки в красно-зеленую клетку, подняли на плечи тяжелый кедровый гроб и понесли его, чтобы поместить в подземном склепе древнего баронского замка. Два волынщика в национальных костюмах задули в волынки, и печальные пронзительные звуки словно бы подхватили только что смолкший унылый плач сирены. Волынщики зашагали впереди гроба, остальные двинулись за ними следом. Одинокий наблюдатель по-прежнему издали следил за людьми, что карабкались теперь вверх, осыпая по дороге камни. Подъем к замку был достаточно крут, но удивительно гармонировал с самим замком – и мощные стены, и грубые ступени были высечены из одной и той же скалы, и казалось, будто суровая стена стекала вниз оплывами ступеней. Замок Килренен представлял собой могучую высокую четырехугольную башню, построенную в XII веке и напоминавшую шотландского солдата, отважившегося на штурм небес. У ее подножия располагались хозяйственные службы и часовня, которые кое-где еще были окружены крепостной стеной, призванной в прежние времена служить защитой от врагов. Сейчас замок ждал последнего из своих сыновей по прямой линии. Племянники, шедшие за гробом, которые станут теперь первыми в роду, не стоили и его мизинца. У Морозини на этот счет не было никаких сомнений...

Сентябрь радовал мягкой погодой. Полчища туч, плывущих на восток, оставляли за собой голубые просветы, сквозь которые лился солнечный свет. Желая украсить последнее земное путешествие Эндрю Килренена, горы надели свой самый прекрасный и – увы! – недолговечный наряд: скоро, очень скоро туманы и снегопады уже недалекой зимы сорвут его. В удивительнейшую симфонию сиреневых, фиолетовых, серых и синих тонов вдруг вплетались, будто драгоценные цветки, золотые нити осенней листвы – то соломенно-желтой, то огненно-красной.

Процессия подошла к полуразрушенному подъемному мосту, за которым возвышались могучие, обитые стальными гвоздями ворота, и Альдо понял, что теперь самое время догнать провожающих, если только он хочет присутствовать при церемонии последнего прощания. Он наклонился за букетом синеголовника, который перед этим положил возле себя на землю – цветы были одного цвета с гербом старого лорда, – но морщинистая рука опередила его.

– Хорошо придумали с цветочками, – произнес старческий дребезжащий голос. – Герб Шотландии, не так ли? И в самый раз подходят старому Эндрю. Может, они утешат его хоть немного, а то горько ему оставлять свое имя и дом этим людишкам...

Морозини повернул голову и увидел маленького старичка, землистое лицо которого было настолько шершавым, что, казалось, было сделано из пергамента. Из-за своего роста незнакомец показался князю сперва каким-то гномом, обитателем вересковых пустошей. На нем была юбка из шотландки, а на голове сине-красный колпачок – родовые цвета клана. От старичка за версту разило кайенским перцем, так что не оставалось сомнения в том, что облачен он в свой парадный костюм, который извлекается из сундука лишь в самых торжественных случаях. Три раза чихнув, гном отошел в сторону и встал с подветренной стороны.

– А вы полагаете, что покойный лорд нуждается в утешении? – осведомился Альдо.

– Еще бы! Спрашивается, что ему мешало самому настрогать наследников, вместо того чтобы полжизни бороздить моря и океаны? Женись он на Флоре Мак-Нейл, так было бы у него все в порядке по этой части.

– А кто это – Флора Мак-Нейл?

– На ней хотел женить лорда его отец, старый Ангус. Сознаюсь, что красотой она не блистала, зато здоровье у нее было отменное, приданое отменное, да и детишки вышли бы отменные. Однако он, видите ли, не пожелал! Ну, ладно! Но в своих долгих странствиях он что, не мог найти себе девушку по вкусу?

– Он нашел, но, к несчастью, она была не свободна, а он любил только ее одну.

С удрученным видом гном сдвинул колпачок, из-под которого выбивались изрядно поседевшие волосы, и почесал затылок.

– Не повезло ему! Однако мог бы все-таки позаботиться о наследниках! Какое, должно быть, для него наказание видеть сейчас с небес, как сыновья его покойной сестры Маргарет, несчастной безумицы, шествуют за его гробом, чтобы потом прикарманить все его добро.

– Неужели сестра лорда была сумасшедшей? – поинтересовался Альдо, не подозревавший, что у сэра Эндрю была столь близкая родня.

– Ну не настолько, чтобы держать ее взаперти, но очень близко к этому. Ведь нужно быть всерьез чокнутой, чтобы втюриться в англичанина, да вдобавок еще судью, когда перед тобой на выбор полдюжины местных красавцев один другого лучше. И вот результат, полюбуйтесь! Десмонд Сент-Элбенс, который станет десятым графом Килренен, выглядит точь-в-точь как горшок из-под масла. Портной у него хороший, вот и все, что можно о нем сказать доброго! И братья той же породы, только еще хлипче. Жена, правда, у него, можно даже сказать, красивая, но только не из здешних она мест, и это сразу в глаза бросается: того и гляди все ноги себе переломает. По нашим-то камням да на таких каблучках! Городская штучка, вот и весь сказ! Деревенской жизни в глаза не видела! Грустно все это, вот что!

Венецианец не мог не улыбнуться про себя: глаз у старика был ой какой острый. Изящные ножки леди Мэри, казавшиеся еще тоньше из-за черных шелковых чулок, и впрямь подвергались немалой опасности: при каждом шаге она просто чудом сохраняла равновесие и шла, судорожно вцепившись в руку «горшка», который был откровенно недоволен необходимостью поддерживать свою супругу. Он предпочел бы шествовать за гробом в торжественном и печальном одиночестве, как ему и полагалось по его новому рангу.

То, что чета Сент-Элбенсов унаследует имя и состояние Килренена, было большой неожиданностью для Альдо. Безусловно, он знал и раньше от самой леди Мэри, что ее муж – племянник сэра Эндрю, но никогда не предполагал, что он-то и есть главный наследник. Так вот, значит, кому он должен выражать свои соболезнования? Перспектива не из приятных, однако тут ничего не поделаешь.

– Возьмите, – сказал гном, протягивая Альдо букет. – Наверное, вам пора идти. Они уже возвращаются...

– А вы со мной не пойдете?

– Нет, я пришел, только чтобы поприветствовать Эндрю, который наконец вернулся на нашу родную землю, а в замке Килренен мне делать нечего. Если я скажу, что зовут меня Малькольм Мак-Нейл, то вы и сами все поймете: я брат той, которую он не захотел взять в жены. А вы? Вы-то кто ему?

– Иностранец, преданный друг... и сын той, которая не захотела стать его женой.

– Вот оно что. А знаете, будет лучше, если вы подождете еще немного, тогда вы сможете помолиться в склепе, когда там никого не будет. Чужаки эти здесь не задержатся. Не сомневаюсь, что и о поминках они не подумали. Обычаев здешних и тех не знают!

– Поминки? А это что такое? Первый раз слышу это слово.

– Застолье после похорон. Старинный гэльский обычай. Живым полезно поесть, а особенно выпить доброго виски в память того, кого больше нет с ними. Ну, всего вам доброго, сэр!

Маленький человечек торопливо засеменил в сторону ландов, а Альдо, пренебрегши его советом, направился к замку.

Церемония в склепе была недолгой и незатейливой: пастор произнес коротенькую проповедь, прочел несколько молитв, волынщики сыграли «Будь милостив, Господи!», и гроб поместили в пустую нишу. Дело было сделано, и присутствующие стали молча подниматься наверх. Задержался один Альдо – положить свой букет и шепнуть последние слова прощания.

У Альдо было сильное искушение задержаться в склепе подольше, пока друзья и родственники разойдутся. Но он не стал этого делать. Было бы нелюбезно не выразить соболезнования, и, хотя его отношения с новой графиней сложились отнюдь не блестяще, уйти незамеченным в этой ситуации было бы с его стороны трусостью.

Поднявшись во двор, Альдо убедился в справедливости предсказаний гнома: по всей видимости, новый лорд не собирался приглашать к себе в замок никого из присутствующих – он сам и все его близкие выстроились в ряд возле часовни и с серьезными лицами принимали соболезнования, произнося в ответ приличествующие случаю слова. Подошла очередь и Альдо.

Назвав свое имя и пожимая руку лорду Десмонду, Альдо заметил, как тусклый взор лорда внезапно оживился. В мире коллекционеров, и в особенности коллекционеров драгоценностей, венецианский князь, ставший антикваром по необходимости и знатоком старинных камней по увлечению, был более чем известен. Новоиспеченный лорд Килренен, который также принадлежал к этому миру, мгновенно решил воспользоваться предоставившейся оказией.

– Вы задержитесь в Шотландии? – спросил он Альдо.

– Нет, я тотчас же возвращаюсь в Инвернес – у меня там дела, а завтра буду уже в Лондоне.

– Но в Лондоне, думаю, вы задержитесь на несколько дней, чтобы принять участие в грандиозном аукционе, который там ожидается. И я буду иметь удовольствие повидаться с вами, если вы найдете свободную минутку.

– Разумеется, – вежливо пообещал Морозини, подумав, что удовольствие от свидания никак не может быть обоюдным. Новый лорд решительно не нравился князю: лицо его производило странное впечатление масляной маски, cохранившей форму горшка, в котором оно затвердело и на который, по меткому определению гнома, он был похож. Этому способствовали неподвижные черты и тусклый взгляд серых холодных глаз.

Альдо коротко поклонился двум младшим братьям лорда и оказался лицом к лицу с его супругой. Он невольно задал себе вопрос: что заставило эту красивую женщину связать свою судьбу с таким отталкивающим субъектом? Правда, лорд Десмонд был известен как страстный собиратель старинных фигурок из нефрита, а значит, обладал немалым состоянием и, потом, как коллекционер мог разделить безудержную страсть Мэри к старинным драгоценностям. Альдо искренне надеялся ограничиться приветствием и несколькими заранее приготовленными словами сочувствия, но ошибся. Леди Мэри заговорила, даже не успев протянуть ему руку:

– Я надеялась увидеть вас здесь. Нам непременно нужно поговорить наедине.

– О чем же, боже милостивый?

– Вы и сами прекрасно знаете: о браслете Мумтаз-Махал.

– Ни время, ни место не кажутся мне подходящими, – сурово ответил Альдо. – Да и говорить-то, впрочем, не о чем.

– Я так не считаю. Неужели вы посмеете отрицать, что солгали мне, когда во время нашей последней встречи утверждали, что мой дядя не передавал вам браслета? Наш нотариус получил от вас очень крупную сумму за некую вещь, проданную по поручению покойного лорда.

– Да, мой старинный друг поручил мне продать одну вещицу, однако с условием: покупатель ни в коем случае не должен был быть англичанином. Запрет распространялся как на мужчин, так и на женщин.

Лицо блондинки со светло-серыми глазами мгновенно вспыхнуло.

– Ах вот как?! И, разумеется, этой вещицей был браслет? Кому вы его продали?

– Соблюдение тайны – одно из главных правил моей профессии.

– Но я хочу знать...

– Не задерживайте князя Морозини, дорогая, – прервал жену безжизненный голос лорда. – Его ждут, а у нас сейчас будет семейный совет. Мы еще увидимся, не так ли? – сказал лорд, обращая к Альдо гримасу, которую при большом желании можно было бы счесть за улыбку. – По крайней мере на открытии аукциона мы будем все.

Венецианец молча поклонился и тут же покинул замок – неподалеку от пустоши его дожидался нанятый автомобиль. Последняя фраза лорда Десмонда не понравилась Альдо, ему почудилась в ней скрытая угроза, но он тут же упрекнул себя за подозрительность. Стоит ему начать отыскивать дурные намерения и видеть повсюду врагов, и он не только не выполнит своей задачи, но еще и плохо кончит: будут повсюду чертики мерещиться. Если леди Мэри слегка тронулась на страсти к драгоценным камням, а покойный сэр Эндрю недолюбливал своих родственников, то это вовсе не означало, что они законченные негодяи. Хорошо, что убийца старого лорда был в конце концов арестован – им оказался индус-фанатик, который повесился в камере на собственной чалме, – иначе смерть лорда непременно приписали бы его наследникам. Вообще-то такая мысль и сейчас приходила кое-кому в голову, хотя несчастье и произошло на другом конце света...



Прежде чем сесть в машину, Альдо бросил последний взгляд на древний графский замок – на верхушке башни развевался флаг рода Килрененов, ветер, игравший им, нес сырость. «Судя по всему, мой бедный старый друг может рассчитывать лишь на общество своих предков», – подумал Альдо с некоторой неприязнью.

Погода менялась. Небо затянуло черными тучами, а острова Окни плотнее завернулись в свои зыбкие белые туманы. Внизу, в маленькой бухточке, «Роберт Брюс», приняв на борт своих матросов, поднял якорь и отплыл, попрощавшись с берегом гудком сирены. Надвигалась буря, и небольшое судно торопилось отыскать убежище понадежнее. Тронулся с места и автомобиль, увозя Морозини в Инвернес, располагавшийся в ста сорока милях отсюда.

Автомобильное шоссе, проложенное вдоль берега моря, вело прямо на юг, и путешествие могло бы стать приятным, если бы не сюрпризы то и дело меняющейся погоды. Во все время пути Альдо старался выкинуть из головы новоиспеченного лорда и сосредоточиться на предстоящем вскоре аукционе: речь шла о продаже исторической реликвии особой ценности, так называемой «Розы Йорков». Это был крупный неограненный алмаз, сиявший некогда в центре композиции, составленной из гербов дома Йорков, и был единственным, что сохранилось от этого ювелирного творения. Остальные детали бесследно исчезли. Композиция под названием «Белая роза» была подарена Карлу Смелому, герцогу Бургундскому, его третьей женой – английской принцессой Маргаритой, свадьбу с которой он отпраздновал в Дамме 3 июля 1468-го. После неудачной битвы при Грансоне вместе с большей частью сокровищ Карла Смелого пропал и этот подарок.

Но история алмаза начиналась не с английской династии. Корни ее уходят в глубь веков, когда караван царицы Савской привез его из Индии, а та преподнесла камень в дар царю Соломону. Мудрый царь распорядился поместить алмаз вместе с другими одиннадцатью драгоценными камнями на золотую пектораль и передал украшение первосвященнику Иерусалимского храма.

В горниле всевозможных бед и несчастий пектораль все-таки уцелела и дожила до наших дней, хоть и лишилась нескольких камней. Теперь она принадлежала странному, загадочному человеку – одноглазому хромому еврею по имени Симон Аронов, накопившему как несметные богатства, так и неисчерпаемые знания. Прошлой весной он пригласил Альдо на встречу, которая состоялась ночью в тайном помещении, куда князь попал, проделав долгое путешествие по подвалам и подземельям еврейского квартала Варшавы.

Симон Аронов хотел от князя немногого: этот европейский знаток старинных драгоценностей должен был помочь ему вернуть на пектораль четыре недостающих камня. Цель была самая благородная: предание гласило, что народ Израиля вновь обретет землю предков и самостоятельность, когда пектораль – символ двенадцати колен израилевых – будет восстановлена и вернется к евреям.

Князь-антиквар был выбран не случайно: один из недостающих камней – сапфир под названием «Голубая звезда» – вот уже несколько веков передавался из поколения в поколение в семье матери Морозини. Аронов надеялся, что гость согласится продать ему тот сапфир. Он тогда еще не знал, что Изабелла Морозини, последняя его владелица, погибла от руки грабителя.

Той весенней ночью правоверный еврей и князь-христианин подписали договор. Союз их оказался плодотворным, и уже два месяца спустя на острове-кладбище Сан-Микеле под Венецией Симон Аронов получил из рук своего доверенного лица сапфир, вернувшийся к нему после невероятной истории,[1] сопровождавшейся множеством смертей, ибо – увы! – похищенные из нагрудника камни притягивали к себе несчастья.

«Роза Йорков» была вторым исчезнувшим камнем. На протяжении вот уже целой недели английские газеты, а за ними и самые крупные газеты Европы трубили об аукционе, который должен был состояться у Сотби 5 октября. Никто из газетчиков не сомневался, что выставленная на аукцион драгоценность не что иное, как подделка, изумительная копия, повторяющая в мельчайших подробностях подлинник и изготовленная уникальным способом, ведомым лишь неизвестному фальсификатору.

Ход мысли варшавского Хромого был прост. Придя к заключению, что алмаз совершенно очевидно находится в Англии и лежит спрятанный на дне сундука какого-нибудь крайне скрытного коллекционера, он решил пойти на блеф. Зная, как никто, человеческую натуру вообще и тонкости психологии коллекционеров в частности, Аронов не сомневался, что владелец подлинного алмаза не выдержит шумихи, поднятой вокруг фальшивого камня. Причин для беспокойства у коллекционера могло быть две: либо он усомнится в подлинности собственной драгоценности – и это приведет его в смятение, либо гордость его не потерпит, чтобы предметом безмерного восхищения, вожделения и даже благоговения стала какая-то жалкая подделка. В любом случае он должен был обнаружить себя, и в этом Симон Аронов был уверен. Вот тут наступала очередь Альдо Морозини, которому предназначалась роль посредника. По возвращении в Лондон князь должен был в первую очередь навестить некоего ювелира, которому Хромой отвел роль человека, обнаружившего алмаз. Как писали газеты, ювелир решил бросить реликвию в пекло торгов с тайной целью: подвигнуть правительство ее величества на покупку национального сокровища, с тем чтобы присоединить его к сокровищам Короны, выставленным в Лондонском Тауэре, и воспрепятствовать тем самым исторической драгоценности покинуть родину. Журналисты сообщали об огромном количестве анонимных писем, полученных ювелиром, мистером Хэррисоном, в которых его обвиняли в том, что алмаз фальшивый, и требовали отменить торги, грозя публичным скандалом. В общем, у Альдо было достаточно причин для того, чтобы посетить ювелирный магазин на Нью-Бонд-стрит!

Было уже довольно поздно, когда нанятый Альдо автомобиль под проливным дождем, который ветер гнал по улицам Инвернеса, остановился перед отелем «Каледония». Столбик термометра стремительно падал, и продрогший до костей путник, расплатившись с шофером, поспешил в отель, мечтая о горячей ванне – «Каледония», лучшая гостиница города, была безупречной в отношении комфорта – и о стаканчике национального шотландского напитка. Однако, не дойдя и до середины холла, он заметил своего друга Адальбера – тот сидел в баре, опустив на колени газету, держа в руке стакан виски и погрузившись в глубокие и, похоже, невеселые размышления. На Адальбера это было совершенно не похоже. Альдо решил немедленно выяснить причину мрачной задумчивости.

– Ну-ка, – произнес князь, усаживаясь на соседний табурет и махнув бармену, чтобы тот принес и ему стаканчик виски. – О чем это ты призадумался?

Адальбер Видаль-Пеликорн вздрогнул и тут же расплылся в улыбке, которая так редко покидала его лицо. Лучшего приятеля, чем Адальбер, трудно было себе представить: до того он был всегда жизнерадостен и вместе с тем уравновешен. Они познакомились с Альдо несколько месяцев назад. Чисто деловые поначалу отношения переросли в настоящую дружбу, которая с каждым днем росла и укреплялась к взаимному удовлетворению обоих мужчин. Первая их встреча произошла при весьма необычных обстоятельствах – ее устроил Симон Аронов. Видаль-Пеликорн был одним из тех редких людей, кому Хромой доверял безоговорочно. Доверял, несмотря на весьма своеобразный облик Адальбера и его необычные, если не сказать экстравагантные, манеры.

Адальберу было около сорока, но выглядел он лет на десять моложе. Высокий и настолько худой, что казалось, это про него сказано «кожа да кости», он был гибок и очень подвижен. Вечно растрепанная в крутых завитках светлая копна волос, лицо херувима с голубыми невинными глазами и ангельская улыбка – таким он был на вид, что не мешало ему быть изворотливым, как дьявол, надежным, как скала, и обладать к тому же недюжинной физической силой. По профессии он был археологом, имел слабость к Египту, хорошо разбирался в драгоценных камнях, изящно писал, элегантно одевался, был эпикурейцем и обладал всеми достоинствами безупречно светского человека, слыл ловким фокусником, а его слесарным способностям позавидовал бы сам Людовик XVI. Только благодаря многообразным талантам этого незаурядного человека Морозини сумел вернуть фамильный сапфир и передать его Симону Аронову. Альдо с нежностью относился к своему другу, ценил его достоинства и был счастлив, что в опасной охоте за недостающими камнями из древней реликвии у него такой надежный компаньон.

Оставив вопрос Альдо без ответа, Адальбер улыбнулся еще шире и спросил:

– Ну как похороны? В высшей степени благопристойно? – И привычным движением руки откинул прядь волос, которая вечно падала ему на глаза.

– Мог бы поехать со мной и сам бы все увидел, – ответил Альдо.

– Не требуй от меня слишком многого, голубчик! Я приехал в эту варварскую страну только для того, чтобы составить тебе компанию. А к похоронам у меня врожденное отвращение.

– Но на этих стоило побывать: простота сродни величию, местный колорит и вдобавок неожиданный сюрприз.

– Хороший или плохой?

– Ничего страшного. Я знал, что Сент-Элбенсы принадлежат к семье сэра Эндрю, но не подозревал, что они – его прямые наследники. Теперь он и она – граф и графиня Килренен. Преемственность, которая вряд ли доставляла при жизни радость моему старинному другу. Мне они оба кажутся крайне неприятными, хотя не могу отрицать, что она весьма красива.

– Твоему другу следовало подумать в свое время о потомстве и позаботиться о достойном наследнике для своего знатного рода, – заметил Адальбер, разделяя, сам того не подозревая, мнение гнома вересковых пустошей.

– Это же самое я слышал уже сегодня утром. Ты увидишь их на торгах у Сотби. А может, и еще раньше, потому что леди Мэри до сих пор не смирилась с потерей браслета.

– Ты думаешь, они будут стремиться заполучить «Розу»?

– Она – вне всякого сомнения. Леди впадает в транс, как только видит какую-нибудь драгоценность. Про него ничего сказать не могу. Вообще-то он коллекционирует редкий нефрит, но, вполне возможно, сильно влюблен в свою жену. И поскольку этот адвокат производит впечатление весьма богатого человека, кто знает...

– Он что, входит в коллегию?

– Похоже на то.

Морозини поднес к губам стакан, который ему только что подал бармен, а Адальбер допил свой до конца и вновь впал в задумчивость. Альдо не успел поинтересоваться ее причиной – Адальбер, почесав нос, со вздохом произнес сам:

– Что касается адвокатов, то кое-кто, тебе совсем небезразличный, очень скоро будет нуждаться в их помощи.

– Кто же это?

– Анелька Фэррэлс, ее обвинили в убийстве мужа.

Пальцы Морозини судорожно вцепились в стакан, который едва не выскользнул у него из рук. Следующим движением он поднес стакан к губам и опорожнил его до дна.

– Откуда тебе это известно? – шепотом спросил князь.

Адальбер взял разложенную на коленях газету, перевернул страницу и показал:

– Вот отсюда. Я поначалу сомневался, стоит ли сообщать тебе об этом после похорон друга. Не добьет ли тебя этот новый удар? Но потом подумал, что лучше уж тебе узнать обо всем сразу... В общем, теперь ты в курсе.

– Ты прав, это лучше, чем быть в неведении.

Альдо быстро пробежал глазами заметку – сухое короткое сообщение в несколько строк. Было очевидно, что Скотленд-Ярд хранит по отношению к журналистам осторожное молчание, видимо, опасаясь, что их вмешательство может стать помехой следствию. Леди Фэррэлс подозревали в отравлении мужа, и подозрение было настолько серьезным, что молодую женщину отправили в центральный комиссариат Кэнон Роу, где после предварительного разбирательства у судьи ей было отказано даже в освобождении под залог. Ее посадили в одиночную камеру тюрьмы Брикстон. Подумать только!

Пока Альдо читал, Видаль-Пеликорн внимательно следил за своим другом. Лицо Альдо мрачнело все больше и больше. От выражения мягкой иронии, которое обычно так красило узкое смуглое лицо Морозини, в профиль похожего на кондотьера, не осталось и следа. И когда Альдо вновь посмотрел на Адальбера, в его отливающих стальной синевой глазах он прочитал боль, которая подтвердила его подозрения: несмотря на пережитое горькое разочарование, Морозини по-прежнему любил юную польку, которая когда-то едва не стала его женой.

Однако Адальбер продолжал сидеть молча, прекрасно понимая, что любое слово будет сейчас не к месту.

– Единственное, чего я не понимаю, – спустя некоторое время все-таки выговорил он, – как это могло произойти? Я не верю, что она виновна.

– В самом деле? Но она так непредсказуема в своих поступках! Кроме того, мне часто казалось, что для нее смерть – неважно, ее собственная или чья-то другая – не имеет никакого значения. Я могу только гадать, умеет ли она любить, но в том, что она умеет ненавидеть, я абсолютно уверен. Ты ведь помнишь ее свадьбу и все, что было потом?

– Ну, тогда у нее были смягчающие обстоятельства. Ее супруг повел себя с ней как солдафон, не дождавшись даже обряда венчания. Что до тебя, то она была уверена, что ты насмеялся над ней с блистательной Дианорой Кледерман, своей давней любовницей.

– Хорошо, согласен. Но согласись и ты, что есть разница между чувством обиды и убийством. Но что спорить? Завтра мы будем в Лондоне и узнаем, возможно, обо всем более подробно... Кстати, ты знаешь всех и вся... У тебя есть какие-нибудь связи в Скотленд-Ярде?

– Никаких! Англия не моя вотчина. Я ценю ее портных, безупречные сорочки, парки, табак, виски, чисто детскую приверженность правилам хорошего тона, но терпеть не могу ее климата, запахов угля, маслянистой Темзы, туманов и Интеллидженс сервис, с которой мне несколько раз приходилось выяснять отношения. А особенно не переношу здешней кухни! Я не знаю ничего хуже хэгис, это самая отвратительная стряпня, которую мне когда-либо приходилось пробовать...

Обед, во время которого они тщательно избегали блюд английской кухни, прошел в тягостном молчании. Альдо не взял в рот ни крошки. Несмотря на суровость, которую князь обнаружил в суждении об Анельке, думал он только о ней. Мысль о грациозной девятнадцатилетней женщине-ребенке, сжавшейся в комочек под мрачными зловонными сводами тюрьмы, была для него тем более невыносима, что в течение четырех месяцев он старался похоронить этот образ в глубине своей памяти, задернуть его пеленой забвения, но безуспешно. Для этого нужно время, а его прошло еще так мало!

Анелька!.. С первой их встречи в Вилановском парке под Варшавой образ ее преследовал Морозини. Может быть, потому, что она вошла в его жизнь одновременно с Симоном Ароновым и по странному стечению обстоятельств, сойдя однажды с северного экспресса вместе с отцом и братом апрельским вечером в Париже, принесла весть о «Голубой звезде». К этому времени Морозини уже дважды спасал ее от самоубийства. В первый раз она покушалась на свою жизнь, потому что вынуждена была расстаться с Владиславом, студентом-нигилистом, в которого до беспамятства была влюблена, во второй – потому что не хотела становиться женой Эрика Фэррэлса, крупного торговца оружием. Затем была встреча в Ботаническом саду – Анелька обожала сады! – где она сказала Альдо, что любит его, умоляла спасти от ненавистного брака, который был необходим ради сохранения благосостояния ее семьи. Потом было еще много разного, и напоследок он получил от нее записку – она подчинялась воле отца и выходила замуж за ненавистного ей человека, но вечную любовь посылала своему венецианскому князю. Эту записку он, изорвав в мелкие клочки, в тот же вечер пустил по ветру из окна поезда, уносившего его в Венецию.

Не эта ли любовь толкнула ее на убийство? Соблазн поверить в это был силен, и Морозини все слабее и слабее защищался от романтической версии, так льстившей его самолюбию. В любом случае он знал, что, как только окажется в Лондоне, тут же помчится к ней, использует все возможности, чтобы повидать ее и помочь всем, чем сможет.

Навязчивая идея не оставляла его большую часть ночи и весь долгий путь в поезде, который доставил их в Лондон только на следующие сутки. На перрон Кинг-Кросс они с Адальбером сошли разбитые от усталости и покрытые знаменитой английской угольной пылью. С вокзала шофер такси, мужественно пробившись сквозь толщу тумана, который, казалось, можно было резать ножом, доставил их в отель «Ритц».

Фешенебельный отель на Пиккадилли давно полюбился князю Морозини, точно так же, как его парижский тезка на Вандомской площади. Может быть, Альдо пришлась по сердцу архитектура «Ритца», повторявшая изящные парижские здания и аркады улицы Риволи. Но не меньше внешнего вида гостиницы он любил элегантность ее внутреннего убранства, отменное качество любой мелочи, безупречную внимательность персонала и особый неподражаемый стиль. Адальберу по складу его характера ближе был «Савой», опустошавший кошельки американских банкиров и голливудских звезд. «Ритц» перестал пускать на порог эту публику после того, как Чарли Чаплин повел себя в его стенах не самым подобающим образом. На этот раз Адальбер, не желая покидать друга, поступился своими вкусами и не пожалел об этом.



Когда друзья приехали в отель, было как раз время чая. Целая процессия элегантных женщин и хорошо одетых мужчин направлялась в большую гостиную, где вершилась торжественная церемония чаепития. Торопясь поскорее избавиться от угольной пыли и отдохнуть, Адальбер двинулся прямиком к лифтам, не глядя по сторонам. Но тут Альдо удержал его, легонько потянув за рукав:

– Посмотри-ка туда!

Две дамы шествовали по холлу, направляясь в чайный салон в сопровождении ливрейного лакея, – пожилая опиралась на руку более молодой. Внимание Морозини привлекла старшая из них. Высокая, статная, в бархатной фиолетовой шляпке в стиле королевы Марии, эта дама, несмотря на явные уже морщины, сохраняла благодаря особому строению лица хоть и увядшую, но вполне ощутимую и несомненную красоту.

– Герцогиня Дэнверс! – прошептал Видаль-Пеликорн. – Подумать только!

– Повезло, не правда ли? Если кто-то и знает, что произошло у Фэррэлсов, так именно она. Вспомни, на свадьбе сэр Эрик обращался с ней как с очень близкой родственницей.

– Помню, помню! Наши планы меняются – быстро переодеваемся и скорее на чай!

Четверть часа спустя Альдо и его друг стояли перед молодой женщиной, одетой в черное с белым воротничком платье и исполнявшей в это время дня, когда в гостинице в основном хозяйничали женщины, обязанности метрдотеля. Друзья знали, что доступ к деликатесам чайного стола можно получить только у нее.

– Если вы не заказали столик хотя бы за три недели, я не могу вас пригласить в чайный салон, – заявила с ноткой суровости в голосе молодая женщина.

– Но мы живем в этом отеле, и наш номер был зарезервирован месяц назад, если не больше, – сказал Морозини с самой обаятельной из своих улыбок. – Разве этого не достаточно?

– Вполне возможно, что и так, если вы соизволите назвать ваши имена.

Титул князя в очередной раз возымел свое действие, и молодая дама соизволила улыбнуться. Но Альдо решил на этом не останавливаться.

– Ваша любезность не имеет границ, мадемуазель, – поблагодарил Альдо, – однако я хотел бы попросить вас еще об одном одолжении. Будьте так любезны, посадите нас рядом с дамой, с которой мы имеем честь быть знакомы и которую только что видели входящей в чайный салон.

Женщина строго нахмурила белесые брови.

– С дамой? – переспросила она с оттенком некоторого негодования, давая понять, что речь идет о чем-то здесь неслыханном. – Не в наших правилах...

– Вы не поняли меня, сударыня, – сухо оборвал ее Морозини. – Я полагаю, что правила «Ритца» никоим образом не будут нарушены от того, что мы выразим свое почтение ее светлости герцогине Дэнверс. Уверяю вас, мы не питаем никаких дурных намерений по отношению к этой даме.

Вспыхнув алым цветом, молоденькая женщина пробормотала туманные извинения, закончив свою фразу приглашением:

– Прошу вас следовать за мной, ваше сиятельство.

Друзьям явно сопутствовала удача. Дойдя до середины украшенной цветами залы с поблескивающими на столах серебряными чайничками, над которыми веял легкий аромат ванили и сладостей, молодая женщина, возможно, желая убедиться, что ее не обманули, остановилась и указала столик рядом со столиком герцогини. В глазах ее поблескивало даже что-то вроде вызывающей насмешки, которая очень забавляла Морозини. Но ей пришлось смириться с той очевидностью, что, прежде чем сесть, иностранцы почтительно поклонились ее светлости. Герцогиня, наведя на них лорнет, удивленно и обрадованно воскликнула:

– Вы здесь, господа? Какое удивительное совпадение! Не прошло и двух минут, как я вспоминала вас, рассказывая своей кузине, леди Уинфилд, о странном браке бедняжки Эрика Фэррэлса.

– В самом деле странном! А конец его оказался совсем уж необычным, если верить газетам, – подхватил Альдо. – Пишут, что леди Фэррэлс арестована?

– И это так глупо! Совсем молоденькая женщина, почти ребенок! Однако садитесь за наш столик, выпьем чаю вместе, и нам будет удобнее разговаривать.

Друзья встретили предложение герцогини широкими улыбками и не стали скрывать, как оно им приятно. Небо, похоже, и в самом деле к ним благоволило. Метрдотелю пришлось позвать официантов, чтобы принести дополнительные приборы и передвинуть стулья. После взаимных приветствий и представления кузине все наконец уселись.

– Если я вас правильно понял, мадам, – начал Альдо, обращаясь к герцогине на французский манер, – вы не верите в виновность Анельки?

– У меня всегда вызывают предубеждение обвинения, которые выдвигает лакей по отношению к госпоже. Ну если не лакей, так по крайней мере подчиненный.

– А что, был обвинитель?

– Да. Секретарь сэра Эрика, некий Джон Сэттон. И был он весьма категоричен. А тут еще один из лакеев заявил, что леди Фэррэлс принесла аспирин или бог его знает что своему мужу, который пожаловался на головную боль, что она опустила лекарство в виски с содовой, Эрик выпил и тут же упал. Вскрытие обнаружило стрихнин. Ничего себе эффект от лечения!

– Да уж, – признал Альдо, вспоминая, что писали газеты. – Однако ни в виски, ни в содовой не было яда. К тому же стакан...

– Мало ли что! Кто-то незаметно его подсыпал. Может, кто-нибудь из слуг? – вступил в разговор Видаль-Пеликорн. – Почему бы и не сам Сэттон? Обвинители всегда вызывают у меня подозрение.

– Нет, этого не может быть, – решительно возразила герцогиня. – Секретарь за все это время ни разу не подошел к Эрику и не приближался к подносу со стаканом. Я могу это засвидетельствовать.

– Разве вы там были?!

– Ну конечно! Мы как раз пили аперитив в рабочем кабинете моего дорогого друга перед тем, как идти обедать в «Трокадеро». Иначе как бы я могла утверждать все это с такой уверенностью? Конечно, прессе мало что известно. Начальник полиции Уоррен, который ведет следствие, закрылся, как устрица, и приказал всем держать язык за зубами.

– Тем любезнее с вашей стороны, кузина, что вы так откровенны с этими господами, – заметила леди Уинфилд, с недоверием приглядываясь к обоим иностранцам.

– Не говорите глупостей, Пенелопа. Мы все тут люди одного круга. Видите ли, дорогой князь, против Анельки, – к сожалению, такой юной, – сыграло то, что они с мужем очень громко ссорились. Ссоры бывали постоянно, и в тот ужасный день, как раз перед моим приездом, они в очередной раз очень сильно повздорили. Сэттон слышал, как леди Фэррэлс крикнула: «Клянусь, все будет кончено! Я не стану вас больше терпеть!» Эрик вышел, хлопнув дверью, но когда мы все собрались у него в кабинете, он стал жаловаться на головную боль. И тогда его молоденькая жена, которая, казалось, была в совершенно нормальном состоянии и, возможно, даже несколько раскаивалась, предложила ему порошок против мигрени, за которым сама отправилась к себе в спальню. Проявление доброй воли, не так ли? Маленький шаг к примирению?

– Выпив лекарство, сэр Эрик тут же упал мертвым? Не считаете ли вы, что, если бы леди Фэррэлс задумала избавиться от своего супруга, она бы сделала это более изобретательно и уж безусловно не при таком скоплении зрителей? – высказал свое суждение Адальбер, слушавший леди Дэнверс с большим интересом.

– И я, и ее светлость думаем точно так же, – вновь вступила в разговор леди Уинфилд. – Я склонна обвинить в несчастье кого-нибудь из слуг. Кто наливал это несчастное виски? Дворецкий? Лакей?

– Лакей поступил на службу к Фэррэлсам совсем недавно. Поляк, соотечественник Анельки по имени Станислав, он служил когда-то у ее отца. Она случайно встретилась с ним и, узнав, что тот находится в бедственном положении, решила помочь ему, взяв в штат на Гросвенор-сквер. Очень славный мальчик, к слову сказать, свои обязанности исполнял с подобающей скромностью. К несчастью, он исчез раньше, чем приехала полиция.

Морозини при этом известии поперхнулся чаем. Прокашлявшись, он переспросил:

– Исчез? А Анельку арестовали? Но нужно же было немедленно догнать его!

– Не сомневайтесь, в Скотленд-Ярде знают свое дело! Полицейские тут же пустились по его следам! Но, к сожалению, похоже, что этот Станислав нашел путь к сердцу нашей юной леди, что, конечно, не делает ей чести. Когда инспектор сообщил, что его нигде не удалось найти, она разрыдалась, лепеча, что он, должно быть, испугался, но непременно вернется, что ей было бы больно думать, что он ко всему этому причастен... в общем, лепетала нечто в этом роде, я сейчас уже толком не помню. Но чего не забуду никогда в жизни – так это приступа ярости секретаря. Без малейшего колебания он грубо оскорбил это бедное дитя, заявив, что нет ничего удивительного в том, что она пытается защитить своего любовника. Ужас, настоящий ужас, уверяю вас! Но больше я вас пугать своими рассказами не буду. Просто потому, что больше ничего не знаю. Свидетельские показания брал у меня сам начальник полиции, человек отменной любезности. После он лично отвез меня домой, и должна вам сказать, что больше никаких дел с полицией я не имела, – с удовлетворением сообщила старая дама. Сознание того, что она сыграла в трагедии столь важную роль, доставляло ей живейшее удовольствие. – Однако вы побледнели, князь, – вновь заговорила она. – Кажется, эта трагическая история не оставила вас равнодушным.

Это было мягко сказано. Услышанное потрясло Альдо до глубины души. На миг он даже позабыл, где находится. Адальбер постарался прийти ему на помощь. Еще со своей первой встречи с леди Дэнверс он понял, что герцогиня звезд с неба не хватает, и значит, ее проницательности не приходится опасаться, но он боялся, как бы горячая кровь итальянца не подвигла его на какое-нибудь безумство. Поэтому он поторопился задать вопрос, который должен был немного разрядить атмосферу.

– Газеты ничего не пишут об этом, но я не сомневаюсь, что граф Солманский поспешил на помощь дочери. Отец не может не быть потрясен таким известием, – прибавил он лицемерно.

– Нет, он еще не приехал, но, очевидно, скоро приедет. Когда разыгралась драма, он находился в Нью-Йорке, где женил своего сына на какой-то там наследнице. Но приехать граф должен. Сейчас он, верно, на борту «Мавритании» держит путь в Ливерпуль. Однако давайте поговорим о чем-нибудь другом, друзья мои! Эта злосчастная история мне горька вдвойне, потому что я очень любила Эрика Фэррэлса! Материнской, я бы сказала, любовью. Я познакомилась с ним, когда он был еще совсем юным. Давайте поговорим о вас, князь! Я полагаю, что вы приехали в Лондон ради алмаза, из-за которого изведено уже столько чернил и сломано столько копий?

Альдо, уже несколько успокоившийся, подавил вздох. Сейчас ему было куда приятнее заняться светской болтовней, чем представлять себе Анельку, защищающую лакея, которого Сэттон без малейшего колебания назвал ее любовником спустя четверть часа после смерти мужа. Анельку, в черном платье сидящую на кровати в тюремной камере и думающую об этом Станиславе, который неведомо откуда свалился и которого она взяла в дом Фэррэлса по причине, известной только ей одной. Альдо не верил ни секунды, что это был порыв милосердия по отношению к попавшему в беду соотечественнику. И вдруг в голове у князя промелькнула догадка, вполне возможно, глупая, но настолько важная для него, что он даже перебил герцогиню, которую Адальбер вовлек в увлекательный разговор о египетских драгоценностях.

– Простите меня, ваша светлость. А вы уверены, что лакея звали Станислав?

Лорнет метнулся в сторону Альдо со скоростью пистолетного выстрела.

– Уверена! Что за странный вопрос?

– Но он небезоснователен. А может быть, его звали Ладислав?

– Нет, нет! Вы сами знаете, что все польские имена похожи одно на другое, даже те, на которых не сломаешь себе язык, но я могу поклясться, что звали его Станислав. А теперь скажите мне, почему это так важно?

Трудно уклониться от ответа и не показаться невежливым, особенно если твоя собеседница герцогиня. Альдо предпочел перейти на шутливый тон.

– Да нет, никакой особой важности. Язык опередил мысли, только и всего. Просто я вспомнил, что в Варшаве, где я впервые встретил графиню Солманскую, она часто виделась с неким Ладиславом и, по-видимому, была им увлечена. Фамилии его, на которой как раз можно язык сломать, я не запомнил, – прибавил он со своей самой обольстительной улыбкой.

– Не мучьте себя, не старайтесь вспомнить, милый друг, – снисходительно сказала герцогиня, похлопав Альдо лорнетом по рукаву. – Это все такие мелочи! Поляки – невозможный народ, и мой бедный Эрик поступил бы куда разумнее, оставшись холостяком, что подходило к нему как нельзя лучше. А теперь я советую вам оставить чашку, в которой вы мешаете чай вот уже четверть часа. Полагаю, пить это уже нельзя.

Так оно и было. Альдо попросил принести ему другую чашку, извинившись за свою рассеянность, и разговор вновь вернулся к египетским ожерельям. Прощаясь после чая, друзья получили от старой дамы приглашение навещать ее без церемоний в ее доме на Портленд-плейс – пропуск, который дорогого стоил.

– Не стоит этим пренебрегать! – воскликнул Адальбер, проводив обеих дам к машине. – Кого там только не встретишь! А это может оказаться не только любопытным, но и полезным. Кстати, что у нас намечено на сегодняшний вечер?

– Располагай им по своему усмотрению. Что касается меня, то я предпочел бы лечь пораньше. Путешествие в поезде измотало меня.

– И поэтому ты предпочитаешь не болтать, а размышлять, не так ли?

– Именно так. То, что поведала нам графиня, меня совсем не радует.

– Можно подумать, ты не знаешь женщин! В общем, я не огорчу тебя, оставив в одиночестве?

– Нисколько! Я хотел бы обдумать кое-что из того, что слышал за чаем. А ты побежишь по девочкам? – осведомился Альдо с характерной усмешкой.

– Нет, по пивным Флит-стрит.[2] Тамошний люд всегда изнывает от жажды, а мне пришло в голову, что нам с тобой недостает знакомств в мире прессы. Может быть, мне удастся обрести там какого-нибудь друга детства, который не сможет отказать в нужной нам информации. Мне показалось, что газеты в последнее время стали чересчур уж скрытны. Как-никак, существуют же анонимные письма, касающиеся «Розы Йорков», – и я думаю, из них можно кое-что почерпнуть.

– Если тебе удастся узнать новые подробности относительно смерти Эрика Фэррэлса, буду тебе очень благодарен.

– Представь себе, это я тоже имел в виду!

Глава 2

Экзотическая птица

Адальбер Видаль-Пеликорн затянул пояс своего плаща так, будто собирался перерезать себя надвое, поднял воротник, втянул голову в плечи и проворчал:

– Никогда не думал, что сделаться другом детства газетчика не первой величины стоит так дорого! Мы обошли с полдюжины пивных, не считая обеда, которым он хотел угостить меня непременно у «Гренадера» и, разумеется, за мой счет! – обедом, которым герцог Веллингтон угощал своих офицеров: говядина в эле, картошка в мундирах с маслом и хреном и на десерт пирог с яблоками и ежевика со сливками. И это не считая пива, которое он пил литрами! Он просто выпотрошил меня, негодяй!

– Если тебя это утешит, я могу разделить с тобой расходы, и это будет только справедливо, – не без иронии предложил Морозини.

– Но у этого парня есть и свои хорошие стороны. Например, он обожает Шекспира и каждые полминуты выдает тебе по цитате. Нет, он столь же любопытен, сколь и невоздержан в питье...

Друзья спускались по Пиккадилли в направлении к Олд-Бонд-стрит, где находился ювелирный магазин Джорджа Хэррисона. Пройдет еще два-три часа, и алмаз, из-за которого было изведено столько чернил, отправится в путь: в начале двенадцатого бронированная машина с полицейским нарядом переправит его к Сотби на Нью-Бонд-стрит, иными словами, на сотню метров дальше, где он и будет дожидаться торгов. Аукцион состоится завтра.

Погода стояла отнюдь не прогулочная, однако на улицах было полно народу. Обычная для Лондона изморось не в силах была загнать под крыши людей, которые за долгие века притерпелись к любым превратностям погоды. Черные шелковые купола в мгновение ока раскрывшихся зонтиков, которым не было числа, плавной волной текли вдоль улицы насколько хватал глаз, будто стадо тонкорунных овец. Ни Альдо, ни его друг никогда не брали с собой зонтов, считая их слишком громоздкими, и предпочитали плащи и каскетки из фирменной мастерской.

– И что же он знает, твой новоиспеченный друг детства? – поинтересовался Альдо. – И как, кстати, его зовут?

– Бертрам Кутс, репортер из «Ивнинг Мэйл». Полагаю, что пока он специализируется на попавших под машину собаках, и это справедливо, потому что он и сам похож на спаниеля, у него такие же длинные уши и он весьма пронырлив. По правде сказать, мне повезло, что я напал на него.

– И как же это произошло?

– Случайно. Я зашел выпить стаканчик в одно заведение на Флит-стрит и стал свидетелем небольшой разборки между хозяином и Бертрамом. Речь шла, как нетрудно догадаться, о долге, оплата которого несколько затянулась, а поскольку наш друг был уже под хмельком, то разговор только запутывался. Вскоре подошел еще один тип, некто Питер, который, как я понял, тоже работает в «Ивнинг Мэйл», но печатается на первых полосах. Бертрам, желавший еще выпить, попросил ссудить его несколькими монетами. Но тот довольно пренебрежительно отказал, явно ни во что Бертрама не ставя. Оскорбившись, тот заявил: «Напрасно ты так со мной! Вот посмотришь, как я утру тебе нос в деле Фэррэлс!» Питер только посмеялся над ним, выпил свою кружку пива, и, как только он ушел, на сцене появился ваш покорный слуга. Я представился Бертраму как его коллега из Франции, приехавший в Лондон ради аукциона Сотби, и прибавил, что имел счастье видеться с ним несколько месяцев назад в Вестминстере, куда журналистский корпус был приглашен на бракосочетание принцессы Марии. Ты прекрасно понимаешь, что Бертраму и во сне не могло присниться присутствовать при событии такой важности, но он был польщен. После чего я заплатил его долг и предложил ему пообедать. Остальное ты знаешь.

– Как раз остального я и не знаю! Твоему журналисту и впрямь известно что-то важное о смерти Фэррэлса?

– Безусловно, но не так-то легко было из него это вытянуть. Даже пьяный в стельку Бертрам Кутс продолжал цепляться за свою маленькую тайну, как собака за кость. Чтоб уломать его, я пообещал, что расскажу ему все, что узнаю об алмазе, и, разумеется, это не оставило его равнодушным. Поток анонимных писем захлестывает их газету точно так же, как и все остальные. Кстати, среди них немало угрожающих, суть которых сводится к тому, что если алмаз не снимут с торгов, то прольется кровь...

– Очень любопытно, однако...

Альдо замолчал. Фешенебельная улица, которая еще несколько секунд назад была просто оживленной, превратилась вдруг в настоящий людской водоворот. Центром его был магазин, чей скромный внешний вид и строгая старинная отделка, выдержанная в классическом британском стиле, не могли тем не менее скрыть его истинной роскоши – это был один из самых крупных ювелирных магазинов на Олд-Бонд-стрит.

Из толпы послышались крики, а затем полицейские свистки. Все уличные зеваки ринулись туда.

– Без сомнения, это магазин Хэррисона! – воскликнул Морозини, прекрасно знавший эту улицу. – Похоже, там произошло что-то серьезное.

Друзья стали пробиваться сквозь толпу, не слишком стесняясь в средствах – наступая кому-то на ноги, активно работая локтями, расталкивая и тесня соседей, чем навлекли на себя поток брани. Однако результат стоил затраченных усилий – через несколько минут Альдо и Адальбер стояли у дверей магазина, вход в который загораживал дюжий полицейский.

– Я – представитель прессы! – заявил Адальбер, размахивая журналистским удостоверением, немало удивив этим своего товарища.

– Хотел бы я знать, где ты его раздобыл, – прошептал Альдо на ухо своему приятелю.

Однако как бы там ни было, но пропуск, фальшивый или настоящий, не возымел желаемого действия.

– Сожалею, сэр. Но я не могу вас пропустить. С минуты на минуту прибудут представители власти.

– Я могу понять, почему вы не пускаете журналистов, – сказал Альдо со своей обезоруживающей ослепительной улыбкой, – но я друг Джорджа Хэррисона, и он назначил мне встречу. Мы с ним коллеги и...

– Сожалею, сэр. Ничем не могу помочь.

– Позвольте мне по крайней мере поговорить с мисс Прайс, секретаршей.

– Нет, сэр. Вы не увидите никого до тех пор, пока не прибудут из Скотленд-Ярда.

– Но скажите по крайней мере, что произошло?!

Лицо полисмена приняло суровое выражение, как будто к нему обратились с неприличным предложением. Взгляд из-под каски устремился вдаль над головами собеседников и затерялся где-то в конце бурлящей от столпотворения улицы.

И тут же Морозини услышал за спиной шепот:

– Я кое-что видел, и поскольку вы, черт побери, дали мне хороший совет прийти к Хэррисону к одиннадцати, то уж вам-то я расскажу, в чем там дело.

Обернувшись, Альдо заметил Видаль-Пеликорна, тихо разговаривавшего с коротышкой в потертой фетровой шляпе, и понял, что это и есть незадачливый репортер из «Ивнинг Мэйл».

У невысокого и довольно упитанного репортера было тем не менее вытянутое лицо, в самом деле напоминавшее печального спаниеля, а длинные, почти до плеч, волосы только усиливали это сходство. Рассказывая о своем новом приятеле, Адальбер не упомянул о его возрасте, и Альдо решил, что речь идет о потасканном, видавшем виды завсегдатае баров, а между тем репортер оказался совсем еще молодым человеком.

– И что же вы видели, дружище Бертрам? – спрашивал Адальбер. – Говорите без стеснений, это князь Морозини, мой близкий друг, о котором я вам уже говорил.

Сметливые карие глаза газетчика мигом оценили по достоинству горделивую фигуру венецианца.

– «Думай прежде, чем говорить, и взвешивай прежде, чем действовать», – процитировал он, назидательно подняв палец, и уточнил: – Монолог Полония, «Гамлет», акт первый, сцена третья! Но я думаю, что я целиком и полностью могу быть откровенным с вами.

– Я предупреждал тебя, что на две трети речь нашего друга состоит из цитат великого Вильяма, – произнес Адальбер. – И все-таки я позволю себе повторить свой вопрос: что же вы видели, дружище?

– Отойдем в сторонку, – предложил Бертрам, увлекая их за собой, к великой радости остальных зевак. – Когда я подошел, здесь стояли две машины, обе черного цвета – благородный «Роллс-Ройс», хотя и несколько устаревший, но в отличном состоянии, и рядом громоздкий «Даймлер», куда более новый. И почти сразу же я увидел, как из магазина выходит старая леди в глубоком трауре, поддерживаемая сиделкой. Леди, наверное, побежала бы, если бы ей позволили ее больные ноги. Она выкрикивала что-то нечленораздельное, и вид у нее был смертельно испуганный. Испугана, казалось, была и сиделка, хоть и старалась сохранить хладнокровие. Сиделка буквально запихнула хозяйку в «Роллс-Ройс», не дав шоферу времени выйти и открыть дверцу, и крикнула ему, чтобы он немедленно трогался. Машина умчалась на такой скорости, будто за ней гнались по пятам. Погодите, это еще не все, – прибавил репортер, видя изумленные взгляды друзей. – Прошло несколько секунд, и из магазина выбежали двое мужчин. Два очень хорошо, по-европейски одетых азиата. Они столь же стремительно сели в «Даймлер», который мгновенно тронулся с места, а из магазина в это время послышались ужасные, просто душераздирающие крики. Они привлекли внимание двух полисменов, которые утюжат тут тротуар и днем и ночью, те вошли в магазин, и я хотел было войти вслед за ними, но меня прогнали, несмотря на то, что «в любой охоте самый страстный тот...».

Как ураган, подлетели две полицейские машины и прервали цитату из «Венецианского купца», однако Бертрам Кутс тут же заговорил снова:

– Смотрите-ка, вот и власти! И немалых чинов! Начальник полиции Уоррен и с ним его вечная тень инспектор Пойнтер. Асы криминалистики! Я предполагал ограбление, но, похоже, тут пахнет кровью. Позвольте! Мне надо приниматься за дело. Увидимся позже! Ну, хотя бы в «Черном монахе». Это...

Он не успел договорить и мгновенно растворился в толпе, которая стала еще плотнее, чем прежде.

– Ничего, я прекрасно знаю, где это, – сказал Адальбер. – Прошлой ночью он меня и туда водил, но успел уже позабыть. Однако если даже он рассказал нам все, что знает, этой информации ему вполне хватит, чтобы утереть нос коллегам...

Морозини не ответил: он следил взглядом за двумя высокопоставленными полицейскими, которые входили в магазин. Ему пришло в голову, что таким лучше не попадаться в лапы, но, к несчастью, именно это и произошло с Анелькой...

Внешним видом Гордон Уоррен напоминал доисторическую птицу – высокий, костистый, лысый, с круглыми желтыми глазами и пристальным подозрительным взглядом. Видавшая виды пелерина серо-желтого цвета, что свисала с узких плеч подобно перепончатым крыльям, довершала сходство. Выражение его гладко выбритого лица с тонкими губами и жесткими складками у рта не предвещало никакого снисхождения и сострадания. Начальник полиции словно был олицетворением самого Закона, всевидящего и несгибаемого.

Рядом с этой впечатляющей фигурой инспектор Джим Пойнтер совершенно терялся, несмотря на свои внушительные габариты. В лице его со срезанным подбородком и выступающими вперед резцами было что-то заячье, и когда он трусил вслед за своим шефом, как, например, сейчас, то имел вид охотника, возвращающегося с охоты с добычей.

Уоррен вышел из магазина, и толпу зевак смяла нахлынувшая волна газетчиков, примчавшихся сразу же вслед за полицией. Надо сказать, что Бертрам Кутс мужественно пробился в первый ряд. Шумная ватага обступила начальника полиции, засыпая его вопросами, но он одним властным жестом усмирил бушующие страсти.

– Я мало что могу сказать вам, господа репортеры, – произнес он, – и моя настоятельная просьба не вмешиваться в расследование, которое в силу многих обстоятельств требует деликатности.

– Не преувеличивайте, шеф! – крикнул кто-то из толпы. – Вы уже обвели нас вокруг пальца со смертью Эрика Фэррэлса. У вас неделикатных расследований не бывает!

– Что поделаешь, мистер Ларк! – отозвался Уоррен. – Таковы обстоятельства. Могу вам сообщить только, что мистер Хэррисон только что убит ударом кинжала, а алмаз, который сегодня должны были перевезти к Сотби, исчез. Как только у нас появятся какие-то дополнительные сведения, мы непременно вас проинформируем. А вам что от меня надо? Да-да, вам?

Вопрос был обращен к Бертраму, который с немалой отвагой вцепился в рукав Уоррена.

– Я... я видел... убийц! – наконец пробормотал он, пересилив одолевавшее его возбуждение.

– Подумать только! А что вы здесь делали?

– Ничего, я... шел мимо.

– Теперь идите со мной. И постарайтесь изъясняться более внятно!

С трудом вырвав Кутса из цепких объятий его коллег, которые, несомненно, собирались подвергнуть его допросу, начальник полиции втолкнул репортера в свою машину, и она тотчас же тронулась с места, провожаемая изумленным взглядом Питера Ларка, который еще вчера с таким пренебрежением отнесся к Кутсу.

– Итак, – прокомментировал его отъезд Видаль-Пеликорн, – если Бертрам умерит свое пристрастие к выпивке, его карьера с сегодняшнего дня может круто взметнуться вверх. Кстати, ты не говорил мне, что знаком с Хэррисоном.

– Знаком – слишком громко сказано, – отозвался Альдо. – Я дважды имел с ним дело и притом заочно, что не помешало мне припомнить имя его секретарши. Вообще-то я очень бы хотел перемолвиться с ней несколькими словами. Но, к сожалению, даже не знаю, как она выглядит.

– Мне кажется, сейчас неподходящее время, чтобы завязывать с ней знакомство. К тому же долго стоять тут нам не придется.

Полиция и в самом деле принялась разгонять толпу зевак, а служащие магазина опустили в витринах шторы, как если бы рабочий день был закончен.

– Симон Аронов не мог предвидеть столь трагического развития событий, а тем более появления этих невесть откуда взявшихся азиатов. Он великолепно все продумал, но его ловушка была расставлена для владельца настоящего алмаза. Теперь я просто ума не приложу, как нам его отыскать – аукциона не будет, и тайна алмаза покроется завесой молчания, – с грустью вздохнул Видаль-Пеликорн.

– Если только пресловутый владелец не нанял этих самых азиатов, чтобы уничтожить конкурента, который явно мешал ему, судя по изобилию анонимных писем, разосланных во все газеты. Если хочешь знать мое мнение, то я считаю, что, идя по следу поддельного алмаза, можно напасть на след настоящего.

– Вполне возможно, ты и прав. Но что-то смущает меня в этом гнусном преступлении. Оно и с анонимными письмами не слишком вяжется...

– Почему? В письмах обещали, что прольется кровь, если торги Сотби не будут отменены, и вот кровь пролилась, – вздохнул Альдо.

– Пролилась, да слишком рано! Угрозы касались в первую очередь будущего владельца. Именно его собирались уничтожить. Я думаю вот что: может, здесь действовал кто-то, кто поверил в подлинность алмаза и решил завладеть им, не вкладывая слишком больших средств?

Морозини не ответил. Вполне вероятно, что Адальбер прав. Может быть, прав он сам, но и в том и в другом случае оба они оказались в очень трудном положении, и было совершенно неясно, как они сумеют теперь выполнить поручение Аронова. Если убийца Хэррисона не будет найден в ближайшее время и если не вернут алмаз, то наверняка необходимо будет связываться с Симоном Ароновым, а то и вовсе придется покинуть Лондон, что, несомненно, делают все богатые коллекционеры, которые сейчас толпами слетелись сюда, привлеченные аукционом. Единственное, что Альдо знал совершенно определенно, так это то, что он все равно не сможет подчиниться обстоятельствам. Подчиниться – значило бы признать себя побежденным, а одна мысль о поражении была ему ненавистна. Кроме того, он и думать не мог о том, чтобы вернуться в Венецию, бросив Анельку одну в ее нынешнем отчаянном положении. А грозила ей ни мало ни много веревка, конечно, если не попытаться спасти ее... Альдо слишком любил эту женщину – а возможно, любит и до сих пор, – чтобы он мог спокойно представить себе, как ее хорошенькая белокурая головка исчезает под грубой мешковиной, прежде чем из-под ног будет выбита табуретка...

– Не стоит и спрашивать, о чем ты думаешь. Твои мрачные мысли написаны у тебя на лбу, – сочувственно проговорил Адальбер.

– Признаюсь, так оно и есть. Но послушай, ты так и не рассказал мне, что поведал тебе «дружище Бертрам» по поводу Фэррэлсов.

– Я расскажу тебе все, пока мы будем завтракать, поджидая нашего друга. Если ты ничего не имеешь против гренок по-валлийски, то я отведу тебя в «Черный монах». Заведение вполне приятное, так что мы сможем разом убить двух зайцев.

Адальбер, еще не закончив фразы, остановил такси, и оно доставило их в Темпл, где между Флит-стрит и всегда оживленным мостом Черного монаха и приютилось небольшое кафе. Назначив свидание именно здесь, Бертрам проявил недюжинную смекалку – наравне с газетчиками это заведение посещали и юристы всех рангов. К тому же и само кафе с его потемневшими деревянными столами и сияющей медной посудой выглядело очень симпатично и вполне располагало к задушевным беседам.

Усевшись на обитый мягкой черной кожей диванчик, стоявший в укромном уголке, Альдо оценил бесспорные достоинства «Черного монаха». Теперь наконец Адальбер был готов поделиться с ним раздобытыми сведениями.

– Вряд ли они тебе понравятся, – произнес он, – поэтому я и хотел, чтобы ты устроился поудобнее...

Юный Кутс, сам того не подозревая, шел навстречу неслыханной удаче, когда в очередной раз отправился бродить по пивным, заливая алкоголем свои неприятности. На этот раз он решил прочесать окрестности дома Фэррэлсов, где как раз накануне произошло убийство. Там он и повстречал столь же юную Салли Пенковскую, свою подругу детства, которая работала у Фэррэлсов младшей горничной. Они оба были родом из Кэрдиффа и выросли на одной улице шахтерского поселка. Отец Салли, польский эмигрант, женился на англичанке и осел здесь. Как и отец Бертрама, он был шахтером, и оба они погибли в одной и той же аварии в забое, что окончательно отвратило Бертрама от профессии шахтера, которая его и до этого не слишком прельщала. Он уехал в Лондон, мечтая стать журналистом, и в конце концов после множества превратностей добился-таки своего. Долгие годы он ничего не знал о Салли, и вот лондонское утро нежданно столкнуло их лицом к лицу. И само собой разумеется, юная горничная охотно поделилась всем, что ее переполняло, со своим старинным приятелем.

Она оплакивала не Фэррэлса, а исчезнувшего лакея-поляка, который появился на Гросвенор-сквер два месяца тому назад по рекомендации хозяйки дома. Бедная девочка влюбилась в Станислава Разоцкого с первого взгляда, прекрасно понимая при этом, что у нее нет ни малейшего шанса на взаимность. Она была не настолько слепа, чтобы не видеть, что молодой человек, увлеченный обольстительной хозяйкой, попросту не замечает ее.

– Они были знакомы еще в Польше, до замужества миледи, – сообщила Салли Бертраму. – И скорее всего были влюблены друг в друга и, наверное, продолжали любить. Не раз я слышала, как они шептались, когда думали, что никто их не видит. Говорили они, разумеется, по-польски, но я-то польский понимаю. Она просила его набраться терпения и не предпринимать ничего такого, что могло бы скомпрометировать его самого, а ее подвергнуть ненужному риску. Разговоры всегда были очень недолгими, да и я не все могла расслышать, потому что говорили они очень тихо. Но больше всего меня удивило, что, обращаясь к нему, она называла его Владислав...

Нож, зазвенев, выпал из правой руки Альдо, но тот, казалось, этого не заметил. Адальбер подозвал официанта и попросил принести другой прибор. Морозини же застыл и, похоже, обратился в неподвижную статую. Чтобы вернуть друга к действительности, Адальберу пришлось похлопать его по руке.

– Я не сомневался, что мое сообщение произведет должный эффект, – произнес он с удовлетворением. – Ты был тысячу раз прав, когда постарался уточнить у леди Дэнверс имя сбежавшего лакея.

– Можешь назвать это интуицией, но почему-то мне сразу подумалось, что речь идет о том самом поляке, ее первом возлюбленном. Однако мне хотелось бы знать, где отыскала его Анелька и как посмела ввести в дом своего мужа. Я начинаю думать, что она куда более лжива, чем кажется...

Аппетит у Альдо пропал вконец, он отодвинул тарелку, достал сигарету и слегка дрожавшей рукой поднес к ней зажигалку.

– Погоди! Не стоит спешить со скороспелыми выводами, о которых потом пожалеешь, – постарался успокоить его Адальбер. – Для начала напомни мне, что происходило в Польше. Ты когда-то говорил мне о молодом человеке по имени Ладислав, но, признаюсь, я успел уже все позабыть. Кто он такой?

– Он тот, из-за кого Анелька дважды пыталась покончить с собой. Я спасал ее: один раз в «Северном экспрессе», а еще раньше в Вилановском парке. В этом парке я и увидел ее в первый раз!

– Теперь припоминаю! Это тот самый бедный студент, нигилист, за которым она мечтала последовать, разделив его нищенскую жизнь... разумеется, до того, как влюбилась в сорокалетнего князя из Венеции, скорее богатого, чем бедного?

– Ты вкладываешь особый смысл в последнее замечание? – сумрачно спросил Альдо.

– Не больший, чем в нем уже есть, – отозвался Адальбер. – По последним сведениям, она любила тебя. И даже написала записку, которую имела дерзость передать тебе под носом у собственного мужа. И если мы примем за истину, что порыв ее был искренним, то я не нахожу объяснений тому, для чего ей нужно было воскрешать угасшую уже любовь. Добро бы это случилось в Варшаве, но в Лондоне... Я уверен, что этот поляк появился у них в доме не по ее инициативе.

Адальбер смолк и принялся с жадностью пить пиво.

– Дальше! Дальше! – принялся торопить его Альдо. – Ты думаешь, что он стал преследовать ее своими домогательствами?

– Конечно! Вспомни обрывки разговоров, подслушанных Салли! Анелька умоляла его не подвергать опасности ни его дело, ни ее саму! Без всякого сомнения, он явился к ней и пытался потребовать помощи. Вполне возможно, путем шантажа. Ты ведь не знаешь всей правды об их отношениях...

– Разумеется, не знаю, однако мне очень трудно представить себе этого молодого человека в лакейской ливрее. Это с его-то дьявольской гордостью!

– Революционеры все на один лад. Они поносят буржуазию с высоты своей непримиримой идеологии, но во имя своего «дела» готовы на все. Даже начищать ботинки капиталиста, который нажил свои деньги на продаже оружия, как это сделал бедняга Фэррэлс.

– Ты полагаешь, что он принудил Анельку взять его к себе в дом?

– Думаю, что да. Наверняка наплел ей бог знает каких трогательных историй, пробудил всяческие воспоминания, ну и так далее. А затем убил ее мужа и ударился в бега, оставив ее одну выпутываться из этой ситуации.

Слушая Адальбера, Альдо чувствовал, что жизнь возвращается к нему. Все наконец встало на свои места и казалось теперь таким ясным, очевидным. За исключением одной небольшой детали.

– Объясни тогда и следующее: почему же она ограничилась слезами, узнав, что он сбежал? Больше того, умоляла полицейских оставить его в покое, поклявшись, что он совершенно ни при чем, и позволила арестовать себя вместо него? Мне кажется, что такое ее поведение идет вразрез с твоей версией.

– Если только... Я могу лишь предположить. Впрочем, вот тебе два объяснения: или она находилась под такой страшной угрозой, что тюрьма показалась ей убежищем. Или... она вновь подпала под его обаяние и надеется, что, отведя от него подозрения, тем самым спасает его. Последний вариант означает – прости меня за прямоту, – что ее маленькое непостоянное сердечко устремилось в другую сторону и тебя она больше не любит. Если только не предположить возможность того, что она не любит ни тебя, ни его. Мне кажется, я тебе уже говорил однажды, что, имея дело со славянской душой, нужно быть готовым ко всему.

– Да, говорил. Не стоит повторяться.

Морозини попросил чашку кофе и взглянул на часы.

– Однако твой друг Бертрам не торопится. Ты не будешь возражать, если я оставлю тебя дожидаться его в одиночестве? Мне кажется, ты можешь и один выслушать его новости. Если только ему будет что рассказать.

– А куда направишься ты? Я не сомневаюсь, ты что-то задумал.

– Задумал. Я намерен отправиться в Скотленд-Ярд и попросить аудиенции у мистера Уоррена.

– Ты полагаешь, что он сообщит тебе результаты своих расследований? Не рассчитывай, такие люди не склонны к откровенности.

– Я и не рассчитываю на его откровенность. Единственное, чего я от него хочу, это разрешения повидать Анельку в тюрьме.

Видаль-Пеликорн на секунду задумался, потом кивнул.

– Недурная мысль! Отказ – единственное, чем ты рискуешь. Позволь только один совет – ничего не говори ему о деле Хэррисона.

– Разве я похож на идиота? Это дело я оставляю тебе. Во всяком случае, на ближайшее время. Встретимся в гостинице.

Выйдя из «Черного монаха», Альдо обнаружил, что дождь усилился, однако он не изменил своего решения и отправился пешком. Первая половина дня была слишком насыщена всевозможными потрясениями, и ему просто необходимо было пройтись. Он надвинул на лоб каскетку, засунул руки поглубже в карманы и размашистым шагом направился к суровому зданию, прозванному Новый Скотленд-Ярд. Это здание, построенное в 1890 году из темного гранита узниками соседней исправительной тюрьмы, стало главной штаб-квартирой знаменитой английской полиции. Выдержанное в форме баронских шотландских замков в виде высокой башни со множеством узких окон, здание как нельзя лучше подходило полиции, напоминая своим видом мрачного сторожа, который в сто глаз наблюдает за городом, страной, империей... Здание внушало еще больший трепет при мысли о том, что в своих недрах оно скрывает «Черный музей» – богатейшую коллекцию всевозможных улик и вещественных доказательств самых разнообразных преступлений.

Сержант, дежуривший у дверей, отнесся и к самому посетителю, и к его просьбе с должным вниманием, выяснил по внутреннему телефону, кому можно препоручить венецианского князя, и, наконец, доверил его одному из своих подчиненных, с тем чтобы тот проводил гостя до нужного кабинета. Знатному иностранцу необыкновенно повезло: шеф полиции мистер Уоррен не только оказался на месте, но и любезно согласился его принять.

Сбросив свою крылатку а-ля Шерлок Холмс, Гордон Уоррен уже куда меньше походил на птеродактиля. В отлично сшитом сером костюме он выглядел как раз так, как и должен выглядеть человек его положения – крупный чиновник, находящийся при исполнении ответственнейших обязанностей, не чуждый манер и обращения истинного джентльмена. Рука, которая указала на стул вошедшему гостю, не отличалась изяществом, но была ухожена и заставляла предположить недюжинную физическую силу у ее обладателя. Другой рукой шеф полиции положил перед собой на стол визитную карточку, которую Альдо вручил своему провожатому.

– Князь Морозини из Венеции? Прошу меня простить заранее, но я не знаю континентальных обычаев – как я должен к вам обращаться: ваше высочество? ваше превосходительство?

– Избави бог, попросту князь, сударь или сэр, – сказал Альдо с легкой улыбкой. – Поверьте, я тревожу вас вовсе не для того, чтобы обсуждать проблемы европейского протокола, господин начальник полиции.

– Благодарю за любезность. Мне передали, что вы хотели поговорить со мной о деле Фэррэлса. Вы друг сэра Эрика?

– Исходя из того, что я имел честь быть приглашенным на его свадьбу, можно сказать и так. Но на самом деле я был скорее другом леди Фэррэлс, которую повстречал в Польше, когда она была еще только дочерью графа Солманского...

Тут же последовал атакующий удар. Вопрос был довольно грубым, хотя тон, которым он был задан, по-прежнему оставался вежливым.

– И, конечно, были влюблены в нее?

Морозини проглотил его с улыбкой, продолжая пристально смотреть в глаза полицейского.

– Может быть. Согласитесь, трудно оставаться равнодушным при виде юного создания, в котором столько прелести и очарования. Особенно если ты итальянец с частичкой французской крови.

– Ну отчего же, на такие чувства способен и англичанин, если только ему не приходится слишком часто смотреть в лица преступников. А уж в какие только личины они не рядятся! Полагаю, вы пришли сообщить мне, что она невиновна, и предостеречь от судебной ошибки...

– Ничего подобного, – прервал шефа полиции Альдо. – Я полагаю, что человек с вашим опытом не стал бы помещать за решетку столь юное существо – ведь ей нет и двадцати, – вдобавок обладающее таким титулом, из чистой прихоти.

– Благодарю за комплимент, – произнес Уоррен, насмешливо поклонившись. – В таком случае, чем могу служить?

– Я просил бы вас оказать мне любезность и разрешить навестить леди Фэррэлс в тюрьме. Мне кажется, я достаточно хорошо ее знаю, и, вполне возможно, сумел бы получить от нее какие-то объяснения относительно того, что произошло в ее доме.

– Мы прекрасно знаем, что произошло: она дала мужу порошок против головной боли, он растворил его в стакане виски, выпил и упал мертвым. Не забудьте еще, что незадолго до этого супруги серьезно повздорили. Надо сказать, что уже на протяжении нескольких недель семейная жизнь у них не ладилась...

– Меня бы больше удивило, если бы она ладилась, учитывая, как все начиналось. Но не считаете ли вы, что весьма безрассудно сыпать человеку в стакан яд на глазах стольких людей? Леди Фэррэлс нельзя упрекнуть ни в глупости, ни в безрассудстве. Мне кажется, что, прежде чем ее арестовывать, вы должны были бы проверить слугу-поляка. Если мои сведения верны, именно он подал виски с содовой, а затем так стремительно исчез.

– Я и до него доберусь, хотя ни в бутылке виски, ни в содовой мы не обнаружили следов стрихнина.

– Если этот парень хоть что-нибудь соображает, он должен был бы подсыпать яд прямо в стакан, который тоже он подавал. Хорошо бы еще узнать, к каким средствам он прибег, чтобы воздействовать на леди Фэррэлс и проникнуть в дом. Не забывайте, что этот Ладислав – нигилист.

Глаза доисторической птицы под нависшими бровями стали еще более круглыми.

– Ладислав? А разве его зовут не Станислав Разоцкий?

– Фамилии его я не знаю, но зовут его Ладислав.

– Вы заинтересовали меня, князь! Расскажите мне, что вам еще известно, и, вполне возможно, вы увидитесь с леди Фэррэлс.

Морозини рассказал все, что знал о прошлом Анельки и ее воздыхателя. Уоррен, вновь вернувшийся за свой рабочий стол, внимательно его слушал, постукивая ручкой по папке. Затем он подвел итог:

– Теперь становится понятным, почему она так плакала и отказалась обвинить его. В этом случае она может быть соучастницей, а возможно, и подстрекательницей. Такого обвинения более чем достаточно. Ей вменяют в вину «отравление своего мужа или пособничество отравлению».

– Я надеюсь, в ходе расследования выяснится, что она невиновна. Однако как случилось, что на предварительном судебном заседании ее адвокат не добился освобождения под залог?

– Тут ей, признаюсь, не повезло. Защищал ее новичок, полный профан, который только и думал, что о своем парике да складках на мантии. По его милости за ней захлопнулись двери Брикстона.

– Но такой человек, как Эрик Фэррэлс, без сомнения, имел своего адвоката?

– Безусловно, но сэр Джефри Харден, адвокат Фэррэлса, сейчас охотится на тигров у какого-то магараджи в Индии. Для защиты был приглашен один из его стажеров, у которого, как мне показалось, есть связи, но полностью отсутствуют способности. Когда вы увидитесь с леди Фэррэлс, посоветуйте ей нанять другого адвоката. С этим – веревка ей обеспечена.

– А когда я увижусь с ней? Должен ли я понимать ваши слова так, что вы даете мне разрешение на свидание?

– Даю. Завтра вы сможете отправиться к ней в тюрьму. Вот вам пропуск, – прибавил Уоррен и протянул Альдо листок бумаги, на котором написал несколько строк. – Надеюсь, узнав что-нибудь хоть мало-мальски важное, вы не преминете сообщить нам об этом.

– Обещаю. Единственное, чего я хочу, это помочь леди Фэррэлс, поскольку уверен в ее невиновности... Кстати, в этой связи я хочу попросить у вас совета.

– Да, я слушаю?

– В отсутствие сэра Джефри Хардена, кому бы вы доверили защиту человека... дорогого вам?

Морозини впервые услышал смех птеродактиля. Откровенный звучный смех, который делал этого человека почти симпатичным.

– Я не уверен, что не нарушаю своих полномочий, подыскивая серьезного соперника королевскому прокурору, однако полагаю, я обратился бы к сэру Десмонду Сент-Элбенсу. Он хитер как лиса, зол как черт, а процедуру и законы знает как никто другой. Его желчные филиппики воздействуют на присяжных куда эффективней, чем любые прочувствованные речи, бьющие на жалость. Если кто и способен потрясти суд, то только он. При этом услуги его чрезвычайно дороги, несомненно, потому, что сам он очень богат. Но, полагаю, у вдовы сэра Эрика найдутся средства, чтобы оплатить его услуги. А знаете, чем юнец-адвокат обеспечил своей клиентке пребывание в Брикстоне? Тем, что в заключительной части своей речи заявил, что она готова дать любой залог, чтобы остаться на свободе. Судья, исходя из этих слов, решил, что она сбежит первым же пароходом.

– Я немного знаком с сэром Десмондом, – вздохнул Морозини, вспомнив, какое неприятное впечатление осталось у него об этом человеке. – На днях я присутствовал на похоронах его дяди, лорда Килренена, титул которого унаследовал сэр Десмонд.

– И титул, и – что его особенно порадовало – состояние. Как у любого коллекционера, у него большие траты. А кстати, о коллекциях. Я же вас уже видел, и совсем недавно. Вы были у магазина несчастного Хэррисона?

У этого человека располагающий взгляд – подумал Альдо. И хотя в вопросе угадывалась некоторая подозрительность, он склонен был отнести ее на счет издержек профессии и решил, что ничем не рискует, ответив на поставленный вопрос прямо.

– Я не думал, что вы меня заметили, – сказал он с улыбкой. – Я в самом деле приходил к мистеру Хэррисону вместе со своим другом, французским археологом, который так же, как и я, питает интерес к старинным камням. Я считаюсь экспертом в этой области. Мы хотели посмотреть на знаменитый алмаз до того, как его отвезут в зал аукциона. К несчастью, когда мы пришли, преступление уже совершилось, и мы смешались с толпой зевак, надеясь узнать, что же произошло. Не скрою, что я сгораю от нетерпения и хотел бы в свою очередь задать вам несколько вопросов.

– Вы намеревались присутствовать на аукционе?

– Конечно... и даже, возможно, принять участие в торгах.

– Черт побери! Вы что же, так баснословно богаты? – усмехнулся Уоррен.

– Скажем, я в меру богат, но у меня есть несколько клиентов, располагающих достаточным состоянием, чтобы заплатить значительную сумму за подобную ценность.

– Раз вы занимаетесь камнями, для вас, очевидно, не секрет, что есть мнение, будто этот алмаз поддельный. Газеты получают множество писем...

– Именно поэтому я и хотел осмотреть его самолично, – сказал Морозини. – Впрочем, это чистое любопытство. Я уже составил свое мнение, которое к тому же подтверждает безупречная репутация мистера Хэррисона: ювелир его уровня не мог ошибиться, приняв подделку за подлинник, – прибавил он с невинным видом.

Альдо испытывал извращенное удовольствие, ручаясь начальнику полиции за подлинность камня, о котором точно знал, что тот поддельный. Начальник же полиции, похоже, поддался очарованию темно-зеленой папки и с рассеянной улыбкой нежно поглаживал ее.

– Впрочем, я нисколько не сомневался в подлинности алмаза, – сказал он внезапно смягчившимся голосом. – Да и убийцы тоже. Я не оставляю надежды, что сумею схватить их в самый короткий срок и аукцион все-таки состоится. Убийство совершили выходцы из Азии, многих из них мы знаем. Уже отдан приказ о том, что ни один «желтый» не покинет Англию вплоть до нового распоряжения.

– Вы прибегли к крутой мере.

– Почему бы и нет, раз мне даны все полномочия. Сам король изъявил желание, чтобы с этим делом было покончено как можно быстрее. Ведь речь идет о драгоценности, которая в XV веке способствовала возвышению короны!

– От всей души желаю вам удачи! Но расскажите, как произошло несчастье? Убийцы вломились в магазин?

Гордон Уоррен наконец решился оставить папку, предварительно ободряюще похлопав по ней ладонью.

– Несчастное стечение обстоятельств, – вздохнул он. – Этим утром Хэррисон должен был принять старую леди Бэкингем, которая попросила его о возможности приватно посмотреть старинный алмаз, принадлежавший когда-то ее предку, прославленному герцогу Бэкингемскому, чья любовь к французской королеве могла бы нам стоить еще одной войны, если бы не кинжал Фельтона. Дама эта очень стара, ведет уединенный образ жизни, никого не принимает и живет в окружении своих слуг столь же почтенного возраста. Отказать ей было невозможно, и Хэррисон в ответ на ее просьбу передал, что с готовностью примет ее. В то время как она любовалась алмазом, выставленным в специальной витрине, ворвались двое в масках и с оружием. Они выставили старую даму за дверь, убили Хэррисона и скрылись со своей добычей.

– И вы верите в стечение обстоятельств? – спросил Альдо.

При этих словах глаза инспектора вновь округлились.

– Неужели вы подозреваете, что леди Бэкингем была сообщницей преступников? Разумеется, я послал Пойнтера взять у нее свидетельские показания, но старая леди слегла и находится в таком состоянии, что требовать от нее хотя бы слова было бы варварством. Отвечала на вопросы ее компаньонка, которая сопровождала ее к Хэррисону. Однако, князь, время, которое я мог уделить вам, истекло. Вы сами понимаете, что, ведя два столь серьезных расследования, я вынужден дорожить каждой минутой. Но я с удовольствием приму вас... Если у вас будет что мне сообщить.

– Искренне надеюсь на встречу и благодарю за то, что вы меня приняли.

Покинув Скотленд-Ярд, Морозини на секунду застыл в нерешительности, раздумывая, чем бы ему заняться. Возвращаться в гостиницу ему не хотелось: Адальбера наверняка там еще не было. И тут ему пришло в голову, что неплохо было бы самому ощутить атмосферу дома, в котором было совершено преступление. Князь остановил такси и попросил отвезти его на Гросвенор-сквер.

– Какой номер? – спросил шофер.

– Точно не знаю, но, возможно, вам известен дом сэра Фэррэлса?

– Конечно, как не знать! Самый непримечательный дом в Лондоне, если в нем совершится преступление, тут же становится знаменитым.

На Гросвенор-сквер, находившемся в самом центре респектабельного квартала Мэйфер, располагалось множество посольств и несколько аристократических особняков, построенных по большей части в георгианском стиле. Квартал находился неподалеку от Букингемского дворца, и особняки эти, которые строились преимущественно в прошлом веке, принадлежали дворянам, служившим по большей части своему сюзерену-герцогу.

– Приехали! – объявил шофер, указывая на самый роскошный из особняков, перед которым в ту же самую минуту остановилось еще одно такси. – Вы сразу выйдете или хотите дождаться, пока то такси отъедет?

– Я подожду.

Человек в дорожном костюме выскочил из второго такси с такой скоростью, что едва не сбил с ног одного из полицейских, которые, заложив руки за спину, с важным видом медленно прохаживались парой по тротуару. Альдо тут же узнал графа Солманского. Тот, по всему видно было, примчался сюда прямо с парохода. После буквально минутного разговора со сторожем граф показал ему какую-то бумагу, очевидно паспорт, и заторопился по лестнице, ведущей к порталу с колоннами, где ему – хоть и не сразу – открыли дверь. Однако, судя по тому, что оставленное им такси не трогалось с места, Альдо понял, что отец Анельки не собирался задерживаться в доме. При сложившихся обстоятельствах было бы странно, если бы отец подозреваемой в убийстве остановился в доме убитого зятя.

Заметив вопрошающий взгляд водителя, Альдо объявил, что он предпочитает еще немного подождать. Прошло минут десять. Из дверей тем же быстрым шагом вышел граф Солманский. Лицо у него налилось кровью, и было видно, что ему с трудом удается держать себя в руках. Он был в ярости и не мог этого скрыть. На секунду он остановился и несколько раз глубоко вдохнул, прежде чем спуститься по лестнице. Затем вставил в глаз монокль, поправил на голове шляпу, не спеша сошел по ступенькам вниз, подошел к такси, сел и тут же уехал.

– Едем следом за той машиной, – распорядился Морозини.

Преследование было недолгим. Они обогнули Гросвенор-сквер, проехали по Брук-стрит и остановились перед гостиницей «Кларидж».

– Что будем делать теперь? – спросил шофер.

Морозини заколебался. Ему хотелось последовать за графом, чтоб удостовериться наверняка, что тот остановился именно здесь. Впрочем, этого не потребовалось: носильщики уже выгружали вещи из доставившего Солманского такси. По всей видимости, этот человек, которого Симон Аронов считал очень опасным, не собирался ничего предпринимать до тех пор, пока Анельку либо признают невиновной, либо вынесут ей приговор.

Он был и в самом деле опасен, этот русский погромщик, присвоивший себе имя благородного поляка, которого сумел спровадить в Сибирь. Симон Аронов, когда они встретились с Морозини на островке-кладбище Сан-Микеле в Венеции, предельно откровенно рассказал князю всю правду о своем злейшем враге. Федор Орчаков, палач-садист, организатор погрома в Нижнем Новгороде в 1882 году, стремился всеми возможными средствами завладеть как камнями с пекторали, так и самой святыней. Не меньше, чем страсть к деньгам, руководила им ненависть к Симону Аронову, человеку, который осмелился вступить в битву с ним самим и его подвижниками, которых Хромой называл черносотенцами.

До сих пор псевдо-Солманский не подозревал о той роли, которую играл Морозини в поиске пропавших камней. Он видел в нем лишь последнего владельца исчезнувшего сапфира и считал естественным, что тот пустился на поиски похищенной семейной драгоценности. И в этом смысле Морозини, специалист по старинным украшениям, в глазах Федора опасности никакой не представлял, тем более что был влюблен в обольстительную Анельку... Однако Аронов выразился более чем недвусмысленно: если Солманский поймет, что Альдо пытается помешать ему завладеть хоть одним драгоценным камнем, граф обведет его имя в списке тех, кто подлежит уничтожению, красным карандашом.

Подобная перспектива ничуть не смутила князя-антиквара. Он никогда не отступал перед опасностью. К тому же он не сомневался, что этот авантюрист приложил руку и к убийству его матери, княгини Изабеллы. А поскольку Альдо Морозини не был искушен в искусстве плетения интриг, то считал, что чем раньше будут обнажены шпаги, тем лучше.

Сейчас ситуация, в которой оказался граф, позволяла Морозини оставаться сторонним наблюдателем, и он ограничился этой ролью. Не было никакого смысла мозолить глаза своему смертельному врагу, которого на какое-то время сковало по рукам и ногам убийство зятя.

Поэтому Альдо оставил графа устраиваться в гостинице, закурил сигарету и приказал отвезти себя в «Ритц».

Глава 3

У каждого своя правда

Построенная в 1820 году тюрьма Брикстон мало напоминала исправительное учреждение. Ее использовали как тюрьму предварительного заключения, где находящиеся под следствием ждали суда. В то же время назвать это место приятным было никак нельзя. Вековые заплесневелые камни источали печаль и сырость. Пройдя все пропускные формальности, Морозини, пока его вели в камеру свиданий, похожую на застекленный шкаф, успел проникнуться его тяжелой, гнетущей атмосферой.

Леди Фэррэлс вошла в сопровождении надзирательницы, которую только юбка и отсутствие усов отличали от дюжего жандарма, и Альдо почувствовал, как учащенно забилось его сердце. Узница в строгом черном платье, подчеркивавшем ослепительную белизну ее кожи и сияние белокурых волос, среди унылых серых стен казалась прекрасной как никогда. Но это была не прежняя Анелька...

Радость жизни покинула ее. Бледное личико, золотистые глаза, волосы – она была точь-в-точь как статуэтка из золота и слоновой кости, какими прославился скульптор Кипарус, – такая же прямая, хрупкая, холодная.

В глазах ее, обратившихся на посетителя, не вспыхнуло ни малейшего огонька. Она вошла в камеру и села на стул возле стола, а надзирательница осталась наблюдать за ними за стеклянной стеной. Альдо поклонился. Статуэтка осталась неподвижной.

– Так это вы? – наконец произнесла она. – Что вы здесь делаете?

Весь ее тон говорил о том, что Альдо был нежеланным гостем.

– Пришел узнать, чем могу вам помочь.

– Вы не поняли. Я хотела спросить, как случилось, что вы оказались в Лондоне?

– О трагической смерти вашего мужа я узнал еще в Венеции, но не она была причиной, из-за которой я отправился в путь. Я приехал в Шотландию на похороны своего старинного друга и в Инвернесе прочитал в газете...

– ...что я убила Эрика. Не бойтесь слов! На меня они не действуют.

Она пригласила его присесть на стул, стоявший по другую сторону стола.

– Я не боюсь слов, – сказал князь, послушно садясь. – Я боюсь того, что они обозначают, и не могу поверить им. Вы? Убийца? Это слишком!

Легкая пренебрежительная усмешка тронула ее губы.

– Почему бы и нет? Вы прекрасно знаете, что я его не любила. Больше того, ненавидела. С ним дни мои текли в роскоши, зато ночью наступала расплата.

– И тем не менее это не причина для того, чтобы совершать убийство. Да еще открыто: самой принести порошок от головной боли, передать его при свидетелях и вдобавок проделать все это после ссоры. Вы слишком умны для такой оплошности. И потом, зная вас, я скорее представил бы вас с револьвером в руке, стреляющей в Эрика Фэррэлса, чем с обезболивающим лекарством, в котором вдруг оказывается смертоносный яд. Такое на вас не похоже.

– Почему? История вашей Италии знает немало случаев, когда гостю с улыбкой протягивали яд.

– Но этот обычай давно успел позабыться, и потом, вы не Борджиа. С тех пор как вас арестовали, вы не устаете твердить, что невиновны.

– И без малейшего результата, дорогой князь! У меня уже больше нет сил это повторять. Мне возражают, и не без оснований, что стрихнин не мог попасть сам собой в стакан, когда его не было ни в бутылке с виски, ни в воде... Проверили на всякий случай все порошки, какие оставались у меня в спальне...

– И что, яд был только в том одном, который попал в стакан вашего мужа? А почему бы тогда не подвергнуть анализу бумагу, в которую был завернут порошок?

– И об этом я просила, но обертки не нашли. В комнате горел камин, и кто-то, должно быть, бросил ее в огонь. Эрик смял обертку и оставил ее на подносе.

– Кто же мог это сделать? Как вы думаете?

И вдруг Альдо услышал то, чего никак не рассчитывал услышать: Анелька рассмеялась коротким невеселым смехом.

– Возможно, безупречнейший Джон Сэттон, преданный секретарь Эрика, который обвинил меня в убийстве, как только увидел, что его хозяин упал. Сэттон ненавидит меня.

– Почему? Чем вы ему так досадили?

– Я дала ему пощечину. По-моему, это естественная реакция порядочной женщины, если мужчина затаскивает ее в угол, хватая за грудь и целуя в шею.

Альдо давно знал, что юная полька не стесняется в выражениях и называет вещи своими именами. И все-таки его слегка передернуло. Облик всегда корректного секретаря мало вязался с замашками сатира, и тем не менее Альдо знал, что за британской холодностью порой кроются вулканические страсти.

– Он в вас влюблен?

– Если это можно так назвать. Я чувствовала, что он хочет переспать со мной.

– Вы сказали об этом мужу?

– Он счел бы меня сумасшедшей и только посмеялся бы. Его привязанность к этому... лакею переходила все границы допустимого. Мне кажется, он скорее отрубил бы себе руку, чем расстался с ним. Без сомнения, у них была какая-то общая тайна. Здесь это называют «труп в шкафу».

– Полагаю, что на совести сэра Эрика, который успешно торговал оружием, была целая гора трупов, поэтому вряд ли он стал бы так беспокоиться из-за одного-единственного. Расскажите-ка мне лучше о слуге-поляке, которого вы взяли к себе в дом.

Бледная статуэтка вдруг сделалась пунцовой и отвернула головку.

– Откуда вам о нем известно?

Альдо доброжелательно улыбнулся.

– Вижу, вы не утратили умения отвечать вопросом на вопрос. Известно, и все!

И поскольку она сидела молча, отыскивая, возможно, средства для новой атаки, Морозини заговорил сам:

– Расскажите мне немного об этом Станиславе или, вернее, Ладиславе.

Глаза молодой женщины расширились, они выражали крайний испуг.

– Вы настоящий дьявол, – прошептала она.

– Не настоящий... но если хотите, то этот дьявольски способный человек весь к вашим услугам! Послушайте, Анелька, оставьте ваше недоверие и расскажите, как случилось, что ваш бывший возлюбленный попал в дом вашего мужа?

Анелька вновь отвернулась, но в скудном свете мрачной камеры Альдо заметил заблестевшие на длинных ресницах слезы.

– Возлюбленный? Да любил ли он меня когда-нибудь? Теперь я сомневаюсь в этом... Точно так же, как и в той большой любви, о которой говорили мне вы.

– Оставим сейчас разговор о моей любви, – ласково оборвал ее Морозини. – Не я в Везине сделал выбор и предпочел объятия старика.

– В нем было спасение от разорения всей нашей семьи, и другого выхода у меня не оставалось. Как не оставалось другого выхода и с Ладиславом, которого я встретила в Гайд-парке, где он, впрочем, подкарауливал меня...

– Откуда он мог знать, что вы там будете? Всем известно, что парки – ваша слабость, но почему он оказался именно в этом? Уж чего-чего, а садов и парков в Лондоне хватает!

– Каждое утро я каталась там на лошади.

– Одна?

– Конечно, одна! Я терпеть не могу сопровождающих, у меня возникает такое чувство, что я под надзором. Разумеется, мне приходилось встречать там знакомых, но я всегда легко от них отделывалась.

– А с Ладиславом не получилось. Думаю, что здесь сработал эффект неожиданности.

– Именно. Он выскочил из-за кустов чуть ли не под копыта моей кобыле, и я едва не выпала из седла.

– Вы ему обрадовались?

– В первую минуту да. Увидев его, я словно вдохнула воздух моей дорогой родины и во мне пробудились воспоминания о первой любви. И то и другое немало значит для женщины.

– И для мужчины тоже. Но вы сказали: в первую минуту. Радость была недолгой?

– Нет, недолгой. Очень скоро я поняла, что передо мной стоит недоброжелатель, если не сказать – враг. Но поначалу он был необыкновенно любезен. На свой лад, конечно. Он сказал, что приехал в Англию только ради меня, что хотел разыскать меня, потому что глупо расставаться так, как мы расстались.

– Он надеялся возродить ваши прежние отношения?

– Не совсем. Он потребовал – а требовать он стал очень скоро, – чтобы я свела его с людьми, связанными с моим мужем деловыми отношениями. Он заявил, что смертельно оскорблен тем, что я стала женой торговца оружием, и тем не менее собирался использовать его «ради общего дела». Как я поняла потом, его послали в Англию его друзья-анархисты, снабдив поддельным паспортом и точными указаниями: достать денег для их революции. Мысль вытянуть эти деньги у поставщика пушек показалась им особенно изощренной. Тем более что им нужно было и оружие.

Альдо вытащил из кармана портсигар и предложил молодой женщине сигарету прежде, чем взять самому. Потом он достал зажигалку, дал прикурить Анельке и закурил сам.

– Согласитесь, это сумасбродство какое-то! Он что, хотел, чтобы вы воровали и снабжали его деньгами?

– Да нет же, говорю вам! Единственное, чего он добивался, так это устроиться на службу к Эрику. Он был уверен, что, оказавшись в доме, сам найдет возможность раздобыть необходимые средства.

– Но почему же вы согласились? Мне кажется, единственно допустимым для вас в этой ситуации было вновь вскочить в седло – вы ведь спешились, не правда ли? – пожелать ему всего доброго и, подхлестнув лошадь, ускакать от него как можно дальше!

– Мне бы очень хотелось именно так и поступить. Но я не могла. Прежде чем обратиться ко мне, Ладислав хорошенько укрепил свои тылы.

– Он вас шантажировал?

– Разумеется. Когда ты молода и любишь в первый раз, то допускаешь много неосторожностей. Я не была исключением. Я писала письма...

– Странная прихоть, которая так дорого обходится женщинам! И что он собирался сделать с вашими письмами? Показать их Фэррэлсу? Но ваш муж не был идиотом и понимал, что у вас могли быть в юности какие-то романтические привязанности. И потом, письма юной девушки обычно достаточно безобидны...

– Увы, про мои письма этого сказать нельзя. Я так верила Ладиславу, что рассказывала ему о всех интригах, которые плел мой отец, чтобы заставить Эрика на мне жениться.

– Ох, как это все неприятно, – вздохнул Морозини, поморщившись.

– Там было кое-что и похуже. В то время я находилась под влиянием идей Ладислава и его друзей. Во всяком случае, старалась делать все, чтобы не потерять своего.

– А он был вашим любовником? – несколько растерянно спросил Морозини.

Глаза, которые были устремлены на него, выражали полное простодушие.

– Ну, в каком-то смысле... да. И поскольку я делала все, чтобы угодить ему, то давала обещания, заверяла, что помогу... как это говорили Ладислав и его друзья? – вот, вспомнила: ощипать каплуна-капиталиста. Вы можете себе представить, какое впечатление произвели бы подобные откровения на моего мужа?

– Очень хорошо себе представляю. Могу домыслить, что было дальше: вы тронули сердце Фэррэлса печальной историей кузена, который впал в нищету и чудом обрел...

– Примерно так оно и было. Только я сказала, что это сын моей кормилицы, и Эрик тотчас дал ему место лакея.

– Ну прямо как в романе. Кормилицам в романах отводят особое место, их отпрыски всегда оказываются развращенными негодяями, мерзавцами, но зато чертовски романтичными. И разумеется, он и убил сэра Эрика.

– Да. Думаю, что это входило в его планы. Но он поостерегся мне об этом сообщать.

– Тогда почему, черт побери, вы не рассказали все это полиции и позволили себя арестовать? Вы могли бы разрушить обвинения секретаря!

– Нет, это было невозможно! Моя жизнь оказалась бы под угрозой. Поймите же! Ладислав не один приехал в Англию. У него есть товарищи... ячейка, как они это называют. Они следят за ним, забирают то, что ему удается выручить, и помогают бежать в случае опасности. Он предупредил меня совершенно недвусмысленно: если я хоть одним словом обмолвлюсь, наведу полицию на его след, мне тогда...

– Тогда вам не придется ждать ни жалости, ни пощады, – медленно выговорил Альдо. – Вас приговорят к смерти.

– Именно так. Поэтому я и утешаю себя тем, что в тюрьме по крайней мере мне некого опасаться. Здесь я нахожусь под защитой.

– Но только не от веревки, которая вас подстерегает. Поймите же, бедное дитя, что, если не найдется настоящий убийца, вас попросту повесят!

– Нет, я в это не верю. Скоро вернется из Америки мой отец. Он сумеет меня защитить. Он возьмется за дело куда лучше, чем тот юнец, который выступал вместо сэра Джефри Хардена. Отец найдет хорошего защитника.

– Кстати, – произнес Альдо, вытаскивая из кармана записку, – мне порекомендовали очень способного и удачливого адвоката. Здесь написаны его фамилия и адрес.

– Кто вам его порекомендовал?

– Вам покажется это странным, но рекомендация исходила от высокого полицейского чина. К тому же оказалось, что я и сам немного знаю сэра Десмонда Сент-Элбенса. Большой симпатии он мне не внушает, но говорят, стоит ему облачиться в парик адвоката, он обнаруживает мертвую хватку и не успокаивается, пока не одержит победу. Хотел бы добавить, что обойдется он вам дорого, но, возможно, деньги не главное в создавшейся ситуации.

Анелька взяла бумагу и зажала ее в руке.

– Спасибо, – сказала она. – Я обращусь к нему. Деньги в самом деле не имеют значения.

В эту минуту в камеру вошла надзирательница.

– Время свидания истекло, сэр...

– Еще одно слово, – попросил Морозини, поднимаясь. – Когда вы увидитесь с вашим новым защитником, расскажите ему все как было. Всю правду до конца. Кстати, как фамилия вашего Ладислава?

– Возински. А почему вы спрашиваете?

– Вам не кажется, что будет лучше, если и его самого, и его банду арестуют? Тогда вам нечего будет бояться. Постарайтесь сохранить надежду, Анелька. Я думаю, что сумею повидать вас еще раз. Скажите, может быть, вам что-нибудь нужно?

– Ванда принесет мне необходимые мелочи...

И не прибавив больше ни слова, не обнаружив хоть каким-нибудь незначительным жестом, что визит был ей приятен, молодая женщина подошла к дожидавшейся ее надзирательнице, которая уже нетерпеливо гремела ключами. Альдо не мог вот так просто расстаться с бедной узницей, он окликнул ее:

– Анелька! А вы уверены, что больше не любите человека, которого так старались защитить?

– Только вы, Альдо, могли задать мне такой вопрос! Но я уже ответила на него в своей записке, и с тех пор в моей душе ничего не переменилось...

И тут свершилось маленькое чудо, на которое бывает способна только любовь, – Альдо показалось, что луч солнца, пройдя сквозь толстые тюремные стены, проник в камеру, осветил и согрел мрачные серые своды. Князь покинул тюрьму в каком-то упоении, ноги словно сами несли его....

Альдо уже подходил к поджидавшему его такси, как вдруг совсем рядом остановилось другое. Широко распахнулась дверца, из такси вылезла немолодая полная женщина и принялась с трудом вытаскивать объемистый и, похоже, тяжелый чемодан. Альдо из присущей ему любезности поспешил ей на помощь.

– Предоставьте ваш чемодан мне, сударыня. Он слишком тяжел для вас!

– Спасибо вам, сударь, – по-английски, но с сильным акцентом сказала женщина и внезапно расплакалась. Присмотревшись внимательнее, Альдо узнал Ванду, преданную служанку Анельки, которая, как видно, привезла ей те самые необходимые «мелочи», о которых она упомянула во время свидания.

– Синьор Морозини, – также узнав его, не могла удержать рыданий Ванда. – Вы... так вы, оказывается, здесь! Какое счастье, господи! Какое счастье!

Ванда плакала навзрыд, не в силах остановиться.

– Раз уж вы так рады мне, то вытрите ваши слезы, – попытался успокоить ее Альдо. Ему вдруг пришла в голову мысль, которая весьма его озадачила. – Почему вы приехали на такси? – спросил он. – Неужели в доме сэра Эрика нет машины?

– Для моей бедной госпожи в этом доме ничего нет, нет и машины, – возмущенно отозвалась Ванда, почти справившись со слезами и со своим акцентом. – Этот отвратительный мистер Сэттон, секретарь сэра Эрика, запретил мне пользоваться машиной под тем предлогом, что ничем нельзя помогать... убийце! И все это так ужасно...

– Похоже, этот англичанин плохо знает законы своей страны: он забыл о презумпции невиновности. Никто не может считаться виновным до тех пор, пока его вина не будет доказана в суде.

– А почему тогда моя бедняжка сидит в тюрьме?

– Пока идет следствие, она находится в камере предварительного заключения. Этот чемодан, по всей вероятности, предназначается для нее?

– Да. Она просила привезти ей все необходимое. Бедный мой ангелок, она ведь так...

Альдо оборвал панегирик словоохотливой Ванды в честь своей госпожи, который мог затянуться надолго, и направился с чемоданом к дверям Брикстона. Потом он предложил Ванде подождать ее и отвезти домой.

– Нам хватит и одной машины. Вашу я отпущу.

Среди мрака отчаяния, в котором пребывала Ванда, забрезжил лучик надежды.

– Неужели вы и впрямь готовы меня подождать?

– Конечно, и мы перемолвимся с вами по дороге парой слов. Только, пожалуйста, не задерживайтесь слишком долго.

– Где уж там! Мне ведь не разрешают даже с ней повидаться. Я только оставлю чемодан в канцелярии и тут же вернусь.

Не прошло и нескольких минут, как Ванда вернулась и уселась в такси рядом с Альдо, который тоже не стал даром терять времени и тут же заговорил на тему, которая их обоих чрезвычайно волновала.

– Я только что говорил с вашей хозяйкой и сообщил ей имя и адрес хорошего адвоката. Мне кажется, что до сих пор у нее не было никакой защиты.

– Что правда, то правда! Разве можно было запирать ее в эту тюрьму? Если бы не лжец секретарь...

– Я уже успел составить мнение об этом человеке, – прервал Морозини Ванду. – Лучше расскажите мне о сбежавшем Ладиславе. Он, как мне стало известно, не так давно проник в ваш дом под чужим именем. Хотя мне кажется, это было излишней предосторожностью. Сэр Эрик понятия не имел, кто это такой.

– Он-то ничего не знал, но вот господин граф пришел бы в ярость, если бы прознал про все про это. У моей голубки были бы страшные неприятности, узнай ее отец, что в доме служит Ладислав.

– Сейчас, я думаю, ему уже все известно. Я видел вчера, как он приезжал на Гросвенор-сквер. В доме он пробыл недолго, но вышел оттуда совершенно разъяренный, хоть и старался изо всех сил держать себя в руках.

Ванда с содроганием вспомнила о вчерашней сцене, она молитвенно сложила руки.

– Ох, вчера они страшно разругались с Сэттоном в основном из-за того, как неблагородно тот повел себя во всем этом деле, и из-за лакея-поляка тоже. Слава тебе господи, секретарь знал только Станислава Разоцкого, и господин граф ничего не заподозрил о Ладиславе.

– Почему же это «слава тебе господи»? Этот Ладислав вынудил вашу хозяйку взять его на службу, убил ее мужа и сбежал, оставив ее расхлебывать кашу, которую сам заварил. И вы что же, считаете, что это в порядке вещей?

– Его можно понять. Ладислав Возински – настоящий патриот, у него благородное сердце, если он и убил, то только потому, что хотел защитить ту, которую так беззаветно любит... А он ее, уж мне-то вы можете поверить, любит большой настоящей любовью. И не мог он не слышать того безобразного скандала, который закатил моей голубке ее муж...

– Я знаю, что между ними произошла ссора, но, очевидно, это было не в первый раз.

– Такая яростная ссора – впервые. С некоторого времени моя детка отказалась спать со своим мужем. У нее начались сильные мигрени, и она часто принимала от них лекарства.

Несмотря на всю серьезность разговора, в этом месте Морозини не мог удержаться от улыбки. Во все времена женщины прибегали к мигрени как лучшему оружию против исполнения супружеского долга, чтобы скрыть более глубокие причины.

– И в этот день у нее опять была головная боль? А время для того, чтобы ложиться в постель, было не слишком подходящим?

– Вот именно! Моя юная леди как раз сидела за своим туалетным столиком и готовилась к вечеру. Должна сказать, что платье на ней было очень уж открытое и была она необыкновенно хороша и соблазнительна. Муж ее к тому времени уже выпил. И ясное дело, загорелся. Выставил меня вон, так что я уже ничего не могла видеть, но зато то, что слышала, было ужасно. Сэр Эрик очень скоро вышел из спальни, лицо его было красным, прямо-таки багровым, и он все старался расстегнуть воротничок, чтобы не задохнуться. Что же до моей невинной голубки, то она плакала, сидя на кровати, почти голышом: от платья остались одни лохмотья... Вскоре сэр Эрик вернулся, чтобы попросить прощения, но она ему не открыла.

Все, что услышал Альдо, без сомнения, было правдой. То, что ему было известно об отношениях Фэррэлса с Анелькой, и в особенности то, что произошло между ними в день подписания свадебного контракта, подтверждало правдивость рассказа Ванды. Он очень ярко представил себе сцену в спальне, продолжение которой разыгралось в рабочем кабинете сэра Эрика в присутствии леди Дэнверс: сэр Эрик пожаловался на головную боль, и Анелька с подчеркнутой холодностью предложила ему лекарство, которое сама принимала в подобных случаях...

– Она сама пошла за аспирином или послала за ним кого-нибудь? – спросил Альдо.

– Она послала ко мне Ладислава, и я дала ему нужный порошок.

– Но тогда, черт подери, почему ее арестовали? Какое право имел Сэттон обвинять ее? Порошок до нее прошел через две пары рук! Полагаю, что, когда к вам пришли за порошком, вы недолго думая взяли из коробки первый попавшийся.

– Конечно! Так я и сказала господину из полиции. Но этот Сэттон отвел господина полицейского в сторону и что-то там нашептал ему. Я уже не слышала, о чем они там говорили. Все, что я знаю, это то, что моя невинная девочка оказалась в тюрьме.

– Хорошо, что вы мне об этом напомнили, – в голосе Морозини угадывался легкий сарказм. – И мне кажется, сейчас как нельзя более кстати будет, если вы все же объясните, почему так радуетесь тому, что Ладислав ударился в бега, бросив вашу голубку в сырой камере на соломенной подстилке.

– Он ее не бросил! В этом вы можете быть уверены! Он ее любит, любит по-настоящему!

– Да неужели? – воскликнул Морозини, раздраженный тем воодушевлением, с которым говорила об этой любви Ванда. – А вам не кажется, что было бы куда проще не удирать, а взять на себя ответственность за случившееся и всеми возможными способами вырвать Анельку из рук полиции?

– Нет. Тогда их обоих посадили бы в тюрьму. До тех пор, пока Ладислав на свободе, у моей хозяйки остается надежда на спасение. Я уверена, что у него здесь множество друзей. Они сумеют сделать так, чтобы ее освободили, или в крайнем случае устроят ей побег, и тогда они могли бы вернуться в Польшу и жить в любви и согласии на своей родине, которую им никогда и не следовало покидать.

Морозини замолчал. От реальности они перешли к фантазиям, и он понял, что не в силах отвлечь славную, но недалекую женщину от ее мечтаний. Одно было очевидным: между версиями служанки и ее хозяйки лежала огромная пропасть.

– А вы случайно не знаете, где можно отыскать этого Ладислава? – спросил внезапно Морозини.

Ванда, воспарившая в мечтах в заоблачные выси, сурово посмотрела на Морозини, так грубо вернувшего ее на землю.

– А почему вы меня об этом спрашиваете? Уж не хотите ли вы навести на него полицию?

– У меня и в мыслях этого не было, – ответил Альдо, хотя он уже обмолвился о Ладиславе в разговоре с Уорреном. – Мне хотелось бы знать это для самого себя. На тот случай, если он вдруг забудет о своей великой любви к Анельке и займется спасением собственной шкуры, предоставив британскому правосудию решать судьбу вашей юной госпожи.

– Если бы вы знали его поближе, вы бы не говорили таких ужасов! Это самое благородное в мире сердце! Как истинный рыцарь, он посвятил свою жизнь освобождению своей родины, ее подлинному освобождению, избавлению польского народа от нищеты, которая так его угнетает! Поверьте мне, он сделает все необходимое и успеет вовремя. Нужно только немного потерпеть...

Морозини посмотрел на Ванду с нескрываемым удивлением. Нужно было быть предельно наивной, чтобы поверить в чистоту намерений того, кто, по рассказу Анельки, был настоящим шантажистом. Князь никак не мог разделить уверенности Ванды.

Оставшийся путь они проделали в молчании, только Ванда всю дорогу шепотом молилась. Увидев впереди особняк Фэррэлсов, Альдо сказал:

– Прежде чем мы расстанемся, я хочу заверить вас в том, что я очень озабочен спасением вашей хозяйки. Во-первых, потому что уверен в ее невиновности, а во-вторых, потому что люблю ее. В случае, если мне понадобится ваша помощь, могу я на вас рассчитывать?

На лице Ванды отразилось раскаяние.

– Простите меня! Как я могла позабыть, что и вы ее тоже любите! Сколько горя я вам причинила! Конечно, я готова оказать вам любую помощь. Если я вам понадоблюсь, вы найдете меня в церкви возле музея Виктории и Альберта, каждый день я хожу туда к девяти часам на службу. Она недалеко от дома, а польский костел есть только в пригороде. Она вам понравится: по-моему, это итальянская церковь. Народу в ней бывает мало, и там мы сможем спокойно поговорить. И потом, во время мессы на нас устремлен взгляд господа, – наставительно прибавила Ванда, поднимая палец и указывая на небеса.

– Прекрасно! А если я вам понадоблюсь, позвоните мне в «Ритц». – Альдо вырвал листок, написал номер своего гостиничного телефона и передал его Ванде.

Такси остановилось, женщина собралась выйти, но Морозини удержал ее.

– Вот еще что! Не удивляйтесь, если через четверть часа я позвоню в эту дверь. Мой визит будет не к вам. Я хочу поговорить с мистером Сэттоном.

– Вы хотите поговорить с ним? – почти простонала Ванда, вдруг отчего-то придя в сильное волнение. – Но о чем?

– А это, дорогая, мое личное дело. У меня есть к нему несколько вопросов.

– Он не примет вас.

– Будет очень жаль. Но я ничем не рискую. Идите. Я сделаю на машине круг и вернусь.

Спустя четверть часа дворецкий с каменным выражением на лице отворил перед Морозини дверь дома покойного Эрика Фэррэлса и, оставив его у подножия изящной лестницы, попросил подождать, пока он сходит и узнает, сможет ли мистер Сэттон принять посетителя. Альдо остался ждать в обществе нескольких римских бюстов со слепыми глазницами, византийского саркофага и вазы с бронзовыми завитушками явно китайского происхождения. Лондонское жилище торговца оружием напоминало его же дом в парке Монсо, но было гораздо более мрачным. Лежавший на всем отпечаток помпезности так называемого грегорианского стиля действовал угнетающе. Среди обилия темно-коричневого бархата с золотым позументом можно было легко задохнуться.

Маленький кабинет, куда спустя несколько минут пригласили войти Альдо, казался чуть более светлым. Такое впечатление, наверное, возникало благодаря множеству бумаг на рабочем столе и яркой лампе, которая их освещала. Вдоль стен тянулись полки, заставленные темно-зелеными канцелярскими папками. В центре этого святилища будто страж стоял, ожидая посетителя, Джон Сэттон, одетый в черное с головы до ног.

Тишина, царившая в этом особняке, производила не менее гнетущее впечатление, чем его помпезность. Ни скрипа, ни шороха, ни шепота. Даже уголь догорал в камине бесшумно, словно чувствовал неуместность малейшего потрескивания.

Секретарь поклонился вошедшему Морозини и сообщил, что счастлив вновь видеть его в добром здравии, – они не встречались с той самой печально знаменитой ночи, когда Альдо приехал на улицу Альфреда де Виньи за выкупом Анельки, – затем он прибавил, указывая гостю на стул, что почтет за честь, если может быть чем-то полезен.

Морозини уселся, тщательно поправив стрелку на брюках. Доставая из золотого портсигара сигарету и постукивая ею по блестящей поверхности, он пристально взглянул на молодого человека.

– Я хотел бы задать вам всего один вопрос, мистер Сэттон, – наконец сказал князь.

– В последние дни мне только и делают, что задают вопросы.

– Я удивился бы, если бы узнал, что вас об этом уже спрашивали: я хотел бы узнать, почему вы так стремитесь к тому, чтобы на шею леди Фэррэлс накинули веревку?

Задавая этот вопрос, Альдо готов был к любой реакции, но то, что он услышал в ответ, оказалось для него совершенно неожиданным. Джон Сэттон, по-прежнему прямо и безучастно глядя на Альдо, тихим голосом сказал:

– Потому что ничего другого она не заслуживает. Она – убийца, она самая отвратительная из убийц, потому что свое преступление продумала и подготовила заранее.

Сэттон улыбнулся. Горячая романская кровь Морозини мгновенно вскипела от этой сардонической улыбки, и, чтобы сдержать себя, он поднес зажигалку к сигарете, глубоко затянулся и выпустил клуб дыма к лепному потолку.

– Что позволяет вам так безоговорочно быть в этом уверенным? – спросил князь безупречно ровным голосом. – У вас есть доказательства?

– К сожалению, нет. Единственная улика, которая могла бы стать решающей в этом деле, – бумажный пакетик, в котором было лекарство вместе с ядом, – исчезла чудесным образом, безусловно, брошенная в огонь предусмотрительной рукой. Но я многое видел, многое слышал и поэтому ни секунды не колебался, когда выдвигал свое обвинение. Возможно, я причиню вам большую боль, князь, но места для сомнения нет: она виновна!

– У меня нет никаких оснований оспаривать вашу уверенность, и, возможно, я разделю ее, если вы соблаговолите сообщить мне о том, что вы видели и слышали. Без сомнения, вы были очень привязаны к сэру Эрику?

– Очень! Сразу после окончания Оксфорда я поступил к нему секретарем и ни разу не покидал его.

– Однако нельзя сказать, что вы состарились у него на службе. Полагаю, вы пробыли рядом с ним не так уж и долго.

– Три года. Но, думаю, мне хватило бы и нескольких недель, чтобы оценить достоинства этого человека!

– Вполне возможно. Я был лишен удовольствия видеть его часто. К тому же мы оказались соперниками в одном известном вам деле. Но я возвращаюсь к своему вопросу: что вы видели и слышали?

– Вы настаиваете? В таком случае я должен вам для начала сообщить, что примерно месяца два назад мы наняли лакея-поляка...

– Обойдемся без деталей! Ее светлость герцогиня Дэнверс, рассказывая мне о трагическом вечере, упомянула и об этом лакее, который как сквозь землю провалился.

– Эта, как вы изволили выразиться, деталь весьма существенна. И вы согласитесь, когда узнаете, что я застал леди Фэррэлс в объятиях этого лакея.

– В объятиях? А вы уверены, что... не драматизируете ситуацию?

– Судите сами! Произошло это примерно три недели назад. Сэр Эрик ужинал в тот вечер у лорд-мэра, я смотрел балет в Ковент-Гардене. Поскольку у меня имеется собственный ключ, я вернулся и, стараясь не шуметь, даже не зажигал света. Я прекрасно знаю этот дом и привык ходить по нему вслепую. Тем более что сэр Эрик не потерпел бы моих ночных возвращений, если бы они нарушали его покой. Я поднимался по лестнице, как вдруг услыхал смех и шепот. Шум раздавался из покоев леди Фэррэлс, и я увидел, что дверь ее будуара приоткрыта. Света там было немного, но я все-таки сумел узнать Станислава, который выходил от нее на цыпочках. Он уже вышел за дверь, леди Фэррэлс проводила его до порога, и на пороге они поцеловались... весьма страстно, потом он тихонько оттолкнул ее с тем, чтобы она вернулась к себе.

Сэттон замолчал, глубоко вздохнул, потом отрывисто, уже не скрывая гнева, прибавил:

– Вдобавок она была почти голая. Вряд ли можно назвать одеждой прозрачный батистовый пеньюар, который на ней был! Вот что я видел! Не скрою, что после этого я стал за ними следить.

– Что же вы слышали? – выдавил из себя Альдо. От этих откровений у него пересохло в горле.

– Слышал многое, но, к сожалению, не понял ни слова, потому что говорили они по-польски, а я польского не знаю. Но однажды, однажды я слышал, как она ему сказала: «Если ты хочешь, чтобы я помогла тебе, я должна быть свободной. Сначала ты помоги мне...» Это было за четыре дня до смерти сэра Эрика.

– И все это вы рассказали полиции?

– Разумеется. Одной той дерзости, с какой она ввела в дом своего любовника, было достаточно, чтобы открыть сэру Эрику глаза на правду. Однако я предпочел молчать, полагая, что сэр Эрик и сам рано или поздно узнает всю правду, и это вот-вот должно было случиться. Когда я увидел, как он умирает на полу, почти у моих ног, я более не мог молчать. О, как мне хотелось задушить ее собственными руками!

Воцарилось молчание. Морозини уже не знал, что ему и думать. Версия секретаря во многом совпадала с версией Ванды, а горничная была слишком предана Анельке, чтобы ее можно было заподозрить в намеренной лжи. Но, с другой стороны, обе эти версии разительно отличались от рассказа самой польки! По своему собственному опыту Альдо знал, что Анелька способна лгать, проявляя при этом недюжинный талант, но в ее теперешнем положении, в тюрьме?.. Альдо не мог смириться с мыслью, что Анелька ему солгала, и решил во что бы то ни стало загнать Сэттона в угол.

– Вы так воинственно настроены: должно быть, вы очень любили сэра Эрика... или очень ненавидели его жену. А вы ведь ее ненавидите, не так ли? Может быть, потому что влюбились в нее, а она вас отвергла?

У молодого человека вырвался едкий смешок, и что-то вроде огонька загорелось в темных, глубоко упрятанных под бровями глазах:

– Влюбился? Нет! Она не вызывала у меня ни малейшей нежности! Хотел ее – да! – заявил Сэттон с чисто британской грубой прямотой. – Признаюсь, что хотел ее и хочу до сих пор. И надеюсь, что мое желание умрет вместе с ней!

Прибавить к этому было нечего. Морозини узнал все, что намеревался узнать, и даже больше, чем хотел бы. Он встал.

– Благодарю за прямоту, с которой вы говорили со мной, – сказал он. – Хотя я, быть может, не так уверен в виновности леди Фэррэлс, как вы. Теперь, мне кажется, я яснее вижу мотивы вашего поступка, но полагаю, что не последнюю роль сыграла в нем ревность...

Джон Сэттон, который сидел задумавшись, при этом слове встрепенулся. По его лицу пробежала дрожь, и он направил на своего гостя взгляд, затуманенный слезами.

– Ревность? О да, но совсем не та, которую вы воображаете. Я не ревновал ее в привычном смысле этого слова, хоть она и отказала мне в своем теле, предпочитая марать его с низким слугой. Это была ревность совершенно другого рода, но я не намерен вам о ней докладывать. Всего хорошего, князь Морозини.

– Вам тоже. Я хотел бы пожелать вам душевного покоя, но, боюсь, вы избрали неправильный путь, к покою он вас не приведет.

Несмотря на мелкий моросящий дождь, который, похоже, и не думал прекращаться, Альдо решил пройтись до гостиницы пешком. Ему необходимо было привести в порядок свои мысли, а ходьба всегда казалась князю лучшим средством для этого. К тому же идти было не так уж далеко.

Засунув поглубже руки в карманы, Альдо торопливо зашагал вперед. Приближалась ночь, и из густеющих сумерек навстречу ему то и дело выплывали стоящие неподвижно полицейские, одетые в каски и пелерины, что придавало им сходство с пирамидами. Попалось ему навстречу и несколько случайных прохожих, хотя в этом аристократическом квартале принято было перемещаться в автомобилях.

Разговор с Сэттоном оставил в душе князя горький осадок. Все, что он услышал за последний день, вселяло в него необъяснимое чувство неуверенности и растерянности. Его не покидало ощущение, будто на него набросили сеть, сплетенную из лжи и полуправды, она опутала его с головы до ног, сковав движения. Подробности, которыми с такой откровенностью поделился Сэттон, потрясли Альдо. К тому же секретарь не отрицал, что тоже пробовал добиться Анельки. Что же она представляла собой на самом деле? Состояла ли Анелька в сговоре с Ладиславом? Если да, то кто из них манипулировал другим? А он сам, насколько он мог верить в искренность тех чувств, в которых она ему призналась? Чего она ждала от него и в какой мере собиралась его использовать? Вопросы теснились у Альдо в голове, и чем больше он думал о них, тем больше раздражался, ибо не мог найти однозначного ответа...

И подумать только, еще утром, выходя из Брикстона, он чувствовал себя таким счастливым и был полон решимости пуститься в бой ради золотистых глаз своей прекрасной дамы, сделать все возможное и невозможное, лишь бы помочь ей! Теперь князь уже не знал, что ему делать.

Ему припомнилась фраза Шатобриана, которую часто повторял его воспитатель, Ги Бюто, когда юный Альдо проявлял нерешительность: «Двигайтесь вперед, если только не боитесь, и ни за что не закрывайте глаза!..»

Не закрывать глаза? Да куда уж больше, он и так чувствовал себя почти слепым. Значит, двигаться вперед? Но в каком направлении?

Боль нахлынула на Альдо, столь острая, что он ощутил ее почти физически, – то же чувствует любой мужчина, заподозривший, что подарил свою любовь недостойной женщине. Боль была так невыносима, что он готов был закричать. Ему пришлось остановиться и опереться на парапет. Никогда еще он не испытывал такого отчаяния и бессилия. Даже тогда, когда расставался с Дианорой.[3] Резким движением Альдо сорвал каскетку и подставил голову под холодные струи дождя. Слезы, которых он не смог сдержать, смешались с дождевыми каплями.

Женский голос заставил его открыть глаза.

– Могу ли я помочь, сэр? Вам, кажется, нехорошо?

Из-под большого зонта выглядывало милое лицо в бархатной шляпке. Незнакомка была молода и недурна собой. Морозини заставил себя ей улыбнуться.

– Спасибо, мисс. Сейчас все пройдет. Старая рана время от времени напоминает о себе.

Ни он, ни она не успели сказать больше ни слова: из темно-зеленого лимузина, который, шурша, остановился возле них, вышел шофер в черной ливрее и так властно взял Морозини под руку, что тот, застигнутый врасплох, ничего не сумел возразить.

– Его светлость князь не должен выходить в такую погоду. Я уже не раз говорил об этом его светлости, но он не желает слушаться. Хорошо, что я его нашел, – выговорился шофер, увлекая князя к машине, и его монголоидное лицо показалось вдруг Морозини знакомым.

Все произошло стремительно, и Альдо, едва успев пробормотать слова благодарности отзывчивой женщине, уже сидел на бархатном сиденье вместительного автомобиля рядом с господином, чье лицо было скрыто за полями элегантной шляпы, темными очками и поднятым воротником шубы, подбитой каракулем. Однако взгляд Альдо сразу привлекла эбеновая трость с золотым яблоком вместо набалдашника, которой поигрывала рука в перчатке. Князь был так изумлен, что на миг позабыл обо всех своих печалях и воскликнул:

– Вы здесь? Вот уж не ждал!

– Конечно, не ждали. Однако имейте в виду, что я приехал только ради вас и следую за вами с той самой минуты, как вы покинули гостиницу.

– Но... почему?

– Потому что, услышав о смерти Фэррэлса, я стал опасаться за вас, и не без оснований. Любовь, которую вы испытываете к дочери Солманского, начала подтачивать ваши силы, и если вам не помочь, это может плохо кончиться.

– А вы не преувеличиваете? – запротестовал Морозини. – Что дурного со мной может произойти?

– Уже происходит! Посудите сами, всего несколько часов назад вы были счастливы, а теперь мучаетесь и вашу душу терзают сомнения. У вас на лице написано, что вы глубоко страдаете...

Морозини пожал плечами, достал платок и принялся вытирать мокрое от дождя лицо.

– Да, так оно и есть, – согласился он со вздохом. – Я почувствовал себя полным идиотом. Не знаю, кому верить, что думать...

– А если вы отвлечете свое внимание совсем на другие вещи?

Глубокий бархатный голос Симона Аронова звучал ласково, но Альдо все-таки почувствовал в нем затаенный упрек и покраснел.

– Вы хотите напомнить мне, что я приехал в Лондон не для того, чтобы заниматься делами леди Фэррэлс. Мне нечего вам возразить. Однако кое-что изменилось, и вам наверняка об этом известно. Надеюсь, вы понимаете, что смерть Хэррисона нарушила наши планы. Мне показалось, что в создавшейся ситуации Адальбер один сможет раздобыть нужные нам сведения, а я смогу пока посвятить себя той...

– Которая вас околдовала и ради которой вы уже рисковали своей жизнью. Вы готовы рисковать ею вновь, и я не могу вас осуждать: чисто по-человечески мне понятны ваши чувства. Вы человек отзывчивый. Но я прошу вас, не вмешивайтесь слишком активно в это дело... по крайней мере хоть какое-то время. Это слишком опасно!

– Опасно? Но позвольте... До сих пор я действовал заодно с начальником полиции Уорреном, которому, кстати, должен сообщить обо всем, что сумел узнать. Где же тут опасность?

– В «Кларидже»! Из Америки вернулся Солманский.

– Знаю, я видел, как он вчера приезжал в дом своего покойного зятя и в какой ярости он оттуда вышел.

– Согласитесь, ему было от чего прийти в ярость: ни о чем не подозревая, он переплыл океан и приехал в Лондон для того, чтобы участвовать в аукционе. Весть о смерти зятя он, без сомнения, воспринял с большим восторгом, ведь теперь он мог прибрать к рукам сапфир, ну или, во всяком случае, тот камень, который он принимал за подлинник, а заодно и стать обладателем немалого богатства. Но тут оказывается, что дочь его в тюрьме, а «Роза Йорков» исчезла. Граф не из тех, кого на пути к достижению своей цели могут остановить какие-либо препятствия.

– В этом я не сомневаюсь. Но все-таки не могу понять, какая опасность грозит мне, если я пытаюсь отыскать настоящего убийцу и спасти его дочь.

– Вспомните, что я говорил вам в Венеции: как только Солманский поймет, что вы стоите у него на дороге, ваша жизнь окажется в опасности. Поймите же, что дочь для него самое главное орудие, и он никому не позволит встать между ним и ею.

– Но я намерен встать всего только между нею и виселицей. Разве вы не понимаете, что она погибнет, если не прийти ей на помощь? Обвинитель жаждет ее гибели, и ни один адвокат не заставит его изменить хоть запятую в его обвинении.

– Согласен, что это так... Но может быть, вы предоставите Скотленд-Ярду заниматься своим делом? Они изворотливы, эти полицейские, и вполне способны поймать того сбежавшего поляка и припереть его к стенке. Кроме того, имейте в виду, что Солманский никогда не позволит не то что казнить свою прелестную девочку, но даже не допустит, чтобы такой приговор был ей вынесен. Не вмешивайтесь в это дело. Тем более, не говорили ли вы мне минуту назад, что больше не знаете, кому верить?

– Да, говорил, но вы просто не можете меня понять...

– Я пойму, если вы мне объясните. Я не спешу, и Вонгу ничего не стоит сделать несколько кругов вокруг Гайд-парка. Сегодня вы встречались с тремя людьми. Может быть, я помогу вам разобраться, если вы расскажете мне то, что услышали от них.

– В конце концов, почему бы и нет?

Альдо умел рассказывать, не вдаваясь в излишние подробности. Ему удалось передать суть всех трех бесед и не позволить при этом чувству отчаяния вновь завладеть им.

– Итак, – произнес он в заключение, – что вы обо всем этом скажете? Какая из версий, на ваш взгляд, справедлива? Кто из них говорит правду?

– И все, и никто. Каждый цепляется за «свою» правду и толкует ее на свой лад. Секретарь наслаждается ролью мстителя и поэтому даже не скрывает сексуальной неудовлетворенности, однако трудно поверить, что такой накал чувств может быть вызван обычным отношением подчиненного к своему патрону. Верную служанку одолевают ностальгические воспоминания о девической привязанности ее хозяйки. Что же до леди Фэррэлс, то ваш неожиданный визит должен был произвести на нее впечатление чуда – появления Лоэнгрина. Она поняла, что вы продолжаете любить ее, и, безусловно, это отразилось на ее рассказе. Может быть, даже она сделала это неосознанно, ведь она еще так молода...

– Вы не верите, что она меня любит.

– Верю. Почему нет? Вполне возможно, что она вас тоже любит... Но только вы сами перестаньте бесконечно думать об этом! Иначе вы потеряете покой... а возможно, и жизнь. Поверьте мне! Завершите то, что начали, – расскажите шефу полиции о своем посещении тюрьмы и выходите из игры. Хотя бы на какое-то время. Сейчас важно не упустить момент и поспешить по горячим следам на поиски алмаза.

– Следам? Но какие могут быть следы, раз камень был подделкой?

– Именно разыскивая поддельный камень, у вас больше всего шансов напасть на настоящий. Чем сейчас занят Адальбер?

– Проводит время в обществе заштатного репортеришки, которому повезло увидеть выходивших из магазина убийц. Похоже, это были китайцы, – прибавил Альдо, невольно покосившись на шофера.

– Не все азиаты китайцы, – наставительно произнес Аронов, – но ваш журналист, очевидно, не делает между ними никакой разницы. Вот, например, Вонг из страны Утренней Зари. Он кореец. А знаете, князь, о чем я подумал? Адальбер тысячу раз прав, хватаясь за любую, самую тонкую ниточку, даже за самую ничтожную информацию.

– И я поступлю правильно, если займусь тем же самым, – подхватил, впервые слегка улыбнувшись, Морозини. – Но почему вы считаете, что поддельный камень выведет нас на настоящий? Для этого нет никаких оснований. Хэррисона убили ради того, чтобы завладеть драгоценностью Карла Смелого – настоящей, а не поддельной.

– Потерпев неудачу с анонимными письмами, тот, кого мы ищем, воспользовался этим простым и доступным средством, чтобы убрать со сцены интересующий его объект и по-прежнему остаться в тени.

– В таком случае он может его уничтожить, и мы снова останемся ни с чем.

Хромой издал тихий и снисходительный смешок.

– Неужели вы так плохо знаете ваших клиентов и собратьев, страстных любителей старинных камней? Украденный камень – копия, но такая прекрасная, такая удачная! И если в убийстве замешан владелец настоящего алмаза, у него не хватит духу уничтожить подделку. Он будет хранить ее, хотя бы из любопытства. И так же бережно, как оригинал.

– Я должен был помнить, что у вас на все найдется ответ, – сказал Альдо, даже не стараясь скрыть своего дурного настроения. – Но никто не поручится, что искомый алмаз до сих пор находится в Англии. Даже если его двойник еще здесь. И потом, участие в преступлении азиатов...

– Нет ничего проще для тех, кому есть чем платить. Трущобы Лондона кишат китайцами, как и прочим черным и желтым отребьем империи. Во всяком случае, история алмаза с незапамятных времен до наших дней свидетельствует о том, что у Англии всегда были свои преимущества...

– А вы знаете его историю? Мне лично известно немногое: он красовался в центре пластины, состоявшей из гербов дома герцогов Йоркских. Эта драгоценность, называвшаяся «Белой розой», исчезла вместе с другими из лагеря Карла Смелого после битвы при Грансоне в 1476 году. Город Баль купил тайком кое-что из этих драгоценностей, нарушив договор с остальными кантонами, которые хотели вновь воссоединить части утраченного сокровища. Впоследствии Баль продал эти драгоценности Фуггерам из Аугсбурга.

– Не Фуггерам, а Якобу Фуггеру, который был в те времена самым богатым человеком в Европе. Он принадлежал ветви «с лилиями», которая весьма отличалась от ветви «с белкой», куда менее богатой. В это время алмаз, сам являющийся центром цветка, был изъят из щита. Однако камень был так красив, что Якоб не пожелал его продавать, и только после смерти дядюшки его племянник Матиас передал его Генриху VIII Английскому вместе с рубином, который тоже принадлежал герцогу Бургундскому.

Алмаз находился среди сокровищ английской Короны до времен Карла I, который подарил его своему фавориту Джорджу Вильерсу, герцогу Бэкингемскому, в благодарность за удачные переговоры по поводу брака короля с Генриеттой Французской. Алмаз, который с этих пор стал называться «Розой Йорков», перешел к следующему герцогу, и вот тут следы его теряются. Придворные сплетни утверждают, что Бэкингем проиграл его в карты актрисе Нелл Гуин, фаворитке короля Карла II, которая забеременела от него и в 1670 году родила ему сына. Он был одним из многих бастардов короля, любил всяческие развлечения, но так и не дождался от своей жены наследника.

– А почему, собственно, считается, что это слухи? Мне все это кажется весьма правдоподобным. И что же, с тех пор об алмазе ничего не известно?

– В общем, очень немногое: два или три раза камень появлялся в руках ростовщиков, которые, будучи евреями, не забывали о том, что когда-то он был изъят из их святыни. Так или иначе, но доподлинно известно об этом алмазе одно: с XVII века он ни разу не покидал этого острова.

– Вполне возможно, что так оно и есть. Вы знаете, конечно, как был ограблен Хэррисон?

– Признаюсь, подробности мне неизвестны. Смерть Хэррисона застигла меня врасплох.

– Ну так слушайте. Убийцы, очевидно, узнали – уж не знаю, благодаря чьей болтливости, – что одна старая и очень почтенная дама желает видеть алмаз приватным образом, прежде чем его отвезут к Сотби. Они вошли буквально за ней следом. Она едва успела убежать вместе со своей компаньонкой и, вернувшись к себе, слегла в постель. Меня удивило, когда вы упомянули в своем рассказе имя Бэкингемов, потому что старую даму тоже зовут леди Бэкингем.

– Леди Бэкингем? – воскликнул Аронов. – Вы уверены?

– Абсолютно. Хэррисон не согласился бы в этой ситуации принять никого другого.

– Вы меня бесконечно изумили, мой друг. По странной случайности я знаком с этой дамой. И если мне не изменяет память, она не только очень стара, но и страдает параличом ног.

– Судя по тому, что мне рассказывали, ее скорее несли, чем она шла сама. Однако случается, что под влиянием сильных эмоций организм оказывается способным на сверхусилие. Раз уж ей так хотелось полюбоваться на камень, который принадлежал ее предку...

– М-м-м... допустим. И все-таки мне это кажется крайне странным. Я прекрасно знаю, что герцогиня живет очень уединенно с тех пор, как превратилась, по ее словам, в развалину, – а прежде она была необыкновенно хороша! – что никого не принимает, и поэтому как бы «забыта», и тем не менее из уважения к своему имени, титулу и состоянию здоровья она легко могла бы заставить Хэррисона приехать к ней самому.

– Но, возможно, она сочла, что это будет опасным. Особенно если учесть, что она живет достаточно далеко. Кроме того, потребовался бы эскорт полиции, и вся эта шумиха могла бы привести в ее дом журналистов. Очевидно, ей хотелось остаться в тени и обойтись без шума.

– Может быть, вы правы, – согласился Аронов. – И все-таки я попытаюсь разузнать поподробнее.

– Вы подозреваете, что это была не она? Но это невозможно – ее машина, ее слуги...

– Конечно, конечно... и все-таки для полной уверенности... Однако вернемся к вам. Могу ли я надеяться, что теперь вы посвятите себя целиком поискам «Розы»?

– Разумеется, но если для этого я должен оставить леди Фэррэлс в беде...

– Именно это вы и сделаете, дорогой князь Морозини!

Приглушенный бархатный голос сделался вдруг царственно властным.

– На острове Сан-Микеле, в усыпальнице ваших предков, я предложил вам взять назад ваше слово чести. Вы отказались с истинным благородством, и это не удивило меня: другого я от вас и не ждал. Теперь уже поздно отказываться от данного вами слова.

– У меня и в мыслях не было этого! – воскликнул Альдо. – Но разве невозможно заниматься дву-мя делами сразу?

– Нет. Я уже говорил вам, что вы не должны попасть в поле зрения Солманского. Сейчас у него есть занятия поважнее, чем гоняться за алмазом, рискуя столкнуться с полицией. И хотя вам может показаться это не слишком благородно, мы должны этим воспользоваться. Вы меня поняли?

– Безусловно. Вы можете не беспокоиться, я ни в коем случае не пренебрегу своими обязанностями. Однако, если мне повезет и я узнаю что-то полезное для леди Фэррэлс, вы не сможете помешать мне оказать ей помощь. Ни вы, никто другой! – упрямо заявил Морозини.

Бесстрастное лицо Хромого вновь осветилось иронической улыбкой.

– Я никогда не требовал, чтобы вы вырвали ее из своего сердца. Но, испытывая к вам самые искренние и дружеские чувства, я хочу уберечь вас от излишней горячности. Я опасаюсь, что, бросаясь очертя голову на помощь леди Фэррэлс, вы навредите не только себе, но и другим. А теперь мне придется вас покинуть. Отвезти вас в гостиницу?

Автомобиль свернул с Гайд-парк-корнер и готов был двинуться по Пиккадилли.

– Нет, я выйду здесь. Мы уже почти приехали, а вашему автомобилю, пожалуй, не стоит появляться перед подъездом «Ритца». Вы еще пробудете в Лондоне какое-то время?

– Я никогда не останавливаюсь в Лондоне. – Внезапно Симон Аронов от души рассмеялся. – Ваше стремление избавиться от меня, князь, так очевидно! Считайте, что вам это удалось. До новой встречи, князь!

Они молча пожали друг другу руки. Мгновение спустя, высадив своего пассажира, «Даймлер» развернулся и со звуком рвущегося шелка покатил по мокрой мостовой. Стоя на усыпанной песком дорожке, что тянулась вдоль Грин-парка, Морозини еще некоторое время смотрел ему вслед, пока тот не растворился в ночной темноте.

В холле гостиницы царило непривычное оживление. Аукцион у Сотби только что закончился и, несмотря на то что там было несколько стоящих вещиц, разочаровал его участников, и виной тому послужило скорее всего трагическое исчезновение главного лота этих торгов. Множество любителей-иностранцев, остановившихся в «Ритце», обменивались теперь в холле впечатлениями и вскорости собирались разъезжаться. Общее мнение было таково: поскольку неизвестно, когда алмаз будет найден, лучше не тратить попусту время, а вернуться домой и ждать там, пока не поступят какие-нибудь новости. Все говорили разом, и сияющая огнями зала, изысканно украшенная цветами и вечнозелеными растениями, походила на огромный сад, наполненный щебечущими птицами.

Посреди этой толпы особо выделялся Видаль-Пеликорн, который напоминал дирижера. Он старался внушить всем этим господам веру в Скотленд-Ярд, который в самое ближайшее время, без сомнения, вернет похищенную драгоценность. «Веру» он внушал в основном тем господам, которые приехали на аукцион издалека: из Америки, Южной Африки, Индии.

Четверо мужчин внимательно слушали Адальбера, вещавшего с непререкаемостью пророка, что немало позабавило Альдо. Впрочем, князь счел, что его друг попросту теряет время, и поэтому, небрежно здороваясь и извиняясь, он пробрался к нему и отвел в сторону.

– Что случилось? С чего это ты так стараешься задержать всех этих господ? Или ты защищаешь теперь интересы торгового дома Сотби?

– И не думал! Я защищаю наши с тобой интересы. Увидев, какая толпа страждущих готова накинуться на поддельный камень, владелец настоящего потеряет покой. Он будет думать, что газеты скрывают какую-то важную информацию, и, возможно, сделает ложный шаг. Так что напрасно ты помешал мне в моей полезной деятельности...

– Не говори глупостей! Все эти люди не представляют для нас никакого интереса, даже если они богаты.

– Почему ты так считаешь? Посмотри-ка, кто направляется к лифту. Да, да! Вон тот высокий человек в сером костюме. Его легко можно было бы принять за церковнослужителя, если бы он не был так элегантен. Ты знаешь, кто это?

– Откуда мне знать? Я не гадалка.

Адальбер с широкой улыбкой и явно получая удовольствие продолжал:

– Это швейцарский банкир, живет в Цюрихе, и жену его ты хорошо знаешь. Возможно, даже слишком хорошо...

– Мориц Кледерман? Неужели?

– Собственной персоной. И вдобавок одержимый идеей, претворение в жизнь которой почитает своим священным долгом, – вернуть в Швейцарию алмаз Карла Смелого, которым обманным путем завладел алчный Баль, нарушив договор с кантонами. Иными словами, он готов заплатить изрядную сумму.

Морозини не ответил. Он внимательно рассматривал человека, который спокойно дожидался лифта. Про себя Альдо подумал, что представлял его себе совсем иным – более массивным, тяжеловесным, типичным швейцарцем! Тот же, кто стоял перед ним, был хорошо сложен, у него было умное, тонкое, с большим лбом лицо и слегка тронутые сединой светлые волосы. И хотя Альдо никогда особенно не задумывался над тем, что собой представляет муж его бывшей любовницы, он не мог не признать, что у Дианоры хороший вкус. В этом человеке породы было, пожалуй, больше, чем в любом из присутствовавших здесь джентльменов.

– Подумать только, что он мог стать моим тестем! – с невольной улыбкой подумал Альдо, вспомнив о предложении, которое получил от своего нотариуса сразу по возвращении в Венецию после войны. – Если дочь на него похожа, я, возможно, совершил ошибку, не пожелав даже взглянуть на нее...

– Хочешь, я представлю тебя? – спросил Видаль-Пеликорн, искренне наслаждаясь произведенным эффектом.

– Ни в коем случае! Он здесь один? – В голосе Морозини угадывались явные признаки беспокойства.

– Один. Сообрази сам, если бы прекрасная Дианора была в «Ритце» или вообще в Лондоне, то, наверное, ты бы уже знал об этом. Она не из тех женщин, которые скрывают ото всех свои чувства. А теперь расскажи мне о своем посещении тюрьмы.

– Да... Ты не представляешь себе, скольких людей я сегодня повидал! После того, как я вышел от Анельки, я встретил Ванду, ее горничную, а затем нанес визит Джону Сэттону. И все трое дали совершенно различные трактовки произошедших событий, так что теперь я уж и сам не знаю, на каком я свете. Напоследок я совершил небольшую автомобильную прогулку вместе с Симоном Ароновым...

– Он здесь?

– Можно сказать и так. Его шофер, кореец Вонг, похитил меня, чуть не силой посадив в темно-зеленую машину, в которой меня и ждал наш друг. По его словам, сделал он это для моего блага, устроив мне при этом приличную головомойку. Он хочет, чтобы я перестал заниматься делом Фэррэлсов.

– И мне кажется, он прав. Нельзя разом гнаться за двумя зайцами. Но ты расскажешь мне все в баре. Тебе надо выпить чего-нибудь подкрепляющего, а то ты промок и плохо выглядишь.

Адальбер почти с материнской заботливостью помог другу освободиться от промокшего плаща, передал его подоспевшему лакею и увлек Альдо в укромный угол.

– А теперь рассказывай, – попросил он, сделав заказ бармену.

Когда Альдо кончил говорить, Адальбер посмотрел на него не без некоторого недоумения и, откинув со лба непокорную прядь, которая вечно сползала ему на глаза, спросил:

– Ну и что же ты все-таки чувствуешь?

Альдо, рассеянно прихлебывая из своего стакана виски, пожал плечами и ответил, не глядя на друга:

– Не знаю... пожалуй, смертельную усталость.

– Если ты мне доверяешь, то я бы тебе посоветовал послушаться Аронова. Ты так внезапно появился на сцене, что он испугался за тебя, и, признаюсь, я разделяю его опасения. У тебя нет никаких возможностей спасти прелестную узницу. Зато у Уоррена их хватает. Расскажи ему о своем свидании и предоставь полиции искать поляка. Если ты будешь продолжать вмешиваться, ты можешь только навредить делу.

Устами друга говорил сам здравый смысл. Морозини охотно признал это и пообещал Адальберу не перебегать впредь дорогу полицейским ищейкам.

– Браво! – одобрил его решение Видаль-Пеликорн, вновь сияя улыбкой и звонко чокаясь с Альдо. – А в качестве приза я приготовил тебе развлечение: этой ночью мы будем разыгрывать драму Шекспира перед китайцами.

– Перед китайцами? Что за идея? Снова Бертрам?

– Именно. Ему кажется, что он напал на след, но он хочет, чтобы мы пошли по нему все вместе.

– Почему? Он сам боится?

– М-м-м... похоже, что да. Представь себе: Кутс в обычных обстоятельствах не лишен мужества, но как огня боится китайцев. При одной только мысли, что он может попасть к ним в руки, у него начинаются приступы тошноты. Он уже воображает себе самые изощренные пытки: его бросают на съедение крысам, режут живым на тысячу кусочков. В общем, идти одному в Лаймхауз, китайский квартал, да еще ночью ему совсем не улыбается.

Альдо рассмеялся.

– Похоже, перспектива и впрямь не из приятных. Где встречаемся?

– В бистро на Стренде. Он там завсегдатай. А пока я предлагаю тебе как следует подкрепиться, чтобы к вечеру быть в хорошей форме. Здесь одно из тех редких мест, где можно не опасаться дурной стряпни.

– Прекрасная мысль! Ну, что, идем переодеваться?

– Кстати, раз уж мы заговорили об обеде, послезавтра мы приглашены на обед к герцогине Дэнверс. Вообще-то приглашен ты. Она хочет познакомить тебя со своей подругой американкой, которая просто-таки возжаждала этой встречи. Но герцогиня, будучи воспитанной в духе высшего света, не могла не пригласить и меня, так что я буду твоей дуэньей, – заключил Адальбер со своим неизменным юмором.

Морозини, допив виски, поморщился.

– С американкой? Честно сказать, знакомство меня совсем не прельщает. У большинства американцев много денег и мало вкуса. А когда речь идет о древностях, они все путают.

– Пф! Ты ничем не рискуешь! Тебя познакомят с женщиной. Она наверняка будет говорить с тобой о драгоценностях – я бы удивился, если бы она попросила у тебя комод Людовика XV. И потом, я буду просто счастлив провести вечер в обществе высшей английской аристократии. Эту среду я знаю довольно плохо, если не сказать, что не знаю совсем.

– Ты что, заделался снобом?

– Не всерьез, но должен сказать, что близость королевского дворца, придворной знати, пышности, о которой я и представления не имею, заранее веселит меня. Думаю, что знать отличается в лучшую сторону от наших министров, у которых всегда такой вид, будто они только что с похорон. Не говоря уж о том, что приемы в Елисейском дворце просто удручающи...

– Не могу отказать тебе в удовольствии. Мы непременно пообедаем у герцогини.

Глава 4

Китайский квартал

– ...И тогда этот паренек мне говорит: «Отвалите мне десять фунтов, и я скажу, где можно найти убийц ювелира». Десять фунтов! Откуда я их возьму? И тут я подумал о сэре Видале. – Очевидно, вторая половина фамилии давалась англичанину с трудом и потому была опущена. – И пошел его разыскивать в гостиницу. По счастью, он оказался в номере, а то эти гостиничные портье смотрят на вас так, будто вы очистки, которые нерадивая кухарка позабыла вынести на помойку. Но зато паренек получил свои десять фунтов, а мы – необходимые сведения.

Сидя в такси на откидном сиденье напротив Адальбера и Альдо, Бертрам Кутс объяснял, как он раздобыл свою информацию.

– Десять фунтов – сумма немалая, – заметил Альдо. – И какие у вас основания думать, что он не водит вас за нос?

Журналист пожал плечами.

– Сам не знаю. У него были такие честные глаза, и мне показалось, что ему можно довериться. И тут же мне все выложил: убийцы – братья Ю: Ян и Ен. Время от времени они работают в доках Вест-индской компании и часто бывают в «Красной хризантеме», чайном домике весьма сомнительной репутации, расположенном в самом конце китайского квартала.

– Вот в это уже трудно поверить. Люди, которые вошли в магазин Хэррисона, были, по вашим же словам, очень элегантны, прекрасно одеты и приехали с шофером на «Даймлере».

– Не думаете же вы, что они работают для себя? – оскорбился Бертрам и тут же продекламировал торжественным тоном: – «Прикрасы – вот одежды правды, что изобрел коварный век, чтоб обмануть и самых мудрых...»

– Откуда это? – поинтересовался Морозини.

– «Венецианский купец», реплика Басанио, сцена... Я хотел этим сказать, что внешний вид имеет огромное значение. И тот, кто их послал, прекрасно понимал это, так что хотя они и докеры, но выглядеть могли как настоящие князья. А послал их очень богатый человек, владелец игорных домов и тайных притонов, где курят опиум. Иными словами, тот, кто управляет всем цветным населением Ист-энда. О нем ходят легенды...

– Еще один человек-невидимка? – спросил Альдо, со смутной обидой подумав о Симоне Аронове.

– Вовсе нет. Его зовут Ян Чанг, у него закладная лавка и магазин подержанных вещей на Пеннифилдс. Судя по тому, что я о нем знаю, это хитрый, осторожный, тихий старик, который не отличается большой словоохотливостью. Про него же говорят, что он очень могуществен, что у него денег куры не клюют и что полиция к нему снисходительна, потому что он, случается, оказывает ей услуги.

– Если он оплатил убийство Хэррисона и украл алмаз, то полиция вряд ли будет по-прежнему покрывать его.

– Я сказал – полиция, а не Скотленд-Ярд. Я уверен, что Уоррен дорого бы дал, чтобы поймать его с поличным, но не стоит обольщаться: это не так просто сделать.

– А если нам удастся схватить братьев Ю?

– Эти ничего не скажут. Они предпочтут, чтобы им накинули веревку на шею, чем выдадут своего патрона. Уж они-то знают, что веревка им покажется раем по сравнению с той казнью, на которую их обрекут люди Ян Чанга, если они распустят языки.

Альдо достал сигарету, закурил и проворчал:

– В таком случае, что нам делать в китайском квартале?

– Что же тут непонятного? – мирно отозвался Адальбер. – Мы постараемся разузнать что-нибудь о «Розе Йорков».

– Да мы просто потеряем зря время! Если предположить, что она в руках этого китайца, то уж он-то постарается, чтобы она исчезла, не оставив следов.

– А вот и не обязательно! – воскликнул Бертрам. – Знаменитый алмаз не представляет для китайца никакого интереса. Говорят, у него припрятаны настоящие сокровища, но его занимает только Восток: Китай, Монголия, Маньчжурия. Карл Смелый и все английские короли в придачу для него ровным счетом ничего не значат – какие-то чужаки, не заслуживающие особого внимания. Ему нечего делать с «Розой Йорков». Если же предположить, что он работает на какого-нибудь европейца или американца, то у него для этого должны быть совершенно исключительные мотивы: его не соблазнили бы и сокровища Короны. Конечно, можно предположить, что братья Ю самостоятельно решили продемонстрировать, на что они способны...

– Все может быть, – процедил Адальбер сквозь зубы и прибавил: – В любом случае нас ожидает экзотический вечер! Ничуть не менее упоительный, чем завтрашний.

Во время обеда друзья наметили еще одну линию поисков. Они решили заняться тщательным изучением архивов и обратиться, например, в Соммерсет-хауз, где британские власти необыкновенно бережно хранят все завещания, в том числе и таких исторических личностей, как Нельсон, Ньютон или Шекспир. Однако особых иллюзий питать не приходилось: все это то же самое, что искать иголку в стоге сена.

Возле Степни такси свернуло с Коммершел-роуд и поехало в южном направлении. Машина тряслась теперь по неровной мостовой среди темных и узких улочек, пока наконец не выехала на более широкую улицу под названием Нэрроу-стрит... Здесь шофер, взяв переговорную трубку, позволявшую общаться с пассажирами в салоне, сообщил:

– Мне не очень нравится этот квартал, джентльмены. Сколько времени вы предполагаете здесь пробыть? Должен сказать, место нечистое!

– Трудно сказать сколько, – отозвался Бертрам. Теперь, обеспечив себя мощным эскортом, он ощущал себя воинственным средневековым рыцарем. – А вы что, боитесь?

Презрительный тон вопроса задел шофера, который, похоже, умел постоять за себя.

– У меня нет никакой охоты торчать одному в этом гнилом углу, – заявил он. – Здесь кончается Англия и начинается Китай, мне совсем не хочется заработать удар ножом под лопатку. К тому же вы почти приехали.

– Если понадобится, вам заплатят втрое, но вы нас дождетесь, – сухо оборвал его Морозини. – Когда мы отойдем, вы поставите машину так, чтобы она не привлекала особого внимания, и будете нас ждать. Мы вас не оставим в одиночестве надолго, – прибавил он, покосившись на Бертрама, который дул себе на руки и ежился так, словно наступила зима. Похоже, ему опять стало не по себе.

– Ладно, так и быть, – нехотя согласился шофер. – Но вас трое, хорошо бы, чтобы кто-нибудь один остался со мной в машине.

– Ну и дела! – возмутился Адальбер. – Если бы все англичане были такие, как вы, то Англия никогда бы не смогла выиграть войну!

Такси миновало мост через Регент-кэнэл и притормозило перед Темзой. Бертрам вышел с тем, чтобы изучить окрестности. Дождь прекратился, но белая дымка над рекой грозила превратиться в настоящий туман. Из-за пронизывающей сырости было почти зябко. В воздухе пахло углем, торфом, но особенно сильным был густой запах тины, проникавший буквально в каждую щель. Было время прилива, и вода казалась необозримым плоским пространством с мерцающими отражениями фонарей и стоящих на якоре пароходов. Сквозь грязно-белую дымку виднелись вереницы стоящих у причала барж, торговых судов и тяжело нагруженных барок. Из темноты донеслась протяжная сирена буксира, и как раз в это время Бертрам вернулся с известием, что, немного не доезжая до «Красной хризантемы», есть удобное место для парковки автомобиля. Он взялся показать это место таксисту, а оба его сотоварища вышли из машины и двинулись по проулку, где вместо мостовой под ногами была сплошная грязь, а со всех сторон наступали низкие уродливые постройки. Крыша одного из домишек была загнута вверх на азиатский лад, на других красовались вывески, написанные китайскими иероглифами, но даже их изящество не могло облагородить эту убогую улицу.

То тут, то там возникали боязливые тени, облаченные в длинные бесформенные хламиды, цветом сливавшиеся с грязной размытой дорогой, и, сгорбившись, тут же исчезали в густеющем тумане.

Иногда слабый свет масляной лампы на мгновение высвечивал желтое раскосое лицо прохожего. Очень скоро друзьям стало ясно, что если на этой ночной улице где-то и теплится жизнь, то только в таверне, чьи освещенные окна были настолько грязны, что свет сквозь них почти не пробивался на улицу. Не то мужские, не то женские силуэты – поди отличи в этих потемках – входили и выходили из дверей. Однако час был уже поздний, и посетителей оставалось не так уж много.

Такси с потушенными фарами бесшумно остановилось совсем рядом с таверной. Адальбер согласился побыть с шофером, пока Альдо и Бертрам нанесут визит в заведение. Они направились к низкой двери, над которой со скрипом раскачивался на ветру красный китайский фонарь. На улице никого, кроме них, не было.

По дороге Альдо успел заглянуть в окно, показавшееся ему наименее грязным, и удивился тому, что освещенная керосиновыми лампами низкая комната со стойкой и несколькими деревянными столиками была почти пуста. Два китайца сидели за одним из них в углу, перед ними стояли чайник и пиалы. Еще один их соотечественник дремал за стойкой, засунув руки в карманы синего хлопчатобумажного халата.

Альдо с удивлением шепнул Бертраму:

– На наших глазах туда вошло по крайней мере шесть человек. Куда же они все делись?

– Там, должно быть, есть другое помещение. За той занавеской, что виднеется в глубине. А может быть, в подвальном этаже... Курительная или игорный зал. Понятное дело, что тут не два посетителя!

– Вот и я так думаю. Другого объяснения не найдешь. Ваша «Красная хризантема» сильно смахивает на зал ожидания.

– Так или иначе, одно несомненно: эти два китайца, которые пьют там чай, не братья Ю. Что будем делать дальше?

– Пока ничего. Подождем. А вы уверены, что в этой таверне нет другого выхода?

– Откуда мне знать? Я тут не завсегдатай. Но если вы предпочитаете подождать, то нам лучше отойти в сторону, чтобы поменьше привлекать к себе внимания. Мало ли кто здесь может появиться. Сразу станет ясно, что мы тут что-то вынюхиваем.

– Возвращайтесь в машину, – в голосе Морозини чувствовалось недовольство. – Я попытаюсь узнать, можно ли обойти кругом этот барак.

Не дожидаясь ответа, князь стал продвигаться дальше по улочке, вглядываясь в темноту и пытаясь найти какое-нибудь ответвление. Вдруг он увидел то, что искал, и едва удержался от радостного восклицания – узкий проход вел от улочки прямо к реке, которая смутно поблескивала впереди. Глаза Альдо постепенно свыклись с темнотой, и он осторожно, держась рукой за стены, направился к мерцающему отблеску.

Вокруг было тихо. Слышался только плеск воды и глухой отдаленный гул Лондона. Неожиданно улочка кончилась, и Альдо уперся в низенькую, покосившуюся деревянную калитку. Он толкнул ее, убедился, что она незаперта, и, сделав еще пару шагов, очутился на узкой, не более одного метра, набережной. От нее к Темзе спускались каменные ступеньки.

Теперь Морозини почти совсем уверенно ориентировался в темноте и, не колеблясь, ступил на мокрую скользкую лестницу.

Князь хотел спуститься как можно ниже, чтобы как следует разглядеть, как выглядит дом со стороны реки. На полпути он обернулся и увидел, что оба этажа интересующего его дома почти темны. Слабо светились лишь одно квадратное окно с остатками стекол и два круглых окна примерно на уровне подвала – оба они были забраны решетками, а между ними чернело что-то вроде небольшого круглого туннеля. При сильном приливе вода должна была заливать его. Однако сейчас до нее оставалось еще ладони две. Отсюда дом казался еще более мрачным. Скучный и невзрачный вид таверны с улицы ничего не имел общего с тем впечатлением зловещей укрепленной крепости, которое возникало при взгляде на нее с реки.

«Как бы мне хотелось попасть внутрь, – подумал Альдо. – Что-то подсказывает мне, что это было бы весьма познавательно. Но как же это сделать?»

И тут ему подумалось, что во внутреннюю часть «Красной хризантемы» можно проникнуть, воспользовавшись туннелем. Вот если бы только раздобыть лодку...

Альдо уже собирался подняться по ступенькам вверх, чтобы поискать способ осуществить задуманное, но тут вдруг из ближайшего круглого окна донеслись приглушенные голоса. Причем говорило несколько человек одновременно, не слушая и перебивая друг друга, словно им только что сообщили о каком-то важном событии и вот теперь они все разом обсуждают его – одни с радостью, другие удрученно. Морозини больше не сомневался, что в таверне расположен подпольный игорный дом. Оставалось узнать, открыт ли он только для желтых или ему тоже можно получить туда доступ.

Раздумывая об этом, Альдо поднялся наверх, и вдруг его внимание привлек шум мотора. Он забеспокоился: неужели их шофер все-таки надумал уехать и бросить их на произвол судьбы? От такого труса можно было ожидать чего угодно, но с ним у него этот номер не пройдет! Князь завернул за угол и, выбравшись из прохода на улицу, столкнулся лицом к лицу с Адальбером, который в свою очередь пустился на поиски Альдо. Адальбер схватил друга за руку и потащил его к машине, бросив на ходу: «Иди скорее за мной!» Оказавшись в укромном месте возле машины, Адальбер возбужденно проговорил:

– Есть новости. Ты слышал шум мотора?

– Да, но...

– Какая-то машина остановилась в конце улицы и стоит с потушенными фарами. На ней приехала женщина, и она вошла в таверну...

– И что же? Не она первая, я думаю.

– Такая дама – первая, я уверен. Я рассмотрел только черное меховое манто, тонкие щиколотки и густую вуаль на лице. Судя по всему, она молода и, вполне возможно, красива.

– Какие дела могут быть здесь у такой дамы?

– Именно это я и хочу выяснить. Я кончиком носа чувствую запах тайны и предлагаю тебе дождаться, пока таинственная незнакомка выйдет.

– Только при условии, что ждать придется не слишком долго. Я нашел путь, которым можно проникнуть в дом со стороны реки, но нам понадобится лодка. Если братья Ю и посещают этот притон, то, безусловно, входят с той стороны. Держу пари, здесь есть игорный дом.

– Мы не успеем все это сделать за сегодняшнюю ночь. И потом, если хочешь знать мое мнение, то нам нужен шофер посмелее. Опасно в такой ситуации иметь за спиной труса.

– Но без Бертрама нам не обойтись. Мы понятия не имеем, как выглядят братья Ю, только он может узнать их.

Прислонившись к капоту машины, который хоть немного согревал их, друзья погрузились в мучительное ожидание. Альдо нервно закуривал одну сигарету за другой, не в силах справиться с нетерпением и нарастающим раздражением. Какого черта они торчат на этой грязной улочке в ожидании какой-то незнакомки? У них что, своих дел мало? Единственным утешением ему служила мысль, что игра скоро кончится, игроки покинут «Хризантему» и, возможно, среди них окажется кто-нибудь из тех, за кем они охотятся. Тогда они просто пойдут за ними по пятам. А пока что ожидание затягивалось, и Альдо почувствовал, что у него заледенели ноги. В такси царила мертвая тишина. Заснули они там, что ли, Бертрам с шофером?

– А вот и она, – прошептал вдруг Видаль-Пеликорн.

Дверь таверны и впрямь приоткрылась, пропустив женщину, внешний облик которой очень точно описал Адальбер. Он не ошибся: женщина, судя по всему, была молода и принадлежала к высшему обществу. Каждое ее движение говорило об этом. Друзья решили следовать за ней на расстоянии, стараясь, насколько это было возможно, не производить лишнего шума.

Шаг, другой, и незнакомка уже оказалась за пределами круга света, отбрасываемого тусклым красным фонарем таверны. На своих высоких каблуках дама шла с большой осторожностью, опасаясь подвернуть ногу на выбоинах. И вдруг, издав испуганный крик, рухнула на мостовую – две неведомо откуда взявшиеся тени внезапно напали на нее.

В то же мгновение Альдо с Адальбером бросились ей на помощь. Они набросились на злоумышленников, атаковавших несчастную жертву. Никак не ожидавшие их появления и совершенно не желавшие вступать в открытый бой – кулак Морозини достаточно грубо обошелся с челюстью противника и, очевидно, всерьез ее попортил, – бандиты выскользнули у них из рук и растворились в кромешной тьме. Оставив мысль о преследовании, Альдо опустился на колени возле лежащей на земле женщины. Она не шевелилась, по всей видимости, потеряв сознание. Князь предпринял попытку освободить ее лицо от густой вуали, не решаясь, однако, слишком сильно потянуть: ткань закрутилась вокруг шеи, которая показалась ему такой хрупкой!

– Черт побери! – воскликнул он. – В этой дыре ничего не разглядишь! Фонарь при тебе, Адальбер?

Адальбер, который бросился было преследовать бандитов, вернулся и присел на корточки возле друга. Не мешкая, он достал из кармана фонарик, с которым никогда не разлучался, и направил луч света на неподвижно лежавшую женщину.

– Машина, на которой она приехала, по-прежнему здесь, – сообщил он. – Это тоже такси, и, похоже, водитель отличается от нашего большей отвагой. Погляди-ка, я оказался прав, когда говорил, что женщина и молода, и красива!

Ответа, однако, не последовало. Морозини, которому наконец удалось справиться с черным облаком вуали, с растерянностью и изумлением рассматривал прекрасное, с закрытыми глазами лицо Мэри Сент-Элбенс.

– Что ей тут понадобилось? – проговорил он наконец.

– Ты с ней знаком?

– О да! Это новая графиня Килренен. Помоги мне поднять ее, надо отнести леди Мэри в ее машину.

– Почему не в нашу?

– Потому что так мы узнаем, где она села в такси и не приезжала ли она и раньше в этот злачный район. И потом, не скрою, у меня нет слишком большого желания делиться с Бертрамом нашей находкой. Не забудь, что наш витязь – репортер, и дама из высшего света, подобранная посреди ночи в китайском квартале, может заставить разыграться его воображение...

– А я признаюсь, что мое воображение уже разыгралось!

Они подняли молодую женщину, которой при падении посчастливилось не угодить в грязную лужу, но она все еще не приходила в себя. Альдо на руках понес ее в такси.

– Кстати, ты хоть знаешь, где она живет? – спросил Видаль-Пеликорн.

– Нет, и я бы удивился, если бы оказалось, что шофер знает ее адрес. Такого рода авантюры обычно совершаются анонимно. Но я надеюсь, она сама скажет, куда ее отвезти, когда придет в себя.

– Если хочешь, я могу поехать с тобой.

– Нет, спасибо. Тебе лучше присоединиться к остальным. Сегодня вряд ли нам еще что-то удастся сделать, так что, я думаю, вы можете возвращаться, а я, оставшись с леди Мэри наедине, возможно, смогу что-нибудь у нее разузнать.

Мэри Сент-Элбенс оказалась куда тяжелее, чем можно было предположить, глядя на ее изящную фигуру. Альдо стало даже жарко, пока он дотащил ее до такси. Шофер тут же выскочил ему навстречу и помог уложить молодую женщину на сиденье в салоне.

– С ней что-то произошло? – забеспокоился он. – Я ничего не слышал.

– Глупейшая случайность. Она подвернула ногу на этой жуткой мостовой и, упав, потеряла сознание. И часто вы ее сюда возите?

– Я – впервые. Поверьте, я был не слишком рад ехать в этот квартал да еще везти сюда даму, но она мне хорошо заплатила, и вот...

– А где она села?

– На Пиккадилли-серкус. Вообще-то мне уже приходилось возить кое-кого из высшего света в китайский квартал, но это всегда были мужчины, искавшие экзотических развлечений, и знаете...

Альдо, который легонько похлопывал бесчувственную леди Мэри по щекам, прервал словоохотливого шофера, задав ему вопрос:

– А не найдется ли у вас чего-нибудь крепкого? Неплохо бы дать ей глоток!

– Сейчас взгляну! Ах, ну да, есть отличный джин! В плохую погоду ночью я всегда беру с собой что-нибудь для согрева.

– Благодарю. А теперь давайте поедем, чтобы я мог зажечь в салоне свет, не привлекая лишнего внимания.

В самом деле, к такси уже, крадучись, приближались две фигуры. Может быть, это были просто любопытные, привлеченные видом стоящего автомобиля, а может быть, кое-кто и похуже. Быстро заняв свое место, шофер тронул машину и включил фары, свет которых выхватил из темноты двоих мужчин со зловещими лицами – один из них держал в руке нож. Шофер прибавил скорости, резко повернул, рассчитав, чтобы машину не занесло на повороте, и, тут же выровняв ее, помчался как можно быстрее прочь от этого зловещего места. Альдо, чуть было не потерявший равновесие на неожиданном вираже, уселся покрепче и, оценив мастерство водителя, решил, что непременно потом попросит у него адрес. Такой лихач вполне может пригодиться в дальнейших вылазках.

Слегка обеспокоенный столь глубоким обмороком леди Килренен, Альдо зажег маленькую лампочку в салоне и принялся вливать в стиснутый рот несчастной женщины джин. Бледные щеки леди Мэри упорно не желали розоветь, и Альдо уже подумал, что без медицинской помощи им не обойтись, а леди вряд ли будет рада оказаться в больнице. Но слава тебе, господи, средство оказалось чудодейственным: молодая женщина вздрогнула, поперхнулась и принялась кашлять так, что из глаз ее потекли слезы. Альдо приподнял ее и похлопал по спине. Лицо его оказалось вровень с лицом леди Мэри, и она, уже окончательно придя в себя, узнала князя Морозини и устремила на него взор, в котором изумление смешивалось с гневом. Через несколько секунд она выдавила из себя:

– Как... как вы здесь оказались? И что вы тут делаете?

– Если вы привыкли только подобным образом выражать свою благодарность, то надо заметить, что способ несколько необычен. Мне чудом удалось вырвать вас из рук двоих убийц. В какой-то момент я еще и испугался, подумав, что вы всерьез ранены, но теперь счастлив убедиться, что опасения мои были напрасны.

– Да, действительно, у меня только очень сильно болит голова. Должно быть, эти негодяи меня ударили. Дайте мне еще капельку джина.

Пока леди Мэри пила маленькими глоточками джин, Альдо отважился спросить, что она делала в таком странном и опасном месте.

– С вами могло произойти самое худшее, – прибавил он. – Что может искать женщина вашего круга в грязном китайском квартале?

– Вас это не касается! – резко отпарировала она, не утруждая себя излишними проявлениями любезности. Морозини не успел даже упрекнуть ее, потому что она вдруг принялась лихорадочно шарить вокруг себя с криком:

– Сумочка! Где моя сумочка?

– Помилуй бог, не знаю, – отозвался Морозини. – Возможно, ее украли грабители.

Не слушая Альдо, Мэри Сент-Элбенс торопливо опустила стекло, которое отделяло салон от кабины, собираясь приказать шоферу везти ее обратно. Альдо попытался удержать ее.

– Не делайте глупостей! На что вы можете рассчитывать? Если только у вас нет там личных врагов, ваша сумочка и привлекла грабителей.

– Я хочу вернуть ее во что бы то ни стало! Но вы совсем не обязаны меня сопровождать. Вы можете выйти немедленно.

– Об этом и речи быть не может! – воспротивился Альдо. – Раз я занялся вашим спасением, я вас не оставлю. Поворачиваем, – обратился он к водителю, – раз уж леди так настаивает!

Понятное дело, что проездили они напрасно, и после бесконечных бессмысленных блужданий леди Мэри бросилась на сиденье такси и так безудержно разрыдалась, что доброе сердце Альдо дрогнуло, и он принялся ее утешать:

– Стоит ли так горевать? Что такого ценного было у вас в сумочке? Если хотите, мы можем заявить в полицию. Хоть я и не верю, что это что-нибудь даст...

Альдо показалось, будто он случайно нажал на какую-то потайную кнопку – леди Мэри мгновенно перестала плакать и переспросила с нервозным смешком:

– В полицию? Что мне делать в полиции? Меня просто-напросто обчистили, и ничего больше! Я... я сегодня выиграла... в фан-тан!

– Так вы приезжали сюда играть? – не скрывая своего изумления, спросил Альдо. – Но это же безумие!

Серые глаза, мечущие гневные молнии, уставились на него.

– Можете считать меня безумной, но я люблю играть и больше всего – в фан-тан! Свою юность я провела в Гонконге, где мой отец занимал высокий пост, там я и научилась этой игре!

– Я полагал, что драгоценные камни – единственная ваша страсть. Игра и коллекционирование плохо уживаются друг с другом, одна из этих страстей неизменно представляет угрозу для другой.

– Речь идет не о страсти... а скорее об удовольствии. Я приезжаю сюда не каждый вечер. Сегодня это был всего только третий приезд.

– Если хотите знать мое мнение, то мне кажется, что и этого более чем достаточно. А ваш муж знает об этом?

– Конечно, нет. Он мало интересуется тем, как я живу, да и у меня самой нет особого желания посвящать его в подробности моей личной жизни и развлечений. Он счел бы это посягательством на свою респектабельность, а для него это просто невыносимо. Особенно теперь.

– Я в этом не сомневаюсь. Но как вы обнаружили этот притон? Неужели случайно?

– Нет. Мы приехали сюда с целой компанией друзей после одного очень веселого вечера. Кто-то из них знал «Хризантему» и привез нас всех. Клиенты из высшего света здесь не так редки, как вы думаете, потому что тут играют на большие деньги. Но сегодня вечером никого, кроме меня, не было.

– И вы выиграли?.. И немалую, кажется, сумму?..

Альдо замолчал, потому что шофер приспустил стекло и спросил, куда их везти. Леди Мэри, не давая Альдо времени ответить, распорядилась везти на Пиккадилли-серкус.

– Вы там живете? – нерешительно спросил Альдо.

– Не валяйте дурака, – ответила она, передернув плечами. – Я никому не обязана сообщать свой адрес.

Альдо не стал настаивать. Остальная часть пути прошла в молчании.

Приехав на Пиккадилли, такси остановилось. Князь попросил шофера подождать его, помог своей спутнице выйти, тут же остановил другую машину, куда и усадил ее, поцеловав на прощание руку, захлопнул дверцу и вернулся к своему такси.

– Еще разок спустимся на дно, сэр? – спросил его шофер с лукавым огоньком в глазах.

– Не сегодня. Сейчас отвезите меня в «Ритц», но я хотел бы знать, как мне вас найти, если я соберусь в такое же путешествие в ближайшее время. Тот водитель, который отвозил меня в китайский квартал, показался мне не слишком храбрым.

– Нет ничего проще. – Шофер был польщен, он и впрямь был неробкого десятка, а денежная купюра, которую держал в руках его клиент, явно придавала ему еще больше смелости. – Позвоните в «Белую лошадь» на Стренде и спросите Гарри Финча, я заезжаю туда утром, в полдень и вечером. Вот вам телефон. Знаете, я десять лет прослужил на флоте, на войне пороху понюхал, так что я уже ничего не боюсь. Только скажите мне ваше имя или любое другое, какое хотите...

Было уже около двух часов, когда Гарри Финч подвез своего пассажира к гостинице. Видаль-Пеликорн к этому времени еще не вернулся. Морозини подумал, что, возможно, археолог задержался в бистро, поднимая моральный дух Бертрама, и решил не ждать его. Князю очень хотелось спать. День был длинным, да и легким его нельзя было назвать, так что теперь настоятельно ощущалась потребность в отдыхе. Пережитое только что приключение подействовало на него угнетающе, как бы он ни бодрился: в рассказе леди Мэри, несомненно, была какая-то фальшь, и вообще вся эта история оставила у него крайне неприятный осадок. Эта женщина, несмотря на всю свою красоту, вызывала у Альдо стойкую неприязнь. Возможно, он не принимал бы все так близко к сердцу, если бы она оставалась просто Мэри Сент-Элбенс, но она унаследовала имя человека, которого Морозини с детства любил и уважал. Сама мысль о том, что теперь это имя сможет склонять любой полицейский наряд, который нагрянет в сомнительный китайский притон, была ему крайне неприятна. Старого лорда Килренена, страстного любителя морских странствий, всегда влекло очарование Востока, но как это было непохоже на нездоровый интерес его наследницы, граничивший с испорченностью.

– Бедный сэр Эндрю не любил своей родни, – сообщил Альдо своей зубной щетке. – Если бы только он мог знать, что из всего этого получится! Он бы в гробу, наверное, перевернулся...

Улегшись в постель, Альдо понял, что усталость не всегда способствует сну. Слишком много противоречивых чувств теснилось в его душе, слишком много одолевало мыслей, и князь никак не мог остановить этот поток. Когда же ему удалось наконец задремать, в сонном кошмаре закружились перед ним в бешеном вихре Анелька, леди Мэри, Аронов, китайцы, польский студент...

Открыв глаза и увидев, что наступило утро, Альдо вздохнул с облегчением. Он спустился к завтраку и, созерцая обильный «шведский» стол, вдруг пришел к неожиданному выводу: Хромой был прав! Нельзя разбрасываться, занимаясь одновременно несколькими делами, так ни одно не доведешь до конца. Поэтому имело смысл на время оставить Анельку и леди Мэри и заняться исключительно алмазом. Что-то подсказывало князю, что с этой точки зрения водная экскурсия в «Красную хризантему» куда полезнее, чем все архивные материалы вместе взятые. В ближайшие полчаса они с Адальбером набросают план боевой операции и придумают, где им раздобыть лодку... Почему бы затем не заглянуть на Пеннифилдс в магазин подержанных вещей того самого Ян Чанга, которого молва называет самым опасным и могущественным человеком в китайском квартале? В конце концов, хоть и с большой натяжкой, они были коллегами, и было бы весьма любопытно перемолвиться с ним несколькими словами. Тем более, если, как предполагал Альдо, «Роза Йорков» все-таки у него в руках, – ведь кто-то же должен был подослать убийц!

Планы Альдо не вызвали у Адальбера ни малейшего энтузиазма: ему совсем не хотелось вновь ступать на китайскую территорию. Вполне возможно, что камень действительно у Ян Чанга, но вряд ли тот решит поделиться этой тайной с первым попавшимся незнакомцем.

– И потом, в любом случае камень этот поддельный, и если китаец устроил это похищение, чтобы передать его кому-то, что вероятнее всего, то он ничего на этом не заработает. Особенно если этот кто-то обнаружит, что речь идет о великолепной пробке для графина! Так что я предпочитаю глотать пыль Соммерсет-хауза в надежде отыскать там завещание Нелл Гуин.

– Ты только даром потеряешь время. Неужели ты думаешь, что Симону Аронову не приходила в голову эта мысль?

– Не уверен, чтобы он днями и ночами просиживал в архиве. А потом, знаешь ли, бывает неожиданная удача! Такое ведь тоже случается!

– Святая простота! Хорошо, я отправлюсь в китайский квартал один.

В полдень Морозини связался с Гарри Финчем, и к трем часам дня такси доставило его к самому большому дому на Пеннифилдс – это было трехэтажное приземистое сооружение, построенное из кирпича, который со временем выцвел настолько, что приобрел розовато-серый оттенок. Часть первого этажа занимал магазин, но окна его были так грязны, что увидеть сквозь них, что творится внутри, не было никакой возможности. Квартал, который еще несколько часов назад был так пустынен и мрачен, сейчас невероятно оживился. Предлагали свои услуги бродячие торговцы. Продавцы всевозможной снеди раскладывали свой товар прямо на мостовой. Лавочки были распахнуты настежь, словно на восточном базаре, и товары из них были разложены чуть не по всей улице, но на пороге каждой возвышалась неподвижная фигура – глаза прищурены, руки спрятаны в широких рукавах черного или темно-синего хлопчатобумажного балахона. Пестрая эта сутолока не лишена была живописности, посетитель как будто окунался в атмосферу китайского Востока, и могло показаться, что ты попал на улицу Пекина или Кантона.

Машину вмиг окружила местная ребятня. Немытые мальчишки и девчонки молча смотрели, не решаясь до нее дотронуться. Такси в этом квартале редкость и вполне заменяет собой другие зрелища. Запах еды, смешавшись с запахом бензина, удачно соперничал с неистребимым в здешних местах зловонием, исходившим от тины и угля.

Альдо вошел в магазин подержанных вещей и огляделся. Пространство для посетителей было ограничено зарешеченными витринами, которые занимали большую часть помещения и служили хранилищем для самых разнообразных предметов, отданных в заклад. Темень была такая, что приходилось зажигать газовый рожок средь бела дня. Посреди лавки восседал пожилой угрюмый китаец. Услышав звяканье входного колокольчика, он даже не пошевелился. Однако, увидев элегантно одетого господина, он счел нужным встать и на свистящем английском со множеством вежливых оборотов осведомился, чем это жалкое заведение может послужить такому почтенному и уважаемому гостю?

Морозини обвел озадаченным взглядом пыльные стены.

– Мне сказали, что здесь я могу найти любопытные старинные вещи, но ничего, кроме закладной лавки, я тут не вижу, – сказал он.

– Если вы хотите посмотреть антиквариат, пройдите, пожалуйста, сюда, – пригласил китаец, одной рукой приподняв соединявшую две витрины доску, а другой указывая на занавес, висевший в углу.

То, что Морозини увидел за вылинявшим бархатом, не могло не удивить его. Это был настоящий антикварный магазин, и хотя его никак нельзя было сравнить с тем, что был у него самого или у его друга Жиля Вобрена в Париже, но тем не менее он выглядел вполне прилично. Древние индийские и восточноазиатские боги теснились здесь на полках в виде самых разнообразных статуэток, соседствуя с несколькими очень красивыми Буддами, привезенными из Китая или Японии. Полупрозрачные фарфоровые курительницы для благовоний, еще хранящие пряные запахи, бронзовые канделябры, огромные гонги, гримасничающие уродцы, которые обычно охраняют восточные храмы, всевозможные шелка, веера и неисчислимое множество поделок из слоновой кости и самоцветов занимали высокие шкафы, выстроившиеся вдоль стен. Все это было не слишком древним, как мгновенно определил опытный взгляд князя-антиквара, и близость доков Вест-индской компании явно внесла свою лепту в эту коллекцию, однако вещи были хорошо подобраны и патина, которая должна была свидетельствовать об их древнем происхождении, нанесена была тонко и умело. Среди прочего попадалось и несколько вещиц подлинной ценности.

Наконец послышался чуть надтреснутый, но приятный и любезный голос:

– Магазин этот нелегко найти. О нем нужно знать... а я не имею чести быть знакомым с вами. Кто же послал вас ко мне?

Альдо ни секунды не сомневался, что перед ним Ян Чанг собственной персоной. Как и говорил Бертрам, это был низенький старик, худой, почти хрупкий, однако от всей его фигуры в гладком черном атласном халате, отороченном лишь тонкой ниточкой золота, служившей единственным украшением его одежды, веяло неожиданной силой. Этот старик с лицом, изрезанным глубокими морщинами, был похож на стальной клинок, крепко воткнутый в землю. Ощущение силы исходило и от властного взгляда черных, блестящих и немигающих глаз. Никаких украшений, говорящих о титуле или ранге, не было и на черной шелковой шапочке, которая прикрывала седую голову старика. Однако Морозини мог поклясться, что у себя на родине этот человек не был простым лавочником. Вне всякого сомнения, он получил прекрасное образование. И вполне возможно, носил титул мандарина.

– Меня привели к вам любопытство и любовь к старинным вещам. Я сам антиквар и приехал из Венеции. Князь Морозини, – представился он, слегка наклонив голову. Старик также ответил легким поклоном.

– Тем большая честь видеть вас у себя. И все-таки с вашего позволения я повторю свой вопрос: кому я обязан удовольствием принимать такого гостя?

– Никому в частности и всем вместе. Случайное слово в гостиной, услышанное посреди светской болтовни, затем еще одно, подхваченное в холле гостиницы. Я полагаю, что вы и есть господин Ян Чанг?

– Я должен был назвать свое имя сразу, как только вы представились, князь! Прошу вашего снисхождения и прощения за нарушение приличий. Могу я теперь спросить вас, что вы ищете в этом магазине, недостойном вашего взгляда?

– Ничего и все, что угодно! Не стоит излишне скромничать, господин Ян Чанг. Вы известны как знаток азиатских древностей, и я вижу здесь среди вещей... скажу прямо, сомнительной ценности, несколько предметов, достойных другого окружения. Например, эта бронзовая с золотом застежка была сделана у вас на родине где-то между Х и XII веками, – прибавил Альдо, наклонившись над маленьким крылатым львом, лежавшим на кусочке бархата.

Ян Чанг и не старался скрыть своего удивления.

– Мои самые искренние поздравления! Я вижу, что имею дело со специалистом по искусству моей страны?

– Нет, нет, просто я занимаюсь древними украшениями, откуда бы они ни происходили. И меня очень удивляет, что вы так небрежно храните эту драгоценность. Ее у вас запросто могут украсть.

В черных глазах под побелевшими бровями сверкнула молния.

– Никто не осмелится украсть что бы то ни было из моего дома! А что касается этого льва, если он пришелся вам по вкусу, то я с огорчением вынужден сообщить, что он уже продан. Хотите посмотреть еще что-нибудь?

– Больше всего меня интересуют драгоценные камни. Я специализируюсь на старинных драгоценностях. Главным образом исторических. Есть у вас что-нибудь в этом роде? Из нефрита, например?

– Нет. Вопреки тому, что вам, по-видимому, рассказывали, должен сказать, что магазин мой очень скромен, и я...

Он не закончил фразы. За вылинявшим занавесом раздались возмущенные голоса, и отведенный энергичной рукой бархат пропустил начальника полиции Уоррена. В неизменной накидке он еще более, чем когда-либо, был похож на зловещую птицу.

– Прошу прощения, что вторгаюсь без предупреждения и почти вопреки правилам приличия, Ян Чанг, но мне необходимо поговорить с вами, – проговорил полицейский.

Даже если китаец и рассердился, то глубокий поклон, который он отвесил английскому начальству, скрыл его гнев. Зато испуга от грубого вторжения не было и в помине. И, когда старик заговорил, Альдо показалось, что в его голосе звучит ирония.

– Чем я заслужил честь, что прославленный начальник полиции снизошел осквернить свои подошвы пылью моей жалкой лавчонки? – спросил китаец.

– Сейчас не время для цветистых восточных любезностей, Ян Чанг! Но вы не ошиблись. Должны были возникнуть серьезные причины, чтобы я здесь у вас появился. Сударь, – обратился Уоррен к Морозини, ни единым жестом не дав понять, что узнал его, – полагаю, что такси, которое стоит у двери, ждет вас. Могу ли я попросить, чтобы вы меня в нем и подождали?

– Вы хотите поговорить со мной? – осведомился Альдо с некоторым высокомерием, которое приличествовало его нынешней роли. – Но я просто покупатель... точнее, потенциальный покупатель...

– Не сомневаюсь. Но поскольку я человек крайне любопытный, то ни один из покупателей почтенного Ян Чанга не может оставить меня равнодушным. Прошу вас!

Птеродактиль уступил дорогу Морозини, и тот был вынужден двинуться к выходу, не подав вида, что просто сгорает от любопытства. На улице Альдо увидел большую черную машину и рядом с ней еще одну, поменьше. Их также окружали толпы ребятишек, которых держали на расстоянии два полицейских в штатском – в одном из них князь узнал инспектора Пойнтера. Альдо, не торопясь, уселся в свое такси.

– Куда едем? – осведомился Гарри Финч.

– Никуда, дружище. Остаемся пока здесь. Полицейский, который только что вошел в магазин, попросил меня подождать его. Очевидно, он хочет перемолвиться со мной о чем-то.

– Это не просто полицейский, это сам Уоррен, лучшая ищейка Скотленд-Ярда. Не человек – кремень!

– Этого я не знал. И что же, этот Ян Чанг тоже важная птица?

– Король китайского квартала, не больше и не меньше. Душа у него, должно быть, чернее его халата, но еще никому не удавалось поймать его с поличным. Он хитрее целой стаи обезьян.

– Может, они приехали его арестовать? Такой наплыв полицейских...

– Не преувеличивайте! Их всего с полдюжины. И потом, когда едет шеф собственной персоной, он едет, ясное дело, не один и не на мотоцикле. Вопрос престижа. В китайском квартале ценят престиж.

Ожидание продлилось добрых четверть часа, после чего наконец появился Уоррен, шепнул несколько слов на ухо своему верному помощнику, затем уселся в такси рядом с Морозини и распорядился, чтобы Финч отвез их в Скотленд-Ярд. После этого он поднял стекло и удобно устроился в углу на сиденье.

– А теперь поговорим, – сказал птеродактиль со вздохом. – Надеюсь, вы будете более откровенны, чем эта китайская крыса с лживыми глазами!

– А вы всерьез надеялись, что он заговорит? И о чем же?

– Я мог бы вам сказать, что здесь задаю вопросы я, но поскольку мне кажется, что нет ничего дурного в том, чтобы сообщить вам кое-какие сведения, то отвечу: нет, на многое я не рассчитывал. Но мне было интересно самому посмотреть, как он отреагирует на мою новость: сегодня утром на рассвете бригада Эппинга, которая разыскивает лодку продавца наркотиков, обнаружила возле Собачьего острова трупы двух желтых, связанных и задушенных. В них опознали братьев Ю, тех самых, которые наверняка прикончили ювелира Хэррисона.

Новость была ошеломляющей, и Морозини понадобилось несколько минут, чтобы как-то с ней справиться. Птеродактиль тем временем справлялся со своей трубкой: он тщательно набил ее табаком из кожаного кисета, раскурил и выпустил клуб такого едкого дыма, что Альдо невольно раскашлялся.

– Ради всех святых! Чем это вы ее набили? Коровьим навозом?

Уоррен расхохотался.

– Однако какой вы нежный! Это французский табак. Тот самый, который солдаты в окопах называли «пердунчик». Я привык к нему на Сомме. Должен сказать, что он прочищает мозги ничуть не хуже доброго виски.

– Ну ладно! Будем считать, что я преувеличил. Но если я правильно понял, то ваше расследование закончилось, раз убийц нашли мертвыми?

– Оно только начинается. Их смерть лишь подтверждает то, в чем мы, собственно, и не сомневались, – они были только исполнителями, работавшими по чужому приказу.

– И вы решили, что Ян Чанг будет...

– Я ничего не решал! – рявкнул вдруг Уоррен. – Я здесь не для того, чтобы отчитываться перед вами! Ответьте сперва на вопросы, которые хочу задать вам я! Первый: что вы делали у Ян Чанга?

– Спросите что-нибудь посложнее! Этот ростовщик занимается, кроме всего прочего, и продажей антиквариата. Мы с ним коллеги, а в нашей профессии всегда надо быть охотником... – небрежно ответил Морозини.

– Вот оно как? А вы не рассчитывали случайно узнать кое-что о пропавшем алмазе? Не пытайтесь водить меня за нос, князь! Скажите лучше, откуда вы узнали о Ян Чанге?

Морозини колебался не дольше секунды, подбирая наиболее приемлемую ложь.

– Вы сами знаете, что после смерти Хэррисона возникло множество слухов. «Ритц» просто набит людьми, приехавшими на аукцион. Кругом полно журналистов, и все толкуют об азиатах, убийцах и тому подобном. Кто-то упомянул и Ян Чанга... А я, естественно, заинтересовался.

– Хорошо. Удовлетворимся пока этим ответом, хотя он меня совсем не устраивает. Но позвольте сказать вам следующее: я понятия не имею, какую вы ведете игру, но нюхом чую, что вы не прочь наложить руку на «Розу Йорков». Именно поэтому прошу вас запомнить крепко-накрепко: ни под каким видом не вмешивайтесь в расследование, которое мы ведем! Это наша работа! Понятно?

– Я и в мыслях не имел вмешиваться, – ответил Морозини, чувствуя крайнее раздражение.

Он, словно между молотом и наковальней, оказался между Ароновым, который хотел помешать ему заниматься Анелькой, и этим суровым полицейским, который запрещал ему разыскивать алмаз. Затруднительная ситуация, ничего не скажешь! Приходилось вести тонкую игру.

– Будьте снисходительны к моему теперешнему положению – я приехал в Лондон с поручением от одного очень крупного клиента купить «Розу Йорков». Имя этого высокопоставленного человека я, к сожалению, не могу вам назвать.

– Я и не прошу.

– Я вам благодарен за то, что вы уважаете мои профессиональные тайны. Но согласитесь, что я не могу сидеть здесь сложа руки и не понимаю, почему бы и мне не приложить усилия и не попробовать отыскать этот легендарный, исторический алмаз?!

– Если вы будете упрямиться, то ваш труп в один прекрасный день выловят в Темзе со шнуром на шее, как братьев Ю, или с ножом между лопаток. Если вам это нравится, то... Но переменим тему. Я ждал вас вчера вечером после вашего посещения Брикстона. Разве вам нечего мне рассказать?

– Есть, и я собирался сообщить вам все новости сегодня.

– После прогулки по китайскому кварталу? – насмешливо уточнил Уоррен. – Ну так что же говорит прекрасная вдова?

Морозини в общих чертах передал полицейскому рассказ Анельки. И не без удовлетворения отметил, как округлились и без того круглые желтые глаза птеродактиля. Присвистнув, он сказал:

– Выходит, что она рассматривает тюрьму как убежище? Заключение для нее – возможность укрыться от террористов, которые готовы на все, лишь бы спасти своего? Это что-то новенькое и не совсем лишено смысла. Если только это правда, а не вранье.

Сам князь-антиквар в правдивости рассказа Анельки был уже не так уверен. И это очень мучило его. Но поскольку Альдо ни за что не хотел упоминать о том, что говорил не только с Анелькой, но еще и с Вандой, и с Джоном Сэттоном, то он замолчал и сидел, не открывая рта. Молчание затягивалось. Уоррен яростно сосал свою трубку и, казалось, целиком погрузился в размышления, затем наконец вынырнул на поверхность и мрачно проговорил:

– Если хотите знать мое мнение, у меня есть серьезные подозрения, что эта история в духе Рокамболя была придумана специально для ваших ушей, дорогой князь. Правда, возможно, куда проще и куда больше соответствует женской натуре: леди Фэррэлс встретила своего бывшего возлюбленного, и потухший было огонь вспыхнул вновь. Я не знаю, что там между ними произошло на Гросвенор-сквер, но склоняюсь к любовной версии. Теперь же прекрасная Анелька пытается спасти и себя, и своего любовника.

– Не останавливаясь перед тем, чтобы обвинить его в убийстве, – сухо произнес Морозини.

– А почему она тогда не поведала всего этого нам? Из страха перед мифическими польскими анархистами? Во-первых, мне ничего не известно о польской секции этой организации. Если бы речь шла о русских, тогда совсем другое дело! Второе: мы располагаем всеми возможностями, чтобы надежно защитить леди Фэррэлс вплоть до того, чтобы окончательно избавить ее от этого Владислава и его банды. И, наконец, третье: она очень ошибается, если полагает, что ее отец, граф Солманский, способен без серьезной поддержки вытащить ее из крайне неприятной ситуации, в которую она сама себя загнала.

– У нее будет серьезная поддержка: я посоветовал ей обратиться к сэру Десмонду Сент-Элбенсу.

– Будем надеяться, что она вас послушается. Хотя я лично в этом не уверен. Она может испугаться, услышав о способностях сэра Десмонда: от него она не сможет утаить правду. Если ему удается вывести на чистую воду свидетелей, то прежде всего потому, что сначала он вытряхивает всю правду из своих клиентов, расставляя им ловушку за ловушкой. Так что хочет она того или нет, но правду она ему расскажет. Ну вот я и добрался, – заключил Уоррен, увидев, что такси остановилось перед Скотленд-Ярдом. – Вы рассчитываете пробыть еще какое-то время в Лондоне? Если вы хотите дождаться суда, то, боюсь, ваши дела рискуют прийти в упадок.

– Сейчас единственная трудность, которая мешает мне заняться другими делами, – это исчезновение «Розы Йорков». Так что вы понимаете сами, что какое-то время я еще здесь пробуду! В надежде, – прибавил Альдо с дерзкой улыбкой, – стать свидетелем вашего триумфа, когда вы вернете алмаз. Триумфа, в котором я ни секунды не сомневаюсь.

– Я тоже, – в тон ему ответил птеродактиль. – Так что у нас будет еще повод увидеться.

Гримасу, которая сопровождала это пожелание, с трудом можно было счесть улыбкой. И Альдо не сумел себя в этом убедить. Гримаса шефа полиции куда больше походила на угрозу.

В гостинице Альдо дожидалось письмо, которое вернее было бы назвать запиской, – писавший уложился всего в несколько строк. Однако эти несколько строк породили в голове Альдо целую вереницу весьма щекотливых вопросов.

«Леди Б. две недели назад была отправлена в санаторий. Семья не хочет привлекать внимания к прогрессирующему маразму, в котором она находится. С. А.» – гласила записка.

Кто же тогда была та пожилая леди, которую любезно согласился принять Хэррисон, с тем чтобы она могла полюбоваться драгоценностью, принадлежавшей ее предкам?..

Глава 5

Гости герцогини

Лакей громко назвал имена Альдо и Адальбера, и они вошли в гостиную, где гости герцогини Дэнверс коротали время, дожидаясь начала обеда. При одном взгляде на собравшихся Альдо безумно захотелось тут же развернуться и уйти. Он и шел-то сюда неохотно, поскольку перспектива встречи с американкой, которая наверняка была какой-нибудь несносной богатой дамой, совершенно ему не улыбалась. Однако когда князь еще с порога разглядел женщину, которая, сидя на канапе, болтала с хозяйкой дома и леди Уинфилд, он просто впал в панику. Он остановился как вкопанный и уже сделал было полуоборот, как обеспокоенный Видаль-Пеликорн зашептал ему, не поворачивая головы:

– Что с тобой? Плохо себя чувствуешь?

– Мне не надо было сюда приходить! Похоже, что мне предстоит самый ужасный вечер в моей жизни! Эта американка жаждет крови несчастного антиквара.

– Я в отчаянии, но бежать уже поздно!

И в самом деле, их имена, произнесенные зычным голосом слуги, уже прогремели в гостиной, и старая герцогиня, поднеся к глазам лорнет, посылала им с другого конца комнаты обворожительную улыбку. Нужно было идти и здороваться. Спустя мгновение, показавшееся Альдо слишком коротким, он склонился к руке хозяйки, а она ласково сообщила своей собеседнице:

– Вот тот человек, которого я вам обещала, милая Ава! Что же касается вас, князь, то леди Риббсдейл мне сказала, что вы знакомы и встречались в Америке до войны.

– Леди Риббсдейл? – недоуменно переспросил Альдо, кланяясь американке. – Память подсказывает мне другое имя – незабываемое, как сама миледи!

Действительно, лет десять назад, проводя лето в Ньюпорте, знаменитом курорте нью-йоркских миллиардеров, Морозини посчастливилось быть представленным Аве Астор, считавшейся самой красивой женщиной Соединенных Штатов, несмотря на то, что ей было уже за сорок. Ава Лойл-Виллинг, которая за два года до этого разошлась со своим мужем Джоном Астором IV, продолжала носить его фамилию. Бывший муж никак не мог помешать ей в этом, ибо, возвращаясь из свадебного путешествия по Европе со своей второй женой, он имел несчастье взять билеты на «Титаник». Погиб он как истинный рыцарь, буквально силой заставив свою молодую жену занять место в спасательной шлюпке. Ава, у которой было от него двое детей, сохранила за собой его имя, совершенно проигнорировав существование другой, более молодой вдовы.

Обольстительная, полная чарующего обаяния Ава в душе была бессердечной мегерой, никогда не любившей ни мужа, ни детей, ни любовников. Любила она всегда только саму себя. Лойл-Виллинги были одним из самых родовитых и богатых семейств Филадельфии, среди своих предков они числили английских королей и даже одного французского суверена, так что Ава ребенком была страшно избалована, как следствие дурно воспитана и, к сожалению, с годами так и не избавилась от дурных привычек.

Альдо с ужасом вспоминал об одном обеде у Вандербильдов, на котором Ава, сидевшая рядом с пожилой английской аристократкой, – чьим соседством она была страшно недовольна, предпочитая общество мужчин, – воскликнула, вставая из-за стола: «И кто это мне говорил, что леди Х... может быть забавной и остроумной?!» Ответом ей было ледяное молчание.

Жизнь князя Морозини Ава представляла себе как непрестанное катание в гондоле с гитарой в руках и распевание «О соле мио!», о чем она при всякой встрече сообщала Альдо, считая это наиостроумнейшей шуткой и доводя его до бешенства.

Альдо понадеялся было, что прошедшее десятилетие несколько утихомирило американку, но ошибся. Она встретила его звонким восклицанием:

– А вот и наш князь-гондольер! Счастлива вновь увидеться с вами, мой дорогой!

– Я тоже... леди Риббсдейл? Я правильно произношу вашу фамилию? – осведомился он, решив достойно сыграть свою партию в этом дуэте и отвечать невежливостью на невежливость, пусть даже в ущерб своей репутации галантного светского человека.

– Совершено правильно, – ответила она с сияющей улыбкой. – Мой муж богатый и знатный человек, но, к сожалению, я не могу вас познакомить. До нашего с ним брака он был самым обаятельным весельчаком, которого только можно себе представить. Он только и делал, что устраивал великолепные праздники, зато теперь его никакими силами не выманишь из замка Тюдор, которым он владеет в Суссексе. Звуки скрипок, игравших на балах, сменило чтение вслух классиков. И должна сказать, что классики действуют на меня усыпляюще, несмотря на прекрасный звучный голос моего мужа. Поэтому время от времени я приезжаю развлечься в Лондон. Не так часто, как мне хотелось бы, – ведь он не может без меня обойтись...

– Как я его понимаю! Он не должен был бы отпускать вас от себя ни на секунду! Позвольте вам представить моего друга Адальбера Видаль-Пеликорна, известного французского египтолога.

– Здравствуйте, сударь, приятно познакомиться. Египтолог – это всегда любопытно, хотя англичане в этой области преуспели куда больше французов!

– Скажем, что у них было больше возможностей, леди Риббсдейл, – нежно проворковал Адальбер. – Что же касается существа дела, то, насколько я помню, Шампольон, расшифровавший иероглифы, был француз.

– Да, но это было давным-давно! И потом, его Розеттский камень хранится здесь, в Британском музее... Но коль скоро это ваша профессия, что же вы делаете в этой гостиной? Моя дочь Элис сейчас в Египте вместе с нашим другом лордом Карнавоном и непосредственно наблюдает за раскопками в Долине царей.

– Ваша дочь археолог?

– Избави бог от такого ужаса! Что вы?! Неужели вы можете представить себе, что она копается в песке? Нет, она просто увлекается этой страной, верит, будто жила там в одну из прошлых жизней. Она считает себя дочерью верховного жреца Амона, которая сделалась последовательницей солнечного культа Эхнатона. На этой почве ее мучают совершенно необычные кошмары.

Словесный поток продолжался бы до бесконечности, если бы не вмешательство герцогини. Она поднялась и мягко, но решительно сообщила, что считает своим долгом познакомить вновь пришедших с другими гостями.

– Вы будете сидеть рядом за столом, – пообещала она леди Риббсдейл в качестве утешения. – И успеете наговориться.

Герцогиня взяла князя под руку, чтобы обойти с ним гостиную, а он просто похолодел, представив себе, какие крестные муки предстоят ему за обедом. Занятый своими мыслями, Альдо безучастно поприветствовал с десяток самых разных людей и опомнился, только любезно пожимая руку Морицу Кледерману...

– Очень рад знакомству, – произнес швейцарский банкир без тени тепла в голосе. – Эту счастливую неожиданность я ценю по достоинству. Мне кажется, у нас есть общие друзья.

– В самом деле, – согласился Морозини, вспоминая, что на церемонии бракосочетания Анельки и Эрика Фэррэлса герцогиня Дэнверс и Дианора Кледерман были самыми почетными гостями. – Полагаю, вы точно так же, как я, сожалеете о трагической судьбе сэра Эрика Фэррэлса... и его молодой супруги.

Что-то вроде любопытства, смешанного с удивлением, зажглось в серых глазах швейцарца.

– Вы считаете, что его супруга ни в чем не виновата?

– Убежден, – твердо ответил Альдо. – Ей нет еще и двадцати, сударь, и в этой драме я считаю ее жертвой...

Огонек любопытства продолжал гореть, а на губах появилась небрежная улыбка, придавшая оттенок мягкой иронии суровому лицу банкира.

– Значит, вам никогда не прийти к согласию с моей женой. Она просто мечтает увидеть на виселице супругу своего старинного друга... Впрочем, я полагаю, что вы знакомы с моей женой?

– Да, я имею такую честь и удовольствие. Могу ли я позволить себе спросить, как она себя чувствует, поскольку, как мне показалось, вы путешествуете один, – произнес Альдо с искренней теплотой.

– Она чувствует себя прекрасно, по крайней мере мне так кажется. Она хотела поехать со мной, но, поскольку речь шла об исключительно важной и сугубо деловой поездке, я предпочел приехать сюда один. И оказался прав. Ей не пришлось дышать тяжелым воздухом преступления, жертвой которого пал несчастный Хэррисон.

– Вас привлек сюда алмаз Карла Смелого?

– Да. Впрочем, как и других... и вас, как я полагаю. Я думаю задержаться здесь в надежде, что алмаз скоро найдут.

– Представьте себе, я тоже. Я бесконечно доверяю профессионалам из Скотленд-Ярда.

Приглашение к столу прервало их разговор. Впрочем, Альдо с герцогиней уже успели обойти всех собравшихся гостей, и потому Морозини покорно направился к леди Риббсдейл, с тем чтобы предложить ей руку и отвести к столу.

Но действительность превзошла все ожидания и оказалась еще плачевнее, чем представлял себе Альдо. Как только они уселись за великолепный стол красного дерева, чью сияющую поверхность украшали островки ваз из безупречного английского фарфора, игравшего всеми цветами радуги хрусталя и позолоченного серебра, которые цвели самыми роскошными и изысканными цветами, леди Риббсдейл стала расспрашивать Альдо о его торговых делах и даже о подробностях его личной жизни. Вдобавок второй его соседкой оказалась хозяйка дома, и поэтому князь был вынужден отдать должное каждому из подававшихся блюд: прозрачному жидкому супу, в котором непонятно что плавало, пережаренной баранине с недожаренной картошкой, политой вдобавок мятным соусом, который он терпеть не мог, а затем удовольствоваться крошечным кусочком сыра, которого, будь его воля, как раз охотно съел бы целую тарелку. Отдал Морозини должное и дрожащему желе, украшенному сахарными цветами, и острым тостам, которые должны были перебить сладкий вкус десерта, но были так наперчены, что от них горело во рту и хотелось плакать. Но до десерта было еще далеко, и бывшая миссис Астор меж тем объясняла Альдо, чем была вызвана ее поездка в Лондон. Речь шла, разумеется, о «Розе Йорков». Леди Риббсдейл намеревалась ее купить и рассматривала как личное оскорбление то, что Хэррисон, не уважив ее, позволил себя ограбить и убить.

– Но ведь нет никакой уверенности, что вам удалось бы купить этот алмаз, леди Ава, – заметил Морозини. – При таких соперниках... Например, английские и французские Ротшильды, они записались одними из первых, и потом, напротив вас за столом сидит один из крупнейших коллекционеров Европы. Во всяком случае, самый крупный в Швейцарии...

– Пф! Да все они ничего не значат! – И милая дама сделала резкий жест маленькой ручкой в кольцах, которым «смела» всех своих ничтожных конкурентов. – Он бы достался мне, потому что я всегда получаю то, что хочу! И в тот же вечер вы увидели бы, как он сверкает у меня на шее.

Спокойный отчетливый голос Морица Кледермана донесся с противоположной стороны стола:

– Это не тот камень, который можно носить. Он, безусловно, хорош, но совсем не так ярко блестит, как вы думаете. Вам не приходилось его видеть?

– Нет. Но какое это имеет значение?

– Большое. Потому что, вполне возможно, он вас разочарует. Во-первых, это кабошон, иными словами, поверхность у него гладкая, без граней. Он просто отполирован, ведь камень этот очень древний, его добыли еще в те времена, когда искусство огранки не было известно.

– Именно так, – поддержал собеседника Альдо. – Про «Розу Йорков» нельзя сказать, что она играет всеми цветами радуги, как, скажем, ваше сегодняшнее ожерелье.

Американка, увешанная несколькими бриллиантовыми ожерельями, серьгами, диадемой и тремя браслетами, переливалась тысячью огней, словно рождественская елка. Каждое из украшений само по себе было достаточно красивым, но их было слишком много, они мешали друг другу и производили странное впечатление эклектичности и безвкусицы. Маленькая ручка вновь отмела возражения.

– Ничего страшного! Я отдам его огранить, – ни на секунду не задумавшись, заявила леди Ава.

В темном зеркале красного дерева антиквар и коллекционер обменялись испуганными взглядами.

– Исторический камень нельзя «отдать огранить», – поторопился сказать Морозини. – Особенно камень такой важности и значимости!

– А почему, собственно? Я же заплачу за него!

– Потому что английское королевское семейство, которому он принадлежал на протяжении стольких веков, может попросить у вас отчета о его сохранности. Потому что рыночные законы имеют ограниченное действие по отношению к историческим драгоценностям. Особенно в Англии и когда речь идет об английской истории, – сурово отчеканил Альдо. – И еще должен вам сказать, что алмаз Карла Смелого, утратив после огранки свой облик, хранимый в памяти людей, утратит и большую часть своей рыночной стоимости. По чести сказать, я не понимаю, почему вы так стремитесь именно к этому алмазу?

Нежные матовые щеки леди Риббсдейл внезапно покраснели, а великолепные черные глаза загорелись гневом, который она и не подумала скрывать.

– Вы не понимаете?! – повысила она голос. – Так я вам объясню! – Американка почти кричала, не заботясь о том, что перекрывает голоса всех сидевших за столом. – Я не собираюсь больше терпеть, что моя кузина леди Астор,[4] эта гордячка Нэнси, которая вдобавок пролезла в палату общин, носит при дворе и на приемах диадему, в середине которой сверкает «Санси», один из самых красивых бриллиантов французского королевского дома. Вот поэтому я хочу иметь «Розу Йорков».

– Даже на вас, мадам, «Роза Йорков» не будет выглядеть так же, как «Санси», – это один из самых красивых камней, которые мне известны, – заметил Мориц Кледерман.

– Но в таком случае я хочу иметь хотя бы что-то равное ему, того же уровня! Для этого я и хотела увидеть вас, князь, – сообщила она со свойственной ей бесцеремонностью. – Раз вы торгуете историческими камнями, найдите мне какой-нибудь получше.

Все это было настолько грубо, нелепо, что Морозини вместо того, чтобы разозлиться, рассмеялся.

– В таком случае, леди Ава, вам придется убедить его величество продать вам один из камней, хранящихся в Тауэре – один из «Кулинненов», например, или бриллиант герцога Вестминстерского, полученный за победу при Насаке, он весит восемьдесят с половиной каратов, тогда как «Санси» только пятьдесят три...

– Вес меня не интересует, – нетерпеливо прервала его собеседница. – Я хочу знаменитый бриллиант, который носила бы какая-нибудь королева, а еще лучше, не одна. Вот как «Санси». Нэнси только и делает, что всем рассказывает его историю! И, между прочим, его любила надевать знаменитая Мария-Антуанетта.

– Тогда, – не слишком решительно предложил Кледерман, – почему бы вам не попробовать выкупить «Регент» из Лувра. Его сто сорок каратов сияли в короне Франции при короновании Людовика XV, его тоже носила Мария-Антуанетта, а впоследствии Наполеон...

– Не валяйте дурака! – ополчилась на него прекрасная Ава, не затрудняя себя излишней любезностью. – Я уверена, что совсем нетрудно найти то, что мне хочется. И поскольку это ваше ремесло, Морозини, извольте удовлетворить мое желание!

В эту минуту герцогиня наконец сочла нужным вмешаться в разговор. И хотя она никогда не обладала ни особой деликатностью, ни особым умом, но тут даже ей почудилось, что воздух перенасыщен электричеством, и ее очень насторожил странный зеленый огонь, загоревшийся в серо-голубых глазах Альдо.

– Успокойтесь, милая, – принялась она увещевать леди Аву. – То, чего вам хочется, не так-то просто найти, но не сомневаюсь, что князь сделает даже невозможное, лишь бы вас порадовать. Однако вам необходимо набраться терпения.

Продолжая говорить, хозяйка дома поднялась со своего места, давая знак всем остальным дамам последовать ее примеру. Мужчины остались сидеть – по ритуалу им полагалось сейчас перейти к портвейну.

– Какой замечательный обычай, – шепнул Альдо своему другу со вздохом облегчения, который был предназначен лишь Адальберу. – Только сегодня я оценил его по достоинству.

– Но это лишь передышка. Так легко ты от этой фурии не отделаешься. Она из тех, кто знает, чего хочет. Если ей приспичит, она потребует у тебя луну, и ты не сумеешь ей отказать.

– Не уверен. Однако сейчас мне пришла в голову одна мысль, и, возможно, заодно мне удастся поправить финансовые дела одной старинной подруги моей матери... У нее есть диадема с бриллиантом чуть больше «Санси». Каждый раз, когда я видел его, мне приходила в голову мысль: а не знаменитое ли это «Зеркало Португалии», которое исчезло после ограбления королевской сокровищницы Франции на площади Согласия в 1792 году. Что с ним сталось потом, ведь никому не известно.

Альдо говорил очень тихо, возможно, потому что не хотел, чтобы его услышал Кледерман, занятый беседой с полковником колониальных войск, сидевшим рядом с ним.

– Думаю, что твоя идея не стоит и ломаного гроша. Твоя дама наверняка не собирается его продавать.

– В том-то и дело, что собирается. Объясню в двух словах. Она пришла ко мне за день до моего отъезда в Шотландию и спросила, не найду ли я какую-нибудь возможность очень деликатно избавить ее от одной «вещицы» – так она называет бриллиант, который считает причиной всех несчастий, обрушившихся на нее, начиная со дня свадьбы, когда она украсила им свою прическу в первый раз. Тогда, выходя из церкви, она споткнулась, сломала ногу и осталась хромой на всю жизнь. Но это еще не все: одного за другим она потеряла сначала мужа, которого очень любила, а потом двоих сыновей при весьма трагических обстоятельствах, о которых не буду сейчас говорить. У нее осталась дочь, которая вышла замуж по любви. Ее муж – тоже выходец из венецианской аристократической семьи и к тому же весьма хорош собой, но он почти разорен, страшный святоша и непозволительно скуп. Девушка, которая сама красотой не отличается, безумно влюбилась в этого молодого человека, а он решил воспользоваться своей привлекательной внешностью, чтобы жениться и поправить таким образом свои дела. Из-за этого брака мать буквально разорилась, не тронув только этот бриллиант. Она не хотела, чтобы проклятие, которое, как она считает, с ним связано, пало на голову ее невинной дочери. Но теперь здоровье моей знакомой всерьез пошатнулось, она нуждается в лечении и уходе, и потому готова избавиться от бриллианта.

– Чудесно! Ей остается только его продать!

– Но это не так просто, как кажется! Зять так и вьется вокруг нее, надеясь, что она подарит бриллиант дочери. И, конечно, следит за ней. Если он узнает, что она собирается продать камень, это может привести к весьма плачевным результатам.

– Он дойдет до?..

– Нет, не до убийства, конечно: для этого он слишком набожный христианин, но вполне способен добиться, чтобы ее признали недееспособной. Поэтому она и навестила меня тайно, приехав рано утром, когда ее зять был в церкви. Я пообещал ей, что постараюсь найти выгодного покупателя. Я собирался поискать его среди тех, кто прибудет на аукцион, и мне очень стыдно признаться, что я начисто позабыл о ее просьбе и вспомнил вот только теперь.

– Но тебе представляется прекрасная возможность! Используй ее!

– Есть и еще одна небольшая проблема: я почти уверен, что это «Зеркало Португалии», но никаких доказательств у меня нет... кроме того, что и этот камень приносит несчастье...

– Как?! «Зеркало Португалии» тоже?

– Этим отличаются почти все камни, ставшие легендарными. «Санси», кстати, не исключение, так что леди Риббсдейл не стоит так уж завидовать своей кузине. Что касается «Зеркала», то этот камень прошел через руки Филиппа II Испанского, получившего его от своей первой жены Марии Португальской в день их свадьбы. Она умерла, не прожив после этого и двух лет. Впоследствии бриллиант перекочевал в английскую сокровищницу и оставался там до Карла I, которому отрубили голову. Его жена, дочь Генриха IV, сбежала во Францию, прихватив свои драгоценности. Оказавшись в бедственном положении, она вынуждена была продать их Мазарини. Этот бриллиант, как и «Санси», носила Мария-Антуанетта, так что американке будет от чего прыгать от радости. Но, впрочем, будучи недоверчивой, что свойственно многим ее соотечественникам, леди Риббсдейл, вполне возможно, не захочет его купить, если не узнает всю историю камня, чтобы потом рассказывать о ней всем и каждому. Но о том, что было с этим камнем после 1792 года, не знает даже моя знакомая. Ее муж хранил по этому поводу молчание, так и не рассказав, каким образом стал его владельцем. Мне бы хотелось, чтобы она обратилась к какому-нибудь коллекционеру вроде Кледермана, который умеет держать язык за зубами. К тому же у Кледермана есть один камень из коллекции Мазарини, к которой принадлежали и «Зеркало», и «Санси»...

Альдо замолчал. Леди Дэнверс сочла, что портвейна выпито уже вполне достаточно, и прислала своего дворецкого сообщить, что мужчины могут присоединиться к дамам.

– Передышка кончилась, – шепнул Видаль-Пеликорн. – Но на твоем месте я все-таки обдумал бы ситуацию хорошенько: эта сумасшедшая может выложить за понравившуюся ей вещь целое состояние.

– Мне все-таки хотелось бы перемолвиться и с Кледерманом. Конкуренция никогда не была помехой в нашем деле, а если он заинтересуется, то, вполне возможно, что и набавит цену.

Однако намеченный разговор пришлось отложить. Пока длился обед, за которым собрался ограниченный круг приглашенных, успели прийти новые гости, и в одной из гостиных приготовили столы для бриджа. Игроки уже усаживались за зеленое сукно, и Альдо не без огорчения заметил, что занял свое место среди них и швейцарец. Сам он не любил этой игры, считая ее слишком медленной и требующей слишком большого внимания. Князь предпочитал более живой и напряженный покер. Однако в случае необходимости и он мог сесть за стол четвертым. Однако на этот раз, с удовлетворением отметив, что его преследовательница приготовилась играть, Морозини перешел в соседнюю гостиную, где гостей развлекала сама хозяйка дома и где можно было поболтать обо всем и ни о чем, потягивая кофе и ликер.

С чашкой кофе в руках, не зная, чем себя занять, поскольку Адальбер, обожавший бридж, покинул его, Морозини стал не спеша обходить гостиную, обнаруживая среди удручающей викторианской позолоты очень недурные живописные полотна: то пейзаж, то портрет. Один из портретов особо привлек его внимание как манерой исполнения, так и персонажем, который был на нем изображен. Это был человек высокого происхождения, а если судить по пышности костюма, то, может быть, и королевской крови. Лицом он походил на Бурбонов, а больше всего на короля Карла II,[5] но шапка рыжих кудрявых волос и несколько вульгарная улыбка уменьшали сходство. Альдо наклонился, чтобы разобрать имя художника, но вдруг чей-то голос позади него сообщил:

– Это Кельнер. Он был, как вы знаете, любимым художником короля Георга I.[6] Такой же немец, как и он сам. А лицо любопытное во всех смыслах, не правда ли? И происхождение этого человека достаточно необычно...

Позади Морозини тоже с чашкой кофе в руке стоял человек, в котором Альдо узнал новоиспеченного лорда Килренена – тяжелое и маловыразительное лицо его на этот раз оживляла усмешка.

– Я не ожидал вас увидеть, сэр Десмонд. Как случилось, что я не заметил вас за столом?

– А меня там не было. Я должен был присутствовать на обеде, но меня задержало очень важное дело в Олд-Бэйли. Вас заинтересовал этот портрет?

– Ну должен же гость к чему-нибудь проявить интерес! Признаюсь, что он меня несколько заинтриговал. Но вы говорили, что происхождение того, кто на нем изображен... необычно?

– Более или менее. Его мать продавала апельсины, потом сделалась актрисой, а затем фавориткой нашего короля Карла, второго по счету. Перед вами сын знаменитой Нелл Гуин, которого его отец-король сделал герцогом Сент-Элбенсом.

Морозини иронически приподнял бровь.

– Как! Это один из ваших предков?

– Благодарение господу, нет. Даже ради герцогского титула мне бы не хотелось числить излишне известную Нелли среди своих предков. Я происхожу от другого Сент-Элбенса, который в XII веке был врачом французского короля, а потом переселился в Англию. Что, если мы присядем? Нам удобнее будет разговаривать. К тому же кофе совсем остыл...

Они подошли к креслам, и Альдо, оглянувшись, бросил последний взгляд на незаконнорожденного королевского сына. Ему вспомнились слова Симона Аронова, которые тот сказал в машине, рассказывая о «Розе Йорков»: «Придворные сплетни утверждают, что этот алмаз герцог Бэкингемский проиграл в карты королевской фаворитке Нелл Гуин, которая в то время была беременна сыном короля Карла...» Этот человек, в лице которого было что-то вульгарное и чье имя не мог припомнить Хромой, наверняка владел знаменитым алмазом. И тут Альдо вдруг подумал, что розыски Адальбера в Соммерсет-хауз могут оказаться весьма плодотворными...

А пока можно было попробовать узнать кое-что и от другого Сент-Элбенса, – того, который сидел сейчас рядом с ним, независимо от того, имел он или нет отношение к сыну Карла II.

– Могу я узнать, как себя чувствует леди Мэри? Я не вижу ее с вами. Надеюсь, она не больна?

– Нет, благодарю вас, здорова. Но она не слишком любит такого рода сборища и вовсе не жалует леди Дэнверс, с которой я, со своей стороны, поддерживаю самые дружеские отношения. Но впервые я рад, что ее здесь со мною нет, потому что, боюсь, она все еще на вас сердится. История с браслетом, который вы отказались ей продать...

– Поверьте, меня самого это крайне огорчает. Но выбора у меня не было – приказ звучал более чем категорично: ни англичанину, ни англичанке.

– Я так и не смог понять почему.

Морозини рассмеялся:

– В мои обязанности не входит открывать секреты моих клиентов. Точно так же, как врач... или адвокат, я обязан хранить профессиональные тайны.

– Я прекрасно понимаю и нисколько не настаиваю. Одно могу сказать, что Мэри не везет. Она начала было забывать о браслете Мумтаз-Махал и возложила все свои надежды на «Розу Йорков», но и та исчезла! Однако вы только что упомянули о моей профессии, а ведь я, кажется, должен вас поблагодарить – леди Фэррэлс дала мне знать, что вы порекомендовали ей поручить мне ее защиту. Я не предполагал, что мое имя известно в Венеции.

– Я передал леди Фэррэлс рекомендацию одного моего друга, чье имя не хочу предавать огласке. Должен сказать, что он очень высоко оценил ваш талант, но, не имея чести лично знать юную леди, передал ей совет поменять адвоката через меня. Вот в чем все дело. Поэтому вам не за что меня благодарить.

Поставив локти на подлокотники, соединив пальцы и положив на них подбородок, лорд Сент-Элбенс застыл в этой удобной для размышления позе.

– Может, и так, – наконец проговорил он. – Мне лестно, что с этим делом обратились ко мне, оно интересно, но, вполне возможно, ничего не прибавит к моей репутации. Молодая женщина без конца путает показания, должен признаться, что беседы с ней мало что проясняют, и мне пока не удалось избрать тактику, которой я должен буду придерживаться на суде. Когда смотришь на нее, нисколько не сомневаешься в ее невиновности, но когда слушаешь, то ты в этом уже не так уверен.

– А вы побеседовали с Вандой, ее горничной?

– Нет еще. Я собирался поговорить с ней завтра.

– После разговора с ней вам станет еще труднее понять, кто прав и кто виноват. Но мне кажется, что следует доверять Анель... леди Фэррэлс и приложить все усилия, чтобы разыскать сбежавшего поляка.

– В этом нет никаких сомнений! Но скажите мне, князь, вы хорошо знаете мою подзащитную?

– Кто может похвалиться, что хорошо знает женщину? Наше знакомство длилось несколько недель как раз перед ее замужеством.

– Замужеством, где о любви не было и речи. Я не скрою от вас, что именно в этом пункте моя защита становится очень уязвима. Если только я не сумею уговорить ее переменить свою линию поведения. Она не должна так открыто выражать отвращение, которое внушал ей муж. Иначе прокурору не составит труда доказать, что отвращение перешло в ненависть, а любовная связь с этим поляком только подогрела страсти...

– Только что приехал в Лондон ее отец. Вы с ним виделись?

– Нет еще. Мы договорились встретиться завтра.

– Разговор с ним придаст вам уверенности, – сообщил Альдо с иронической усмешкой. – Этот человек всегда знает, чего хочет, к тому же он всегда умел навязать свою волю дочери!

– Ах вот как?

– Да, именно так! Вам достаточно будет поговорить с ним минуту-другую, и вы уже будете знать, с кем имеете дело.

Усатый джентльмен с проседью – Морозини позабыл его имя и помнил только, что тот приходится кузеном герцогине Дэнверс, – подошел к ним и попросил лорда Десмонда соизволить присоединиться к игрокам в бридж, сопровождая свое приглашение панегириком, из которого явствовало, что Сент-Элбенс столь искусный игрок, о котором партнеры могут только мечтать, и, кроме того, им не хватает четвертого. Адвокат поднялся с извинениями:

– Я хотел бы продолжить наш разговор, князь, и надеюсь, что такая возможность нам представится. В крайнем случае я сам устрою нашу встречу – нам просто необходимо увидеться с вами.

– Не думаю, что перспектива увидеться со мной обрадует леди Мэри.

– Ее неприязнь к вам вряд ли продлится слишком долго. Как большинство женщин, она переменчива. Очень скоро она забудет о браслете и будет видеть в вас лишь охотника за драгоценными камнями, иными словами, человека для нее бесконечно привлекательного.

– Мне казалось, она слишком рассержена на меня...

– Не будем больше об этом! Я все улажу. А почему бы вам не приехать с вашим другом, у которого совершенно непроизносимое имя, к нам в Кент в конце недели? Я просто мечтаю показать вам свою коллекцию нефрита.

Внезапная сердечность тона, желание продолжить знакомство, столь неожиданные в этом малоприятном, не подверженном эмоциям человеке, объяснились тотчас же, как только он произнес слово «нефрит». Судя по всему, сэр Десмонд принадлежал к той разновидности коллекционеров, которые любят, чтобы их сокровищами восхищались. А поскольку судьба Анельки теперь во многом зависела от этого господина, Альдо подумал, что его приглашением не стоит пренебрегать.

– Почему бы и нет? Мы с большим удовольствием навестим вас, как только я выйду из немилости у хозяйки дома. Мы рассчитываем еще пробыть какое-то время в Лондоне.

– Вот и прекрасно! Вам надо быть готовым к тому, что на вас обрушится целый шквал вопросов относительно «Розы Йорков». Если позволите, я хотел бы дать вам один совет: вы легко от них отделаетесь, если скажете, что всегда были уверены в том, что алмаз поддельный. Кстати, лично я в этом не сомневаюсь. Да, иду, дорогой, иду!..

Последние слова были адресованы усатому джентльмену, который счел, что разговор затянулся, и вновь подошел к ним. Адвокат, поклонившись, отправился в соседнюю гостиную, оставив Морозини в некотором недоумении относительно последней фразы, произнесенной его собеседником. Откуда у него такая убежденность? Было ли это понятным и совершенно естественным желанием сохранить мир в своем доме или...

– Или что за этим еще может крыться? – пробормотал Альдо сквозь зубы и тут же себя одернул: пора, мой мальчик, обуздать свое воображение! Иначе ты совсем заблудишься в тумане, в котором плаваешь вот уже несколько дней! Нет, дело, конечно, не в том, что сэр Десмонд имеет несчастье быть женатым на полубезумной женщине, которая предпочитает бриджу фан-тан и по ночам посещает подозрительные кварталы. Из-за этого не стоит подозревать его в намерениях, которые он по какой-то причине предпочитает скрывать. По существу, самый большой его недостаток – это нерасполагающая внешность, но в этом его вины нет.

Альдо поднялся, отставил пустую чашку и вновь вернулся к портрету сына Нелл Гуин. Он чем-то необъяснимо притягивал его. Насмешливым выражением глаз? Бесстыдной ухмылкой? Этот Сент-Элбенс словно поднимал князя на смех за старание проникнуть в тайну, которую он хранит так давно... В конце концов, если кто-то и знал, по какой дороге пустился странствовать алмаз, то безусловно он, потому что наверняка был его владельцем...

На этот раз Альдо отвлек от размышлений женский голос – любезный и чуть насмешливый, он принадлежал леди Уинфилд:

– Похоже, что вы увлеклись этой картиной, дорогой князь. Нас это не слишком радует: единственный мужчина, оставшийся в нашем женской обществе, генерал Элисворт, уже спит сном младенца...

В самом деле несколько дам сидело вокруг хозяйки дома и поименованного генерала, который сладко дремал в глубоком кресле. Альдо рассмеялся.

– Да, действительно печальная картина, – сказал он леди Уинфилд, – но я буду счастлив, если сумею вас развлечь. Однако что за странная мысль расставлять столы для бриджа! Карты же просто погибель для таких вечеров.

– Бридж стал невероятно популярен. Если хочешь, чтобы к тебе ездили, приходится следовать моде.

Хозяйка указала Альдо место рядом с собой на канапе, любезно попросив его «уделить ей капельку внимания». Морозини тут же пожалел об обществе герцога, нарисованного на полотне. Он готов был позавидовать генералу, потому что дамы обменивались лондонскими сплетнями, которые вертелись вокруг Букингемского дворца. В этот вечер их занимал вопрос, касавшийся герцога Йоркского, второго сына Георга V и королевы Марии, и сводившийся к следующему: «Выйдет она за него замуж или нет?» Она – очаровательная девушка, принадлежащая к высшей шотландской аристократии, – Элизабет Боуи-Лайон, дочь графа Стретмурского, в которую «Берти»[7] был влюблен вот уже два года и которая, похоже, не слишком ценила оказанную ей честь. Не сказать, чтобы это облегчало задачу принцу, обладающему привлекательной внешностью, но настолько робкому и застенчивому, что он от этого страдал заиканием. К тому же несчастный был переученный левша и с детства мучился резями в желудке. Эти напасти не всегда располагали принца к веселости, тогда как его избранница была воплощением изящества, открытости и жизнерадостности.

– Он ей не нравится, – говорила леди Дэнверс. – Это стало совершенно ясно в прошлом году, в феврале, на свадьбе принцессы Марии, где Элизабет была подругой невесты. Я никогда еще не видела ее такой грустной.

– И все-таки она станет его женой! – заявила леди Эйр, близкая подруга королевы. – Ее величество выбрала ее для своего сына, и если ее величество чего-то хочет...

– Неужели вы всерьез думаете, что придется прибегать к принуждению? Я прекрасно знаю, что принц, несмотря на свою замкнутость, очаровательный мальчик и сделает все, чтобы жена его была счастлива. Но девушки – такие хрупкие существа...

– Только не Элизабет! – запротестовала леди Эйр. – Она очень сильная натура. Ее душевное здоровье не уступает физическому, так что она будет прекрасной спутницей Альберту.

– С этим я не спорю и полностью согласилась бы с вами, если бы речь шла о наследнике трона, но пока и старшему брату, принцу Уэльскому, далеко до царствования. К тому же он тоже еще не женат. И при таких обстоятельствах я не вижу никаких оснований торопиться с женитьбой младшего. У меня перед глазами страшное несчастье, к которому привел насильственный брак: девятнадцатилетнюю девушку, совсем еще дитя, принудили вступить в брак с человеком, который был ей не по сердцу. А уж как был влюблен Эрик Фэррэлс, один бог только знает!

Буря протестов была реакцией на последние слова леди Клементины. Немыслимо было и сравнивать брак немолодого уже человека с иностранкой, которую он совсем не знал, и предполагаемым браком, затрагивающим английскую королевскую семью. Что подразумевала герцогиня, проводя подобную параллель? Такое и представить себе невозможно! Большинство из присутствующих дам не сомневалось в виновности Анельки. Громкие возбужденные голоса потревожили сон генерала и вызвали раздражение Морозини. Он постарался утихомирить поднявшуюся бурю.

– Сударыни! Прошу вас, выслушайте меня! Постарайтесь взглянуть на вещи чуть менее пристрастно. Безусловно, ее светлость вспомнила крайний случай, и параллель может показаться шокирующей, если считать леди Фэррэлс убийцей своего мужа. Но что касается, например, меня, то я убежден в ее невиновности!

– Что вы говорите?! – вскричала леди Уинфилд. – Как вы можете отрицать очевидное? Наша дорогая герцогиня видела собственными глазами, как эта несчастная протянула своему супругу порошок от головной боли, он растворил его у себя в стакане, выпил и тут же умер. Чего вам еще нужно?

– Мне хотелось бы найти настоящего виновника, леди Уинфилд! Я убежден, что в порошке не было никакой отравы. И мои подозрения касаются в первую очередь лакея, который принес своему хозяину стакан. Никто не следил за ним, и ему ничего не стоило бросить туда все, что угодно. На это особой ловкости не требуется.

– Я думаю примерно так же, как вы, князь, – поддержала Альдо герцогиня. – И еще я спрашиваю себя: не оказалась ли для бедного Эрика фатальной его страсть класть во все напитки свой знаменитый лед, который он приносил из аппарата, стоявшего в его кабинете. Лично я никогда не доверяла этой машине. Он выписал ее из Америки, встроил в книжный шкаф и относился к ней с таким благоговением, как будто это сейф с драгоценностями.

– Не говорите глупостей, Клементина! – прервала ее леди Эйр. – Кубик льда еще никого и никогда не убивал, а в стакане сэра Эрика обнаружили стрихнин.

– О какой машине вы говорите, ваша светлость? – заинтересовался заинтригованный Морозини.

– О маленьком холодильном шкафе, который умеет делать лед. Это новинка даже для Америки, а уж в том, что Эрик был единственным обладателем такого шкафа в Англии, и сомневаться не приходится. Он им чрезвычайно гордился и всегда утверждал, что его собственный лед лучше любого другого, что он придает виски совершенно особый вкус. Но поскольку мы, англичане, не слишком большие любители холодных напитков, машина эта всегда казалась мне чем-то вроде детской забавы. У Эрика ведь были такие странные увлечения...

– А вы рассказали о ней полиции?

– Да нет, конечно! Никто о ней тогда и не вспомнил! Эрик никому не позволял даже приближаться к своему холодильному шкафу, хранил при себе ключ от него и собственноручно клал лед в стакан, который подавал ему слуга, прежде чем налить в него виски. Поначалу, под влиянием шока, я совершенно позабыла об этой подробности, зато потом меня стал мучить вопрос: а что, если этот искусственно сделанный лед вреден?

– Ну не до такой же степени, – вставила леди Уинфилд, – и вы совершенно правильно сделали, что ничего не сказали полиции. Господа из Скотленд-Ярда и так привыкли считать нас, женщин, сумасбродками.

Разговор на тему убийства Фэррэлса прекратился не сразу, но Альдо уже не принимал в нем участия. Почему-то холодильный шкаф произвел на него особое впечатление. Почему? Может быть, потому, что о нем не упомянули полиции ни Анелька, ни герцогиня, ни секретарь? А по какой причине, собственно? Не любя английский обычай пить все теплым, особенно пиво, сэр Эрик обзавелся оригинальной игрушкой, хозяйственной новинкой, которой пользовался только самолично. По существу, тут не было ничего особенного. Нужно было только удостовериться, что машина исправна и действует без нарушений, что сплошь и рядом бывает с новыми изобретениями, когда их пускают в продажу. Герцогиня, хоть и не блещет умом, возможно, не так уж и не права. Хотя стрихнин – это, пожалуй, слишком!

Дамы продолжали горячо обсуждать вероятность брака герцога Йоркского, а Морозини, пробормотав слова извинения, которые едва были услышаны – дамы уже держали пари: состоится или не состоится эта свадьба,[8] – отправился на поиски Адальбера.

Князь нашел его в гостиной, где продолжалась игра в бридж. Археолог стоял за стулом своей партнерши, которая оказалась не кем иным, как леди Риббсдейл. Адальбер согласился на роль «мертвеца» и лишь наблюдал за ее игрой. Альдо отвел друга в сторону.

– Я только что узнал одну подробность, которая не дает мне покоя, – сообщил он.

И рассказал о холодильном шкафе в кабинете Фэррэлса.

– Тебе не кажется странным, что никто не заговорил о нем после смерти сэра Эрика?

– Да нет. Что особенного, если он предпочитал сам готовить лед, а не пользоваться тем, который лондонские морозильщики поставляют во все богатые дома? Он очень заботился о своем здоровье и, вполне возможно, считал, что лед от поставщиков недостаточно чист. Я не понимаю, что тебя так беспокоит.

– Сам не знаю. Какое-то ощущение, предчувствие. Если хочешь знать правду, мне очень хочется пойти и посмотреть, на что похожа эта штука.

– Что может быть проще! Сходи еще раз к Сэттону и попроси ее тебе показать.

– Ни в коем случае! Вообрази... погоди, не спорь, это только предположение... Вообрази, что яд был подмешан в лед?

Брови Адальбера поползли вверх и скрылись под его непослушным чубом.

– С риском убить кого угодно? Что ты выдумал? Опомнись! Представь себе, что, например, герцогиня попросила бы положить ей в стакан кусочек льда? Это, конечно, маловероятно, но все-таки?

– Ну и что? Тот, кто решился на убийство, не думает о том, о чем думаешь ты! И если я не хочу обращаться к секретарю, то только потому, что желаю сам убедиться в своей правоте и обвинить его в убийстве!

– Ты просто бредишь! У секретаря не было никаких причин убивать человека, к которому он был привязан и которому был обязан всем своим благополучием! Даже если предположить, что секретарь виноват, то он мог сделать что-то другое: подменить, например, воду. Твои измышления убедительны только в том случае, если убийца – сбежавший поляк. Раз он исчез сразу же, как только сэр Эрик упал, невольно возникает подозрение, что тут дело нечисто. А остальное, поверь, настоящее безумие! Тем более что ключ от кабинета сэр Эрик хранил при себе.

– Вовсе это не безумие. В общем, мне хочется пойти и проверить. С твоей помощью или без нее. С ключом или без ключа! Ладно, мы еще поговорим об этом. А пока тебя зовет твоя партнерша, и, похоже, она в дурном расположении духа.

– Черт побери! Мы опять проиграли! Она делает непомерные ставки, а потом удивляется, что мы проигрываем.

– Послушай, я тебя не слишком огорчу, если отправлюсь в гостиницу? А ты можешь приехать и попозже. Сказать по чести, время тут тянется невыносимо медленно...

Альдо не успел докончить своей фразы – за столом, к которому устремился Адальбер, явно что-то произошло. Яростный голос Авы Риббсдейл взорвал тишину, которую так ценят игроки в бридж, что практически возвели ее в особое правило игры. Вне всякого сомнения, леди Ава оспаривала свой проигрыш. Поначалу она обрушилась на своих противников – Морица Кледермана и молодого депутата-консерватора, а потом настал черед партнера. Американка обвиняла его в том, что он «оставил ей игру, которую невозможно было выиграть»! Что он безумно завысил ставки!

– Я отказываюсь играть в таких условиях! – воскликнула она, поднимаясь. – Возможно, я привыкла играть слишком смело, но по крайней мере умно! Прекратим игру, господа!

Альдо, который невольно последовал за своим другом к карточному столу, слишком поздно сообразил, какой подвергает себя опасности: облака белого атласа и черных кружев взметнулись вверх, и леди Риббсдейл, оставив своих партнеров сидеть за столом, устремилась к Альдо. Решительно взяв князя под руку, она резким жестом буквально развернула его, поставив перед собой лицом к лицу.

– Я не должна была поддаваться своей страсти к бриджу, ведь у нас с вами еще столько важных тем, – вздохнула Ава, даря его чарующей улыбкой. – Вы должны меня простить, если я дурно обошлась с вами за столом, давайте снова будем друзьями. Не правда ли? Мы будем друзьями! Я так этого хочу!

Леди Риббсдейл заговорила вдруг так доверчиво, ласково и просительно, словно дружба, о которой она просила, была для нее вопросом жизни и смерти. И Морозини сразу же ощутил, какой притягательной силой может обладать эта непредсказуемая женщина, если только захочет привлечь к себе...

– Невозможно остаться равнодушным к столь соблазнительному предложению, – отвечал он. – Почему бы нам и в самом деле не быть друзьями?

– Не правда ли? И вы отыщете для меня то, о чем я так мечтаю? Видите ли, князь, прося вас, чтобы вы совершили для меня маленькое чудо, я прекрасно понимаю, каких трудов вам это будет стоить! Но я повинуюсь глубинному, я бы сказала, – животворному импульсу! Вы сами можете убедиться, что бриллиантов у меня хватает, – и она небрежным жестом указала на переливающийся каскад камней, украшавший ее декольте, – но это все современные камни, а мне хочется иметь один, хотя бы один, который обладал бы душой... подлинной историей!

– Я не уверен, что ваше желание оправдано. Камни, пришедшие к нам из глубины веков, зачастую хранят в себе память о крови, слезах и бедах, которым послужили причиной, и если...

Ава прервала его взмахом руки.

– Кое-кто считает, что у меня множество недостатков, но пока никто еще не упрекнул меня в недостатке храбрости! Я не боюсь ничего, и тем более проклятий, которые связывают со знаменитыми драгоценностями. Они существуют только в воображении простолюдинов! С тех пор, как свекор подарил моей кузине «Санси», она ничуть не пострадала, скорее наоборот, – расцвела! Итак?

– Что я могу вам на это сказать? Я знаю один старинный камень, ограненный, не менее примечательный, чем тот, что не дает вам покоя. Скорее всего он принадлежал английской короне, прежде чем перейти в руки кардинала Мазарини. Я говорю: «скорее всего», потому что не могу предоставить вам никаких подтверждений, что это именно тот камень. Но если это тот самый, то с 1792 года о его судьбе ничего не известно.

– Мария-Антуанетта могла его носить?

– Думаю, да, но все это только в том случае...

– Не повторяйте все время одно и то же! Где он находится?

– В Венеции, у одной моей старинной приятельницы.

– Значит, завтра мы с вами уезжаем в Венецию и...

Альдо с улыбкой посмотрел на свою спутницу. Красивое лицо мгновенно преобразила страсть: черные глаза искрились, ноздри трепетали, она торопливо несколько раз облизала языком внезапно пересохшие губы.

– Нет, мы никуда не уезжаем, потому что владелица хочет, чтобы продажа осуществилась в величайшей тайне. Ваше присутствие привлечет слишком большое внимание...

– В таком случае поезжайте вы! Или пусть бриллиант привезут сюда! Я не знаю, как вы это осуществите, но постарайтесь сделать так, чтобы я его увидела! Кстати, как он называется?

– «Зеркало Португалии»... Послушайте, леди Ава! Я попробую попросить моего управляющего, которому всецело доверяю, привезти сюда камень, однако прошу одного – наберитесь терпения: с камнем такой ценности не разъезжают по Европе, не предприняв хоть каких-то мер предосторожности. И в особенности я прошу вас не говорить о нем ни единому человеку! Иначе переговоры между нами будут невозможны. Я не хочу, чтобы моему управляющему грозила хоть малейшая опасность. Вы меня поняли?

Леди Риббсдейл посмотрела прямо в светлые глаза Морозини и с неожиданной силой крепко сжала ему руку.

– Даю вам слово! Я передам вам в «Ритц» записку, чтобы вы знали, когда и где сможете меня найти. В любом случае я заранее вас благодарю за то, что вы стремитесь доставить мне удовольствие. А теперь пойдемте выпьем чего-нибудь покрепче. После стольких волнений мне это просто необходимо.

Разговор князя с прекрасной американкой проходил в зимнем саду, продолжавшем гостиную, где все еще развлекала гостей хозяйка дома. Теперь, болтая о пустяках, они покинули его. И только тогда, когда Морозини и Ава отдалились на порядочное расстояние, из-за высоких зеленых кустов, покинув свое убежище, вышел Мориц Кледерман. Он уселся в плетеное, одетое в цветной кретоновый чехол кресло, вытащил из внутреннего кармана смокинга сигару и, удобно откинувшись на спинку, с наслаждением закурил. На его губах блуждала насмешливая улыбка.

Уже в такси, возвращаясь в гостиницу, Адальбер и Альдо возобновили прерванный разговор.

– А теперь, будь любезен, объясни мне, что ты имел в виду, когда сообщил мне, что войдешь в дом Фэррэлса с моей помощью или без нее? – возмущенно спросил Адальбер.

– Не понимаю, каких еще объяснений ты требуешь, – проворчал Морозини. – Мне кажется, что я высказался достаточно прямо и ясно. Могу только добавить, что предпочел бы осуществить это с твоей помощью. У меня, к сожалению, нет твоих слесарных талантов.

– Это именно то, чего я ждал. А ты знаешь, что дерзости тебе не занимать? Почему бы тебе не обратиться за помощью к Ванде?

– Не хочу, чтобы у нее были из-за меня хоть малейшие неприятности. И потом, я не слишком-то доверяю ее неистовой преданности. Кроме всего прочего, никогда не знаешь, чего ждать от таких женщин. Если я что-нибудь обнаружу, она способна броситься на колени и во весь голос возблагодарить господа, разбудив в одно мгновение весь дом. Я подумал уже и о Салли, младшей горничной, приятельнице Бертрама Кутса, но в этом случае мы должны будем и ее ввести в курс дела, а я этого не хочу. В общем, сам видишь, что надежда только на тебя, – с неподдельной искренностью заключил Альдо.

– А мне все-таки кажется, что ты бредишь. Неужели ты считаешь, что я способен взломать дверь в особняке, который, несомненно, охраняется, да еще посреди Гросвенор-сквер?

– Но я не думаю, что двери черного хода тоже охраняют. И вход этот, кажется, делают в подвальном этаже? Не так ли?

Вместо ответа Видаль-Пеликорн пробормотал что-то совершенно невразумительное и явно нелюбезное. Отвернувшись, он погрузился в созерцание лондонских улиц, окутанных темнотой и туманом. Морозини больше не настаивал: идея должна была сама дозреть в голове Адальбера. Про себя Альдо не сомневался в победе: его другу трудно будет устоять перед искушением поучаствовать в рискованном предприятии...

Такси остановилось перед гостиницей, и Адальбер, выйдя из задумчивости, повернулся к Альдо в надежде увести мысли друга в другую сторону:

– Мне казалось, нам следует отправиться на Темзу и поискать способ проникнуть в тайны «Красной хризантемы» со стороны реки...

– Во-первых, одно другому не мешает, а во-вторых, всему свое время! Мы не станем пытаться проникнуть в особняк Фэррэлсов без подготовки: для начала нужно хотя бы обследовать окрестности. А пока что мы наймем лодку на завтрашний вечер. Устраивает?

– Но послушай! Теперь вместо одной у нас будет две великолепные возможности попасться на крючок полиции! Я просто вне себя от счастья!

Прежде чем лечь в постель, Морозини написал длинное письмо Ги Бюто, своему бывшему наставнику, который и теперь оставался его другом. Бюто помогал ему в Венеции вести дела его антикварного магазина. Великолепный знаток старинных камней и человек безупречной честности и преданности, Ги был просто идеальной кандидатурой для деликатных переговоров со старой маркизой Соранцо. Вдобавок он же мог довести задуманное до конца, привезя бриллиант в Англию, тем более что старик обожал путешествия.

Глава 6

На тропе войны

Ветер, как видно, посланный с самого Северного полюса, разогнал туман, и ледяная ночь сделалась непривычно ясной и хрустально прозрачной. Редкие облачка, местами осевшие на темные воды Темзы белой струящейся дымкой, придавали ей какой-то особый колорит: казалось, будто река вдруг закурила сигару. Впервые за много дней, подняв голову к небу, можно было увидеть звезды, льющие на Лондон свое голубое сияние, – зрелище необыкновенно редкое в это время года. Однако ни один из троих сидевших в лодке и не думал любоваться этой красотой. Морозини и Видаль-Пеликорн гребли с энергичностью людей, пытающихся согреться. Что же до Бертрама Кутса, который расположился на носу, то он пристально вглядывался в темные берега, отмеченные кое-где тусклым свечением фонаря на набережной.

В речной экспедиции журналисту была отведена ключевая роль. Без него операция была обречена на провал. Одно дело съездить куда-то на такси, и совершенно другое – добираться туда по реке, да еще в потемках. К тому же двум иностранцам...

– От Тауэр-бридж и до доков берега похожи как две капли воды. Даже если ты хорошо запомнил дом, тебе его не отыскать без помощи коренного лондонца. И днем-то найти непросто, а уж посреди ночи...

Альдо не спорил – устами друга говорила сама мудрость, и он уже поднял было трубку, чтобы позвонить в пивную, которую Кутс избрал своей постоянной резиденцией, как вдруг журналист явился собственной персоной и изъявил готовность отдать себя в полное распоряжение своих новых друзей – в равной мере щедрых и предприимчивых. Кутс сообразил, что если он хочет продолжать розыски похищенного алмаза, то ему просто сам бог велел воспользоваться обществом своих новых знакомых, тем более что они, похоже, никого и ничего на свете не боятся. Поэтому репортер и явился не без робости, но преисполненный доброй воли, предлагая свое исключительное знание Лондона и заверяя своих покровителей, что никогда больше не будет «пугаться собственного страха».

Вернув себе таким образом благоволение компаньонов, Кутс подтвердил искренность своих намерений тем, что нанял небольшую плоскодонку в доке Святой Екатерины, расположенном почти у самого Тауэра. В этом доке обычно бросали якорь большие суда, груженные чаем, индиго, пряностями, драгоценными породами дерева, хмелем, черепаховыми панцирями, перламутром и мрамором. Безусловно, этот док был самым приятным на Темзе и здесь всегда можно было нанять лодку без риска, что тебя обчистят. Так вот, начиная с дока, друзья гребли без особых усилий, к тому же скоро должен был начаться прилив, который облегчит их путешествие.

– Скажи, что именно ты рассчитываешь там найти? – спросил Адальбер, налегая на весла. – Ты хочешь попасть в подпольный игорный дом или убедиться, что там курят опиум?

– Сам не знаю, но интуиция мне подсказывает, что, изучив тайный притон Ян Чанга, мы не потеряем даром времени. Далеко нам еще? – поинтересовался Альдо, обращаясь к Бертраму.

– Не очень. Вот уже виднеются лестницы Вэппинга. Еще немного, и мы будем на месте.

Несколько минут спустя лодка была тихонько привязана к кольцу, специально приделанному у входа в круглый туннель, который так заинтриговал Морозини. Вода стояла почти вровень с порогом туннеля. Альдо и Адальбер, оставив Бертрама сторожить лодку, перебрались на твердую почву и двинулись вперед. Ни малейшего просвета, полная тьма, но благодаря карманному фонарику, который время от времени вспыхивал в руках у археолога, друзьям удавалось ориентироваться и без особого труда продвигаться вперед по неровной и скользкой почве. Очевидно, они были где-то на уровне игорного зала – сверху слышались оживленные голоса игроков.

Туннель оказался недлинным. Он полого поднимался вверх и заканчивался несколькими ступеньками, которые вели к грубой деревянной двери. Дверь была заперта на ключ. Сквозь щель пробивался желтый свет. Не говоря ни слова, Адальбер вытащил из кармана какой-то предмет, наклонился к замочной скважине и принялся осторожно в ней поворачивать, всеми силами стараясь избежать шума. Много времени не понадобилось. Через несколько секунд створки двери раздвинулись, открыв взгляду коридор, слабо освещенный подвешенным к потолку китайским фонариком.

Морозини восхищенно присвистнул.

– Ну и талант! Какая ловкость рук! – шепнул он.

– Детские игрушки! – небрежно бросил Адальбер. – Замок из самых заурядных.

– А с сейфом ты справился бы?

– Это зависит... Но ш-ш-ш! Здесь не место для болтовни!

В коридор выходила одна-единственная дверь – напротив стены, за которой, по-видимому, располагался игорный зал. За дверью кто-то разговаривал. Слов Альдо не мог разобрать, но ему показалось, что он слышит голос Ян Чанга. Затем раздался другой голос. Женский, искаженный яростью:

– Хватит издеваться надо мной! Я оплатила все услуги и до сих пор ничего не получила! Я требую отдать мне то, за что я заплатила!

– Не стоит так спешить, миледи! Ваша торопливость тем более опасна, что она подтолкнула вас прийти сюда, не дождавшись моего приглашения.

– Но мое нетерпение более чем естественно!

– Нетерпение всегда плохой советчик. Так что не жалуйтесь мне, что на вас кто-то напал, когда вы выходили отсюда.

– И вы будете утверждать, что вы здесь совершенно ни при чем?

Молчание, которое последовало за этой репликой, показалось Морозини страшнее самого яростного крика. Сомнений быть не могло: женский голос принадлежал Мэри Сент-Элбенс, и ее смелость произвела впечатление на Альдо.

Дело, ради которого она приехала, было, по всей видимости, для нее чрезвычайно важным, если она могла так яростно наброситься на китайца, который, каждому ясно, был опаснее гремучей змеи. Машинально венецианец нащупал в кармане пистолет, который на всякий случай прихватил с собой. Он без колебаний пустил бы его в ход, если бы понадобилось спасать эту сумасшедшую...

Но тут раздался стук отставляемого стула и скрип паркета под шагами. Ян Чанг, без сомнения, подошел поближе к своей посетительнице, голос его теперь звучал гораздо отчетливее.

– Могу я спросить, какие у вас основания подозревать меня? – ледяным тоном произнес он.

– О, это же так очевидно! Я должна была сразу догадаться, что вы меня обманете! Я заплатила слишком дешево, не так ли?

– Я назначал цену и считаю ее вполне разумной...

– Да будет вам! Вы назначили такую цену лишь потому, что задумали остаться в выигрыше при любых обстоятельствах! И это так просто, не правда ли? Я пришла, принесла вам деньги, вы отдали мне то, за чем я пришла, а затем послали по моим следам своих людей, чтобы они отобрали у меня алмаз!

Услышав слово «алмаз», Альдо и Адальбер едва не вскрикнули от изумления, но удержались – ни время, ни место не располагали к обмену впечатлениями. Ян Чанг рассмеялся.

– Вы слишком умны для женщины. Особенно для такой алчной, – произнес он снисходительным тоном. – Но гордиться своим умом вам не стоит, вы сыграли именно ту роль, что я вам отвел.

– И вы в этом признаетесь?

– А к чему мне это отрицать? Вы ведь все поняли только сейчас, а раньше вам и в голову не приходило, что запрошенная мною сумма просто ничтожна и ею не оплатишь человеческую жизнь.

– Но об убийстве не было ни слова! Я думала...

– Вы перестаете думать, как только речь заходит о драгоценностях. Конечно, это не ваша забота, но теперь убитых уже трое, а не один только ювелир. Мне пришлось покончить и с братьями Ю, моими самыми преданными слугами, потому что, забрав у вас алмаз, они не потрудились отдать его мне. Хотели нажиться, что тут поделаешь? К счастью, за ними следили. Мои люди схватили их как раз в тот момент, когда они вознамерились сесть на корабль, чтобы отплыть на континент. Глупая мысль, и она дорого им обошлась: речная полиция нашла их в Темзе.

– Я читала об этом в газетах и должна была бы сообразить, что и это ваших рук дело. Но мне ваши делишки неинтересны. Я хочу получить свой алмаз!

– Вам хочется пережить еще одно нападение? Я предпочитаю подержать этот камень у себя еще какое-то время и даже расположен вернуть вам ваши деньги.

– Стало быть, вам нужно что-то другое...

– Как вы стали понятливы! Да, вы успели узнать меня достаточно хорошо и поняли, что я вовсе не собираюсь вечно хранить у себя камень, которым вы так стремитесь завладеть. Ваши западные... финтифлюшки не имеют для меня большой цены...

– Черт! – присвистнул Адальбер. – Однако берет он круто!

– Зато сокровища наших великих царственных предков представляют для меня истинную ценность. Отыскать их и есть цель моей ничтожной жизни, – продолжал китаец. – Часть сокровищ находится у вас в доме, и вы получите вашу побрякушку, если передадите мне коллекцию нефрита, принадлежащую вашему уважаемому супругу.

Неожиданность удара сделала его еще более жестоким. Не смягчило его и воцарившееся молчание. Наконец леди Мэри заговорила, и впервые в ее голосе прозвучал страх.

– Вы хотите, чтобы я обокрала своего мужа? Но это же невозможно!

– Украсть алмаз под носом Скотленд-Ярда, я думаю, было не менее трудно.

– Разумеется, согласна. Но вы не станете отрицать, что если бы не моя помощь, то ничего бы у вас не вышло.

– Я и не собираюсь умалять ваших заслуг. Вы достойно справились со своей ролью, и в мои намерения совсем не входит вынуждать вас действовать в одиночку. Вам предстоит только облегчить мне задачу. Для начала скажите мне, где находится коллекция.

– В нашем замке в Кенте. В Экстон-Мэйноре.

– Прекрасно, но этого недостаточно. Мне нужен план замка со всеми подробностями, чтобы я мог благополучно осуществить... операцию по возвращению украденных у нас когда-то сокровищ. Как только у меня в руках будет императорский нефрит, вы получите вашу кругляшку.

– Почему вы не говорили мне об этом раньше?

– Я большой любитель рыбной ловли. Для того чтобы поймать некоторые разновидности рыб, нужна очень качественная приманка. А для того чтобы вытащить их из воды, нужно потрудиться и как следует их утомить. Все это я проделал потому, что очень хорошо знаю вас, леди Мэри! Знаю очень давно и знаю, что, заговори я об этом сразу, вы бы мне отказали. Да и для меня подобный разговор представлял бы опасность. Мне нужно было, чтобы вы созрели, как созревает плод. Когда он зелен, он сопротивляется и сорвать его невозможно, зато созревший, он сам падает вам в ладонь. В общем, вы должны облегчить нам доступ в ваш дом... Вот видите, вы уже задумались. Моя идея начинает вас соблазнять...

– Соблазнять? Меня?! Идея ограбить человека, которого я...

– Никогда не любили! Единственный человек, кому удалось тронуть ваше маленькое и такое неподатливое сердечко, был юный морской офицер, которого вы повстречали на балу у губернатора в Гонконге, не так ли? Вы были от него без ума, но ваш отец и слышать о нем не хотел и помешал вам – и вполне справедливо – убежать с ним. С его карьерой было бы покончено, но, может быть, вы были бы счастливы... Если только его не убили бы на войне...

– Откуда вам все это известно? – прошептала ошеломленная молодая женщина.

– Никаких чудес тут нет. Гонконг – маленький остров, видные люди там наперечет, и стоит захотеть, о каждом из них все можно узнать. Вы пристрастились к игре и этим уже меня заинтересовали. Затем вы приняли предложение Сент-Элбенса, соблазнившись его богатством: благодаря его деньгам вы могли удовлетворять свою страсть к драгоценным камням. Теперь вы – пэресса Англии и жена одного из самых богатых людей страны. Вы можете иметь все, что вы хотите.

– Напрасно вы так считаете! Я не уверена даже в том, что Десмонд меня любит. Он кичится мной, потому что я красива. Что же касается, как вы выразились, моей страсти, то она скорее его забавляет, а деньги он тратит в основном на свою коллекцию. Мне кажется, что он вообще дорожит только своим нефритом. Нефритовая коллекция – вот его единственная и всепоглощающая страсть.

– Тем хуже для него! Вы согласны мне помогать?

На этот раз леди Мэри не колебалась ни секунды, и голос ее был тверд.

– Да. Если только смогу, – отчеканила она.

– Когда человек хочет чего-то, он способен на невероятные подвиги. Разве не говорят христиане, что вера может горы свернуть? Надо только умело ею воспользоваться. Итак, я задам свой вопрос по-другому: вы по-прежнему хотите получить алмаз?

Ответ последовал мгновенно – точный и твердый.

– Да. Хочу его больше всего на свете! И вы прекрасно это знаете. Но позвольте мне привести свои мысли в порядок! Дайте мне хоть какое-то время на раздумье. Я должна подготовиться, прежде чем смогу сделать то, о чем вы меня просите. Скажите, что именно вам надо?

– Подробный план дома, число слуг, их имена и должности. Ваш распорядок дня и распорядок дня ваших гостей, если таковые у вас бывают. Описание окрестностей и все, что касается охраны замка. В такого рода предприятиях необходима предельная точность. И здесь я рассчитываю на вашу помощь.

– Вы можете на меня положиться, я сделаю все, что смогу. К сожалению, не смогу сообщить вам большего – я не знаю шифра, который открывает комнату-сейф.

– Комнату-сейф?

– Да, по-другому ее не назовешь. Мой муж оборудовал хранилище для коллекции в небольшом склепе XIII века. Его стены сложены из камней необыкновенной толщины, настоящую сейфовую дверь заказывали у специалиста. Не зная шифра, открыть ее невозможно.

– Досадное препятствие, но преодолеть его можно. Если я не смогу узнать шифр, то найду какую-нибудь другую возможность проникнуть туда. Самый сдержанный человек становится разговорчивым, если знать, как к нему подойти.

В голосе леди Мэри прозвучала неподдельная тоска.

– Неужели вы... вы готовы причинить ему боль?

– Все средства хороши, когда речь идет о достижении цели, но... разумеется, мне бы не хотелось прибегать к крайним средствам. Так что этот секрет, миледи, вы, как умная женщина, должны раскрыть сами. Да, чуть было не забыл: не надейтесь поймать меня в ловушку, предупредив полицию. Я-то сумею принять меры предосторожности и оградить себя от неприятностей, а вот вы никогда не увидите «Розы Йорков».

– После всего, что произошло, вряд ли можно предположить, будто я заинтересована в том, чтобы в Скотленд-Ярде стало известно о наших с вами делах... даже ради спасения моего супруга! Каким образом я смогу передать вам сведения?

– Не стоит спешить! Через некоторое время к вам придет женщина и предложит вам купить парижское белье. Не волнуйтесь, это будет белая женщина. Вы передадите ей запечатанный конверт. Затем я извещу вас, когда мы приступим к решительным действиям, потому что, само собой разумеется, вы должны будете быть на месте... чтобы впустить нас в дом! А теперь уезжайте, и я запрещаю вам появляться здесь. Я не люблю бессмысленного риска.

– Обещаю. Но... прежде, чем я уеду, не покажете ли вы мне его еще раз?..

– Алмаз?

– Мне кажется, он придаст мне мужества.

– Почему бы и нет? Он всегда при мне.

Альдо повернул голову, они обменялись с Адальбером выразительными взглядами. Одна и та же мысль пришла им в голову: а может быть, стоит воспользоваться сложившейся ситуацией? Ворваться в комнату, скрутить китайца и его посетительницу и забрать камень! Дело, казалось, не представляло особого труда.

Альдо уже вытащил пистолет и протянул руку, чтобы взяться за медную ручку двери, но Адальбер удержал его, отрицательно покачав головой. А затем дал понять, что им пора уходить. В самом деле, до их ушей донесся звук приближающихся шагов. Осторожно, на цыпочках друзья заскользили по туннелю в обратную сторону, не забыв плотно закрыть за собой толстую деревянную дверь.

Мгновение спустя Альдо и Адальбер уже присоединились к Бертраму, который лежал, вытянувшись, на дне лодки, чтобы его никто не заметил, если вдруг какая-нибудь баржа проплывет мимо. Бертрам встретил друзей вздохом облегчения, но ни о чем не стал спрашивать. Все трое быстро, не произнося ни слова, погрузились в лодку и, поскольку уже начался отлив, налегли на весла, торопясь увеличить расстояние между лодкой и «Красной хризантемой». Бертрам хоть и сгорал от любопытства, но по-прежнему молчал.

– Однако вы долго там пробыли! – наконец не выдержал он, потирая руки в тщетной попытке согреться. – Я уже начал беспокоиться. Вам хоть удалось что-нибудь узнать?

– Скажем, что мы недаром потратили время и силы на это предприятие, – отозвался Морозини. – Мы подслушали разговор Ян Чанга с неизвестным посетителем, который убедил нас, что алмаз находится у китайца. Ян Чанг показывал его своему гостю...

– Мы едва удержались, чтобы не ворваться к китайцу и не отнять у него камень, – прибавил Видаль-Пеликорн.

– Силы небесные! Слава богу, что удержались, потому что отнять вы бы ничего не отняли, а сами плыли бы сейчас по Темзе без всякой лодки. Если верить тому, что болтают про дома китайца, то в каждом из них есть люк, который позволяет просто и удобно избавляться от нескромных и нежеланных посетителей.

– Не будем преувеличивать, – возразил Морозини. – Думаю, что это скорее всего выдумка.

– С азиатами самые невероятные выдумки оказываются правдой, – сказал Бертрам с дрожью в голосе. – Я много чего наслушался о Ян Чанге. Поэтому и боюсь его. И его, и всех, кто его окружает. – И тут же прибавил совсем уже другим тоном: – И что вы намерены теперь делать? Сообщить все это Уоррену?

– Нужно подумать.

– Лучше бы сообщить, иначе он набросится на меня, стоит мне намекнуть на эту историю в своей газете.

– Вы ни на что не будете намекать в вашей газете, любезнейший! По крайней мере, в ближайшее время, – запротестовал Адальбер. – И думаю, что на этот счет у нас не будет разногласий! Вы какое-то время посидите спокойно, довольствуясь нашей благодарностью за помощь. Но зато потом у вас будет исключительное право на всю эту историю. Устраивает вас это?

– Да, конечно, устраивает. Вот только терпение – не главная моя добродетель.

– Отсутствие терпения – большой недостаток для журналиста. Терпение, мой друг, – это умение надеяться. Но сказал это не Шекспир, а один француз. И сказал не так уж плохо, так что я советую вам поразмышлять над этим.

Сирена пассажирского корабля, шедшего вниз по реке, освещая все вокруг своими огнями, прервала их разговор – собеседники были вынуждены позаботиться о том, чтобы удержать на плаву свою плоскодонку, которую раскачали могучие волны.

Альдо даже не слушал, о чем говорили его спутники. Как всякий итальянец, он преклонялся перед женской красотой, поэтому их недавнее открытие причинило ему боль. Узнать, что это леди Мэри подстроила страшное преступление и даже, судя по всему, сама принимала в нем какое-то участие, было для князя тяжким ударом. У него все время крутилась в голове только что услышанная фраза: «Вряд ли можно предположить, будто я заинтересована в том, чтобы в Скотленд-Ярде стало известно о наших с вами делах...» Какую роль она играла в убийстве Хэррисона – эта женщина с ангельским лицом и черной душой?..

И вдруг истина открылась князю – очевидная и поразительная. Мэри играла роль старой герцогини Бэкингем, которая никак не могла появиться собственной персоной в ювелирном магазине на Олд-Бонд-стрит. Это ее ждал старомодный автомобиль, это ее поддерживала компаньонка! Вполне возможно, та самая сиделка, которая отказалась впустить Уоррена к ней в спальню под предлогом пережитого ее госпожой сильного потрясения... Почему бы и нет? Разве нельзя предположить, что леди Мэри сумела превратить ее в сообщницу? Эта версия столько объяснила бы!..

Им с Адальбером предстояло обсудить и еще один важный вопрос, как только они расстанутся с любопытным журналистом: сообщать обо всем, что они узнали, в полицию или не сообщать? Самым благоразумным решением было бы сообщить, защитив таким образом находившегося в опасности лорда Десмонда – жизнь его сейчас была необыкновенно дорога Альдо, так как только его талант мог избавить Анельку от виселицы. С другой стороны, оказавшись в эпицентре небывалого скандала, адвокат, возможно, потеряет право защищать свою юную клиентку... в общем, по-видимому, лучше всего было бы выждать некоторое время, ибо похищение коллекции нефрита из Экстон-Мэйнора должно произойти не сегодня и не завтра.

Но в этот день не Альдо распоряжался своей судьбой, а судьба распоряжалась им.

Как только их лодка встала на свое место у набережной дока Святой Екатерины, характерная фигура, не узнать которую было невозможно, возникла наверху лестницы, к которой они причалили.

– Ну что, господа? Удалась прогулка? Ночь несколько прохладная, зато воздух так чист, что вы не смогли усидеть дома и не полюбоваться на звезды!

Насмешливый голос птеродактиля таил в себе явную угрозу, но даже она не могла испортить жизнерадостного настроения Видаль-Пеликорна.

– Удалась, да еще как! – охотно откликнулся он. – Звезды у вас такая редкость, что мы и в самом деле не смогли усидеть дома. Вы, англичане, знаете о существовании солнца только по описаниям ваших предков. А уж про звезды...

– Вечное французское злоязычие, – недовольно пробурчал птеродактиль. – Скажите лучше, где же вы гуляли...

– Где только не гуляли, отдавшись на волю собственной фантазии...

– Которая привела вас к чарующим берегам китайского квартала? Я вас понимаю: так возбуждает, так будоражит душу этот гнилой угол!.. Однако пошутили, и довольно, господа! Не сомневаюсь, что нам с вами предстоит самый захватывающий разговор по душам! Я просто горю от нетерпения! Прошу вас следовать за мной.

– Вы что, решили нас арестовать? – осведомился Морозини. – Но для этого нет никаких оснований!

– Ни малейших, – подтвердил птеродактиль. – Я приглашаю вас на чашечку кофе или стакан грога к себе в Скотленд-Ярд. Вам просто необходимо выпить сейчас чего-нибудь горяченького.

– В общем-то, да. Но мы не можем и мысли допустить, чтобы потревожить вас.

– Пустяки! Я просто мечтаю поболтать с вами обоими, – заявил Уоррен, властно указывая пальцем на Альдо и его друга. – Не заставляйте меня обеспечивать эскортом. Обойдемся попросту, по-домашнему.

– А меня вы не приглашаете? – осведомился Бертрам, одновременно и успокоенный, и обиженный.

– Нет. Вы можете идти, только не уходите слишком уж далеко. Я приглашу вас к себе чуть позже.

– Но... вы не собираетесь их арестовать?

Альдо показалось, что доисторическая птица собралась подняться в воздух и улететь, так яростно забились полы пелерины.

– А что, если вы будете совать свой нос только в то, что вас касается? – пролаял вдруг птеродактиль, осуществив необыкновенную зоологическую мутацию. – Оставьте нас в покое, или мне придется вас усмирить! Но как только я вас позову, будьте добры явиться незамедлительно!

После такой головомойки Бертрам Кутс растворился в потемках, будто джинн из восточной сказки – мгновенно и незаметно, – оставив своих друзей один на один с шефом полиции. Но и эти двое долго на набережной не задержались.

Даже днем кабинеты Скотленд-Ярда не отличаются большой приветливостью, а уж ночью они прямо-таки зловещи – их огромные коричневые картотеки, кажущиеся почти черными, и зеленые стеклянные абажуры на лампах совсем не способствуют уюту. Гости поневоле получили по стулу, тогда как сам шеф уселся в кожаное кресло, распорядившись сперва, чтобы дежурный полицейский принес всем, как и было обещано, по стакану дымящегося грога. Запах лимона и рома заполнил кабинет, и это чуть-чуть разрядило атмосферу.

– Ну что ж, – сказал Уоррен, отпив из своего стакана. – Кто из вас двоих будет рассказывать? Но сначала ответьте мне на вопрос: Кутс был вместе с вами, когда вы тайно проникли в «Красную хризантему»?

– Нет, – ответил Альдо, обменявшись взглядом с Адальбером. Он уже решил, что будет отвечать на вопросы с максимальной прямотой. – Он до смерти боится китайцев, и мы оставили его сторожить лодку.

– А зачем вы тогда брали его с собой?

– Чтобы он помог нам сориентироваться на реке. Но прежде чем мы продолжим, ответьте и вы на один вопрос: откуда вам известно, где мы были? Мы никого не заметили поблизости.

– Ничего таинственного тут нет. Я нисколько не сомневался, что вы проигнорируете мое предостережение, и стал за вами следить. Увидев, что вы берете лодку в доках, я тут же вычислил ваш маршрут. Но теперь расскажите мне все подробно. Если судить по тому, как вытянулись у вас лица, когда вы меня увидели, вы явно намеревались что-то утаить.

Видаль-Пеликорн испугался, что вопрос застигнет Альдо врасплох, и счел нужным прийти ему на помощь.

– Зачем так плохо о нас думать? Признаюсь, что мы и до сих пор находимся под впечатлением того, что нам удалось обнаружить, и вопрос о том, стоит ли предупреждать полицию, требовал обдумывания из-за тех последствий, которые повлечет это решение для самых разных людей...

– Гм! Вы выражаетесь не слишком понятно, господин... Видаль-Пеликорн? Я правильно произношу ваше имя?

Произношение было просто ужасающим, но Адальбер давно привык, что и по-французски, и по-английски его редко называют правильно.

– Почти правильно! Просто изумительно, что вы сумели его запомнить.

– Так я слушаю вас, князь!

Альдо, успевший за это время собраться с мыслями, принялся пересказывать разговор Ян Чанга с дамой, лица которой они, естественно, увидеть не могли. Что же касается голоса, то голос молодой и приятный и принадлежит, безусловно, женщине из культурной среды. Тут Уоррен прервал его:

– Не водите меня за нос! Я уверен, что вы узнали ее. Не ошибаюсь ли я, полагая, что речь идет о леди Килренен?

Ошеломление Морозини было тем сильнее, что он до сих пор не мог свыкнуться с мыслью, что дорогое ему имя принадлежит новой владелице. Ошеломлен был и Адальбер, глаза его округлились, и он даже не пытался скрыть своего удивления.

– Вы знаете?..

– Что она время от времени посещает Нэрроу-стрит? Естественно, знаю. Видите ли, люди из высшего общества достаточно часто посещают заведение Ян Чанга, но в основном это мужчины. С тех пор, как его стала посещать женщина и к тому же в одиночестве, мы установили за ней особое наблюдение.

– Ну и каков результат? Несколько дней назад на нее было совершено нападение...

– Совершенно верно, – согласился Уоррен без малейшего замешательства, – но к ней на помощь так быстро подоспели два джентльмена, что полиции не было ни малейшей необходимости вмешиваться. А теперь советую вам поменять свою тактику и продолжить рассказ. Надеюсь, он будет более откровенным!

– В конце концов, – признал Адальбер, – нам все равно пришлось бы именно так и поступить...

На этот раз отчет был полным, и хозяин кабинета ни разу не перебил рассказчика. Альдо пытался угадать по выражению лица Уоррена, какое впечатление производят на него его слова, но тщетно: неподвижное лицо шефа полиции казалось высеченным из гранита.

– Отлично! – заключил он, когда Альдо наконец закончил. – Не знаю, кого мне больше благодарить – вас или счастливый случай, но не могу отрицать, что вы предоставили в распоряжение следствия необыкновенно важные сведения. А теперь скажите, почему вы сомневались, стоит ли сообщать мне все это?

– Из опасения, что леди Фэррэлс потеряет защитника, в котором так нуждается. А это неизбежно произойдет, если действия Мэри Сент-Элбенс вовлекут ее супруга в скандал, бросив тень на его репутацию.

– Скандал произойдет только в том случае, если я немедленно возьму под стражу нашу очаровательную и предприимчивую графиню, но я не только не собираюсь делать этого, но даже и не имею на то права.

– Как это не имеете права? Я только что сообщил вам, что она соучастница одного убийства и готова содействовать второму. Вам этого недостаточно? – возмущенно воскликнул Морозини.

– Нет! Мне этого недостаточно! В настоящий момент я даже не могу сослаться на ваши слова: вы слышали какой-то разговор, и ничего больше. Для любого суда этих оснований недостаточно. Тем более что оба вы иностранцы. Для обвинения мне нужны солидные улики, а они у меня появятся, если только я дам возможность леди Килренен продолжить задуманное дело. Если ей суждено быть арестованной, то произойдет это в Экстоне, когда ее поймают с поличным.

– Если суждено быть арестованной? – вскричал Альдо, которому очень не понравился намек на то, что британский суд не примет во внимание свидетельства иностранцев. – Можно подумать, вы в этом не уверены! Может быть, вы даже намерены пощадить леди Мэри, хотя ни секунды не колебались, когда отправляли в тюрьму леди Фэррэлс по одному только обвинению... правда, британского подданного?

Ладонь Уоррена с такой силой опустилась на стол, что лежавшие на нем папки подпрыгнули.

– Никто не смеет указывать мне, в чем состоит мой долг, господин Морозини! Виновный есть виновный, каков бы ни был его титул! Но до тех пор, пока я не буду убежден в своем праве предъявлять обвинение и не обеспечу себе тылов, я поостерегусь посягать на супругу пэра Англии и буду действовать с удвоенной осторожностью, поскольку приближаюсь к королевскому окружению. Не забывайте, что Сент-Элбенсы – близкие друзья принца Уэльского!

– Ага! Вот вы и проговорились, господин шеф полиции! Люди из Букингемского дворца, вот в чем все дело! Но послушайте теперь меня! Мы вам все рассказали, и мне надоело служить вам подопытным кроликом... с которым вдобавок плохо обращаются. С вашего позволения, я отправляюсь спать. Разбирайтесь сами с вашими Сент-Элбенсами, китайцами, алмазами и вашей королевской семьей! Спасибо за грог! Ты идешь, Адальбер?

И, не дав своему сопернику вымолвить ни слова, Альдо вылетел из кабинета. Видаль-Пеликорн едва успел удержать дверь, иначе она с треском захлопнулась бы у него перед носом. Адальбер счел необходимым пробормотать какие-то туманные извинения сидевшему неподвижно птеродактилю, который словно бы только что вышел из рук таксидермиста. Затем Адальбер бросился вслед за другом, но возмущенный Альдо припустил с такой скоростью, что нагнать его удалось только на улице.

Морозини пребывал в такой ярости, что Адальбер счел за лучшее сначала усадить его в такси, а уж затем попытаться успокоить. Что оказалось совсем нелегко: кипя от негодования, Альдо со свойственным итальянцам темпераментом прохаживался в самых сочных выражениях по поводу сомнительной истории зачатия и рождения всех англичан вместе взятых и шефа полиции Уоррена – особо.

Наконец Альдо остановился, собираясь перевести дух, и тогда Адальбер, терпеливо дожидавшийся конца бури, ласково спросил:

– Ты закончил?

– Ничего подобного! Я могу до утра это повторять! Нет! Это просто бесчестно, это отвратительно, это мерзко...

Он уже снова набирал обороты, но Видаль-Пеликорн заставил его замолчать, грубо прикрикнув:

– Это совершенно нормально, тупой и упрямый итальянский мул! Этот человек – полицейский и вдобавок высокого ранга. Он служит своей стране и должен уважать ее законы.

– И это беззаконие ты называешь уважением к законам! Предоставить свободу действий преступнице-англичанке и посадить за решетку несчастную невинную жертву, чье единственное преступление в том, что она – полька, как ты – француз, а я – итальянец! Даже если мы будем во все горло кричать о той правде, что нам известна, нас никто не будет слушать. Вот что такое хваленый английский закон!

– Полиция, знаешь ли, ведет себя совершенно одинаково и в Париже, и в Риме, и в Венеции, тебе это хорошо известно! Так что перестань выпускать пар и успокойся!

– Я не выпускаю пар! Меня просто до крайности возмущает, как обошлись с теми сведениями, которые мы сообщили. И ты еще хотел, чтобы я ему рассказал о холодильном шкафе Фэррэлса! Да он просто обозвал бы меня сумасшедшим.

– И вовсе я не хотел, чтобы ты ему об этом рассказывал. Но тебе известно мое мнение об этой дурацкой истории.

– Ничего она не дурацкая!

– Погоди! Ты убедишься! Я тебе докажу!

– Адаль! Пощади!

Больше в эту ночь из Адальбера нельзя было вытянуть ни слова. Что же касается Морозини, то едва ли не впервые в жизни он по-настоящему рассердился. Но поскольку было уже около трех часов утра, то Адальбер не стал придавать этому слишком большого значения. Ему слишком хотелось спать, чтобы обращать внимание на перепады настроения друга. Единственное, о чем он всерьез пожалел, так это о том, как быстро отказался Альдо от всех своих благоразумных решений относительно леди Фэррэлс. Поистине итальянцы становятся непредсказуемыми, стоит им поддаться чувствам!

Было около девяти часов утра, когда такси доставило Морозини к главному входу музея Виктории и Альберта, который открывался только в десять. Однако Альдо счел, что посещение музея будет для него прекрасным оправданием, если какой-нибудь шпик Скотленд-Ярда по-прежнему ходит за ним по пятам. Что может быть естественнее для культурного венецианца, чем отправиться полюбоваться великолепной коллекцией итальянской скульптуры, хранящейся в этом музее?

Но оказалось, что музей закрыт. Альдо изобразил разочарованного посетителя, посмотрел на часы и прогулочным шагом, глядя по сторонам, дошел до ближайшей церкви, выстроенной в стиле итальянского Возрождения, где надеялся увидеть Ванду.

В этой церкви князю бывать еще не доводилось, и он не мог не отдать должное ее великолепию: изнутри она вся была отделана разноцветным мрамором. Церковь была достаточно просторной, но народу в ней было немного, и Альдо не составило труда отыскать ту, ради которой он пришел: стоя на коленях, Ванда принимала причастие.

Альдо прочитал короткую молитву и сел на скамью возле мраморной пьеты, ожидая конца мессы. Долго ждать не пришлось: в этом храме мессу служили каждые полчаса.

И тем не менее Альдо пришлось набраться терпения. После мессы Ванда еще долго молилась, а когда наконец поднялась с колен, то только для того, чтобы пойти за свечкой, которую она поставила перед Божьей Матерью с мертвым Христом на коленях, возле которой как раз дожидался ее Альдо. Он заметил, что лицо польки залито слезами, но, поскольку никто больше не молился перед прекрасной копией замечательного творения Франческо Франчини, Морозини подошел к ней. В другом притворе начали служить новую мессу, и этот придел в самом деле оказался идеальным местом для разговора.

Увидев стоящего позади нее князя, Ванда жалобно, как затравленная мышка, вскрикнула и подняла к нему такое несчастное, залитое слезами лицо, что Альдо невольно заволновался.

– У вас что-то случилось, Ванда? – спросил он сердечно. – Может, дурные вести от леди Фэррэлс? Пойдемте присядем, – предложил он, указывая на скамейку между стеной и исповедальней. – Здесь мы сможем поговорить спокойно.

Ванда позволила отвести себя к скамейке, невольно обрадовавшись, несмотря на все свои горести, дружескому участию. Ее жизнь в доме покойного сэра Эрика, наполненном жгучей ненавистью секретаря, была, очевидно, не сладкой. Усадив польку на скамейку, Альдо взял ее за руку и почувствовал, как холодна ее кисть даже под нитяной перчаткой.

– Расскажите мне все! – попросил он. – Вы ведь знаете, что можете мне довериться и что я хочу вам помочь.

– Знаю, знаю, господин Морозини, и так рада вас тут встретить! Бедный мой ангелочек! Она так несчастна! Ей все хуже и хуже в этой тюрьме. А когда я вчера ее увидела, она была белая как мел, прекрасные ее глазки покраснели и сама она дрожала, будто листок. Она не выдержит и заболеет, я уверена! Подумайте сами: быть запертой в четырех стенах и сквозь страшную решетку видеть кусочек серого неба, это ей-то, которая привыкла жить на вольном воздухе и не может обходиться без прогулок по парку, без тенистых садов! Она тает, как свечка, дорогой князь! Истает и умрет прежде, чем наступит суд!

И Ванда зарыдала, молясь сквозь всхлипы Богородице и своим польским святым. Зная, что слезы и молитвы всегда действуют благотворно, Альдо терпеливо ждал, когда несчастная женщина успокоится. Он и сам понимал, что Анелька сделала плохой выбор, надеясь, что тюрьма послужит ей убежищем. Она была слишком молода и не могла знать, что такого рода ловушки, раз захлопнувшись, открываются с большим трудом.

– А вам не кажется, – начал он наконец, – что Ладиславу Возински пора уже и объявиться? Чего он ждет, этот рыцарь без страха и упрека? Ждет, пока судьи нахлобучат парики, облачатся в красные мантии и примутся решать, заслуживает ваша хозяйка веревки или нет? Если вы ее любите и имеете хотя бы самое отдаленное представление о том, где находится этот рыцарь, скажите мне немедленно. В ближайшие дни станет уже поздно!

– Я не знаю! Клянусь вам Пресвятой Девой Марией, которая сейчас слышит меня. И если вы застали меня в слезах, то только потому, что мне очень страшно! И если бы я знала, где он находится, я бы сама отправилась к нему, чтобы рассказать, что терпит овечка моя несчастная, потому что он-то все представляет себе по-другому. Газеты теперь ничего не пишут, и он, должно быть, считает, что полиция продолжает его искать. И поэтому ему кажется, что лучше пока прятаться...

– Но это идиотизм! Он же должен понимать, что, если у полиции уже есть предполагаемый виновник, она прилагает куда меньше усилий, чтобы отыскать какого-то другого. Кстати, леди Фэррэлс должна была повидаться со своим новым адвокатом. Она им довольна?

– Он показался ей весьма толковым, но уж очень он жесткий и просто замучил ее вопросами.

– А чем занят граф Солманский? Он тоже ждет помощи от небес? Мне говорили, что он очень много молился, когда его дочь похитили в день свадьбы.

– Он? Он просто в ярости. В жуткой ярости! И никак не помогает моему несчастному ангелочку! Он пришел к ней в тюрьму всего один-единственный раз и был с ней страшно груб. Какими только словами он не обзывал свою дочь! Упрекал, говорил, что вела она себя как безвольное жалкое существо, последняя идиотка... Задавал ей бесконечные вопросы. Он хотел знать, где находится ее юный возлюбленный.

Будучи знакомым с самозванцем-графом и зная, какие цели он преследовал, выдавая свою дочь замуж за Фэррэлса, Морозини не усомнился в справедливости рассказа Ванды. Солманский должен был быть вне себя от того, что неожиданное возвращение студента-нигилиста уничтожило тончайшую сеть сплетенной им интриги. Тогда, в Венеции, Симон Аронов предрек смерть Фэррэлса. Она была необходима Солманскому для того, чтобы завладеть состоянием зятя, но ни сном ни духом он не предполагал, что Анелька окажется причастной к этой смерти...

– Я не хотел бы его упрекать. Не сомневаюсь, что прежде всего он озабочен спасением своей дочери. Пусть он действует по своему усмотрению, а нам следует подумать, чем мы сами можем ей помочь.

Ванда молитвенно сложила руки и устремила к Деве Марии взгляд, полный слез.

– Самое ужасное, что мы совершенно бессильны! Помоги нам, Пресвятая Богородица!

– Вовсе нет! Именно поэтому я и пришел сюда сегодня утром. Вы должны помочь мне проникнуть к вам в дом. Мне нужно осмотреть рабочий кабинет сэра Эрика.

– Проникнуть в дом? – прошептала перепуганная Ванда. – Но это невозможно! Мистер Сэттон никогда не захочет вас впустить.

– Поэтому я и не собираюсь спрашивать у него разрешения. А от вас мне нужно совсем немного. Я прошу, чтобы этой ночью дверь черного хода не была заперта на ключ. И еще вы должны мне объяснить, где находится кабинет сэра Эрика и где комната Сэттона. Мне нужно знать, каковы привычки слуг и распорядок в доме, чтобы быть уверенным, что во время своего визита я никого не встречу. Скажу одно: жизнь Анельки вполне может зависеть от того, что я там найду.

Ванда молчала, онемев от ужаса, который ясно читался в ее голубых, будто фаянсовых глазах. Альдо настаивал:

– Поверьте мне, Ванда! Пора вам оставить ваши романтические грезы о вечной и прекрасной любви и посмотреть в глаза реальности. Моя просьба не подвергает вас, по существу, никакому риску. Когда все в доме лягут, вам нужно будет просто-напросто спуститься на кухню и отпереть дверь. Затем вы вернетесь к себе в комнату. Всем остальным я займусь сам. В какое время у вас запирают двери?

– В одиннадцать часов, за исключением тех дней, когда мистер Сэттон возвращается домой поздно. Тогда дворецкий ждет его.

– Сэттон часто уходит из дому?

– Почти никогда. До суда он считает себя хранителем дома и очень серьезно относится к этой своей обязанности.

– В любом случае много времени мне не понадобится – четверть часа, самое большее – полчаса. Так вы мне поможете? Я буду у вас, скажем, в половине первого ночи...

– А если мистер Сэттон уйдет в этот вечер?

– Вы позвоните мне в «Ритц». Если меня не будет, вы попросите передать, что вы звонили, и я все пойму. Тогда мы перенесем наше мероприятие на следующую ночь. Мужайтесь, Ванда! Я искренне надеюсь быть полезным вашему «ангелочку». Спросите Божью Матерь, что она об этом думает.

Что-что, а молиться Ванду заставлять не приходилось. Когда Морозини уходил, она почти распростерлась перед Божьей Матерью и принялась молиться с неистовостью, подогреваемой страхом. Но подробное описание внутреннего распорядка и расположения помещений в доме она ему все-таки дала.

Для очистки совести Альдо все же зашел в музей и постоял несколько секунд перед «Оплакиванием Христа» Донателло, словно только ради этого и приходил сюда, потом повернулся и вышел.

Дождь прекратился, погода стояла ясная, но похолодало. Альдо решил возвращаться пешком. Пешая прогулка должна была хоть немного отвлечь его от безумного желания немедленно помчаться в Брикстон, чтобы увидеть Анельку. Мысль сама по себе была нелепая, потому что у князя не было пропуска, но, узнав, как она страдает и как ей страшно в этой тюрьме, он вновь готов был лететь к ней на крыльях любви, стараясь не вспоминать о том, что она обманывала его чуть ли не с первой их встречи. Пройдя уже немалую часть дороги, Альдо вдруг подумал: а не заглянуть ли ему в Скотленд-Ярд и не попросить ли у птеродактиля Уоррена новый пропуск? Это была не слишком хорошая идея, учитывая, как они расстались накануне ночью... Но Альдо так хотелось снова увидеть Анельку!..

Самолюбие уберегло князя от нелепого поступка. Он утешил себя мыслью, что этой ночью будет трудиться ради Анельки и что пока большего он сделать не может. Если все пойдет так, как он предполагает, то к шефу полиции он явится победителем. Столь желанный пропуск сам придет к нему в руки, и тогда он сможет передать своей драгоценной узнице добрые вести.

Редкие припозднившиеся прохожие на Гросвенор-сквер не обращали ни малейшего внимания на джентльмена в вечернем костюме, цилиндре, черной накидке и белом шарфе, который, постукивая тростью по тротуару, совершал неспешную прогулку, вдыхая свежий ночной воздух. Подобные полуночники не были редкостью в этом аристократическом квартале, где элегантные джентльмены охотно возвращались из своих клубов пешком, если позволяла погода. Но никто, в том числе и полисмен, который поднес в знак приветствия руку к каске, не мог заподозрить, что этот джентльмен имеет дерзкое намерение забраться в чужое жилище. Вечерний костюм должен был послужить ему великолепной маскировкой – недаром Морозини коротал вечер в Ковент-Гардене, на представлении «Жизели». Видаль-Пеликорн провел этот день в обществе своего коллеги из Британского музея и к обеду не пришел. Альдо в одиночестве утолил голод в ресторане гостиницы.

Было чуть больше половины первого, когда посреди пустынной улицы Альдо толкнул решетку и ступил на маленькую лесенку, ведущую к черному ходу. Судя по всему, Ванда с величайшей ответственностью отнеслась к просьбе Альдо.

Перед тем как переступить порог, Альдо глубоко вздохнул. Сейчас он был еще по эту сторону законности, но вот закроется за ним дверь, и рухнет барьер, отделяющий честного человека от всякого рода проходимцев. Его можно будет арестовать, бросить в тюрьму, разрушить тот увлекательный и красивый мир, который он вокруг себя создал... Но мысль о тюрьме тут же напомнила князю о той, которая могла умереть в ее сырых и холодных стенах..

– Не время отступать, мой мальчик, – с усмешкой сказал он себе и толкнул дверную створку, надеясь, что та не заскрипит.

Как и описывала Ванда, князь оказался в коридоре, по одну сторону которого были двери хозяйственных помещений, а по другую – комнат слуг. В конце коридора находилась лестница, которая вела из полуподвала на высокий первый этаж. Чтобы окончательно удостовериться, что он не наделает никакого шума, Альдо снял свои лаковые туфли и сунул их в карманы брюк, после чего почти на ощупь разыскал лестницу и осторожно зажег карманный фонарик, который догадался прихватить с собой.

Секунду спустя он был уже в большом холле. Теперь фонарик можно было погасить: уличные газовые рожки достаточно ярко освещали помещение. Морозини вновь увидел красивую овальную лестницу, которая вела на второй этаж, увидел бюсты римских императоров, саркофаг и все остальное убранство холла, которое прекрасно помнил.

Найти рабочий кабинет Фэррэлса не составляло труда: он находился рядом с той маленькой комнаткой, где его принимал Сэттон несколько дней тому назад. Однако фонарик вновь пришлось зажечь – так плотно были задернуты тяжелые шторы. Альдо даже порадовался этому: с улицы ничего не будет заметно. Теперь оставалось отыскать тот самый знаменитый холодильный шкаф. Герцогиня говорила, что находится он возле письменного стола и «расположен в книжном шкафу». Легко сказать! Вся эта просторная комната, устланная толстым персидским ковром, заглушавшим звук шагов, была заставлена книжными шкафами, место было оставлено только для камина, где еще дотлевали угли.

«Теперь придется немножечко поразмыслить. Стены не так уж толсты, чтобы в них поместился шкаф. Значит, здесь должен быть обманный стеллаж, где вместо книг только корешки...»

Альдо сбросил накидку и цилиндр, положил их на кресло и принялся исследовать книжные шкафы, начав с тех, что располагались поблизости от письменного стола. Его длинные пальцы в перчатках пробегали по корешкам, выдвигая на каждой полке один или два томика. Это занятие заняло немало времени, и Альдо уже стал проявлять признаки нетерпения, как вдруг одна из книг отказалась ему повиноваться. Она была намертво соединена с соседней. Еще несколько попыток, и створка с фальшивыми корешками отошла в сторону. За ней открылась стальная дверца, выкрашенная под дерево. Никакой ручки, только скважина для ключа. Оставалось узнать, где находится ключ.

Не задвигая створок, Альдо подошел к письменному столу и принялся выдвигать один за другим ящики, пытаясь отыскать ключ. Вдруг комната осветилась, и громкий злобный голос произнес:

– Руки вверх и не двигаться!

Альдо печально вздохнул, подумав, что у Сэттона, должно быть, слух сторожевой собаки. Князь был уверен, что не произвел ни малейшего шума. Но как бы там ни было, Джон Сэттон, с всклокоченными волосами, облаченный в винно-красный шелковый халат, стоял на пороге, нацелив на него револьвер.

– Вы можете опустить вашу пушку, я не вооружен, – спокойно сказал Морозини.

– Я не обязан вам верить, – отозвался секретарь, – так что поговорим лучше так. Итак, князь, – Сэттон с оскорбительным презрением произнес титул Морозини, – мы теперь шарим по шкафам? И что же вы надеетесь в них найти? Если вы полагаете, что это сейфы...

– Я знаю, что это не сейф, а электрический холодильный шкаф. В Америке они называются, кажется, «фрижидерами», по имени их изобретателя, и я пришел сюда только ради него.

Всем своим видом он старался изобразить спокойствие и непринужденность, которых на самом деле вовсе не чувствовал, причем по причине самой глупейшей: попробуй сохранить величественный вид, когда ты стоишь в носках, пусть даже шелковых, перед человеком, который не сводит с них глаз.

– Да неужели? – насмешливо протянул Сэттон. – И вы надеетесь, что я вам поверю?

– Придется. Прибавлю еще, что если у вас есть ключ, которым можно открыть этот шкаф, то вы меня крайне обяжете. И еще я хотел бы понять, почему ни вы, ни кто другой не сообщил о нем полиции?

– А почему мы должны были о нем сообщать? Это была любимая игрушка сэра Эрика, и только. Он один ставил в него воду, он один им пользовался. Не думаете же вы, что в нем находится яд и мой хозяин сам себя отравил? Придумайте что-нибудь поинтереснее, и тогда я позволю вам уйти!

– Но у меня нет ни малейшего желания уходить! Я буду просто счастлив, если вы возьмете этот телефон и попросите шефа полиции мистера Уоррена присоединиться к нашей теплой компании. Вот только сначала желательно найти ключ.

– На что вы рассчитываете? Что я опущу револьвер и побегу к телефону? Будьте уверены, что я непременно обращусь в полицию, но только после того, как вы мне сообщите настоящую причину, которая заставила вас вломиться в дом ночью.

– А вы кто, ирландец или шотландец? Кому вы обязаны своим упрямством? Если вы желаете, я могу позвонить в полицию сам. Я уверен, что птеро... шеф полиции отнесется с большим интересом к вашему шкафчику. А пока, если позволите, я опущу руки и надену туфли. Можете, если хотите, стрелять, но у меня зябнут ноги.

Альдо и в самом деле опустил руки, достал из карманов брюк туфли и обулся. Секретарь, немало потрясенный всем происходящим, никак не мог упорядочить свои мысли и пробормотал:

– Бред какой-то! Я считал, что вы по-прежнему заняты розысками своего знаменитого сапфира...

– В вашем холодильном шкафу? Вы ведь подтверждаете, что это холодильный шкаф?

– Подтверждаю, но кто, черт возьми, мог вам рассказать о нем?

– Вы будете очень удивлены: мне о нем рассказала герцогиня Дэнверс. Она предполагает, что лед, который вырабатывает эта машина, может быть вреден. Ей и в голову не приходит идея о яде, она считает, что это вопрос недоработанной технологии. Но у меня на этот счет есть особое мнение.

– Какое же?

– Очень простое. Думаю, что замок у этого шкафа без секрета, что к нему вполне можно подобрать ключ или какое-то другое приспособление – короче, его можно открыть. А после нет ничего проще, чем опорожнить формочку со льдом и наполнить ее другой водой – со стрихнином.

– Какая нелепость! Сэр Эрик всегда хранил ключ при себе!

– И унес его с собой в могилу? Я полагаю, что перед вскрытием с него сняли одежду, чтобы передать ее семье. Поскольку к тому времени леди Фэррэлс была уже арестована, одежда должна была попасть к вам.

– Нет. Должен признаться, я об этом не позаботился. Его одежду, очевидно, передали камердинеру.

– Можно спросить у него. А пока...

Продолжая наблюдать за Сэттоном, который, казалось, пребывал в некоторой растерянности, Альдо снял телефонную трубку и набрал номер Скотленд-Ярда. Как он и предполагал, Уоррена на месте не было. Зато инспектор Пойнтер пообещал прибыть в самое короткое время.

– Через пять минут мы будем знать, что думает полиция о нашем с вами споре. Или вы уже не столь страстно желаете, чтобы она приехала?

– Что вы хотите этим сказать?

– Мне кажется, я говорю вполне ясно. Вам ни к чему присутствие полиции в случае, если вы сами подмешали туда яд.

Глаза Сэттона едва не вылезли из орбит, лицо покраснело от гнева.

– Я? – переспросил он. – Я мог убить человека, которого боготворил? Да я вам сейчас морду набью, жалкий князишка!

Сжав кулаки, он бросился к Альдо, однако слепая ярость – плохая помощница: секретарь не рассчитал удар, и Альдо увернулся, отскочив в сторону, как тореро от разъяренного быка. Секретарь растянулся на ковре прямо перед холодильным шкафом. Должно быть, он ушибся, и довольно больно, но падение отрезвило его, и он взял себя в руки. Однако, поднимаясь, Сэттон бросил на Морозини взгляд, полный ненависти.

– Ваша дурацкая история рассыплется, как карточный домик, и вас немедленно арестуют за то, что вы незаконно проникли в этот дом. А пока что я покажу вам, отравлен этот лед или нет!

Торопливо и неуклюже Сэттон стал открывать один ящик письменного стола за другим. Потом порылся в шкатулках для почты, стоявших на столе, и наконец отыскал то, что ему было нужно, в коробочке для перьев.

– Вот он! – вскричал Сэттон, доставая ключ.

– И что вы собираетесь делать? – поинтересовался Альдо.

– Сейчас увидите!

Секретарь достал из бара бутылку виски и стакан, который наполнил до половины, а потом направился с ним к холодильнику, который без труда открыл отыскавшимся ключом. В холодильнике стояло две или три бутылки пива и формочка, до половины наполненная льдом. Несколько готовых кусочков льда поблескивали в хрустальной вазочке. Секретарь хотел было уже взять одну из них, но Морозини помешал ему, оттащив назад и захлопнув дверцу холодильника.

– Не разыгрывайте идиота и спокойно ждите полицию! Я не испытываю ни малейшего желания встречать инспектора Пойтнера в обществе вашего трупа.

Тут под окном загудела полицейская сирена. Совершенно растерянный Сэттон пожал плечами, сел и одним глотком опустошил стакан. Альдо не спеша закурил сигарету, затянулся и с наслаждением медленно выпустил дым.

– Вы всерьез полагаете, что в холодильнике находится яд? – спросил секретарь дрожащим голосом.

– Стопроцентной уверенности у меня нет, но я считаю, что это предположение стоит проверить. Версия с порошком от головной боли слишком уж натянута, вы не находите?

– Вы готовы на все, лишь бы спасти эту маленькую гадину?

– Я пытаюсь отыскать истину. И если окажусь прав, то не будет никаких оснований дольше держать леди Фэррэлс в тюрьме.

– Не надейтесь. На ней все равно остается вина за то, что она ввела в дом своего любовника, и они вдвоем замыслили убийство сэра Эрика. Вы сами сказали: злоумышленники могли обойтись без ключа, могли украсть его и сделать слепок. Не забывайте, что я слышал их разговор! Не забывайте – ее сообщник сбежал! В конце концов, какое это имеет значение, арестовали ее по подозрению в убийстве или подстрекательстве к убийству. Нет, так легко ее не отпустят!..

– А вы этому рады! – с горечью воскликнул Альдо, невольно подумав, что Джон Сэттон может оказаться прав.

– Конечно же. Причем мне совершенно наплевать, что вы обо мне думаете! Я никогда не скрывал своей ненависти к ней. Она убила или способствовала убийству чудеснейшего человека, который был само благородство, сама доброта...

– Зная, на чем он разбогател, можно в этом не сомневаться.

– Думайте, что хотите! Ваши суждения ничего не значат! Однако я слышу шаги полицейских.

– Вы наконец сможете получить удовлетворение, передав меня в их руки...

– Полагаю это излишним. Мне до вас нет никакого дела. Я сообщу только о подозрениях герцогини Дэнверс и... о несколько позднем визите, который вы нанесли мне, чтобы рассказать о вашем предположении.

– Какое величие души! Однако я не особенно склонен вас благодарить.

Выслушав все, что ему рассказали, инспектор Пойнтер выразил сожаление, что никто не вспомнил об этой игрушке, к которой так был привязан покойный, сразу после его гибели. Затем инспектор рассыпался в похвалах обоим джентльменам за их стремление выяснить истину, и только после этого вместе с прибывшим с ним сержантом принялся за работу.

Они с большими предосторожностями извлекли из холодильного шкафа формочку и вазочку со льдом, поместили их в выложенную салфетками жестяную коробку, которая была немедленно отправлена в лабораторию Скотленд-Ярда.

Сделав дело, любимый помощник Уоррена расплылся в широчайшей улыбке, которая обнажила его кроличьи резцы, и объявил, что лично он не верит в присутствие яда в этом так называемом холодильном шкафу, поскольку сэр Эрик был единственным, кто мог его открыть.

– Не знаю, что скажет шеф, – заключил Пойнтер, прощаясь, – но почти уверен, что история со льдом его весьма позабавит.

Морозини же во всей этой истории ничего забавного не находил.

Тень надежды забрезжила для него вновь, когда спустя день ему позвонили и пригласили зайти в лондонскую полицию, причем именно к ее шефу – Уоррену. Альдо отправился туда немедленно.

– Любопытная возникла у вас идея, – этими словами встретил его птеродактиль, протягивая руку. – Откуда она появилась?

– Первой она пришла в голову герцогине Дэнверс, хотя у нее и мысли не было о преднамеренном отравлении. Однако заговор молчания вокруг холодильного шкафа выглядит подозрительным. Каждый должен был вспомнить все, что относилось к тому пресловутому стакану и его содержимому. Но самое интересное, что еще вчера вечером я спрашивал себя: не сочтет ли меня инспектор Пойнтер сумасшедшим?

– Вам что, нужны извинения? – рыкнул Уоррен. – Понятно, что была допущена халатность. И вполне возможно, что со стороны некоторых свидетелей умышленная!

– Позвольте мне встать на защиту леди Дэнверс. У нее не было никаких задних мыслей.

– Я и не предполагаю, что ее мозги способны вместить еще и задние мысли. Однако халатность для моих людей малоизвинительна. Признаться, я весьма раздосадован, но должен сообщить, что правы оказались вы: в этой холодильной машине было столько стрихнина, что его хватило бы, чтобы убить лошадь! В доме все могли перетравиться, если бы имели свободный доступ к излюбленной игрушке сэра Эрика.

Если бы Альдо дал волю своему итальянскому темпераменту, он заплясал бы от радости. Как давно он не испытывал такого облегчения!

– Но это же прекрасно! – вскричал он. – Теперь вы можете отпустить леди Фэррэлс на свободу! О, прошу вас! Позвольте мне самому отнести ей эту добрую весть!

– В первую очередь я должен проинформировать прокурора и адвоката, лорда Десмонда, и затем попрошу вас успокоиться! О свободе и речи быть не может. Ведь обвинения, которые еще лежат на ней, слишком серьезны.

– Но у вас же есть теперь доказательство, что сэр Эрик умер вовсе не от обезболивающего порошка.

– Но это еще не служит доказательством того, что она его не убивала или, по крайней мере, не была сообщницей убийцы. В конце концов, свое обвинение мистер Сэттон построил на подслушанном им разговоре.

– А я-то считал, – заметил Альдо с горечью, – что по вашим законам каждый подозреваемый считается невиновным до тех пор, пока не будет доказана его вина.

– Так оно и есть, но леди Фэррэлс останется в Брикстоне до тех пор, пока не будет пойман сбежавший поляк. И тем не менее охотно разрешу вам повидать ее. Постарайтесь, чтобы она вам рассказала о своем дружке поподробнее. Я убежден, – уже куда мягче сказал Уоррен, – что именно он и есть убийца, но пока он не окажется у нас в руках...

– Послушайте, это так несправедливо, так бесчеловечно! Мне сказали, что она больна, что все хуже и хуже переносит тюремные условия... ей ведь нет еще и двадцати! Вы не можете отпустить ее под чье-нибудь поручительство?

– Это не в моей компетенции. Поговорите с ее адвокатом... а сейчас отправляйтесь-ка лучше к ней!

Однако, когда Альдо приехал в Брикстон, он не смог повидаться с Анелькой. Она вконец расхворалась, и ее поместили в тюремную больницу.

С тяжелым сердцем Альдо вернулся в гостиницу.

Глава 7

Лиза

Последующие три дня Альдо Морозини провел в бездействии, которое крайне его угнетало. Сделав все, что было в его силах, для того чтобы помочь Анельке, теперь, следуя совету Симона Аронова, он был вынужден положиться на расторопность Скотленд-Ярда, добросовестность судебных властей и на господа бога. А это для деятельного Альдо было невыносимо. Он смертельно боялся за Анельку, и этот страх лучше чем что-либо другое говорил о том, какую могучую власть еще имела над ним эта женщина. Он не верил больше в ее клятвы, в ее любовь – ведь это чувство не помешало ей вновь стать любовницей Возинского, – но у него было достаточно великодушия, чтобы почувствовать себя счастливым, если бы Анелька оказалась на свободе. С души его тогда свалился бы огромный камень, и он с гораздо большим рвением принялся бы помогать Видаль-Пеликорну в поисках «Розы Йорков». Но сейчас князь не мог заставить себя заниматься алмазом: образ Анельки преследовал его, и он чувствовал себя бесконечно несчастным.

Два долгих разговора с лордом Десмондом не принесли ему ничего, кроме горького удовольствия говорить о прелестной леди Фэррэлс. Адвоката же, как показалось Морозини, состояние души его клиентки заботило куда больше, чем состояние ее телесного здоровья. Десмонд был уверен, что она чувствовала бы себя гораздо лучше, если бы побольше ела.

– Неужели она морит себя голодом? – не мог скрыть своего беспокойства Альдо.

– Не то чтобы совсем, но что-то в этом роде. Она не хочет избавляться от своей слабости, потому что она обеспечивает ей покой. До тех пор, пока леди Фэррэлс находится в больнице, никто не имеет права посещать ее. Только я, поскольку выступаю защитником ее интересов. Я должен сказать, что она наглухо закрывается, словно устрица в раковине, при одном только упоминании имени Ладислава.

– Она его так любит?

– Скорее боится. Надзирательница нашла у нее на кровати записку, написанную по-польски, где ей угрожают смертью, если только она заговорит.

– А ее отец? Что он делает? Что говорит?

– Он по-прежнему пребывает в ярости. Но мне кажется, что именно из-за него леди Фэррэлс цепляется за свою болезнь, ограждая себя таким образом от его посещений. Стоит им встретиться, он начинает ее допекать. Отец убежден, что она знает, где прячется Возинский, и не дает ей покоя, добиваясь, чтобы она выдала его местонахождение.

– А вы? Что вы обо всем этом думаете?

– Что Солманский не так уж далек от истины и его дочь что-то скрывает.

Таково же было мнение и Адальбера. С той только разницей, что археолог не считал возможным и нужным докучать молодой женщине. Почему бы не довериться Скотленд-Ярду и шефу полиции Уоррену, который полон решимости непременно поймать поляка?

– Если он раскроет и обезвредит группу, которая терроризирует твою милую приятельницу, тем лучше: она наконец вздохнет с облегчением! Но тебе в одиночку я не советую затевать эту охоту!

Адальбер признал, что в деле с холодильным шкафом был не прав, и относился теперь к своему другу с особым почтением. Но его последние слова пришлись Морозини не по вкусу. Не без высокомерия взглянул он на Видаль-Пеликорна своими голубыми глазами, в которых засверкали зеленые искорки, и осведомился:

– Уж не собираешься ли ты меня бросить? Я все это время считал, что мы с тобой в той или иной мере компаньоны.

– В поисках алмаза «Роза Йорков» – безусловно, но в том, что касается Анельки, – уволь! Я никогда не записывался в свиту поклонников очаровательной леди Фэррэлс.

– Признаюсь, что в последние дни я время от времени покидал тебя. Но знаешь, мне почему-то кажется, что и алмаз, и Анелька как-то связаны. Кстати, как идут у тебя дела?

– Неплохо, неплохо! Продвигаются потихоньку. Думаю, что Симон прав и наша «Роза» никогда не покидала Англию. Герцог Сент-Элбенс унаследовал эту драгоценность от матери, но не передал своим потомкам. Просто чудом, которым я обязан своему другу археологу Барклею, я напал на след этого камня в начале XIX века. Похоже, что принц-регент сделал простодушный жест и подарил его своей фаворитке госпоже Фитцгербер. А затем опять полная неизвестность. Однако успех раззадорил меня, и я полон надежды проникнуть в новые тайны, связанные с этим делом. Как ни забавно это звучит, но создается впечатление, что этот поистине королевский камень с удовольствием подыскивал себе пристанище именно у фавориток, у этих «королев левой руки». Кстати, о пристанище, почему бы нам с тобой не переселиться? Честно говоря, я по горло сыт гостиничной жизнью. На новом месте мы могли бы обрести куда большую свободу действий, а если к тому же учесть, что наша с тобой деятельность носит весьма своеобразный характер...

Предложение Адальбера не слишком прельщало Морозини. Он всегда ценил безупречную атмосферу отелей Цезаря Ритца и не видел серьезных оснований для переселения в незнакомое место, которое наверняка будет ему не по вкусу, куда к тому же придется нанимать прислугу... Словом, оно создаст массу мелких и совершенно ненужных неудобств.

– Это имело бы смысл, если бы наше пребывание в Англии растянулось на месяцы, но мне очень скоро придется вернуться в Венецию. Я не могу так надолго бросать свой магазин. Вспомни, что поиски поддельного алмаза Уоррен взял под свою персональную опеку, и это естественно. Мы его предупредили, теперь его дело защитить лорда Десмонда и помешать красавице Мэри с Ян Чангом причинить ему вред. В конце концов, мы-то ищем настоящий алмаз, а не копию.

– Неужели ты собираешься уехать, не дождавшись суда? Ты ведь можешь понадобиться там в качестве свидетеля!

– Нет, я бы не хотел отстраняться от этого дела. А как ты думаешь, когда может состояться суд?

– Думаю, что не раньше января. Я специально наводил справки. Ты можешь быть доволен: если бы речь шла о жене пэра Англии, то судебная процедура потребовала бы куда больше времени, потому что пришлось бы созывать парламент. Но если обвиняемая – супруга простого баронета, пусть даже известного, все происходит куда быстрее. Что же до поисков «Розы», то, боюсь, сейчас для этого не слишком подходящее время – дымовая шашка, подложенная Симоном Ароновым, разорвалась прямо перед нами. В общем, я подыскиваю себе квартиру, выписываю своего верного Теобальда, а при необходимости и его брата-близнеца, и катаюсь себе как сыр в масле. В случае чего, мне есть на кого рассчитывать: со мной будут оба мои молодца, а это немалая сила и поддержка, если возникнут проблемы.

Альдо понадобилось немного времени, чтобы обдумать проект Адальбера. По существу, он был не так уж плох и обладал по крайней мере двумя неоспоримыми достоинствами: расходов становилось ощутимо меньше, а свободы – ощутимо больше.

– Согласен! – наконец объявил князь. – Но я еще на несколько дней задержусь в «Ритце» – дождусь Ги Бюто вместе с бриллиантом, который обещал леди Риббсдейл. И потом, не скрою от тебя, что меня очень интригует Кледерман. Как-никак, он банкир международного класса, но оставил все свои необычайной важности дела и сидит в Лондоне, и похоже, ему совсем не до развлечений. С чего бы это?

– Он сам сказал тебе: ждет, пока появится «Роза», потому что хочет ее купить. Ты лучше меня знаешь одержимость твоих коллег-коллекционеров.

– Вполне возможно, что и так. Но у меня какое-то странное ощущение, будто он наблюдает за мной.

Видаль-Пеликорн расхохотался.

– Согласись, у него есть все основания испытывать к тебе определенный интерес: ведь ты мог стать мужем его дочери, к тому же был любовником его жены. Осталось только выяснить: в каком из двух качеств ты его больше интересуешь?

– Надеюсь, что ни в том ни в другом. Во всяком случае, в качестве любовника его жены я его точно не интересую. Нет, тут другое. Мне кажется, его притягивает ко мне мое знание старинных камней. Когда мы встречаемся, мы говорим только на эти темы...

– Ну вот тебе и объяснение! В общем, я пишу Теобальду, а потом принимаюсь за поиски квартиры.

Адальбер вышел на улицу в хорошем настроении, насвистывая веселенькую мелодию из «Фи-Фи», оперетки, что произвела в Париже фурор в самом конце войны. Альдо предпочел остаться в гостинице. Приближалось время священной церемонии чаепития, и к «Ритцу» уже подъезжали завсегдатаи.

Из-за кадок с цветами, за которыми он сидел, Альдо заметил герцогиню Дэнверс и леди Риббсдейл – шляпка-ток цвета пармских фиалок и черная бархатная шляпа с полями, отделанная золотым сутажом, – и в надежде остаться незамеченным втянул голову в плечи, решив переждать опасность в своем убежище. На этот раз у князя не было ни малейшего желания выслушивать светские сплетни. Он дождался, пока дамы прошли в чайный салон в сопровождении молодой женщины, исполнявшей обязанности метрдотеля, и, облегченно вздохнув, направился к лифту.

Надо сказать, что бывшая леди Астор возобновила свои домогательства и буквально преследовала Морозини. Она то и дело звонила ему по телефону, находя для этого самые разнообразные предлоги, но, по сути, ее интересовало только одно: привезли ли наконец то, чего она с таким нетерпением ждет?

Чувства Альдо были противоречивы. С одной стороны, он хотел бы, чтобы Бюто приехал как можно скорее, с другой – сожалел, что вообще сказал о бриллианте леди Аве...

Однако надеждам Морозини насладиться покоем в их общей с Адальбером уютной гостиной не суждено было сбыться. Едва только он уселся у окна, выходящего на золотистую листву Грин-парка, как зазвонил телефон. Елейный голос портье сообщил ему, что только что прибывшая молодая дама желает его видеть. Она назвалась мисс ван Зельден и...

– Немедленно спускаюсь! – воскликнул Альдо, положил трубку на рычаг и поспешил к двери. Его вдруг охватило страшное беспокойство, которое вылилось в один-единственный вопрос: что понадобилось Мине, его секретарше, в Лондоне, в то время, когда он ждет Ги Бюто? Только бы со стариком не случилось ничего страшного! С тех пор, как Альдо отыскал его в Париже в состоянии, близком к нищете, его бывший наставник жил у него, и Морозини заботился о нем почти с сыновней преданностью.

Да, это была Мина! Едва войдя в холл, князь тут же узнал ее. Да и как было не узнать? Она всегда была в одном и том же наряде, от которого князь никак не мог уговорить ее избавиться: мешковатый серый костюм, лишь слегка оживленный белой пикейной кофточкой, туфли на низких каблуках и фетровая шляпка, надвинутая почти до самых очков с большими блестящими стеклами. Свои рыжеватые волосы Мина гладко зачесывала и стягивала в узел на затылке. Не будь она так строга, волосы могли бы ее украсить... Вдобавок она носила невероятного фасона плащи и пыльники, которые тоскливо обвисали вокруг ее долговязой бесформенной фигуры.

Печальный вздох Морозини сменился мгновенной и яростной вспышкой гнева, как только он увидел, что происходит в холле: перед Миной, согнувшись едва ли не пополам, стоял хохочущий Мориц Кледерман. Банкир просто заходился от смеха. Огорченная Мина пыталась его как-то успокоить, но без большого успеха. Что за отвратительное, гадкое зрелище! Альдо надвинулся на банкира и крепко взял его за локоть.

– Как вам не стыдно издеваться над этой бедной девушкой? Я считал вас воспитанным человеком, а вы ведете себя самым недостойным образом! А вы, Мина, напрасно стоите рядом с этим типом! Пойдемте, пойдемте, вы расскажете мне, что произошло. Я ведь ждал господина Бюто...

– Его пришлось срочно отвезти в больницу Сан-Дзаниполо с острым приступом аппендицита. Хочу сразу вас успокоить: операция прошла благополучно, но нужно же было кому-нибудь ехать...

Мина едва не плакала, и Альдо повел ее к стоявшим у стены креслам. Однако Кледерман, который, казалось, успокоился после столь сурового внушения, последовал за ними и даже позволил себе встать между Морозини и его секретаршей.

– Минуточку! – сказал он. – Я хотел бы получить объяснения, – начал он.

– У вас еще не отпала охота шутить? – неприязненно спросил Альдо. – Если уж кому-то и нужны объяснения, то их склонен потребовать я – я видел, как вы смеялись над моей секретаршей, и вам просто повезло, что я тут же не надавал вам пощечин! Но если вы немедленно не оставите ее в покое, то вы их получите! Мина проделала длинное и утомительное путешествие и нуждается в отдыхе.

– Мина? Мина, а как дальше? Как ее фамилия? – насмешливо продолжал банкир.

– Я никак не могу понять, почему вас это интересует! Но в конце концов... Мина ван Зельден. Мадемуазель – голландка. Вы удовлетворены?

Нет, творилось что-то очень странное, потому что Кледерман переменился в лице и вид у него вдруг сделался очень несчастный.

– Я могу понять, что ты взяла себе другое имя, Лиза! Но непростительно, что ты отказалась от своей страны и своей национальности! Ты что, стыдишься быть швейцаркой?! Ну-ка, сними немедленно свои дурацкие очки! Я хочу посмотреть тебе в глаза.

Девушка повиновалась, но стояла, опустив ресницы, очень смущенная, и по всему видно было, что она не знает, как вести себя в этих обстоятельствах.

– Вот так-то лучше! Но все-таки объясни, каким образом ты оказалась возле человека, которому в один прекрасный день была предложена твоя рука, а он даже не соизволил с тобой познакомиться?!

Теперь в атаку пошла возмущенная Мина.

– Именно поэтому я сама пожелала с ним познакомиться! И сделала все возможное, чтобы не возникло никаких подозрений насчет того, кто я есть на самом деле! К тому же я никогда от вас не скрывала, что обожаю Венецию и всегда хотела там жить. В общем, я позаботилась о том, чтобы познакомиться с князем. Тем более после того, как узнала, какая у него увлекательная профессия...

– И на что ты надеялась? Соблазнить его? Одеваясь так, как ты одета?! Какая нелепость!

– Именно потому, что я не собиралась его соблазнять, я стала так одеваться. И потом решила ничего не менять, убедившись, что женщины так и бегают за ним по пятам.

– А почему в таком случае ты не уехала?

– Не знаю... Вернее, знаю. Я хотела узнать, что это за человек, и была наказана за свое любопытство – я полюбила! Нет, не его! Я полюбила его дом, людей, которые в нем живут, – удивительных и чудесных... Ах, отец, зачем так случилось, что вы оказались здесь именно сегодня?

– Погодите, погодите, – вступил в разговор Морозини, который на некоторое время просто потерял дар речи от изумления. – Вам не кажется, что теперь моя очередь задавать вопросы? Вы тут осыпаете друг друга малопонятными мне упреками, а я стою как дурак и слушаю вас. Я тоже имею право на объяснения. Прошу вас, пойдемте сядем среди тех зеленых аспидистрий и спокойно поговорим. А то мне кажется, что я попал в сумасшедший дом, а может, сам сошел с ума.

Мина и Кледерман последовали за ним, и все трое расположились за столиком, к которому тут же подошел официант и спросил, желают ли они что-нибудь съесть или выпить.

– Прекрасная мысль! – одобрил Морозини. – Мне, будьте любезны, принесите коньяк и, пожалуй, стакан воды со льдом. А вам что, Мина? Шоколад?

– Меня зовут Лиза.

– Я не желаю этого знать! Принесите чашку шоколада, мой друг! Он здесь великолепен, а мадемуазель обожает шоколад.

– Ну хоть в этом ты осталась швейцаркой, – вздохнул Кледерман. – Это утешает. Я возьму себе то же, что и князь.

– Прекрасно! А теперь мы разберемся, на каком мы свете. Если я правильно понял из вашей перепалки, то вы, моя дорогая Мина...

– Я уже сказала, что меня зовут Лиза.

– А я не хочу вас знать под этим именем! Мадемуазель Кледерман совершенно чужой мне человек. Тогда как к Мине ван Зельден я, напротив, испытываю большое уважение и нежную дружбу. И все мои домашние тоже! Прошу вас, останемся на ближайшие десять минут теми, кем мы были друг для друга все это время – патроном и его безупречной секретаршей. Вы должны будете пристроить ее к делу, Кледерман! Она выше всяких похвал. Может быть, иногда излишне строга, но зато ее выдающиеся таланты несомненны!

И вновь глаза девушки наполнились слезами. Она пыталась украдкой смахнуть их, а Морозини вдруг как будто в первый раз увидел эти глаза и пришел в восхищение. Боже мой! Да они настоящего фиалкового цвета! Два темно-синих бархатных озера в окружении густых, как камыш, ресниц... Из глубин его памяти вдруг прорвался голос госпожи де Соммьер, его мудрой и прозорливой тетушки: «Сколько бы ты ни упрямился, не желая видеть в ней женщину, она – женщина вопреки всему. И в свои двадцать два года имеет право мечтать!» Тетушка Амелия намекала, что Мина может быть влюблена в него. Но она ошибалась. Дочь богатейшего банкира из Цюриха сама только что подчеркнула, что удерживали ее возле Альдо только тепло его дома, его слуги и всепобеждающее обаяние Венеции...

– Ну, ну, стоит ли плакать? – примирительно проговорил венецианский князь. – Жить под чужим именем не такое уж большое преступление. Даже если ваш обман и причинил мне невольную боль.

– Вы сказали, что испытывали ко мне уважение и дружбу, – пробормотала Мина. – И это значит, что теперь, когда вы знаете правду, вы больше не испытываете ко мне добрых чувств?

– Какую правду вы имеете в виду? Вот вы пожелали узнать, что я за человек, и пришли к однозначному выводу, что имеете дело с ловеласом, который не внушает вам особой симпатии, но за чьей суетой забавно наблюдать. Этакое любопытное насекомое! А я все это время относился к вам с полным доверием. Что от него теперь осталось, мне пока трудно сказать. Мне нужна хотя бы ночь на размышления, чтобы понять, на каком я свете. Но прежде чем мы расстанемся, давайте покончим с делами. Вы привезли то, о чем я писал господину Бюто?

Она утвердительно кивнула и наклонилась к объемистой кожаной сумке, которую поставила на пол у своих ног.

– Не открывайте здесь! Я, конечно, благодарю вас за то, что вы совершили путешествие в такой опасной компании! Но вы, без сомнения, догадываетесь, что, узнай я о болезни моего друга Ги, я никогда бы не позволил себе переложить на вас его обязанности. Такого рода путешествия слишком опасны для юных девушек.

– Я не понимаю, почему я не могла бы его привезти? – внезапно возразила Мина, вновь обретая присущую ей самоуверенность и резковатую манеру поведения. – Не так давно я везла из Парижа в Венецию такую же, если не более ценную вещь...

– Какую же? – не замедлил спросить Кледерман, которого разговор увлекал все больше и больше. – Речь идет еще об одной королевской драгоценности?

– Это вас не касается, – отрезал Морозини. – И никто здесь не говорил о королевских драгоценностях.

– Скажите пожалуйста! – насмешливо протянул банкир. – Вы думаете, я не знаю, что там находится? – прибавил он, указывая на сумку своей дочери. – Вы собрались продать одну историческую вещицу полусумасшедшей даме – для такой драгоценности это самый печальный удел, какой только можно себе представить. Вы хорошо подумали, прежде чем решиться на этот шаг? «Зеркало Португалии» на голове у дочери продавца тушенки, или жареного арахиса, или не знаю еще какой дурацкой американской снеди!

– Невероятно! – вскричал Морозини. – Как вы ухитрились узнать об этом?

Кледерман хитро прищурился.

– В зимнем саду герцогини, мой дорогой! Я стоял за кустом, собираясь выкурить сигару, и имел нечаянное удовольствие услышать ваш разговор с грозной Авой. Клянусь, все это произошло помимо моей воли.

– Точно так же, как помимо вашей воли ваша дочь проникла в мой дом, чтобы следить за мной! Это у вас семейная мания.

– Скажем лучше, стечение обстоятельств. Морозини, будьте же хладнокровны, оставьте все ваши эмоции и покажите мне лучше «Зеркало»!

– Не называйте его «Зеркалом». Я совсем в этом не уверен.

– Верить в это буду я! Не забывайте, что у меня уже есть два его собрата по коллекции Мазарини. Ради третьего я готов пойти на любое безумство. Я не знаю, какую вы за него назначили цену, но заранее удваиваю ее.

– Вы что, в самом деле сумасшедший?

– Когда речь идет о драгоценных камнях? Безусловно! К тому же вы избежите изнуряющих переговоров. Вы же знаете, что у этих американок есть отвратительная привычка торговаться, как последний ростовщик. Вот увидите, она заставит вас снизить цену. Подумайте, это может ущемить интересы вашей старинной приятельницы!

– Вы плохо меня знаете, если так говорите.

– Вполне возможно, но я знаю, что вы аристократ, а Ава Риббсдейл – нет. К тому же, имея дело со мной, вы можете быть совершенно уверены, что я сохраню все в секрете, тогда как положиться на эту женщину невозможно. Потом, ваш бриллиант найдет у меня достойное окружение. А у нее? Ну что? Вы покажете мне его?

– Только не здесь. Мина...

Альдо не успел продолжить. Девушка, внезапно вспыхнув от гнева, вскочила на ноги, оттолкнула поднос, очень мало заботясь о том, что будет с чашками и стаканами, водрузила свою сумку на стол и достала из нее небольшой сверток, завернутый в самую обыкновенную бумагу и тщательно перевязанный. Сверток она швырнула на колени Морозини.

– Ваши драгоценности! Ваши проклятые драгоценности! Только они для вас обоих и существуют! Я оставляю вас в их обществе! Всего самого доброго!

Мужчины не успели даже шевельнуться, как она уже захлопнула свою сумку и, выскочив из-за стола, побежала по холлу. Широкие полы ее плаща развевались за ней, словно крылья огромной птицы. Альдо кинулся было догонять ее, но Кледерман его удержал.

– Бесполезно! Даже если предположить, что вы ее догоните, – что вряд ли возможно, потому что она бегает, как амазонка, и сейчас, должно быть, уже сидит в такси, – вы ее не переубедите. Я отвечаю за свои слова: это моя дочь, и она точно так же упряма, как и я.

– Но позволить ей вот так убежать... Не зная, куда она пойдет в незнакомом городе...

– Лиза знает Лондон как свои пять пальцев. У нее здесь множество друзей. И нужно обладать сверхъестественными способностями, чтобы угадать, куда она пойдет. Ясно одно: ни вы, ни я в ближайшее время ее не увидим, – заключил банкир с чисто швейцарским спокойствием, поразившим Морозини до глубины души.

– Как?! Вы не броситесь ее искать? Но это же чудовищно! Бедное дитя, возможно, осталось без денег, и я чувствую себя виноватым. К тому же я должен ей...

Кледерман успокаивающе похлопал его по руке.

– Пусть это вас беспокоит меньше всего. У моей дочери есть собственное состояние, которым она после своего совершеннолетия самостоятельно распоряжается. Оно досталось ей от матери, австрийской графини, очаровательнейшей женщины, но, на беду, очень слабой здоровьем.

– Австрийская графиня и с состоянием? Что-то не верится – после войны Австрия лежит в развалинах, точно так же, как Германия.

– Страна, может, и разорена, но остались отдельные богатые семейства. Адлерштейны как раз из них. Так что не волнуйтесь за Лизу.

– Однако вы странный отец! Вот уже полтора года ваша дочь работает у меня, а я что-то не помню, чтобы она уезжала куда-нибудь из Венеции... Вы что же, не виделись все это время?

Несколько морщинок перерезали лоб Кледермана, и его собеседник понял, что дочь – куда большая забота для банкира, чем он желает показать. Ответ, однако, прозвучал совершенно ровно и спокойно.

– Нет, не виделись. Она не живет больше дома с тех пор, как после вашего отказа – а я понимаю мотивы вашего поступка и должен сказать, он делает вам честь, – я предложил ей еще одну партию. Человек, которого я выбрал, тоже был венецианцем, потому что она просто без ума от Венеции, и он согласен был на ней жениться. Лиза расхохоталась ему в лицо и собрала вещи. Эта размолвка совпала с ее ссорой с моей второй женой. Они никогда не ладили и, мне кажется, терпеть друг друга не могут.

В это Альдо охотно верил. Он достаточно хорошо знал Дианору, чтобы представить ее себе в роли мачехи. Трудно было предположить, чтобы она предприняла какие-то шаги, дабы поладить с падчерицей, поскольку присутствие в доме взрослой девушки, по ее разумению, свидетельствовало бы о ее возрасте.

– Но мне бы очень хотелось, – вновь заговорил Кледерман, – чтобы вы мне рассказали, каким образом Лиза умудрилась попасть к вам.

Морозини рассказал, как они познакомились на канале деи Мендиканти. Девушка свалилась в воду, сделав неосторожный шаг назад, чтобы полюбоваться статуей Коллеоне. Он случайно оказался рядом, выйдя из церкви святых Иоанна и Павла после венчания одного из своих друзей, и помог ей выбраться.

– Как видите, чистая случайность, – заключил Альдо.

– Не верьте! – возразил, смеясь, банкир. – Когда Лиза чего-то хочет, она делает все, чтобы получить желаемое. На этот раз она пожелала – вы сами это слышали – узнать поближе человека, который от нее отказался. Сначала она, должно быть, провела тщательнейшую подготовку. Не сомневайтесь, ничего случайного в этой истории не было. Лиза ее запрограммировала, как говорят американцы.

– Но она могла утонуть, она же не умеет плавать!

– Она плавает лучше форели. Уже в пятнадцать лет она переплывала Цюрихское озеро. Говорю вам, она все рассчитала заранее. Приготовила фальшивые бумаги. В общем, я не сомневаюсь, что вы лишились очень ценной помощницы. Но теперь... может быть, она к вам вернется?

– Меня бы это крайне удивило. И в любом случае мы бы уже не могли работать вместе. Как всякий венецианец, я люблю маскарады, но не в своем доме. Я должен полностью доверять своим сотрудникам. Однако это не значит, что я не сожалею о потере. Если хотите, мы можем покончить с нашим делом, – предложил князь, берясь за сверток, оставленный девушкой.

– С удовольствием.

В течение следующих нескольких минут Альдо напрочь забыл обо всех пережитых потрясениях. Так бывало всегда, когда ему доводилось любоваться совершенными камнями. Диадема графини Соранцо была очаровательнейшей вещицей, составленной из бриллиантовых бантов, которые поддерживали цветущие веточки, красиво сплетавшиеся вокруг великолепно ограненного камня, а сам камень представлял собой сердцевину ромашки с лепестками из жемчужин и мелких бриллиантиков. Что же до Кледермана, то банкир повторял будто в бреду:

– Великолепно! Потрясающе! Диадема для королевы. Истинной королевы, говорю вам. Она должна сиять только на сиятельном челе! Даю голову на отсечение, что это «Зеркало Португалии». Вы непременно должны мне его продать!

– А что я скажу леди Риббсдейл?

– Ну... Скажете, что у вашей приятельницы нашелся другой покупатель... что она решила не продавать его... Откуда я знаю? Наша американка никогда не узнает, что бриллиант у меня. О нем не узнает даже моя жена! Это наилучший выход, чтобы не нарушать покоя в семье, – добавил Кледерман с улыбкой. – Иначе она не успокоится, пока я не позволю ей носить его. А я, к несчастью, мало в чем могу ей отказать... Извольте теперь назвать вашу цену.

С тех пор, как они поднялись в номер, Альдо не переставал размышлять. Неожиданный разрыв с Миной – сможет ли он назвать ее когда-нибудь Лизой? – поставил его в очень тяжелое положение. Ги Бюто находился еще в больнице, и, стало быть, ему самому нужно срочно ехать в Венецию – присмотреть за антикварным магазином и уладить текущие дела. Слава богу, что его секретарша была не из тех, кто оставляет после себя беспорядок! Затем ему предстояли две распродажи: одна в Милане, другая во Флоренции... Все эти насущные дела оставляли мало времени для «торгов» с леди Риббсдейл. Да и сама мысль, что эта диадема станет частью одной из крупнейших европейских коллекций, грела князю душу. Это место подходило ей куда больше, чем завитая голова увядающей красавицы, порхающей из гостиной в гостиную. Словом, Альдо решился.

Все остальные вопросы они разрешили мгновенно. Кледерман не только не оспаривал назначенную цену, но, как и обещал, увеличил ее. Дианора нисколько не преувеличивала, когда утверждала, что ее Мориц – настоящий вельможа. Он подтвердил широту и благородство своей натуры на деле, а мысль о том, как обрадуется Мария Соранцо, несколько утешила Альдо, весьма расстроенного из-за необходимости срочно покинуть Лондон.


В первый раз в жизни Морозини не чувствовал себя счастливым, возвращаясь в Венецию. Обычно возвращение домой всегда доставляло ему огромную радость. Он обожал свой город, свой дворец и всех тех, кто в нем жил. Обожал самый дух Венеции, темпераментных, колоритных и неизменно благородных венецианцев. Никакого сравнения с Лондоном, к которому князь никогда не питал особых симпатий. И все-таки...

Кледерман тоже собирался уезжать, но совершенно с другим настроением: он получил то, о чем мечтал! Краткость его свидания с дочерью, с которой они не виделись уже года два, похоже, не слишком его травмировала. Он подвел итог их встречи двумя короткими фразами: «Лиза есть Лиза. Бесполезно вставать поперек ее дороги, ибо она никогда не свернет с избранного пути!» По-видимому, для этого спокойного и уравновешенного швейцарца самым главным было знать, что его дочь здорова и довольна своей судьбой.

Альдо и Мориц расстались наилучшим образом. Кледерман сердечно пригласил венецианца погостить в свой роскошный дом в Цюрихе.

– Моя жена, с которой вы встречались, когда она жила в Венеции, будет счастлива принять вас и вспомнить прошлое, – уверял его банкир со счастливым простодушием мужа, который плохо знает свою жену.

Альдо пообещал непременно приехать, поклявшись себе, что никогда в жизни этого не сделает. Он ни секунды не сомневался, что Дианора хорошо к нему относится, но решил, что впредь будет держаться от нее как можно дальше.

Расставшись со своим гостем и диадемой Соранцо, Альдо написал леди Риббсдейл письмо – одну из тех лживых уверток, на которых держится так называемое цивилизованное общество. Он сообщил о непредвиденных осложнениях, которые возникли в переговорах с владельцем и потребовали его немедленного отъезда в Венецию. Своим личным присутствием он надеялся разрешить неожиданно возникший конфликт. Прибавив несколько очень сдержанных, но идеально отточенных комплиментов, Альдо не без удовлетворения подумал, что ему удалось благополучно завершить это дело, которое так неприятно началось. Еще немного, и он навсегда будет избавлен от бывшей леди Астор.

Альдо успел заклеить конверт со своим эпистолярным шедевром, когда на пороге появился красный с мороза и радостно возбужденный Адальбер, принеся с собой запах холодного и влажного воздуха улицы. Археолог был в прекрасном расположении духа: в очень хорошем тихом квартале, в Челси, он обнаружил прелестный старинный особняк с просторным ателье, где до последних своих дней жил художник Данте Габриэль Росетти.

– Я подумал, что ты будешь прекрасно себя чувствовать среди стен, обжитых твоим соотечественником, который стал знаменитым английским художником. Вот увидишь, мы будем жить припеваючи, как только приедет Теобальд и приступит к своим обязанностям.

– Я ни секунды не сомневаюсь, что так бы оно и было. Но, к сожалению, должен сказать, что наслаждаться ты будешь в одиночестве. Я вынужден срочно уехать.

И Альдо в нескольких словах сообщил о неожиданных переменах, которые вынуждают его немедленно вернуться в Венецию и заняться делами своего магазина.

– И вдобавок ты должен найти себе новую секретаршу, – сочувственно вздохнул Видаль-Пеликорн. – В Венеции это сложно?

– Сложно! А уж надеяться на вторую Мину вообще не приходится. Представь себе, она говорила на четырех языках, знала историю искусств не хуже меня и отличала турмалин от аметиста. Вдобавок очень аккуратная, веселая, с потрясающим чувством юмора, несмотря на внешнюю строгость. Слышать, как она смеется, было истинным наслаждением. Возможно, потому, что смеялась она не часто... Так что ты сам понимаешь, второго такого сокровища мне не найти!

Пока Альдо говорил, Адальбер внимательно слушал его. Вдруг лицо его осветилось улыбкой, в глазах зажглись веселые искорки.

– Послушай! Конечно, это будет нелегко, но почему бы тебе не постараться вернуть ее? Вполне возможно, что она уже вернулась в Венецию, поскольку, как известно, именно любовь к этому восхитительному городу привела ее к тебе. Потом, в твоем доме у нее наверняка осталось что-то, что ей дорого и что она захочет забрать с собой. Раз тебе все равно нужно ехать, попытай удачу!

– Будет ли это удачей? Теперь, когда я уже знаю, кто она, наладить прежние отношения будет невозможно. Игра кончилась, и мне кажется, лучше каждому остаться при своем. Больше всего меня огорчает, что я даже не представляю себе, когда смогу снова вернуться в Лондон.

– Как только поправится твой друг Бюто! С секретаршей или без нее, он прекрасно справится со своими обязанностями: ты ведь не заводом управляешь! Так что спустя несколько недель ты непременно снова будешь в Лондоне. А я пока займусь нашими делами...

– Я знаю, что могу на тебя положиться, но меня очень огорчает, что я нарушаю данное Симону Аронову слово.

– До тех пор, пока не отыскалась настоящая «Роза Йорков», тебе не в чем себя упрекать. На самом деле, мне кажется, тебя больше огорчает необходимость отдалиться от Брикстона...

– Это правда. В конце концов я понял, что мне нечего ждать от Анельки, потому что я никогда не узнаю, кого она любит на самом деле. Но все равно я бы очень хотел помочь ей избавиться от последствий ложного шага!

– Об этом не беспокойся, я постараюсь сделать все возможное. Попробую наладить дружеские отношения с ее адвокатом и буду держать тебя в курсе всех событий.

– Я тебе бесконечно благодарен. Одна беда: если тебе вдруг встретится этот проклятый Владислав, ты не узнаешь его, поскольку ни разу не видел. А вот я бы не упустил этого голубчика! И, потом, еще остается заговор Ян Чанга и леди Мэри. Я и здесь рассчитываю на тебя. Будь любезен, сообщай мне обо всех новостях.

– А почему не о всей деятельности Скотленд-Ярда? Эта история нас больше не касается, сын мой! Что же до твоей Анельки, то суд состоится, слава богу, не на будущей неделе. Так что спокойно собирай чемоданы. А я пока позвоню и закажу тебе билеты на поезд. Чем скорее ты уедешь, тем лучше!

Адальбер с таким пылом включился в предотъездные хлопоты, что несколько даже раздосадовал Морозини. Тот даже посетовал:

– Честное слово, можно подумать, что я тебе так надоел, что ты счастлив от меня избавиться.

– Сказать по чести, я действительно не могу больше видеть, как ты страдаешь и терзаешь себя, причем без всяких оснований. А кроме того... Я не огорчусь, если ты немного поторопишься, ибо, мне кажется, у тебя есть шанс догнать Мину. И ты не должен упускать этот шанс, потому что, если хочешь знать мое мнение, больше всего тебя сейчас огорчает именно разлука с ней.

– Ты с ума сошел?

– Ничего подобного! Хочешь ты того или нет – если даже предположить, что тебя волнует исключительно проблема собственного удобства, но все равно ты очень дорожишь этой девушкой. И если тебе повезет догнать ее, то, будь добр, спрячь свою гордость в карман и попробуй с ней договориться. Потому что, мне думается, для тебя это лучшая возможность как можно скорее сюда вернуться.

На следующий день Альдо уже сидел в скором поезде, который мчал его в Дувр, с тем, чтобы потом доплыть до Кале и вскорости быть в Париже. Там у него будет лишь короткая остановка – до отправления «Восточного экспресса». Даже утешительного завтрака с тетушкой Амелией у него в Париже не предвидится. В это время года она обычно путешествует по Европе.

Альдо запретил Адальберу провожать его на вокзал. Он терпеть не мог всех этих прощаний на перроне, где время или бежит слишком быстро, или тянется бесконечно долго. И потом, когда расстаются мужчины, подобные проводы просто смешны. Вид машущего платком Видаль-Пеликорна в минуту, когда состав тронется, нисколько бы не развеял мрачного настроения Альдо – он был в этом уверен. К тому же и погода была просто собачья: дождь с ледяным ветром. Ла-Манш будет в своей лучшей форме и хорошенько протрясет желудки доверившихся ему пассажиров.

Однако Альдо повезло, и он добрался до Парижа вполне благополучно. Оставив багаж на Лионском вокзале и располагая свободным временем, он решил все-таки попытать счастья и съездить к тетушке Амелии. Альдо взял такси и отправился на улицу Альфреда де Виньи. Но там, как он и предполагал, нашел только старого Сиприена, дворецкого маркизы де Соммьер. Сама маркиза и мадемуазель дю План-Крепен путешествовали по Италии.

«Если повезет, я повидаюсь с ними у себя дома», – утешил себя Морозини, которому очень понравилась эта мысль.

Он привел себя в порядок и позвонил своему другу Жилю Вокбрену, антиквару с Вандомской площади, и договорился с ним вместе позавтракать. Встретиться они должны были в половине первого в ресторане Альбера на Елисейских полях напротив «Клариджа», славившемся своей изысканной кухней.

Парижская осень была милосерднее лондонской, и путешественник отпустил машину на площади Согласия, намереваясь прогуляться по самой красивой улице мира. Он заранее предвкушал тихую радость, с какой будет любоваться игрой солнца в золотой листве. Любил он останавливаться и перед каруселями, где ребятишки, мчась на деревянных лошадках, пытаются сорвать на скаку железные кольца. Тот, кто сорвет больше всех колец, заслужит всеобщее восхищение и палочку ячменного сахара.

Но в это утро улица была почти пустынна. Английская слякоть, как видно, путешествовала на том же пароходе, что и Альдо, – небо мигом затянулось тучами, поднялся ветер и заморосил дождь. Со вздохом Морозини направился прямо в ресторан и пришел туда куда раньше назначенного срока...

Зал был еще пуст, но метрдотель почтительно проводил гостя к столику, заказанному господином Вокбреном, сообщив, что «господин Альбер» рад будет поприветствовать его чуть позже. Морозини не был тут случайным посетителем, всякий раз, приезжая в Париж, – а приезжал он довольно часто, – он заходил сюда. Что же до самого «господина Альбера», который в один прекрасный день станет знаменитым метрдотелем «Максима», то был он швейцарцем из города Туна и получил немало похвальных грамот в лучших отелях и ресторанах, прежде чем открыл свой собственный, став самым гостеприимным хозяином в Париже.

Вот он появился в дверях и направился было к Морозини, который, убивая время, листал газеты, как вдруг открылась входная дверь, пропуская в зал молодую женщину. Высокая, стройная, она была одета в темно-зеленый бархатный костюм, отделанный лисой, такой же рыжей, но не такой золотистой, как сияющая шапка ее волос, на которых едва держалась кокетливая бархатная треугольная шляпка.

– Альбер! – окликнула хозяина посетительница. – Надеюсь, вы не откажете мне в гостеприимстве! Приходить заранее страшно пошло, но стоило мне выйти от Герлена, как на меня обрушился дождь, и я решила, что мне будет гораздо уютнее посидеть у вас и подождать своего кузена Гаспара.

– Мадемуазель Лиза? – радостно вскричал в ответ Альбер Блазе, торопясь к своей гостье и избавляя ее от множества мелких свертков, перевязанных шелковыми ленточками, которые ей явно мешали. – Однако какое редкостное удовольствие! Вот уже целых... да, да, целых два года, как я вас не видел! Могу я спросить, чем вы были заняты?

– О, ничем особенно серьезным! Я путешествовала, побывала там-сям. Да и сейчас я в Париже только проездом, чтобы сделать кое-какие покупки.

– Замуж не вышли?

– Нет, слава богу! Надеюсь, вы посадите меня в какой-нибудь уютный уголок, где поспокойнее. У вас всегда так много народу!

– Конечно, в самый спокойный. Прошу вас, следуйте за мной. Я посажу вас в ротонде. Там я устраиваю своих самых любимых гостей.

Альбер направился к столику, который стоял поблизости от столика Морозини, а тот пребывал в полной растерянности, не зная, как поступить: то ли закрыться газетой, то ли броситься Лизе навстречу. Если бы Альбер не назвал эту девушку Лизой, Альдо не решился бы узнать бывшую Мину в этой красивой молодой женщине, которая с таким изяществом носила свой костюм от лучшего из парижских портных. Лицо осталось вроде бы тем же, но вместе с тем как оно переменилось!

Маленький прямой носик был усеян прежними веснушками, но очки с огромными блестящими стеклами уже не прятали блеска бархатных фиалковых глаз, смотревших из-под густой бахромы слегка подкрашенных ресниц. Легкий грим подчеркивал изящный контур ее свежих улыбающихся губ, вырез костюма открывал длинную стройную шею, которую до сих пор неизменно укорачивали наглухо застегнутые блузки с высокими воротниками и мешковатые свитера. Глядя на эту очаровательнейшую девушку, просто невозможно было поверить, что на протяжении целых двух лет она жила в образе странного бесполого существа...

Альдо все-таки решился встать и подойти поздороваться. Узнав его, Лиза побледнела и невольно сделала шаг назад.

– Посадите меня куда-нибудь в другое место, Альбер! Поближе к выходу...

Она уже повернулась, чтобы уйти, но Альдо задержал ее.

– Прошу вас, не уходите! Я уйду сам, но уделите мне несколько секунд для короткого разговора. Мне кажется, что... это необходимо. Это нужно для нас обоих... Простите, Альбер, но я попросил бы оставить нас ненадолго одних. Я сам провожу мадемуазель Кледерман к ее столику, – прибавил Альдо, обращаясь к швейцарцу, который был ошеломлен таким неожиданным поворотом событий.

– Разумеется, князь, разумеется, если мадемуазель Кледерман согласна...

Лиза на секунду застыла в нерешительности, но тут же обратилась к Морозини.

– Почему бы, собственно, и нет? Мы можем поговорить, пока никто не пришел. А потом, я совсем не хочу лишать вас завтрака. Достаточно, чтобы Альбер посадил нас подальше друг от друга, вот и все.

Она села, откинула лису, распространив вокруг себя свежий и легкий запах духов – духов, которые как нельзя лучше подходят юным девушкам и запах которых тут же узнал чуткий нос Альдо. Это были духи «После дождя», и в данных обстоятельствах... С минуту он сидел молча, не сводя глаз со своей соседки.

– Ну так что вы хотели мне сказать? – спросила она нетерпеливо.

– Да, в общем, ничего особенного... Вот я смотрю на вас и все пытаюсь понять...

– Что же именно?

– Как у вас хватило мужества похоронить себя заживо, облачившись в то монашеское одеяние, в котором вы ходили все это время?

– Но иначе я не достигла бы своей цели! А мне хотелось узнать вас поближе и вдобавок проникнуть во дворец Морозини, самый роскошный и прекрасный в Венеции, который так меня соблазнял. Я хотела попасть в него, хотела пожить в нем... и познакомиться поближе с человеком, который, даже разорившись, предпочел работу выгодному браку. Такие люди не часто встречаются!

– Хорошо. Это я могу понять. Но весь ваш маскарад? Почему не обойтись просто чужим именем? В вас есть все, чем можно привлечь и соблазнить меня, – прибавил он с глубокой нежностью, которая, впрочем, не получила отклика у его собеседницы.

– Ради чего? Чтобы стать одной из ваших любовниц?

– И много вы у меня видели любовниц?

– Нет, но слышала об одном или двух любовных приключениях – одно здесь, в Париже, второе в Милане. Оба были достаточно быстротечны, и ни одна из ваших дам не поселилась в вашем дворце. А я хотела именно этого: проникнуть за его древние стены, пропитаться их атмосферой, дышащей историей, услышать, о чем они рассказывают... Это было возможно лишь в той роли, какую я для себя выбрала: невзрачной секретарши, но зато умной и исполнительной. С такими расстаются с трудом. И за те мелкие неудобства, которые я испытала, пока играла эту роль, я была вознаграждена с лихвой. Во-первых, Чечиной. Сердечная, щедрая, она и вулкан и рог изобилия одновременно. А величественный Дзаккария! А гондольер Дзиан! А близняшки-горничные! И, конечно, ваша обаятельная кузина с ее страстью к музыке и прекрасным вещам... В общем, я должна поблагодарить вас от души. У вас я была счастлива!

– Ну так возвращайтесь! Зачем же все разрушать? Ваше место еще не занято... Конечно, все бу-дет по-другому, но...

Морозини торопливо взял в плен нежную ручку собеседницы, но она убрала ее и твердо ответила:

– Нет. Теперь это невозможно. Все будут чесать языки, зубоскалить, а я этого не выношу. И потом... я, наверное, и так вскоре бы ушла от вас...

– Почему? Вам надоело притворяться?

– Нет, но одно дело работать с холостым человеком и совсем другое – с человеком женатым.

– С чего вы взяли, что я собираюсь вступить в брак?

– А разве вы не думали о браке, когда этой весной я приехала за вами в Париж к мадам де Соммьер? Вы были страстно влюблены в одну польскую графиню.

– Но разве потом я не был гостем на ее свадьбе?

– Были, но с какими мыслями? К тому же на сегодняшний день от этого брака мало что осталось.

– Вообще ничего не осталось. Леди Фэррэлс в тюрьме, и ей грозит...

– Смертный приговор. Я знаю. После того как вы уехали, я стала читать английские газеты. Вы, должно быть, очень несчастны. Этим и объясняется ваше стремление вернуть меня. Мой отъезд вынуждает вас покинуть Англию, а вы этого не хотите. Согласитесь, что это так.

– Да, это правда. Ничего не могу возразить. Кроме печального положения леди Фэррэлс, меня там удерживают и другие дела.

Наконец-то Лиза улыбнулась ему, но сколько иронии было в ее улыбке!

– Знаменитый алмаз Карла Смелого, который был украден у вас под носом и, к несчастью, ценой человеческой жизни? Только не уверяйте меня, что вы ждете, когда его найдут.

– А почему бы и нет? Парни из Скотленд-Ярда внушают доверие. Они уже напали на след. Так что мешает мне надеяться? В любом случае мой друг Видаль-Пеликорн остался в Лондоне и будет держать меня в курсе событий.

– Ну, значит, все к лучшему в этом лучшем из миров!.. А теперь, мне кажется, нам пора расстаться. Я полагаю, вы ждете господина Вокбрена?

– Именно его. А вы?

– Своего кузена Гаспара Гринделя. Он управляет французским отделением банка Кледермана, и мы очень дружны.

Лиза повернулась, давая понять, что разговор их подошел к концу. Но Морозини почему-то было трудно с ней расстаться. Нелегко в один миг перечеркнуть два года жизни, тесного сотрудничества. Князь хотел задержать Лизу еще на несколько минут.

– Было бы очень нескромно спросить вас, чем вы собираетесь заняться?

– Понятия не имею.

– А вы сможете... забыть Венецию?

Лиза издала легкий смешок, необыкновенно веселый и необыкновенно ироничный.

– Маскарад продолжается, и вы в замаскированной форме спрашиваете, смогу ли я забыть вас? Думаю, да! Что касается Венеции, то это будет куда труднее. А пока что я собираюсь поразмышлять об этом в Вене, у моей бабушки. А вот и кузен Гаспар!

Дверь открылась, и на пороге появился огромного роста сероглазый блондин с широкой улыбкой, похожий на божество какой-нибудь скандинавской саги. Альдо он страшно не понравился. Увидев, что кузина занята разговором с незнакомцем, он нахмурился и замедлил шаг, но Лиза подозвала его изящным взмахом руки. Она познакомила их, представив Морозини как «друга, с которым она познакомилась во время своего последнего пребывания в Венеции», а потом на прощание протянула руку Альдо. Князь поклонился ей и был вынужден вновь вернуться за свой столик.

И почти тотчас же появился Жиль Вокбрен – Наполеон, одетый на английский лад. Он направился к Морозини, пожав на ходу руку Альберу Блазе. Пока он шел по залу, взгляд его не отрывался от Лизы, которая сидела за столиком, отделенным от столика Морозини цветущим кустом.

– Парижанка, с которой я еще не знаком? – прошептал Наполеон-Вокбрен с улыбкой гурмана. – Она очаровательна, и ты должен меня представить.

– Во-первых, она швейцарка, а во-вторых, ты ее знаешь.

– Я? Что-то не припоминаю.

– Я имею в виду, что ты раньше знал ее, и неплохо, – пробурчал Морозини. – Только ее звали Мина ван Зельден, и она работала у меня секретаршей...

– Что? Что ты сказал?!

– Ты прекрасно все расслышал. Да, да! Это та самая Мина, которая теперь одета либо от Мадлен Вионе, либо от Жана Пату, позволяет сейчас себя поцеловать этому блондинистому медведю. Нужно сказать, что настоящее ее имя Лиза Кледерман и она дочь...

– Банкира-коллекционера?

– Ты все понял правильно. А теперь, если хочешь, чтобы я рассказал тебе эту историю, давай сначала чего-нибудь выпьем. Мне это просто необходимо.

Пока Альдо рассказывал своему приятелю, что произошло за последние двое суток, зал наполнился народом. Зал шумно приветствовал Раймона Пуанкаре, который сидел за столиком с двумя государственными секретарями. Прибыли и другие знаменитости – певица Марта Шеналь и поэтесса Анна де Ноай, окруженные свитой поклонников. Были здесь писатель Анри Бордо, поэт Поль Жеральди. Остальные посетители не отличались особой известностью, но на всех лицах было разлито благостное выражение, присущее людям, предвкушающим отменную трапезу. Шум разговоров очень скоро заполнил зал, и Альдо уже не мог расслышать, что говорила Мина своему кузену.

Впрочем, сидели они недолго и ушли первыми. Альбер простился с ними, а Альдо проводил глазами. Помимо его воли сердце князя сжалось, когда вертящаяся стеклянная дверь увлекла за собой прелестную девушку в зеленом бархате, которую, возможно, он больше никогда не увидит. Почти ничего не съев, Альдо положил нож и вилку на тарелку и закурил сигару, все продолжая смотреть на дверь, в которую больше никто не входил и не выходил. Вокбрен к этому времени справился со своей куропаткой и цветной капустой.

– Ты по-прежнему влюблен в свою польку? – спросил он.

– Думаю... да, – ответил Морозини рассеянно.

Антиквар сделал знак официанту, чтобы им наполнили бокалы.

– В общем, это твое дело, – заключил Вокбрен и заговорил совсем о другом.

Поздним вечером того же дня Альдо с перрона седьмого пути садился в «Восточный экспресс», который должен был доставить его домой, в Венецию. Князем овладела какая-то грусть, причину которой он и сам не мог объяснить, пока не поймал себя на мысли, что ему никак не удается перестать думать о той, которая никогда больше не превратится в Мину. На протяжении всего пути князя не покидало крайне неприятное ощущение: ему казалось, будто у него украли что-то очень ценное...

Часть вторая

Кровь «Розы». Осень 1922-го

Глава 8

Призыв на помощь

Альдо и его кузина Адриана заканчивали завтрак в лаковой гостиной, благоухавшей ароматами кофе, который так дивно умела сварить только Чечина. Завтрак, как всегда, удался на славу: Чечина, кухарка, с незапамятных лет служившая в доме Морозини, была так счастлива, что наконец вернулся ее хозяин, «ее мальчик», как она его называла, что дала полную волю своей фантазии и вдохновению, и потому все блюда оказались верхом истинного совершенства. И все-таки Морозини вопреки обыкновению не получил удовольствия даже от этого прекрасного стола. Перемешивая густой напиток в крошечной чашечке французского фарфора, он не сводил с кузины глаз, ставших от гнева из серо-голубых зелеными: первый раз в жизни Адриана отказывалась выполнить его просьбу.

Накануне он ездил в больницу Сан-Дзаниполо, надеясь забрать оттуда Ги Бюто, ведь со дня операции прошло уже десять дней. Но врач пожелал задержать больного еще на двое суток для дополнительного обследования и объяснил, что послеоперационное лечение будет успешным лишь в том случае, если больной поведет себя разумно и отдохнет не меньше трех недель, прежде чем включится в нормальный рабочий ритм.

Это было очень некстати. Морозини вынужден будет закрыть магазин, чтобы уехать на две большие распродажи: одна из них готовилась в Милане, а другая буквально через несколько дней – во Флоренции. Конечно же, Альдо постарался скрыть свою озабоченность от друга. Но Ги и без того был достаточно удручен: его потрясло превращение Мины в светскую барышню, а кроме того, он знал по опыту, какой напряженной работы требует один из самых известных в Европе антикварных магазинов.

– Как вы один со всем справитесь, Альдо? Я надолго выбываю из строя, а к нам вдобавок вот-вот нагрянет синьор Монтальдо из Карфагена за монгольским ожерельем, которое мы приобрели три месяца назад...

– Не беспокойтесь! Я попрошу мою кузину Адриану. Ей не привыкать следить за магазином, и она великолепно справится с синьором Монтальдо. Она его очарует и, может быть, даже сумеет продать ему еще что-нибудь.

Но вот они с Адрианой сели завтракать, и от оптимизма князя не осталось и следа. Только Альдо начал говорить, как она его перебила:

– Мне очень жаль, дорогой кузен, но послезавтра я уезжаю в Рим!

– В Рим? Уж не хочешь ли ты сказать, что собираешься войти в свиту обожателей синьора Муссолини?

В последние дни 1922 года в Италии происходили мощные политические и социальные катаклизмы, вызванные анархией, которая царила в стране еще с войны и с которой король Виктор Эммануил так и не сумел справиться. Ветераны, доведенные до отчаяния нищетой и растущей безработицей, мелкие буржуа, разоренные инфляцией, рабочие, все громче заявлявшие о своем недовольстве, – все это способствовало тому, что на горизонте замаячило красное знамя большевизма. И когда на этом фоне появился человек, олицетворявший идею силы и национальной сплоченности, он был радостно встречен обществом. Итак, 23 марта 1919 года Бенито Муссолини, выходец из Романьи, из крестьянской семьи, прошедший войну, работавший учителем, потом журналистом, сформировал в Милане первые боевые отряды – фашии,[9] куда вошли ветераны, движимые не совсем последовательным стремлением слить воедино грубый откровенный национализм и не имеющий четких очертаний республиканский социализм. Одетым в черные гимнастерки и пилотки фашистам, все чаще прибегающим к жестокости, толпа тем не менее рукоплескала – так истосковались все по давно утраченному порядку, так воодушевляла всех пламенная надежда увидеть Италию, так давно пребывавшую в упадке, вновь обретающую былое могущество и величие Древнего Рима.

На съезде в Неаполе тот, кто велел называть себя «дуче», вошел в такую силу, что решился распустить парламент и взять бразды правления в свои руки. Затем, 27–29 октября 1922 года, он организовал поход на Рим. Быть может, королю и удалось бы сдержать продвижение этих получивших слишком большую поддержку в народе беснующихся орд, но для этого следовало ввести войска, объявить осадное положение, – а к таким мерам Виктор Эммануил прибегать не стал. 30 октября он попросил Муссолини сформировать новое правительство, и дуче сменил черную рубашку на цивильный пиджак, брюки в полоску и форменную фуражку.

Само собой разумеется, что интеллигенция, люди свободомыслящие, придерживающиеся либеральных взглядов, а также церковь и аристократия с некоторым беспокойством наблюдали за тем, как к власти прорываются люди, стремящиеся, что, впрочем, не особенно и скрывалось, установить диктатуру не менее жесткую, чем в Советском Союзе. И все же ряды тех, кто под влиянием патриотического чувства и ностальгии по минувшей славе присоединился к восхвалению Муссолини, желавшего, казалось, провозгласить себя новым Цезарем, неуклонно пополнялись. Тем временем Муссолини без устали заигрывал с законными властями. То и дело его отряды торжественно маршировали перед Квиринальским дворцом, чтобы приветствовать короля, или возлагали венки на могилу Неизвестного солдата. Они даже приняли участие вместе с новым правительством в церемонии поминовения усопших, возглавляемой королем и королевой в церкви Санта-Мария дель Анжели. Да, все честь по чести, чинно, строго, благородно, но не без некоторой напыщенности, а князь Морозини напыщенности терпеть не мог. Как не выносил он и резкого, грубого, надменного лица нового правителя. Уже поговаривали о восстаниях, потопленных в крови, о притеснениях и арестах студентов, о формировании параллельной полиции, которая, будучи твердо уверенной в своей безнаказанности, расклеивала листовки, развешивала плакаты и следила за малейшим проявлением инакомыслия.

К тому же в ушах Альдо до сих пор звучали слова Симона Аронова, сказанные им очень серьезно во время их встречи в варшавском подземелье: «Знайте, что очень скоро над Европой взметнется черный стяг, воцарится зло и бесчеловечность, насильственно будет уничтожаться все лучшее, что есть в человеческой природе. Тот, кто придет, станет, нет, уже стал заклятым врагом моего народа, у которого есть все основания опасаться за свою судьбу... если только Израиль не сумеет до времени возродиться, чтобы противостоять удару...» Как не поверить, когда странное предсказание хранителя святыни так наглядно начало сбываться. Так что, даже не будучи знаком с новоявленным спасителем отечества, Альдо испытывал глубокую неприязнь к Муссолини, ибо инстинкт подсказывал ему, что этому человеку доверять нельзя.

Почувствовав ядовитую иронию в словах кузена, графиня Орсеоло была искренне удивлена.

– Ты хочешь продемонстрировать мне свою неприязнь, даже враждебность к этому человеку? Именно сейчас, когда он сумел объединить Италию! Конечно, между вами не может быть ничего общего, но нужно смотреть на вещи шире. У этого человека возвышенная цель: он заботится лишь о величии государства. Он такой же патриот, как и ты! Он так же, как и ты, прошел войну.

– Я вполне допускаю, что Италия была в состоянии распада, ее разъедала коррупция, над ней нависла коммунистическая угроза, – пора было появиться твердой руке и навести хоть какой-то порядок! Но мне кажется, что нынешняя рука – рука недостойного. Его действия не внушают мне доверия.

– Поверь мне, ты глубоко ошибаешься. У меня есть знакомые, которые близко знают его и утверждают, что он гений! Но так или иначе, я еду в Рим вовсе не для того, чтобы увидеть Муссолини или войти в его свиту, я еду из-за Спиридиона.

– Твоего лакея?

– Скорее управляющего. Не помню, говорила ли я тебе, но у него дивный голос, который, правда, нуждается в шлифовке для того, чтобы он зазвучал в полную силу. Юноша подает большие надежды, и я обязана помочь ему, вывести в люди. Я договорилась, чтобы маэстро Скарпини прослушал его, и теперь мы отправляемся к нему. Если маэстро заинтересуется и согласится заниматься с ним, Спиридион сможет выступать в лучших оперных театрах, а я – гордиться тем, что открыла новый талант.

Экзальтированный восторг Адрианы вызвал у князя раздражение, и он не смог отказать себе в удовольствии несколько охладить чрезмерный пыл кузины.

– А кто станет оплачивать уроки? Или твой Скарпини согласен давать их даром?

– Нет, конечно! Оплату я беру на себя.

– Ты так богата?

– Обо мне не беспокойся. Благодаря тебе и... некоторым мерам, мной предпринятым, в деньгах нет нужды. Я смогу обеспечить будущее Спиридиона, ни в чем себя не ущемляя. И он воздаст мне сторицей!

– В том случае, если будет иметь успех. Великие певцы даже у нас встречаются не часто. Так что твой бюджет может заметно пошатнуться, и ты напрасно отказываешься от моего предложения. Поездка в Рим – отговорка, мягко говоря, недостаточно основательная. Ты отвезешь своего грека, представишь его маэстро и, если он понравится, оставишь там, если не понравится – увезешь назад и подождешь другого случая, и все! Учти, я заплачу тебе.

Адриана поправила вуалетку на крошечной шляпке, погладила лежавшие рядом перчатки, скрестила свои по-прежнему очаровательные ножки, помялась и наконец проговорила с улыбкой смущения:

– Я не сомневаюсь в твоей щедрости и всей душой рада бы тебе помочь, но, поверь, сейчас это невозможно. Я не могу бросить Спиридиона в Риме одного, он растеряется, ведь он никого там не знает...

– Он уже не мальчик и, кажется, застенчивостью не отличается, – проворчал Морозини, живо представив себе античный профиль, превосходное сложение и самоуверенный вид уроженца Корфу.[10] – Тебе не кажется, что ты чересчур его опекаешь?

– Ах, нет! Хотя ты с ним совсем не знаком, у тебя о нем всегда было предвзятое мнение. На самом деле, стоит его хоть на минуту оставить без присмотра, он тотчас же наделает каких-нибудь глупостей! Он как дитя! А коль скоро я не сомневаюсь в той оценке, которую даст его певческому дару Скарпини, то рассчитываю пробыть там месяц, а то и два.

Приступ внезапного гнева овладел князем.

– Ты что, жить с ним собираешься? Ты, верно, с ума сошла! – грубо крикнул он. – Ты – моя кузина! При твоем происхождении, при твоем положении в обществе будешь путаться с прислугой? Не надейся, что я это так оставлю!

Выстрел, однако, не попал в цель. Адриана ничуть не смутилась и ответила ему беззаботным смехом, правда, весьма деланным.

– Ну, Альдо, не говори глупостей! Мы не будем жить с ним в одном доме, хотя я и в этом не вижу ничего дурного, он уже много лет живет со мной под одной крышей, и пока никто еще не имел случая заподозрить что-либо недостойное. Что же это за жизнь, если придется отселять от себя всех слуг за два километра? Но я готова согласиться с тем, что с тех пор, как он перестанет служить у меня, между нами необходимо проложить некоторую дистанцию... Так что, если Скарпини не сможет поселить его у себя, я подыщу ему какой-нибудь пансион, а сама надеюсь воспользоваться гостеприимством наших кузенов Торлонья. Они обожают музыку, особенно бельканто!

Она продолжала говорить, словно повторяя заученный урок, приводила какие-то доводы, которые Альдо слушал вполуха, не вникая в смысл отдельных слов и фраз, и из всего этого потока красноречия делал один непреклонный вывод: восторженность тона не оставляет сомнений в пламенном желании милейшей графини поскорее отправиться в Рим и счастливо зажить там в обществе этого юного красавца, к которому – Морозини мог бы поручиться за это – ее привязывала не одна лишь любовь к музыке.

В невольном раздражении князь поспешил окончить разговор, сославшись на необходимость увидеться со своим нотариусом. Встав из-за стола, Альдо проводил Адриану до самой гондолы, давно ее дожидавшейся, поцеловал кузину на прощание и пожелал ей счастливого пути.

– Время от времени пиши мне! – крикнул он.

Морозини возвратился в дом, не в силах признаться себе, насколько все это его расстроило. Боже мой, какой из женщин можно верить после того, как Адриана, самая почтенная вдова в Венеции, строгой красотой напоминающая задумчивую мадонну, на пятом десятке вдруг пустилась во все тяжкие как бог знает кто?

Но он любил кузину и потому сейчас же упрекнул себя за излишнюю резкость, а увидев в приемной огромную фигуру верного Дзаккарии, который устремил на него вопросительный взгляд, пожал плечами, выдавил из себя улыбку и сказал со вздохом:

– М-да, видишь ли... Придется подыскать кого-нибудь другого в помощь господину Бюто, когда, конечно, он сможет взяться за работу. Наша любезная графиня отбывает в Рим и пробудет там не меньше месяца.

Не успел Альдо проговорить это, как в зале, не давая Дзаккарии опомниться, зазвучал гневный голос, прокатившийся эхом по всему дому.

– Не думала я, что доживу до такого позора! Видно, донна Адриана совсем стыд потеряла! Матерь Божия! Кто бы мог подумать, что такая дама да так забудется... – Подобно фрегату, торжественно вплывающему в порт, из кухни вдруг явилась Чечина под парусами развевающихся на чепце лент, содрогаясь от негодования всем своим необъятным корпусом, причем даже ее белоснежный накрахмаленный передник грозно топорщился, а невероятно пестрое, в Чечинином вкусе платье сердито шуршало. Дзаккария тщетно пытался удержать жену, но Чечина, властно оттолкнув его, приблизилась к Альдо.

– Ты что же, князь Морозини, и пальцем не пошевелишь, когда твоя кузина...

Спрашивать, что именно собирается сделать кузина, не имело смысла. Никогда не выходя за ворота дворца, Чечина, лучшая повариха Венеции, была самым осведомленным человеком во всем, что касалось городских новостей.

– Спокойно, Чечина, – Альдо старался говорить как можно непринужденнее. – Не слушай ты этих своих кумушек-сплетниц! Они все перетолкуют вкривь и вкось. Вот и сейчас наплели тебе неведомо чего, а на самом деле все просто: донна Адриана съездит на несколько дней в Рим, отвезет своего лакея к знаменитому маэстро и вернется!

– Лакея, говоришь? – не унималась могучая неаполитанка. – Скажи уж, любовника!

– Чечина! – прикрикнул Морозини, разозлившись. – Ты говори, да не заговаривайся. Где ты набралась такой дряни?

– Нечего и набираться! Вся Венеция только об этом и говорит. Раз я сказала, что они спят со Спиридионом, значит, знаю. Ее Джиневра, несчастная старуха, сегодня рыдала у меня на плече. Она знала, что донна Адриана с тобой завтракает, и надеялась, что хоть ты удержишь ее от этой... этой гадости! А ты даже и не подумал! Ты ей еще счастливого пути пожелал! Тьфу!

– Да не мог же я ее силой удержать! В конце концов, она вдова, свободная, богатая...

– Богатая, пока что... А вот твоя мать, наша бедная княгиня Изабелла, святая была женщина, уж она бы знала, что ей сказать! Она бы не растерялась! Ясное дело, что женщине на пятом десятке не годится связываться с ухажером на двадцать лет ее моложе, даже если в постели у них ладится...

– В конце концов, неужели и ты этому веришь? Ну рассуди сама: старая, завистливая Джиневра недовольна тем, какую власть забрал в доме этот молодчик, но нельзя же из этого заключить, что он непременно любовник хозяйки? Вывод нелепейший! Она им что, свечку держала?

– Свечку не держала, но видела все собственными глазами! – с трагическим пафосом провозгласила Чечина, картинно простирая руку. – Я повторяю: своими глазами видела, как этот варвар – она его иначе не называет – обнимал ее «маленькую мадонну». Тоже мне мадонна нашлась! Ну, спустилась она в кухню, думала себе молока согреть для припарки. Поздно уж было, вот она идет тихонько, чтобы никого не разбудить, вдруг видит: у донны Адрианы свет горит, дверь-то была приотворена, и звуки из ее комнаты слышатся... странные. Стоны, вздохи. Она забеспокоилась: может, донна больна, помочь чем нужно – и толкнула дверь...

– ...чтобы подсмотреть? – иронически усмехнулся Альдо. – А заглянула она из чистого любопытства. Нечего мне всякие басни рассказывать. Ни за что не поверю, что такие стоны, если это действительно были те самые стоны, можно принять за стоны больного. Ведь ты и сама не поверила.

– Да, не очень-то верится! Но как бы там ни было, с первого же взгляда ей все стало ясно. Она была так потрясена, что бегом убежала оттуда.

– При ее ревматизме! Боже мой! Вот так чудесное исцеление! – едко заметил Морозини, с трудом сдерживая раздражение.

Он знал насквозь старую Джиневру, давно служившую в их семье, преданную хозяевам всей душой и нянчившую Адриану с рождения.

– Нечего издеваться, – возразила Чечина. – Бедняжка не решилась даже подняться к себе наверх: так и просидела на кухне, пока в Санта Мария Формоза к первой мессе не прозвонили. Только в церкви и выплакалась. А теперь ее бросают одну-одинешеньку в огромном доме, и она изведется от страха и от мысли, что ее дорогая хозяйка губит в Риме свою бессмертную душу!

– Что же, за домом следить больше некому? Сомневаюсь, что Джиневра в сторожа годится!

– Раньше еще одна женщина ходила к ним по утрам убирать комнаты, да донна Адриана ее рассчитала. Сейчас там все пришло в запустение: залы для приемов на запоре... Джиневре и так дела хватает: и готовка на ней, и хозяйская спальня...

Но Альдо не слушал. Он быстро вышел из комнаты и направился в кабинет. Снял телефонную трубку и, попросив соединить его с кузиной, искренне желал одного: чтобы к телефону не подошел «варвар». По счастью, ему ответила Адриана, немного запыхавшаяся, ибо наверняка бегом сбегала по своей великолепной готической лестнице.

– Так, значит, когда ты уезжаешь?

– Я же сказала тебе: послезавтра!

– И весь свой дворец оставляешь на попечение одной только Джиневры, которая и так еле ходит? Она старовата для этого. У тебя, слава богу, есть кое-что из того, что можно было бы и поберечь.

Последовало молчание. Слышалось только прерывистое дыхание графини.

– У меня нет времени нанять кого-нибудь еще. Постараемся получше запереть все двери и положимся на волю господа.

– Как просто! Лучше уж скажи честно: все деньги идут на Спиридиона. Только не нравится мне это...

– Потому что ты его не знаешь. Он честный человек и, поверь, воздаст мне за все...

– Да, воздаст сторицей, ты уже говорила. А если не воздаст, ты окажешься разоренной дотла. Так постарайся хотя бы сохранить то, что осталось. Воры есть везде, даже в Венеции.

Адриана, видимо, начинала раздражаться.

– В конце концов, чего ты от меня хочешь? Я уже почти на чемоданах и вряд ли успею за оставшееся время сделать нужные распоряжения. Так и быть, я попрошу Джиневру вызвать из Местре одного из ее племянников, но если ему не заплатить...

– Тебе не придется ему платить. Предупреди только Джиневру, что, когда ты уедешь, я пришлю к вам ночевать Дзиана, пока Дзаккария не подыщет другой прислуги. О деньгах не волнуйся, ты мне все вернешь, когда Спиридион Великолепнейший осыплет тебя золотом. И не благодари меня, не то я скажу, что я о тебе думаю...

Он мрачно взглянул на Чечину, подслушивавшую за дверью.

– Теперь ты довольна?

– Так-то лучше. Я хоть не буду за Джиневру волноваться. А ты и вправду собираешься...

– Что собираюсь?

– Да съездить за ней в Рим, коли она там загуляет?

– Ну само собой. Мне неприятно думать, что фамильной честью будут обтирать сцену для какого-то там грека и что эта сумасшедшая просадит на него все состояние.

– Уже почти просадила. Ты завтра, как Дзиана туда отправишь, сам тоже загляни в родовое гнездо Орсеоло. Если Джиневра не врет, много интересного увидишь!

– Я не привык врываться в чужой дом в отсутствие хозяев. Нет-нет, не спорь! А пока схожу-ка я к добрейшему Массарии, узнаю, не нашел ли он мне подходящей секретарши.

– Почему не секретаря? Парни и работают лучше, и глазки хозяину не строят.

– Мина мне никогда не строила глазок!

– Зря не строила! Девушка она хорошая, тебе бы в самый раз жениться на ней.

Морозини вместо ответа пожал плечами, предпочитая не высказывать вслух своих мыслей. Жениться на Мине, плоской как доска, похожей на квакершу, которую отчитала учительница, с ее зализанными, будто искусственными волосами и огромными очками? Нелепейшая идея! Правда, выгляди она по-другому, он бы ни за что не взял ее на службу. И напрасно! Каким она была несравненным работником! Он до сих пор сожалел о ее уходе... Сейчас же лицо мнимой голландки, настоящего чучела, сменилось в его воображении другим, нежным и юным, освещаемым блеском огромных фиалковых глаз и принадлежавшим прелестной девушке в зеленом бархате... Да, на такой он охотно бы женился. Только теперь она уже не согласится. Впечатление, которое он произвел на нее во время их последней встречи в Лондоне, не оставляло никакой надежды: отныне в ее глазах Альдо всего лишь ничтожный дамский угодник, и ничто не сможет ее в этом разубедить. Впрочем, об этом стоило бы говорить, если бы его это волновало...

– А это не тот случай! – произнес Морозини вслух и добавил, надевая плащ и шляпу: – Давно пора кончать со всякими глупостями и заняться делом!

С этими словами князь выскочил на улицу, где уже несколько дней не переставая дул пронзительный ветер и лил дождь, барабанивший по розовым крышам и колокольням Венеции с упорством, свойственным разве что лондонскому осеннему дождю. Не пожелав сесть в крытую гондолу, Альдо пешком добрался до улицы Риальто, направляясь в контору своего нотариуса Массарии. Того самого, который после возвращения Морозини с войны решил женить его на дочке одного богатого банкира-коллекционера из Цюриха: она, видите ли, полюбила Венецию и вбила себе в голову, что непременно должна здесь поселиться. Прекрасная партия для князя, если он желает поправить свои дела. Конечно, гордый Альдо, питая отвращение к браку по расчету, сразу же отказался. И до сих пор у него не было повода пожалеть об этом. Ведь именно его отказ и повлек за собой превращение Лизы, задумавшей познакомиться поближе со столь необычным персонажем, в Мину. Теперь он знал ее достаточно, чтобы не сомневаться – согласись он на этот брак, Лиза бы его презирала. Что это было бы за супружество?!

Все это спустя какое-то время князь излагал своему старому другу, который сидел в черном кожаном вольтеровском кресле, опершись на подлокотники, скрестив ладони обеих рук, и слушал его спокойно и внимательно. Только в глазах у него вдруг мелькала искорка лукавства, да подбородок подрагивал, словно от едва сдерживаемого смеха.

– Итак, я хотел бы задать вам два вопроса, – со вздохом заключил Альдо. – Во-первых, были ли вы в заговоре с мадемуазель Кледерман, когда она устраивала этот маскарад?

Нотариус так и подскочил, от его важности не осталось и следа.

– Я? В заговоре с ней?! Нет, нет и нет! Я, конечно, знаком с ее отцом и вроде бы достаточно близко. Поэтому, зная о ваших финансовых затруднениях и высоко ценя ваши достоинства, я предложил ему тот вариант, и мы обговорили его, не вдаваясь в детали. А ваш отказ он принял, как и подобает, с пониманием и уважением. Чем дело и кончилось.

– А ее саму вы никогда раньше не видели?

– Как-то не приходилось, иначе, вы сами понимаете, я бы узнал ее, несмотря на все переодевания. А какой еще вопрос вы хотели мне задать?

– Это не совсем вопрос, скорее просьба. Я хотел бы просить вас о некотором одолжении: мне нужно взять кого-нибудь на место... место Мины, а вы тут самый сведущий человек. Само собой, кого-нибудь, внушающего доверие...

– Подобрать помощника антиквару не так-то просто. С другой стороны, когда господин Бюто выздоровеет, он всему обучит новую секретаршу...

– Ничего не имею против секретаря. Даже напротив, думаю, что это было бы предпочтительнее.

– Действительно! У меня как раз на примете есть один начинающий юрист, увлеченный историей и искусством куда больше, чем правом, и, я думаю, он мог бы вам подойти. Только вот сейчас он в отъезде на Сицилии по семейным обстоятельствам.

– Сицилиец? Какой ужас! Вы хотите мне подсунуть мафиози? – засмеялся Альдо.

– Не пугайтесь! Просто какая-то тетка оставила ему наследство в Палермо, а так он венецианец, причем из старинного рода. Вероятно, будет трудно уговорить его отца, моего коллегу, он ведь хочет, чтобы сын пошел по его стопам... Впрочем, он может поработать у вас некоторое время, а потом уйти, к тому же и репутация у вас прекрасная. Так что же, попробуем? Примерно через недельку он вернется...

Альдо не подал виду, хотя очень расстроился. Через два дня ему нужно быть в Милане! Неделя для него – огромный срок. Но, видимо, ничего не поделаешь, придется на время отъезда закрыть магазин, другого выхода он не видел.

– Вернется, там видно будет! Простите, что отнял у вас столько времени, – поспешил прибавить князь, заметив, что Массариа уже раз третий из-за него не подходит к телефону.

– Да что вы! Вы же знаете, как я люблю поболтать с вами! Мне вспоминается прошлое, когда наша дорогая княгиня Изабелла вызывала меня к себе... Счастливое прошлое... – промолвил он со вздохом, в котором прозвучала вся горечь и тоска любви, так никогда и не высказанной.

– Она тоже была счастлива вас видеть, – вежливо заверил Альдо. – Она всегда говорила, что очень ценит ваше общество...

Вдруг произошло чудо. Милое лицо нотариуса в пенсне на толстом носу внезапно осветилось внутренним светом. Теперь старый преданный воздыхатель Изабеллы Морозини будет не одну неделю, а то и не один месяц радоваться, вспоминая эти слова. Довольный собой, Альдо откланялся, но, когда он был уже в дверях, нотариус остановил его, удержав за локоть.

– Простите мне мое любопытство, но так хочется спросить! Я не раз видел вашу секретаршу и теперь все думаю, какова же она на самом деле... Что, совсем другая?

Глаза Массарии смотрели из-под кустистых бровей с таким детским любопытством, что Альдо не мог не улыбнуться.

– Совсем-совсем другая! Если хотите знать, мне есть о чем пожалеть, хотя теперь жалеть о чем бы то ни было уже поздно. До свидания!

На другой день Морозини вопреки всему сказанному накануне все-таки отправился в замок Орсеоло вместе с Дзианом. Гондольер, хотя его назначение во дворец было временным, – он должен был там ночевать, пока не вернется Адриана, – заявил, что не пойдет туда, пока хозяин самолично не оговорит с Джиневрой все условия его проживания на этой чужой территории.

Как оказалось, Альдо отправился к Адриане не напрасно. Правда, гостиная, где проходили обычно ее музыкальные вечера, с последнего посещения Альдо ничуть не изменилась: те же драпировки цвета опавших листьев, те же восточные бархатные скатерти на столах... Зато стоило ему войти в соседнюю комнату, служившую некогда библиотекой и кабинетом, как Джиневра немедленно трагическим жестом, достойным самой Чечины, указала на огромное овальное зеркало в потускневшей золотой раме – неплохое, но самое обыкновенное зеркало конца прошлого столетия, которое заменило собой великолепное венецианское XVI века. Исчез и старинный корабельный фонарь, при свете которого любил писать отец Адрианы. Альдо почувствовал, что кровь закипает у него в жилах.

– И давно все это продано?

– Два месяца тому назад, – ответила старая служанка. – Деньги понадобились для поездки в Рим и обучения этого мерзавца. Ваше сиятельство, он же ее разорит, а как разорит – выбросит к чертовой матери! Тьфу! – плюнула она, вконец осерчав.

– Я сделаю все, что в моих силах, и будьте уверены: этого не случится. Вещи забрал ее миланский антиквар, как его там, Сильвио Брюскони, что ли?

– Да, он. Они все это ночью проделали.

Морозини начал понемногу успокаиваться. Стало ясно, что Адриана стыдилась своих поступков. У нее и раньше бывали затруднения, и в таких случаях она всегда обращалась за помощью к своему кузену-антиквару. Он помогал ей продавать кое-какие вещи или просто ссужал ее деньгами. И теперь она неспроста обратилась не к нему, а к Брюскони, который помогал ей выжить в годы войны. Видимо, Спиридион крепко держал ее в руках. Она не на шутку увлеклась им, а для женщины ее возраста это опасно.

Джиневра, упав на стул, расплакалась, и князь дружески и успокаивающе потрепал ее по плечу.

– Жаль, что я не узнал об этом раньше, но успокойтесь: сегодня же вечером я отправлюсь в Милан, завтра увижусь с Брюскони и, может быть, выкуплю у него и зеркало, и фонарь.

– Ах, дон Альдо! Не стоит зря беспокоиться, нынче вы их ей вернете, а через неделю она снова все спустит, чтобы угодить своему варвару.

– Конечно, я ей их не отдам. Во всяком случае, до тех пор, пока она не придет в себя. Не горюйте, Джиневра! И постарайтесь поладить с Дзианом. Он славный парень!

Через три дня Морозини вернулся из Милана вполне довольный: ему удалось не только выгодно продать некоторые вещи с аукциона, но и выкупить все реликвии дома Орсеоло, попавшие в руки его коллеги Брюскони, которого Альдо хотя и не любил, но в одном отдавал ему должное: при всей своей природной хитрости и умении манипулировать сильными мира сего, он никогда никого не обманывал. А с людьми, которые, подобно Морозини, были могущественнее и удачливее его, Брюскони и не думал лукавить: он умел верно оценивать ситуацию. Венецианец располагал всем необходимым: прекрасным положением в обществе, обаянием, княжеским титулом. Брюскони умел при случае довольствоваться и малым, рассчитывая на крупные дивиденды в неопределенном будущем.

Итак, Альдо был доволен своими делами, а по возвращении домой его ждала новость, которая обрадовала его еще больше: накануне приехала его двоюродная тетушка, маркиза де Соммьер со своей неизменной спутницей Мари-Анжелиной дю План-Крепен. Счастливая Чечина на радостях распевала арию из «Нормы» так громко, что ее слышно было даже на Большом канале.

Морозини вошел в лаковую гостиную в тот момент, когда Дзаккария подавал маркизе и ее спутнице шампанское. Было всего лишь пять часов вечера, но что же делать, если маркиза не признавала никаких других напитков, разве только утром пила кофе с молоком, а чай ненавидела и говорила, что это «мерзкое пойло, которое англичане только могут пить ведрами, чуть ли не двадцать четыре часа в сутки».

– Наконец-то явился! – воскликнула маркиза, прижимая Альдо к своей обширной груди, сплошь покрытой золотыми цепочками и всевозможными ожерельями. – А мы уж боялись, что никогда тебя не догоним.

– Не ясно, кто кого догонял, тетя Амелия! Когда я вернулся из Англии и зашел к вам, ваш Сиприен сказал мне, что вы «путешествуете по Италии», и только!

– Большего он и не мог тебе сообщить, мы все время переезжали с места на место. Вспомни, в сентябре ты должен был ехать в Англию, мы тогда отправились к леди Винчестер, ждали-ждали тебя, но ты так и не появился ни в «Ритце», ни в каком-либо другом месте. Мы отправились в Венецию, и тут нам сказали, что ты только что уехал... в Англию. Мина и господин Бюто уверяли нас, будто ты пробудешь там всего две-три недели, ну и мы, переночевав в гостинице, решили пока суд да дело объехать полуостров. Побывали во Флоренции, в Сиене, в Перудже, добрались даже до Рима, но то, что мы там увидели, нас очень огорчило: город просто кишит этими тараканами в черных рубашках, которые вызвали у нас чувство омерзения... Вздумали проверять наши документы только потому, что мы иностранки! Так обращаться с дамами, остановившимися не где-нибудь, а на Квиринале! Все вокруг возмущались: «Как может король идти на поводу у какого-то Муссолини!»

– Вероятно, у него нет другого выхода, – ответил Альдо со вздохом. – Италия после войны оказалась в кризисе, над ней нависла большевистская угроза. Правда, я сомневаюсь, что новый порядок пойдет ей на благо.

– Он пойдет на благо тем, кто на этом обогатится! А их, поверь мне, не так мало. Однако на чем мы остановились... Мы с Мари-Анжелиной уехали первым же поездом. Приезжаем в Венецию, а ты опять исчез!

– К счастью, на этот раз вы решили меня дождаться. Вы и представить себе не можете, до чего же я рад вас видеть! Надеюсь, вы побудете у нас подольше, хотя ноябрь в Венеции не самое лучшее время: осенние приливы, наводнения...

Мари-Анжелина, до сих пор хранившая молчание, восторженно, с придыханием произнесла:

– Я думаю, мне это понравится! Наверное, забавно переходить площадь Сан-Марко по деревянным мосткам!

– Я всегда подозревала, милочка, что в глубине души вы обожаете приключения, – покачала головой маркиза. – Ах да, Альдо, твоего друга Бюто вчера привезли из больницы. Вид у него неважный, но думаю, через пару дней все пойдет на лад: уж Чечина сумеет о нем позаботиться.

– Пойду-ка я к себе переоденусь, но сначала загляну к нему, – сказал Альдо.

Однако Морозини так и не суждено было подняться к себе. Только он направился к лестнице, как в дом вбежал только что приплывший на гондоле Дзиан. Он был сам не свой, и новость, которую он принес, была удручающей.

– Дворец Орсеоло ограбили! – крикнул он с порога. – Прихожу я туда на ночное дежурство, и что же? Джиневра в истерике, а около нее снуют какие-то кумушки. Кругом крики, слезы. Два карабинера безуспешно пытаются добиться от них толкового слова, а я сразу все понял: стекла в шкафах разбиты, серебра нет, вещиц всяких-разных нет... Ах, ваше сиятельство, бежимте скорее! А то полицейские еще и меня, чего доброго, засадят!

– Пошли! А когда, по-твоему, это случилось?

– Да среди белого дня, ясное дело! В одну из бесконечных Джиневриных месс. Она все время уходит в церковь, за день раза три, не меньше.

– И никто ничего не заметил?

– А что разглядишь за оградой сада?.. Одно странно: все замки целы, только мебель попорчена. Можно подумать, у воров были ключи.

Дзиан говорил правду. В доме Адрианы творился страшный беспорядок, и комиссар Сальвини тщетно пытался добиться тишины. Он встретил Морозини с видимым облегчением, уповая, как видно, на то, что все истерички набросятся на вновь прибывшего. Действительно, Джиневра, извергая потоки слез, сейчас же бросилась на колени и припала к его руке, умоляя наконец найти управу на злокозненного варвара. К ее причитаниям присоединился целый хор соседок.

– Счастлив вас видеть, князь! – воскликнул Сальвини. – Быть может, вам удастся хоть что-нибудь понять из воплей этих обезумевших женщин и растолковать мне, кто такой варвар.

– Как раз для этого я и пришел. Позвольте, однако, дать вам один совет. Отошлите-ка вы Джиневру и ее товарок на кухню, пусть приготовят кофе себе, а заодно и нам.

Освободившись от женщин, мужчины обошли дворец, охраняемый двумя карабинерами. Альдо в общих чертах обрисовал ситуацию, объяснив, что варваром Джиневра называет Спиридиона, но, само собой разумеется, умолчав об истинных причинах отсутствия кузины. Альтруистическая версия выглядела вполне убедительно, поскольку страстная любовь графини Орсеоло к музыке была общеизвестна и могла служить вполне надежным прикрытием для ее истинных отношений с чрезмерно привлекательным лакеем.

Затем Альдо добавил, что доверил Дзиану охранять дворец ночью, никак не предполагая, что воры могут явиться днем.

– Кто бы мог подумать! Правда, Джиневра ходит на все дневные службы...

– Каждый день в одно и то же время?

– Вроде бы да. У нее время расписано: заутреня, вечерня и что там еще? Я, честно говоря, никогда не был особенно ревностным прихожанином, – прибавил князь, виновато улыбаясь.

– Я тоже, – отозвался комиссар. – Но регулярные отлучки несложно вычислить. А ключи она уносила с собой?

– Конечно. Дзиан дожидался ее возвращения и уходил по своим делам. Я не часто прибегаю к его помощи, и в свободное время он катает приезжих, ведь гондола – его собственность!

– Он живет в вашем доме?

– Да, и уже много лет. Он холост, и я доверяю ему как самому себе. Иначе разве бы я предложил его донне Адриане?

– В этом я не сомневаюсь! Но вот что странно: нет ни одного следа взлома, ни единой царапины или другого повреждения. Остается предположить, что воры пришли с ключами...

– И никто ничего не заметил?

– Да нет. Одна из соседок часа в четыре развешивала у себя белье и видела, как к черному входу дворца подкатила тележка угольщика. Когда она возвращалась обратно, то увидела двух парней, выходящих из дворца, которые несли за спиной сложенные один в другой пустые мешки из-под угля. Видимо, они их только что опорожнили.

– Или скорее всего – заполнили! Я думаю, дело было так: когда они входили туда, один нес мешок с углем – надо, кстати, проверить, сколько его на кухне, – а другой – пустые мешки, сложенные один в другой. Когда они возвращались, набив мешки краденым, им совсем не трудно было сделать вид, что они несут мешки, набитые грудой скомканных, таких же пустых мешков. Вот вам и воры нашлись!

– Мы, конечно, проверим эту версию, только я сомневаюсь, что мы здесь что-нибудь найдем. Я знаю многих из тех, кто занимается торговлей углем, – это все честные люди...

– Но даже самый честный человек может нанять по ошибке какого-нибудь мерзавца. И вообще еще неизвестно, откуда взялись эти двое... С другой стороны, осмелюсь дать вам еще один совет: постарайтесь побольше разузнать об этом так называемом варваре, то есть Спиридионе Меласе, он уроженец Корфу, бежал из турецкой тюрьмы и был подобран на пляже в Лидо, где «умирал от голода». Это, к сожалению, все, что я о нем знаю, и то со слов кузины.

– Вы полагаете, что графиня, известная своей щедростью и пристрастием к музыке, могла приютить у себя какого-нибудь редкостного негодяя?

– Вот именно, – проговорил Альдо с нескрываемым удовлетворением. – Истинное удовольствие общаться со столь проницательным собеседником!

Крошечный Сальвини стал как будто выше ростом, его распирало от гордости: ведь его оценил по достоинству сам князь Морозини.

– Благодарю вас! Со своей стороны обещаю сделать все от меня зависящее... Не желаете ли пройти на второй этаж?

– С удовольствием! Хотя я сомневаюсь, что кузина имела глупость оставить свои драгоценности дома и не отправила их в банк, но все же наверху достаточно и других дорогих вещиц.

Комнату Адрианы, изысканность интерьера которой подчеркивалась нежной бело-голубой драпировкой, воры тоже не обошли своим вниманием. Они не оставили на туалетном столике ни щеток, ни серебряных с позолотой подсвечников, ни салфеток старинного кружева, ни всех остальных изящных дорогих безделушек, что так украшали покои благородной и к тому же очаровательной дамы. Инкрустированные шкатулки были разбросаны по ковру, а тициановские ангелочки, некогда осенявшие изголовье кровати, бесследно исчезли, они были такими миниатюрными, что наверняка уместились в карманах грабителей.

Одному подивился Альдо. Самой драгоценной вещью в этой комнате была флорентийская конторка XVI века из эбенового дерева, инкрустированная слоновой костью, золотом и перламутром. Морозини помнил ее с детства, она стояла в их доме, затем была подарена Адриане к ее свадьбе отцом Альдо князем Энрико. Запиралась она без всяких ключей с помощью секретного устройства, само собой, известного князю-антиквару. Так вот, к ней-то воры и не притронулись. Они не только не попытались ее взломать, но и не причинили ей никакого вреда. Словно они получили приказ: к конторке ни в коем случае не приближаться, не трогать ее и не делать ничего такого, что могло бы умалить ее ценность. Правда, надо думать, что грабителей это не очень огорчило: даже если продать перекупщикам то, что они награбили, по самым низким ценам, им и так надолго хватит.

Воспользовавшись тем, что Сальвини занялся пристальным изучением туалетного столика, стоявшего на другом конце комнаты, а потом перешел к комоду, Альдо подошел к конторке и, надев предварительно перчатки, поспешно нажал на одну из костяных пластинок. Створки распахнулись, обнаружив внутри бесчисленное множество всевозможных ящичков и позолоченную нишу со статуэткой слоновой кости, изображающей Минерву в золотом шлеме, которую Адриана считала своей покровительницей. Морозини ухмыльнулся: теперь, связавшись с гнусным варваром, Адриана, вероятно, редко обращается к своей богине. Во всяком случае, надо думать, она захлопывает створки, ложась с ним в постель. Фу, как нелепо! И как глупо все это, наконец! Конечно, любовь всегда заставляет делать глупости, Альдо знал это по собственному опыту, но всему же есть предел!

Сочтя свою обычную деликатность в данном случае неуместной, Альдо принялся выдвигать ящики один за другим. Тут было полно всякой ерунды: четки, сохранившиеся со времени первого причастия, медальоны, печатки, пожелтевшие письма, перевязанные выцветшими лентами, на некоторых он узнал свой собственный почерк. Старые письма и документы он откладывал в сторону: ничего интересного тут не было.

Морозини уже собирался закрыть дверцы, как вдруг его зоркий глаз заметил, что из-под статуэтки выглядывает слегка загнутый уголок бумаги. Сейчас же князю вспомнилось, что и ниша была с секретом. Он оглянулся на комиссара, который уже завершал обследование комода и собирался вместе с другим полицейским приступить к изучению отпечатков пальцев. Тогда, подстрекаемый безудержным любопытством, Альдо отодвинул Минерву, нажал на очередную пластинку и просунул руку в образовавшееся прямоугольное отверстие. Извлеченная оттуда пачка писем мгновенно скрылась в кармане его просторного плаща, статуэтка вернулась на прежнее место, а створок Альдо закрывать не стал: все равно Сальвини направлялся к нему, желая осмотреть и конторку.

– Дивная вещь! – воскликнул он. – Как это вам удалось ее открыть?

– Знать секреты старинных вещей – моя профессия, – с улыбкой отозвался Морозини. – Наши краснодеревщики не зря славились когда-то своим искусством по всей Европе! Но эта конторка, признаться, знакома мне давно: мои родители подарили ее Адриане на свадьбу.

Он предоставил комиссару самому изучать содержимое ящиков. Морозини был настолько любезен, что открыл ему тайну сдвигающейся Минервы. Делая это, он получал какое-то необычное удовольствие, может быть, причиной тому были спрятанные в кармане письма, которые до сих пор жгли ему руки. Не обнаружив ничего существенного, полицейский бережно и с должным почтением уложил на место все перевязанные голубой шелковой ленточкой пачки писем.

Вернувшись домой, Морозини сразу же поднялся к себе, решив сообщить своим домочадцам обо всем, что произошло, за ужином, и принял ванну, быстро приготовленную верным Дзаккарией. Вопреки обыкновению нежился он в ней недолго. Завернувшись в пушистый халат, он проследовал в спальню, где Дзаккария уже успел разложить белоснежную сорочку и строгий костюм, в который Альдо облачался по вечерам, особенно если во дворце были гости. Но после того, как Ги Бюто попал в больницу, а Мина исчезла, все эти гостиные и огромные залы для банкетов казались Морозини холодными и неуютными. Так что охотнее всего он проводил вечера за большим столом на кухне в обществе Чечины. Временами у Альдо, как и в детстве, возникала потребность в тепле, а кто, как не Чечина, знал, как обогреть его.

Бросив взгляд на часы, Морозини понял, что может пробыть у себя еще добрых три четверти часа.

– Можешь идти, – сказал он Дзаккарии. – Я оденусь чуть позже. А пока хочу немного отдохнуть.

– А как же господин Бюто? – спросил слуга. – Он так ждал вашего прихода!

– Ах, боже мой!

За всеми этими хлопотами князь совсем позабыл о друге.

– Скажи ему, что я немного приду в себя и обязательно загляну к нему перед ужином. Сколько дней еще ему нельзя будет выходить из комнаты?

– Доктор Личчи предполагает, что в конце недели, если шов не будет его беспокоить, он сможет потихоньку спуститься по лестнице.

– Мы поможем ему и в случае чего понесем на руках. Должно быть, ему смертельно скучно! Пойди скорее скажи, что я сейчас буду!

Но стоило Дзаккарии закрыть за собой дверь, как Морозини бросился в кресло и принялся за чтение украденных писем, которые перед этим спрятал в ящик своего старинного бюро. Едва пробежав глазами несколько строчек, он понял, что ему не следует продолжать чтение – это была любовная переписка, которая велась, судя по датам, в последние годы войны. Он не чувствовал себя вправе до такой степени проникать в тайны личной жизни кузины. И тем не менее Альдо не мог справиться с собой и продолжал читать, не столько даже подстрекаемый обычным любопытством, сколько поддавшись какому-то очарованию этих писем.

Зачаровывал сам их тон. Крупный и четкий почерк, которым они были написаны, выдавал человека достаточно властного, хотя и пылко влюбленного. Чем дальше Альдо вчитывался, тем больше его одолевало странное ощущение, будто властное обаяние писем завладевает всем его существом. Таинственный Р. – другой подписи не было, – страстно любивший Адриану, сообщал ей о какой-то цели, ради которой готов был всем пожертвовать. Ни одного из конвертов не сохранилось, но в письмах упоминались различные города Швейцарии: Женева, Лозанна и в особенности Локарно, где, по-видимому, и зародились их отношения. Из Локарно было послано и последнее письмо. На нем стояла дата: август 1918 года. Оно было самым загадочным из всех и написано почти в приказном тоне. Там говорилось в частности: «Время настало: война закончится, и он придет. Ты должна сделать то, что требует от тебя дело, еще настоятельнее, чем ждет тот, для кого ты – вся жизнь. Спиридион поможет тебе. Именно для этого он к тебе и послан... Р.»

Альдо застыл с письмом в руке, чувствуя, что земля уходит у него из-под ног, ему казалось, что он попал в один из кругов ада и бездна разверзается перед ним. Ужасно было вдруг обнаружить, что его горячо любимая старшая сестра, к которой он даже испытывал одно время чувства, далекие от чисто братской привязанности, ведет какую-то тайную, скрытую ото всех жизнь, заполненную плотскими утехами и интригами. Какому делу призывают ее служить, суля в награду пламенное счастье? Чему пришло теперь время? Кто этот Р.? Откуда в действительности явился красавец Спиридион, если он не случайно оказался на пляже в Лидо? Его послал некий неизвестный любовник, и, похоже, теперь грек занял его место в постели Адрианы. А может быть, и на это был приказ? Почему бы в самом деле Р. не использовать его, чтобы добиться от графини всего, что им было нужно, а заодно и избавиться от любовницы, которая ему, возможно, надоела? Самое странное то, что последнее письмо было получено четыре года назад.

Вопросов было множество, и почти ни на один он не находил ответа. Морозини пришло в голову, что, возможно, между занятиями итальянским языком этого Спиридиона из Корфу – которые теперь казались крайне подозрительными – и усилением власти фашистов, к которым Адриана была настроена явно лояльно, есть какая-то связь. Что, если пресловутая цель именно в этом? Каких услуг они ждут от графини Орсеоло? Теперь главное выяснить, кто был Р., до такой степени завладевший душой и телом Адрианы?

По одной букве имени не восстановишь! Ясно одно: человек, столько времени проживший в Швейцарии, вероятно, принадлежит к какой-нибудь революционной ячейке, чьи члены вынуждены скрываться за границей от преследования властей.

Тягостные размышления Альдо были прерваны: звонили к ужину. Князь поспешно натянул рубашку и парадный костюм, небрежно, на скорую руку повязал галстук. Он и не заметил, как пролетело время, так что теперь у него оставалась лишь минутка, чтобы забежать к больному.

Завязывая на ходу шнурки своих блестящих лаковых ботинок, что представляло собой задачу не из легких, Альдо вылетел из комнаты, торопясь поскорее увидеться со старым воспитателем, и встретился с ним... здесь же, в коридоре. Ги Бюто шел, опираясь на трость, немного побледневший, но, как всегда, безукоризненно подтянутый.

– Ги! – воскликнул князь. – Вы с ума сошли? Вам надо лежать в постели!

– Ах, милый Альдо, постель, признаться, мне порядком надоела! К тому же, – добавил он с дружелюбной и несколько застенчивой улыбкой, напоминавшей того робкого юношу, только что покинувшего родную Бургундию, которому некогда доверили воспитание маленького князя, – предчувствие подсказало мне, что я, быть может, вам пригожусь...

– Вы пригодитесь мне, если вполне поправитесь! Неужели вам пришлось встать и одеться самому?

– Нет, Дзаккария немного помог мне. Я попросил его сказать, что буду ужинать за общим столом. Присутствие госпожи маркизы де Соммьер, мадемуазель Мари-Анжелины, а также ваше исцелит меня в мгновение ока. Вот бы сюда еще бутылочку старого доброго вина из подвалов моего милого Бонского монастыря!

– Хоть бочку, на здоровье! Я страшно рад вам! – вскричал князь. – Но обопритесь на мою руку.

Так, рука об руку, вошли они в лаковую гостиную, и при их появлении пробка от шампанского полетела в потолок. Мадам де Соммьер восседала за столом в платье из парчи, своей роскошью напоминавшем епископское облачение, а Мари-Анжелина появилась в более легком крепдешиновом наряде серо-голубого цвета.

Несмотря на всю свою озабоченность, которую он, понятное дело, постарался скрыть, Альдо вскоре развеселился, слушая занятную болтовню тетушки Амелии. Но нашлись и темы для серьезного обсуждения. Например, смерть Эрика Фэррэлса и обвинение в убийстве, выдвинутое против его вдовы... Правда, гораздо больше всех занимало таинственное превращение суровой голландки Мины ван Зельден в очаровательную дочь швейцарского миллиардера.

– Ты не можешь отказать мне в интуиции! – проговорила маркиза. – Разве не говорила я тебе, что, окажись я на твоем месте, я бы уж прощупала, что кроется за этой слишком неприступной наружностью?

– Ах, если бы вы выражались яснее! – промолвил со вздохом Альдо. – Вы бы уберегли меня от стольких неожиданностей и от стольких бед!

– Я-то говорила яснее ясного. Это ты недостаточно проницателен, иначе мои слова тебя бы насторожили!

– Этот упрек относится и ко мне, – сказал господин Бюто. – Должен признать, она меня заинтересовала, и чем больше я к ней приглядывался, тем больше убеждался, что под нелепым обличьем скрывается красавица. Но я тоже не разгадал секрета этого маскарада. В то время, как столько дурнушек старается выглядеть красивее, Мина... – ничего, что я так ее называю? – Мина изо всех сил пыталась казаться невзрачной, неинтересной, почти незаметной!

– И, надо признать, вполне преуспела в своем стремлении. Я, во всяком случае, совсем перестал замечать ее с того момента, как убедился в том, что она точно выполняет все мои указания. Зато какой же она была исполнительной! Я мог доверить ей все, что угодно. Не говоря уж о глубочайших познаниях в области истории искусств! Я никогда не найду ей достойной замены! Она могла с первого взгляда определить, к какой эпохе относится та или иная вещь, и ни разу не спутала руанского стилизованного фарфора с настоящим китайским...

Мадемуазель дю План-Крепен на минуту оторвалась от своей порции трюфелей со взбитыми белками и улыбнулась, сморщив длинный нос.

– Все это – детские игрушки, – с неожиданной уверенностью сказала она. – Нужно разбираться еще и в цвете, форме, фактуре, помнить клеймо каждого мастера. Помню, в детстве мой дорогой папочка, обожавший всякие древности, охотно брал меня с собой на распродажи. Он многому научил меня, давал читать различные книги... Теперь я так благодарна ему. И если бы мне позволяло мое положение в обществе и у меня был бы достаточный капитал, чтобы открыть магазин, я бы стала антикваром!

Маркиза уронила вилку с таким звоном, что все взоры невольно обратились к ней. Мадам де Соммьер в крайнем недоумении смотрела на девушку.

– Почему же вы скрывали это от меня, План-Крепен? Нет, почему?

– Я не думала, что такие мелочи могут интересовать нас, – отозвалась старая дева, всегда употреблявшая по отношению к своей благодетельнице-кузине местоимение первого лица, причем во множественном числе. – И потом, это не главное мое хобби. Я бы, например, с огромным удовольствием сходила в музей...

– Чего не могу сказать о себе. Мне всегда было скучно в музеях. Там все свалено в одну кучу...

– Жаль, что вы так скоро уезжаете, Мари-Анжелина! – сказал с улыбкой Альдо. – Иначе я бы попросил вас мне помочь. Конечно, я не осмелюсь пригласить вас в секретарши...

– Довольно и того, что я загружаю ее секретарской работой, – проворчала маркиза. – Терпеть не могу всяких бумажек, она их составляет за меня. Да, в монастыре времени не теряли... Ее обучили даже английскому и итальянскому!

– Если к этому добавить, что вы еще и отважны, то можно утверждать, что вы поистине гармонически развитая личность! – со смехом воскликнул Альдо. – И я, не шутя, хотел бы предложить вам поработать со мной, – сказал он уже серьезней, подвигаясь поближе к ней. – Конечно, Массариа кого-то мне подыщет, но не раньше, чем недели через три. Вы очень торопитесь с отъездом, тетя Амелия?

– Никуда я не тороплюсь! Ты же знаешь, как я люблю Венецию, этот дом и всех его обитателей. Так что решай, на что тебе может сгодиться это чудо природы. Все-таки и наш друг Бюто сможет еще немного отдохнуть.

– Довольно отдыхать! – возразил воспитатель. – До тех пор, пока я не смогу снова передвигаться, я буду заниматься с клиентами здесь, а если мадемуазель возьмет на себя труд под руководством Альдо разобраться в нашей документации – а это китайская грамота, – дело пойдет на лад!

– Тем более что мне не придется больше никуда отлучаться, разве только на распродажу во Флоренцию. Кузине же я напишу обо всем, что случилось, и пусть она сама решает, возвращаться ей или нет.

– А в Лондон ты не собираешься? – спросила тетушка Амелия.

– Надо бы съездить туда, но, думаю, не сейчас. Пока что я там никому не нужен, – прибавил князь с затаенной грустью.

Но как раз на следующий день пришло письмо из Лондона. На конверте крупным детским почерком было написано: «Италия. Венеция. Его сиятельству князю Альдо Морозини».

Письмо состояло из нескольких строчек, написанных рукой Анельки: «Я попросила Ванду переслать вам эту записку. Альдо, приезжайте! Приезжайте и спасите меня! Мне страшно! Очень страшно! Наверное, больше всего меня пугает отец. Он, кажется, потихоньку сходит с ума. А я в отчаянии, в полном отчаянии, потому что никто не может разыскать Ладислава. Сент-Элбенс рассказал, сколько вы для меня сделали. Жаль, что ваши хлопоты пропали даром. Теперь вы один можете избавить меня от страшного выбора: смерть от руки палача или месть товарищей Ладислава... Приезжайте! Ведь когда-то вы говорили, что любите вашу несчастную Анельку...»

Альдо молча протянул записку тетушке Амелии. Прочитав, она вернула ее, передернув плечами.

– Ну вот, – вздохнула она. – Похоже, нам с План-Крепен придется перезимовать здесь, потому что я не думаю, что ты сумеешь совладать со своим порывом немедленно мчаться на помощь к погибающей красавице. Правда, ума не приложу, чем ты можешь помочь ей в ее положении.

– Пока не знаю. Но, может быть, она сама мне подскажет. Мы с ее адвокатом подозреваем, что она что-то скрывает.

– Да, такого рыцаря, как ты, поискать. Будь осмотрителен, мой мальчик. Я недолюбливала этого беднягу Фэррэлса и, знаешь ли, не испытываю теплых чувств к его молоденькой, хорошенькой вдовушке. Однако понимаю, что, если ты не испробуешь всех средств, чтобы ее спасти, и она погибнет, ты во всю жизнь не простишь себе этого и будешь несчастен. Так что поезжай! План-Крепен будет рада тебе помочь, и мы с ней справимся со всеми твоим делами. В конце концов, должно быть, любопытно заняться антиквариатом!

Вместо ответа Альдо от избытка чувств нежно обнял ее и поцеловал. Он словно бы получил материнское благословение.

По счастью, то был четверг, один из тех трех дней, когда в Венеции останавливался «Восточный экспресс», идущий в Кале через Париж. Морозини как раз хватило времени, чтобы собрать чемоданы, уладить кое-какие вопросы с Ги Бюто и отправить Дзаккарию на вокзал за билетом. С таинственными письмами Адрианы он решил разобраться попозже и спрятал их в сейф все, за исключением последнего, самого загадочного.

Его он сунул в свой бумажник.

Ровно в три часа от вокзала Санта-Лючия отправился поезд, унося Альдо из Венеции...

Глава 9

В смутном свете сумерек

Сойдя с поезда в Лондоне, на вокзале «Виктория», Морозини жестоко пожалел о том, что не может остановиться в отеле «Ритц», столь любимом им за комфортабельность и уют. Имея в своем роду столько дожей, «повелителей морей», Альдо мог бы получить в наследство иммунитет к морской болезни, но в этот раз Ла-Манш вконец истерзал его, истрепал и измучил, впервые в жизни пробудив в князе ощущение, что он недостоин своего славного рода. Когда он обрел наконец твердую почву под ногами, лицо его все еще сохраняло бледно-зеленоватый оттенок, движения были непривычно вялыми и замедленными, так что, увидев стоящего у причала Теобальда, он лишь тяжело вздохнул. Верный слуга Адальбера встречал его, чтобы немедленно отвезти в Челси, новое местопребывание хозяина. И не было никакой возможности отказаться! Упрекать в этом, правда, можно было только себя, ведь Альдо сам предупредил о своем приезде телеграммой. К тому же Видаль-Пеликорн ни в коем случае не заслуживал пренебрежения.

– Вы, ваше сиятельство, кажется, чем-то недовольны? – спросил Теобальд, берясь за чемоданы. – Наверно, море выбило вас из колеи. Вдобавок здешний чудный климат, черт его дери! Не понимаю, как его англичане терпят?

– Да уж, климат чудный, ничего не скажешь, – проворчал Морозини, подняв воротник плаща.

Лондон окутывал густой туман – таинственная достопримечательность этого города, – размывающий очертания всех зданий. Туман, сквозь который даже из самых ярких фонарей лился тусклый, бледно-желтый свет, напоминавший слабый, дрожащий огонь свечи.

– Вот приедем домой, вам сразу станет легче. Мы довольно мило отделали новый дом. Я рад, что нам удалось придать ему такой веселый вид, это особенно кстати сейчас, когда господин Адальбер пребывает в столь мрачном настроении.

– У Адальбера что-нибудь случилось? – спросил Морозини, усаживаясь в специально нанятый автомобиль и подбирая свои длинные ноги, чтобы поудобнее устроиться.

– Так, значит, ваше сиятельство не читает газет?

– С тех пор, как я выехал из Венеции, я только и делал, что спал и сражался с морской болезнью. Мне было не до газет. Так что же там пишут?

– Необычайное открытие! Необычайное открытие, сделанное господином Говардом Картером в Долине царей в Египте. Обнаружена нетронутая гробница фараона восемнадцатой династии со всеми ее сокровищами! Необычайное, потрясающее открытие, открытие века!

– Но почему это раздосадовало твоего хозяина? Как египтолог, он должен быть счастлив! Ведь, если не ошибаюсь, восемнадцатая династия – его страсть?

– Да, но господин Картер британец.

Зная, как трудно вести машину в таком тумане, Альдо больше не задавал вопросов. Они продолжили путь в молчании и без приключений добрались до старинного и в самом деле очаровательного особняка, перед которым Теобальд и остановил автомобиль. Особняк был построен из красного кирпича, прекрасным дополнением к которому служили чудесно сохранившиеся кованые узорчатые решетки.

– Если небо хоть раз ниспошлет нам сколько-нибудь сносную погоду, на что пока что надежды мало, ваше сиятельство оценит прелесть и красоту этого старого аристократического квартала, теперь отчасти ставшего лондонским Монпарнасом. Здесь в основном селятся художники, скульпторы, студенты, увлеченные изящными искусствами, повсюду царит атмосфера беспечности, богемы и...

– Твой рассказ чудесен, – прервал Альдо это лирическое отступление. – Но, признаться, богема меня как раз и смущает...

И напрасно. Бывшее жилище Данте Габриэля Росетти, некогда названное «домом королевы» в честь Екатерины Браганцы, и ныне привлекало своей исключительной красотой.

Гость застал хозяина у камина, где полыхал огонь, в пламени которого сгорела уже не одна кипа яростно разорванных в клочья газет.

Теплый тон бледно-зеленых бархатных портьер и множество разнообразных пестрых ковров произвели на Альдо приятное впечатление, и вся атмосфера гостиной, в которую он попал, показалась ему уютной и гостеприимной, тем более что неподалеку от беломраморного камина друзей ожидал накрытый стол.

– Ты прибыл точно ко времени! – воскликнул Адальбер, вставая ему навстречу и отряхиваясь. – При таком тумане это просто невероятно! Ты хорошо доехал? Нет, видимо, неважно, – сейчас же поправился он. – Вид у тебя усталый и озабоченный. Пойдем-ка, я покажу тебе твою комнату!

Теобальд и здесь все чудесно устроил: удобное кресло было придвинуто у камина, в котором уютно потрескивал огонь, на столе стояла ваза с дивным букетом свежих ромашек, так мило ожививших строгость обстановки и темную зелень бархатной обивки.

– У тебя тоже забот хватает, – проговорил Альдо с едва заметной улыбкой. – Гробница, открытая этим Картером недалеко от Луксора...

– Чудовищное везение! – со вздохом отозвался Видаль-Пеликорн, уставившись в потолок. – Надо же, чтобы сохранилась нетронутой гробница Тутанхамона, фараона не слишком значительного, зато скопившего за свое недолгое восьмилетнее правление столько богатств! Просто немыслимо! Я не могу без слез вспоминать о моем дорогом учителе, господине Лоре, который столько сил потратил, ведя там раскопки, и ничего не нашел... Конечно, мы, бедные французы, не получаем таких сумм от меценатов, у нас нет лордов Карнавонов! Как бы я хотел посмотреть на нее поближе!

– Так за чем дело встало? Кстати, ты узнал что-нибудь о «Розе»?

– Почти ничего нового. Я искал уже в двух местах, пока что безрезультатно. Я написал Симону, спросил, нет ли у него каких-нибудь новых сведений. Признаюсь, я начинаю терять надежду...

– И об Экстон-Мэйноре по-прежнему ничего?

– По-прежнему ничего. Такое впечатление, что супруги Килренены живут душа в душу. Но, видимо, у Ян Чанга какие-то неприятности, которые и помешали претворению в жизнь его планов. Об этом пусть тебе лучше расскажет птеродактиль, я пригласил его к ужину. Да, расскажи наконец, что тебя сюда привело?

Вместо ответа Альдо подал ему письмо Анельки.

– Так-так! – пробормотал Адальбер, прочитав его. – Ее дело тоже никак не сдвинется с мертвой точки. Через неделю состоится суд. Сперва, глядя на тебя, я пожалел, что позвал Уоррена, а теперь начинаю верить, что поступил правильно.

– Ты даже не представляешь, как это кстати. Мне просто срочно необходимо официальное разрешение на свидание с ней.

– Ну, ты уж так не торопись. Вначале оглядись, приведи себя в порядок, отдохни немного! Ужин в восемь.


Если ты полицейский, это вовсе не лишает тебя возможности быть светским человеком, и поэтому безупречный смокинг шефа полиции ничем не уступал парадной одежде князя Морозини и Адальбера Видаль-Пеликорна.

– Рад вас видеть, – проговорил Уоррен, пожимая руку Морозини. – Я выбрался сюда исключительно ради вас! С делом леди Фэррэлс у нас возникли серьезные проблемы...

– Я надеялся, что, выяснив, каким именно образом был отравлен ее муж, мы докажем ее невиновность.

– Вы же понимаете, что этого недостаточно. Во-первых, остается подозрение в сообщничестве с другим убийцей, если таковой на самом деле существовал, во-вторых, один из слуг неоднократно показывал, что видел леди Фэррэлс одну в кабинете мужа...

– Но, полагаю, она хозяйка в своем доме и может зайти в какую угодно комнату!

– И, наконец, почему она упорно отказывается помочь и отцу, и своему адвокату, и даже мне разыскать этого проклятого поляка?

– Может быть, мне она все расскажет? Она меня вызвала сюда вот этим письмом...

Уоррен быстро пробежал глазами листок.

– Завтра вам будет дано разрешение на свидание с ней. Я передам вам его через караульного. Должен сообщить вам: когда ей сообщили о вашем отъезде в Венецию, от отчаяния с ней случилась настоящая истерика.

– От отчаяния?

– Спросите Сент-Элбенса, он вам это подтвердит. Нет, благодарю, шампанского мне не нужно, – обернулся он к Видаль-Пеликорну, протягивающему ему бокал. – Вино я пью только за обедом, и то не всегда.

На самом деле птеродактиль пил гораздо чаще, причем никогда не хмелел. Альдо, хранивший молчание на протяжении почти всего ужина, с удивлением отметил, что за время его отсутствия археолог с полицейским по-настоящему сдружились. Это было довольно странно, но из этой дружбы можно было явно извлечь пользу. В основном собеседники обсуждали новое открытие, и с их слов Альдо понял, что оно взбудоражило всю Англию. Адальбер сдерживал себя при госте, стараясь не высказывать своего недовольства слишком рьяно. Он был предельно мил и доброжелателен, но, слушая их милый светский разговор, в котором Адальберу не раз представлялась возможность блеснуть эрудицией, Морозини все более раздражался. Воспользовавшись паузой, когда Уоррен увлекся неизменным ростбифом, без которого ужин для истинного англичанина немыслим, он спросил:

– Кстати, вам удалось отнять у Ян Чанга алмаз Карла Смелого?

– Нет. Несмотря на обыск, который мои люди произвели в «Красной хризантеме» и в его лавке. Зато нам удалось убрать его на время со сцены. Чанга предала подружка одного из братьев Ю. Мы устроили ему засаду. Его взяли на корабле, как раз в тот момент, когда он получал значительную партию опиума и кокаина. Китаец утратил свое обычное хладнокровие, стал стрелять и ранил двух полицейских... С ним вместе забрали и многих его сообщников.

– А как поживает леди Мэри?

– Тише воды ниже травы. Я сам допрашивал китайца и намекнул ему, что подозреваю, у кого на самом деле алмаз, но он так и не выдал свою сообщницу. Он человек огромной выдержки и не спешит пускать в ход этот козырь.

– До какой степени она замешана в убийстве Хэррисона?

– Думаю, она сыграла роль старой леди, которая приходится ей родственницей, успев заблаговременно добиться расположения всех слуг старухи, известной своей скупостью. Вот почему была и компаньонка, которая ее сопровождала, и машина, если только она не брала ее напрокат. Пойнтер пытался распутать это дело, но у него ничего не вышло. Так что работы хватает. А наша очаровательная леди наслаждается всеми удовольствиями светской жизни и не упускает выгоды от того внимания общественности, которое привлекла к ее мужу пресса из-за процесса леди Фэррэлс. В ее доме, за которым мы продолжаем следить, каждое воскресенье устраивают приемы.

– А муж по-прежнему ничего не знает?

– О замыслах жены – нет. Я же сказал, что хочу поймать ее с поличным. Но об угрожающей ему опасности он предупрежден. После ареста Ян Чанга я в беседе с ним «между прочим» сообщил, что, по некоторым сведениям – источника я не уточнял, – китаец готовился осуществить набег на его собрание императорских драгоценностей. Так что он в курсе, пусть сам примет меры, это уж его дело.

– Никакие меры предосторожности ничего не дадут, раз жена вне подозрений. На это как раз и рассчитывал Ян Чанг.

– Лорд не догадывается и о том, что его замок находится под присмотром полиции. То, что главарь банды попал в тюрьму, меня не успокаивает. Во-первых, потому что рано или поздно из тюрьмы он выйдет, во-вторых, мы ведь почти ничего не знаем о тех, кто на него работает. Боюсь, их не так мало. Тогда...

– Очевидно, что единственный выход из сложившейся ситуации – ждать.

– Тем более, – добавил Видаль-Перикорн, когда шеф полиции ушел и они остались с Альдо вдвоем, – что нам все равно, отыщется или нет поддельный алмаз. Нас интересует настоящий. Не знаю, правда, нападем ли мы когда-нибудь на его след...

– Ты же писал Аронову. Так подожди, узнай, что он тебе ответит. Может, у него есть какие-то соображения. Он же всегда все знает! – отозвался Морозини, со смутным чувством досады вспоминая, как Хромой во время их прогулки по Гайд-парку требовал у Альдо обещания доверить судьбу Анельки ее отцу и полиции. – Прошу меня простить, но я отправляюсь спать. Такому старому и усталому человеку, как я, не под силу столь напряженный разговор после чрезвычайно утомительного путешествия...

Усевшись поглубже в кресло, вытянув ноги к огню, Адальбер принялся накручивать на палец непослушную прядь волос, которая вечно лезла ему в глаза.

– Последний вопрос, который не отнимет у тебя остатков сил: каковы твои чувства к леди Фэррэлс? Ты по-прежнему ее любишь или бросаешься ей на помощь просто из чувства долга – твоя рыцарская натура всем известна?

– На это я смогу тебе ответить лишь после того, как ее увижу.


Снова узкая серая камера, освещенная тусклым светом, исходящим из щели под потолком. Снова два стула по разные стороны простого деревянного стола. Снова надзирательница в форме открывает дверь, пропуская молодую вдову. Морозини поклонился, подавив вздох облегчения.

С той самой минуты, как он получил письмо Анельки, Альдо с нетерпением ждал этой встречи и в глубине души боялся ее. Поскольку он знал, что леди Фэррэлс больна, он боялся встретить вместо цветущей молодой женщины, какой он помнил ее с первого дня их знакомства и в которую тогда мгновенно влюбился, ее тень, жалкий призрак. Ему рисовалось лицо, постаревшее от страданий, бледные впалые щеки, покрасневшие от слез глаза с черными тенями под ними, глядящие на мир в безжизненной тоске. Но оказалось, что Анелька ничуть не изменилась за это время. Черное платье по-прежнему подчеркивало изящество ее фигуры, вьющиеся светлые волосы окружали легким ореолом ее тонкое, нежное личико, а что самое удивительное, в золотистых глазах мерцали искорки лукавого веселья. Увидев князя, она робко улыбнулась.

– Вы вернулись? – пробормотала она, будто не веря своим глазам.

– Разве не вы позвали меня?

– Я... но я не очень-то верила, что вы приедете... Ванда могла перепутать адрес. Письмо могло не дойти до вас. Наконец, вас могло не оказаться на месте. Почему вы уехали?

– По самой банальной причине: меня отозвали домашние дела. Однако стоило вам позвать меня, я не мешкал ни минуты! Как вы себя чувствуете? Последний раз, когда я хотел с вами встретиться, мне сказали, что вы больны, находитесь в больнице...

– Да, я знаю... В какой-то миг я даже надеялась, что умру, и была этому почти рада... Но теперь все будет хорошо... потому что вы мне поможете, ведь правда?

– Вы только теперь обратились ко мне за помощью, – сказал Альдо с ласковым упреком. – Признайтесь, не моя вина в том, что я до сих пор не имел возможности помочь вам!

В неожиданном порыве прекрасная полька протянула к нему руки. Он сжал их и опечалился, почувствовав, какие они холодные.

– Боже мой! Вы замерзли!

Он хотел обнять ее, но его сейчас же остановил голос надзирательницы:

– Вы должны сидеть по разные стороны стола! Таково правило!

– Какое идиотское правило! – проворчал Альдо, садясь напротив Анельки и не выпуская ее рук. Затем он продолжил с такой чарующей улыбкой, что она не смогла сдержаться и улыбнулась в ответ: – Так вот! Перейдем к делу.

Альдо смолк, тревожно выжидая. Он чувствовал, что Анелька нервничает, взгляд ее бегающих глаз был затравленным. Сможет ли он добиться от нее признания в этой обстановке?

– Я полагаю, – заговорил он тише, – вы хотите мне что-то сказать.

– Да, вы единственный во всем мире человек, которому я могу довериться, ничем не рискуя. Тому есть одна-единственная причина: Владислав никогда вас не видел, он вас не знает, как, впрочем, и его друзья.

– Я-то его помню, – проговорил Альдо, и в памяти его возник образ юноши в черном, которого он встретил в Вилановском парке. – У меня хорошая память на лица. Может быть, вам случайно известно, где его искать?

– Может быть. Это призрачная надежда, но другой у меня не осталось, чтобы избежать казни.

– Почему вы не сказали об этом раньше? Если не хотели говорить полиции из-за боязни, что его схватят, почему не сказали отцу?

– Отцу? Но из всех методов он признает только грубую силу. Если он найдет Ладислава, то немедленно убьет его, не дав и слова сказать. В нем говорит только ненависть.

– А почему вы не думаете, что иногда им движет любовь? Вы все же его дочь, и ваше спасение только в том, чтобы Владислав живым и здоровым предстал перед судом.

– Наверное, вы правы. Но я не хочу рисковать! До сих пор я рисковала слишком часто.

– Одного я не понимаю. После смерти мужа вы спокойно могли бы выдать Ладислава закону и просить у властей защиты. Вместо этого вы дали себя схватить, засадить в тюрьму, чтобы потом утверждать, что вы невиновны. Это же так глупо!

– Быть может, я слишком уповала на мудрость и профессионализм Скотленд-Ярда... Надеялась, что они и без меня во всем разберутся. Потом, он ведь обещал мне: «Не бойся, что бы ни случилось, мы с друзьями сумеем вытащить тебя оттуда!»

– И вы поверили ему? В конце концов, Анелька, не пора ли наконец рассказать мне всю правду?

– Какую правду?

– Ту единственную, которая важна. Что вас на самом деле связывало с этим человеком? Вы сказали, что он был вашей юношеской любовью, но Ванда рассказывала мне, что объединяло вас нечто большее, такое чувство, которое теперь встретишь разве что в легендах?

Анелька рассмеялась звонко, но как-то невесело.

– О глубине этого чувства можно судить по тому, как он обошелся со мной, бросив в таком положении. Бедняжка Ванда! Она никогда не перестанет быть ребенком, выросшим на сказках о добрых феях и рассказах о героических подвигах, которые так любят в нашей милой Польше!

– Не важно, что думает она, важно, что думаете вы. Я убедился в том, что вы по-прежнему его любите.

Широко раскрытыми, полными слез и оттого, может быть, походившими на два золотых озера глазами Анелька с отчаянием глядела в гордое замкнутое лицо своего собеседника, с болью наталкиваясь на суровый взгляд холодных синих глаз.

– Мне кажется, я не раз говорила, что люблю вас, что хочу принадлежать только вам! Вы забыли наш разговор в Ботаническом саду? Я хотела стать вашей даже тогда, когда собиралась выйти замуж за Эрика. Я же писала вам...

– Как трудно поверить, Анелька! Джон Сэттон утверждает, что вы возобновили ваши отношения с Владиславом, что он видел его выходящим из вашей спальни.

Со вздохом изнеможения она отняла руки и откинулась на спинку стула, закрыв глаза.

– Вам угодно верить этому бессовестному обманщику? Ну что ж, дело ваше! В таком случае, я полагаю, нам больше нечего сказать друг другу. Предоставьте меня судьбе, какой бы она ни была, не будем больше ни о чем говорить!

Альдо хотел уже встать, но вдруг нагнулся и с силой сжал ее руку.

– Нет, нам есть о чем поговорить! Вы думаете, я проделал весь этот путь просто так, ради удовольствия? Ошибаетесь! Я примчался сюда в единственной надежде вас спасти! Когда вы будете на свободе, вы поступите так, как сочтете нужным. Итак, где бы ни был Ладислав, хоть в Польше, я разыщу его!

– Он не в Польше. Я уверена, он по-прежнему где-то в Англии, поскольку с убийством моего мужа его миссия не закончилась. Но обещаете ли вы, что, если я дам вам адрес, вы не передадите его ни моему отцу, ни кому-либо из полиции, ни даже адвокату?

– Никому! Даю вам честное слово!

– Вы один отправитесь на поиски?

– Едва ли. Вы не имеете ничего против Адальбера Видаль-Пеликорна? Он проникся глубоким сочувствием к вам!

Мгновенно мрачная камера словно бы озарилась ее беспечной детской улыбкой.

– Полусумасшедший египтолог тоже здесь? Лучшего помощника трудно найти, я оценила его дружбу во время своей кошмарной свадьбы. Вдобавок Ладислав с ним тоже незнаком. Надеюсь, вы понимаете, что, если вы найдете Ладислава, вы должны представить дело так, что вы сводите с ним свои личные счеты. Таким образом, вы, возможно, избавите меня от мести его друзей.

– Не волнуйтесь, я все понял. Если бы вмешалась полиция, хоть бы и при посредничестве сэра Десмонда, они неизбежно стали бы вам мстить. Так что постараюсь не подвергать вас опасности. Куда мне ехать?

– В Шедуэлл. Это недалеко от Лондона. Там, на Мерир-стрит, есть польский костел. В нем служит ризничим друг Ладислава. Именно к нему он мне велел обращаться, если мне понадобится помощь в его отсутствие или если мне будет угрожать опасность. Владислав выбрал его скорее всего потому, что он единственный, кого Скотленд-Ярду не придет в голову подозревать. У него безупречная репутация.

– Он собирался найти для вас убежище? – спросил Альдо с нескрываемым презрением.

– Даже шантажируя меня, он без конца повторял, что любит меня, что хочет жить со мной.

– А погибнуть вместо вас не хочет? Прекрасно! Какая возвышенная душа! Как вы полагаете, чего он ждет? Суда? Едва ли он способен на какой-нибудь героический шаг. Ему даже в голову не пришло отправить в полицию хотя бы анонимное письмо. Не иначе, как он боится, что могут установить адрес отправителя? Мало того, что он убийца, он еще вдобавок и трус.

Скрип двери и покашливание надзирательницы напомнили им, что время свидания подошло к концу. Альдо пора было возвращаться. Не желая нарушать порядка, он сейчас же встал и откланялся, нежно поцеловав руку, которую по-прежнему удерживал в своей.

– Не бойтесь! Ради вас я переворошу хоть всю вселенную!

– Скажите только, что все еще меня любите!

– Можно ли сомневаться в моей любви? Я обожаю вас, Анелька, и я спасу вас! Да, а как зовут вашего церковника?

– Дабровский! Стефан Дабровский!


Шедуэлл напоминал о величии Британии – правительницы морей. Население жило здесь за счет речной торговли, и недавно в городском парке короля Эдуарда состоялось открытие памятника прославленным морякам, бороздившим морские просторы к вящей славе своей родины: сэру Мартину Фроубишу, сэру Хьюго Уиллоубою и другим. Все это придавало скромному, провинциальному городку черты известного благородства.

Костел оказался маленьким, под стать крошечной улочке, на которой располагался. Зайдя в храм, Морозини не почувствовал никакой неловкости. Он спокойно прочитал молитву и огляделся. Здесь, по счастью, не было никого, кроме довольно молодого, крепкого сложения блондина в потрепанной черной сутане, который, стоя перед огромной статуей Мадонны, убирал обгоревшие свечи и снимал восковые потеки. Полагая, что перед ним как раз тот, кто ему нужен, Альдо выбрал самую большую свечку и подошел к алтарю. Он зажег свою свечу от другой, поставил ее в самый центр уже очищенной ризничим подставки и некоторое время постоял в молчании. Ризничий по-прежнему не обращал на него внимания и, стоя к нему спиной, продолжал свое занятие. В конце концов Альдо решился прервать молчание.

– Вы Стефан Дабровский? – спросил он по-французски.

Ризничий резко обернулся к нему. Долго вглядывался в странного незнакомца: тот был достаточно скромно одет, но во всем его облике чувствовалось благородство и то, что принято называть породой. Карие глубоко посаженные глаза встретились с прямым и спокойным взглядом Альдо, который сохранял на своем лице выражение невозмутимости.

– Да, это я. С кем имею честь? – ответил ризничий на том же языке.

– Боюсь, мое имя ничего вам не скажет. Меня зовут Альдо Морозини, я антиквар из Венеции. Мне нужно поговорить с вами наедине. Куда мы могли бы пройти?

– Почему бы нам не поговорить здесь? Тут никого нет, кроме Той, кому все ведомо, – прибавил он, поклонившись статуе.

– Вы правы. Ее высокое присутствие тем более уместно, что оно располагает к откровенности. Я прямо перейду к существу дела. Мне нужен человек, называющий себя здесь Станиславом Разоцким, но чье настоящее имя Ладислав Возински. Мне сказали, что вы могли бы мне помочь. Не отпирайтесь, я точно знаю, что вы с ним знакомы. Так что будьте искренни.

– Конечно, я знаком с ним. Что вам от него нужно?

– Мне нужно поговорить с ним.

– О чем?

– Простите, но это касается только нас двоих.

– Кто вас ко мне направил?

Вопросы сменяли ответы со скоростью выстрелов. Альдо подумал, что этот юноша, на вид такой спокойный, на самом деле необыкновенно упрям. Быстро взглянув на Мадонну, как бы прося прощения за вынужденную ложь, Морозини добродушно улыбнулся.

– Один человек из Миссии на Портленд-плейс. Впрочем, я мог бы обратиться к любому из ваших прихожан. Все ваши соотечественники в Лондоне, а их, кстати, не так много, знают ваш храм и вас, ведь это единственный на всю окрестность польский костел. Так что, если хочешь разыскать кого-либо, к кому же обратиться, как не к вам. Скажите же мне наконец, где Ладислав?

– Вы друг ему?

– У нас есть общие друзья, скажем так. Последний раз я видел его прошлой весной в Виланове. Вам описать, как он выглядит?

– Нет, не утруждайте себя. Чтобы с ним встретиться, вам все равно придется вернуться в Варшаву. Он там теперь. Прощайте!

Хотя Морозини ожидал чего-то именно в этом роде, он изобразил на лице крайнее изумление.

– Уже уехал?

– Да. Прошу извинить меня, но мне нужно подготовиться к вечерней мессе.

– Вы меня не совсем поняли, неужто он уже уехал? Когда же он вернется?

– Простите, но ваш вопрос неуместен. Почему он должен вернуться?

Дабровский повернулся и собрался отойти, но Альдо резко схватил его за руку. Игра ему надоела. Теперь князь намеревался поговорить по-мужски, припугнуть ризничего и таким образом добиться правды.

– А почему бы ему не вернуться, если молодой женщине, которая так полагалась на его помощь, грозит смертельная опасность? Она прятала его у себя, а он отплатил ей за это отвратительной низостью!

Дабровский, мгновенно побледнев, кусал губы, зрачки его сузились.

– Так вы из полиции? Я должен был догадаться, ведь ваши коллеги – полицейские уже навещали меня. Правда, вы совсем на них непохожи...

– По той единственной причине, что не имею к ним никакого отношения. Готов поклясться в этом на алтаре. Хотите, покажу документы? – проговорил Морозини, доставая бумажник из внутреннего кармана. Пока Дабровский изучал его бумаги, Альдо продолжал: – Вот видите, я в самом деле князь, крещеный христианин и, клянусь честью, приехал к вам не потому, что меня подослали Скотленд-Ярд, или адвокат заключенной, или граф Солманский, но потому, что меня об этом просила сама заключенная. Ведь именно к вам велел ей обращаться Ладислав, чтобы найти его в случае крайней нужды. Теперь как раз такой случай, и если любишь женщину...

– Он любил слишком сильно! А она использовала его в своих целях, как использовала многих других, как сейчас, похоже, использует вас! Прийти к ней на помощь – означает надеть самому себе петлю на шею, и мы, его товарищи, никогда такого не допустим! Пускай сама выбирается из ловушки, которую подстроила другому. Впрочем, как я уже сказал, Ладислав давно в Варшаве. Поезжайте туда вслед за ним и попытайтесь уговорить его. Но сомневаюсь, что вам это удастся.

– А вот я сомневаюсь в том, что он действительно уехал. Полиция давно его разыскивает, так что, пересеки он границу, его бы мгновенно поймали. Не верю я в этот отъезд...

– Ваше право. Мне пора заняться делом: прихожане вот-вот начнут собираться к мессе.

– Где бы он ни был, я разыщу его, но если вам все-таки случится его увидеть, скажите ему, что я готов заплатить любую сумму за письменное признание его вины, которое поможет освободить леди Фэррэлс. Он сможет также выехать из Англии под видом моего слуги. Все это я обещаю, и слово мое твердо. Но если он не поможет ей и ее казнят, клянусь, я отомщу!

– Как вам будет угодно. Больше нам не о чем говорить.

Морозини и не настаивал на дальнейшем разговоре. Народ стал понемногу заполнять небольшое пространство костела. Перекрестившись, Альдо на минуту опустился на колени перед алтарем, затем направился к выходу, пробираясь в толпе так, чтобы пройти мимо Теобальда, который незадолго до этого потихоньку вошел в храм и уже некоторое время коленопреклоненно читал молитву перед аналоем.

– Теперь твоя очередь, – шепнул он ему.

Альдо знал, что на Теобальда в таких вещах можно положиться. Он пойдет по следу Дабровского, как настоящая ищейка.

Однако самому Морозини пришлось задержаться. Как раз когда он выходил из церкви, засунув руки в карманы и надвинув шляпу на самые глаза, неподалеку остановилось такси. Альдо из любопытства взглянул на пассажира и с крайним изумлением узнал в нем графа Солманского. Тот приказал шоферу подождать его и устремился внутрь костела. Охваченный беспокойством, Морозини последовал за ним. Неужели, несмотря на все опасения, которые высказывала Анелька, она все-таки направила сюда и отца? Тогда зачем было обращаться к нему, взывая о помощи?

Служба началась. Священнику в белой ризе, на которой золотом было вышито солнце, помогал Дабровский, тоже облачившийся в белое. Солманский встал на колени перед самым алтарем, а Альдо остался у входа, рядом с Теобальдом, смотревшим на него в полном изумлении.

– Что случилось? – тихо спросил он.

– Здесь граф Солманский. Хочу узнать, что ему нужно.

Альдо кивнул в сторону человека в элегантном черном плаще. Когда хор запел и звуки «Tantum ergo» наполнили храм, он продолжил, уже не опасаясь, что кто-нибудь посторонний может услышать его слова.

– Он приехал ненадолго. Машина ждет его снаружи. Если он подойдет к ризничему, не двигайся, следи за ним на расстоянии, в крайнем случае я сам ими займусь.

Сказав это, Альдо отошел от слуги Адальбера. «Ничего не поделаешь, придется подождать до конца мессы», – подумал он. По окончании службы священник вместе со служкой удалился в ризницу. Кое-кто из прихожан еще задержался, остальные стали расходиться. Солманский, немного помедлив, пошел вслед за священником. Альдо застыл на месте, а Теобальд продвинулся чуть-чуть вперед, чтоб лучше видеть происходящее.

Вскоре граф вернулся в сопровождении священника, одетого теперь в черное, подбитое ватой пальто поверх сутаны и круглую шляпу. Переговариваясь вполголоса, они вышли на улицу, Морозини последовал за ними. Укрывшись за аркой, он увидел, как оба сели в машину и уехали. Поскольку поблизости не оказалось ни одного такси, Альдо не смог пуститься в погоню, так что пришлось вернуться в костел. Дабровский уже тушил свечи. Но теперь исчез Теобальд. Быть может, решил удостовериться, что в церкви нет другого выхода? Впрочем, вскоре он выскользнул откуда-то из темноты и встал неподалеку от Альдо.

– Выйти отсюда можно только двумя путями: через портал и маленькую дверку сбоку, – шепнул он. – Пойдемте! Я подожду его снаружи. Что-то неохота мне оказаться тут взаперти!

– Мне остаться где-нибудь поблизости?

– Нет смысла. Я прослежу за этим голубчиком, пока не удостоверюсь, что он добрался до места и больше никуда не собирается. Возвращайтесь домой, ваше сиятельство! Если мне потребуется помощь, я позвоню. Здесь на углу есть нечто вроде кондитерской, там и кофе выпить можно...

– В Польше их называют «цукарнями», и какие же там обычно вкусные пирожные!

– Пирожные тоже не помешают! Уходите скорее! Нас с вами не должны видеть вместе.

Морозини кивнул и не спеша двинулся по предвечерней улице. Рядом остановилось такси, медленно ехавшее в поисках клиента, в нем князь и доехал до Челси. В доме никого не было. Адальбер оставил записку, в которой написал, что отправился в Уайтчепл, «где, может быть, удастся кое-что разузнать».

Уайтчепл! Еврейский квартал, чью репутацию после кровавых подвигов Джека-Потрошителя мало что могло поправить. Что это Видаль-Пеликорну понадобилось там «разузнавать»? Альдо не понравилось, что его друг бродит там в потемках. Правда, Адальбер привык к необычным путешествиям – не зря у него имелись какие-то связи с французской разведкой, – он всегда осторожен и, отправляясь на подобные мероприятия, непременно берет с собой оружие.

А вообще-то, почему бы в самом деле неуловимой «Розе Йорков» не расцвести в один из дней своего мятежного существования у этих сынов Израиля, ставших королями ростовщичества? Но почему же тогда не узнал об этом Симон Аронов?

– Тьфу, ну и дурак же я! – воскликнул Морозини после минутного размышления. – Ведь Адальбер сказал мне, что написал ему! Значит, теперь он пошел за ответом.

Успокоившись, Альдо принял ванну и затем, поскольку в доме все еще никого не было, наведался в кладовую. Там он раздобыл кусок холодной курицы, головку сыру, бутылку вина и со всем этим отправился в курительную, чтобы в ожидании последующих событий спокойно поесть и насладиться бордо, покуривая сигару. Не успел Морозини проглотить последний кусок, как раздался звонок.

– Я сейчас на Лондонбриджском вокзале, – услышал он голос явно запыхавшегося Теобальда. – Наш ризничий купил билет до Истборна. Я еду следом.

– До Истборна? С чего вдруг?

– Это-то я и попытаюсь узнать.

– Я поеду с тобой.

– Не успеете, поезд отходит через пять минут!

– Я сяду на следующий. Ты ориентируешься в Истборне?

– Я там ни разу не был!

– Я – тоже, но, полагаю, рядом с вокзалом найдутся одна или две гостиницы – это довольно престижный курортный город. Значит, встретимся в ближайшей из них.

– А если их две рядом?

– В той, что расположена правее. Я сниму две комнаты на мое имя. Если освободишься раньше, чем я приеду, сделай то же самое. Когда отходит следующий поезд?

– В четверть девятого. Стало быть, прибывает около десяти.

– Отлично! Удачи тебе, Теобальд! Только смотри, ничего не предпринимай без меня! Что бы ты ни узнал, сперва свяжись со мной, мы вместе продумаем план действий. Если я правильно понял, это люди опасные. Ты вооружен?

– Когда следишь за кем-нибудь, просто необходимо...

– Прекрасно. А теперь поспеши. Будет страшно обидно, если ты опоздаешь на поезд!

Повесив трубку, Альдо собрал небольшой чемоданчик, проверил, заполнен ли портсигар, заряжен ли браунинг, взял с собой запасных патронов, по примеру Адальбера написал ему записку, погасил всюду свет и вышел наконец из дому. Он поймал такси и без приключений доехал до Лондонбриджского вокзала. Здесь Альдо сел на поезд, на котором ему предстояло проехать еще сотню километров.

Морозини никак не мог понять, что могло понадобиться в Истборне такому ничтожному человеку, как этот поляк-ризничий. Сам он никогда не бывал там, но знал, что это роскошный курорт, построенный в прошлом веке герцогом Девонширским, курорт, репутация которого в глазах высшей аристократии успешно конкурировала с Брайтоном. Вероятно, это самый великолепный из всех городов, расположенных между Дувром и Портсмутом. Даже когда сезон кончается и его элегантные временные обитатели в основном разъезжаются, он все-таки остается излюбленным местом отдыха многих весьма богатых и знатных особ.

Приехав в Истборн в начале одиннадцатого, Морозини сразу увидел то, что ему было нужно: прямо напротив вокзала приветливо светились окна гостиницы «Терминус». Это было одно из тех прибежищ, что предназначены для постояльцев, приезжающих по делам или на короткий срок, и оно никак не могло поспорить с шикарными отелями, украшавшими собой побережье. Но зато у гостиниц, подобных «Терминусу», было одно большое достоинство: здесь никто не следил за тем, когда уходят и возвращаются гости. Морозини вписал свое имя в гостиничную книгу и, заплатив вперед, попросил небольшой номер с дополнительной комнатой для лакея, который-де задержался в Лондоне по семейным обстоятельствам и присоединится к нему ночью. Сонный портье, который, однако, сообразил, что от него требуется стать на время слепым и глухим, за что и получил солидное подношение – целый фунт, протянутый ему с самой милой улыбкой, – выдал Альдо два ключа и предупредил, что лифт, к сожалению, не работает, так что придется мистеру подниматься на третий этаж пешком. Он был настолько любезен, что сам вызвался принести в номер виски с содовой и два стакана.

Морозини приготовился к длительному ожиданию в унылой комнате, единственным достоинством которой была относительная чистота, но ждать ему не пришлось вовсе. Буквально через минуту в дверь постучали, и на пороге показался Теобальд.

– Что так скоро? – спросил Альдо, протягивая ему бокал, который тот с благодарностью взял и залпом осушил. – Тебе удалось проследить за ним до самого конца?

– Ну не совсем. Иначе мне пришлось бы возвращаться с ним в Лондон. Сейчас он на вокзале, ждет утреннего поезда. Он заходил здесь в один дом и пробыл там около часа. Правда, вряд ли можно назвать домом этот великолепный особняк. Самое удивительное, что вошел он туда не с черного хода!

– Ты можешь мне описать этот дом и объяснить, как до него добраться?

– Он стоит среди самых шикарных особняков на набережной, выходит на Парадный бульвар... Только, ваше сиятельство, будет проще, если я вас сам туда провожу.

– Ты и так достаточно потрудился и устал. Я один схожу, объясни поточнее, а сам останься отдохнуть.

– Благодарю вас, ваше сиятельство, но город я знаю плоховато, объяснить как следует не смогу, поэтому полагаюсь больше на свои ноги, они-то уж запомнили дорогу. Да тут идти недалеко. И напиток ваш меня подкрепил.

– Ну раз так, тогда пошли!

Выйти из гостиницы, никого не потревожив, им не составило труда: портье спал как убитый. Теобальд был прав, особняк находился всего в двух шагах от их гостиницы. Они быстро оказались на бульваре, не зря названном Парадным: здесь действительно выстроился целый ряд великолепных зданий викторианской эпохи. Но сразу становилось очевидно, что этот удивительный город был задуман не столько для прославления великой монархии, сколько как дань истинно английскому высокомерию: даже летом здесь царил торжественный покой, плод деятельности людей, убежденных, что только море может состязаться с ними в величии. Придворный изящный Брайтон был совсем иным – блистательным, оживленным...

В этот поздний час улица, казалось, застыла в своей гордой неподвижности. Только глухой гул прибоя, мягко звучавший в холодном влажном воздухе, нарушал чинную тишину.

Особняк, перед которым они остановились, ничем не выделялся среди других, однако на итальянца он произвел неприятное впечатление. Альдо, чей вкус воспитывался на безукоризненной красоте Венеции, не могло понравиться дикое нагромождение башенок, куполов, арок, пилястров, террас и колонн.

– Не дом, а свадебный пирог какой-то! – проворчал он. – Так мы пришли?

– Вроде бы пришли. Тут на углу, похоже, нет других особняков.

– Никак не свыкнусь с английским стилем! Где тут вход?

– Если вы собираетесь позвонить, то вот. – Теобальд указал на высокую дверь в тени арки. От нее между четырьмя огромными круглыми окнами спускалась вниз к самой набережной широкая лестница. – Черный ход с другой стороны.

Морозини молча прикинул в уме расстояние, отделявшее его от готического балкона на втором этаже: на балкон выходило две двери, из-под одной сочился слабый свет. В конце концов, викторианский стиль имеет свои преимущества: тому, кто решит взобраться по такой стене, есть по крайней мере за что уцепиться. Эта возможность все сильнее и сильнее прельщала Альдо.

Быстро оглядевшись по сторонам, он убедился в выполнимости своего плана: вокруг ни души! Темно, хоть глаз выколи, и лишь кое-где тускло светятся газовые рожки. Как славно, что теперь не лето, иначе все дома были бы ярко освещены! Мгновенно скинув мешавший движениям плащ, Морозини бросил его Теобальду.

– Подожди меня здесь! Постарайся только, чтобы тебя не обнаружила полиция. Спрячься где-нибудь. Правда, если через час я не вернусь, тебе все-таки придется прибегнуть к ее помощи.

Теобальд выслушал приказание без тени удивления. Он настолько привык к странностям своего хозяина, что никакой поступок его друзей уже не мог бы привести верного слугу в замешательство. К тому же, во всем походя на своего брата Ромуальда, он любил опасности и приключения.

– Могу ли я последовать за вашим сиятельством? – тихо спросил он.

– Нет, благодарю. В таких делах нужно, чтоб кто-то оставался караулить. Лучше пожелай мне удачи.

– Удача, без сомнения, всегда сопутствует вашему сиятельству!

Альдо взобрался на высокий выступ каменного фундамента, надеясь дотянуться до карниза, ухватившись за который, можно было бы проникнуть в полуоткрытую балконную дверь. Все это он проделал без особого труда, благодаря природной силе и неустанным тренировкам. В первый раз в жизни приходилось входить в чужой дом через окно, но это его ничуть не смущало. Скорее он ощутил радостную приподнятость и вспомнил об Адальбере, теперь уже вполне понимая, какое ни с чем не сравнимое удовольствие должны были ему доставлять те минуты, когда он вдруг бросал археологию и пускался в очередную авантюру, не совсем законную, зато имеющую целью служить на благо Франции. Сам Морозини старался сейчас на благо любимой женщины, что почти одно и то же...

Бесшумно отворив дверь, он осторожно выпутался из складок шелковистой шторы, поспешно расправил их и очутился в кромешной тьме. На секунду включил карманный фонарик и огляделся. В комнате, тесно заставленной мебелью, никого не было. Изобилующий безделушками дамский туалетный столик и груды наваленной повсюду одежды указывали на то, что это спальня; смешанный запах духов и дорогих сигар давал понять, что пользуются ею здесь двое. Если они еще не ложились в столь поздний час, значит, беседуют где-то поблизости. Тем более что соседнее окно освещено.

Непрошеный гость подкрался к двери, из-за которой слышались голоса, крепко взялся за ручку и потихоньку повернул ее. В образовавшуюся щель он разглядел мужские ноги, покойно лежавшие на бархатном коричневом пуфе. Морозини собрался было приоткрыть дверь пошире, но остановился, услышав стук другой, свободно отворяемой двери.

– Вы так и просидите всю ночь? – спросил мужской голос. – Завтра вы все равно не уедете: сейчас отлив...

– Уж не знаю, уеду ли я хоть когда-нибудь, – отозвался другой мужчина, говоривший со среднеевропейским акцентом. – А следовало бы поторопиться, сегодняшнее предупреждение не очень-то обнадеживает...

– Вполне с вами согласен. Завтра я съезжу в Лондон, разузнаю, как там и что... Вообще-то не везет нам последнее время: сначала убийство ювелира, которым так заинтересовались в Букингемском дворце, теперь эта чертова история с передачей опиума... Всполошилась вся полиция, так что не время сниматься с места...

– Вполне возможно. Только я не намерен больше торчать здесь. Раз какой-то итальянец сумел разыскать Дабровского, почему бы ему не добраться и до меня?

– На Дабровского можно положиться. Он убежден, что «хвоста» за ним не было.

Стоящий за дверью Альдо при этих словах мысленно поздравил Теобальда с отличной работой. На него тоже можно было положиться...

– Тем не менее, – продолжал англичанин, – необходима предельная осторожность. Я поговорю с мистером Симпсоном, и он найдет вам какое-нибудь другое пристанище, где вы сможете пробыть до своего отъезда. Нельзя поручиться, что оно будет столь же надежным, как это, но мы постараемся. А пока решайте сами, спать вам или бодрствовать, я же отправляюсь на боковую.

Он вышел. Его полулежавший собеседник – теперь Альдо почти не сомневался, что это Ладислав – поднялся и с тяжким вздохом направился к двери, за которой прятался антиквар. Морозини поспешно отошел к балкону, но укрыться за шторами не успел – яркий свет внезапно озарил комнату. Тогда, не медля ни секунды, князь выхватил браунинг и направил его на входящего.

– Добрый вечер, – приветствовал он противника с такой невозмутимостью, будто встретил его на улице во время прогулки.

Ладислав, а это был именно он, буквально подскочил от неожиданности и замер, с ужасом уставясь на высокого незнакомца, чьи прозрачные голубые глаза, казалось, пронизывали его насквозь.

– Кто вы такой?

– Да тот самый итальянец! Вы ведь только что говорили обо мне. Похоже, ваш друг, ризничий, не так уж легко уходит от преследователей...

Продолжая говорить, Альдо рассматривал студента: все так же черен, длинноволос и живописно неряшлив, теперь к тому же небрит и облачен в слишком просторный халат... Что в этом мальчишке-анархисте могло довести прелестнейшую из женщин чуть ли не до самоубийства?

– Что вам угодно? – проговорил Ладислав.

– Вам, должно быть, уже сказали. Я хочу, чтобы вы вытащили Анельку из той западни, куда она угодила по вашей милости. Ради этого я готов даже снабдить вас деньгами и помочь вернуться на родину.

– Выбраться отсюда – вот единственное мое желание! Но с чего вы взяли, будто я заманил ее в западню? Она там очутилась по собственному желанию.

– Вот как? В таком случае, что же вы делали в ее доме? Насколько мне известно, она не ездила за вами в Польшу.

– Нет, конечно. Я сам попросил ее об одной... одной услуге. Послушайте, вы не могли бы убрать эту штуку? Или вам поручено со мной расправиться?

– Сразу расправляться с вами я не буду. Живой вы мне сейчас полезнее, чем мертвый. Так что оставим все как есть и продолжим наш разговор. О какой это услуге вы вдруг заговорили? Не о той ли, к которой вы ее принудили шантажом?

– Мелочи жизни! Цель оправдывает средства, милостивый государь, а нам тогда страшно нужны были деньги и оружие. Вдруг представляется прекрасный случай: моя подружка выходит замуж за одного из богатейших в Европе торговцев пушками.

– С чего, черт подери, вам так приспичило вооружаться? Вроде бы Польша теперь свободна...

– Свободна? Вы так считаете? Сразу видно, что вы понятия не имеете о нашем герое, славном маршале Пилсудском! И что вообще итальянец способен понять в делах Польши?

– С итальянца хватит и того, что, по его сведениям, Пилсудского теперь, по сути дела, отстранили от власти.

– К власти он вернется, и до сих пор он, и только он правит бал. А вы говорите – свободна! Да поймите вы наконец, Пилсудский – самый настоящий диктатор! А нам не нужен диктатор, даже если он – поляк!

– Так чего вы хотите? Революцию, как в России? Вы что, с друзьями в нигилисты записались?

– Вас это не касается. А что до леди Фэррэлс, то знайте, вину за убийство ее мужа я на себя не возьму! Я тут ни при чем...

– То-то вы так быстро сбежали, как только увидели, что он упал!

– Но посудите сами! Я понял, что приедет полиция и меня немедленно схватят.

– Однако драгоценности леди Фэррэлс вы прихватить успели...

– Я не крал. Она сама отдала их, чтобы мне было на что прожить.

Морозини затошнило от отвращения, и все-таки он не удержался от саркастической улыбки, вспомнив, какую идиллическую картину нарисовала ему Ванда. Верный рыцарь! Сказочный герой! Абсурд!

– Представьте, в этом мире есть глупцы, уверенные, будто вы ее любили!

Лицо юноши, до этого болезненно морщившееся, вдруг разгладилось, словно от волшебного дуновения.

– А разве я не любил ее? Любил... безумно любил. Наверное, и сейчас еще люблю... Но на виселицу все равно пока не хочу!

– Предпочитаете, чтобы повесили ее. Вы что, считаете ее убийцей?

Владислав провел дрожащей рукой по спутанным волосам.

– Может быть... Не знаю... Пусть разбирается английский суд!

– Мне кажется, вышеозначенный суд скорее признает виновным вас. А если желаете знать мое мнение, то я скажу: вы – законченный негодяй!

– Не смейте так говорить обо мне! Если была бы хоть одна не самоубийственная для меня возможность ее спасти, то я бы сделал все от меня зависящее!

– Как раз о такой возможности я и говорю! Я заплачу вам за то, что вы напишете признание, которое будет передано полиции лишь после нашего с вами отъезда. Я обеспечу вас фальшивыми документами и вывезу из Англии.

– Признание в чем? В совершенном убийстве?

– Ну да! Само собой! Я-то, если хотите знать, не сомневаюсь, что убийца – вы!

– Вы с ума сошли! Тоже мне! Нашли убийцу в этом проклятом доме на Гросвенор-сквер! Вы не можете себе представить, что за атмосфера там царила! Все просто сочилось ненавистью. Трое мужчин, влюбленных в одну женщину... Да она вертела нами как хотела!

– Вам она, кажется, отдавала предпочтение? – проговорил Морозини, причем в его голосе послышался металл.

Ладислав в ответ горько рассмеялся.

– Ну да. Что-то из варшавских наших игр возобновилось, только любви тут не было и в помине. Там она и вправду меня любила, а здесь хотела только одного: чтобы я избавил ее от ненавистного мужа. Я не согласился, так что моей вины здесь нет!

– В самом деле? Ну это мы скоро проверим. Раз вам не по душе мое великодушное предложение, – свободной рукой Альдо отодвинул двойную штору, – вы отправитесь со мной в полицию и дадите там какие вам будет угодно объяснения. Сюда, пожалуйста, – пригласил он, указывая браунингом на окно.

– Хотите, чтобы я вылез через окно?

– Мне понравился этот путь. Вы моложе меня и, надеюсь, справитесь ничуть не хуже.

Князь хотел прибавить, что во дворе их ожидает еще один человек, но не успел. Что-то с силой стукнуло его по голове. Меткий удар пришелся как раз в висок. Альдо застонал, выронил оружие и упал как подкошенный.

Глава 10

В которой совершаются удивительные открытия

Когда к Альдо наконец вернулось сознание, он почувствовал, что вокруг него колышется тьма, и понял, что положение его не из лучших. Голова болела, в висках пульсировала кровь, да и кляп во рту не прибавлял приятных ощущений. Все тело мучительно ныло. Князь попытался пошевелиться, но ему это не удалось, так как он весь был туго перетянут веревками, и кроме того, как спеленутая кукла, то и дело перекатывался, подпрыгивал и ударялся о стенки ящика, в котором его везли, – похоже, это был небольшой фургон, который трясся по ухабам проселочной дороги.

Постаравшись привести свои мысли в порядок, выстроив их в логическую цепочку, Альдо понял еще отчетливее, что попал в незавидное положение. Не исключено, что судьба его уже решена окончательно и бесповоротно... Куда же его везли?.. Судя по ухабистой дороге, они покинули пределы города, но в каком направлении они двигались?

Ответ он получил совершенно неожиданно, узнав перекрывший шум мотора голос Ладислава.

– Не стоит слишком далеко продвигаться с фургоном, вы же знаете – скалы опасны.

– Я их знаю лучше, чем вы, – пробурчал в ответ другой мужской голос, недовольный и до того сонный, что можно было подумать, будто этого человека только что разбудили. – Я прекрасно знаю, где мне остановиться, чтобы не тащить его слишком далеко! Он же тяжелый, как колода!

«Вот теперь все стало ясно, – мрачно подумал Морозини, – два негодяя скинут меня в море, выбрав скалу повыше, и – все...»

Альдо давно уже не боялся смерти, наглядевшись ей в лицо во время войны. Ему было, в общем-то, все равно, каким образом покинуть этот мир... Но быть сброшенным в море, как мешок с нечистотами? Это оскорбляло его аристократический вкус!

– Вот здесь, – сказал шофер. – Здесь будет удобно. Однако нужно поторопиться, чтобы не нарваться на пограничный патруль.

Задние дверцы фургона открылись, и Альдо не без удивления увидел, что ночь как будто посветлела. Во всяком случае, исчез туман: уходящая с отливом вода, как видно, увлекла его за собой. Остались только отдельные белые клочки, и луч света от включенной фары выхватил один из них. Ангел-хранитель поляка, схватившись за туго спеленавшие Альдо веревки, шмякнул его без особых предосторожностей на землю, и венецианец, несмотря на все свое мужество, не мог не издать глухого стона – такой внезапной и резкой была боль. Слова Ладислава удивили Альдо.

– Может, не обязательно причинять ему боль? – спросил Владислав.

– Долго ему страдать не придется! Давайте-ка, добрая душа, хватайте его за ноги!

Двое мужчин подняли Альдо и понесли. Он понял, что ждать от этого мира ему больше нечего, и принялся про себя молиться. Широко открытыми глазами смотрел он в небо, куда надеялся вскоре попасть. Оно было темным, без единой звездочки. Типичное английское небо, самое обескураживающее в мире! Куда слаще было бы умирать под ласковым и бархатным небом Венеции! И вдруг как радостное утешение в голову князю пришла мысль, что вот-вот он свидится со своей нежно любимой матушкой...

Однако его мистическое вознесение на небеса было прервано, причем резко и неожиданно. Мужской голос рядом с ним прокричал:

– Опустите его как можно бережнее, а сами немедленно руки вверх! Малейший подозрительный жест – и я стреляю. Я не промахнусь!

Теобальд! Бог знает, каким чудом ему удалось проследить за похитителями! Альдо вновь ощутил пряный, горько-сладкий вкус жизни. Но нельзя сказать, что возвращение в этот мир обошлось без боли – Альдо, слетев с небес, очень чувствительно стукнулся о землю, потому что негодяи вместо того, чтобы бережно опустить его, одновременно разжали руки и бросили свою ношу. Хорошо еще, что трава была достаточно густой и как-никак смягчила удар. Незнакомец успел в этот короткий миг выстрелить, но почти одновременно с ним выстрелил и Теобальд. Незнакомец громко вскрикнул, затем послышался перепуганный голос Ладислава:

– Бежим!

И они побежали, не дожидаясь продолжения. Пучок света от автомобильных фар позволил Морозини заметить, что на этот раз, когда его похитители подбежали к фургону, за руль уселся Ладислав. Другой держался за плечо, явно причинявшее ему боль. А Теобальд? Что с ним? Наверняка он бросился на землю, прежде чем выстрелить. Но почему-то верный слуга не подавал никаких признаков жизни...

Фургон дал задний ход, развернулся, фары осветили дорогу, и вскоре от погребальной колесницы Морозини остался лишь красный огонек, светившийся в ночной темноте, но вскоре и он пропал из виду...

Рассеялось и беспокойство Альдо – луч электрического фонарика принялся обшаривать скалы, это Теобальд разыскивал его. Желая помочь ему, Альдо застонал, и уже через несколько секунд Теобальд опустился возле него на колени.

– Больно? Очень? – спрашивал он.

– М-м! – мычал перетянутый веревками князь.

Верный слуга поторопился вытащить кляп, и помилованный глубоко втянул в себя глоток свежего влажного воздуха.

– Я тебе обязан жизнью, старина, – со вздохом проговорил Альдо, в то время как Теобальд энергично освобождал его от веревок и растирал занемевшее тело. – Как тебе это удалось?

– Я услышал крик и понял, что кричите вы. Тогда я влез наверх и увидел, как эти люди заткнули вам рот кляпом и связали. Один из них говорил о скалах в Бич-хид. Я тут же сообразил, что на спине они вас не понесут, и поэтому побежал к гаражу, увидел, как выезжает фургон, и прицепился сзади.

– Рискованный шаг!

– Так я рисковал не однажды. Если бы мне не удалось прицепиться, я прострелил бы им шины, а это не менее рискованно. Кто знает, сколько их было в доме? Если только эти двое, то с ними я справился бы.

– Я видел только этих двоих. Ой-ой-ой! Я заржавел, как старое железо! – прибавил Альдо, разминая затекшие руки и ноги.

– Вы сможете добраться до города? – с беспокойством спросил Теобальд.

– Придется. Ну, пошли?

Спаситель подал Альдо руку, и, опираясь на нее, тот начал спускаться к Истборну, чьи роскошные белоснежные дома уже можно было различить в брезжущем свете утра. Однако, когда они добрались до первых домов, голова у князя закружилась и он вынужден был ухватиться за выступ стены.

– У вас не найдется случайно чего-нибудь крепкого? – спросил он Теобальда.

– Увы, нет! И я очень об этом сожалею. Со мной такое в первый раз! Но я сейчас постучусь в какой-нибудь из этих домиков и попрошу нам помочь.

Он еще не кончил говорить, как дверь одного из коттеджей распахнулась, пропуская полицейского, который на ходу надевал на голову каску. Он тут же заметил двоих мужчин и подошел к ним.

– Могу я вам помочь, джентльмены? Похоже, у вас что-то не ладится?

– Мы с благодарностью примем вашу помощь, – отозвался Альдо, бросив на Теобальда предупреждающий взгляд. – Вчера вечером я прогуливался среди ваших удивительных скал, и со мной произошел несчастный случай: я свалился в расселину. В полубессознательном состоянии я лежал там до тех пор, пока мой секретарь, обеспокоенный моим отсутствием, не отправился на поиски и не разыскал меня.

– Нет сомнения, что наши скалы самые красивые в мире, но с вашей стороны было большой неосторожностью отправляться бродить по ним в потемках.

Несколько напыщенный тон полицейского лишний раз подтвердил Морозини, что он поступил правильно, ничего не рассказав ему о своем приключении. Пожалуй, этот деревенский полисмен мог его еще и в тюрьму упрятать за то, что он самовольно проник в богатый частный особняк.

– Однако странно, что вам вчера вечером пришла в голову идея прогуляться, – с сомнением и подозрением в голосе проговорил полицейский. – Погода была так себе, а вы, сдается мне, иностранцы...

– Да, я иностранец. Князь Морозини из Венеции к вашим услугам. К сожалению, я неисправимый романтик! Обожаю бродить между скалами в сумерках – чувствуешь себя на краю земли! Для сердечных недугов это так целительно.

Альдо не сомневался, что полицейский примет предложенный ему язык – язык дешевых романов. И полицейский тут же попался на крючок.

– По крайней мере вы не собирались покончить жизнь самоубийством? – осведомился он.

– Если бы собирался, то, несомненно, достиг бы успеха. Ваши скалы просто созданы для этого. Вы знаете, сержант, единственное, что мне сейчас нужно, это что-нибудь погорячее и покрепче! А потом как можно скорее в гостиницу, переодеться и – в Лондон!

– Ну и прекрасно. Тогда позвольте вас пригласить к себе. Миссис Потер напоит вас отличным чаем, а я тем временем раздобуду для вас автомобиль. Вы в какой гостинице остановились?

– В «Терминусе». В первой, что попалась мне на глаза, когда я вышел с вокзала.

– Вы же князь, могли бы найти себе что-нибудь и получше. В нашем городе самые лучшие гостиницы на побережье – «Кавендиш», «Легран», «Бурлингтон»...

Представив себе, что сейчас ему придется выслушать весь перечень самых лучших гостиниц вместе с подробным описанием красот и достоинств Истборна, Альдо сделал вид, что теряет сознание. Это стоило ему пары шлепков по щекам, прежде чем два его спутника отволокли его в дом сержанта Потера, где молодая женщина, похожая на румяное яблочко, с удовольствием взялась напоить чаем такого молодца, да еще с таким красивым голосом, да еще с такими прекрасными манерами: князь обращался с нею как с настоящей леди.

Сам Потер, несмотря на свой туповатый вид, был отнюдь не глуп и к тому же куда любознательнее, чем могло показаться. Пока они ехали на любезно им предоставленной полицейской машине в «Терминус», он задал Альдо еще один вопрос, свидетельствующий о том, что полицейского далеко не все удовлетворило в объяснениях венецианца.

– Если я вас правильно понял, то вы со своим секретарем приехали специально для того, чтобы прогуляться по нашим скалам, и теперь уезжаете?

– Понимаю, что это может показаться странным, но уверяю, что романтическая прогулка – это лишь часть задуманного мною плана. Видите ли, я иностранец, но мне очень нравится жить в Англии, к тому же мне необыкновенно расхваливали прелести Истборна. И я хотел убедиться собственными глазами, действительно ли он так хорош... Если получится, то я хотел бы купить... или по крайней мере снять здесь домик на будущий летний сезон...

– Я все понял! А какие дома вам по вкусу? Коттедж вроде моего?

Автомобиль катил по Парадному проспекту. Забавная мысль пришла Альдо в голову, и он несколько помедлил с ответом, дожидаясь, пока не появится фасад дома-торта, который он прекрасно запомнил.

– Ваш коттедж просто очарователен, – сказал он, – но мне нужно более просторное помещение, я люблю приглашать друзей. У меня всегда бывает много гостей, и я хотел бы... Вот! Смотрите! Такой дом мне подошел бы! Как раз то, что мне нужно!

Сержант Потер, который чуть было не обиделся за пренебрежение к его жилищу, поглядел на дом, а затем от души расхохотался:

– Ах, он вам подходит? Неужели? Да вы, как я посмотрю, не промах! Беда только, что его никак нельзя ни купить, ни снять!

– Вы в этом уверены? – продолжал настаивать Морозини, разыгрывая недоверчивое простодушие. – Может быть, можно уладить дело, надбавив цену?..

– Вы можете предлагать хоть миллионы, у вас ничего не получится. Потому что этот дом, сэр, – тут лицо полисмена приняло чрезвычайно важное выражение, – принадлежит ее светлости герцогине Дэнверс!

– Ах вот оно что! – И Альдо закашлялся, пытаясь скрыть удивление. – Раз так, то мне действительно придется поискать себе что-нибудь другое.


Несколько часов спустя Альдо сидел в гостиной в уютном домике Челси. Устроившись поудобнее в большом кожаном кресле, он рассказывал о своей причудливой одиссее Адальберу, а тот внимательно его слушал, не скрывая своего изумления:

– Чтобы дом герцогини служил пристанищем предполагаемому убийце Фэррэлса?! Ведь все знают, как она была к нему привязана, и к тому же он помогал ей деньгами, чтобы она могла вести такой образ жизни, к которому обязывает ее титул! Нет, это просто в голове не укладывается!

– Дорогой я обдумывал все это, прикидывал и так и этак и в конце концов решил, что, может быть, это не так уж невероятно. Если я правильно понял разговор тех двоих, что едва меня не убили, то Ладислав ждал парохода, чтобы отправиться на нем в Польшу с грузом оружия. Ты следишь за моим рассказом?

– Слежу и очень внимательно. Как ни дико это звучит, но аристократический особняк – идеальное место для подпольных спекуляций.

– А я думаю по-другому. Сэр Эрик торговал оружием открыто. По крайней мере часть его торговых операций была на виду. Я бы сказал: видимая часть айсберга. Но я уверен, что большую часть своих сделок он совершал при закрытых дверях, и вполне возможно, герцогиня ему в этом помогала. Может быть, она делала это сознательно, а может, и нет...

– Что ты имеешь в виду?

– Что она, как мне кажется, недостаточно умна для того, чтобы справляться с такими деликатными делами. К тому же мне кое-что припомнилось: в разговоре эти двое упомянули некоего Симпсона, с которым хотели немедленно посоветоваться.

– Ты его знаешь?

– Скажем, что я его однажды видел и, разумеется, у леди Дэнверс. Это ее дворецкий.

Держа в руках поднос с кофейным сервизом, Теобальд, добродушный и подтянутый, как если бы он спокойно проспал всю ночь у себя в постели, а не карабкался по скалам, появился в гостиной как раз вовремя, чтобы услышать конец фразы Альдо.

– Если мне будет позволено высказать свое мнение, – вступил он в разговор, – то, исходя из того, что господин князь говорил мне в поезде, я склонен думать, что ее сиятельство не только не в курсе никаких дел, но даже и не подозревает о том, что творится у нее в доме...

– Ну это уж, по-моему, слишком! – возразил Видаль-Пеликорн, беря с подноса дымящуюся чашку и с наслаждением вдыхая чудесный аромат кофе. – Должна же она знать, откуда берутся деньги, на которые она живет!

– До тех пор, пока сэр Эрик был жив, безусловно, знала. Но почему бы этому Симпсону не продолжить выгодную торговлю самостоятельно теперь, когда сэра Эрика уже нет? – сказал Теобальд.

– Я склонен согласиться с мнением Теобальда, – подал голос Морозини. – Остается только узнать, к кому именно обращались польские подпольщики, стремясь раздобыть оружие.

– Сказать это может только Сэттон. И вот еще что! Неужели ты полагаешь, что такого рода торговля требует особой деликатности?.. В любом случае, – заключил Адальбер, – ясно одно: ты все должен рассказать Уоррену.

– Именно об этом я и думаю с самого утра. Дело в том, что я не имею права... Я обещал Анельке не ставить в известность полицию.

– Какая интересная подробность! А что бы ты стал делать со своим Ладиславом, если бы тебе удалось вытащить его с виллы и увезти с собой?!

– Он утверждал, что не имеет никакого отношения к убийству.

– Очень может быть, что он сказал правду. Остается уточнить, кому ты веришь: ему или ей. И кого хочешь спасти: Анельку или Ладислава. Даже если предположить, что Анелька вдруг враз поглупела, она все равно должна была понять: если тебе удастся поймать этого малого, ты должен будешь сдать его в полицию.

– Она это понимает, но только схватить его должен я, а не наряд полиции.

– С тем, чтобы никто не заподозрил, что она его выдала? Невелика разница! – проворчал Адальбер. – Однако теперь, с выходом на сцену герцогини, дело может зайти слишком уж далеко! Имей в виду, что, промолчав, ты рискуешь оказаться сообщником в незаконной продаже оружия! И неизвестно еще, куда тебя это может завести. Десяток лет в Петонвилле или Дартмуре тебе по вкусу?

Альдо на секунду задумался, а потом попытался переменить тему разговора, чтобы успеть обдумать свой ответ.

– А как твои успехи? Как твое посещение Уайтчепла? Тебе удалось что-нибудь узнать?

– Не увиливай! У меня есть новости, но мой рассказ подождет до вечера. Говори прямо: ты пойдешь к Уоррену или мне пойти вместо тебя?

– Нет, я сам, – вздохнул Морозини. – Мне нужно пойти самому, хотя бы уж потому, что я могу описать нашего противника. Надеюсь, я сумею уговорить птеродактиля действовать осторожно и позволить мне участвовать в задержании поляка, когда его найдут. Думаю, он не сможет отказать мне в этой любезности. Новости, которые я ему принесу, того стоят!

Какая наивность! Стоило Морозини оказаться в кабинете шефа полиции, и его надежды рухнули скорее, чем стены Иерихона от труб Иисуса Навина. Птеродактиль встретил князя-антиквара хоть и радушно, но сдержанно. Но когда тот принялся ему рассказывать о своих «курортных» приключениях, то вежливость доисторического хищника мгновенно сменилась яростью, и он принялся носиться по кабинету, злобно щелкая клювом.

– Как! – кричал он. – У вас была такая важная информация и вы пришли с ней только сейчас, когда успели все испортить?! А вы знаете, что я могу вас немедленно арестовать за то, что вы помешали ходу следствия?!

– И чем вам это поможет? – осведомился Альдо без тени робости. – Я могу вам только напомнить, что пресловутая информация была сообщена мне леди Фэррэлс при условии сохранения тайны, с тем чтобы я лично «взял» – так это у вас говорится? – ее бывшего возлюбленного. Причем таким образом, чтобы никто не мог ее обвинить в том...

– Что она выдала его и, стало быть, избежала бы мести его друзей-анархистов! – закончил Уоррен устало. – Старая песня! Я успел ее выучить наизусть. И что? Теперь вы оставили свою щепетильность?

– Не совсем. Но как только я столкнулся с подпольной торговлей оружием, а это уже находится в компетенции органов государственной безопасности, и вдобавок в ней оказалась замешана особа, приближенная к королевскому двору, я понял, что не имею права молчать.

– Ну хоть на этом спасибо!

Шеф полиции уселся за письменный стол, взял стопку бумаги и отвинтил колпачок ручки.

– Итак, прошу вас! Начнем с самого начала и с мельчайшими подробностями...

– Разве вы не пригласите секретаршу для записи показаний?

– Вы же должны действовать осторожно, не так ли? – рявкнул Уоррен. – Так что я буду писать сам! А затем посмотрю, что можно сделать, чтобы сохранить эту дурацкую тайну и не нарушить обещания, которое вы дали этой вашей юной идиотке!

Со вздохом облегчения Альдо вернулся к своему рассказу, стараясь быть предельно точным и не упустить ни одной детали. На протяжении довольно долгого времени в кабинете слышался лишь его приглушенный голос и поскрипывание пера.

Когда рассказ наконец был закончен и Уоррен прочитал вслух все, что записал, Морозини, поколебавшись минуту, все-таки попросил:

– Могу я надеяться на вашу любезность?..

– Какую именно?

– Известить меня о том, что вы установили местопребывание Возинского... Я ни в коем случае не помешаю вам провести операцию, тем более если вы обеспечите тылы, но прошу вас – предоставьте мне честь завершить самолично то, что я начал в Истборне...

Круглые желтые глаза птеродактиля уставились на страдальческое лицо гостя.

– Как вы теперь понимаете, с вашей стороны это будет большой неосторожностью! Он выстрелит в вас без колебаний! Вам что, нравится рисковать жизнью? – спросил он.

– Что-что, а риск меня совершенно не пугает. Я хочу довести до конца порученное мне дело. Пусть даже ценой собственной жизни. И считайте, что с этого момента я целиком и полностью в вашем распоряжении...

Полицейский молчал, внимательно разглядывая сидевшего напротив человека. Наконец он завинтил самописку и положил ее поверх стопки бумаг.

– Я никогда не сомневался в том, что вы человек чести. И я прекрасно понимаю всю сложность вашего положения. Обещаю вам сделать все возможное для того, чтобы вы с честью вышли из него. При единственном условии: успех операции от вашего участия пострадать не должен. А это значит, что вы должны будете неукоснительно повиноваться, – Уоррен особо подчеркнул эти два слова, – моим распоряжениям и приказам!

– Даю вам слово!

Раздался стук в дверь, и, не ожидая разрешения, в кабинет уже входил инспектор Пойнтер. Он подошел к своему начальнику и что-то очень тихо шепнул ему на ухо. Речь, очевидно, шла о какой-то чрезвычайно важной новости, потому что шеф, услышав ее, даже вздрогнул, но тут же отстранил своего подчиненного.

– Мы займемся с вами чуть позже. Сейчас я закончу свой разговор с князем.

– Но я не могу понять, как это могло случиться, сэр! – возбужденно проговорил Пойнтер. – Неусыпное наблюдение, и несмотря ни на что...

– Оставьте нас, Пойнтер! Я приглашу вас!

С видимым сожалением инспектор вышел. Морозини собрался последовать его примеру. Один только Уоррен пребывал в неподвижности. Он, казалось, погрузился в глубокие размышления, отстукивая длинными нервными пальцами неведомую мелодию на подлокотнике своего кресла. Наконец он произнес:

– Нам все равно не удастся сохранить случившееся в тайне, так что узнайте все из первых рук: Ян Чанг повесился в камере на желтом шелковом шнурке.

– Повесился? – переспросил ошеломленный Морозини. – Но ведь только вчера вы говорили, что не сможете продержать его в тюрьме слишком долго. В чем же причина? Ему же не грозила смертная казнь.

– Он сам себе вынес смертный приговор. Вернее, почти сам...

– Что вы имеете в виду? Смерть не была добровольной?

– Точнее: не совсем добровольной. Я хочу сказать, что это было самоубийство по приказу. Вы знаете хоть немного Китай, князь?

– Нет. Я знаю его искусство, культуру, но никогда там не был.

– Знаете культуру? А известно ли вам, каковы были обычаи древней китайской империи? В частности, обычай, который именовался «драгоценный дар»? Нет? Ну так я вам расскажу: если император имел основания быть недовольным одним из своих подданных, принадлежавших к высшей знати, или одним из высокопоставленных сановников, но в память о прошлых заслугах не хотел отдавать провинившегося в руки палача, то он отсылал ему так называемый «драгоценный дар» – шелковый шнурок желтого – императорского – цвета, шелковый мешочек с ядом и кинжал. Это означало, что осужденный может сам выбрать, какой смертью ему умереть...

– А если он выбирал жизнь?

– Такой возможности у него не было! Если он не решался сам лишить себя жизни, его тут же казнили. У Ян Чанга, я думаю, и выбора не было – ему могли передать только шнурок в куске хлеба или уж не знаю в чем. И он не мог не повиноваться. Таков кодекс чести мандарина.

– Погодите! Погодите! – сделал попытку возразить Морозини. – Вы сказали, что он повиновался. Но кому? Обычай этот существовал в китайской империи, однако в Китае вот уже несколько лет, как произошла революция. Там теперь всем заправляет Сун Ятсен, и я не думаю, что он озабочен воскрешением маньчжурского императорского дома!

– Когда речь идет о Китае, ничему не приходится удивляться. От этой страны можно ждать самого невероятного, немыслимого и непредставимого, потому что корни его уходят в такие глубины веков, какие нам и не снились! И сколько бы их ни подрубали и ни выкорчевывали, они остаются живыми и мощными. Страна пережила революцию, согласен. Однако юный император Пу И, в настоящее время низложенный, продолжает жить в своем дворце – в так называемом Запретном городе. А это позволяет предположить наличие и определенного числа верноподданных по всей бывшей империи. Ян Чанг, очевидно, и был одним из них. Несмотря на то что он вот уже много лет живет в Лондоне, он был тесно связан с Гонконгом, где заговоры процветают, как цветы на солнце...

– Кроме того, что возможность отыскать камень, похищенный у Хэррисона, сводится теперь почти к нулю, самоубийство Ян Чанга что-нибудь меняет для вас? – спросил Морозини.

Уоррен взял со стола свою любимую трубку из шотландского вереска и задумчиво принялся набивать ее. Потом не спеша раскурил – ароматная затяжка, похоже, несколько успокоила его.

– Конечно! – наконец проговорил он. – Это означает, что мы заблуждались, наделив его слишком большим могуществом и полагая, что он действует в одиночку как фанатик-коллекционер, разыскивающий исчезнувшие сокровища. Теперь мы вынуждены признать, что он принадлежал к одной из многочисленных тайных организаций, разбросанных по всему миру. Их члены превыше всего ставят выполнение своего долга, они готовы на любые преступления ради «высших» целей, которым они служат. Подобные организации не гнушаются ничем: они торгуют оружием, наркотиками, женщинами, рабами и даже детьми. Вы не поверите, но я сожалею, что не стало Ян Чанга. По крайней мере мы знали, чего от него ждать. А теперь нам придется продвигаться в густом тумане...

– А леди Мэри? Она тоже будет продвигаться в тумане?

– Чего не знаю, того не знаю. Вполне возможно, она откажется от своих поисков, поняв, что дело это безнадежное.

– Я бы очень удивился, если бы она отказалась. Внешность у нее ангельская, но характером она похожа на бульдога, а у бульдогов нельзя отнимать их кость. Вряд ли в своем безумии она способна остановиться.

– В любом случае она по-прежнему останется под нашим наблюдением... и я буду только рад, если она даст нам основания в один прекрасный день отдать ее в руки правосудия, – заключил Уоррен. От его кровожадности у Альдо мороз по спине прошел.

– Для вас это дело личной доблести? – поинтересовался он.

– На этот раз да! Она убила Джорджа Хэррисона. Я считаю ее убийцей, как если бы она сама нажала на курок! Если бы не ее алчность, этот замечательный человек был бы по-прежнему с нами...

Непримиримый тон Уоррена свидетельствовал о том, что сам он уже осудил преступницу – окончательно и бесповоротно, и надо сказать, что у Альдо не возникло никакого желания выступить адвокатом новоиспеченной графини Килренен. Не склонен он был защищать ее и еще по одной причине: не так давно он вновь вспомнил о своем покойном друге сэре Эндрю, и вдруг в голове у князя промелькнула на первый взгляд совершенно нелепая мысль: уж не причастна ли леди Мэри к убийству дядюшки своего мужа? Немного подумав, он нашел, что это вполне возможно. Для женщины, якшающейся с сообщниками вроде Ян Чанга, не представляло большой сложности подкупить в Порт-Саиде грабителя, который к тому же не погнушался бы и убийством. Альдо припоминал, что после того, как она ничего не добилась от него в Венеции, графиня выразила намерение отправиться следом за «Робертом Брюсом»... Но все это были лишь предположения, и князь оставил их при себе. Пора было прощаться с мистером Уорреном, и Морозини взял свои шляпу и перчатки.

– Я совершенно согласен с вами относительно леди Мэри. Могу только выразить сочувствие. Похоже, что высший свет не собирается оставлять вас в покое: то графиня Килренен, то теперь герцогиня Дэнверс...

– Да, вы правы – проблем предстоит немало. Единственное, о чем я думаю, – герцогиня слишком глупа, чтобы проворачивать какие бы то ни было махинации. Так что в этом вопросе я рассчитываю на вашу деликатность, и, надеюсь, вы сохраните пока всю эту историю в секрете.

– Надеюсь, я не дал вам повода сомневаться в моей сдержанности?

– Нет, конечно, но мне внушает опасение репортер из «Ивнинг Мэйл», с которым так часто видится наш друг-археолог.

Альдо рассмеялся.

– Не забывайте, что все мысли Видаль-Пеликорна сосредоточены на Долине царей и успехах господина Картера. Благодаря Бертраму Кутсу он узнает все новости первым. Герцогиня их не интересует – ни одного, ни другого...

– Хорошо бы так было и дальше!.. До свидания, вполне возможно, мы прощаемся ненадолго!

Говорят, достаточно вспомнить о волке, чтобы увидеть его хвост. Вернувшись в Челси, Альдо столкнулся нос к носу с Бертрамом Кутсом, который вприпрыжку бежал вниз по лестнице, насвистывая старинную уэльскую песенку. Увидев вошедшего, он с сияющей улыбкой и очень речисто принялся извиняться за то, что спешит, с неожиданной сердечностью вдруг схватил обе руки князя и принялся их пожимать, после чего кинулся к двери, и Альдо, обернувшись, увидел только его развевающийся плащ, из-под которого выглядывал поношенный шевиотовый костюм.

– Жизнь прекрасна! – донесся до него голос Кутса. – Вы даже не представляете себе, до чего она порой может быть прекрасной!

Морозини даже и не пытался определить, Шекспир это или сам Бертрам Кутс... Репортер растворился в вечернем тумане, а Альдо поднялся к Адальберу, который сидел в гостиной и раскладывал пасьянс. Увидев входящего приятеля, Адальбер улыбнулся.

– Ну что? Не сожрал тебя птеродактиль?

– Пытался, но в конце концов мы поладили. Я только что встретил Бертрама, он летел будто на крыльях. Настоящий мотылек! Что случилось? Он получил наследство?

– Унаследовал от меня пятьдесят фунтов в знак признательности, благодарности и с надеждой на молчание, хотя бы на какое-то время...

– Пятьдесят ливров! Однако ты щедр!

– Дело того стоило, можешь поверить мне! Благодаря Кутсу я вновь напал на след «Розы». На этот раз след теряется где-то в самом начале нашего столетия.

– Как? Опять теряется? Впрочем, по-другому и быть не могло! Скажи, а ты не говорил Бертраму, что камень, украденный у Хэррисона, ненастоящий?

– За кого ты меня принимаешь? Он верит в нашу с тобой официальную версию. Но поскольку в последнее время писать ему особенно не о чем и в его компетенции по-прежнему остаются лишь пострадавшие под колесами собаки, он решил начать собирать материал с тем, чтобы впоследствии написать книгу о приключениях, выпавших на долю знаменитых камней. В центре повествования, конечно, должна быть история исчезновения «Розы Йорков». Так вот, он пришел ко мне, чтобы узнать, известны ли мне как археологу какие-нибудь истории в этом роде, существовали ли еще какие-нибудь необычные камни, которые исчезали, а потом появлялись в самых неожиданных местах. Замысел показался мне любопытным, и я поинтересовался, откуда он возник. Тогда он и расcказал мне о своем друге Леви, еврее-портном из Уайтчепла, у которого он обычно одевается.

Вспомнив потертый шевиотовый костюм репортера, Альдо не мог удержаться от улыбки.

– Портной? У Бертрама Кутса? Да я голову даю на отсечение, что он одевается у старьевщика!

Адальбер смерил своего друга суровым взглядом.

– При всей твоей безупречной элегантности можно быть и подобрее. Бертрам выходит из положения как может, вот и все. Что же до истории, которую он рассказал мне со слов своего портного, то она и вовсе не вызывает желания посмеяться. Она потрясает, а то и просто вселяет ужас.

– А ты не преувеличиваешь? Ужасные истории Уайтчепла – это истории полувековой давности, они восходят ко временам Джека-Потрошителя...

Голубые глаза Адальбера внезапно посерьезнели и буквально впились в лицо друга. Руки нервно смешали карты, разложенные на столе.

– Ты можешь мне не верить, как и я сам сначала не поверил Кутсу, но наш знаменитый алмаз, этот королевский камень, принадлежавший стольким знатным особам, докатился до той кровавой сточной канавы, куда этот монстр, тайна которого до сих пор не разгадана, бросал свои жертвы. И я знаю это наверняка!

– Перестань! Тебе что, дурной сон приснился?

– Вовсе это не сон! Вчера вечером я уговорил Бертрама проводить меня в Уайтчепл и пообещал хорошее вознаграждение, если он уговорит своего портного поделиться со мной воспоминаниями об алмазе, который он называет «еврейским камнем».

– «Еврейский камень»? Неужели это...

– Лучше послушай! В ночь на 29 сентября 1888 года, уже ближе к рассвету, один торговец, польский еврей, въехал со своим фургоном во двор «Образовательного клуба для иностранных рабочих», который находится на Бернер-стрит. Вдруг его лошадь шарахнулась в сторону. Он посветил фонарем и увидел лежавшее на земле тело женщины средних лет с перерезанным горлом. Заметил он и метнувшийся в глубину двора темный силуэт. Торговец попытался позвать на помощь, но только беззвучно открывал рот, ибо от страха и ужаса у него пропал голос. Тогда он опустился на колени возле погибшей и обнаружил, что она еще теплая. Возле разжавшейся руки женщины что-то поблескивало, что-то вроде гальки или стекляшки, заляпанной грязью. Он подобрал камешек, сунул в карман и понял, что голос к нему вернулся. Минуту спустя сбежались все, кто еще оставался в клубе, а еще спустя несколько минут приехала и полиция. Полуживого от страха торговца привели в чувство и рассказали, что это уже третье преступление Потрошителя, но на этот раз он не успел совершить надругательства над трупом, так как его спугнуло появление фургона. Новую его жертву звали Элизабет Стрейд. Вдова лет сорока, знававшая и лучшие времена, она стала заниматься проституцией после того, как ее мужа посадили в тюрьму, и он там умер. Но не о ней речь. Торговец, проведя немало времени в полицейском участке, наконец вернулся к себе. И тут он вспомнил о своей находке, достал камешек из кармана и принялся очищать его от грязи. И хотя он никогда не видел не ограненного, а просто отполированного алмаза и не был слишком образованным и сведущим человеком, он понял, что перед ним что-то необыкновенное! Он хотел было отнести камень в полицию, но испугался, что его накажут за то, что он не отдал его сразу, и тогда он решил сходить к своему соседу, раввину Элифасу Леви, с которым вдобавок состоял в отдаленном родстве, и поступить так, как тот ему посоветует. Раввин был человеком набожным, мудрым и осторожным, так что на него можно было полностью положиться.

Раввин похвалил торговца за то, что тот пришел к нему. Раз уж он совершил неосторожность и подобрал что-то на месте преступления и сразу не сказал об этом в полиции, то лучше ничего и не говорить. С тех пор как в Уайтчепле стали совершаться ужасные преступления, полиция часто вела себя грубо и необдуманно. К тому же обитателям квартала почудилось, что предыдущее преступление было совершено человеком в кожаном фартуке, и подозрение пало на несчастного Джона Пиццера, сапожника и тоже польского еврея. Его арестовали, а его близким пришлось испытать на себе ярость соседей. К счастью, у сапожника было алиби, и его отпустили. Элифас Леви, успевший уже узнать, что такое погром, вовсе не хотел, чтобы это снова повторилось, и поэтому посоветовал торговцу молчать. Но чтобы тот чувствовал себя спокойнее, предложил оставить камень у него, с тем чтобы он его как следует изучил. Раввин дал торговцу немного денег, тот их взял и оставил камень у раввина.

Когда он ушел, раввин принялся тщательно рассматривать находку. Он немного интересовался минералогией, так что у него нашлись кое-какие инструменты, и главное – лупа. Изучив внимательно камень, он обнаружил на его плоской стороне крошечную звезду Давида. Теперь он уже не сомневался, что держит в руках святыню, тем более что легенда об исчезнувшей пекторали была ему известна. Рыночная цена камня его не интересовала. Он понимал, что в его руках оказалось драгоценнейшее из сокровищ, пришедшее из глубины веков. Будучи человеком крайне осторожным, он запер камень в надежную шкатулку и не говорил о нем никому, кроме двух своих сыновей, да и они узнали об алмазе только в зрелом возрасте. Одним из этих сыновей и был Эбенезер, портной...

– Но это же великолепно! – вскричал Морозини. – Теперь нам только остается уговорить этого славного человека продать нам «Розу»! Признаю, что это будет непросто. Но если он узнает, что пектораль до сих пор существует и необходимо, чтобы...

– Ты дашь мне закончить или нет? – вскипел археолог. – Если бы алмаз был по-прежнему в Уайтчепле, я бы с этого и начал. А я начал с другого – с того, что след его потерялся. Лет десять тому назад раввин и его старший сын, тоже избравший духовный путь, были убиты темной зимней ночью. Шкатулка исчезла.

– О, господи! – простонал расстроенный Альдо. – Мне кажется, мы никогда не разыщем этот несчастный алмаз! Им владеет сам дьявол!

– И мне так кажется! Знаешь, что я тебе скажу? Если нам все-таки удастся его отыскать, мы не медля ни единой секунды передадим его Симону, с тем чтобы он наконец вернул его на место. Этот камень внушает мне страх и отвращение: слишком уж много на нем крови!

– Но вот чего я не могу понять: как попал алмаз к проститутке самого низкого разряда?

– Поди знай! Ее покойный муж был вором. Он мог украсть его где угодно.

– И с таким наследством эта самая Элизабет Стрейд предпочла панель, а не обеспеченное существование?! Она же могла его продать!

– Не так-то это легко! Она же прекрасно понимала, что муж нашел камешек не во время прогулки по Гайд-парку. И потом, этот древний отполированный алмаз на первый взгляд не кажется таким уж соблазнительным. Без всякого сомнения, она и не подозревала о его ценности. Скорее всего она берегла его в память о муже, как некое подобие талисмана, и носила его всегда с собой. Убийце хватило времени только на то, чтобы перерезать ей горло и разорвать платье. Камень выкатился, вот и все.

– Известно, что самые простые объяснения часто оказываются самыми лучшими, – вздохнул Альдо. – И все-таки давай пофантазируем. А что, если Потрошитель искал именно этот камень?

– Это не фантазия, это уже бред, – сказал, пожимая плечами, Адальбер.

– Я не знаю, слышал ли ты, но рассказывали, будто этот единственный в своем роде преступник был не кем иным, как герцогом Кларенсом, внуком королевы Виктории. Он умер в 1892 году, хотя ходили слухи, будто он еще жив, содержится в сумасшедшем доме, где разлагается заживо от неизлечимого сифилиса.

– Откуда ты все это взял?

– Лорд Килренен рассказывал эту версию моей матери. Согласись, что история была странной – вначале во всех этих ужасах обвинили евреев, а потом внезапно вообще прекратили расследование...

Вошел Теобальд и объявил, что обед на столе. Друзья уселись за стол, ограничившись мытьем рук. Переодеваться ни одному ни другому не захотелось.

Пока они отдавали должное супу из омаров, Морозини размышлял. К злодеяниям в Уайтчепле он вернулся только после того, как их тарелки опустели.

– А что думает портной Бертрама по поводу убийцы своего отца и брата? Он кого-то подозревает?

– Возможно, но он закрылся, как устрица, стоило мне задать этот вопрос. Мне кажется, он боится.

– Но чего, бог мой?

– Полиции. Когда нашли обоих убитых, он не решился ни на какое обвинение. Иначе пришлось бы рассказать о «еврейском камне», а он был уверен, что их обвинят в укрывательстве краденого или даже в краже... Та полиция, которую мы с тобой знаем по высоким чинам и кабинетам Скотленд-Ярда, не имеет ничего общего с той, что действует в бедных кварталах. Особенно в тех, где большинство населения составляют иностранцы, а тем более евреи.

– Кстати, в твоем рассказе речь шла о польских евреях. Их что, так много в этом квартале?

– Наверное. Об этом как-то не заходил разговор. По всей Центральной Европе немало евреев из самых разных стран. А с чего вдруг тебя это заинтересовало?

– Выходец из Польши всегда остается выходцем из Польши, даже если он не родился в гетто. К тому же евреи всегда отличались гостеприимством. С тех пор, как Возински покинул Истборн, он наверняка где-то прячется... Что, если?..

– Если он ждет парохода, то прятаться должен где-то на побережье, а не зарываться в грязь Уайтчепла?

– Слова твои исполнены мудрой логики, сын мой, – признал Морозини. – А знаешь что? Мне бы очень хотелось там побывать. Как ты думаешь, можно навестить еще раз портного по имени Эбенезер Леви?

– Конечно. А ты не сваливаешь опять в одну кучу оба дела?

– Нет. Но, как всегда, надеюсь убить одним выстрелом двух зайцев. Если ты согласен, мы отправимся туда завтра, потому что сегодня вечером...

Позабыв о всяком этикете, Альдо потянулся и сладко зевнул. После своего спасения на скалах Бич-хид Альдо провел на ногах целый долгий день и, если не считать двух часов в поезде, совсем не спал в предыдущую ночь. Теперь усталость брала свое. Зевок завершился невеселой гримасой.

– Положительно, я старею, – признал он. – До войны я мог не спать трое суток и был свеж как огурчик. Вот о чем стоит подумать, прежде чем проявлять интерес к двадцатилетней девушке...

– В любом случае изменений в семейном положении ни для нее, ни для тебя пока не предвидится. Так что выспись хорошенько и больше ни о чем не думай, – сказал Адальбер с насмешливой полуулыбкой. – Завтра днем мы сходим с тобой в Уайтчепл. Дневной визит будет выглядеть естественнее.


Торговля бурлила в Уайтчепле в любое время. Такси, на котором приехали друзья, было вынуждено буквально прокладывать себе дорогу среди толпы, кишевшей на улице, по обеим сторонам которой располагались не только лавчонки, но и бесчисленные лотки с товарами. Торговцы-евреи в рубашках и жилетах один громче другого расхваливали достоинства своих товаров. Чего тут только не было – грубое белье, поношенное платье, самая разнообразная обувь вплоть до морских ботфортов, шляпы, пестрые жилеты, часы, ткани – все предлагалось, все продавалось. Женщины в мужских каскетках, замотанные в дырявые шали и забрызганные по шею грязью, торговались на идише и прерывали торговлю только для того, чтобы призвать к порядку замурзанных ребятишек, которые то и дело порывались дать тягу от своих мамаш.

Мастерская портного располагалась напротив маленькой синагоги, но Адальбер попросил остановить такси метрах в ста ниже по улице и подождать, заплатив только часть суммы по счетчику и пообещав щедрые чаевые.

Подойдя к мастерской, Альдо и Адальбер увидели, что она заперта на висячий замок, а за мелким решетчатым переплетом окна не видно ни малейших признаков жизни. На втором этаже, где и располагалось собственно жилище портного, ставни также были плотно закрыты.

– Что могло произойти? – пробормотал себе под нос Видаль-Пеликорн, оглядываясь по сторонам, как это обычно проделывают, оказавшись перед запертыми дверьми, в надежде увидеть спешащего к дому хозяина.

Но появился не хозяин, а грузная женщина, возвращающаяся с рынка, с тяжеленной сумкой, полной зеленого лука-порея и капусты.

– Вам нужен портной, господа? – осведомилась она с широкой улыбкой.

– Да, – подтвердил Альдо. – Мы слышали, что он хорошо шьет.

Женщина одобрительно оглядела костюмы обоих джентльменов.

– Вряд ли он придется вам по вкусу, – заключила она, – но в конце концов это ваше дело, а не мое. Жаль только, что сегодня вы понапрасну потеряли свое время, потому что Эбенезер Леви вряд ли скоро появится. Я живу по соседству и видела, как сегодня поутру он уходил из дома с дорожной сумкой.

– Раз вы его соседка, может быть, он вам что-нибудь сказал?

– Ничего! Он не слишком-то разговорчив, должна вам сказать. Раньше я помогала ему по хозяйству, и тогда мы обменивались двумя-тремя словами. Но теперь он справляется сам, и мы совсем не общаемся.

– Похоже, вы его неплохо знаете. Может, у вас есть какие-нибудь соображения, куда он мог поехать?

– Понятия не имею. Знаю я его давно, и всегда он был один как перст и никогда никуда не ездил.

– Может, у него домик за городом?

Женщина чуть не задохнулась от смеха.

– Вы думаете, жители Уайтчепла могут себе такое позволить? Нет, джентльмены, я понятия не имею, куда он поехал. Но он очень торопился, и вид у него был озабоченный.

– Ну ничего! Мы зайдем через несколько дней, – вздохнул Морозини, вытаскивая из кармана пригоршню мелкой монеты.

Соседка заинтересованно следила за его движениями и охотно приняла протянутые ей деньги.

– Я бы удивилась, если бы он уехал надолго, – продолжала она. – Если хотите, я сообщу вам о его возвращении, только оставьте адрес.

– Да нет, спасибо, не стоит. При ближайшей возможности мы еще зайдем.

Попрощавшись с соседкой, они вернулись к своему такси.

– Странно! – заметил Видаль-Пеликорн. – Можно подумать, что наш портной чего-то испугался.

– Да, и его отъезд очень похож на бегство. А когда ты был у него в прошлый раз, он охотно рассказал тебе о «еврейском камне»?

– Ну да, он был даже доволен, что может поведать такую интересную историю. Как мальчишка, который знает красивую сказку и наслаждается тем, что ее повторяет.

– Ничего себе красивая сказка с двумя убийствами в конце!

– Да, знаешь, евреи настолько привыкли ко всевозможным несчастьям!.. Однако когда я попытался расспросить его, не подозревает ли он кого-нибудь в убийстве и ограблении, он стал проявлять признаки страха.

– Вот это-то и странно! Дело десятилетней давности! И если ему есть чего бояться, то почему он не побоялся рассказать все это Бертраму Кутсу?

– Он не купается в золоте, и поэтому немного лишних денег ему никогда не помешает. Ладно, скажи, что мы теперь будем делать? Может, имеет смысл, чтобы поисками портного занялся Скотленд-Ярд? – предложил Адальбер.

– У бедного портного и так предостаточно беспокойства! Да и у Уоррена дел хватает как с поддельным алмазом, так и с леди Фэррэлс. Давай лучше подождем: Эбенезер Леви рано или поздно появится...

Такси тронулось в обратный путь, вновь с большим трудом прокладывая себе дорогу сквозь густую толпу, еле двигаясь и с трудом пробивая себе дорогу. Вдруг Альдо схватил своего друга за руку.

– Посмотри на двоих мужчин, что остановились перед бакалейной лавкой!

– Один в черном плаще, а другой в сером и в каскетке, надвинутой почти до бровей?

– Вот именно. Присмотрись к тому, что в сером плаще, ты его знаешь.

Ссора между двумя торговцами вынудила такси притормозить, и Адальбер получил возможность как следует рассмотреть указанного джентльмена, который был занят оживленным разговором со своим спутником.

– Да неужели?.. Так оно и есть, наш старинный друг граф Солманский. Что же касается другого...

– Я уже видел его однажды. Это священник из польского костела в Шедуэлле. А вот что им понадобилось посреди еврейского квартала, я не знаю точно так же, как и ты. Послушай, почему бы нам не поразмяться?

Альдо уже приготовился расплатиться с таксистом и выйти из автомобиля, но Адальбер удержал его. Солманский и его спутник направились к такси, что поджидало их на поперечной улице. Они сели в него и тут же уехали. Размышлять было больше некогда.

– Поезжайте за этой машиной, по возможности не слишком обращая на себя внимание, – обратился археолог к шоферу.

Но ничего интересного они не узнали – граф Солманский отвез своего соотечественника в костел, а потом приказал везти себя в гостиницу. Альдо и Адальбер тоже вернулись домой, дав себе слово разузнать как можно больше о деятельности отца Анельки.

Дома их поджидал неприятный сюрприз: шеф полиции Уоррен передал для них записку, в которой сообщал несколькими короткими фразами, что процесс над леди Фэррэлс начнется в понедельник, 10 декабря, и против нее выдвинуты новые обвинения.

Глава 11

Суд

Утром того дня, когда должен был начаться суд над Анелькой, выглянуло столь редкое для Лондона солнце, и Альдо с Адальбером решили прогуляться пешком до главного здания уголовного суда, которое все привыкли называть Олд-Бэйли и где должен был разыграться заключительный акт драмы. Они шли, наслаждаясь живописными берегами Темзы и ярким солнечным светом, прежде чем погрузиться в мрачные дебри этого дела, которое грозило обернуться еще одной трагедией.

Несмотря на тщательные поиски, полиция так и не смогла арестовать Ладислава Возинского, который к этому времени, вполне возможно, уже покинул страну. Со своей стороны Альдо и Адальбер установили слежку за графом Солманским и польским священником, но тоже без всяких результатов. Священник вел очень строгую и размеренную жизнь. А что касается отца обвиняемой, то он водил своих преследователей по лондонским костелам, где подолгу молился и тратил огромные деньги на свечи, но при этом ни разу больше не приезжал в Шедуэлл. Он ездил также в тюрьму, в польское посольство и нанес несколько светских визитов, в частности, герцогине Дэнверс и, разумеется, сэру Десмонду... Граф всякий раз выходил из автомобиля, одетый с головы до пят в черное, – воплощенная отцовская скорбь...

Погода стояла великолепная: свежий ветерок гнал по небу небольшие белые облачка, а белый эскадрон чаек, торопливо облетая Тэмпл-Гарденс, пикировал прямо в реку... Мирное, радующее сердце зрелище, но приближался час, когда нужно было от всего этого отрешиться и переступить порог суда.

Олд-Бэйли – величественное здание начала XIX века – своей башней и куполом отдаленно напомнило друзьям собор святого Павла. С той только разницей, что над серым куполом этого здания царила статуя Справедливости. Альдо оглядел ее с большим сомнением: британский суд с его древним громоздким механизмом не внушал ему никакого доверия, скорее наоборот... Не ободрил его и зал заседаний.

Высокие окна, за которыми разливалась небесная лазурь, освещали просторный, отделанный темным деревом зал, в дальнем конце которого под горельефом, изображающим меч правосудия и герб Англии, помещалось судейское кресло. Именно в это кресло, расположенное на возвышении и поднимающее судью над всеми остальными участниками заседания, сядет сэр Эдвард Коллинз, чтобы выступить арбитром в поединке между обвинением и защитой, который начнется буквально через несколько минут.

Нравы и обычаи английского суда очень отличаются от суда на континенте. Судебный процесс в Великобритании – это не расследование, в ходе которого выясняется, что на самом деле произошло. Это и не процесс, где судья выступает в роли своеобразного инквизитора, а возможности адвоката весьма ограничены. Английский суд – это поединок между королевским прокурором, представляющим обвинение, и адвокатом, представляющим защиту. Судья здесь выступает беспристрастным арбитром. Суть процесса, таким образом, не в том, чтобы выяснить, виновен ли обвиняемый, а в том, чтобы прокуратура сумела привести достаточно доводов, чтобы это доказать. Тогда как защита стремится как можно более убедительно опровергнуть эти доводы в глазах двенадцати присяжных.

Совершенно иначе выглядит и размещение в зале лиц, принимающих участие в заседании: напротив судьи находится скамья подсудимого, к которой ведет лесенка из полуподвального этажа. Справа от подсудимого, перпендикулярно к его скамье, расположено несколько скамей – это места, где сидят адвокаты в черных мантиях с белыми брыжами и в белых париках с буклями и косичками. И обвинение, и защита занимают первую скамью, их представителям достаточно просто встать для того, чтобы выступить. По другую сторону, вровень с небольшим сооружением наподобие пастырской кафедры, на которой сменяют друг друга свидетели, рассаживаются присяжные заседатели. Когда они уединяются, чтобы вынести приговор, при их спорах не присутствует ни одно должностное лицо, и их долг – полагаться лишь на собственную совесть. Публика допускается только на галереи, напоминающие театральную галерку, а свидетели занимают стулья позади скамьи подсудимого. Там же сидят друзья и родственники тяжущихся сторон.

Поскольку процесс предстоял необычный, затрагивающий интересы высшего света, публика была заранее тщательно отобрана и пропускалась в зал по специальным билетикам охранниками, наблюдающими за порядком. Что касается скамьи для прессы, то на ней просто яблоку негде было упасть. Среди прочих – к большому удивлению Альдо и Адальбера – сияла торжествующая физиономия Бертрама Кутса, который был впервые прилично одет.

Лорд Десмонд Килренен предупредил Морозини, что, возможно, он привлечет его в качестве свидетеля, поэтому и он, и Адальбер заняли свидетельские места неподалеку от герцогини Дэнверс, надевшей для такого торжественного случая шляпу из черного бархата, отделанную белым тюлем, напоминавшую гнездо аиста и, без сомнения, мешавшую тем, кто сидел позади нее. Обоих друзей герцогиня встретила вздохом облегчения.

– На душе у меня камень, в горле комок, – призналась она Альдо, – но мне будет намного легче, если я буду знать, что вы тут, рядом. Выступать в качестве свидетельницы на суде – тяжкое испытание...

– Стоит ли так волноваться, ваше сиятельство? И судья, и адвокаты – все исполнены к вам величайшего почтения... Лорд Десмонд – ваш друг...

– Безусловно, но зато Джон Диксон, государственный обвинитель, меня терпеть не может. Он всегда с подозрением относился к моей дружбе с несчастным Эриком и не скрывал этого. Я знаю, что наше правосудие обязывает своих служителей к безупречной вежливости и даже больше – к учтивости, но я знаю и таких, которые за учтивыми фразами позволяют себе такие намеки... в общем, крайне неприятные!

– И все-таки вам не о чем волноваться. Я не сомневаюсь, что все пройдет как нельзя лучше.

– Да услышит вас господь! А как вы думаете, сэр Десмонд пригласит Анельку в качестве свидетельницы?

Это тоже было одной из характерных черт английского суда: обвиняемый мог быть выслушан в качестве свидетеля, что позволяло защитнику задавать ему вопросы напрямую. Этот дополнительный допрос мог послужить и ко благу, и ко злу – все зависело от обстоятельств... и от сообразительности обвиняемого.

– Надеюсь! – вздохнул Морозини, полагая, что юность и красота Анельки могут благоприятно повлиять на присяжных, вызвать в них чувство жалости, сострадания и понимания.

Вошел судья, и все в зале встали. В пурпурном одеянии, отделанном горностаем, в огромном, напоминающем закрученную шаль парике XVII века, сэр Эдвард Коллинз занял свое место на возвышении. Его выход сопровождало почти благоговейное молчание. Как только он сел на свое место, секретарь суда объявил об открытии процесса под названием: «Король против леди Фэррэлс» – забавная формула, которую можно было бы счесть за объявление дуэли, если бы не такая пикантная подробность: один из объявленных противников отсутствовал. Следом раздался приказ:

– Введите обвиняемую.

Все головы разом повернулись, публика свесилась с галерей, чтобы лучше видеть. Сердце Альдо невольно сжалось при мысли, что, быть может, через два или три дня судья, облачившись в черный капюшон, как того требует обычай, прочитает смертный приговор...

И вот в сопровождении двух стражниц Анелька появилась из лестничной полутьмы и вышла на свет, льющийся из высоких окон. Шепот пробежал по залу, будто рябь по воде, и сэр Эдвард Коллинз, восседающий на своем троне, поднес к глазам лорнет, чтобы лучше ее рассмотреть. Никогда, даже в торжественный день своей свадьбы, не была юная полька так очаровательна, хрупка и трогательна, как сейчас в своем темном костюме из плотного сукна, единственным украшением которого были ее блестящие волосы и белоснежная кожа. Тоненькая, стройная, она походила на изящный стебелек, увенчанный золотистым цветком...

– Какая жалость! – прошептала герцогиня. – Ей только-только исполнилось двадцать, и какие испытания легли на ее хрупкие плечи...

Альдо не ответил. Королевский прокурор принялся читать обвинительный акт:

– Анелька-Мария-Ядвига Фэррэлс, вы обвиняетесь в убийстве вашего мужа, сэра Эрика Фэррэлса, совершенном вечером 15 сентября 1922 года. Признаете вы себя виновной или не признаете?

– Я невиновна.

Голос молодой женщины был спокоен, звонок и тверд и как нельзя лучше гармонировал со скромной, исполненной достоинства манерой держаться. Она смотрела прямо в глаза своему обвинителю без вызова, но с той непоколебимой уверенностью, которая, похоже, пришлась ему по нраву, поскольку что-то вроде улыбки тронуло уголки его губ.

Трудно было себе представить, сколь не схожи между собой были сэр Джон Диксон и сэр Десмонд. Один худой и высокий, с будто вырубленным топором лицом и с очень живыми темными глазами. Второй коренастый, плотный, приземистый – в нем ощущалась внутренняя сила. В парике, который шел ему меньше, чем другим, он походил на бульдога, а жесткий взгляд его мутно-серых глаз не оставлял сомнения в том, что его противнику придется нелегко, когда он почувствует на себе мертвую хватку адвоката. Но сейчас слово было предоставлено прокурору. Он первым открывал огонь.

Сэр Джон Диксон стал излагать обстоятельства дела. Он обрисовал отношения покойного и его юной супруги, подчеркнув разницу в возрасте, которая вряд ли могла вдохновить на большую любовь девятнадцатилетнюю девушку. Внезапно сэр Десмонд вмешался:

– Мой уважаемый коллега должен был бы обладать достаточным житейским опытом, чтобы знать, что разница в летах не является препятствием для взаимной и пылкой любви. Сама личность сэра Эрика, я позволю себе высказать и такое мнение, его обаяние вполне могли привлечь юную девушку...

– Мы в ближайшее время обсудим этот вопрос, спросив саму леди Фэррэлс о чувствах, которые она испытывала к своему супругу. А сейчас я хочу перейти к тому вечеру, когда произошла трагедия и когда сэр Эрик, выпив виски с содовой, в котором он растворил порошок против головной боли, поданный ему его супругой, упал замертво...

Прокурор коротко рассказал об этом вечере, не упоминая никаких подробностей, а для того, чтобы дополнить картину, попросил «ее светлость герцогиню Дэнверс дать свои свидетельские показания».

– Господи! – простонала герцогиня. – Неужели уже моя очередь?

Успех леди Дэнверс явно не сопутствовал. Появившись перед публикой, она поразила всех своим величием, можно было подумать, что явилась королева Мария собственной персоной, но вскоре – увы! – от ее величия ничего не осталось. Разнервничавшаяся почти до слез благородная дама едва смогла пролепетать слова свидетельской присяги. Что же до ее рассказа о злосчастном вечере, то он был так сбивчив, так несвязен, что судья счел необходимым прийти ей на помощь.

– Прошу вас, ваша светлость, вернитесь на свое место. Мы прекрасно понимаем, как тяжело для вас находиться в подобном месте, и, полагаю, мы сделали ошибку, вызвав вас слишком рано. Может быть, – прибавил он, бросив суровый взгляд на королевского прокурора, – мы перенесем показания леди Дэнверс на более позднее время, когда ее сиятельство почувствует себя лучше?

Благодарность несчастной герцогини была поистине трогательна.

– Благодарю вас, милорд! – проговорила она, прикладывая платок к глазам сквозь густую вуалетку, в то время как сэр Джон молчаливо поклонился, а защита в лице лорда Десмонда выказала свое удовлетворение сардонической полуулыбкой. Его противник собирался сразу поразить воображение присяжных, пригласив столь высокопоставленную даму, но, поскольку ожидаемого эффекта не получилось, защитник остался доволен. С безмятежным спокойствием он стал дожидаться второго свидетеля – инспектора Пойнтера, который в день трагедии первым приехал по вызову в особняк Фэррэлсов.

Как человек, привычный к такого рода показаниям, инспектор кратко и точно описал, что он обнаружил в особняке, приехав туда ночью 15 сентября: ужас прислуги, слезы обеих дам и гнев секретаря, который, не колеблясь, обвинил в смерти своего патрона его жену. Поскольку речь шла скорее об описании общей обстановки, сэр Десмонд не стал задавать дополнительных вопросов, оставив за собой право вмешаться в допрос следующего свидетеля.

Следующим прокурор вызвал Джона Сэттона.

В костюме из черной саржи и белоснежной рубашке секретарь выглядел и выше, и худее, чем был на самом деле. Светлые волосы гладко зачесаны, лицо очень бледно.

– Ожившая статуя командора, – шепнул Адальбер. – В жизни не видел ничего более зловещего.

– Он пришел сюда с тем, чтобы потребовать голову осужденной, и разве ты не видишь, что у него очень воинственный вид.

Морозини не договорил. Положив руку на Библию, Сэттон, не глядя в текст, который был отпечатан на специальном листке и предлагался каждому свидетелю, произносил присягу, глядя прямо перед собой. Похоже было, что он выучил ее наизусть.

– Клянусь Всемогущим Господом свидетельствовать в суде без обмана и говорить только правду, всю правду, и ничего, кроме правды.

Громкому голосу секретаря отозвался столь же громкий голос сэра Джона Диксона.

– Вас зовут Джон Томас Сэттон, вы родились в Экстере 17 мая 1899 года и на протяжении трех последних лет осуществляли обязанности личного секретаря сэра Эрика Фэррэлса?

– Именно так.

– В день его смерти вы находились в его рабочем кабинете вместе с вашим патроном, его супругой и леди Дэнверс. По какому поводу вы собрались?

– По самому обычному: выпить аперитив, перед тем как отправиться обедать. Сэр Эрик поручил мне заказать столик в «Трокадеро». Он особенно любил кухню и атмосферу этого ресторана и нередко обедал там с леди Фэррэлс. Иногда он приглашал и ее сиятельство пообедать вместе с ними.

– А вы? Вас он никогда не приглашал?

– Приглашал, но я охотнее составлял ему компанию, когда он был один или в мужском обществе.

– Почему?

– Леди Фэррэлс никогда не симпатизировала мне, и я, со своей стороны, платил ей... взаимностью. Сэр Эрик знал это.

– Знал... и тем не менее, несмотря на это, он не собирался расстаться с вами?

Глаза молодого человека гневно загорелись.

– А почему, собственно, он должен был со мной расставаться? Он знал меня задолго до того, как женился на графине Солманской. Мы были... достаточно близки. И моя работа его устраивала. Я думаю, что могу утверждать – он верил мне безоговорочно.

– В этом я не сомневаюсь ни секунды. Но разве взаимная неприязнь между его супругой и вами не тяготила его?

– Порой мне казалось, что она его забавляет. «Вы просто-напросто ревнуете, милый мой Джон, – говорил мне иногда сэр Эрик, – но со временем это пройдет...»

– И что, это было правдой?

– То, что я ревновал? Да, сударь. Я всегда считал этот брак большой ошибкой, потому что он внес в душу сэра Эрика смятение. И не только в душу, но и в его дела. Мозг сэра Эрика перестал быть тем совершенным и безупречным механизмом, которым восхищались все, даже его соперники и конкуренты. Подтверждением моих слов может служить то, что он стал куда больше пить.

– Вас это беспокоило?

– Признаюсь, немного беспокоило. Я был глубоко привязан к сэру Эрику, которому многим обязан, и до сих пор испытываю это чувство.

– Это и побудило вас, как только представители Скотленд-Ярда появились на месте убийства, без колебаний обвинить леди Фэррэлс?

– Только отчасти. Были и другие причины. Леди Фэррэлс несколько недель назад уговорила своего мужа взять лакеем одного своего соотечественника...

– Личного лакея?

– Нет, просто лакея. У нас их четверо. Вместе с другими он прислуживал за столом...

– И вам он, разумеется, не понравился! Но прошу вас, продолжайте.

– Поначалу не было никаких причин, чтобы он мог мне не понравиться. Свои обязанности он выполнял тщательно и скромно, держался безупречно и без акцента говорил по-английски. У меня бы и не возникло никаких подозрений, если бы случай не поставил меня лицом к лицу с досадной реальностью. В тот вечер сэр Эрик обедал у лорд-мэра, а я отправился в театр. Леди Фэррэлс оставалась дома одна... по крайней мере я так считал. Я вернулся довольно поздно и старался передвигаться по дому как можно бесшумнее, как вдруг увидел этого самого Станислава...

– Минуточку! Как его звали на самом деле?

– Он нанялся в дом под именем Станислава Разоцкого, но впоследствии я узнал, что это не настоящее его имя. Его зовут...

– Владислав Возинский, – сообщил прокурор, посмотрев в свои записи. – Продолжайте, пожалуйста.

– Пусть зовется как хочет, это не имеет значения. Значение имеет то, что я увидел, как он выходил из спальни леди Фэррэлс в сопровождении самой леди Фэррэлс. Она была в совершенно неподобающем виде, особенно неподобающем в присутствии лакея.

– Но разве вы не знаете, что для знатных дам лакей не мужчина? – заметил сэр Джон с полуулыбкой.

– Поцелуй, которым они обменялись, доказывал, что этого лакея считали мужчиной. И не только он...

Шум, поднявшийся при этих словах в зале, помешал свидетелю говорить и вынудил судью постучать по столу, призывая публику к порядку.

– Мы не в театре! – произнес он. – Прошу соблюдать тишину в зале. Извольте продолжать, мистер Сэттон. Что еще вы хотите нам сообщить?

– Я хочу сообщить следующее, милорд. За четыре дня до смерти сэра Эрика я слышал, как леди Фэррэлс говорила этому человеку: «Если ты хочешь, чтобы я тебе помогла, мне нужно стать свободной. Помоги мне сначала ты...»

– Да, удивительные слова, – сказал сэр Джон, – но еще более удивительно, что сказаны они были по-английски. Наверное, родной язык был для леди Фэррэлс все-таки ближе.

– Вполне возможно. Признаюсь, что я и сам был немало удивлен, однако все именно так и было. С этой минуты я понял, что сэру Эрику грозит опасность, но, зная, какую безмерную любовь он питает к этой женщине, я не стал ему ни о чем говорить. Я надеялся, что случай откроет ему глаза и без моих слов. И когда в тот злосчастный вечер я увидел, как он упал, я не сомневался ни секунды – любовники убили его на моих глазах.

– Почему вы так решили? Потому что видели, как леди Фэррэлс дала своему мужу лекарство?

– Разумеется.

– Но разве не было это по меньшей мере неумно? Ведь достаточно было проверить пакетик...

– Его не нашли. Чья-то предусмотрительная рука бросила его в горящий камин. Я не сомневаюсь, что это была рука лакея-поляка, который к тому же скрылся, не дожидаясь приезда полиции.

– Все это так. Однако если у нас есть сомнение относительно содержимого пакетика с лекарством, то в том, что лед, который стоял в холодильном шкафу сэра Эрика в его кабинете, был отравлен, никакого сомнения нет. Этот шкаф был своеобразной фантазией сэра Эрика, он хранил ключ от него при себе, с тем чтобы никто не имел доступа ко льду, который должен был готовиться из исключительно чистой воды.

– Да, я знаю. Я присутствовал при обнаружении этой улики. И думаю, что кто-то вполне мог раздобыть ключ и сделать с него слепок.

– Кто-то? Кто же именно? Кого вы подозреваете? Леди Фэррэлс?

– Ее или ее сообщника. Потому что если она и не совершила преступления собственноручно, то она им руководила. Она – убийца! В этом я убежден!

– Наша задача в том и состоит, чтобы установить это, и поэтому я бы хотел, чтобы суд выслушал...

Сэр Десмонд вскочил со своего места.

– Минуточку, сэр Джон! Если вы закончили допрос этого свидетеля, то он переходит ко мне. Я полагаю, что вы не отказываете мне в праве перекрестного допроса?

– Разумеется, нет, но...

Судья тут же вступился:

– Никаких «но», сэр Джон! Не можете же вы посягать на правила и традиции английского суда! Свидетель в вашем распоряжении, сэр Десмонд!

– Благодарю вас, милорд! Господин Сэттон, вы только что признали, что испытывали ревность. Ревновали ли вы к тому влиянию, которое леди Фэррэлс имела на своего супруга, или ваша ревность была вызвана более волнующим чувством?

– Если кого-то ненавидишь, трудно отделить, что волнует тебя, а что нет...

– Не будем придираться к словам. Я хочу сказать следующее: леди Фэррэлс очень молода. Если не ошибаюсь, она на три года моложе вас. К тому же она, бесспорно, красива – даже здесь, в зале суда, красота ее очевидна для всех. Вы уверены, что не были влюблены в нее? Потому что в этом случае ваша ревность приобретает совершенно иной характер.

– Нет, я никогда не любил ее, хотя охотно признаю, что она вызывала у меня желание...

– До такой степени, что вы вели себя с ней так же, как солдафон ведет себя с уличной девкой, затаскивая в темный угол и пытаясь изнасиловать?..

– Ваше утверждение не выдерживает ни малейшей критики, сударь! Если в доме сэра Эрика и есть темные углы, то они слишком на виду, чтобы там можно было кого-то насиловать. Думаю, это было бы весьма трудным... и уж, во всяком случае, шумным делом, если только не завязать рот своей жертве...

– Признаю, я выразился слишком сильно, и вы, безусловно, не доходили до таких крайностей. Но леди Фэррэлс жаловалась, что вы неоднократно пытались обнять ее и поцеловать.

– Да, так оно и было. Но чего мне, собственно, было стесняться, – спросил вдруг молодой человек, – если она позволяла и не такие вольности лакею?

– Это ваша точка зрения, но ни в коем случае не моя. Мне очевидно только одно: в продолжение последнего месяца вы постоянно следили за леди Фэррэлс и не давали ей прохода своими ухаживаниями. Ваша работа, которой был так доволен сэр Эрик, не пострадала от этого?

– Ни в коей мере. Я наблюдал за леди Фэррэлс и ее лакеем, но вовсе не ходил за ними по пятам. Я уже сказал: мне хотелось, чтобы сэру Эрику представился случай понять, что за женщину он сделал свой женой. Но в последнее время и она, и ее любовник стали предельно осторожными.

– Допустим. Теперь, господин Сэттон, рассмотрим еще одну сторону ваших отношений с сэром Эриком. Вы добросовестно работаете, вам доверяют, и вы, со своей стороны, создаете что-то вроде культа своего патрона. Вы испытываете к нему чувства, не характерные для служащего по отношению к своему хозяину.

– Это так. Я глубоко любил сэра Эрика. Закон это запрещает?

– Ни в коей мере! Больше того, ваша привязанность, кажется, была взаимной. В последнем варианте завещания сэр Эрик, сделав главной наследницей свою жену, выделяет вам сумму в сто тысяч фунтов. Немалую сумму, судя по реакции зала!..

Зал и в самом деле выдохнул недоуменное и восхищенное «ах!».

– Я уже говорил, что сэр Эрик ценил меня, – спокойно ответил молодой человек, – и мне даже казалось, что он был ко мне как-то привязан.

– Как-то привязан? Да он просто обожал вас, если сделал такой подарок! Думаю, со мной согласится каждый. И я задаю себе такой вопрос: конечно, ваше положение в доме было более чем завидным, но, зная, каким состоянием вы будете обладать после смерти вашего патрона, не хотелось ли вам приблизить час его кончины? В конце концов, вы чаще других бывали вместе с ним в его кабинете. Похитить маленький ключик и сделать с него слепок для вас ничего не стоило и...

Тут настал черед сэра Джона вмешаться.

– Я протестую, милорд! Мой уважаемый коллега сочиняет на наших глазах роман и пытается повлиять на свидетеля!

Но судья не успел даже рта открыть.

– С вашего позволения, милорд, я сам отвечу сэру Десмонду. Я поклялся говорить всю правду и скажу ее до конца. Да, я любил сэра Эрика, и он тоже меня любил. И это было более чем естественно, потому что он был моим отцом.

Новое изумленное «ах» пронеслось по залу, а адвокат на мгновение почувствовал себя в тупике. Глаза его сощурились, превратившись в узкие серые щелочки. Но больше остальных взволновалась пресса.

– Ваш отец? Откуда это вам известно?

– Он мне сам сказал об этом. Больше того, он мне об этом написал. Так что я могу это документально подтвердить.

– А как случилось, что он не признал вас официально?

– Из уважения к репутации моей матери и чести того, кто в глазах всех считался моим отцом. Оба они теперь уже умерли... но я поклялся говорить правду. Теперь понятно, почему я любил его? Он не дал мне своего имени, но никогда не оставлял своей заботой. Он наблюдал за мной издалека. Я учился в лучших учебных заведениях: Итоне, Оксфорде. После того, как я получил диплом, он взял меня к себе...

Сэр Десмонд вытащил из кармана большой белый платок и вытер капли пота, стекавшие из-под его парика. Он не ожидал такого поворота событий, который вдобавок ко всему расположил публику к Сэттону. Теперь ему надо было парировать этот внезапный удар. Явно стараясь выиграть время, адвокат попросил:

– А не могли бы вы рассказать нам свою историю поподробнее?

– Сэр Десмонд, – сурово обратился к нему судья, – вы не имеете права задавать вопросы, которые уводят свидетеля в сторону от интересующей суд темы. Основания, по которым рождение этого молодого человека держится в секрете, никого не касаются. Я думаю, что, пытаясь их выяснить, мы нарушили бы волю покойного сэра Эрика Фэррэлса. А теперь можете продолжать задавать ваши вопросы.

– У меня больше нет вопросов, милорд.

Джон Сэттон поклонился присяжным, судье и удалился. Ни разу его взгляд не обратился к белокурой головке, что виднелась на скамье подсудимых.

– Ну и ну, – прошептал Адальбер. – Ну и новость! Любопытное, однако, семейство, эти Фэррэлсы!

– Боюсь, что его признание обернется против Анельки! – вздохнул Альдо. – Обиженный завистливый секретарь может интриговать, но сын... Представляю, какое впечатление он произвел на присяжных...

– Поживем – увидим! Подождем, что скажут следующие свидетели.

Следующими были дворецкий и Ванда. Первый – Саймс, показал себя образцом сдержанности: правая рука хозяина дома, он считал ниже своего достоинства вникать в кухонные сплетни.

Саймс решительно заявил о своем неведении относительно взаимоотношений леди Фэррэлс и лакея-поляка.

– Этот человек хорошо справлялся со своими обязанностями. Я ни в чем не могу на него пожаловаться. А поскольку я не знаю польского языка, то не могу судить, что миледи говорила ему, обращаясь к нему на родном языке.

Когда ему задали вопрос об отношениях между супругами Фэррэлс, он ответил, что между ними, безусловно, бывали трения и моменты взаимного напряжения, но это не удивительно, если учесть, какими разными людьми они были. Что же касается бурной ссоры в последний день перед смертью сэра Эрика, то он о ней ничего не знал.

– Все, что происходит в спальнях, находится в ведении горничных. К этому я не имею ни малейшего отношения.

– Вот образцовый слуга! – прошептал Морозини. – Он ничего не видит, ничего не слышит и ничего не говорит. На допросе могли бы обойтись и без него.

– Ванда будет поинтереснее.

Однако свидетельские показания Ванды перенесли на вторую половину дня. Сэр Эдвард Коллинз извлек из складок своего струящегося пурпура с горностаем часы, сообщил, что настал час ленча, и объявил перерыв. Продолжение судебного заседания назначили на половину третьего.

Обрадовавшись возможности вырваться из душной атмосферы суда, друзья решили пойти позавтракать в бар «Савоя». Неизменно галантный Альдо предложил пригласить и леди Дэнверс, но после своего неудачного выступления в суде герцогиня нуждалась в отдыхе и потому поспешила удалиться. Друзья ее не нашли.

Однако, когда они вышли из зала вместе с остальной публикой, их ожидал сюрприз, которого они предпочли бы избежать. В просторном холле Олд-Бэйли их догнала леди Риббсдейл и тут же повисла на руке у Альдо.

– Я была приятно удивлена, увидев вас в зале, мой милый князь, – громко заговорила она. – Я понятия не имела, что вы вернулись. Как случилось, что вы до сих пор не навестили меня? Вы ведь привезли мне то, что обещали?

– Я ничего не обещал вам, леди Риббсдейл, – ответил Альдо, всеми силами стараясь скрыть раздражение, которое у него вызвала эта встреча и крайне неприятная фамильярная манера миледи называть его «своим милым князем». – И правильно сделал, что не поторопился с обещаниями, потому что у меня, увы, ничего для вас нет. Я как раз собирался известить вас об этом письмом.

Ава застыла на месте и, отпустив руку Альдо, сверлила его своими черными глазами:

– Я не ослышалась? Вы что же, хотите сказать, что у меня так и не будет собственного исторического бриллианта?!

– Нет. К моему величайшему сожалению. И прошу вас – не сомневайтесь в искренности моего сожаления. Когда я приехал в Венецию, оказалось, что его владелица только что скончалась, а ее наследники не желают продавать бриллиант ни за какие деньги. Их можно понять: долгие годы они дожидались, когда этот камень наконец попадет в их руки. Я крайне огорчен, но мы с вами остались при пиковом интересе.

– При пиковом интересе? Что это значит?

– Это значит, что мы не получили того, чего так страстно желали. Нам остается надеяться на Скотленд-Ярд. Я не сомневаюсь, что они очень скоро отыщут «Розу Йорков».

– Скажете тоже! Да они ни на что не способны! Расследования такого рода нужно поручать женщинам! У нас особая способность отыскивать драгоценности. У нас на драгоценности... как бы это выразиться? Особый нюх. Да! Да! У нас именно нюх на драгоценности!

– Как у свиней на трюфеля, – пробормотал Видаль-Пеликорн, но слишком тихо, чтобы быть услышанным.

А леди Ава уже пустилась в многословные рассуждения об удивительных способностях женщин, без которых несчастным мужчинам никогда бы не видать удачи.

– Вот вам пример – моя дочь! Она по-прежнему в Египте, и я уверена, что этот Картер открыл гробницу, ту... ну, в общем, этого фараона только потому, что Элис была возле него. Флюиды, вы же понимаете, флюиды!

«О, господи! – с ужасом подумал Альдо. – Еще несколько слов про Египет, и Адальбер пригласит ее завтракать!»

Однако встревожился он зря. Археолог горячо поздравил счастливую мать с гениально одаренной дочерью и тут же попросил принять их искреннейшие извинения: друзья уже ждут их в ресторане, и им следует поторопиться.

– Ничего, ничего! Увидимся позже. Я решила, что буду ходить на все заседания этого суда. Я никогда еще не слышала, как выносят смертный приговор. Наверное, потрясающее впечатление!..

– Невозможная, несносная женщина! – сердито воскликнул Альдо, как только они расстались. – Суд тягостен сам по себе, а тут еще салонные гиены, которых, видите ли, влечет к себе запах смерти!..

– Будем надеяться, что эти гиены будут сильно разочарованы.

– Надеешься, но до конца не уверен? Должен сказать, и я тоже. Все идет не так, как хотелось бы и как предполагалось...

– Но это только первое заседание. Самое начало...

Однако прошло и второе заседание, а надежд не прибавилось, скорее наоборот. Свидетельские показания дали все слуги. Никто из них не обвинял Анельку, но из их рассказов невольно вырисовывалась картина разлада между супругами, который создавал в доме гнетущую атмосферу, и, хотя сэр Десмонд прилагал неимоверные усилия, чтобы сгладить возникшее удручающее впечатление, ему это не очень удавалось. Ситуация еще больше осложнилась после того, как вызвали Салли Пенковскую, подругу детства Бертрама Кутса. Альдо понял, что новые обвинения, выдвинутые против леди Фэррэлс, исходили от нее.

Сказанное Салли можно передать всего в нескольких словах: примерно за неделю до смерти сэра Эрика Салли застала свою хозяйку в рабочем кабинете хозяина. Леди Фэррэлс отодвинула панель с фальшивыми корешками книг и наклонилась к дверце холодильного шкафа.

– Она уже открыла его или только пыталась открыть? – уточнил сэр Джон Диксон.

– Мне показалось, что открыла, но, заметив мое присутствие, она поднялась, задвинула створку и, пожав плечами, вышла.

– Она показалась вам смущенной?

– В общем, нет. На ее лице играло даже что-то вроде улыбки.

– О, господь милосердный! – простонал Альдо. – Она-то что там делала?

Сэр Десмонд, приступивший к допросу свидетельницы, ответил на вопрос Морозини.

– Я не понимаю, почему обвинение придает такое значение показаниям этой свидетельницы. Леди Фэррэлс – хозяйка в собственном доме и могла находиться где ей угодно. Что особенного в том, что ей было любопытно самой посмотреть на любимую игрушку ее мужа? Ее присутствие в кабинете не вызывает никакого удивления. Зато ваше появление там, свидетельница Пенковская, кажется мне более чем странным. Вы одна из горничных особняка на Гросвенор-сквер. Из этого следует, что вы занимаетесь жилыми комнатами и в первую очередь находитесь в услужении у хозяйки. Мне бы хотелось знать, что вам понадобилось в кабинете сэра Эрика. Эти покои находятся в ведении мужской прислуги.

Под каштаново-коричневой фетровой шляпкой, надвинутой почти до бровей, Салли, достаточно миловидная девушка, залилась румянцем. Она нервно теребила в руках перчатки, не решаясь заговорить.

– Отвечайте же, – настаивал адвокат. – Или я должен заключить, что вы следили за вашей хозяйкой, а в этом случае вы должны нам объяснить почему. Если я правильно запомнил, то вначале вы говорили о том, что она всегда была расположена к вам.

– Да, это правда. И вовсе я за ней не следила, клянусь вам!

– Вы уже дали клятву. Так что же вы делали?

– Я... я искала Станислава.

– То есть того, кого вы знали под этим именем. Почему вы его искали?

И опять Салли заколебалась, прежде чем ответить.

– Ну-у... я должна признаться, что симпатизировала ему... и даже испытывала дружеские чувства.

– А может быть, и нечто большее?

– Я... не знаю, но поймите меня правильно, ведь он был поляк, так же, как и я.

– Но вы же не полька. Ваша мать была уроженкой Уэльса.

– У нас это не считается. Важно, кто твой отец, а мой отец научил меня любить Польшу и говорить на польском языке. Увидев своего соотечественника, я была счастлива, что могу поговорить с ним по-польски. Вообще-то он и не обращал на меня особого внимания. Но я сразу поняла, что хотя он работает в доме лакеем, на самом деле занимает куда более высокое положение. И я всегда искала возможности встретиться с ним и поговорить...

– Но если вы так стремились говорить по-польски, то почему бы вам не обратиться к Ванде, личной горничной леди Фэррэлс?

– С Вандой не так-то легко было говорить. Она редко вступает в разговоры и держит себя очень сурово. Станислав – дело другое....

– В этом нет сомнения: он мужчина и к тому же молодой. Должны ли мы понимать ваши слова в том смысле, что в этот день, войдя в кабинет сэра Эрика, вы надеялись встретить там Станислава? Хотя и это тоже по меньшей мере странно.

– Вовсе нет! – внезапно обиженно запротестовала Салли. – Я шла из кухни, откуда несла поднос для миледи, и собиралась выпить чашку чая, когда вдруг увидела открытую дверь кабинета и услышала шум...

– Разглядывание дверцы шкафа, я полагаю, занятие бесшумное.

– Ну да, конечно, но мне показалось, что там Станислав... Тогда я решилась и вошла. Больше мне сказать нечего.

– Придется удовольствоваться тем, что вы уже сказали. Благодарю вас.

Молодая полька повернулась, чтобы уйти, но тут раздался спокойный голос Анельки:

– Эта девушка лжет. Я не знаю, с какой целью. Она никогда не встречалась со мной в кабинете моего мужа.

Слово взял судья:

– Вы не подтверждаете ее свидетельства?

– Ни в коей мере. Полагаю, что фальшь ее слов очевидна.

– Что вы имеете в виду?

– Очевидна по крайней мере для любой хозяйки дома. Предположим, я находилась в кабинете своего мужа, увидела, что входит эта девушка, и ограничилась тем, что вышла с улыбкой? Или как она там сказала – с чем-то вроде улыбки? Но это же смеху подобно! Выйти должна была бы она, предварительно ответив мне на вопрос, что она делает там, где не имеет права находиться! Так, и только так поступила бы любая хозяйка дома со своей горничной.

Одобрительный шумок женских голосов пробежал по залу. Судья дождался, пока он стихнет, и спросил:

– Что же тогда произошло на самом деле?

– Ровно ничего, милорд, потому что увидела она вовсе не меня, а того, кого и желала увидеть.

– И кого здесь нет, чтобы помочь нам разрешить этот вопрос, – подвел итог сэр Джон.

– Его отсутствие – не моя вина, – просто сказала Анелька.

– Вы в этом уверены? С первой минуты вашего ареста вы продолжали настаивать, что верите в невиновность вашего соотечественника даже после его весьма подозрительного бегства.

– Этот человек жил по подложным документам и, вполне естественно, испугался расспросов полиции. В любом случае, сейчас речь не о его или моей вине, но о том, кого видела Салли Пенковская в кабинете. Я утверждаю, что видела она не меня.

С разрешения судьи сэр Десмонд стал вновь допрашивать свидетельницу Пенковскую, но ему не удалось добиться от нее ничего, кроме того, что она уже сообщила.

– Я поклялась на Священном Писании и не хочу попасть в ад. Я сказала чистую правду.

Салли была последней свидетельницей, которую выслушали в этот день. После того, как она ушла, сэр Десмонд обратил внимание на бледность своей подопечной и попросил отсрочить дальнейшие прения. Судья охотно удовлетворил его просьбу. Судебное заседание должно было возобновиться на следующий день в десять часов утра. Обвиняемая покинула свое место и вновь вернулась в тюремную камеру. Публика стала медленно расходиться.

Не сомневаясь, что после тягостных впечатлений дня мирный покой их дома будет для Альдо всего полезнее, Адальбер хотел увести его, но Морозини воспротивился.

– Минуточку! Мне хотелось бы перемолвиться несколькими словами с Бертрамом.

– Что ты от него хочешь?

– Хочу, чтобы он мне немного рассказал о своей приятельнице Салли. Она в самом деле его подруга детства?

– Да. Но что ты хочешь еще из него вытянуть?

– Посмотрим!

Друзья настигли Кутса уже у самых дверей, и Морозини крепко схватил его за руку, однако удержать репортера, который мчался из зала суда на всех парусах, оказалось не так-то легко, и пришлось пустить в ход более веские аргументы.

– Пойдемте пообедаем с нами, дорогой друг, – предложил князь, не выпуская руки Кутса, в которую вцепился мертвой хваткой. – И если я буду доволен вами, то и вам не придется жаловаться на меня. Полагаю, вы не останетесь равнодушны к перспективе появления в вашем кармане лишних двадцати фунтов?

– Я с превеликим удовольствием... но мне непременно нужно передать по телефону заметку в редакцию... Понимаете, Питер Ларк болен, и я его замещаю. Представляете, какая удача!

– У нас имеется телефон... и есть чем писать... А вдобавок великолепное виски...

– Благодарю и немедленно следую за вами! «Предвкушение радости едва ли не сладостнее самой этой радости...» «Ричард II», акт... Впрочем, если по вашей вине я не напишу заметки, вы должны будете заплатить мне больше!

– Если вы будете вести себя разумно, заметка выйдет превосходная.

Пока они ехали в автомобиле, Альдо не открывал рта, но, как только все трое уселись в гостиной и Адальбер наполнил стаканы, он тут же взялся за Кутса:

– А что, эта Салли Пенковская в самом деле ваша приятельница?

– Мы знаем друг друга с детства, но...

– Она любит деньги?

– Думаю, неравнодушна к ним, как и все мы, грешные, но знаете: «золото для души человеческой...»

– Оставьте в покое Шекспира, иначе не получите ни пенни. По вашему мнению, сколько ей нужно предложить, чтобы она переменила свои показания?

– Переменила показания?! – воскликнул Адальбер. – Но послушай, это же невозможно! Ты просто сошел с ума!

– Почему же невозможно? Возможно! Я не знаю, какую цель она преследовала, но убежден, что эта девушка лжет, а леди Фэррэлс говорит правду. А что касается того, чтобы отказаться от своих слов, так это любой женщине проще простого! Приступ раскаяния, искренние сожаления и потом естественное объяснение: ей так хотелось отвести малейшее подозрение от того, кого она любит. Потому что ее любовь к Ладиславу очевидна. И я склонен думать, что истинная причина ее несуразных показаний именно в этом...

– Может, ты и прав, – вздохнул Видаль-Пеликорн. – Но если она всерьез влюблена, ты не купишь ее ни за какие деньги.

– Даже за тысячу фунтов?

Значительность суммы заставила его собеседников едва ли не подпрыгнуть от удивления. Адальбер протестующе взмахнул рукой и воскликнул:

– Я же говорил, что ты просто сошел с ума!

– Вполне возможно, но ты должен понять, что я хочу ее спасти. Спасти любой ценой! Так что, дорогой друг Бертрам, отправляйтесь к своей приятельнице. Вот вам ваши деньги. Если вы сумеете ее убедить, вы получите еще...

Журналист вернулся спустя час, вид у него был сконфуженный.

– Все безрезультатно! – сказал он мрачно. – Салли ненавидит леди Фэррэлс, считает ее своей соперницей. Она будет счастлива, если той вынесут смертный приговор.

– А ты, – Адальбер жестом обвинителя указал пальцем на Морозини, – рискуешь оказаться на соломенной подстилке в одиночной камере за попытку подкупить свидетеля!

– Ни в коем случае, – отрезал Бертрам, – и на это есть две причины: Салли не знает, что я выполнял чье-то поручение, и... я подарил ей двадцать фунтов.

– И правильно сделали. Я сейчас же их вам верну.

– Благодарю вас и бегу строчить свой репортаж! До завтра!

В эту ночь Альдо не уснул. Терзаемый страхом, который в ночной тишине становился все мучительней, он сидел в большом кресле в гостиной и курил сигарету за сигаретой, потом вскакивал и долго ходил из угла в угол. Биг-Бен давным-давно прозвонил два часа ночи, когда наконец князь все-таки лег в постель...

В отличие от друга Адальбер проспал эту ночь спокойно и мирно. Поутру он заставил Альдо выпить чашку кофе, и они отправились во дворец правосудия: Альдо – поистине в висельном настроении, а Адальбер – храня осторожное и благоразумное молчание. Но в какой-то момент он не выдержал и заговорил:

– Ты не заметил вчера кое-что очень странное?

– Где? В Олд-Бэйли?

– Да. Я не видел там вчера графа Солманского. Может ли такое быть, чтобы отец не присутствовал на суде, где на скамье подсудимых находится его дочь?

– Должно быть, это слишком тяжкое испытание для столь чувствительного человека, – насмешливо сказал Морозини. – Он, вероятно, ставит свечи и молится... Если только не махнул рукой на свою преступную дочь и не отбыл в одиночестве, не дожидаясь приговора.

– Может быть, и так. Посмотрим, придет ли он сегодня.

Но напрасно друзья пристально оглядывали зал, они так и не увидели сурового бледного лица с моноклем – лица, которое так искали.

Похоже, что и Анельке не удалось поспать в эту ночь. Лицо ее стало еще бледнее, под глазами появились темные круги. Она выглядела еще трогательнее, еще беззащитнее, и от одного взгляда на нее у Альдо защемило сердце.

Первой вызвали Ванду, и вид этой свидетельницы не обещал ничего утешительного. Вся в черном, с огромным белым платком, похожим на знамя парламентеров во время военных действий, горничная была сама скорбь и отчаяние. Вся ее речь состояла из страстного восхваления ее «голубки» и столь же страстного очернения покойного сэра Эрика. При данных обстоятельствах ничего хуже просто нельзя было придумать.

– Господи! – проскрежетал Альдо. – Избавь меня от друзей, а от врагов я сам избавлюсь!

– Хорошо тебе говорить, а ты посмотри на сэра Десмонда, – шепнул ему Адальбер. – Я в жизни не видел, чтобы человек так катастрофически потел!

Однако ситуация еще ухудшилась после того, как обвинитель затронул вопрос о Ладиславе. Ванда преисполнилась лирики: она воспевала трогательную и невинную любовь своей хозяйки к герою борьбы за свободу ее родины, целиком и полностью созданному ее воображением. Она описывала гнев молодого человека и его отчаяние, когда он узнал, что его возлюбленная сочеталась браком с человеком, который нажил свое благополучие на смерти других. Она описывала его желание помочь Анельке и ее защитить...

– Мне очень хочется вам верить, – прервал ее сэр Джон, – но сейчас меня интересует вопрос, был ли он любовником вашей хозяйки?

– Разумеется, нет, – решительно отмела вопрос Ванда. – Такого и случиться не могло, ведь я целые дни проводила с моей голубкой.

– А ночи? Ночью вы спите хорошо?

Блаженная улыбка растеклась по широкому лицу служанки.

– Да, ваша честь, сплю я очень хорошо! Сплю как младенец, с вашего позволения.

Зал разразился смехом, и даже судья позволил себе что-то вроде улыбки. Сэр Джон ограничился тем, что пожал плечами.

– Очень рад. Но продолжим наш разговор. Если я вас правильно понял, то вышеназванный Владислав мог только ненавидеть сэра Эрика, поскольку, судя по вашим словам, сэр Эрик сделал свою жену несчастной. А вы знаете, каким образом он собирался защитить леди Фэррэлс?

– Я думаю, он собирался ее похитить и увезти в Польшу. Но дела пошли настолько скверно, что он был вынужден убить мужа-злодея.

– И, совершив это, исчез в неизвестном направлении, оставив ту, которую любил, в руках правосудия? Вам не кажется это несколько неестественным?

– Кажется, и я не устаю молить Господа нашего Иисуса Христа и Ченстоховскую Божью Матерь, чтобы он появился, все объяснил и освободил ту, которую так любит. Но может быть, он заболел? Или с ним что-то случилось?

– А может быть, он уехал в Польшу?

– Нет! Я в такое не верю! Ладислав Возински, где бы ты ни был, услышь меня! Возлюбленная твоя в опасности, и если ты не появишься, ты нарушишь закон любви, рыцарства и благородства! Ты оскорбишь всемогущего Господа...

Ванда могла продолжать в этом духе до бесконечности, и нужно было положить конец ее словоизвержению. Сэр Десмонд, будучи не в лучшем расположении духа, отказался допрашивать свидетельницу, но попросил пригласить свою подопечную. Пора было спуститься с небес на землю.

Несмотря на свой изможденный вид, Анелька произнесла клятву твердым голосом, а потом спокойно посмотрела на тех, кто собирался слушать ее показания. Больше того, в глазах ее искрилась даже какая-то веселость.

– Леди Фэррэлс, – начал адвокат, – мы только что выслушали свидетельское показание вашей горничной. Согласны ли вы с ним?

– Каким бы странным оно вам ни показалось, но частично я с ним согласна. Я хочу сказать, что в словах Ванды много правды, хотя она, безусловно, излагает свою личную точку зрения.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что Ванда верна себе и никогда не изменится. Она сохранила добрую и открытую душу и бесконечную нежную привязанность к нашей родине. До конца своих дней она не перестанет предаваться восторженным и наивным мечтаниям. Когда она сказала, что до своего замужества я любила Ладислава Возинского, она сказала чистую правду. И я очень страдала, когда, повинуясь воле отца, была вынуждена выйти замуж за сэра Эрика. Но когда в одно прекрасное утро в Гайд-парке, где я, как обычно в это время, каталась на лошади, ко мне подошел Ладислав, этой любви больше не существовало.

– Вы хотите сказать, что речь больше не шла о любовных отношениях?

– О каких любовных отношениях могла идти речь, когда тот, кого я когда-то любила, стал меня шантажировать? Ладислав хотел одного – поступить на службу в дом моего мужа. В случае моего отказа ему помочь он угрожал, что передаст моему мужу письма, которые я имела неосторожность ему писать, когда мы еще жили в Варшаве.

– Они до такой степени могли вас скомпрометировать?

– О да! Особенно если учесть вспыльчивость моего покойного мужа и его ревнивый характер. Мои письма с полной откровенностью обнаруживали, что до замужества я была любовницей Ладислава. Этой... подробности Ванда никогда не знала. Она не может понять и никогда бы не поняла, что юность способна на подлинные безумства. Она бы не поверила, что на безумство была способна и я, которую она всегда называла своей голубкой.

– Но после того, как вы вступили в брак, ваш супруг должен был заметить, что...

– Что я потеряла невинность раньше? – задала вопрос молодая женщина с присущей ей манерой говорить все напрямик. – Нет, он ничего не заметил, потому что сам воспользовался своими супружескими правами, не дождавшись нашего венчания, и совершил надо мной насилие. Сэр Эрик так спешил сделать меня своей, что овладел мной, несмотря на мое сопротивление. Он считал меня чистой, и эти письма были бы катастрофой для нашей дальнейшей совместной жизни.

– А вы до такой степени дорожили своим супругом, несмотря на его грубое с вами обращение?

– Да, я дорожила им. Он все искупил в моих глазах, когда рисковал собственной жизнью ради того, чтобы вырвать меня из рук похитителей, которые украли меня накануне нашей свадьбы. Думаю, что мне не нужно рассказывать об этом?

– Нет. Английские газеты и французская пресса осветили в свое время эти события достаточно подробно. Стало быть, вы не испытывали ненависти к сэру Эрику?

– Ни в коей мере. Он умел быть очаровательным и к тому же обожал меня...

– В таком случае объясните, пожалуйста, фразу, так поразившую мистера Сэттона. Сейчас... – Адвокат взял лежащий перед ним листок бумаги и прочитал: – «Если ты хочешь, чтобы я тебе помогла, мне нужно стать свободной. Помоги мне сначала ты...»

– Мне нечего объяснять. Мистер Сэттон выдумал эти слова, точно так же, как мою измену мужу с Владиславом.

– Все это ложь?

– Все. Как я могла иметь любовные отношения с человеком, который угрожал мне, который вынудил меня передать ему часть моих драгоценностей, который грозил мне смертью в случае, если с ним произойдут какие-нибудь неприятности во время или после пребывания в нашем доме? Он постоянно говорил мне о своих друзьях-подпольщиках и об их отчаянной готовности на все. Он постоянно пугал меня, и больше ничего. А потом, Ладислав никогда бы и не решился на такое. Мой муж очень оберегал меня и убил бы любого без всякого сожаления за малейший взгляд в мою сторону. Мистер Сэттон все выдумал, и теперь я понимаю почему. Узнать, что он мой пасынок, не слишком большая для меня радость, но тем не менее благодаря тому, что мы вчера услышали, многое проясняется в темной истории смерти моего мужа. В частности, исчезновение пакетика от болеутоляющего, в котором, предположительно, находился стрихнин...

При этих словах судья счел нужным заметить:

– Могу я напомнить вам, леди Фэррэлс, что мистер Сэттон свидетельствовал, принеся присягу? Точно так же, как и вы.

– Разумеется, один из этих двоих лжет, – поторопился заявить сэр Десмонд. – И я знаю, кто именно. Делом моей чести будет изобличить того, чья чрезмерная и показная скорбь с самого начала показалась мне подозрительной...

– Я протестую, милорд! – воскликнул прокурор, обращаясь к судье. – Мой уважаемый коллега не имеет права...

– Я сам призову его к порядку, сэр Джон. Последние слова сэра Десмонда не будут внесены в протокол, и присяжные не должны ни в коей мере обращать на них внимания. Вернемся к вам, леди Фэррэлс. Правильно ли мы вас поняли: вы утверждаете, что после того, как Ладислав Возински поступил на службу в ваш дом на Гросвенор-сквер, вы не вступали с ним в интимные отношения?

– Никогда, милорд! Я повторяю, от нашей прошлой любви ничего не осталось, и я только из страха посодействовала тому, чтобы он поступил на службу к моему мужу.

– Хорошо. Продолжайте задавать ваши вопросы, сэр Десмонд.

– Благодарю вас, милорд! Леди Фэррэлс, не можете ли вы рассказать нам, на что рассчитывал Возински, проникнув в ваш дом под видом лакея? Я думаю, он сообщил вам об этом.

– Да, сообщил. Ему нужны были деньги, но больше всего оружие. Вполне очевидно, что я не могла предоставить ему ни того ни другого. Но он надеялся собрать сведения относительно поставщиков и клиентуры моего мужа и, возможно, найти какие-то каналы. Простите, но я совершенно ничего не понимаю в такого рода делах... Впрочем, ни в каких других тоже. Я понадеялась, что он покинет наш дом, если я предложу ему что-нибудь из моих драгоценностей. У меня их много, мой супруг был всегда очень щедр по отношению ко мне...

– Охотно верю, но, поступая так, не подвергались ли вы еще большему риску? Как смогли бы вы объяснить сэру Эрику исчезновение принадлежащих вам вещей, которые наверняка стоили очень дорого?

– Признаюсь честно, что я об этом даже не подумала. Мне было так страшно! Владислав меня просто терроризировал...

– А Сэттон? Его вы не боялись?

– Нет. Я умела поставить его на место. И надеялась, что в один прекрасный день избавлюсь от него, ведь тогда я еще не знала, кто он такой на самом деле.

– А если бы узнали, что бы вы стали делать?

Глаза Анельки наполнились слезами, и она стала утирать их платком, вытащив его из-за рукава.

– Представления не имею... Может быть, решилась бы даже убежать. Мне уже приходила эта мысль в голову. Мой отец и мой брат живут в Америке. Поскольку мой муж умер, я собиралась попросить разрешения присоединиться к моей семье, тем более что мой брат там женился. Надо сказать, что в нашем доме я задыхалась – угрозы Ладислава, скрытая ненависть Джона Сэттона и – должна в этом признаться – превышающая мои силы любовь мужа, которого временами охватывало что-то вроде безумия...

– Так он вас слишком сильно любил?

– Да. Можно сказать и так.

– Вы посвящали кого-нибудь в ваши намерения относительно бегства?

– Нет. Даже Ванду, которая всегда была мне предана. Однако в день, когда произошла трагедия, я собиралась поговорить об этом со своим мужем по возвращении из «Трокадеро». В этот день у нас была ужасная сцена... На нее и намекал мистер Сэттон, когда выдвигал свое обвинение.

– Да, он слышал, как вы сказали своему мужу: «Всему этому должен настать конец! Я вас не выношу!»

– Чтобы услышать мои слова, он должен был спрятаться у меня под кроватью или за шторами в спальне. Ссора произошла между нами при закрытых дверях, а спальня у меня достаточно просторная. И я должна сказать, что ничего подобного я не произносила.

– Сэр Десмонд, – обратился судья к адвокату, – почему бы нам вновь не пригласить мистера Сэттона? Мне кажется, что дело становится все более запутанным и все труднее определить степень вины и правоты леди Фэррэлс и ее обвинителя.

– С удовольствием, милорд. Тем более что я не очень понимаю, что нам еще может дать... – произнес сэр Десмонд, поворачивая голову ко входу.

– Раз сэр Джон согласен, я не имею ничего против. Однако что там происходит? – осведомился судья, тоже поворачиваясь ко входу.

Один из служащих в Олд-Бэйли только что вошел в зал. Он был явно взволнован и направлялся прямо к королевскому прокурору. Однако услышав обращенный к нему вопрос судьи, застыл посреди зала.

– С вашего позволения, милорд, начальник полиции Уоррен просит, чтобы суд выслушал его, и немедленно.

Одна бровь судьи взметнулась вверх.

– Немедленно? Ну и ну! Должно быть, что-то очень важное... Просите господина начальника полиции пройти в зал.

Появление Уоррена, похожего на птеродактиля больше, чем когда бы то ни было, произвело огромный эффект: половина зала и все галереи повскакали со своих мест. Начальник полиции попросил у суда прощения за свое вторжение, нарушающее протокол, пояснив, что информация, которую он желает сообщить, имеет чрезвычайную важность и должна быть доведена до сведения суда безотлагательно.

– Полиция Уайтчепла только что известила нас, что, приехав по анонимному телефонному звонку, она обнаружила труп Ладислава Возинского, который покончил с собой, повесившись в наемной квартире.

Глухой ропот зала перекрыл отчаянный женский крик.

– Нет! Нет! Это невозможно!

Из зала суда были вынуждены увести Салли Пенковскую, с которой случилась настоящая истерика. Все это только прибавило напряжения и так уже взвинченному залу. Судья энергично призвал всех к тишине, и в зале в самом деле воцарилось мертвое безмолвие. На свидетельском месте бледная Анелька напоминала восковую статую. Зал затаил дыхание. Сэр Эдвард Коллинз возвысил голос:

– Самоубийство?

– Похоже, что так, милорд. На столе лежало письмо, адресованное Скотленд-Ярду.

– Могу я с ним ознакомиться?

Судья надел очки и прочитал письмо среди все той же мертвой тишины. Затем он объявил:

– Господа присяжные! Сейчас я ознакомлю вас с этим письмом, которое имеет для нашего судебного разбирательства решающее значение. Прослушайте его, оно написано по-английски.

«Прежде чем покинуть этот мир, где я нарушил свой долг и по отношению к той, которую любил, и по отношению к своим друзьям по оружию, я хочу заявить: смерть сэра Эрика Фэррэлса, постигшая его вечером 15 сентября этого года, целиком и полностью на моей совести. Я насыпал стрихнин в формочку для приготовления льда в холодильном шкафу. Снять слепок из воска и сделать ключ от этого шкафа мне не составило никакого труда. Я попал в ловушку, которую сам же и расставил: я почувствовал, что не могу больше видеть, как страдает леди Фэррэлс – и из-за ее супруга, и из-за моих притязаний. Я не сожалею о том, что убил сэра Эрика, – этот человек был достоин только смерти, как не сожалею и о том, что покидаю жизнь, которая никогда не была ко мне добра. По крайней мере я уношу с собой уверенность, что положил конец кошмару, в котором жила моя возлюбленная. Пусть Господь Бог и моя возлюбленная простят меня!»

Окончив чтение, судья, показав на письмо, спросил Уоррена:

– У вас есть основания сомневаться, что это письмо написано рукой покойного?

– Никаких, милорд! Мы нашли несколько бумаг, написанных им по-польски, – сейчас их переводят, – и все они написаны одной рукой.

– Нет ли у вас оснований предполагать, что покойному... помогли покончить с собой?

– На теле нет никаких следов насилия.

– В таком случае...

– Ну и ну, – прошептал Видаль-Пеликорн, – роман, да и только! Что ты об этом думаешь?

– Ничего! Я в недоумении. Все это совершенно не в стиле того человека, с которым я имел дело. Что могло случиться? Что заставило его совершить такой неожиданный поступок?..

– Скажем одно: пути господни неисповедимы! Граф Солманский, безусловно, припишет это чудо своим молитвам. В этот миг он просто обязан исполниться ощущения благодати.

– Вид у него совершенно не благостный, – сказал Морозини. – Можешь сам в этом убедиться – вон он в четвертом ряду, слева от нас.

– Он здесь?! Я не видел, как он вошел.

– Он вошел как раз тогда, когда началась вся эта сумятица с появлением Уоррена.

Граф сидел очень прямо на своей скамье, и его светлые глаза пристально смотрели на дочь, которая безудержно плакала. По распоряжению судьи надзирательница увела леди Фэррэлс со свидетельского места и теперь пыталась ее успокоить.

Конец суда был таким, каким и должен был быть. Сэр Десмонд попросил прокурора аннулировать обвинение. Сэр Диксон, посоветовавшись с присяжными, которые были единодушны в своем мнении, любезно отказался от всех пунктов обвинительного заключения.

После чего судья объявил о невиновности леди Фэррэлс, и ее увели вниз по полутемной лестнице под неописуемый шум в зале. Спустя полчаса Анелька вышла под руку со своим отцом и села в черный «Роллс-Ройс». Шофер тронул автомобиль с места и с неимоверным трудом стал пробираться сквозь густую толпу, которая сгрудилась у входа в Олд-Бэйли. Смешавшись с зеваками и газетными фотографами, Морозини и Видаль-Пеликорн наблюдали за этим отъездом, в котором ничто не свидетельствовало о триумфе. Разве только на лице Солманского, чей высокомерный профиль появился на секунду за стеклом автомобиля, мелькнуло нечто похожее на торжество.

– Вот кто доволен, – заметил Адальбер, – и тем более богат. Его дочь получит колоссальное наследство...

– Вы можете не сомневаться, что я сделаю все возможное, чтобы этого не случилось, – раздался возле них мужской голос, и они увидели Джона Сэттона. – Я был и остаюсь поверенным в делах и тайнах моего отца... И со мной им придется считаться!

– Но теперь-то вы наконец отказываетесь от своего обвинения? – спросил Альдо.

– Ни в коей мере. Все, что я видел и слышал, я и видел, и слышал на самом деле. Я нисколько не сомневаюсь, что убийца она. И в один прекрасный день докажу это.

И секретарь исчез в толпе, провожаемый озабоченным взглядом Адальбера.

– Я скорее склонен разделить его мнение, – наконец сказал он. – Это слишком уж своевременное самоубийство меня как-то смущает. А тебя?

– Ты известный гробокопатель! – весело сказал Альдо, который наконец вздохнул с облегчением и к которому наконец вернулось хорошее настроение. – Не цепляйся к мелочам! Я всегда верил, что Анелька ни в чем не виновата, и она в конце концов на свободе! Идем! Отпразднуем это!

Друзья тронулись в путь. Потихоньку стала расходиться и толпа, собравшаяся вокруг Олд-Бэйли.

Глава 12

Драма в Экстон-Мэйноре

Незадолго до Нового года Альдо и Адальбер отправились вместе в графство Кент. Их пригласил к себе Десмонд Килренен. Устав от шумихи вокруг благополучно завершившегося процесса леди Фэррэлс, адвокат решил пожить некоторое время в тишине своего уединенного поместья. Он знал, что Морозини хочет вернуться в Венецию, чтобы встретить Рождество со своими домашними, поэтому особенно настойчиво уговаривал друзей приехать к нему хотя бы дня на два.

– Не будет никого из посторонних, – говорил он им. – Даже моя жена всю неделю перед праздниками проведет в Лондоне. Она не успокоится, пока не объедет все дорогие магазины на Бонд-стрит и Риджен-стрит... Мне бы так хотелось выполнить свое обещание и показать вам перед отъездом мою коллекцию...

Друзья с радостью согласились. Сама по себе возможность полюбоваться дивным собранием редкостей вдали от ревнивого взора красавицы Мэри казалась Альдо заманчивой, к тому же он не оставлял надежды осторожно намекнуть адвокату на опасные замыслы его супруги. Похоже, оба его желания могли теперь исполниться. А главное, Морозини надеялся этой поездкой развеять нахлынувшую на него тоску.

Князя постигло жестокое разочарование. Он наивно полагал, что, выйдя из тюрьмы, Анелька немедленно призовет его к себе, поблагодарит за все, что он для нее сделал, и нарисует радостную перспективу ничем не омраченного будущего, в котором сбудутся все его чаяния и надежды. Однако ничего подобного не произошло, никаких известий от нее он не дождался. Хорошо еще, что Бертрам Кутс, осаждавший вместе с другими репортерами дом на Гросвенор-сквер, сообщил ему, что леди Фэррэлс со своим отцом уезжает в замок дю Девон, в котором некогда провела медовый месяц. Она покидала лондонский дом, не желая оставаться в том месте, где произошла трагедия, и стремясь убежать от Сэттона, от нависших, словно ч