Book: Воровская правда



Воровская правда

Евгений Сухов

Воровская правда

Часть I

ВЕЧНАЯ МЕРЗЛОТА

Глава 1

АРЕСТ ВАРЯГА

Черный «Мерседес» мощно вывернул с окружной на Ленинградское шоссе и на большой скорости устремился в Шереметьево.

– Вы надолго в Лондон, Владислав Геннадьевич? – спросил Тарантул, прервав затянувшуюся паузу. – Когда вас ожидать?

В присутствии смотрящего Константин Игоревич (Тарантул любил, чтобы подчиненные звали его именно так) чувствовал себя довольно скованно и напускной серьезностью старался скрыть обычно не свойственное ему смущение. В такие моменты ему не нравилось в себе многое, но особенно раздражали руки, их просто некуда было девать.

Ему очень хотелось скрестить руки на груди, по-хозяйски раскинуться на сиденье, а затем широким жестом извлечь пачку сигарет и, не обращая внимания на присутствующих, сладко задымить, не потрудившись опустить боковое стекло. Но вопрос заключался в том: а понравится ли законному подобная вольность? А потому Тарантулу ничего более не оставалось, как покорно держать руки на коленях, уподобившись смиренному ученику начальных классов.

– Нет, – отвечал Варяг. – Максимум на неделю! – Помолчав, добавил: – Что-то непонятное происходит с банковскими счетами, и меня это настораживает. Нужно разобраться на месте.

Варяг не стал распространяться по поводу того, что менты крепко сели ему на «хвост», разъяренные несколькими дерзкими акциями, проведенными не без участия смотрящего России. Этим не преминули воспользоваться и недруги Варяга, как скрытые, так и явные. Их, к сожалению, оказалось немало. Недовольные жесткостью и неуступчивостью смотрящего, когда дело касалось воровского общака, они любой ценой жаждали свести с ним счеты, а на его место поставить более покладистого человека.

В такой ситуации лучше было «залечь на дно», осмотреться и нанести несколько внезапных и точных ударов. Так же считал и Егор Сергеевич Нестеренко – человек, которого Варяг чтил и к мнению которого всегда прислушивался. Его старый учитель не раз выручал Владислава то мудрым советом, то решительными и всегда неординарными действиями. Старик знал цену Варягу и всячески берег его. К сожалению, не всегда это удавалось – жизнь законного всегда висит на волоске, всего не предусмотришь...

В этот раз Варяг отправился в аэропорт без машины сопровождения. На переднем сиденье только телохранитель, внимательно посматривающий в окно. Компактный «каштан» покоился на коленях, но этот парень слыл профессионалом. Тарантул пару раз был свидетелем того, как в сотую долю секунды тот открывал огонь на поражение. Впрочем, за такие деньги, какие телохранитель получал от Варяга, можно было бы научиться хватать летящие пули даже зубами.

Константин понимающе кивнул:

– Разумеется... Вы позвоните, как доберетесь на место?

– Да.

– Наши люди уже предупреждены. Они не оставят вас даже на минуту.

– Все это лишнее, – отмахнулся Варяг. – Обо мне никто не знает. Тем более что я лечу по фальшивой ксиве.

– Как знать, – пожал плечами начальник охраны. – В конторе умеют работать, уж я-то знаю!

Типовые городские здания сменились на подмосковный пейзаж: взрыхленные поля, редкие лесные посадки. Серый уверенно гнал «Мерседес», зная, что хозяин – большой любитель быстрой езды.

* * *

Курахин, старший лейтенант дорожно-постовой службы, направил радар на черный «Мерседес», мчавшийся по Ленинградскому шоссе, и нажал на кнопку. Невидимый луч, вырвавшись на свободу, ударился в лобовое стекло иномарки, и тотчас на табло высветилась скорость – сто шестьдесят километров в час!

Нехило!

Курахин сделал несколько торопливых шагов к шоссе. Он уже собирался взмахнуть жезлом, как сквозь треск из рации донесся встревоженный голос:

– Триста шестой!.. Триста шестой!.. Пропустить черный «Мерседес»!

Старший лейтенант отвернулся, и «Мерседес» промчался мимо на огромной скорости. Черт бы побрал всех этих крутых! Выдернуть бы нахалов из шикарной машины и мордой в грязь! Глядишь, спеси бы и поубавилось.

Тарантул беспокойно обернулся:

– Мне показалось, что он хотел остановить нас. Странно, однако... Чего-то он замешкался, будто бы чего-то испугался.

– Может, просто лень парню. Работы у него невпроворот. Намахался уже за целый день своей палкой. А еще люди в «Мерседесах» – народ очень нервный, особенно в черных, – скупо улыбнулся Варяг. – Серый, сбавь обороты, не хватало, чтобы нас еще тормознули за превышение скорости. Чего спешить, и так успеваем. – Водитель, угрюмого вида парень, лишь едва кивнул и погасил скорость. – Вот так оно лучше будет.

Тарантул недоверчиво покачал головой.

Вскоре впереди показалось здание аэропорта.

* * *

Невысокий мужчина в сером костюме, стоящий у входа в зал аэропорта, пристально взгляделся в подъехавший «Мерседес». Слегка отогнув ворот пиджака, он негромко произнес:

– Объект прибыл. Приступить к задержанию?

– Не сейчас, – тут же раздалась команда. – Объкт хорошо подготовлен. Обладает звериным чутьем. Действовать по плану два. Пусть для начала почувствует себя в безопасности.

– Вас понял, – негромко ответил невысокий мужчина.

Двери «Мерседеса» открылись, и из салона почти одновременно вышли совсем молодой парень в просторной куртке и начальник службы безопасности, несколькими секундами позже появился Варяг. Под курткой парня слегка топорщился какой-то предмет. Если не приглядываться – незаметно, но любой мало-мальски сведущий специалист способен определить даже модель автомата – «каштан». В ближнем бою весьма толковая и серьезная вещь.

Телохранители взяли Варяга в тесную коробочку и двинулись к залу ожидания. Все очень профессионально, грамотно, не придраться.

«Топтун», стоящий метрах в двадцати от припаркованного «Мерседеса», слегка наклонил голову и произнес в прикрепленный к вороту микрофон:

– Готовность номер один... Действуем по плану два.

* * *

– Все, можете идти, – повернулся Варяг к Тарантулу. – Если бы что-то произошло, то это случилось бы раньше. – Улыбнувшись, он добавил: – Знаешь, когда инспектор вышел на дорогу, я подумал, что улететь мне сегодня не удастся.

Тарантул ответил такой же расслабленной улыбкой. Нечто подобное он испытал и сам.

– Я тоже, – сдержанно признался он.

Варяг держал в руке небольшой легкий кейс – в этот раз он решил не обременять себя багажом, благо что поездка не должна особенно затянуться. Ему предстояло лететь частным чартерным рейсом в Лондон. В левом внутреннем кармане пиджака у него лежал паспорт и авиабилет на имя Матвея Герасимовича Кубасова, главного инженера Челябинского литейного комбината. А настоящий Матвей Герасимович в это самое время догуливал очередной отпуск на Полярном Урале – увлеченно ловил хариусов на порожистой реке, куда его сманил сослуживец, заядлый рыбак. Раньше чем через полмесяца он не вернется. Это точно! При надобности главного инженера можно будет задержать и на больший срок, благо что единственным средством сообщения в заполярной зоне служили вертолеты местного авиаотряда. И, разумеется, Кубасов даже не догадывался о предстоящем заграничном вояже своего «двойника».

У входа в специальный зал бизнес-рейсов стояла бдительная охрана. Что ж, все разумно, времена нынче беспокойные. Варяг уверенно протянул паспорт и посадочный талон и, дождавшись одобрительного кивка, прошел внутрь. До регистрации рейса оставалось минут двадцать – вполне достаточно, чтобы не спеша выпить чашку кофе. Владислав положил кейс на кожаное кресло и направился к стойке бара.

– Молодой человек, это не ваш «дипломат»? – неожиданно услышал Варяг над самым ухом.

Владислав не успел заметить человека, подошедшего сзади, но по вибрирующим ноткам в его голосе нутром почувствовал грозящую опасность.

Развернувшись, Варяг увидел растопыренную ладонь, готовую вцепиться ему в волосы. Владислав резко отвел голову в сторону и коротким точным ударом саданул верзилу под дых. Тот неловко переломился надвое и стал нервно заглатывать воздух, точно рыба, выброшенная на сушу. Откуда-то сбоку вынырнул второй, такой же мощный и квадратный. Сильным ударом в подбородок Варяг опрокинул его на стойку. Раздался звон разбитой посуды и следом яростное чертыхание бармена. Кто-то стал хватать Варяга за полы пиджака, но он, отчаянно вырываясь, тараном устремился к выходу.

Прямо перед собой он увидел крупного мужчину, загородившего ему проход. Варяг сделал ложный выпад корпусом и, уловив секундное замешательство противника, коротким и точным ударом левой руки сбил его с ног. Мужчина обмякшим глиняным колоссом упал на подвернувшийся кожаный диван. Раздался грохот опрокинутой мебели, но его перекрыл истошный женский вопль.

До свободы оставалось всего лишь несколько шагов, когда чей-то громкий и отчаянный крик зло предупредил Варяга:

– Стоять!! Буду стрелять!

Варяг повернулся и увидел недалеко от двери женщину. Обхватив рукоять пистолета обеими руками, она направляла ствол «макарова» прямо ему в голову. Стерва драная! Мужика на нее не найдется стоящего. Такая нажмет на курок, даже не задумываясь. Собственно, ей абсолютно безразлично, кому она снесет башку.

А еще через секунду кто-то крепко навалился Владиславу на плечи, опрокинул его на пол, вжал лицом в пол и, немилосердно выворачивая суставы, защелкнул на запястьях тугие «браслеты».

– Вот так-то, – миролюбиво проговорил мужчина невысокого роста. – А теперь поднимите его и в машину!

Глава 2

ВОР МУЛЛА

Самым старым зэком на зоне был вор Заки Зайдулла с необычным для уголовного мира погонялом – Мулла. О себе он рассказывал, что происходит из знатного рода казанских карачи и что будто бы в его жилах течет капля крови самого великого Чингисхана. Мулла был ярым мусульманином, и даже тюремный режим не сумел отвадить его от обычного намаза и пятиразовой молитвы. А когда он выходил из барака, то не забывал упомянуть имени Всевышнего:

– «Выхожу из дома с именем Аллаха на устах и вверяю себя ему. Нет никого сильнее и могущественнее его. Нет никого, кто был бы так свободен от недостатков, надеюсь только на его помощь!»

Старик не раз говорил, что его истинное призвание – быть муллой. И отец его, и дед, и даже прадед – все были священнослужителями. Возможно, и он легкой походкой зашагал бы по избранному пути и не было бы для него большей благодати, чем нарекать новорожденных божественными именами, а усопшего отправлять в последнее пристанище, сложись судьба несколько иначе. И если бы не проделки злого шайтана, то он прожил бы свой долгий век в святости и согласии с самим собой.

Вдобавок Заки вдруг решил, что последние пять лет особенно грешил перед Аллахом, а потому, кроме обязательных пяти молитв, читал еще одну, в которой истово каялся в содеянном и просил Всевышнего уберечь его от соблазнов и козней шайтана.

Для молодых зэков, пришедших с малолетки, он казался почти ископаемым или по крайней мере очень странным зэком. Ну, например, зачем здороваться по нескольку раз в день с человеком, которого ты уже видел, или так уж обязательно мыть уши и нос, чтобы прочитать обыкновенную молитву?

Однако открыто подсмеиваться над стариком никто не смел. Внушал уважение его сорокапятилетний срок, который он провел в лагерях и колониях. А также и то обстоятельство, что он был одним из первых коронованных воров России и сумел взрастить не одно поколение законных. Даже такие крупные авторитеты уголовного мира, как Ангел и Дядя Вася, гордились, что Мулла давал им рекомендацию в законные.

Заки Зайдулла не представлял себе иной жизни, чем заключение, а распахнутые ворота тюрьмы больше пугали его, чем радовали. За колючей проволокой он умудрился просидеть три войны, пересидел несколько крупных военных конфликтов, здесь он хоронил прежних правителей России и приветствовал новых. И волю, собственно, знал только по рассказам недавно осужденных и по книгам, которые проглатывал, словно язвенник пилюли.

Несколько раз он умудрился попасть под амнистию, и тюремному начальству едва ли не силком приходилось выдворять его из колонии. Но на воле он гулял совсем недолго и уже через месяц возвращался к размеренной и привычной жизни российского зэка. Случилось однажды и такое, что он вернулся в тюрьму уже через полтора часа после освобождения, когда на глазах у десятка свидетелей вытащил кошелек с мелочью у нерасторопной бабули.

Кражи он совершал преднамеренно, всерьез тоскуя о скупой арестантской пайке, и неимоверно радовался, не забывая при этом возносить хвалу Аллаху, что вновь попал под надзор строгого караула.

Только за решеткой, по его мнению, и была настоящая жизнь. Все остальное – суррогат!

А более благородной смерти, чем на шконке, он себе не представлял. Хуже нет, умирать где-нибудь на грязном вокзале под безразличными взглядами бродяг, которых Заки презирал всю жизнь.

Начальство хоть и не повелит обмыть, но уж в саван обязательно укроет, а большего правоверному и не полагается.

Несмотря на благостный, даже кроткий вид, Мулла был очень крепким и закаленным вором, которого не сумела сломать сталинская диктатура, не размолотил грозный КГБ и кумы всех мастей. А нынешние мальчики в сравнении с монстрами прошедшей эпохи казались ему и вовсе беззубыми. Заки Зайдулла сумел пережить в лагерях сучью войну, несколько больших восстаний, а с десяток раз и сам организовывал крупные бунты и «размораживал» зоны. Мулла был неоднократно колот и пытан властями, но ни разу не был унижен и бит. А это обстоятельство позволяло ему великодушно относиться не только к молоденьким заключенным, стремившимся к злобному самоутверждению перед равными, но даже к начальникам колоний и кумовьям, загнувшимся бы и от сотой доли тех испытаний, что выпали на его гладковыбритую голову.

Мулла был одной из живых легенд Сибири, неувядаемым символом многочисленных таежных зон, своеобразным их талисманом. Уже не одно поколение воров сошло в могилу, а он, словно само бессмертие, продолжал поражать соседей-зэков своим неиссякающим оптимизмом.

Мулла знал практически всех известных воров последних десятилетий. С некоторыми из них он сидел в лагерях, с другими сталкивался на пересылках, с третьими сиживал в хатах и делился скупой хозяйской пайкой. Мулла был реликтовым осколком давно ушедшей эпохи, он продолжал хранить чистоту воровских традиций так же бережно, как иной пустынник чистоту святого колодца. Ради воровской идеи он готов был сцепиться со всем остальным миром, который думал иначе, чем он. Такая схватка была для него сродни войне за веру. А потому вступал он в нее с именем Аллаха, что придавало ему еще большее бесстрашие и силу. Мулла был глубоко убежден, что если ему придется все-таки погибнуть в этом сражении, то душа его непременно обретет покой и поселится в раю. И умрет он как святой – без мучений и даже с улыбкой.

Мулла никогда не признавал компромиссов, не терпел серого цвета, предпочитая делить все на белое и черное. Точно так же он делил все человечество на людей и врагов. С последними Мулла всегда расправлялся безжалостно и готов был заполнить их трупами все отхожие места.

На зонах до сих пор вспоминают случай, когда он стал инициатором бунта в одной из сибирских колоний, когда одному из заключенных отказали в обещанном свидании с женой. Зона была «разморожена». Один из офицеров охраны в поднявшемся бунте был убит, а с десяток активистов заколоты заточками. Совсем невероятным выглядело зрелище, когда Мулла – семидесятилетний старец, не уступая в злобе молодым, полным силы быкам, с невиданной для своего возраста неистовостью свирепо набрасывался на солдат срочной службы.

Тогда Мулле добавили срок, и вместо трех лет за кражу он должен был отсидеть еще пятнадцать за участие в убийстве. А это уже было похоже на пожизненное заключение. Подобное решение суда вызвало у Заки лишь довольную улыбку – лучшей доли он для себя не желал. Уж коли придется помирать на нарах, то наверняка отыщется пара заботливых рук, что развернут его лицом в сторону Каабы да подложат под голову что-нибудь мягкое.

Добавление срока для него было не самое страшное наказание – хуже всего было то, что его переправили из воровской зоны в сучью, да не куда-нибудь, а к самому подполковнику Беспалому. Воры всего Севера его учреждение называли «плавилкой», потому что после отсидки у Беспалого даже самый стойкий человеческий материал превращался в шлак. Человек выходил с этой зоны навсегда сломленным и забитым.

* * *

Подполковник Беспалый Александр Тимофеевич решил лично взглянуть на прославленного вора. Разговор состоялся в его кабинете.

– Так ты и есть тот самый Мулла? – недоверчиво спросил кум, с любопытством разглядывая тщедушного старика.

Невозможно было поверить, что этот старикашка сумел подмять солдата-здоровяка, разоружить дежурного прапорщика и проткнуть заточкой старлея из оперативной части, когда тот с пистолетом в руках перегородил ему выход из локалки.



Мулла только хмыкнул:

– Тот самый. А кого ты хотел увидеть? Джинна, что ли, из бутылки?

– Я думал, что увижу двухметрового детину, который лбом сшибает балки, – не скрыл своего разочарования подполковник. – А передо мной сидит сморчок-лесовичок... Как же тебе удалось справиться с тремя дюжими парнями?

– Аллах помог, – кротко отвечал Мулла.

Подполковник Беспалый знал, что Мулла был одним из старейших воров в законе. Вот только говорили о нем разное: не то он сошелся с ссученными ворами, за что был лишен короны; не то сам сложил с себя воровской венец в знак несогласия с политикой нынешних воров в законе.

Подполковник улыбнулся:

– У нас так говорят: на бога надейся, а сам не плошай!

– Тоже верно, – хмуро согласился Заки.

– Мулла, про тебя разное говорят, даже не знаю где правда, а где ложь.

– Это тоже объяснимо, гражданин начальник, – достойно отвечал Зайдулла. – Я слишком долго живу на этом свете, а потому и говорят обо мне много разного.

– Не обидишься на меня, если я задам тебе один вопрос?

Александр Тимофеевич умел привечать: на столе возвышалась распечатанная бутылка водки, тонко нарезанная селедка благоухала чесночным ароматом, а отваренная картошка дышала горячим паром. В огромной тарелке остывали три дюжины сибирских пельменей – любимое блюдо старого вора.

Заки Зайдулла не смотрел на сервированные тарелки – еда его не интересовала, из рук хозяина он мог принять только скудную пайку.

– Задавай, гражданин начальник, – великодушно согласился старый вор. – Если вопрос глупый... так на глупость обижаться грех, Аллах не велит. А есть такие вопросы, которые могут добавить мудрости. Спасибо тебе не скажу, не положено... но на ус намотаю.

– Ты, я вижу, сам большой мудрец, Мулла, и разумом тебя бог не обделил. Угощайся пельменями.

– В них мясо свиное, а свинья – поганое животное, – не скрыл улыбки старый вор.

Мулла в очередной раз отверг предложение подполковника отобедать с ним за одним столом. Не дождавшись, когда коронованный вольет в себя первую стопку, Беспалый решил начать с душистой селедочки. Он аккуратно подцепил вилкой небольшой кусок и бодро проглотил его.

– А правду говорят, что ты уже лет двадцать, как не законный вор?

– Хм... Вот что тебя интересует. На этот вопрос тебе лучше ответит твой отец.

Александр Беспалый отложил в сторонку вилку.

– Ты знаком с моим отцом? – удивленно протянул он.

На губах Муллы появилась кривая улыбка:

– Как же мне не знать Тишку Беспалого, если мы с ним столько лет знакомы, чалились в одном лагере? Он был таким же законным вором, как и я... Чего ты на меня так уставился? Или он тебе не рассказывал о Мулле? Вот оно что... Понимаю. А ведь когда-то мы с ним были большими приятелями.

Подполковник Беспалый потерял интерес к пище, он даже отодвинул от себя тарелку и произнес, чуть повышая голос:

– Чего ты мелешь, Мулла?! Быть такого не может!

Старик оставался невозмутим.

– Ты, я вижу, гражданин начальник, аппетит потерял. Ты бы водочкой селедку запил, тогда все в норму придет. – Неожиданно Мулла нахмурился: – А ты спроси у Тишки, где он свой мизинец на левой руке оставил? Уж не от этого ли пошла фамилия Беспалый?!

Подполковник слегка побледнел:

– Откуда тебе известно... про палец?

– Я много чего знаю. Знаю и о том, что мальцом он рос без фамилии, а когда спрашивали его, откуда он родом, то отвечал, что из села Грязнушки!

Александр Беспалый пил редко. Он взял себе за правило не пить на работе вообще. Многие сослуживцы и вовсе считали его убежденным трезвенником. И остерегались показываться ему на глаза под хмельком, зная, что за пьяные вольности он мог понизить в должности. Однако в его сейфе всегда стояли хорошие напитки, которые он держал для особого случая. Кажется, такой случай настал.

Беспалый поднялся, достал из кармана ключ и отворил тяжелую дверцу сейфа.

– Будешь? – извлек он из темного нутра красивую высокую бутыль. – Французский коньяк. Такой вещью я угощаю проверяющих из центра, но для тебя не жаль.

Сейчас тон Беспалого был другим, подполковник почти просил составить ему компанию, и эту перемену в голосе начальника колонии старый вор почувствовал мгновенно.

– Хорошо... Налей! – после некоторого раздумья согласился Мулла. – Думаю, что Аллах меня поймет и не осудит.

Александр Тимофеевич достал из шкафа два стакана и принялся уверенно разливать темную коричневую жидкость. Тоненькая струйка выглядела почти живой – она не только весело журчала, заставляя наполняться радостью сердце старого зэка, но и переливалась озорными искорками.

– Все правильно, Мулла, тебя никто не осудит... Разве отказываются от угощения, когда оно идет от чистого сердца?

Ладонь хозяина неожиданно дрогнула, и французский коньяк оставил на скатерти темное пятно.

Действительно, на левой руке у отца отсутствовало два пальца. В детстве Сашка постоянно спрашивал у него, где же тот оставил свои пальцы, и отец, прижимая к себе несмышленыша, отшучивался, говоря, что их откусила собачка. Позже Сашка начал понимать, что здесь присутствовала какая-то тайна, впустить в которую отец не желал даже собственного сына. И вот сейчас Александр сумел прикоснуться к ней через старого зэка, который знал его отца куда лучше, чем он сам.

Выпили молча, будто бы на помин души. Мулла, не привыкший к спиртным изыскам, неожиданно закашлялся.

– А ведь я спрошу у него... Обязательно! Еще раз... – негромко произнес Беспалый.

Мулла поставил пустой стакан на стол и едко ответил:

– Мне было бы любопытно узнать, что скажет на это Тишка. А сейчас мне надо идти, гражданин начальник, не в моих правилах ублажать администрацию разговорами. Если я останусь у тебя еще на часок, то кое-кому это даст повод усомниться в моей правильности. Околачиваться в кабинете у хозяина пристало только ссученному! – неожиданно сверкнул он темными глазами.

– Дело твое, Мулла... Сержант! – крикнул Беспалый.

На его окрик вошел могучий детина. Сержант тупо уставился на созвездие звездочек на яркой наклейке и бодро отозвался:

– Слушаю, товарищ подполковник!

Подполковник невесело хмыкнул – создавалось впечатление, что служивый обращался к наполовину выпитой бутылке. До дембеля парню оставалось полгода, и он думал о том, что на гражданке будет хавать только селедку с картошкой, а пить станет именно дорогой коньяк.

Блажен, кто верует!

– Локалка сейчас заперта. Проводи Муллу до барака.

* * *

Тимофей Беспалый вышел на пенсию двадцать лет назад. Теперь в нем невозможно было узнать прежнего начальника колонии, от одного движения бровей которого у заключенных от страха поднимались на затылке волосы. Теперь он был тих, улыбчив, любезен со всеми, по утрам кормил голубей раскисшим хлебом и нежно гладил по макушкам соседских ребятишек. Он умело наслаждался каждым дарованным ему днем, и создавалось впечатление, что его предыдущая жизнь была всего лишь затянувшимся предисловием к настоящему покою.

Тимофею уже перевалило за восьмой десяток, однако выглядел он лет на шестьдесят. В поселке упорно поговаривали, что он не лишен еще мужицкой силы и частенько по вечерам захаживает к буфетчице автовокзала, сорокалетней разбитной бабе, потерявшей три года назад мужа.

Несмотря на заслуженный отдых, Беспалый не менял привычного режима: рано вставал, поздно ложился и продолжал баловаться железом, выжимая двухпудовые гири.

Единственное, чего ему не хватало, так это присутствия сына, который сутками пропадал в колонии, как будто бы сам отбывал срок. Тимофей Беспалый любил сына, и это чувство не угасло в нем даже с повзрослением Александра. Более того, привязанность к сыну переросла в некую страсть, и если он не видел Александра хотя бы сутки, то начинал глубоко страдать. Александр, зная, что после смерти матери отец остался абсолютно одинок, старался навещать его как можно чаще. Иногда он даже жил у отца по нескольку дней. В подобные минуты старый Тимофей разительно менялся: молодел, становился шаловлив и в своих чудачествах делался похожим на шестнадцатилетнего подростка. Когда время подходило к расставанию, старший Беспалый напоминал капризного ребенка, у которого отобрали любимую игрушку.

В этот день Александр пришел неожиданно рано.

Он едва кивнул отцу и, не разуваясь, прошел в комнату.

– Отец, – устроился Александр в мягком удобном кресле, крепко обхватив широкими ладонями подлокотники. Под пальцами он ощутил шероховатую поверхность дорогого материала. – Ты мне никогда не рассказывал о своей прошлой жизни. А ведь она у тебя очень интересная!

– Что ты имеешь в виду? – сразу насторожился Беспалый-старший.

Александр выдержал паузу и спросил:

– Ты знаешь такого вора по прозвищу Мулла?

Беспалый кашлянул и произнес:

– Это который в мечети, что ли?

– Нет, отец, это один старый зэк. Он сказал мне, что когда-то вы были дружны и будто ты сам был в законе.

Тимофей Егорович мгновенно постарел. Сейчас он выглядел глубоким стариком, разбитым множеством болезней.

– Муллу я знаю лет семьдесят, – наконец заговорил старик. – Да, действительно, он прав, когда-то мы с ним были большими друзьями. Вместе беспризорничали. Тяжкое было время! Или ты думаешь, что я все время был полковником и начальником колонии? Мне тоже пришлось хлебнуть лиха... Вот так! – чиркнул он большим пальцем по горлу. – Мне с малолетства приходилось воровать, так что я знаю не понаслышке, что такое залезть в чужой карман.

– Неужели это правда, что ты был вором в законе?

– Это тебе тоже сказал Заки? – подозрительно скосил взгляд на сына старший Беспалый.

– Да.

– Вот оно что... Заки решил достать меня с другой стороны. Это ему удалось! Я действительно был законником и стал вором куда раньше, чем Мулла. Блатному миру я сначала был известен не как полковник Беспалый Тимофей Егорович, а как карманник Удача! И знаешь, почему меня так нарекли?

– Нет.

– За быстроту и ловкость пальцев, – произнес Тимофей Егорович почти с гордостью. – Никто искуснее меня не мог вытащить кошелек. Ты чего кривишься?! Ты думаешь, это так просто?

Александр пожал плечами. Он никогда не видел своего отца таким воодушевленным. Рассказывая о своих юношеских подвигах, тот снова помолодел – откровения, на которые вызвал его взрослый сын, на несколько минут вернули его в то далекое время, когда он был молод и полон сил. Александр почувствовал, что отец даже благодарен ему за этот допрос и своими признаниями невольно облегчал душу.

– Вовсе нет.

– Это искусство! Так вот, в своем деле я был настоящим художником. Я мог снять часы у человека в тот момент, когда он давал мне прикурить. Это за две-три секунды! Вообще, в наше время карманник был не тот, что сейчас. Его уважали! Считалось, что он имеет в своих руках хорошую воровскую профессию. Тебе даже трудно представить, какие в мое время были карманники. За одно мгновение они могли извлечь кошель из самого бездонного кармана, показать нам, пацанам, сколько в нем денег, а потом так же незаметно положить его обратно. Обучаться у известного карманника считалось большой честью, потому что брали они к себе в ученики далеко не всех, а только самых одаренных, у которых пальцы были такие же чувствительные, как у скрипача-виртуоза. Хороший карманник на ощупь мог определить купюры любого достоинства. Порой казалось, что на подушечках пальцев у них глаза. Вот такие были мастера. В голосе Беспалого-старшего Александр уловил нотку грусти. – А Мулла, значит, по-прежнему ворует? – В этот раз в интонации отца Александр обнаружил участливые нотки, что совсем не было похоже на Беспалого-старшего.

– Ворует, – негромко подтвердил Беспалый-младший, – только это какое-то странное воровство. Крадет на виду у толпы кошелек с мелочью, а когда его ловят за руку, то даже не делает попытки скрыться и безропотно дает увести себя в милицию.

– Вижу, что тебя это смущает, – усмехнулся Тимофей Егорович. – Так вот я тебе скажу, что Заки Зайдулла такой вор, какие рождаются только раз в сто лет. Даже мне, а я в этом деле достиг наивысшего мастерства, – Беспалый-младший вновь услышал в его голосе скрытую гордость, – и то до него далеко. Неужели ты думаешь, что он не сумел бы избавиться от этого кошелька? Значит, так нужно! А воровал он на глазах свидетелей для того, чтобы снова угодить на зону. Он вор в законе, и для него тюрьма родной дом. Насколько я знаю, у него и детей-то нет? – вопросительно посмотрел он на сына.

– Нам ничего не известно.

– Ну, вот видишь! Воровская семья для него все. Такие, как Заки Зайдулла, отдают себя воровскому братству без остатка. И если потребуется, то они сожгут себя, чтобы остальным ворам жилось легче. Такие, как Мулла, – апостолы, на них равняются, им подражают. Ты знаешь, как Сталин предлагал поступать с ворами в законе? – неожиданно спросил Тимофей Егорович.

– И как же?

– Расстреливать! Без суда и следствия... По собственному опыту знаю, что это вряд ли помогло бы. И знаешь почему?

Александр скинул с себя китель, аккуратно повесил его на спинку стула. Он почти с раздражением посмотрел на две больших звезды на погонах. Его отец в это время уже пять лет, как был полковником! Да-с... И теперь, когда отец чуток приоткрыл завесу над своей таинственной биографией, он еще больше удивился его стремительному росту.

Звание полковника Александру Беспалому обещали дать еще в прошлом году, после того как он по достоинству сумел принять московскую комиссию. Высокому начальству он организовал такую небывалую охоту, какой они не видели даже в своих цивильных заповедниках: каждый из них увез по центнеру лосиного мяса. Среди них был один генерал-лейтенант – любитель остренького, – который пожелал поохотиться на медведя. Пришлось внять и этой прихоти. Медведя сначала изловили, после чего поместили в клетку, а потом под командой лихого прапорщика целая рота солдат гнала зверя прямо к вышке, на которой устроился генерал.

В результате общих усилий генерал привез в Москву медвежью шкуру.

Имелась и еще одна причина, которая заставляла Беспалого с оптимизмом думать о полковничьих погонах, – в колонии, где он барствовал, сидел племянник того самого генерала-медвежатника. Срок у парня был немалый – шесть лет. Вместе со своими приятелями он избил случайного прохожего, который вскоре скончался в больнице.

Год он успел отсидеть на малолетке, а потом его перевели во «взросляк». Александр Беспалый обещал не теснить парня и оформить ему условно-досрочное освобождение. Помня о высоком покровителе молодого заключенного, Беспалый не однажды закрывал глаза на его вспыльчивый характер и очень серьезные нарушения: однажды на одного из зэков был опрокинут штабель леса, и тот едва не погиб. Александр Беспалый через своих людей узнал, что в этом деле замешан племянничек генерала. В другой раз тот ткнул заточкой заключенного во время спора (видите ли, аргументов не нашел!), и только немедленное вмешательство врачей сумело уберечь раненого от летального исхода.

Подполковник Беспалый подумал, что нужно будет поздравить генерал-лейтенанта с грядущим юбилеем, и если он не поймет намека, тогда придется существенно добавить срок его родственничку, который тот давно заслужил.

– Почему, отец?

– Есть в христианстве такое понятие, как великомученики, это те люди, которые погибли за веру. Так вот, если перестрелять всех воров в законе, так они сразу приобретут ореол мучеников. И во всех зонах России у них мгновенно отыщутся тысячи последователей. Поверь мне, я слишком хорошо знаю породу этих людей.

– Отец, ответь мне еще на один вопрос.

– Спрашивай!

– Когда ты потерял пальцы на левой руке?

Тимофей Егорович нахмурился, он даже не пытался скрыть, что вопрос ему неприятен. Сын невольно затронул одну из самых чувствительных струн его души, которая болезненно зазвенела.

– Мулла тебе велел о пальце спросить?

Александр не стал лукавить:

– Да.

– Ты мне можешь сделать одолжение?

– Для тебя все, что угодно, отец.

– Я хочу поговорить с Муллой. Устрой мне встречу с ним.

– Понимаю... Сделаю!

Глава 3

ПОСЛЕДНИЙ ВЫСТРЕЛ

Тимофей Егорович Беспалый проработал в Печорской колонии без малого пятнадцать лет. При нем строились новые бараки, вышки, ограда, при нем зона превратилась в крепкую цитадель, способную выдержать многомесячную осаду. На ее территории ему были знакомы каждый столб, каждая доска, даже колючая проволока была протянута в том месте, где он указал. Беспалый-старший никогда не думал, что ему придется входить в зону в качестве посетителя.

– Пойдем ко мне в кабинет. Там ты почувствуешь себя увереннее. – Александр повел отца по длинному коридору, по которому гулко раскатывалось эхо шагов. – Насколько мне известно, это был и твой кабинет. – Он распахнул перед Тимофеем Егоровичем тяжелую металлическую дверь.

Беспалый-старший на мгновение остановился на пороге.

– Нет... Мой кабинет находился через комнату, – отозвался он каким-то глухим голосом.



Но и это помещение ему было хорошо знакомо. Три года подряд он являлся сюда каждый месяц в первый понедельник. Садился за стол и терпеливо дожидался, когда из коридора смертников приведут очередного заключенного.

Ждать приходилось, как правило, недолго: ровно в двенадцать часов дверь открывалась, и в сопровождении трех сверхсрочников и офицера сюда приводили «полосатика». Тимофей Егорович был палачом и приводил в исполнение смертные приговоры. Его всегда поражало, что смертники уходили покорно, без борьбы. Только через много лет он осознал, что в этом не было ничего странного. Каждый из них уже давно смирился с грядущей вечностью и исполнение приговора воспринимал как освобождение.

* * *

...Последний свой выстрел Тимофей Егорович помнил так отчетливо, как будто он был произведен не много лет назад, а вчерашним вечером. По случаю предстоящего увольнения он тогда облачился в парадную форму и прикрутил ордена на парадный китель.

Смертников в его колонию привозили со всего Союза. Среди заключенных она пользовалась дурной славой. И прежде чем переступить порог казенного заведения, кто-то трижды крестился, а кто-то тихо читал молитву, стараясь уберечься от беды. Некоторым это помогало.

Смертники занимали длинную вереницу камер в подвале административного корпуса, где всегда царила неестественная глухая тишина. Присутствие близкой смерти действовало на всех угнетающе, и даже контролеры, которые, казалось, должны были бы привыкнуть к еженедельным казням, общались между собой вполголоса.

Тимофей Беспалый три года совмещал обязанности начальника лагеря и палача.

До него приговоры приводил в исполнение двадцатисемилетний старшина, который уже на четвертый год службы возомнил себя карающей божьей десницей и не всегда здоровался даже с начальником лагеря. За кружкой пива он любил рассказывать о последних откровениях обреченных. Однажды, крепко перепившись, старшина принялся палить по воронам, что темной тучей летали над караульными вышками. Ему, видите ли, показалось, что это души убиенных, вознамерившиеся преследовать его.

О второй должности Беспалова знал весьма ограниченный круг лиц, с каждого из них была взята подписка о неразглашении государственной тайны. Даже супруга Беспалого, тихая сердечная женщина, не подозревала, по какой причине ее муж, задерживаясь по понедельникам на службе, домой является таким усталым и едва ли не с порога выпивает полный стакан водки.

Возможно, Тимофей Егорович сумел бы отвертеться от смежной «профессии», не вмешайся в это дело замполит, который cчитал, что подобное задание есть высшее доверие партии и настоящий партиец не вправе отказываться от него.

Тимофей Егорович по возможности старался не встречаться заранее со своими клиентами, даже не всегда прочитывал их дела, но непременно перед каждой акцией выпивал для поддержания духа рюмку водки.

В тот день Беспалый тоже не пожелал изменить установившейся традиции и из тяжелого граненого графина налил себе против обыкновения полный стакан. Он посмотрел на часы: через шесть минут должны были привести смертника. На столе лежала толстая папка с его делом, однако знакомиться с «послужным списком» приговоренного Тимофею Егоровичу не хотелось. Беспалый слышал о том, что другие исполнители сознательно прочитывают дела приговоренных, чтобы разжечь в своей душе ненависть. Беспалый не нуждался в этом: он знал, что за каждым из смертников всегда тянется длинный шлейф кровавых преступлений и что сам он всего лишь карающая десница судьбы, которая должна поставить крест на никчемной жизни осужденного.

Тимофей Егорович выпил. Закусывать хмельное зелье не стал – взял с тарелки тоненький ломтик солененького огурчика и громко вдохнул в себя ядреный дух. Потом выдвинул ящик стола, в котором лежал черный с полированной рукоятью «макаров», и стал ждать.

Через несколько минут дверь отворилась, и охранники ввели в комнату пожилого худощавого мужчину. Черты его лица показались Беспалому знакомыми, а когда тот заговорил, полковник понял, что перед ним был не кто иной, как старый знакомый – вор-рецидивист Шельма.

– Здравствуй, гражданин начальник! Неужели не признал бывшего кореша?

Настоящее имя Шельмы было Афанасий, фамилия – Степанов. Он, как и Беспалый, тоже был из беспризорников и тоже когда-то состоял в кодле Муллы, которая потрошила карманы граждан на толкучках и рынках. Афанасий был старше Беспалого на два года и, прежде чем они познакомились, уже успел отсидеть шесть месяцев в колонии, где сошелся с матерыми уркаганами и перенял у них многие секреты воровского ремесла. Шельма был удачлив, как воровской бог, и хитроумен, как голодная лисица. Собственно, за это он и получил свое погоняло. Отчаянности ему было тоже не занимать, он тырил не только засаленные потертые кошельки с мелочью, но и золотишко в ювелирных магазинах. С Шельмой всегда было легко, он умел не унывать, знал огромное количество блатных песен и частенько в развлечение себе и на потеху базарной толпе исполнял под гитару воровской репертуар. А Мулла и Тишка, не теряя между тем времени, собирали в карманах зевак, ошарашенных звонкоголосым пением безымянного артиста, легкие рублики.

Вот такой существовал у них подряд.

– Шельма? – удивился Тимофей Егорович.

– А то кто же? Вижу, что не сразу меня признал. А я ведь чувствовал, что нам еще придется встретиться. Вот, значит, как свидеться довелось.

– Капитонов! – обратился Беспалый к старшему караула. – Выведи свою команду.

– Товарищ полковник... так это же... не положено по инструкции. Приговор...

– Я кому сказал – выйди вон! – Кулак полковника грозно стукнул по столу.

Старший лейтенант Капитонов никогда не видел начальника колонии таким рассерженным. Даже во время прошлогоднего бунта зэков он казался куда более сдержанным.

– Есть! – Капитонов пожал плечами и вышел, увлекая за собой в открытую дверь подчиненных.

– Встретились... Жаль, что таким образом. За что же тебя под вышак подвели? Ведь ты же вор, а не мокрушник.

– А ты что, Тимошка, дело мое не читал? – сощурился Шельма.

– Признаюсь, не читал, – сказал Беспалый, усмехнувшись, добавил: – Чтобы потом не жалеть, в кого стрелять придется.

– Хм... Так, стало быть, ты – палач?

– Да.

– Ты меня как – сразу пришьешь или все-таки стульчик предложишь? – невесело съехидничал вор.

– Садись, – Беспалый показал на единственный стул, стоявший у стены.

– Ну, спасибо! Ты всегда был гостеприимным. – Шельма охотно опустился на привинченный стул. – Спрашиваешь, за что под вышку попал? У государства стибрил больше, чем нужно. А оно такие шалости не прощает.

– Это точно, – согласился Тимофей Егорович. – И что же именно?

Шельма невесело улыбнулся:

– Ювелирный магазин подломили. Трое нас было, да я один там свои пальчики умудрился оставить. Вот потому и взял все на себя. А двое подельничков в Москве гуляют. Сейчас, наверное, в «Метрополе» обедают.

– Понимаю...

– Когда же мы с тобой виделись в последний раз? Лет пятнадцать назад?

– Нет. Четырнадцать.

– Тогда ты был подполковником.

– Ошибаешься, Шельма, полковником.

– Ловко ты с нами тогда расправился. Никто не ожидал от тебя такой прыти. Из полутора тысяч воров только десятка два и осталось. А меня и Муллу ты тогда пожалел. Если бы не ты, не коптить бы мне небо еще четырнадцать годков. Спасибо говорить не стану, ты тогда свой должок мне возвращал. Не позабыл?

– Как же можно, Шельма? – искренне удивился Тимофей Беспалый. – Такое не забывается.

Он слегка выдвинул ящик стола и увидел заряженный «макаров». После чего так же незаметно задвинул ящик.

Афанасий три года отсидел вместо Беспалого, когда тот по неосторожности был уличен в карманной краже. В долю секунды Шельма незаметно выхватил у него из рук засвеченный кошелек и быстро сунул его себе в карман. Тогда только вмешательство подоспевшего наряда милиции спасло Шельму от расправы рассвирепевшей толпы.

– Так что ты будешь со мной делать, Тишка? – озабоченно спросил Шельма, вспомнив старую кличку Беспалого.

– А что мне с тобой делать, Афанасий? – пожал плечами Тимофей Егорович. – Тебе ведь помилование вышло. Заменили расстрел на четвертак. Вот тебе справка. – Он достал из ящика стола лист бумаги. – Считай, что с тобой получилась некоторая ошибочка. Можешь идти. Поздравляю тебя!

– Ты это серьезно? – не желал верить Шельма, поглядывая на документ. – Что там? Я же неграмотный. Читать так и не выучился.

– Серьезнее не бывает. – Беспалый поднялся и протянул Афанасию листок.

Шельма осторожно, словно боясь обжечься, взял бумагу.

– Так мне... идти?

– Иди!

– Спасибо тебе, Тишка. Вот уж не думал, что живым выберусь из этой богадельни. Прости, если что не так!

Шельма повернулся и вяло затопал к двери.

Тимофей Беспалый внимательно глядел в острый затылок Шельмы. Голова у вора была выбрита. Желтоватая кожа с многочисленными шрамами и царапинами очень напоминала ветхий пергамент, готовый расползтись при малейшем прикосновении. В основании черепа Беспалый рассмотрел небольшую шишку, из которой неряшливо, во все стороны, торчали редкие седые волосы.

Тимофей сунул руку в ящик стола, пальцы отыскали прохладную сталь. Еще несколько секунд он наблюдал за тем, как Шельма на одеревеневших ногах пробирается к приоткрытой двери, а потом, подавив в себе сожаление, Беспалый поднял пистолет и выстрелил.

Голова Шельмы брызнула кровью и множеством мелких осколков, и вор, раскинув руки, повалился на дверь, которая под тяжестью его сухонького тела распахнулась, словно хотела выпустить мертвого вора на волю.

Беспалый тяжело опустился на стул и, глядя на труп вора, налил себе полный стакан водки, а потом единым махом, как будто это была ключевая водица, вылил водку себе в утробу.

Как и в воровском мире, палачу, состоящему на государственной службе, не полагалось дополнительного вознаграждения. Умерщвление для него такая же обыкновенная работа, как и всякая другая. Вот только более нервная, что ли... А душу полагалось лечить хмельным зельем.

– Капитонов! – громко крикнул Беспалый. – Где ты там?! Черт тебя подери! Или, может быть, мне самому покойника тащить?

Вошел перепуганный старлей. За последний час полковник Беспалый сумел удивить его дважды. Значит, и у него нервы не железные, и все это чушь, что будто бы расстрел приговоренных для Беспалого такое же удовольствие, как для некоторых – игра на бильярде. Хуже всего было то, что в свой последний день полковник мог придержать документы Капитонова на очередное звание, и тогда прощай капитанские погоны! А значит, в ближайшее время постыдное увольнение из армии.

– Сейчас!.. Сидоров! – рявкнул Капитонов.

Напуганный гневом полковника, он готов был взвалить труп на собственные плечи и без всяких помощников закопать его на лагерном кладбище в тундре.

Рядовой Сидоров, потоптавшись немного у трупа, нагнулся и стал расстегивать на груди Шельмы рубашку.

– Отставить! – жестко приказал полковник Беспалый. – Похоронить его в одежде! – И, заметив недоуменные взгляды подчиненных, Тимофей Егорович добавил, размахивая пистолетом: – Вы что, плохо слышите? Так я сейчас вам уши-то прочищу!

Одежду казненных никогда не оставляли на территории лагеря. Это была давняя традиция, известная еще с екатерининских времен. Любой новобранец знал о том, что лагерная одежда приносит несчастье, а потому ее отсылали близким родственникам, которые тоже частенько относились к ней как к поганой – в глубочайшей тайне ее кипятили в семи водах, затем трижды промывали с песком и только потом хоронили за оградой кладбища, не забывая поставить над ней крепкий осиновый крест. Порой одежду казненного относили далеко в лес и, разорвав на куски, развешивали на деревьях, и тряпки затем служили птицам для постройки гнезд. Возможно, именно в птицах возрождалась душа казненного. Иногда одежду рвали на мелкие лоскуты, а потом конопатили ими избу. Считалось, что одежда казненного отпугивает от дома нечистую силу.

– Когда похоронить-то? – Капитонов недоуменно посмотрел на Беспалого. Да, полковник определенно был не в себе, надумал похоронить проклятие под стенами тюрьмы.

– Сейчас! Немедленно! – И, нахмурившись, он попытался объяснить: – Тебе легко было бы убить родного брата? Так он мне вроде брата был...

Казненных обычно хоронили в холщовых мешках, которые крепко сшивали суровыми нитками, будто опасались, что почивший узник способен вылезти через махонькое отверстие. С Шельмой все было иначе: начальник лагеря распорядился смастерить гроб, на дно которого уложили сосновые ветки. Домовину опустили на глинистое дно ямы. Потом полковнику Беспалому еще долго вспоминался холодный кладбищенский ветер.

* * *

...Тимофей Егорович, шагнув в знакомый кабинет, опасливо огляделся, словно ожидал увидеть на его стенах щербины от пуль и запекшуюся кровь, но новые цветастые обои спрятали от чужих взоров следы казней почти сорокалетней давности. Только тишина здесь осталась такой же гнетущей и глухой.

Александр уверенно сел за стол, и Беспалый-старший вдруг понял, что сын сидит за тем самым дубовым столом, который когда-то принадлежал ему. Тимофей Егорович не был суеверным человеком, но в этот момент его передернуло от ужаса.

– Ты знаешь, что было в этом кабинете? – тихо спросил Тимофей Егорович.

– Могу только догадываться. – Кривая улыбка тронула губы Беспалого-младшего, и Тимофей Егорович понял, что сын знает куда больше, чем хочет показать. Александр Беспалый обвел долгим взглядом помещение, словно пытался увидеть души казненных. – Если хочешь, мы можем найти другое место...

– Нет, – отрицательно покачал головой Тимофей Егорович. – Буду разговаривать с ним здесь.

– Хорошо. Сейчас приведут Муллу. Сколько же ты с ним не виделся?

– Вечность! – глухо выдохнул бывший кум.

* * *

С Заки Зайдуллой Тимофей впервые повстречался, когда им обоим было по тринадцать лет. Заки в то время верховодил группой подростков-беспризорников, которые крали все, что лежало без присмотра. Но особым спросом у них пользовался харч, а потому большую часть времени они проводили на рынках, где таскали с лотков продукты и доводили мастерство карманника до настоящего искусства.

На момент встречи Тимофей уже четвертый год жил без родителей, потеряв их в знойное холерное лето. В тот страшный год курносая забрала к себе почти все село, и дворы, некогда славившиеся на всю округу своей веселостью, не способны были даже на скорбный плач. Порой некому было оттащить покойников на погост, и они разлагались во дворах, прели в душных хатах. Из огромной семьи в пятнадцать человек Тимофей остался один.

На его глазах сначала скончалась матушка, через день умер отец. В течение месяца один за другим ушли двенадцать братьев. Его охватывал ужас, когда он видел муки близких, исходящих обильной рвотой и поносом. Особенно жаль было шестилетнего братишку, измучившегося от бесконечных судорог. Мальчик постоянно звал мать, скончавшуюся неделей раньше, и, видно, душа умершей вняла просьбе младенца и в одну из душных ночей призвала мальца к себе.

Тимофей оставался крохотным живым островком посреди царившей смерти: он видел, как костлявая забирает в свои цепкие лапы один двор за другим, а сам он не ощущал даже малейших признаков болезни. Будь он старше и религиознее, то воспринял бы свою неуязвимость как божью отметину, а может быть, наоборот, увидел бы в соседстве живой и мертвой плоти нечто сатанинское. Не исключено, что на том свете за него кто-то очень крепко молился, если курносая не желала забирать его ослабленное голодухой и страхом маленькое тельце.

Тимохе впервые по-настоящему повезло, когда холерные команды начали сжигать дома с умершими. Почувствовав запах гари, он вышел из дымящейся хаты, напоминая бестелесный дух, воспаривший над почившими. И если бы холерная команда не была закалена многими смертями, то, возможно, поверила бы в его святость.

Так Тимоха прибился к холерному отряду, с которым целый год разъезжал по деревням и селам Поволжья, ликвидируя очаги поражения. Зная о небывалом даре мальчишки, санитары сполна использовали его в своей работе и, прежде чем поджигать дом, посылали Тишку осмотреть хату, не остался ли кто живой. Случалось так, что в избе находились умирающие люди, – единственное, что можно было для них сделать, так это оттащить подальше на улицу, где жар от полыхающего дома был не столь силен. И только однажды, рядом со скрюченным трупом молодой женщины, в люльке, набитой соломой, он нашел годовалую девочку, которая мило улыбалась на его нежданное появление.

Видно, девчушка была слеплена из того же самого теста, что и он. И молодые комсомольцы, не привыкшие еще поносить бога, со страхом перекрестились, когда из царства смерти Тимофей вынес живое светловолосое чудо.

Еще через год Тимофей перебрался к тетке в Москву. Тетка не выразила особой радости от появления племянника, но зато не отказала в ломте хлеба и крынке молока. Тимоха, в свою очередь, как мог помогал ей по дому – колол дрова, таскал воду и каждое утро ходил на базар.

Именно на рынке с ним произошел случай, который перевернул всю его жизнь. Тот день был предпасхальный, и, кроме обычных продуктов, он должен был купить десятка два яиц, а еще муки для калачей. Базар был многолюден и напоминал растревоженный улей, жужжащий на все голоса и нахваливающий выставленный товар. У одного из прилавков его внимание привлек парнишка, который больше смахивал на ротозея, чем на покупателя: он поглядывал по сторонам, приценивался к товару, но ничего не покупал. Порой он уверенно врезался в толпу, подставлял под ее течение плечо, и было заметно, что хаос и толчея доставляют ему немалое удовольствие. Вдруг Тимоха увидел, как правая рука парнишки быстро скользнула в карман пальто стоявшей рядом с ним женщины и стремительно извлекла оттуда кошелек.

«Вор!» – догадался Тимоха.

А парнишка, словно почувствовав чей-то пристальный, чужой взгляд, резко обернулся и, углядев в толпе застывшего Тимофея, дружелюбно подмигнул ему. Карманник действовал умело и очень быстро, пальцы у него были длинные и неимоверно гибкие. Он мгновенно открыл кошелек и выгреб из него аккуратно сложенные купюры, после чего небрежно швырнул кошелек себе под ноги. Тимохе он напоминал фокусника в цирке, способного одурачить несколько сотен зрителей. Но сейчас вор блистал своим мастерством перед единственным зрителем. Затем он так же рисково сунул руку в карман крупного грузного мужчины, проследовавшего мимо него неповоротливой тяжелой баржой. Вор растопырил ладонь, и между пальцев у него мелькнули несколько банкнот.

Поддавшись какому-то необъяснимому порыву, Тимофей подошел поближе. В этот момент он напоминал заинтересованного зрителя, которому обязательно хочется разгадать секрет мастерства фокусника. А вор будто бы дразнил мальчишку – его тонкая рука уже юркнула в сумку полногрудой бабы, возвратившись с каким-то блестящим предметом. Что удивительно, на карманника совершенно никто не обращал внимания, каждый был занят своим делом: торговался с продавцом, присматривался к товару, просто прогуливался в толпе.

Тимофей подошел еще ближе. Вор был на удивление молод, старше Тимохи на каких-то два-три года, и тем не менее Тимофей ощущал, что за плечами этого парня был куда более весомый жизненный багаж, чем тот, что выпал на его долю. Вор находился от него в каких-то двух шагах – глаза нагловатые, с ехидной смешинкой. Скорее всего карманник был из бывших беспризорников, сумевший за счет своего преступного таланта не только вырваться из подвалов, кишащих крысами, но и приодеться так, что его вполне можно было бы принять за ученика старших классов из зажиточной семьи.

Следующей своей жертвой карманник наметил невысокую старушку, суетливо перебирающую развешанные платья. Созерцая ее сухую фигурку, согнутую десятилетиями прожитой жизни, невозможно было представить на ее плечах ни одно из висящих платьев. Вор приблизился к ней почти вплотную. Тимофей даже предугадывал, как должна была произойти кража: парнишка приблизится вплотную, затем левой рукой закроет от глаз старушки сумку, беспечно болтавшуюся у нее на запястье, а правой мгновенно выхватит из сумки очередную добычу. Но неожиданно вор развернулся и сунул руку в карман пальто стоявшего рядом мужчины. Через мгновение в его руках оказалось увесистое портмоне.

– Ах ты, шельмец! – разъяренно крикнул мужчина и ловко ухватил карманника за шиворот. Он так крепко тряс паренька, что тот напоминал котенка, которому хозяин устроил очередную выволочку за изгаженный пол. – Отдавай кошелек!

– Чего пристал! – возмущенно заныл парень. – Не видел я твоего кошелька!

Толпа вокруг них мгновенно разомкнулась, и мужчина с парнем оказались посередине круга. Воров на базаре ловили не каждый день, и зевак собралось немало. Тимоха видел, что многие сомневаются, что паренек действительно вор. По их мнению, он никак не тянул на карманника, с первого взгляда было видно, что он из обеспеченной семьи. Один только костюмчик на несколько сотен рубликов потянет. Наверняка мужчина обознался. Кто-то в толпе даже посочувствовал попавшемуся парню.

– А где же тогда мой кошелек?! – не унимался мужчина.

– Да ты посмотри на этого пацана! В сумку к нему загляни! – ткнул паренек пальцем в стоящего рядом Тимофея.

– Покажь сумку! – повернулся мужчина к Тимофею.

Тимоха пожал плечами и безразлично открыл сумку.

– Да тут вас целая шайка! – оторопел мужчина, схватив Тимофея. – Вот он, мой кошелек! – Он торжественно вытащил из сумки темно-коричневый лопатник и показал его сочувствующей толпе. – А ну куда?! – вновь вцепился он в паренька, попытавшегося шмыгнуть в толпу.

– Ты насчет шайки брось! – воспрял паренек. – Меня маманя на рынок отправила зелени купить, да еще огурцов килограмма два.

И, достав из кармана огромную авоську, продемонстрировал ее собравшимся. Было видно, что в ней действительно перетаскан не один центнер овощей.

– Настоящего вора издалека видно. А ну, отпусти парня! – послышались голоса в его защиту. – Вещь порвешь!

Мужчина разжал кулак, и парень брезгливо дернул плечом, после чего уверенно шагнул в толпу, где тотчас скрылся.

– Сволочи! Жулье! Житья от вас нет! Давай в милицию! – уверенно потянул мужчина за собой Тимофея.

– Вешать таких надо на площади, чтобы другим неповадно было! – выкрикнул из толпы лохматый старик.

– А раньше и вешали, – живо подхватил молодой мужчина лет тридцати пяти, в пестрой кепке. – Болтается такой висельник на площади и других воров на разум наставляет.

– Это тебе в науку! – Мужчина размахнулся и наотмашь ударил Тимофея. Из разбитого носа мгновенно брызнула кровь. – Пойдем со мной!..

– Никуда я не пойду! – закричал Тимофей. – Это не я!

– Вырываешься, стервец! Все вы так говорите! От меня не уйдешь, я еще и не таких, как ты, за рога брал! – Мужчина вцепился в Тимофея обеими руками. – По таким мерзавцам, как ты, давно тюрьма плачет!.. Ничего, она тебя сполна вылечит!

– Дяденька, да что же это вы?! Не брал я ваших денег! Зачем они мне?! Отпустите меня! – взмолился Тимофей. – Мне этот вор специально кошелек подсунул!

– Все они головорезы! – высказалась пожилая грузная тетка. – На прошлой неделе я бельишко свое повесила. Ничего там такого не было, штаны да трусы. Так все с веревок поснимали! Даже рваные платья! Так вот у нашего дома такие же бродяги ошивались, вот они и сперли! А как спросишь, так они все ни при чем!

– В иные времена за это руки рубили! – не унимался молодой мужчина в пестрой кепке. – Своровал разок – кисть долой! Украл второй раз – секли по локоть. А уж если в третий, будь добр и головушку бестолковую подставляй. И помогало ведь! Да и как не поможет...

– И сейчас все это надобно делать. Тогда, глядишь, совсем воровать перестали бы.

Тимофей упирался, цеплялся за прохожих, но мужчина крепко держал его.

– Ах ты, поганец! Ты еще кусаться будешь! – И он опять сильно ткнул Тимофея локтем в лицо.

Тимоха почувствовал, как лопнула на губах кожа, и кровь липким неприятным соком брызнула на ворот рубашки.

– Дяденька, отпусти! Не брал я твоих денег, это он мне кошелек сунул!.. Христом богом тебя прошу, помилуй меня! Никого у меня более не осталось, ни тятеньки, ни матушки, все от холеры померли!

Мужчина уже выволок Тимоху из толпы и уверенно тащил его в милицейский участок.

– На жалость, стервец, берешь! Только это тебе не поможет! У меня у самого шестеро детей, и всех кормить надо! Хотел их без гроша оставить! Гаденыш ты эдакий! У меня в милиции свояк работает, так он тебя упечет куда надо! – зло пообещал он.

А еще через минуту базар загудел прежней размеренной жизнью – с бранью, матом, словесными перепалками, а на мужчину, волокущего с торга худенького подростка, уже никто не обращал внимания. Подумаешь, невидаль какая – вора поймали! Базар еще и не такое видывал.

Милиция размещалась в подвале старого особняка. Из его окон были видны только ноги прохожих, да еще слышен был базарный гул. В этом же помещении размещалась временная тюрьма, где содержалось десятка два воров, терпеливо ожидающих небыстрого суда. Мужчина втащил Тимоху в дверь и с силой швырнул его с лестницы. Разбивая лицо, голову, колени, Тимоха скатился по деревянным ступеням прямо под ноги высокому парню в выцветшем галифе. Тот перешагнул через распластанное тело Тимофея и хмуро поинтересовался:

– Еще один вор?

– А то как же! От горшка два вершка, а уже ворует! Пороть бы их прилюдно, вот тогда, может быть, и вышло бы что-нибудь путное. А так, – безнадежно махнул мужчина рукой. – Маета одна!

– Зря ты возрасту удивляешься, у нас таких – три камеры битком! Как зовут? – строго спросил парень у Тимофея.

Тимоха, предчувствуя новый и очень нелегкий зигзаг в своей судьбе, расплакался от обиды и бессилия перед нависшим роком.

– Тимофей меня зовут, только я не вор.

– Как же не вор, когда у тебя кошелек нашелся?! – сердито завозмущался дядька.

– Это тот парень в костюме мне его подбросил, когда я рядом стоял, – жалобно запричитал Тимофей.

– Вот оно что, – безрадостно протянул парень в галифе. – Ну ничего, в тюрьме посидишь, она тебя выправит. Там у тебя будет предостаточно времени, чтобы крепко обо всем подумать. А ну вставай, говнюк! – потянул он Тимофея за ворот. Рубаха с треском разошлась. – Иди к своим дружкам. Давай, давай, они тебя уже ждут. Там тебя научат жизни! – подгонял он пинками мальца к огромной железной двери. – В кутузке сидеть, это тебе не кошельки на базарах тырить. Присмотри за ним, пока я ключи достану.

– Можешь не торопиться! Я с этого воренка глаз не спущу. Это же надо! – в который раз восклицал мужчина. – Хотел без копейки меня оставить. Я же пни выкорчевывал. Весь мой заработок за полгода!

– Милости прошу!

Дверь распахнулась, и парень в галифе с силой втолкнул Тимофея в полутемное помещение. В нос ударило кислым запахом испражнений и застоявшейся сырости, а затем дверь за его спиной гулко захлопнулась. Камера была переполнена и больше походила на вход в преисподнюю, где громилы дожидались своего часа, чтобы предстать перед глазами падшего ангела.

Тимофей неловко затоптался у порога, съежившись под множеством настороженных взглядов. Через минуту юные узники потеряли к Тимофею интерес, и камера вновь загалдела мальчишескими голосами: они весело переругивались между собой, вспоминали многочисленных приятелей и хвастались удачным воровством. Среди них выделялся худенький долговязый татарчонок, который без конца сцеживал слюну через огромную щербину между зубами и громко, перебивая других, рассказывал о своих удалых подвигах. Из его слов получалось, что он числился в отчаянных разбойниках и на рынке не существовало прилавка, где бы не похозяйничала его тонкая и юркая рука. Татарчонок был весел и задирист, чувствовалось, что прозябание в кутузке дело для него привычное.

Тимофей даже не знал, куда ему присесть, – все места были заняты, никто из мальчишек не желал даже подвинуться. Беспризорники смолили цигари и так искусно матерились, что Тимофей почувствовал себя в их обществе домашним дитятей, впервые выпорхнувшим из-под опеки заботливой гувернантки.

Татарчонок неожиданно повернулся к Тимофею, продолжавшему стоять у двери, и почти по-приятельски спросил:

– Ты кто такой?

– Тимоха меня зовут.

– А кличка у тебя какая?

– Кличка? Нет у меня клички.

Тимофей вновь ощутил на себе всеобщее любопытство и внутренне сжался. Но сейчас во взглядах сорванцов было нечто иное. Татарчонок действительно был старшим в этой многоликой компании, когда он говорил, то замолкали даже в самых дальних углах камеры.

– Как же ты без клички тыришь? – очень искренне удивился он.

– А я не тырил.

– Вот как? Чего же ты тогда здесь очутился?

Тимоха пожал плечами:

– По недоразумению. Воровал не я, а один парень. Он стащил у дядьки кошелек и мне его подкинул. А меня схватили.

– Хм... В нашем деле это бывает, – согласно протянул татарчонок. – А может, тебя под нары нужно загнать, если ты не вор? – предложил он, хитро посмотрев на пацанов, которые вдруг весело заулыбались в предчувствии забавной потехи. А потом, сделавшись неожиданно серьезным, поинтересовался: – Какой он из себя, этот хмырь, что кошелек тебе сунул?

Тимофей пожал плечами:

– Невысокий такой. Худой... На пальце у него кольцо в виде черепа, – поднял он правую руку.

– А-а, знаю... Валек это! – веско высказался татарчонок. – Вот кого надо бы под нары сажать. Он верха спустил. Ты не первый, кого он под монастырь подводит, для него это забава. Ну, вот как для меня курево, – отшвырнул он дымящийся окурок.

– Разве это хорошо – честных людей в тюрьму сажать?

Татарчонок заметно нахмурился:

– По-твоему получается, что, кто в тюрьме сидит, нечестные, так, что ли? Да если разобраться, то честнее вора человека и не сыщешь! Я правильно говорю, пацаны?

– Правильно, Заки! – раздалось со всех концов камеры.

– Воры – честный народ!

– Что ж нам с тобой делать-то? Ты всегда такой тихий?.. А что, и кличка хорошая, Тишкой будешь! Хорошая кличка?

– В самый раз, Заки, – одобрительно загудели пацаны. – Умеешь ты новичков крестить! Теперь ему от Тишки до самой смерти не отмыться.

– Ладно, чего стоишь? В тюрьме для всех места хватит. А ну, брательники, двигай! Дайте настоящему уркагану дорогу. Вот сюда садись, рядом со мной. – И Заки крепко обнял Тимофея за плечи.

Глава 4

ВСТРЕЧА С МУЛЛОЙ

...Тимофей Егорович не сразу узнал Муллу. От прежнего Заки Зайдуллы остались только выразительные живые глаза, настолько черные и глубокие, что можно было предположить, будто бы именно в них ночь спасается от дневного света. Мулла смотрел на него в упор и терпеливо дожидался, когда Тишка, не выдержав его пристального взора, отведет глаза в сторону.

Кожа на высохшем лице Муллы была разодрана многочисленными шрамами, грубовато заштопанными. Но особенно выделялось три шрама: один кривой ужасной линией рассекал лоб, другой – проходил через нос и убегал далеко за скулу, третий, самый страшный, – жирной багровой полосой начинался у левого виска, проходил через всю щеку и раздваивался на подбородке. Лицо Муллы оставляло неприятное впечатление, казалось, что неумелый «лепила» выбрал его лицо в качестве полигона для своих хирургических упражнений.

Мулла был неимоверно худ, словно десятилетия просидел на воде и хлебе. Вот только руки его не изменились. Как и прежде, фаланги пальцев оставались длинными и гибкими. Ни тяжесть прожитых лет, ни лагерное житье-бытье не вытравило из его сатанинских глаз озорного огонька, который когда-то сводил с ума женщин. Да и сам Мулла не одряхлел с возрастом, лишь стал похож на корявое высохшее дерево, которое никак не желало ломаться и готово было поскрипывать на сильном ветру еще не один десяток лет.

Тимофей Егорович невольно поднялся со стула:

– Заки?

Мулла неодобрительно оглядел Беспалого и после некоторого раздумья слабо пожал протянутую руку.

– Значит, ты теперь мухобой?

Беспалый сдержанно улыбнулся:

– Что-то вроде того.

– Зачем из барака выдернул? Неужели соскучился? А может, помирать срок пришел, и ты надумал проститься? Хе-хе-хе! Поживешь еще! У тебя даже румянец на щеках играет. Располнел ты, Тимоха... Тебе бы к нам на лагерную диету, ты бы тогда мигом скинул лишних полтора пуда. Медицина что говорит? Лишний вес вредит здоровью!

– Я тебя часто вспоминаю, Заки, – вздохнув, ответил Беспалый. – Как это ни странно, но чем ближе последний час, тем воспоминания юности становятся острее.

– Ого! Ты меня удивляешь, Тимоша. Вот уж не думал, что начальник колонии, хоть и бывший, может быть философом! Впрочем, все в руках Аллаха...

Мулла никогда не забывал о том, что он мусульманин, и часто поминал Аллаха. Увидев свободный стул напротив Тимофея Егоровича, он сел и выжидательно перевел взгляд на Александра. Теперь он видел, как сын похож на отца. Пройдет десяток лет, и барин станет точной копией своего отца, Беспалого-старшего.

– Заки, если желаешь, можно будет устроить тебе досрочное освобождение. Засухаришься... А желающие найдутся, уверен! Если что, поможем. Больших грехов за тобой не числится. И администрация не станет возражать.

Беспалый кивком указал на сына, который с интересом наблюдал за разговором бывших корешей. Оба старика чем-то напоминали богобоязненных странников, исходивших немало дорог, но под конец жизни вернувшихся в храм. Вот только место паломничества – тюрьма!

– И ты предлагаешь сухариться человеку, который почти полвека просидел за решеткой?! – возмутился старый зэк. – Да если я отсюда уйду, в лагере вообще правда умрет! А потом, здесь меня все знают, уважают. Я – Мулла, и этим многое сказано. А кем я буду на воле? Вокзальным побирушкой? Так, что ли? Молчишь?

– Мне нечего сказать.

– Ты лучше ответь мне, что стало с Шельмой? Я кое-что, конечно, слышал, но хотелось бы узнать от тебя.

Тимофей Егорович посмотрел на сына, потом перевел взгляд в угол, куда когда-то брызнули мозги казненного вора, и отвечал с откровенностью, на которую только был способен:

– В общем, так получилось... Я проводил его в последний путь... От меня мало что зависело.

Мулла понял все. Он крепко сжал губы, и кожа на его скуластом лице натянулась. Казалось, еще секунда и творение неизвестного хирурга разойдется по кривым швам.

– Аллах рассудил правильно, этим... последним, – подобрал он наконец нужное слово, – должен был быть именно ты.

– Саша, у тебя водочки не найдется? Все-таки не так часто я со своими друзьями вижусь... Кто знает, когда доведется в следующий раз.

– А ты переходи в наш барак, тогда мы еще успеем глаза друг дружке намозолить. А я тебе угол выделю и пидораса персонального, который тебя обслуживать будет. Не позабыл, как это делается? – со смешком спросил Мулла.

Тимофей Егорович криво усмехнулся, сверкнув золотой фиксой в правом углу рта. Беспалый в молодые годы всегда одевался франтово: на ногах яловые сапоги, которые непременно съеживались в гармошку. Когда он шел, скрип сапог доводил до экстаза всех девок в округе. Костюмы он заказывал у лучших портных. Рубашка на нем обычно была ослепительно белая. Еще Тишка любил запонки из чистого золота, а вот галстуков не признавал: ворот у него всегда был расстегнут, и из него выглядывала тельняшка, с которой он расставался только в бане. Золотая фикса была изобретением самих воров: традиция подпиливать здоровый зуб и ставить на него золотую коронку уходила в дальние времена, когда каждый уважающий себя уркач имел привычку вставлять в пасть желтый благородный металл.

Сейчас на Тимофее Егоровиче не было ни яловых сапог, ни кепки-восьмиклинки, и вместо дорогих австрийских часов, которыми он когда-то любил щеголять перед приятелями-ворами, он теперь носил самые что ни на есть обыкновенные – «Победу» с исцарапанным стеклом и засаленным ремешком. Однако золотая фикса на клыке Беспалого-старшего блестела так же ярко, как и в молодые годы, и недвусмысленно напоминала о его воровском прошлом.

– Разве такое забывается! Только инструмент у меня притупился, – отшутился Тимофей Егорович.

Беспалый-младший достал из шкафа бутылку французского коньяка, расставил на столе рюмки и разлил в них коричневую жидкость. Коньяк был отменный, комната мгновенно наполнилась ароматом.

– Вот что я тебе скажу, гражданин начальник, – поморщился Мулла, – убери это пойло, им только свиней травить. У тебя спиртяшки не найдется? Мой желудок к нему больше привычен.

Александр Беспалый улыбнулся. Ему импонировал этот старый зэк, чей язык был остер, как турецкий ятаган. И вообще, зэков такого калибра, как Мулла, по всей России можно было отыскать теперь не более десятка.

Он был реликтом, мамонтом давно ушедшей эпохи, сумевшим пробиться через толщу времени, донести угасающие воровские традиции до нового поколения урок. И если его сейчас выставить за ворота зоны, то уже на следующее утро бездыханное тело Муллы найдут у стен тюрьмы. Такие, как он, не могут жить без размеренного порядка, переклички, воя сирен, колючей проволоки и даже лая собак.

– Есть у меня спирт! – С этими словами Александр достал из шкафа литровую бутыль. – Это только для самых важных гостей.

– А знаешь, гражданин начальник, мне надо бы отказаться от твоего угощения: не по воровским это понятиям – брать чарку из рук скворца. Но, думаю, братва не осудит меня за это, ведь сегодня особенный день!

– А ты и не бери! – серьезно ответил Беспалый-младший. – Я тебе на стол поставлю.

Осторожно поставив стакан перед Муллой, он ободряюще улыбнулся. Заки Зайдулла внимательно наблюдал за тем, как тоненькая струйка спирта наполняет стакан.

Беспалый-младший знал об этой странной привычке Заки Зайдуллы пить неразбавленный спирт. Причем выпивал он его не залпом, как делают большинство людей, а небольшими глотками, ополаскивая при этом огненной жидкостью рот, – именно так поступают дегустаторы, определяя вкусовые качества напитка. Мулла сделал небольшой глоток и от удовольствия сладко сощурился, напоминая разнеженного кота, почувствовавшего тепло весеннего солнца после затяжной снежной зимы. А потом так же неторопливо стал тянуть спирт – глоток за глотком, ни разу не поморщившись.

– Заки, чтобы так пить, нужно иметь луженый желудок! – заметил Тимофей Егорович.

– Посидел бы с мое, похлебал бы баланду, и у тебя такой же был бы! – едко отозвался Мулла.

Не отрывая стакана от губ, Заки Зайдулла внимательно разглядывал своего давнего другана. Ему показалось, что Тимоха мало изменился, даже полковничьи погоны на старом кителе не могли затмить сияния его воровской золотой фиксы. Он по-прежнему оставался вором! Это ощущение складывалось не только из его поведения, но еще из-за многих приобретенных им привычек. Так, например, Беспалый-старший не терпел собачьего лая и как бывший зэк никогда не держал в своем огромном доме псов. Другое дело служба, где конвойные овчарки полагались по штату и им выдавалось довольствие, не уступающее офицерскому. Но, даже будучи кумом, он предпочитал двойные двери, чтобы отгородиться от харкающего злобного лая.

– Не надо, Заки! – жестко произнес Беспалый-старший. – Я свое вот так отсидел! – И он резким красноречивым движением рубанул ладонью по горлу. – Или, может, ты позабыл?

Мулла осторожно поставил стакан на стол и сухо ответил:

– Я никогда ничего не забываю, Тимоша!

* * *

Воры на Руси испокон веку считают, что баба приносит одни несчастья, и потому ни один настоящий уркач не связывает себя семейными узами. Семья – это как пудовое ядро на ногах у каторжника: прежде чем сделать шаг, следует поднять ядро на руки, а там ступай себе, пока хватит сил. От таких упражнений у арестанта очень скоро появляется грыжа и болезни позвоночника.

Иное дело мимолетная любовная привязанность, которая не требует от вора каких-либо душевных усилий и общепринятая плата за которую – бутылка хорошего вина, закуска и немного денег на жизнь. На что может сгодиться женщина в воровском промысле, так это на то, чтобы стать хитрой наводчицей или красивой приманкой, – вот здесь ей нет равных! Не один лопоухий фраер поплатился своим кошельком, безрассудно клюнув на наживку в виде коварной красотки.

Именно пренебрежение к выстраданной воровской заповеди и привело молодого московского уркача Тимофея по кличке Удача в глухой таежный лагерь строгого режима на Полярном Урале.

* * *

Тогда Тимохе казалось, что встречу с Лизой Рогожиной ему подарил слепой случай, но лишь через полгода знакомства, когда оказалась уничтоженной большая часть его корешей, а меньшую заперли в лагерях, он понял, что это была тонкая, тщательно подготовленная акция чекистов.

Его непродолжительный роман с красавицей Лизой начался с того, что как-то раз на рынке молодая женщина попросила его помочь выбрать для нее подходящий кусок мяса, сославшись на то, что ничего не смыслит в гастрономических изысках. У Тимофея, польщенного вниманием смазливой дамочки, вдруг неожиданно отказали тормоза и напрочь отключился инстинкт самосохранения. Внимательно окинув незнакомку с ног до головы долгим взглядом, Тимоха понял, что перед ним женщина редкой красоты, экземпляр, каких во всей Москве не более одного десятка.

Их отношения развивались стремительно – на следующий день молодой, удачливый вор повел девицу в «Метрополь», а вечером поразил ее в постели мужской силой и пылкостью ласк. Уже через неделю он представил ее своим друзьям как невесту. По воровским понятиям это было вопиющим нарушением традиций, но урки простили нечаянную слабость бывшему беспризорнику, который к тому времени возглавлял ватагу жиганов и карманников, с полным правом носил кличку Удача и мог считаться полновластным хозяином двух рынков в центре столицы.

Тимофей таскал Лизу едва ли не на все воровские посиделки, на все малины, где она очень быстро сумела перезнакомиться не только с уркачами, но и с их подругами. А месяца через три началось страшное: в воровские хазы, о которых знали лишь самые проверенные люди, нагрянули чекисты и в первый же день арестовали столько урок, сколько за все последние три года. Дальше – хуже: воров хватали на улицах, вязали на майданах, вместе с ними арестовывали сбытчиков краденого...

Но чаще всего чекисты расстреливали воровскую братву прямо во дворах, освобождая себя от хлопотной обязанности водворять уголовный элемент в тюремные камеры, а потом возиться с ними в следственных кабинетах. Пострадали даже безобидные «голубятники», которые были виновны лишь в том, что по бедности таскали развешанное на чердаках белье.

Но совсем неожиданным было внезапное исчезновение Лизы. И тут Тимофей поймал себя на мысли, что не знает о своей возлюбленной ровным счетом ничего: ни у кого она живет, ни с кем водит дружбу, ничего он не ведал и о ее родственниках. Его стали мучить сомнения. В действительности ли она та, за кого себя выдавала?

Жиганы во главе с Заки Зайдуллой, которого в воровской среде уже успели прозвать Муллой, явились в квартиру Тимофея без предупреждения, среди ночи – один из домушников умело отомкнул тяжелую дверь отмычкой, и пацаны бесшумно, словно тени, вошли в комнату.

Тимоха, увидев «гостей», от неожиданности побледнел, но старался держаться непринужденно. Он прекрасно понимал, что так, по-тихому, к нему могли явиться только те, кому воровской сход поручил без лишнего шума разобраться с провинившимся и привести приговор в исполнение. Тимоха сумел перебороть страх и даже нашел в себе силы предложить бывшим корешам водки. Они не отказались, но первым выпил Зайдулла, и только после этого к угощению посмели притронуться и остальные. Явившиеся на толковище жиганы еще совсем недавно были свитой Тимофея. Тогда ему достаточно было цыкнуть на любого из них, чтобы вся компания целую неделю тряслась от страха. Но сейчас, сопровождая Муллу, они уже ничего не боялись, будто заматерели, чувствуя себя настоящими уркаганами. Нагло развалившись на стульях, они с едкими усмешками посматривали на хозяина квартиры.

– Ты знаешь, зачем мы пришли, Тимоша? – наконец спросил Мулла. Вежливо так спросил, без нажима.

– Понятия не имею, – спокойно и с достоинством ответил Тимофей.

– И даже не догадываешься? – внимательно посмотрел в глаза Удаче Зайдулла.

– Не догадываюсь, – так же невозмутимо повторил Тимофей.

– Ну, тогда мне придется тебе кое-что пояснить. Твоя лярва заложила всех уркачей. Не обижайся, Тимоша, но с тебя будет спрос строгий.

– С чего ты взял, что это она? – нахмурился Тимофей.

– А ты спроси у жиганов, – кивнул Мулла в сторону парней, с хмурыми лицами наблюдавших за их разговором. – Один из них видел ее на Лубянке. И встречали ее там, как принцессу, – под белы руки, по красному ковру...

От услышанного у Тимофея отлила кровь от лица.

– Убью суку! – только и смог вымолвить он.

Мулла, казалось, не расслышал его негодующего возгласа.

– Мы хотели бы у тебя спросить, Тиша, а не ты ли будешь вторым сапогом, что затоптал все наши хавиры?

– Ты думай, о чем базлаешь, Мулла! Ты меня давно знаешь. За такое и ответить можно. Удача таких слов не прощает!

– Ага, вот как ты запел... Но боюсь, что на этот раз удача от тебя отвернулась. Ты, Тиша, пригрел змею у себя на груди. На воровские традиции начихал. Где твоя падла?!

Тимофей неожиданно сник:

– Не знаю, братцы, сам ее ищу. Нигде нет! Сначала я думал, что с ней случилось чего-то, а когда братву начали гасить, так я сам стал неладное подозревать. Только в том, что произошло, нет моей вины. Заворожила она меня, сука, своей красотой! Втюрился в нее, как пацан пятнадцатилетний. Ей-богу, братцы. – И Удача в ожидании понимания посмотрел на жиганов. – Неужели ты мне не веришь, Мулла? Мы же с тобой старые подельники, оба из беспризорников выросли.

– Нынче совсем другие времена наступили, Тимоха, – отрезал Зайдулла. – Сам знаешь, чекисты умеют работать: сейчас урками и жиганами все тюрьмы забиты. Трудно теперь кому-то верить. А потом, за все это кто-то и ответить должен. Ты согласен со мной?

– Да! – хмуро кивнул Удача.

– Так вот, вчера на сходе братва порешила... Ты не позабыл, как клянется карманник? Если ты еще карманник?

– Не забыл. Ты же знаешь, что я карманник... «Клянусь пальцами своей руки, что не приведу на воровскую хазу чужого человека...»

– Верно! – кивнул Мулла и печально улыбнулся. – Вот мы, Тима, и явились за твоими пальцами.

Жиган по кличке Лебедь от волнения шумно сглотнул слюну. Узнав о вчерашнем решении схода, он сам напросился пойти вместе с Муллой к Удаче и сейчас ожидал незабываемого зрелища. Ему как бывшему щипачу было известно, что потеря пальцев для карманника все равно что для священника лишение сана и что клятвы более страшной, чем та, которую повторил сейчас Тимофей, для воров не существовало. У Лебедя к тому же имелся еще и личный счет к Тимофею: дважды Тимоха уводил у него девок, по давней зэковской традиции, полагая, что уркам должно принадлежать все лучшее, и несколько раз обидно одернул Лебедя на толковище при большом сборище уркачей. И вот сейчас Лебедь явился к Тимофею для того, чтобы сполна расквитаться за былые обиды.

Урки считали себя голубой кровью и, исходя из каких-то своих моральных принципов, не поднимали руку на провинившегося собрата, а призывали для кровавой работы жиганов, с которыми затем щедро расплачивались.

– Так чего же мы тянем, Мулла? – в нетерпеливой ухмылке скривил губы Лебедь и вызывающе глянул на Тимофея. Потом вытащил из-за пояса финку и сделал два шага в направлении осужденного. – Жаль, братва, что не голову этому гаду придется отрезать.

– Убери, жиган, свои лапы от урки! – зло процедил сквозь зубы Тимофей и угрожающе посмотрел на Лебедя. Тот остановился.

Мулла подал знак, и воцарилось молчание.

– Ты, Тимоха, конечно, щипач от бога, – глухо произнес Мулла. – Так и быть, пожалеем тебя – режь пальцы на левой руке. Правую тебе обкорнать – все равно что убить.

Некоторое время Удача внимательно рассматривал свои изящные пальцы, которые сделали бы честь пианисту-виртуозу, стараясь навсегда запомнить на них малейшую складочку. Потом положил на край стола мизинец и безымянный палец левой руки и, выхватив из кармана короткий острый нож, одним ударом отсек оба под самое основание. Пальцы отскочили и кровавыми обрубками застыли в центре стола.

– Ты не молчи, Тимоша, кричи! – сочувственно сказал Мулла, глядя на скривившееся от боли лицо Тимофея. – Так-то оно легче будет.

– Ничего, как-нибудь справлюсь, – простонал Тимофей, отводя взгляд от изуродованной руки. – А потом легче уже не будет.

– Это еще не все, Тимоша. Сход решил, чтобы ты прикончил свою кралю собственноручно. И не вздумай отпираться, не говори, что ты не мокрушник. Срок даем тебе неделю. Дальше жди беды!

Тимофей на мгновение позабыл о боли, а потом глухо проговорил:

– Это я, братва, решил уже и без вас.

– Ну вот и договорились. – Мулла поднялся. – Ты уж извини, что мы к тебе без стука вошли, просто не хотели тревожить. А вы куда, жиганы? – прикрикнул Мулла на парней, направившихся к выходу. – Или, может, я буду за вас обрубки уносить? Да не кривите вы рожи, заверните пальцы в бумагу и положите в карман. Вот так-то... Деньги брать любите, а работу исполнять другие должны? А ты чего стоишь?! – прикрикнул Мулла на побелевшего Тимофея. – Руку тряпицей завяжи, а то истечешь кровью! Пошли, жиганы! Не век же нам здесь куковать с этим Ромео, – шагнул он за порог.

* * *

Тимофей отыскал Лизу на шестой день, когда уже вовсе отчаялся найти ее и даже стал подумывать о том, что не миновать ему суровой кары воровского схода. Он исходил всю Москву, по нескольку раз в день наведывался в те места, где раньше бывал с Елизаветой. Но его бывшая возлюбленная как в воду канула: нигде ее не было, никто ее не видел.

На шестой день Тимофей без всякой надежды на успех забрел – уже, наверное, в тридцатый раз – на ту квартиру, где они когда-то проводили счастливые деньки. Он даже не мог сказать, что именно подтолкнуло его снова явиться в знакомый дом: надежда, отчаяние или тоска по минувшим дням. Меньше всего можно было ожидать появления Лизы в этом логове любви, которое он снимал для их интимных свиданий. Подойдя к знакомой двери, он сразу понял, что Лиза в квартире, даже почувствовал запах ее духов. Некоторое время Тимофей стоял у порога, страшась того, что должно было совершиться. Но, взглянув на перебинтованную руку, ощутил приступ ярости и решительно постучал. Дверь тотчас открылась. Сначала он увидел на ее лице радостную улыбку, которая медленно сменилась гримасой отчаяния.

– Вижу, что не ждала! – хмуро произнес Тимофей и, оттеснив Лизу плечом, прошел в комнату. – Да прикрой ты дверь, никогда не любил сквозняков. Вот так-то лучше, – одобрительно кивнул он, услышав за своей спиной щелчок замка, и, повернувшись, приблизился к испуганной женщине. – Ну, здравствуй, Лизавета! Как живешь, дорогая... стерва?

Тимофей стиснул пальцами подбородок Лизы. Ему достаточно было увидеть ее, чтобы понять – вся та злость, которую он собирал в себе на протяжении последних дней, ничто! Ненависть, подобно проливному ливню, бесследно ушла в песок, и что ему сейчас хотелось, так это сорвать с нее тонкое платье, через которое плавными изгибами проступали широкие бедра, и придавить ее всем телом. Тимофей старался распалить в себе угольки ненависти, но они мгновенно гасли, стоило ему заглянуть в манящий омут женских глаз. Он прошелся по комнате, глядя в пол, а потом, приподняв забинтованную руку, зло произнес:

– Видишь, сука! По твоей милости пальцев лишился. Ты ведь и не догадываешься, каково быть карманнику с изуродованной клешней! Ладно еще пожалела меня братва, а то могли бы и на правой руке пальцы оттяпать. – Тимофей помолчал, тяжелым взглядом уставившись в пол, а потом, вскинув глаза на Елизавету, хрипло спросил: – А теперь говори, тварь, кому нас заложила?

Лиза с ужасом смотрела на Тимофея, не в силах произнести ни слова.

Тимофей достал из кармана револьвер и положил его на стол. Оружие, зловеще клацнув о полированное дерево, напомнило о том, что воровская любовь столь же опасна, как «ствол», снятый с предохранителя. Разбирательство урки с любимой женщиной всегда смахивает на сюжет из воровской песни с драматическим финалом.

– Родненький ты мой, миленький ты мой! – Лиза бросилась в ноги Тимофею. – Да что же это ты?! – Она крепко обхватила его колени. – Неужели вот так сразу... Да разве я могла бы! Люблю я тебя! Люблю... Разве я могу тебя предать?!

Сложно устроен вор, и любовь его всегда навыворот: хоть он и считает, что женщина приносит зло, однако падок на ее ласки, на домашний уют и за эти мгновения тепла готов порой поступиться воровскими правилами. Нередко уркаган за любовь принимает всего лишь собачью привязанность одинокой бабы, истосковавшейся по сильным мужским объятиям. А чаще всего любовь у вора бывает краденая, и от этого вкус ее кажется терпким, а поцелуи хмельными и дурманящими. Расплачивается вор за страстные любовные ласки всегда щедро, как если бы провел последнюю в своей жизни ночь любви.

– А кто ж, коли не ты?! – Тимофей оттолкнул от себя женщину. Лиза неловко завалилась на бок, и он увидел, как задралось ее легкое платье, оголив белоснежное бедро. Ему стало тошно от мысли, что кто-то другой мог касаться этой гладкой кожи, мог нашептывать в точеное ушко ласковые словечки, и, подумав об этом, он разозлился по-настоящему: – Кто тебя подослал ко мне, говори, падла! Кому ты нас выдала?! – Тимофей что есть силы рванул на девушке платье, и ткань, жалобно затрещав, высвободила из плена тяжелую красивую грудь.

– Не убивай меня, Тимоша, все скажу! – обвила Лиза его ноги руками. – Грешна я перед тобой, только не со зла я все это сделала. Меня жизнь заставила! Я сначала мужа своего спасала. На грех пошла. Потом, как увидела тебя, все у меня в голове помутилось. Полюбила я тебя. Энкавэдэшники мне наобещали, что и тебя не тронут, и мужа отпустят. Только два года мы с ним и пожили... Пришли однажды ночью какие-то в форме и забрали моего Степу. Два месяца я ихние пороги обивала, не знала, где он, а потом достучалась до самого главного их начальника, и он мне сказал: если хочу мужа живым увидеть, то должна с уркачом сойтись, а все, что увижу и услышу, обязана на Лубянке рассказывать...

Воровская любовь – не всегда сладкое вино под хорошую закуску: чаще она напоминает уксус, а порой и вовсе пахнет предательством. Так что уркачу частенько приходится глотать горький плод измены.

– Понятно, – протянул Тимофей, хотя ровным счетом ничего не соображал и вряд ли в эту минуту способен был сосчитать хотя бы до десяти.

До последнего мгновения он продолжал надеяться, что Лиза невиновна и по-прежнему верна ему. Прозвучавшие слова признания придавили его к земле и застлали глаза черным туманом. Он чуть приподнял руку, слепо нащупал на столе револьвер, поднял его и, направив «ствол» в перепуганные глаза Лизы, резко надавил на спуск.

Выстрел раскатился по двору и спугнул стайку белых голубей. Минуты две птицы тревожно летали над домом, а потом опять как ни в чем не бывало опустились на асфальт.

У Тимофея не было сил перешагнуть через бездыханное тело Лизы. Он даже не услышал, как в комнату вошла бабуля, жившая по соседству: несколько секунд она стояла в дверях, шальным взглядом глядя на человека, стоящего с револьвером в руках, а потом из ее горла вырвался истошный вопль, и она выскочила из комнаты, захлопнув дверь. А еще через пять минут под ударами сапог распахнулась дверь, и в комнату ворвались четверо милиционеров. Направив «стволы» в грудь Тимофею, они, похоже, ожидали отчаянного сопротивления. И тут ему вдруг неимоверно захотелось жить. У него перед глазами пронеслась вся его недолгая жизнь, голодное детство, шальная воровская юность с вечной необходимостью рисковать, лихие денечки среди уркачей и марух. Он вдруг осознал, что, собственно, еще ничего не видел в жизни, что она, как скорый поезд, все время проносилась мимо, оставляя ему лишь едкий запах паровозной гари.

Тимофей бросил револьвер себе под ноги и спокойно произнес:

– Что же вы стоите... товарищи? Вяжите меня! Я не сопротивляюсь.

– Жить хочешь, паскуда? – злобно процедил один из оперов – круглолицый краснощекий парень и с сожалением нехотя воткнул «наган» в кобуру. – Ладно, поживи еще. Вяжите его крепче, братцы!

Глава 5

СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР

Суд, перед которым предстал Тимофей, был скорым. Судья, сухощавый мужчина лет сорока пяти, нудным голосом приговорил Тимофея за убийство сотрудника НКВД к высшей мере наказания – расстрелу. А еще через несколько минут в сопровождении четырех молоденьких конвоиров вор выходил из зала под осуждающие крики людей, пришедших на процесс. Но среди присутствовавших в зале были и его подельники. Каждый из них воспринимал нынешнюю встречу как прощание, понимая, что через семьдесят два часа, по постановлению суда, душа Тимохи отлетит в иной мир...

Сутки приговоренный провел в камере смертников. Бессонной ночью в узкой комнатушке одного из подвалов Лубянки он вспоминал свою путаную жизнь. Неимоверно хотелось жить, и оставшиеся два дня Тимофей воспринимал едва ли не как подарок господа бога. А ведь порой на воле за картами пролетают целые недели.

Через три дня, нарушив долгую тишину, звонко лязгнул замок камеры, и четверо красноармейцев уныло, будто им самим предстояло идти на расстрел, перешагнули через порог. Сердце Тимофея бешено заколотилось. Нет, просто так он не дастся! Стиснув зубы, Тимофей бросился на вошедших: первого, ближайшего, он оглушил ударом кулака, вырвав у него из рук винтовку, другого – отшвырнул от себя ударом ноги в угол камеры и добил штыком, а двоих, оставшихся, расстрелял в упор. Этим отчаянным поступком он хотел вырвать у судьбы еще несколько часов жизни. Теперь он готов был драться за каждую секунду бытия. Имея в руках оружие, он собирался дорого продать свою жизнь.

Через несколько часов дверь камеры резко распахнулась, и внутрь запустили трех могучих кавказских овчарок.

Первую бросившуюся на него собаку Тимофей проткнул штыком в момент прыжка, и она упала ему на грудь, харкнув в лицо кровавой пеной. Это уберегло его от страшных челюстей второго кавказца, который смог только располосовать зубами полу рубахи. Отпрянув, Тимофей схватил винтовку за ствол, как дубину, и с размаху обрушил приклад на медвежью башку овчарки. Третий пес, которому мешали добраться до приговоренного две другие собаки, смог наконец броситься вперед, вцепился Тимофею в руку и повалил его на пол. Однако Тимофей подхватил свободной рукой винтовку, вырвал штык и, вкладывая всю свою ненависть к собачьему племени, ударил псу в живот трехгранным заточенным железом и резко дернул вверх. Горячая кровь брызнула Тимофею в глаза. Стиснув челюсти, он сделал еще один удар, такой же страшный. Пес разжал челюсти, заскулил, неистово мотая головой, поджал хвост и, волоча за собой шлейф кровавых внутренностей, забился в угол. Овчарка скулила и дергалась еще минуту-другую, после чего затихла в луже крови подле мертвых сородичей. Все было кончено, но еще долго Удача судорожно сжимал в руках винтовку.

Однако в коридоре царила гробовая тишина.

Через полчаса Тимофей увидел, как в двери распахнулся глазок, и удивленный юношеский голосок протянул:

– В-о-о-т гад! И собак порешил!

Тимофею захотелось плюнуть в глазок, но стоявший за дверью человек словно почувствовал его желание и опустил толстую пластину железа.

Тимофей сумел вырвать у судьбы еще немного времени и сейчас наслаждался существованием. Он не обращал внимания на разбросанные по камере трупы солдат и собак. Он жил! Прокушенное предплечье все больше наливалось болью, но восторг переполнял душу Тимофея. Он способен был ощущать каждую клетку своего тела и делал это с чувством человека, впервые пришедшего в сознание после длительного беспамятства. И если бы ему сказали, что на алтаре его бытия нужно пожертвовать обе руки, то он немедленно смирился бы с потерей.

Скоро Тимофей услышал за дверью тихую настораживающую возню. Однако теперь его ничего не пугало, он приготовился ко всему. Жажда жизни была столь сильна, что если бы сейчас в его камеру втолкнули медведя, то и медведю через пару минут борьбы пришел бы верный конец. Лежал бы косолапый с распоротым брюхом, издавая предсмертный хрип. Но амбразура в двери отворилась, и Тимофей увидел усатую физиономию начальника тюрьмы.

– Не желаешь помереть по-человечески, гаденыш, тогда расстреляем тебя, как бешеного пса, в этой же камере. Это надо же, чего отчебучил! Сколько людей порешил! Лучших сторожевых псов порезал! Сидоренко!

– Слушаю, товарищ начальник!

– Чего раззявился?! Бумаги у тебя?

– Так точно!

– Зачитывай приговор... Все-таки мы власть. Нужно все сделать как положено, а иначе все это на самосуд начнет смахивать. Да погромче читай, а то у тебя голос хлипкий. Таким голосом, как у тебя, только девкам на завалинке похабные частушки в уши нашептывать.

В камеру опять заглянула смерть. Она предстала не в белом саване с огромной косой на плече, а в облике начальника тюрьмы с большущими рыжими усами. Она материлась, словно торговка на базаре, грозила взысканиями оторопевшей тюремной охране и требовала выполнения всех инструкций.

Тимофей был неверующим и свысока относился к зэкам, уповающим на бога. Он всегда старался придерживаться иной философии: на бога надейся, да сам не плошай. Однако в воровской среде надежда на бога всегда была очень крепкой. Возможно, эта вера была сродни генетической памяти и пряталась в душе каждого потомственного зэка. Ведь существовали времена, когда монастырские обители давали кров не только людям, спасавшимся от иноземных захватчиков, но и укрывали воров от разгневанной толпы. И каждый знал, что, перешагнув порог храма, следует согнуться в три погибели перед святыми образами. Здесь не то что руку поднять на инока – святотатство, но и выругаться по матушке – кощунство. А потому даже самого непутевого бродягу храм делал послушным агнцем. И всякий, кто насмехался над святой верой, объявлялся кощуном и предавался смерти позорной и лютой.

Какая-то неведомая сила подняла руку Тимофея до лба, и он трижды перекрестился. Неожиданно его душа наполнилась уверенностью, что с ним ничего не случится и костлявая непременно споткнется о порог его камеры, так и не отважившись ступить дальше.

А начальник тюрьмы все торопил:

– Эй, караул, готовсь! Ну чего мух ртами ловите, деревня! В тюрьме служите! Это вам не девок щупать. Ты все телишься, Сидоренко? Сказано тебе было: читай приговор!

Теперь физиономия начальника тюрьмы уже не казалась такой страшной, и Тимофей даже подумал о том, что барин похож на соседского кота из далекого детства, таскавшего мохнатых желтых цыплят. От этой мысли смертник улыбнулся.

– Скалишься, выродок! – рявкнул усатый. – Посмотрим, как ты дальше лыбиться будешь!

– Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики... – услышал Тимофей заупокойный голос Сидоренко.

– Да ты не мне читай, мудило, мать твою! – не разжимая зубов, процедил начальник тюрьмы, шевеля рыжими усами. – Я, что ли, смертник?! К окошку подойди и ему читай! – ткнул он пальцем в сторону Тимофея, который с удивительным спокойствием ожидал приговора, сидя в углу камеры.

Тимофей успел потерять интерес к происходящему. Теперь попытка убить его казалась ему такой же смешной, как клоунада рыжего начальника. Спиной он ощутил холод камня и подумал о том, что очень не хотелось бы простудиться, поскольку впереди его ожидает долгая жизнь, а камера смертников не способствует сохранению здоровья.

Через секунду Тимофей увидел в окошке перекошенное от страха лицо охранника Сидоренко. Глядя на него, можно было подумать, что это именно его, Сидоренко, приговорили к расстрелу.

– ...к высшей... мере наказания, – запинаясь, продолжил чтение Сидоренко. – Приговор окончательный, обжалованию в кассационном порядке не подлежит...

И вновь Тимофей увидел усатое лицо начальника тюрьмы.

– Отдыхаешь?! Ну-ну... Заряжай! – почти восторженно выкрикнул он, и его рыжие усы зашевелились, словно крылья огромной бабочки.

Тимофей улыбнулся, а потом, не в силах больше сдерживать смех, расхохотался беззлобно и заразительно.

– Да как же можно? – неожиданно воспротивился приказу молоденький охранник. – Арестант-то наш спятил!

– Кому сказано, заряжай!

Сухо щелкнули затворы, и Тимофей увидел направленные в его грудь три «ствола».

– Да ты бы хоть смеяться перестал, – едва ли не со слезами в голосе взмолился Сидоренко. – Как же это можно стрелять, когда человек хохочет.

А Тимофей не унимался: видно, так хохочут черти, наблюдая за муками грешников. Его хохот набирал силу, ему стало тесно в камере смертника, и он выпрыгнул через крохотное окошечко в двери и шаловливым постреленком побежал по длинному гулкому тюремному коридору.

– ...Товсь! Цельсь!

Смех споткнулся на самой высокой ноте и резко затих. Неужели предчувствие обмануло его и уже через мгновение он свалится на грязный каменный пол рядом с убитыми красноармейцами, и его кровь смешается с собачьей?

Тимофей зажмурился.

– Отставить! – услышал он властный окрик в коридоре.

– Товарищ Веселовский! – раздался растерянный голос начальника тюрьмы.

– Чем это вы занимаетесь здесь?

– Да вот привожу приговор в исполнение согласно решению суда.

– Вижу, как приводишь, – недовольно перебил его Веселовский, заглядывая в камеру. – Что ж это, он один половину твоей охраны перебил? С кем остальных заключенных охранять прикажешь? Или ты думаешь, товарищ Марусев, что штат у милиции безразмерный и тебе сюда на растерзание арестантам еще народ будут подкидывать? Уберите винтовки, я сказал!

– Так мы, товарищ Веселовский, сейчас мигом все закончим.

– Отставить, я сказал! Или до вас еще не доходит – кто перед вами?

Стволы винтовок в мгновение ока вынырнули из амбразуры обратно в коридор, и Тимофей понял, что предчувствие его не обмануло: смерть только дохнула в его лицо ледяным холодом и прошла мимо. Он поднес ладонь ко лбу и вытер крупные капли пота.

– Открывай... Хочу взглянуть на вашего героя!

– Товарищ Веселовский, он четырех охранников завалил и трех собак порезал, неужели не боязно?

– Большевикам бояться не к лицу. Ну, долго я буду еще ждать?

Сначала затворилось окошечко в двери, а потом забренчали ключи, лязгнул замок, и дверь со скрипом отворилась. В камеру шагнул невысокий плотный мужчина лет сорока, одетый в выцветшую гимнастерку и яловые сапоги. Из-под распахнутого ворота виднелась тельняшка. Он напоминал обыкновенного уркагана соловецких лагерей. После кронштадтского мятежа матросами там были заполнены все зоны. В покорителях морей изначально проглядывала какая-то воровская раскрепощенность и пиратская лихость, которая заставляла даже матерых каторжан считаться с их мнением. На зонах матросы отличались редкой сплоченностью, не свойственной другим заключенным. Всякого, кто носил тельняшку, называли «братком». Уркам памятны были дни, когда матросы вырезали целые бараки блатных за то, что кто-то из них бесчестил по матушке «сынов революции».

Позже многие из бывших матросов растворились в воровской среде, возглавили бандитские шайки и стали авторитетнейшими уркачами. Тельняшка же превратилась в один из атрибутов воровской доблести...

– Товарищ Веселовский, с вами еще три бойца войдут, – заглянул в дверь начальник тюрьмы.

– Оставь их при себе, они мне без надобности. Или ты думаешь, что балтиец не сумеет справиться с единственным зэком? – неодобрительно хмыкнул Веселовский.

– Нет, товарищ Веселовский, я так не думаю, но все-таки... Собак задавил, а потом бойцы, – кивнул он на распластанные тела.

– У меня к тебе есть одна просьба, Марусев! – оборвал его Веселовский.

– Слушаю вас. – Начальник тюрьмы всем своим видом изобразил напряженное внимание.

– Запри нас покрепче и никого не впускай, что бы ни случилось.

– Да как же можно? Он же смертник!

– А вот так! Если я говорю, значит, можно, – резко сказал Веселовский.

Тимофей невольно улыбнулся. Этот разговор чем-то напоминал ему разговор авторитетного уркагана с рядовым сявкой. «Худшего уже не будет», – подумал Тимофей. Ему определенно нравился этот начальник в тельняшке и с замашками солидного уркагана.

– Слушаюсь! – наконец-то сдался начальник тюрьмы. – Ежели что, мы здесь!

Дверь, скрипя петлями, затворилась за вошедшим. Через мгновение злорадно щелкнул замок, оставив Веселовского наедине с приговоренным.

– Я-то думал, что к богатырю захожу, а ты и ростом-то не особенно вышел. Но вижу, что силой не обижен. Как это ты их всех? – кивнул Веселовский на лежавшие вокруг трупы.

– Не знаю, сам удивляюсь, – честно признался Тимофей. – Просто жить очень хотелось.

– Это очень хорошо, что жить хочется, – одобрительно кивнул Веселовский. – Меня зовут Герман Юрьевич. – Он перешагнул через раскинутые руки красноармейца и протянул широкую ладонь. – Будем знакомы... Да ты брось оружие-то! Или боишься меня? Четверых не испугался, а меня одного боишься?

Помедлив, Тимофей разжал пальцы, и винтовка с лязгом упала на залитый кровью бетонный пол. Тимофей осторожно протянул руку для пожатия. Ладонь у Веселовского оказалась крепкой, мужицкой, как будто он всю жизнь работал кувалдой или топором.

– Так, значит, говоришь, жить хочешь...

– Хочу, – кивнул Тимофей.

– Ну что же, именно от меня и зависит, увидишь ты завтрашний рассвет или нет... Имею к тебе предложение.

– Мне ничего не остается делать, как выслушать, – спокойно отозвался Тимофей.

Голос у Веселовского был негромкий, но завораживал своей твердостью и четкостью, и Тимофей почувствовал себя совершенно беззащитным перед этим внешне непримечательным, но, видимо, очень волевым человеком. Нечто подобное ощущает кролик, услышав шипение змеи.

– Есть у нас на Полярном Урале, на одном небольшом полуострове, лагерь, где мы собрали уголовный сброд со всей России. Поселочек называется Печорск. Тамошняя охрана не справляется с зэками – распустились урки, режут друг друга, насилуют... Так вот, мы бы хотели, чтобы ты помог нам установить там порядок. Как бы изнутри... Такое дело как раз для твоего характера будет. Ну как, возьмешься?

Тимофей не удивился бы, если б Веселовский рассказал ему о своем уголовном прошлом и, задрав тельняшку до горла, показал бы авторитетную наколку на груди. Если придется с таким мужиком в одной упряжке работать, то почему бы и не согласиться?

– Согласен!

– Ну вот и сладили. Молодец. Но хочу тебя предупредить, чтобы наш уговор остался между нами.

– Я не против, – понимающе кивнул бывший смертник.

– У меня в кармане мандат, который дает мне широчайшие полномочия, – продолжал Веселовский. – Если мы с тобой сработаемся, то ты не только уцелеешь, но и сможешь скоро выйти на волю. Тебе все понятно?

– Да.

– Так вот, сегодня у тебя начинается новая жизнь, парень. А к ней положена и новая фамилия. Какая у тебя была прежняя?

– Никакой. Я ведь из беспризорников, а у нас клички. Моя – Удача.

– Вот как. А пальцы ты где свои потерял? – показал Веселовский взглядом на забинтованную кисть.

– Долго рассказывать. Наказали...

– Понимаю. Ну, тогда отныне твоя фамилия будет Беспалый. Устраивает?

Тимофей невольно усмехнулся:

– Сгодится. Может, со временем привыкну.

– Сегодня ты еще будешь здесь, а завтра тебя отправят по этапу. Готовься. – И Веселовский стукнул кулаком в дверь. – Эй, Марусев, отворяй! Или ты меня навсегда решил здесь запереть? Для меня даже полчаса заточения – это уже слишком!

Дверь отворилась, и Тимофей вновь увидел взволнованное лицо начальника тюрьмы.

– Герман Юрьевич, и рассказать невозможно, что я пережил за эти минуты! А если бы он, изверг, надумал порешить вас?!

– Нормальный парень, не знаю, почему вы вдруг не поладили...

– Так ведь приказ!

– Завтра заключенный поступает в мое распоряжение, – не обращая внимания на слова начальника тюрьмы, бросил Веселовский и, не оборачиваясь, вышел из камеры.

Веселовский не обманул – уже на следующий день Тимофей Егорович Беспалый вместе с четырьмя десятками заключенных и новеньким паспортом, вложенным в папку с его делом, отбыл в товарном вагоне в северные края.

Глава 6

ВОРОВСКАЯ ЛЮБОВЬ

Заки Зайдулла захмелел.

Спирт у начальника был жгуч и располагал к обстоятельному разговору. Как бы там ни было, но повидать Тимофея после долгой разлуки ему было интересно. Незримая нить связывала их всю жизнь.

– Ты так и не женился, Зайдулла? Ты же мусульманин, и Коран тебе разрешает иметь не одну, а четыре жены! – хохотнул Беспалый. – Я бы на твоем месте не терялся! Или ты все еще верен той своей зазнобе с Сивцева Вражка?

– Дело в том, что ты никогда не будешь на моем месте, – веско оборвал его Заки. – Или ты забыл, как нас разделила колючая проволока?

* * *

Заки не обошла любовь, и память о ней он сумел сберечь до самой старости. Правда, если он пытался поведать кому-нибудь в минуты откровенности о своей любви, то сбивался на обычный сентиментальный рассказ о красивой молодке с пшеничными локонами.

Чаще всего воры знакомятся с будущими подругами на хазах, где, отмечая удачное завершение трудового дня, расслабляются водочкой, а заодно строят планы на ближайшее время. Женщин на хазах хватает. Как правило, это перекупщицы краденого или наводчицы, явившиеся за своей долей, реже – подруги воров. Многие девки приходили за компанию со своими сестрами – молодые, наивные, они таращили глаза на все, что происходило вокруг них, а лакомые яства на широких столах для них были такой же невидалью, как бальное платье императрицы. Шумное застолье не вписывалось в их серые повседневные будни, и страшно было подумать, что этот праздник закончится, как только шагнешь за порог малины.

У Заки Зайдуллы случилось все по-иному. Свою первую любовь Мулла встретил во время квартирной кражи в Сивцевом Вражке. Тогда ему едва перевалило за двадцать, но он уже считался опытным вором, а пятнадцатилетняя шантрапа смотрела на него как на учителя и готова была называть по имени-отчеству.

Среди московских воров Зайдулла числился опытным карманником, однако каждый из них знал, что при случае он может пойти и на квартирную кражу. Для него это было всего лишь сменой блюд, а не жаждой наживы. Возможно, в ремесле домушника его привлекала острая приправа риска, которая здесь значительно больше, чем во всяком другом воровском промысле. Но по квартирам Мулла работал всегда наверняка, зная, что упакована она добром от пола до потолка. Он не терпел случайностей и вставлял отмычку в замок лишь в том случае, если был уверен, что хозяин не явится в разгар работы и не помешает укладыванию вещичек в сумки.

Заки часто вспоминал начало того рокового дня. Неделя обещала быть дурной: порвался его любимый шамаил, на котором красивой арабской вязью было выведено изречение из Корана. Однако отказаться от заранее намеченной квартирной кражи Мулла не посмел и, повернувшись в сторону священной земли, прочитал молитву. Даже находясь в доме и собирая дорогие вещи, он не забывал Аллаха и негромко произносил его красивые имена. А подельники, зная о набожности Зайдуллы, не одергивали парня, полагая, что он печется и об их благополучии. В то, что его молитвы дошли до Аллаха, Зайдулла поверил тогда, когда меховые шубы были аккуратно уложены в огромные чемоданы, золото рассовано по карманам, а его подельник, красивый светловолосый парень лет двадцати восьми со странной кличкой Туча, уже собрался открыть дверь, чтобы тихонько выскользнуть на лестничную площадку.

Это случилось в тот самый момент, когда Зайдулла облегченно перевел дух и пристыдил себя за неуместное волнение, которое подельник мог принять за трусость.

Дверь отворилась, и в прихожую вошла хозяйка. Она была на сносях, живот огромным шаром выпирал из-под тонкого цветастого платья. Женщина заслонила весь проход, словно страж, вставший на пути злоумышленников. Чтобы вырваться из квартиры, нужно было вжаться в стену и прошмыгнуть мимо нее к выходу.

– Ой, кто это?! – неожиданно тонким голосом выкрикнула хозяйка. Ворам стало ясно, что перед ними не грозный страж, готовый за собственное добро придушить голыми руками любого, а обыкновенная бабенка, которая вот-вот родит с перепугу на пороге собственной квартиры.

– Тихо, сучка, – негромко произнес Туча, – если вопить начнешь, размажем тебя по стенке... А теперь отойди, чтобы я твое брюхо ненароком локтем не зацепил.

Женщина была совсем молодой – от силы лет двадцать, и Зайдулла был уверен, что она проклинает в этот миг не только воров, выпотрошивших до основания ее гардероб, но и себя – за то, что явилась домой в неурочный час.

– Сейчас, сейчас. – Она предприняла неловкую попытку посторониться. – Только не убивайте меня!

– Вопить не будешь, дура, тогда останешься жить, – серьезно пообещал Туча и подхватил чемоданы с добром. – Ну что стоишь, двигай за мной, или тебе баба приглянулась? А то, может, на ночь с ней решил остаться? – Туча беззлобно оскалился, показывая ровный ряд зубов.

Женщина словно стала меньше ростом: как-то сгорбилась, втянула голову в плечи, а потом вдруг застонала и медленно, поддерживая руками огромный живот, опустилась на пол.

– Рожает! – ахнул Зайдулла.

– Ну чего встал, дурень, дверь открой, не видишь, что ли, я чемоданы держу?! – рявкнул Туча. – Сейчас она такой вой поднимет, что вся округа сбежится. Или ты в акушеры решил податься?

Женщине уже были безразличны стоявшие рядом грабители, не беспокоили чемоданы с дорогим добром, ее волновала лишь хрупкая жизнь, которая билась в ее чреве, и она, не стыдясь присутствия чужих мужчин, завалилась на пол, расставив ноги.

– Ой, Аллах! – выдохнул Заки.

Он открыл дверь, и Туча, громыхнув ребром чемодана о косяк, быстро выскользнул наружу. А еще через секунду Мулла услышал торопливый топот его ног на лестнице.

– Господи! Господи! – стонала женщина. – Ой, не могу! Рожаю! Врача...

Вор посмотрел в бледное лицо женщины и произнес:

– Потерпи! – Он осторожно поднял ее на руки и понес на кровать. Женщина показалась ему неимоверно тяжелой, и он думал только о том, чтобы не грохнуться с ней на пол среди разбросанного тряпья. – Потерпи, осталось немного.

– Ой, больно! – пожаловалась роженица Мулле, как родному. – У меня ведь воды отошли.

– Потерпи, я сейчас!

Спотыкаясь о разбросанные вещи, Заки выскочил на лестничную площадку.

– Баба рожает! – Он принялся стучать в двери. – Да отзовитесь кто-нибудь, помрет ведь!

Заки не сразу заметил на лестнице девушку лет семнадцати. Ее каблуки беспечно и быстро стучали по кафельным плитам. Девушка явно направлялась в квартиру к роженице.

– Где она?!

– Там, в комнате... Я ее положил на кровать. Она уже и кричать не может – боюсь, помрет! – оправдывался Мулла.

Зайдулла подумал, что теперь самое время смыться, но девушка неожиданно окликнула его:

– Молодой человек, вызовите перевозку, немедленно! Роддом тут недалеко, на Арбате. А я пока с сестрой побуду.

Мулла нерешительно топтался у порога, мучительно соображая, как следует поступить. Правильнее всего было бы захлопнуть за собой дверь и бежать прочь, не разбирая дороги, но девушка, строго посмотрев на него, добавила:

– Ну что же вы стоите?! Скорее!

Заки Зайдулла всегда побаивался красивых девок. Было в их внешности что-то мистическое, бесовское, гипнотическое. Такие крутили мужиками с легкостью шулеров, тасующих крапленые карты. Не случайно во главе уголовных банд часто становились писаные красавицы, которым больше пристало бы учиться в институте благородных девиц, чем заправлять воровскими малинами.

Едва девушка открыла рот, как Мулла осознал, что попал под влияние колдовских глаз красавицы, и ноги, вопреки его воле, сами вынесли Муллу на улицу, которая встретила его деловым гулом и оставалась бесчувственной к его воровской неудаче, да и к роженице, задыхающейся от крика.

Заки огляделся. Подельника Тучи уже и след простыл. Магия бездонных глаз незнакомки была настолько велика, что если бы даже Заки захотел уйти, то у него все равно не хватило бы на это духу. Он отыскал нужный дом на Арбате и приник к окошку приемного покоя:

– Баба рожает! Приезжайте быстрее, иначе помрет!

– Адрес! – Строгая санитарка взяла ручку.

Мулла заученно отчеканил название переулка, номер дома и квартиры, а потом рванул обратно в Сивцев Вражек и встал за углом дома.

Ждать пришлось недолго. Уже через несколько минут к подъезду подкатила машина «Скорой помощи». Из глубины двора Мулла наблюдал за тем, как из машины вышли мужчина и женщина в белых халатах и поспешили к роженице.

Минут пять было тихо, а потом из дома выбежал врач и закричал оставшемуся за рулем шоферу:

– Рожает! На лестнице остановились, не донесем! Спирт давай, хоть руки ополоснем!

Взяв протянутую бутыль со спиртом, врач бегом вернулся в подъезд.

Зайдулла закурил. Вдруг он поймал себя на незнакомом доселе ощущении – он всерьез волновался за женщину, которую всего лишь час назад обокрал, а вот теперь с нетерпением ждал, чем завершится вся эта история.

Шофер застыл у дверей, точно воин в дозоре, и отгонял всякого, кто желал проникнуть в дом:

– Обождите малость, там баба рожает на лестнице...

Жильцы недоуменно пожимали плечами – с каких это пор лестница превратилась в акушерскую? – однако ослушаться никто не смел. Люди терпеливо толпились во дворе, ожидая разрешения войти.

И вот из-за полуоткрытой двери раздался неуверенный хлипкий детский крик. Мулла бросил под ноги недокуренную папиросу, тщательно растер окурок носком ботинка и, облегченно вздохнув, пошел прочь. Обернувшись, он заметил, что недалеко от подъезда лежит брошенный Тучей тюк с вещами, но, подумав, забирать его не стал. Подозвав к себе какого-то мальчугана, Заки дал ему гривенник и сказал, чтобы он отнес тюк в квартиру на третьем этаже. Заки решил, что это будет неплохим подарком роженице от квартирного вора.

Вечером, явившись на хазу, Мулла не без удивления обнаружил, что воры уже знают о случившемся. Его наперебой просили рассказать, каково ему было принимать роды. А некоторые не без ехидства говорили о том, что руки вора-карманника мало чем отличаются от умелых рук акушера и, возможно, Зайдулле пришло время поменять воровскую специальность на медицинскую.

Зайдулла обижаться не стал и смеялся вместе со всеми. Единственное, о чем не знали воры, так это о девушке, которую он встретил на лестнице. Даже здесь, в окружении подельников и друганов, он ощущал над собой власть незнакомки и знал, что ему нужно будет непременно вернуться туда, дабы попытаться освободиться от ее колдовских чар.

На место своей последней кражи Заки пришел через три дня. Он долго собирался с духом, прежде чем позвонить в дверь, а когда наконец отважился, то сразу почувствовал себя кроликом, угодившим в силки.

Предчувствие подсказывало ему, что это не последний его визит в знакомую квартиру. Дверь отворила та самая девушка, что он повстречал на лестнице. Сейчас она показалась ему еще краше.

– Мне бы хотелось сказать... Я пришел... – Заки не находил слов. В домашнем халатике, простоволосая, она казалась ему еще более привлекательной, чем в первый раз, но вместе с тем еще менее доступной. Мулла уже жалел, что явился в этот дом, но противиться судьбе так же бесполезно, как пытаться преодолеть бурное течение горной реки. – Я бы хотел узнать, кто родился, мальчик или девочка? – наконец нашелся вор.

Девушка, не скрывая любопытства, внимательно разглядывала гостя.

– У Вероники родился сынишка, – сдержанно ответила она. Мулла обратил внимание на то, как музыкален ее голос. Впрочем, чему тут удивляться – у такой красавицы и голос должен быть особенный. – Вероника – моя сестра... А вы тот самый молодой человек, который вызвал перевозку?

– Да, – после некоторого раздумья отвечал Заки.

В свои двадцать лет он сполна нахлебался напрасных обид, познал суровую беспризорщину, прошел через четыре приюта, из которых всегда находил дорожку на волю. В тринадцатилетнем возрасте он познал первую женщину – рыхлотелую тридцатилетнюю проститутку Луизу, которая отдалась ему в подвале заброшенного дома на Солянке за полкило колбасы. Потом он неоднократно встречался с гулящими девками, преподавшими ему нехитрую науку любви, но сейчас он чувствовал, что безумно робеет перед этим невинным созданием и что краска смущения уже залила ему щеки, поползла к ушам и к шее.

– А правду мне сестра сказала, что ты... вор?

В глазах у девушки Заки разглядел любопытство, подобное любопытство можно увидеть только у молодой кошечки, наблюдающей за потугами полузадушенной мыши: поднимется или все-таки помрет, не добравшись до спасительной норы? Видно, инстинкт хищницы, дремавший до поры, подсказывал ей, что она имеет полную власть над оробевшим парнем, и сейчас барышня сполна наслаждалась этим.

А Заки, застигнутый врасплох ее откровенным вопросом, взирал на девушку своими жгучими черными глазами, и в его взгляде смешались любопытство, робость и желание.

– Так ты вор? – настаивала девушка.

В любой другой ситуации Заки ответил бы на этот вопрос с гордостью, какая может быть свойственна только орденоносцам, нацепившим на выходной пиджак заслуженную награду, но сейчас не мог подобрать нужного слова.

– Это правда, что ты нас ограбил? – поставила она вопрос несколько иначе.

Девушка продолжала таращить на него свои наивные глазищи. Она спрашивала с упрямством малолетнего ребенка, желающего во что бы то ни стало получить ответ на интересующий его вопрос.

Мулла поежился под ее пристальным взглядом и откровенно ответил:

– Да... Правда.

Реакция девушки была совершенно неожиданной.

– Как интересно! Раньше я никогда не видела настоящих воров, – удивленно выкрикнула она.

И Заки, глядя в восторженные глаза девушки, почувствовал себя совсем пропащим.

– Что же тут интересного? – Мулла нахмурился. Теперь он понимал, что ее зеленые глаза – это трясина, куда он шагнул по недоразумению и теперь увяз окончательно. – Так сложилась моя судьба... Я ведь из беспризорников.

– Ольга, кто там? – раздался из глубины квартиры мужской голос.

Такой командный бас чаще всего принадлежит большим начальникам.

– Это мой институтский товарищ, папа! – солгало ангельское создание с зелеными глазами. – Он пришел узнать расписание занятий на завтра.

– Так пригласи его в дом, пусть войдет! Что же ты человека у порога держишь?

Мулла вдруг с ужасом подумал о том, что никак не сможет сойти за студента. Вот будет номер, если он встретит в этой квартире одного из кумов колонии, где проходил воровскую стажировку.

– Я пойду, – сказал он, понизив голос. – Мне бы хотелось... с вами встретиться, – нашел он наконец нужные слова и вновь окунулся в омут ее глаз.

– Хорошо. Давай завтра встретимся около университета на Моховой. В четыре часа у меня как раз заканчиваются занятия...

Его отношения с Ольгой развивались бурно. Может быть, это происходило оттого, что в ее натуре присутствовала авантюрная жилка, которую Мулла распознал уже при первой встрече. Узнав Ольгу поближе, он понял, что, родись она в другой семье, из нее, возможно, получилась бы хорошая воровская подруга.

Заки и раньше был щедрым и не знал удержу в застолье, а с появлением Ольги и вовсе перестал вести счет деньгам. Весь свой воровской заработок он тратил на новую подругу. Заки удивлял Ольгу дорогими ресторанами и невиданными яствами, заказывал в цветочных магазинах охапки цветов. Не раз он удивлял прохожих зрелищем, когда следом за молодой парой шла целая дюжина пацанов с цветами в руках. Мулла будто бы сам увидел себя с новой стороны: он был способен на поступки, которых никак не ожидал от себя, – к примеру, часами простаивал около университета до тех пор, пока наконец не появлялась его возлюбленная.

Удивительным в их отношениях было то, что они никогда не говорили об основном занятии Заки. Мулле казалось, что Ольга принимает его таким, каков он есть.

Однажды в постели она пожаловалась ему, что у нее старые часы. Правда, отец обещал подарить ей на день рождения новые.

Заки улыбнулся:

– Зачем же ждать несколько месяцев! Часы можно получить прямо сейчас!

– Так сейчас же вечер, магазины закрыты, – смеясь, заметила Ольга.

– Тебя это не должно волновать. Одевайся, пойдем прогуляемся! – загадочно улыбнулся Заки.

Молодые люди оделись и вышли на улицу. Теплый июльский вечер уже превратился в темную безлунную ночь. Редкие фонари освещали пустынный переулок. Они пошли к бульвару.

– Обожди меня здесь, – шепнул вор Ольге на ухо, усадив ее на скамейку.

Ждать ей пришлось недолго: уже через несколько минут он вернулся, держа в руке золотые часики.

– Тебе нравятся эти часы? – радостно спросил Заки.

– Золотые... Господи! Где ты взял эту прелесть?

– Тебя не должно это волновать. Надевай! – торжественно объявил он.

– Но они же ворованные! – воспротивилась Ольга.

– А тебе-то какая разница? Дареному коню в зубы не смотрят.

– Я их не надену! – упрямо заявила девушка.

– Вижу, что не понравились... – с неожиданным смирением согласился Заки. – Знаешь, мне тоже показалось, что они грубовато сработаны, вот и стрелки толстоваты. А потом, тут сбоку есть небольшая царапинка... Вот здесь. Видишь? Ты права, их надо выбросить. – И он швырнул часы в кусты, как если бы это был всего лишь камень.

– Что же ты делаешь?! – воскликнула Ольга.

– Не расстраивайся, я тебе принесу еще лучше! – уверенно пообещал вор. – Сиди и никуда не уходи! – И, не обращая внимания на протесты Ольги, вновь ушел в ночь.

Заки вернулся через полчаса – на сей раз он сжимал в руках по паре золотых часов.

– Выбирай! Если тебе и эти не понравятся, тогда я не знаю, что тебе еще предложить.

– Мне не надо от тебя никаких часов, – строго объявила Ольга. – И вообще, мне от тебя ничего не надо!

– Ах, вот как?! – вспылил Заки и с силой швырнул часы в сторону. – А знаешь ли ты, что в «Яре» и в «Славянском базаре» мы с тобой пировали тоже на ворованные деньги, ведь я вор, или ты забыла?! Мне казалось, что ты меня принимаешь таким, каков я есть, – или ты думаешь обратить меня в свою веру? Так выслушай меня, я не смогу быть таким, как ты! – все более горячился Мулла. – Я не только из другого теста, я еще и из другого мира. Что ты можешь знать о той жизни, о том, как я прожил свои двадцать лет? В этом мире девочки в четырнадцать лет становятся проститутками, а парни в пятнадцать – рецидивистами. Ты и тебе подобные привыкли сытно жрать и сладко спать. Уходи от меня, я не хочу тебя видеть!

Заки был готов к тому, что Ольга встанет и уйдет прочь. Сначала густая ночь размоет очертания ее фигурки, и белое платье будет виднеться в конце бульвара светлым пятном, а потом исчезнет и оно. Он знал, что первое время ему будет недоставать ее ласковых рук и жарких поцелуев, он высохнет от одиночества и тоски, во избавление от душевных мук станет пить и будет идти на неоправданный риск и как следствие – неминуемо окажется за решеткой, откуда вышел только прошлым летом. Ему будет недоставать ее белого, словно выточенного из итальянского мрамора, шелковистого тела.

За полгода их встреч Заки успел узнать Ольгу поближе и теперь понимал, что она далеко не та наивная девочка, какой показалась ему в их первую встречу. В искусстве любви она не уступала опытным проституткам с Тверской, вот только отдаваться предпочитала не в сырых подвалах, а на мягкой надушенной перине.

Ольга действительно была из другого и почти враждебного мира – непонятного, сытого и злого. И вела она себя с Заки как избалованная помещица с управляющим родового имения – могла накричать в сердцах, а то и выставить за дверь. Он был для нее диковинной игрушкой, которую можно показать любопытным подружкам, или комнатной собачкой, которую в зависимости от настроения можно отшлепать поводком или взять с собой в постель.

Теперь Заки понимал, что Ольга всего лишь снисходила к нему. Нечто подобное делали, наверное, императрицы Рима, когда, пренебрегая знатными поклонниками, отдавались караульным солдатам или кучерам в тупичках конюшен на куче слежавшегося навоза. Мимолетные романы с людьми из низших сословий всегда вносили в жизнь великосветских барышень элемент экзотики и пикантности. В какой-то степени это выглядело даже некоторым самопожертвованием.

Мулла знал, что если Ольга уйдет, то воспоминания о ней не будут светлыми. Скорее всего они станут напоминать могилу, поросшую сорняками. А если он и будет возвращаться к месту захоронения своей памяти, то уж совсем не для того, чтобы возложить величественный венок.

Заки вдруг ясно увидел, что Ольга избалована, кичлива, что она требует к себе постоянного внимания и ведет себя так, будто весь мир должен вращаться вокруг ее персоны. Мулла понял, что ему нужна девушка попроще да посговорчивее, с которой можно не только откровенно поговорить, но и шутя шлепнуть пятерней по заднице.

Однако Ольга не ушла. Не говоря ни слова, она отыскала в кустах выброшенные часы и надела их на запястье.

– Если тебе это так нужно, то я могу не снимать их вообще!

Ольга сдержала слово. Даже в минуты их близости эти золотые часы оставались единственным предметом ее туалета. Однако после того случая на бульваре каждый из них вдруг осознал, что отношения между ними не так крепки, как им представлялось, и что они могут столь же стремительно расстаться, как некогда сошлись.

Мулла стал частым гостем в ее квартире. Всякий раз ему с трудом верилось, что всего лишь каких-то несколько месяцев назад он явился в этот дом, вооружившись «фомкой».

Однажды, не дождавшись Ольги около университета, Заки решил зайти к ней домой. На его робкий звонок дверь открыл ее отец – Аркадий Васильевич. Это был едва ли не первый случай, когда они столкнулись нос к носу. Несколько раз Заки видел его на улице, издалека: Аркадий Васильевич вылезал из черного «Форда» и быстрым шагом направлялся в подъезд, важно поглядывая поверх голов прохожих. Он всегда одевался в костюмы коричневого цвета и одинакового фасона – пиджак с широкими, подбитыми ватой плечами и идеально отглаженные брюки. Казалось, Аркадий Васильевич постоянно носит один и тот же костюм, хотя это, конечно же, было не так. Внешне он напоминал заведующего провинциальным клубом, который способен волочиться за хорошенькими хористками. На самом деле он занимал один из ключевых постов в Наркомате иностранных дел. Из многочисленных загранкомандировок он привозил массу безделушек, которые заполняли в его квартире серванты и этажерки. Заки подозревал, что Аркадий Васильевич даже и не заметил отсутствия большинства украденных вещей.

– Дочери нет дома, – строго заметил Ольгин отец. – А ты проходи, не стесняйся, Оля скоро должна подойти. – Мулла хотел было отказаться, сославшись на занятость, но Аркадий Васильевич, ухватив гостя за руку, втянул его в коридор. Заки невольно подумал, что, если бы он повстречался с хозяином во время той памятной квартирной кражи, ему вряд ли удалось бы вырваться из таких лап. – Я давно хотел с тобой поговорить... Мулла, – посмотрел он жестко в глаза Заки. – Ты удивлен? Я знаю о тебе куда больше, чем ты полагаешь. Или ты решил, что мне все равно, с кем встречается моя дочь? А ты хорош! В таких, как ты, Мулла, бабы влюбляются без оглядки. К твоей внешности подошла бы кличка Чингисхан. – Аркадий Васильевич сделал паузу. – И все-таки, Заки, ты недостаточно свят для моей дочери!

– Что вы этим хотите сказать?

У Заки заколотилось сердце. Теперь он с особой отчетливостью осознал, что совершил ошибку, когда вернулся, чтобы помочь роженице. У воров на этот счет существует примета – никогда не возвращаться на место кражи, пусть даже удачной. Такое возвращение приносит несчастье – и теперь примета сполна оправдывалась.

– Ты меня удивляешь, Заки. Я думал, что ты толковый парень, – разочарованно процедил Аркадий Васильевич. – Или ты меня держишь... Как это на вашем языке... За фраера? – Голос Ольгиного папаши крепчал, и в нем зазвенели стальные нотки. – Что ты о себе возомнил, пацан? Да я таких, как ты, к стенке ставил!

Тут Аркадий Васильевич сунул руку в тумбочку, вытащил из нее «наган» и, наставив его на Муллу, сдернул трубку с черного телефонного аппарата, висевшего на стене у входной двери. Злобно бросил в нее:

– Соедините со спецотделом НКВД! – И через несколько секунд грозно приказал кому-то невидимому: – Это Фетюшин из первого управления Наркоминдела... Да... Срочно вышлите наряд на Сивцев Вражек, шестнадцать. Ко второму подъезду. Пойман опасный грабитель... Да, лично задержал, проник ко мне в дом!

Тогда Заки еще не знал, что впереди его ожидала жизнь вечного зэка.

Глава 7

НЕЖДАННЫЙ ВИЗИТ

Ожидаемый, но все-таки неожиданный и коварный арест Варяга, когда он, считай, одной ногой уже был за границей, нанес серьезный удар воровскому сообществу. Мало того, что в последнее время среди воров начались серьезные непонятки, а короче говоря, трения, готовые в любую минуту обернуться настоящей криминальной войной, так еще и смотрящего арестовали.

Последствия дефолта, потрясшего экономику всей страны, сказывались и на теневой экономике. Многие дельцы, исправно отстегивающие в общак, разорились, их бизнес пошел ко дну, и, похоже, навсегда. А с новыми деловарами договориться было трудно – они окружили себя непробиваемой охраной, создавали чуть ли не воинские подразделения, свирепо охранявшие их бизнес. Многие, даже из тех, что помельче, наотрез отказывались быть безропотными терпилами. Таких следовало поучить, а это редко обходилось без крови и перестрелок. В общем, лишнего шума хватало. Шум этот шибко не нравился милицейскому начальству, а что еще хуже – всесильной конторе. После каждого серьезного наезда на бизнесменов в министерских кабинетах под многими чинами начинали трещать стулья, рушились годами выстраиваемые карьеры, лопались безупречные репутации.

Естественно, что силовики после этого рыли землю носом, чтобы упрятать зарвавшихся авторитетов за решетку. По стране прокатывался вал антикриминальных операций, шмонали малины, в ряды криминала засылали «кротов», которые с потрохами сдавали целые группировки. Разваливались прежде могучие криминальные империи.

Разумеется, в такой нестабильной обстановке трещала по швам и теневая экономика, обрывались налаженные связи, под ударом оказывалось самое святое – общак. А это значило, что на зоны не шел достойный грев, авторитетные зэки чалились в крытках и на зонах наравне с мелкими сявками. Не хватало денег на адвокатов, которые своим мудреным крючкотворным искусством частенько вытаскивали воров из, казалось бы, безнадежных ситуаций. Не хватало башлей и на «неподкупных» судей, на хозяев таежных зон, даже на мелких вертухаев, в чьих силах было значительно облегчить участь узников.

Перед всеми этими проблемами Егор Сергеевич Нестеренко оказался после ареста Варяга чуть ли не один. Разумеется, были у него надежные помощники, имелись и свои люди на кое-каких ключевых постах, да и на многих воровских генералов он еще мог найти управу, заставить их отложить оружие, направленное на своих же братьев, и взяться за укрепление криминальной империи. Но без Варяга старику было трудно. Многие дела были завязаны именно на смотрящем России. Он держал под своим неусыпным контролем тайные финансовые потоки, ему ведомы были каналы, по которым на зоны шел грев, он владел номерами счетов, на которых хранился общак. Да и сама легендарная фигура Варяга, его незыблемый авторитет и достоинство, его энергия и святое соблюдение им воровских традиций привносили в беспокойное воровское сообщество столь необходимую сейчас стабилизацию и надежность. Варяга катастрофически не хватало.

Егор Сергеевич вздохнул, словно очнувшись от невеселых мыслей. Ничего, Владислав парень крепкий, проверенный в самых немыслимых переделках. Выдержит и сейчас. Немного времени – и Варяг будет на свободе. Он – Егор Нестеренко – позаботится об этом. А пока следовало найти и наказать того, кто выдал смотрящего...

Нестеренко нажал на кнопку звонка. В дверях кабинета мгновенно возникла широкоплечая фигура охранника.

– Пусть войдет, – коротко распорядился Нестеренко.

Телохранитель кивнул и так же бесшумно, как и возник, растворился в дверном проеме.

В кабинет Нестеренко неуверенно вошел Тарантул. Было заметно, что он волнуется и пытается скрыть это.

– Садитесь... эээ... Константин Игоревич, – припомнил имя начальника охраны Варяга Нестеренко. – У меня к вам, как вы сами понимаете, серьезный разговор.

Тарантул дернулся, хотел было что-то сказать, но промолчал, остановленный повелительным жестом Нестеренко.

– Надеюсь, вы понимаете, что допустили непростительный прокол. Даже за меньшее люди теряют голову. Но мы учли кое-какие обстоятельства, свидетельствующие в вашу пользу, и даем вам шанс... – Нестеренко помолчал, задумчиво барабаня пальцами по столу. Тарантул, вытянувшись перед ним, боялся шевельнуться. – Вам необходимо в кратчайшее время найти предателя и устранить его.

Тарантул судорожно сглотнул и сбивчиво заговорил:

– Егор Сергеевич, мы уже вычислили гада и... – Он умолк, вновь остановленный нетерпеливым жестом Нестеренко.

– Подробности меня не интересуют, – сухо заметил Егор Сергеевич. – После того как предатель будет... э-э-э... наказан, вы самым тщательным образом проверите всех своих людей. Смотрите каждого на просвет. Владислав Геннадьевич в самом скором времени опять будет с нами, и мне не нужно, чтобы история повторилась. После исполнения сообщите об этом моему помощнику. Вы знаете, как это сделать. Больше я вас не задерживаю.

Тарантул беспомощно развел руками, скованно кивнул и торопливо вышел.

Егор Сергеевич, сутулясь больше обычного, подошел к окну. По стеклу уныло барабанил дождь. Мыслями Нестеренко сейчас был со своим любимым учеником.

* * *

Была почти полночь, когда в дверь позвонили.

Поздних визитов Серый не выносил – от них всегда веяло непредсказуемостью и очень часто большими неприятностями. Он даже ловил себя на том, что вечерами вздрагивает от топота на лестничной площадке. Впрочем, от такой работы, какая у него, свихнуться можно в два счета.

Серый подошел к двери:

– Кто там?

– Открывай, Сережа, это Константин Игоревич, – услышал он вполне доброжелательный голос Тарантула.

Внутри от неприятного предчувствия похолодело. Тарантул никогда не наведывался в гости, предпочитал назначать место встречи по телефону. А тут такой сюрприз! Будь он неладен... И попробуй не открыть! Вышибут дверь, не задумываясь.

После ареста Варяга Серый хотел сразу исчезнуть, даже отключил мобильник, отрезая прежние контакты. Собственно, возить ему больше было некого, а потому он считал себя не при делах.

– Сейчас, – как можно более нейтральным голосом отозвался Сергей.

Вместе с Тарантулом в комнату вошли еще трое. Прежде Серый их не встречал. Парни по-хозяйски расположились за столом, и ему это не понравилось. Один из них, верткий, словно угорь, принялся рассматривать антикварные часы, причем вертел их так неловко, что того и гляди мог выронить на пол.

– Что-то тебя, Серый, в последнее время совсем не видно.

– Захандрил малость, – отвечал Серый, устраиваясь в кресле и стараясь держать себя свободно, – как-то не по себе было.

Тарантул довольно улыбнулся:

– Значит, мы вовремя заявились, хоть тоску твою развеем. А то ты от переживаний совсем загнуться можешь.

Парни, сидящие за столом, снисходительно заулыбались. Ну, слава богу, хоть не терзали антиквариат. Как говорится, и на том спасибо!

– Признаюсь, я не ждал гостей. – Серый постарался сказать это как можно спокойнее. А вот голос слегка дрогнул. Подвел-таки, будь он проклят!

– Чего ты волнуешься-то? – удивленно спросил Тарантул. – Расслабься! Ведь не монстры же к тебе какие-нибудь пришли, а твои, можно сказать, сослуживцы... А потом, у меня к тебе разговор имеется. – Тарантул картинно поморщился. – Что же я у тебя хотел спросить? Памяти совершенно не стало, – горестно пожаловался он и, повернувшись к кривовато ухмыляющимся парням, спросил: – Братва, вы не помните, о чем?

– Как же не помнить, Тарантул? – отозвался один из них, тот самый, что несколько минут назад рассматривал антикварные часы. – Хотели спросить, почему это он вдруг Варяга конторе зашухарил?

Тарантул слегка стукнул себя ладонью по лбу и произнес:

– Верно! Чего же ты молчишь, друг наш ситный? Отвечай, мы ждем. Или ты предпочитаешь, чтобы мы тянули из тебя слова клещами?

Серый побледнел:

– Константин Игоревич... Я не при делах, оговорила какая-то падла!

– Доказательств ждешь? Растолкуй, – повернулся Тарантул к верткому парню.

– Капорник он! На Кутузовском нарисовался, – кивнул тот на Серого. – С одним опером кони наводил. Чего-то соловьем ему напевал. А того типа из конторы я знаю отлично, он меня в свое время колоть пытался.

– Что ты скажешь на это? – Голос Тарантула сделался суровее.

– Ах, вот вы о ком... Это мой земляк... Кантовались вместе в детстве, еще пацанами. А тут повстречались случайно.

– Чего ты здесь фуфло задуваешь! – зло вскинулся вертлявый.

Тарантулу достаточно было на него посмотреть, чтобы заставить умолкнуть.

– Что же ты раньше о таких знакомых не рассказывал? Нас ведь все интересует.

– Не знал, как расцените... Мало ли чего. Да и забыл... Случайно встретились.

– Вот видишь, как неловко получается... Теперь тебя гасить надо. По полной программе!

– Константин Игоревич... – попытался подняться Серый.

– Сидеть! О том, что Варяг улетает, знали всего лишь три человека... Я, ты и сам Варяг. Разумеется, я не в счет. Остаешься ты!

Серый судорожно сглотнул.

– Насели они на меня, падлы. Старые дела раскопали, а там я на мокрухе завязан. Мне лет пятнадцать точно светило. А он говорит, мол, закроем. Ты только рассказывай все, мол, для оперативной обстановки. Клянусь, Тарантул, он обещал никого не трогать. А мне такой срок мотать не хочется. Я жить хочу, жениться собрался... Простите, братаны!..

– Сколько они тебе платили?

– По тысяче «зеленью». В последний раз, правда, только половину заплатили... Да мне их деньги не нужны... Мне свобода дороже. Хотите, я вас на него выведу, а, кореша?..

Хлопнув ладонями по коленям, Тарантул поднялся:

– Ладно... Пора идти. Дел сегодня много. Киньте этой твари хомут на шею, да чтобы все по-тихому было.

Серый попытался вскочить. Вертлявый оказался попроворнее – ударом ноги он вышиб из-под него стул, и Сергей, разбивая о край стола лицо, полетел в угол комнаты. Двое других уже оседлали его и выворачивали руки. Серый затравленно взвыл, но тотчас его крик захлебнулся – удавка захлестнула горло. Он харкнул разок, другой и, мелко засучив ногами, вытянулся.

– Кажись, готов, – удовлетворенно протянул вертлявый. – Извини, не получилось по-тихому... Может, поджечь, чтобы понатуральнее было?

– Ничего, пускай так тухнет, – великодушно разрешил Тарантул, бросив через плечо взгляд на покойного. И, заметив, как вертлявый смахнул со стола дорогие антикварные часы, зло прошипел: – Оставь котлы!

Вертлявый неохотно поставил часы на прежнее место.

– А чего добру-то пропадать?

– Не хватало еще, чтобы из-за твоей дурости нам засыпаться! Все, поехали! Нечего засиживаться. Ах да, чуть не забыл. – Тарантул вытащил стопку долларов, отсчитал ровно пятьсот. Вернувшись, он сунул их в открытый рот Серого и зло сказал: – Жри, тварь! Здесь как раз половина!

* * *

Варяг не знал, куда его везут. Похоже было на то, что об этом не догадывались и пятеро офицеров МВД, составлявших его охранное сопровождение. Это было заметно по их унылым физиономиям. Видимо, начальство не поставило их в известность. Короткий состав, в котором везли осужденного, почти полностью был опломбирован и напоминал литерный эшелон, в котором перевозят сверхсекретную военную технику: днем его загоняли на запасной путь, подступы к которому охранял взвод солдат, а ночью, наверстывая упущенное время, эшелон мчался на предельной скорости.

И только на десятый день пути все прояснилось.

Начальник караула, седой майор предпенсионного возраста, которого Варяг называл просто Ефимыч, по секрету поведал Варягу, что везут его в знаменитую сучью зону к подполковнику Беспалому. Когда он произнес фамилию начальника колонии, его голос уважительно понизился на полтона.

Этот секрет Ефимыч выдал небескорыстно – он почти заискивал перед именитым клиентом. Дело было в том, что его племянник находился под следствием за разбой и совсем скоро должен был состояться суд, племяннику светил верный «червонец». Статья у парня была авторитетная, но беда заключалась в том, что ментовских родственников зэковская братия не жаловала, и в первые же дни пребывания на зоне племяш Ефимыча мог запросто скатиться в касту опущенных.

Выслушав горький рассказ Ефимыча, Варяг обещал помочь его родственнику и сразу же отписал малявку, которая должна была стать для новичка некой охранной грамотой. Забавно, что маляву пустил по маршруту сам Ефимыч.

К новости о сучьей зоне Варяг отнесся почти равнодушно. Или сделал вид, что ему все равно.

– Где мне только не приходилось бывать, – заметил он бесцветным голосом, – сидел я не однажды в российских воровских зонах, так почему не побывать в сучьей зоне и не посмотреть, что же это такое.

Владислав был готов к тому, что его закроют на долгие годы в крытке или месяцами будут переводить из одной зоны в другую, подолгу задерживая на каждой пересылке.

Но к чему он не был готов, так это к сучьей зоне: худшего наказания для вора придумать было трудно.

Все зоны Советского Союза еще со времен НКВД делились на воровские и сучьи. И если в первых красный цвет был не в почете, то во вторых зэки, составляющие лагерную элиту, нашивали красные лоскуты себе на бушлаты.

Сучья идеология разъедающей раковой опухолью поразила крепкое тело старых воровских традиций, и в лагерях, где раньше пели «Мурку», зазвучали бравурные марши, прославляющие великую эпоху строительства коммунизма.

Воровские и сучьи зоны различались не только цветом. В воровских, как правило, царил порядок, базирующийся на авторитете паханов, а в сучьих зонах господствовал его величество кулак! Блатные, побывавшие в сучьих зонах, вспоминали о месте своей отсидки с особой неприязнью.

Сучьи зоны страшны были тем, что, как правило, там действовали порядки лагерной администрации, которая могла не только затравить неугодного ей отрицалу, но с помощью актива (или, как называли их осужденные, «козлов») уничтожить даже самых крупных авторитетов уголовного мира.

Некоторые законные, попав в сучью зону, уже через полгода оказывались обесчещены подрастающей шпаной, имеющей весьма смутное представление о настоящих авторитетах и правильных понятиях.

Сучьих зон боялись – они напоминали минное поле. Нужно было обладать неимоверным чутьем и осторожностью, чтобы не угодить в ловушку. Частенько под неугодного авторитета подводили «косяк», после которого он мог оказаться не только в мужиках, но просто превратиться в шлак.

Страшны были сучьи зоны и «козлами», которые рвались на досрочное освобождение и готовы были выполнить любое желание администрации. Воров здесь старались перековать, всячески ломали и испытывали, но многие из них готовы были умереть в мучениях, но не отречься от своих убеждений.

Если и можно было как-то наказать Варяга, так это упрятать его в сучью зону. Об этом хорошо было известно тем, кто решал его судьбу в высоких кабинетах.

Глава 8

ПЕЧОРСКИЙ ЛАГЕРЬ

Тимофей Беспалый тоже выпил спирту. Заел его ломтиком сала, и память вновь унесла его в далекую молодость.

Печорский лагерь, куда перевели Тишку Удачу, и в самом деле оказался проклятым местом. Он стоял на большом каменном плато, окруженном вязкой болотиной. Территория зоны была обнесена несколькими рядами колючей проволоки, а вышки, расположенные по углам, напоминали исполинских часовых, застывших в карауле. Едва ли не единственном существом, проживавшим в этих местах, кроме унылых зэков, был многочисленный гнус, что безжалостно атаковал изнывавших от сырости и холода заключенных.

Этим лагерем пугали зэков всего Заполярья. Здесь был самый строгий режим, и именно сюда отправляли самых непокорных заключенных. Здесь хватало недели, чтобы понять истину: любой другой лагерь по сравнению с Печорским – санаторий. Значительную часть осужденных составляли побегушники, и лагерное начальство уповало на то, что раскинувшиеся вокруг бескрайние болота излечат заключенных от скверной привычки «слушать кукушку».

Тимофей скоро понял, что побег из Печорского лагеря практически невозможен и в девяти случаях из десятка караул даже и не пытается отыскивать беглеца. До ближайшего поселения надо было топать пару сотен километров по непролазной топи. Если беглец сумеет все-таки их преодолеть и не погибнет от волчьих клыков, то его непременно прирежут местные охотники, которым лагерное начальство за два уха беглеца выдавало по три литра спирта. А потому коренное население охотилось за побегушниками с таким же рвением, с каким травило медведей-шатунов.

Но чаще всего беглецам не удавалось пройти даже и полусотни километров. Их белые кости, обглоданные песцами, можно было встретить в самых неожиданных местах: у ручья (кто-то решил напиться, прилег и от усталости не сумел подняться), в волчьей яме (провалился, а сил, чтобы выбраться, не осталось). Лишь изредка обнаруженного покойника погребали по христианскому обычаю, но вместо креста втыкали у ног обыкновенную палку с консервной жестянкой, на которой выцарапывалась кликуха усопшего. На машине в Печорский лагерь можно было добраться только в начале осени, когда мороз сковывал раскисшие тропы, а снег еще не заваливал дорогу могучей непроходимой толщей. Снег ложился на здешние сопки уже в конце сентября. А потому первый после летнего бездорожья этап всегда был скорым и многочисленным.

Об этом лагере среди заключенных ходило множество слухов. Из них трудно было понять, где правда, а где ложь. Достоверно знали одно: сюда загоняли наиболее ершистых и неуправляемых зэков, от которых отказывалось начальство в других лагерях. В начале тридцатых годов в Печорском лагере зэки подняли бунт, перерезали всю охрану и захватили власть на зоне на долгие пять летних месяцев. Когда к осени кончились съестные припасы, а большая часть зэков безрассудно пустилась в бега, в лагерь по первому зимнику явился отряд НКВД и расстрелял почти всех заключенных, оставшихся в лагере и не сдавшихся по первому требованию прибывшего отряда. Поговаривали, что у восставших был план: по зиме заявиться с оружием на соседние зоны, освободить лагерников, а потом двинуться на «материк». Возможно, из этой акции что-нибудь и получилось бы, если б две враждующие группировки воров не вспомнили старые обиды и не принялись резать друг друга с хладнокровием мясников, разделывающих коровьи туши. Но то были дела минувшие, хотя даже и сейчас, значительно усилив охрану, лагерное начальство не чувствовало себя в полной безопасности и сам кум не всегда решался поворачиваться к зэку спиной, опасаясь получить заточку между лопаток. Офицеры зоны, обнимая своих жен на супружеском ложе, под подушкой всегда держали револьвер. Так, на всякий случай.

* * *

Колонна заключенных, растянувшаяся на добрых полторы сотни метров, вышла из-за сопки, поросшей светло-зеленым ягелем. Вдалеке этапники увидели караульные вышки, стены, густо обвитые мотками колючей проволоки.

Топавший во главе колонны комроты устало улыбнулся. Тимофей не сомневался, что в этот момент он подумал о бесконечном пути, оставшемся за спиной, и о кружке спирта, которым встретят его сослуживцы. Приумолкли даже псы: теперь их лай казался не столь яростным, а в кроваво-желтых глазах заметна была усталость. Наверняка у псов тоже имелась какая-то своя собачья мечта, и за видневшейся вдали колючей проволокой они чуяли теплую конуру и миску ароматной похлебки.

Колонна остановилась. Зэки, изнуренные долгой дорогой, тоже смотрели на клочок земли, огороженный колючей проволокой, едва ли не с радостью, надеясь в конце концов хоть как-то укрыться от осточертевшей мошки, спрятаться от моросящего дождя и немного восстановить силы.

Тимофей снова вспомнил свой разговор с Веселовским.

– Места там дрянь. Гиблые! – откровенно признавал тот. – Но если не сгниешь заживо в первые год-два, я тебя непременно оттуда вытащу. Твоя задача – завоевать доверие лагерников, но для этого тебе придется посидеть для начала в БУРе. Конечно, барак усиленного режима – не самое комфортное место, но зато это прибавит тебе авторитета. Хозяин лагеря в курсе, он тебя поддержит, когда потребуется.

Отдых продолжался недолго. Молодой охранник хрипло прокричал:

– Шаг вправо, шаг влево – расценивается как побег, прыжок на месте – провокация, будем стрелять без предупреждения! А теперь пошли!

Красноармейцы прекрасно понимали, что в колонне не найдется ни одного охотника ступить в сторону от дороги даже на полметра. Тот, кто осмелился нарушить приказ, оставался навсегда лежать на обочине еще в первой половине длиннющего северного каторжного тракта. Да и глупо было бежать именно сейчас, когда до зоны оставалось каких-то полтора километра, там ведь какие-никакие, но жилье и жратва.

Вместе со всеми зэками по суровому тракту топал и Тимофей Беспалый, стараясь не отстать от первого взвода. За время долгого пути он успел подробно изучить затылки своих соседей и больше знал их не по кличкам, а по ушам.

– А еще ты должен выявить всех саботажников, – внушал ему Веселовский. – Выявить и уничтожить! А ты чего думал?! Просто так, что ли, дается освобождение?

Собаки, будто бы вспомнив про свой служебный долг, озлобленно, с удвоенным рвением забегали вокруг колонны, заставив ряды заключенных сомкнуться теснее. Сырой северный ветер далеко разносил хриплый собачий лай по округе.

У ворот колонна остановилась. Словно не устояв под мощным порывом ветра, ворота распахнулись, впуская на территорию несколько сот исхудавших мужиков с номерами на спине.

Старожилы, обступив локалку, громко выкрикивали:

– Хлопцы, из Минска кто е?

– Есть!

– Мужики, из Казани есть кто?

– Пятеро!

– Из Костромы?

– Из Рязани?

– Есть ли на зоне кто из Вологды? – спрашивали в ответ. – Отзовитесь, земляки!

– Да тут нас всех понемногу, считай, всю Россию сюда согнали!

– Давно ли с воли? Что нового в миру делается? Англичане, говорят, на нас скоро полезут!

– А нам-то что переживать, до Сибири все равно не дойдут...

Прибытие нового этапа всегда считается праздником. Среди новеньких можно не только разжиться заныканным табачком, но и услышать, что творится на воле, где просыпаются не от лая караульных собак, а от поцелуя жен и любовниц и слушают не матерную брань озверевших вертухаев, а надтреснутый голос Леонида Утесова из репродуктора или патефона.

Старожилы зоны даже события полугодовой давности воспринимали как свежую новость и не без интереса спрашивали о здоровье товарища Максима Горького. Уже после трехдневного пребывания в зоне Тимофей успел понять, что Иосиф Виссарионович не пользуется у зэков особой любовью, они называли его грубовато-слащаво – Гуталинчиком. Однако это не мешало им колоть на левой стороне груди усатый профиль. Каждый наивно полагал, что ни у одного из сотрудников НКВД не поднимется рука пустить пулю в суровый лик вождя.

Новоприбывший этап месяц держали в карантинном бараке, и переговорить с земляками можно было через широкий проход, огороженный с двух сторон колючей проволокой.

Начальником зоны был кругленький коротышка с огромной лысиной. Поговаривали, что по образованию он филолог и долгое время работал в Институте языка и литературы, однако сейчас никто не смог бы представить его над раскрытой книгой в тиши университетской библиотеки. Звали начальника зоны Николаем Николаевичем Леватым, однако зэки за крупную лысую голову окрестили его Шаром. Он носил мешковатую, часто испачканную углем гимнастерку, которая выглядела на нем естественнее любого другого наряда. Собственно, в другой одежде его никогда не видели. Казалось, он родился для того, чтобы в Заполярье гнуть в бараний рог строптивую русскую волю. А выражался он на «блатной музыке» так изысканно, что его умению завидовали даже матерые уркаганы. Меткие словечки начальника зоны гуляли по всему лагерю, а потом передавались в соседние лагеря, где мгновенно подхватывались, и уже через год пущенное Леватым словцо становилось всеобщим достоянием.

Было известно, что Леватый с начала двадцатых годов служил в НКВД и рос по службе стремительно, словно тесто, замешанное на добрых дрожжах. Но его сгубила свойственная многим мужикам слабость – женщины. Начальник управления, бывший комкор Южного фронта, застал его как-то в самый неподходящий момент, когда он задрал на его секретарше юбку и, спустив штаны до колен, уже приготовился к совокуплению. Подобная шалость сошла бы ему с рук, если бы он вздумал поиграть в эти игры с любой обычной бабенкой из женского персонала управления. Беда заключалась в том, что сам начальник давно обхаживал эту хорошенькую секретаршу, и многие в управлении даже поговаривали, что он весело проводит с ней время на стоящем в его кабинете широком кожаном диване.

После этого случая суровый комкор запихнул Николая Николаевича в такую глушь, что добраться к нему нельзя было ни на каком виде транспорта, кроме упряжки выносливых оленей.

Пробыв пару месяцев в заполярной глуши, бывший специалист по корневым гласным в существительных переориентировал свою сексуальную направленность на педерастов, которых в лагере называли «телками». И поскольку он был мужиком легко возбуждающимся, то скоро в его лагере среди «телок» не осталось ни одного, кого он не удостоил бы горячего свидания и не угостил затем дешевенькой карамелькой. Последнее Леватый делал всегда принародно: на вечерней поверке выстраивал в шеренгу зэков и, приложив к губам медный рупор, орал:

– Заключенный Антонов, подойти ко мне!

Когда осужденный выходил из строя, он совал ему в ладонь леденец и объявлял:

– Сегодня ты доставил мне маленькую радость, возьми себе за труды гостинец.

Отказаться от свидания и публичного подарка отваживался не всякий пидор, но если такое случалось, то дерзкого смутьяна непременно запирали в БУР и держали на промерзшем грунте без питья и еды до тех пор, пока он наконец не осознавал всю важность оказанной ему чести и не изъявлял желания уединиться на часок с начальником лагеря.

Николай Николаевич частенько бывал пьян и, несмотря на лютый холод, без конца потел, напоминая округлый бочонок, доски которого разошлись и из щелей сочится вино. Привлеченная запахом пота, над его головой, образуя подобие нимба, постоянно вилась мошкара. Чтобы отвадить ее, Леватый не брезговал мазать лицо болотной жижей и частенько расхаживал по лагерю с перемазанной физиономией.

Зэки боялись его. Дважды они пытались завалить своего мучителя штабелями бревен, когда он проходил мимо лесного склада, но оба раза провидение спасало его. В первый раз он в последнюю секунду сумел прыгнуть в яму, и огромный, в полтора обхвата ствол только расцарапал ему щеку; во второй – он чудом уцелел, увернувшись от целой пирамиды бревен, обрушенной зэками на то место, где секунду назад стоял их начальник.

В обоих случаях Леватый безошибочно угадал зачинщиков. Казнь была страшной: Шар повелел раздеть зэков донага, а потом выставил за ворота лагеря, на прощание напутствовав их:

– Вижу, что вам не нравится наша социалистическая коммуна. А жаль... Живите тогда как хотите, ступайте себе с миром. Вот вам бог, а вот – порог.

Ясно было, что раздетые и разутые зэки не сумеют протянуть в тундре и суток. И действительно, когда по их следам через сутки отправился караул, то в пятнадцати километрах от лагеря нашли их трупы – тучи гнуса устроили пиршество на их голых телах.

Через восемь дней после прибытия в лагерь нового этапа Леватый вызвал к себе Тимофея Беспалого.

Квартира, где располагался хозяин зоны, была уютной и чистой: на окнах кружевные занавески, на полу мягкие ковры. Невозможно было поверить, что в нескольких шагах отсюда течет иная жизнь, которая скорее напоминает круги ада, нежели человеческое существование.

Постучавшись и получив разрешение войти, Тимофей открыл дверь комнаты и неловко застыл на пороге, опасаясь запачкать грязными подошвами вымытые до блеска полы. А когда Леватый дружелюбно поманил его рукой, он долго и тщательно вытирал ноги о грубую щетку для обуви, закрепленную перед дверью, и лишь убедившись, что башмаки более-менее очистились, решился шагнуть в комнату к куму.

Хозяин сидел на краю кровати. Из-под цветастого покрывала выглядывала белоснежная простыня.

– Веселовский мне о тебе все рассказал. – Леватый впечатал тяжелый взгляд в исхудавшее лицо Тимофея. – Так это правда, что ты собак голыми руками передушил? – не скрыл он интереса.

– Нет, неправда, – покачал головой Тимофей. – Штыком и прикладом.

Он закатал правый рукав и показал затянувшиеся рваные раны на предплечье.

– Вижу, вижу. Значит, ты отчаянный парень. И хорошо, что не врешь. Вот что я тебе хочу сказать: в последнее время у меня с вашим братом получается все очень не просто. Народ в лагере собрался самый непредсказуемый. Имеются такие, которые бегали по пять-шесть раз и никак не могут остановиться на достигнутом. Впрочем, у нас тут далеко не убежишь, летом болота непроходимые, а зимой холод лютый, так что скорее сдохнешь, чем куда-либо выберешься. Поэтому побегов я не опасаюсь. Если пожелает кто, так я перед смельчаком могу и ворота пошире распахнуть. Много их, таких вот безымянных, по тундре валяется. А к тебе у меня вот какой разговор будет... Я тебе готов помочь стать старшим среди зэков. Ты будешь присматривать за ними. Я тебе дам ряд привилегий: позволю то, что не положено другим. Твоя же задача – не дать повториться той беде, что произошла здесь три года назад. Слыхал что-нибудь об этом?

– Кое-что слышал. Братки захватили на зоне власть, перебили всю охрану, а потом решили освободить соседние зоны.

– Верно. Об этом тебе Веселовский рассказал?

– Да.

– Ну что же, видно, из этого уже не сделаешь тайны, – глубокомысленно вздохнул Леватый.

– Это точно. Все северные зоны только об этом и говорят... – подтвердил Тимофей.

– Ладно, Беспалый. Давай так: подберешь себе команду из лагерников и с ее помощью начнешь устанавливать свои новые порядки. А я тебе в этом помогу. Для меня самое главное, чтобы мы с тобой добились того, что нужно. Чтобы порядок был таким, какой нам нужен. Ты меня понял?

– Как не понять, товарищ начальник!

– Водки хочешь? – почти дружески поинтересовался Леватый.

– Не откажусь.

Леватый молча достал граненый графин и щедро налил вору водки в большую металлическую кружку.

– Можешь считать, что это твой первый аванс за верную службу. – Барин протянул вору кружку, наполненную до самых краев.

Тимофей размышлял несколько мгновений. Начальник лагеря не поставил кружку с водкой на стол, а именно протянул, рассчитывая, что вор возьмет ее из рук хозяина. Если подобное случалось на людях, то соблазнившийся зэк непременно попадал к барину в зависимость. Словно угадав мысли Тимофея, начальник лагеря, демонстрируя уважение к зэковским принципам, поставил кружку на край стола и слегка улыбнулся, приглашая Беспалого взять водку как равного собутыльника.

– Понимаю, пей!

Беспалый вспомнил, что последний раз он пил водку пару месяцев назад в обществе Германа Веселовского. Тимоха не без ехидства подумал о том, что может привыкнуть к необычному обхождению и станет воспринимать пожалованный стакан как хозяйскую пайку.

– Ну-у, с богом! – приподнял он кружку.

Оттопырив слегка нижнюю губу, он приложился к кружке и выпил водку в три глотка.

* * *

Веселовский не ошибся, выбрав из огромного количества зэков именно этого паренька по кличке Удача. Тимофей пользовался авторитетом среди воров и хоть сам был небольшого роста, но обладал недюжинной силой, которую вскоре пришлось почувствовать на себе многим. В биографии Тимофея имелась еще одна деталь, которая привлекла Веселовского: Тимоха вышел из среды беспризорников, а это была отменная школа, которую ценили даже самые закоренелые блатные. Беспризорники обладали редким качеством – умением не забывать друзей детства. Их сообщество напоминало бережно хранимое братство.

В первую же неделю своего пребывания на зоне Тимофей собрал вокруг себя всех бывших московских беспризорников, которых набралось в лагере около двадцати человек. Каждый из них знал Тимоху как заслуженного вора. Еще больше его авторитет поднимало то, что он был приговорен к расстрелу и не допустил до себя поганых чекистов. Его уважали еще и за то, что вся его жизнь прошла на глазах братвы. Однако даже все эти обстоятельства не помешали бывшим беспризорникам встретить его предложение с некоторым скепсисом.

– Ты что, Тимоша, из нас сук хочешь сделать? Мы уже начинаем сомневаться в том, что когда-то беспризорничали с тобой в Замоскворечье, – хмуро пробасил молодой вор по кличке Дунай. Этот парень был родом из Бессарабии и до двенадцати лет прожил в цыганском таборе, пока однажды не оказался в Москве и не прибился к группе беспризорников, где верховодили Мулла с Тимохой.

– Можешь не сомневаться, Дунай, я – тот самый Тимоха и ничуть не изменился с тех пор, как мы шмонали по карманам московских фраеров. Только я хочу сказать тебе, что если мы примем предложение Леватого, то сумеем помогать своей же братве. Кто сейчас на зоне пахан? Плешивый Макар? Так он у нас в запомоенных ходить станет! Когда это было, чтобы беспризорники гнули шеи перед разной шушерой? То он в матросах служил, то анархистом сделался, а то вдруг решил в меньшевики податься... И всюду свои порядки устанавливает. А на зонах должен быть один закон – наш, блатной!

– Это ты верно подметил, Тимоша, – поддержал Беспалого Аркан. – Кому как не нам, шантрапе и беспризорникам, пристало блюсти закон? С этими политическими в лагерях стало много мути. А вообще, хочу тебе заметить, Тимоша, закон – это понятие неизменное, он не бывает ни белым, ни красным, закон – он один для всех, и его надо блюсти свято. А в лагерях это важно особенно. Спросите урок, как они сидели на царской каторге? Даже самый махровый уркаган подчинялся решению схода! Постреляли чекисты уркаганов, на которых держалась воровская правда, а пришлые решили по-новому управлять. К чему это я говорю, братцы, мы должны возобновить старые традиции и собрать сходняк, что установит законы для всех здешних лагерей.

– Ты меня правильно понял, Аркан. – Губы Беспалого растянулись в довольной улыбке. – Ну, так что скажете?

– Если это на пользу братве, так чего же отказываться, – подали голос зэки из дальних углов барака. – Мы согласны, только ты скажи, что дальше делать?

– Мне стало известно, – важно сказал Беспалый, – что этот лагерь расформируют через несколько лет, а нас распределят по другим лагерям. Вот тогда наш закон разойдется по всем зонам.

– Верно. Так и будет, Тиша! – загалдели зэки.

– Мы с тобой, Тимоша! Пора кончать с произволом! Хватит сукам командовать блатарями!

– Повырежем всех сук!

Уже на следующий день Макар Плешивый был смещен со своего трона – полсотни зэков, вооруженных заточками, ворвались в барак, где размещался бывший анархист и меньшевик со своими корешами. Блатари резали всякого, кто становился на их пути. Макару затянули на горле тонкий шнур и, уже полузадушенного, таскали по баракам, показывая всей зоне, что от прежнего величия главаря остались лишь ошметки. Потом Плешивого опустили всем хором. Двенадцать человек бывшей матросни, составлявших ближайшее окружение Макара, были опомоены в сортире – их по очереди сунули харями в очко. По лагерным меркам, падать ниже было просто невозможно, и каждый уважающий себя зэк обязан был зажать пальцами нос, когда обесчещенные проходили мимо.

Беспалый в окружении трех десятков человек – верных корешей – ходил из барака в барак, поясняя зэкам:

– Плешивый Макар – сука! За это он получил по заслугам. Что это за вор, который обижает своих? Он – падло батистовое! Ему уже давно полагалось в запомоенных ходить, и мне стыдно, братва, что вы сами не сунули его головой в дерьмо. Теперь я буду заботиться о вашем благе. Если возникнут какие трудности, обращайтесь ко мне.

Узнав о последних событиях, Леватый только злорадно хмыкнул – лучшего способа расправиться с Макаром и его матросиками нельзя было придумать. Если бы это сделали не зэки, а охрана, пустив в спину вору порцию свинца, так блатные, презрев смерть, сами пошли бы грудью на колючую проволоку, и не исключено, что повторилась бы кровавая трагедия, разыгравшаяся три года назад. А беспризорная шантрапа сразу сумела нагнать страху на всю зону, мгновенно парализовав ее волю ко всякому сопротивлению. Леватый думал о том, как теперь важно приручить несговорчивого Беспалого, чтобы держать его на коротеньком поводке, а при случае науськивать на твердолобых.

Лишь позже Леватый понял в полной мере, какие далеко идущие последствия может иметь случившееся.

* * *

Через месяц Леватому сообщили, что его лагерь будет расширяться. Вокруг планировалось построить рабочие поселки и предприятия по добыче угля, гранита и никеля, на которых будут работать вольнонаемные и расконвоированные. К лагерю уже подводили дорогу, которой предстояло напрямую связать эту заболоченную глухомань с городами. Начальник зоны благодаря разведанным в округе богатейшим месторождениям угля и никеля должен был постепенно переквалифицироваться в директора крупнейшего добывающего предприятия и стать советским промышленным магнатом. Помимо производственных забот, на его плечи ложились проблемы жилищного строительства, безопасности населения и много такого, о чем начальнику удаленного лагеря строгого режима прежде думать не приходилось. Ясно было одно: на реализацию всей этой обширной программы невозможно будет сыскать достаточно добровольцев даже в том случае, если бросить клич по всей России, а потому строить придется зэкам. Значит, опору начальнику лагеря придется искать опять же среди зэков, чтобы основная масса заключенных постоянно чувствовала на своей шее крепкий хозяйский ошейник.

А еще через неделю Леватый получил секретное предписание, которым требовалось выявлять людей, готовых сотрудничать с лагерной администрацией. В дальнейшем таким людям следовало поручать не только надзор за хозяйственными работами, но даже конвоирование заключенных. Для этих целей как нельзя лучше подходила команда Беспалого. Он со своими братками-беспризорниками сумел подмять под себя практически всю зону. Любые указания Беспалого беспрекословно выполнялись, осужденные вели себя так, что скорее напоминали богобоязненную паству, ожидающую слова своего духовного наставника, нежели уркаганов, совершивших в своей жизни не одно насилие.

Леватый стал замечать, что Беспалый с каждым днем все больше и больше вживается в свою новую роль. Теперь он напоминал коменданта, ревностно следившего за порядком. И то, что порой не мог сделать целый взвод вооруженных до зубов конвоиров, мог совершить одним крепким словом Беспалый. В сопровождении нескольких человек, составлявших его личную охрану, Тимофей обходил бараки и добивался такой тишины перед отбоем, какой не случается и в монастырях с самым строгим уставом. Взамен Тимоха просил немногого – свободного передвижения по лагерю, спирта для себя и своей оравы да регулярных экскурсий в женский лагерь, располагавшийся километрах в двадцати на восток от их зоны.

Однажды Леватый прослышал о том, что группировка блатных во главе с Беспалым, пользовавшаяся его покровительством, стала именовать себя «ворами в законе». По мнению Николая Николаевича, это название довольно точно определяло их сущность – построенный в лагере порядок Беспалый и его люди прозвали «законом» и, будучи его официальной опорой, продолжали в то же время оставаться ворами. Негласная поддержка администрации позволила ворам навязать всем зэкам свои принципы, и лагерь, расколотый ранее на множество каст, различавшихся по социальному происхождению, вероисповеданию, возрасту и многим другим признакам, превратился в монолит, в котором правила группа избранных.

Вскоре запросы у Беспалого стали меняться. Он потребовал и получил у начальника разрешение построить себе на территории лагеря небольшой домик, в котором ему прислуживало бы несколько заключенных. От обычной пайки Тимофей также отказался, и теперь пищу ему готовил первоклассный повар, зэк по кличке Колпак, до заключения работавший в московском ресторане. Презрев нары, Тимофей отныне спал на роскошной широкой кровати, всегда застланной белыми простынями.

Образовавшееся на зоне двоевластие вполне устраивало Леватого: если Беспалый верховодил тысячами заключенных, отвечая собственной шкурой за беспорядки на территории лагеря, то начальник зоны – или барин, как его чаще звали зэки между собой, – имел дело лишь с самим Беспалым да с горсткой приближенных к Тимохе воров, а это было и менее хлопотно, и более безопасно.

Леватый тем не менее не выпускал ситуацию из-под контроля, и, если дисциплина начинала расшатываться, он мгновенно урезал пайки и выгонял заключенных на внеплановые работы, тем самым давая понять, кто в лагере настоящая власть. Его профилактические действия законными ворами воспринимались с пониманием, и уже на следующий день нарушителей дисциплины беспощадно наказывали, а порой запомоивали, что было куда страшнее любых побоев – ведь после того, как зэка опустят, у него одна дорога: чистить сортиры да обслуживать чужую похоть.

Уже через полгода невозможно было поверить, что когда-то этот лагерь по всему Заполярью называли «Приютом необузданных». Ватага бывших беспризорников накинула такую крепкую узду на беспредельный лагерь и установила в нем такой жестокий порядок, что всякому крамольнику, посмевшему воспротивиться воле лагерного начальства и указаниям Тимошки Беспалого, тут же надолго, если не навсегда, портили жизнь и здоровье. С трудом верилось, что еще несколько месяцев назад весь лагерь мог легко уходить в отрицаловку, не желая работать на советскую власть и на товарища Сталина. Сейчас даже матерые урки, за всю свою жизнь не проработавшие на хозяина и двух дней, махали кайлом, грузили глыбы породы, таскали тележки с таким рвением, что со стороны казалось, будто им посулили либо золотые горы, либо вечную свободу.

На самом деле урки долбили гранит, подстегиваемые страхом. Надрываясь на лагерной работе, про себя они проклинали и лагерное начальство, и всю эту оголтелую команду беспризорников, и, конечно же, их главаря Беспалого. Зэки волочили огромные куски породы к узкой реке, пробившейся между сопками, складывали их на дощатый помост у воды и, стиснув зубы, мечтали о побеге, который в эти минуты представлялся им куда более желанным, чем изнурительный труд, доводивший их до истощения и полного бессилия. Но бежать было некуда.

Несколько раз осужденные отказывались работать, но всякий раз Беспалый находил способ сломить их сопротивление. Двоих зачинщиков нашли на следующий день с перерезанными глотками; четверо закончили свое существование в петле; человек шесть стали калеками в результате побоев, но большая часть саботажников пополнила прослойку педерастов, для которых, по предложению Беспалого, был выстроен новый спецбарак.

Высококачественный гранит добывался ускоренными темпами, и при этом начальнику лагеря Леватому уже не приходилось мотаться по всем объектам и следить за ходом работ. Теперь Леватый мог позволить себе среди рабочего дня полеживать под пологом, спасая свое краснощекое лицо от свирепого гнуса, и попивать присланный из Ленинграда коньячок. При этом он не беспокоился о том, будет ли сделана работа и выдаст ли их лагерь необходимые объемы гранита для Советской Родины. Леватый знал, что его зэки сделают все в лучшем виде. Ему же самому, мающемуся от безделья, приходилось с нетерпением дожидаться того дня, когда их забытый богом уголок распашут сотни бульдозеров и начнется грандиозное освоение северной земли, примутся строить дороги, заводы, а их лагерь, окруженный множеством поселков, превратится в некое подобие столицы.

И действительно, скоро такой день пришел: четыре баржи в очередной майский разлив реки привезли в их глухомань несколько тысяч человек – новых заключенных, ссыльных и вольнонаемных. Прибывшими были заполнены не только палубы, но и трюмы. Глядя, как мужчины и женщины нескончаемой вереницей сходят на берег, Леватый думал, что на Большой земле остались только больные и старики.

К осени близ лагеря выросло несколько поселков – длинные уродливые бараки появились на заболоченных берегах северной речушки, и оттуда можно было услышать не только крепкий мат мужиков, но и пронзительный младенческий крик. Даже за Полярным кругом жизнь не останавливалась ни на секунду. Наоборот, вдали от цивилизации она приобретала особую интенсивность – обычная влюбленность здесь перерастала в страсть, а вялая неприязнь раскалялась до смертельной вражды.

Беспалый добился от Леватого права свободно выходить из зоны. Частенько Тимоху видели в женских бараках, где его, словно эстафетную палочку, бабы передавали из одной комнаты в другую. Зэки, зная, куда направляется Беспалый, и не скрывая своей зависти, острили:

– Тимоша, ты уж там за всех нас потрудись на совесть, мы-то уже который год баб за титьки не держали, того и гляди забудем, чего куда пихать нужно.

Беспалый, памятуя о напутствиях братвы, не возвращался до тех пор, пока его мужское достоинство от непосильной работы не взывало к состраданию.

Беспалый был в законе.

Точнее закон старательно избегал его, подобно тому, как бывает в разлив реки, когда она осторожно обходит зубастые останцы, образовывая на пологих склонах песчаные пляжи. Но, милуясь со случайными подругами в женских бараках, Тиша не забывал о своих делах. Скоро Тимофей сумел распространить закон, а значит, и свое влияние на обитателей прилегавших к лагерю поселков. Вольнонаемные и ссыльные, проживавшие там, следуя традициям лагерей, спешили заручиться расположением молодого, но известного вора.

От внимания Леватого не ускользнул рост популярности его подопечного. Оставаясь наедине с Беспалым и угощая его дорогим армянским коньяком, Леватый по-отечески хлопал его по плечу и весело шутил:

– Резво ты пошел в разгон, Тимоша. Даже вольнонаемные и те без тебя шагу ступить не могут. Скоро все забудут, кто ты есть на самом деле, и начнут обращаться к тебе как к хозяину. – И уже совсем весело, едва сдерживая смех, Леватый добавил: – А может, тебе шпалы в петлицы вставить? Пройдет совсем немного времени, и я, глядишь, попаду к тебе в подчинение!

Николай Леватый не мог тогда предположить, что совсем недалек от истины.

Сплоченные беспризорники имели огромную власть в лагере. В один летний погожий день из рук Леватого они приняли винтовки и стали охранять своих собратьев-заключенных с той ретивостью, какая бывала свойственна разве что солдатам-срочникам первого года службы. Это нововведение Леватый объяснил прозаическими причинами: территория лагеря за последний год увеличилась втрое, число заключенных удесятерилось, а охрана оставалась прежней. Леватый расконвоировал многих зэков, которым оставалось тянуть небольшой срок, а потом в качестве эксперимента выдал им оружие для несения службы по охране и поддержанию порядка.

Невозможно представить себе более несуразное зрелище, чем заключенные под охраной таких же заключенных, как и они сами.

Тогда Тимофей даже не подозревал, что он закладывает в среде блатных новые уголовные традиции. Бывшие беспризорники, умевшие не только воровать, но и цепко держаться за жизнь, умудрились навязать свои неписаные законы не только огромному количеству раскулаченных в тридцатые годы мужиков, которых насильно оторвали от плуга, но и тертым блатным, знававшим не только лагеря и хозяйскую пайку, но и разгульную шумную волю.

И все-таки нашлась сила и против Беспалого.

Глава 9

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Конфликт зародился в недрах одной чуть ли не самой тихой, работящей и терпеливой группы мужиков. Вырванные из привычной жизни перегибами советской власти, земледельцы Поволжья оказались среди уголовников в заполярном лагере. Мужики долго наблюдали, как верховодят блатные, потом покумекали между собой и отказались тесать каменные глыбы под надоевшие окрики уркаганов.

Все до одного староверы, кудлатые, с окладистыми бородами, они готовы были отдать жизнь за свои убеждения, подобно тому, как некогда это сделал сгоревший заживо в сосновом срубе протопоп Аввакум. Если чем и можно было поколебать упрямый мужицкий норов, так только силой логики, перед которой старообрядцы склонялись, как перед авторитетом своих древних старопечатных книг.

Хуже всего было то, что за этими мужиками стояли некоторые урки, искушенные во всех тонкостях лагерных интриг. Они науськивали староверов на новую блатную власть, установленную Беспалым с командой бывших беспризорников, и делали это с опытностью псарей, которые натравливают собак на разъяренного медведя. Не хватало всего лишь команды: «Ату!», – чтобы обиженные несправедливой властью мужики бросились рвать глотку Беспалому и его окружению.

Узнав о назревающем бунте, Беспалый неожиданно сам пришел к староверам. Его сопровождали всего два человека. Тем самым Беспалый показывал зэкам, что последний раз он испытывал чувство страха, когда выползал из чрева матери. Тимофей хозяином прошелся по бараку, толкнул плечом здоровенного парня, посмевшего преградить ему дорогу, долго молча оглядывал обитателей барака, а потом, присев на нары, глухо поинтересовался:

– О чем бунтуем, мужики? Или, может быть, корм не в коня?

В бараке наступила тишина, но ее нарушил широкоплечий крепкий дядька лет сорока пяти с сильными жилистыми руками: видно было, что для него привычно и ходить за плугом по невспаханному полю, и растаскивать гранитные глыбы.

– Что это ты вдруг о корме заговорил, Беспалый? Разве ты с нами одну баланду хлебаешь? – нахмурившись, сказал мужик. – Ты чаще в соседнем поселке бываешь, чем здесь, на зоне, за колючей проволокой. По твоей раскормленной роже видно, что жратва там жирная, а бабы теплые да сладкие.

В бараке раздались одобрительные смешки.

Беспалый, несмотря на любовь к риску, никогда не совершал безрассудных поступков и каждый свой шаг продумывал до мелочей.

Прежде чем войти в барак к староверам, он не только изучил «дела» его обитателей, но и расспросил об их привычках. Самым уважаемым среди них был бывший кулак по кличке Шмель. Шмелем его прозвали за резкий, колючий нрав и за густую шевелюру, которая черным ежиком топорщилась во все стороны на его голове. Поговаривали, что некогда Шмель был едва ли не самым большим богачом в своем уезде, нанимал работников и занимался не только хлебопашеством, но и торговлей, и ссудными операциями.

Беспалый догадывался, что именно Шмель отважится вступить в дискуссию с ним, и не ошибся. Тимофей отчетливо осознавал, что если он сумеет подчинить себе Шмеля, основательного, умного и изворотливого человека, то и остальные мужики подчинятся его, Беспалого, воле.

Теперь Тимофей чувствовал всей кожей, как изучающе смотрят на него из всех углов барака хмурые недовольные зэки, еще недавно знавшие про жизнь то, что она пахнет землей и навозом. Десятка полтора из них сгрудились вокруг Шмеля и ехидно скалились, ожидая развязки.

– Если ты желаешь, то я и тебя могу сводить по бабам, – спокойно отозвался Тимофей на реплику Шмеля. – Только за все надо платить, браток. Вот видишь эту руку, – он показал беспалую ладонь, – а вот следы от зубов сторожевых собак, – приподнял он рукав рубахи. – Я сполна заплатил за часы свободы, братишка. – Тимофей, слегка повысив голос, жестко добавил: – И я перегрызу глотку каждому, кто хотя бы попытается упрекнуть меня в этом!

На несколько секунд в бараке опять установилась тишина. Последние слова прозвучали так сурово, что десятки глаз невольно впились в лицо Беспалого, словно он должен был немедленно исполнить свое обещание.

Но Шмель лишь презрительно ухмыльнулся в ответ на слова Беспалого.

– Если ты думаешь испугать нас, так у тебя ничего не выйдет, – спокойно произнес бывший кулак. Он презирал воров и даже не пытался этого скрывать. Если бы не крепкая община староверов, что всегда стояла за его спиной, то блатные давно накинули бы ему удавку на шею да утопили бы где-нибудь в сортире. – Советская власть нас пугала и не запугала, а такому блатному, как ты, это и вовсе не под силу, будь ты хоть командиром всей российской шпаны!

Шмель сидел на нарах напротив Беспалого, опершись спиной о стену. Его большие, сильные, потрескавшиеся от работы ладони были заложены за голову. В этом положении Шмель напоминал матерого пахана, отдыхающего после сытного обеда.

Рядом со Шмелем сидели его ближайшие сподвижники – лобастые, упрямые, крепкие парни. Всем своим видом они походили на здоровенных задиристых быков, готовых кинуться на обидчика, как на красную тряпицу.

– Если бы я захотел тебя напугать, – спокойно парировал Беспалый, – то привел бы сюда половину лагеря, а мы, как видишь, пришли втроем... Я хочу выслушать, что вы имеете ко мне еще, кроме того, что я частенько хаживаю за колючку.

– Ты перестал быть уркой, Тимоша, хотя и корчишь из себя блатного, – печально прожужжал Шмель. – Скоро твои ребятишки позанимают все караульные вышки и будут палить во всякого, кто посмеет приблизиться к ограждению хотя бы на метр. Я правильно говорю, мужики? – выразительно обернулся Шмель к арестантам, которые продолжали хмуро поглядывать на троицу блатных. – Ты вот все о воровской чести нам тут пел, – продолжал Шмель, – говорил, что обо всех лагерниках печешься, а только не видим мы твоей заботы, Тимоша. А лично мне так и хочется назвать тебя «гражданин начальник».

– Что ты мне восьмерик тащишь? Я вижу, ты вострый стал на язык, – изображая доброжелательную улыбку, протянул в ответ Беспалый. – Не зря тебя Шмелем прозвали. Да ведь твое жало я могу на кулак намотать и выдернуть с корнем! Потом жалеть придется.

Мужики невольно подобрались.

– А не поцарапаешься? – криво ухмыльнулся Шмель и положил на колени свои огромные кулачищи, способные из кого угодно вышибить дух.

Беспалый понял, что Шмель из тех людей, которые не ломаются. Таких мужиков хорошо иметь в друзьях, тогда будешь твердо уверен в том, что твоя спина надежно прикрыта. Тимофей догадывался и о том, что такие, как Шмель, могут быть самыми опасными врагами и даже после примирения ведут себя недоверчиво, долго обнюхивают предлагаемый кусок, но если уж такого приручишь, так это навсегда.

Глядя прямо в глаза своему противнику, Беспалый размышлял, как ему поступить сейчас: заполучить друга или уничтожить врага. Первый путь очень долгий, трудный и безо всякой гарантии успеха, второй – испытанный, легкий и короткий.

Решение созрело почти мгновенно. Лицо Беспалого расплылось в широкой улыбке.

– Больше, чем эти шрамы, браток, ты меня не поцарапаешь. Что ж, приятно было поговорить с серьезными людьми. Жаль, что мы не можем понять друг друга... Ну что ж, живите, мужики... если получится.

Беспалый поднялся, всем своим видом показывая, что разговор окончен, повернулся и, не говоря больше ни слова, пошел к выходу.

Вновь на пороге барака возник огромный детина, загородив могучими плечами выход.

– А ну прочь с дороги, – рявкнул Беспалый и, когда верзила торопливо отступил в сторону, уверенно распахнул дверь.

В бараке, где располагалась команда Беспалого, в тот вечер стояла необычная тишина. Она не предвещала ничего хорошего. Всем знакомо неожиданное затишье перед бурей, когда всякая тварь спешит спрятаться от надвигающейся стихии, а трава, несмотря на безветрие, стелется по самой земле. Именно таким покоем встретил Беспалого его барак.

Едва войдя, Тимофей попал в окружение братвы. Он был страшно зол и даже не пытался это скрывать. На лице застыла жесткая кривая полуулыбка, глаза потемнели и запали. Зэки старались не попадаться на его пути и поспешно расступались. Все чувствовали: замешкайся на секунду – схлопочешь по физиономии от взбешенного пахана.

– Вот что, братва, – присел Беспалый на нары. Зэки, сидящие рядом, почтительно подвинулись. – Кулачье объявило нам войну. Пообещало затравить нас, как поганую нечисть. Так и говорят, суки, чтобы мы пахали наравне с ними. А когда это было, чтобы вор вкалывал?! Если это быдло привыкло ковыряться в навозе, так думают, что и другим это по вкусу? Эти пидоры посмели сказать, что время блатных закончилось. Дескать, пришла их власть, власть мужиков.

– Совсем обурели, гниды! – заорали взбешенные услышанным урки.

– Это еще не все, братва, – мрачно продолжал Беспалый. – Они говорят, что прежние урки были честнее и справедливее нас! Эти муравьи посмели усомниться в том, что мы блюдем блатную правду! Вспомните, бродяги, когда это было, чтобы мужик голос на урку повышал? Если мы не проучим это отродье, то любой стопроцентный пидор на зоне перестанет уважать нас.

Каждый из зэков понимал, что речь идет не о конфликте между двумя заключенными, – начиналась жестокая борьба за власть, где место побежденному будет определено у дверей барака. И единственное, на что потом сгодится побежденный, так это обслуживать похоть сильнейшего и в конце сеанса подавать ему ветошь, чтобы тот досуха вытер перепачканный конец.

Мужик, вчера еще смотревший на блатного снизу вверх, теперь, в случае победы, мог опрокинуть всесильных урок в касту отверженных и занять освободившееся место. По большому счету в уголовной иерархии ничего не произойдет, просто бывшие землекопы пооботрутся и перерастут со временем в урок, позаимствовав у последних не только блатной жаргон, но и правила поведения. Таковы суровые законы лагерной жизни, и вряд ли отыщется сила, способная что-либо изменить. При этом большинство простых зэков как тянули лямку, так и будут тянуть, а петушня останется петушней.

Уже через пару часов для всей зоны стало очевидно, что возникший конфликт невозможно уладить полюбовно. Это была не просто ссора мужика с блатным, а борьба за верхнюю ступень в лагерной иерархии, за то преимущество, которое дает право повелевать себе подобными, теми, кто по воле судьбы оказался на территории лагеря, за право самим делить каждый шматок сала, решать чужую судьбу, за сладкую возможность посещать женские бараки... А зэки, годами грезившие о женской ласке и сытной пайке, готовы были многое отдать за то, чтобы эти мечты хоть изредка сбывались.

День ото дня конфликт разрастался и скоро стал напоминать пожар, который готов был пожрать вокруг себя все живое.

– Рвать их надо, сук! И хоть вору западло убивать, но выхода у нас нет, – заявил однажды Беспалый. Его слова были подобны ударам молота по наковальне. – Если мы этого не сделаем сейчас, то завтра они нас всех передавят. В общем, так, братва, тянуть не станем, пойдем на них сейчас. Готовь ножи и заточки. Резать будем всех, кто попадется нам на глаза в этом гребаном бараке. – И добавил с жестокой усмешкой: – Очень жаль, что мужики нас не любят!

Лагерь уже спал, когда три десятка блатных, вооруженных ножами и пиками, хоронясь от дремлющих на вышках солдат, серыми тенями заскользили вдоль ограждения локальной зоны.

Накануне в самом углу ограждения была пробита тропа – надрезан кусок металлической сетки. Беспалый нащупал изуродованной рукой надрез, осторожно потянул сетку на себя и первым протиснулся в дыру. Следом за ним туда же полез вор с крупной головой, прозванный зэками Головастиком. Край его бушлата зацепился за обрезанную проволоку, и Головастик, стараясь освободиться, дернулся вперед. Металлическая сетка задребезжала, нарушив молчание ночи, на одной из сторожевых вышек ярко вспыхнул прожектор. Луч света пробежал по рядам колючей проволоки, вырвал из темноты сложенные штабелями бревна, уперся в стену барака, а потом неожиданно погас. От этого ночная тьма показалась зэкам еще гуще.

– Быстрее! Быстрее! – торопил Беспалый. – Это вам не вошь на голой заднице искать. Не высовываться, всем прижаться к стене. А ты, дед, куда полез?! – не сдержал Беспалый удивления, увидев, что из дыры выползает тощий пожилой зэк, которого все звали дед Матвей. – Тебя же эти мордовороты кулацкие одним щелбаном пришибут.

– Э-э, Тимоша! Это надо еще сильно постараться! – И дед Матвей покачал у Беспалого перед носом обрывком тяжелой цепи.

Дед Матвей никогда не считал своих лет. Его больше занимало количество присужденных ему отсидок, а выпало их на его долгую жизнь немалое число: при Александре Третьем он отбыл свои первые пятнадцать лет каторги за убийство, вторично отсидел при Николае Втором в Таганской тюрьме за мошенничество и освободился незадолго до событий семнадцатого года. Февральскую революцию он встретил в Бутырке, а Октябрьский переворот застал Матвея в питерских Крестах. Выходило, что дед Матвей сидел на рубеже веков при всех правителях и властях. Он любил порассуждать о том, при чьем режиме похлебка была гуще, а начальство мягче. Однако всякий раз непременно приходил к выводу, что хозяин к арестанту всегда строг, а напутственное слово кума – далеко не матушкина колыбельная. Иного крова, кроме тюрьмы, дед Матвей не имел, а потому волновался чрезвычайно, когда приходило время освобождения. Глядя на его понурый вид, можно было предположить, что вместо долгожданной свободы ему шьют новое страшное обвинение.

Дед Матвей был осколком ушедшей эпохи, и тем не менее он был необычайно жизнелюбив и комичен. Рассказы о его многочисленных выходках кочевали из одной зоны в другую.

Так, например, отсидев свой очередной срок в конце двадцатых годов, дед Матвей за день до освобождения спрятался в штабелях леса, заготовленного зэками, не желая оставлять приглянувшийся ему лагерь. Когда его наконец отыскали, то у пятерых здоровенных охранников-дубарей едва хватило сил, чтобы вытолкать старого уркагана за лагерные ворота. Через два дня дед Матвей опять совершенно непонятными путями проник на территорию лагеря и снова спрятался в самом захламленном его углу. Нашли старика только через неделю усиленных поисков, холодного, голодного, но счастливого оттого, что он еще недельку провел на родной земле.

А последний свой срок дед Матвей получил уже как политический, и история эта изрядно повеселила зэков всех северных лагерей. Вор, которого больше всего в жизни интересовало содержимое чужих кошельков, неожиданно сел как член Промпартии... Начиналось все весьма прозаично – дед Матвей умудрился на улице снять часы с руки крупного партийного начальника, который, заметив пропажу, тут же потребовал от органов изловить вора. Каково же было его удивление, когда вором оказался семидесятипятилетний старец, который и не думал особенно прятаться – именные серебряные часы он попытался продать за три червонца там же, на городском базаре. Дед Матвей был пойман гэпэушниками с поличным. Обиженный партийный пахан приложил все усилия, чтобы преклонный возраст Матвея не помешал ему получить «десятку» строгого режима. Стараниями прокурора деда затолкали в глухомань, из которой не всякий молодой через десять лет выходил живым.

Однако старик был соткан из материала повышенной прочности. Несмотря на свои преклонные лета, он не уставал даже во время изнурительных этапов и вообще являл собой живой пример неимоверной выносливости человеческого организма.

Беспалый, взглянув на деда Матвея, невольно улыбнулся:

– Да, наверное, лихим парнем ты был в молодости, дед. Ладно, держись меня, в обиду не дам!

В темноте смутно угадывались очертания барака, в котором размещались раскулаченные. Пройдет не менее трех часов, прежде чем ночь выпустит из своих крепких объятий грубоватое строение. Во мраке барак напоминал диковинное древнее исполинское животное, растянувшееся во всю длину. Головой чудовище упиралось в сторожевую вышку, а его хвост достигал середины зоны.

Беспалый остановился. Неожиданно он ощутил волнение – сейчас ему придется снова убивать. Он был вожаком стаи, а вожак в минуту опасности всегда бросается в схватку первым, тем самым подавая сигнал всей стае и показывая пример для подражания молодняку. Сегодня ему придется нарушить старый неписаный закон: вор не должен убивать, но он просто не может поступить иначе, таков расклад.

Беспалый подумал о Шмеле и стиснул зубы. Сейчас у него не осталось никакой ненависти к упертому мужику. Просто Шмель со своими крестьянскими принципами стал у него на пути, посмел усомниться в его власти, а значит, должен был умереть. Должны сгинуть и те, кто пошел следом за Шмелем. Несколько десятков глаз настороженно смотрели на погрузившегося в раздумье смотрящего. Беспалый понимал, что выбора у него нет, – если он попытается отступить, заточки воров тут же пронзят его грудь, а потом истекающий кровью труп будет брошен в зловонную яму.

Сомнения в кровавой битве за власть уместны только до определенного момента, а дальше они расцениваются окружающими как трусость...

* * *

Этой ночью в бараке раскулаченных, судя по всему, беды не ждали. В нем царила тишина – казалось, все мужики крепко спали. Беспалый даже почувствовал нечто, похожее на жалость. Он всегда ценил трудные победы, а резать сонных было противно его натуре, так же как глумление над мертвецами. Тиша почувствовал облегчение, когда увидел, что у входа в барак маячат неясные тени, и услышал негромкий разговор. Беспалый понял, что мужики все же выставили охрану.

Повернувшись к блатным, он шепотом жестко скомандовал:

– В общем, так, братва. Видите, у дверей барака стоят двое?.. Мужички не так просты, как нам казалось. Охрану выставили, гляди-ка!.. Ты и ты! – Беспалый ткнул пальцем в стоявших рядом с ним двух зэков. – Снимите их по-тихому. Надеюсь, мне не надо учить вас, как это делается? – Брови Беспалого сурово сошлись.

– Обижаешь, Тимоша! Даже если бы я этого не умел делать, так у меня злости хватило бы на то, чтобы каждому из них зубами глотку перегрызть, – мрачно отозвался один из зэков – коренастый крепыш с длиннющими руками.

– Ну тогда идите, наше дело божье. – Теперь Беспалый напоминал отца-командира, благословляющего своих бойцов на подвиг.

Парни сделали вперед два небольших шага, и темнота плотно укрыла их худощавые фигуры, превратив в бестелесные силуэты. Через минуту они подкрались к бараку и затаились за углом. Прижавшись к стене, блатные терпеливо дожидались подходящего момента, а потом одновременно метнулись на спины беспечно болтающих сторожей. Луна вышла из-за туч всего лишь на мгновение, как будто только для того, чтобы посмотреть на кровавую сцену.

Бледно-желтый свет упал на заточку и тотчас погас, когда острие вошло в черный зэковский бушлат.

– Режь сук! – заорал Беспалый, поднимаясь.

Дверь под ударом ног слетела с петель и, грохнувшись об пол, разбудила барак. Три десятка зэков во главе с Тимохой, с перекошенными от возбуждения лицами, сжимая в руках заточки и ножи, ринулись в тускло освещенное керосиновыми лампами помещение, к нарам в два яруса, на которых лежали не успевшие проснуться мужики.

– Вали их! – завопил Беспалый и не услышал собственного голоса.

Его крик был одним из многих и утонул в грозном хоре других нападавших. Беспалый пырнул ножом вставшего на его пути мужика, успев удивиться тому, как легко клинок вошел в тело. Следующей жертвой стал парень лет двадцати, сидевший на нарах с широко раскрытыми от ужаса глазами. Беспалому даже показалось, что еще мгновение, и его зенки выкатятся из орбит на грязный пол. Тиша ткнул паренька ножом в горло и, выдернув клинок, побежал по проходу, не оборачиваясь на предсмертный хрип. Справа, слева, позади него раздавались топот ног, хрип, крики, слышались брань, удары, стук падающих тел, вопли о помощи. Нападавших переполняло злое ликование, которое мгновенно охватывает бойцов при виде пролитой крови.

Шмель проживал в конце барака, где ему как старшему был отведен чистый угол, отгороженный цветастой занавесочкой. Туда он и устремился, предвкушая скорую расправу.

Буквально за несколько минут блатные порезали почти половину барака. Многие из мужиков встретили смерть, даже не успев подняться с нар, другие напоролись на воровское перо, едва сбросив с себя одеяло. А те немногие, более осторожные, что не смыкали в эту ночь глаз, продолжали бестолково метаться по бараку в поисках спасения. Блатные гонялись за ними и безжалостно полосовали ножами их спины, кололи в бока, не успокаиваясь до тех пор, пока мужики наконец не затихали, истекая кровью, на полу под нарами.

Страшная резня завязалась в дальнем конце барака, где жили самые авторитетные сибирские староверы, большая часть из которых были таежными охотниками. Глядя на то, как они орудуют ножами, можно было не сомневаться, что тесак для них такое же привычное оружие, как и увесистая рогатина.

Староверы яростно защищали свою жизнь, вооружившись припасенными ножами и заточками. Они кололи направо и налево со страшным рыком, какой издает медведь, обложенный со всех сторон сворой обозленных псов. В этот момент зверь особенно опасен, и блатные падали под ударами ножа, словно собаки под острыми когтями рассвирепевшего косолапого. Таежники понимали толк в драках – сходиться стенка на стенку для них было делом таким же привычным, как молодому забияке бегать в соседний поселок на развеселую гулянку. Трижды блатные накатывались на староверов-таежников и всякий раз отступали, оставляя на полу по нескольку человек, корчившихся в предсмертной агонии.

В самой гуще дерущихся Беспалый наконец-то заметил Шмеля: на нем была разодрана рубаха, и через всю грудь справа налево протянулась кровавая борозда. Окровавленного, с перекошенным от ярости лицом, Шмеля можно было принять за чудище, вырвавшееся из преисподней. Рядом рубился его друг, которого Беспалый заприметил еще в первый свой приход в барак мужиков, в драке он был не менее страшен, чем сам Шмель.

– Всех порежем! – кричал Шмель, стараясь в диком гаме сражения переорать наседавших блатных.

Было ясно, что мужики готовы дорого продать свою жизнь.

– Ну что, гады, смерти захотели? Подходи! Подходи! Мигом кишки выпустим!!

Неожиданно завыла сирена. Ее вой больно ударил по барабанным перепонкам, перекрыл голоса дерущихся, заглушил истошный лай сторожевых собак, давно почуявших неладное. Завывание сирены напомнило, что, кроме ссученных и блатных, существуют еще холодное Заполярье, хозяин зоны, а также охрана с оружием и суровые лагерные порядки.

В барак ворвались десятка три красноармейцев с собаками. Псы яростно рычали, хрипели, натягивая поводки, бросались на обезумевших от страшного ночного побоища, окровавленных, обессиленных людей. Было очевидно, что псы не успокоятся до тех пор, пока не порвут кого-нибудь из арестантов.

– Всем стоять! – заорал молоденький офицер Марусев, выпуская в потолок барака длинную автоматную очередь.

Этот парень за два года службы в заполярных лагерях повидал мертвецов побольше, чем иной кладбищенский сторож. Ему неоднократно приходилось участвовать в поисках беглых зэков. Марусеву доводилось находить побегушников среди сопок – он обнаруживал их скрюченными, словно они были в утробе матери, изъеденными комарами, умершими от истощения. Случалось спускать на них собак, и псы пировали их кровавыми телами. Таких беглецов-неудачников на памяти Марусева было немало. Особенно впечатляли весенние погребения: зимой трупы умерших от болезней и непосильного труда, погибших в побегах и драках просто складывали в мерзлые штабеля, словно поленницы дров, а весной, с наступлением тепла, хоронили в больших общих могилах. Но то, что командир взвода увидел сейчас, потрясло даже его: на полу, в море крови, лежали десятки искромсанных ножами трупов, стонали раненые, хрипели и бились в предсмертных судорогах те, кому помочь было уже невозможно. А в дальнем углу барака, невзирая на появление лагерной охраны, заключенные продолжали яростно резать друг друга.

– Бросить ножи!! Или спускаю собак!

Неожиданно для самого Марусева его команда была услышана. Зэки замерли – как в немом кино, когда механик останавливает ленту.

– Бросай ножи, воры! – распорядился Беспалый. – У этого парня мозгов не больше, чем у крысы, еще начнет палить. А со Шмелем мы потом сочтемся.

И он первым бросил тесак на дощатый пол. Со звоном попадали на пол ножи других бойцов. Последним расстался с оружием Шмель.

– Собрать тесаки, – скомандовал солдатам Марусев.

По его суровому взгляду было понятно, что он предпочел бы не разводить зэков по баракам, а спустить на них овчарок. Для комвзвода среди участников кровавого побоища не было ни правых, ни виновных. За два года службы Марусев так и не сумел распознавать жиганов и уркачей – для него заключенные все до единого представлялись массой безликих существ в черых бушлатах.

– Если кто из вас посмеет дернуться, первым спускаю Абрека, – показал Марусев взглядом на могучего лохматого пса. Среди заключенных об этой кавказской овчарке ходили печальные рассказы – за последние полгода Абрек порвал насмерть трех побегушников. Четвертого зэка пес загрыз прямо на территории лагеря, не простив ему того, что парень однажды швырнул в него камнем. Своими повадками Абрек больше напоминал волка, чем овчарку, – никто никогда не слышал, чтобы пес лаял, а его глухое и злобное рычание заставляло трепетать самых хладнокровных зэков.

– Блатные, за мной! – скомандовал угрожающим тоном Марусев. – А ты со своими людьми, – обратился офицер к Шмелю, – вытащи раненых и убитых из барака... Раненых отправить в санчасть. Погибших будем хоронить завтра.

* * *

Леватый ходил мрачнее тучи.

За три долгих года службы ему наскучила северная экзотика. Он устал от полярных ночей, каждая из которых длится по полгода; ему осточертело душное лето с незаходящим солнцем, когда его немеркнущий свет настолько ярок, что, казалось, проникает даже в мозг. Это было тяжким испытанием. Леватый соскучился по городской толчее и предпочел бы шумную тесноту самой захудалой городской пивнушки своему необъятному северному хозяйству и огромной власти над людьми. Недавно, совсем неожиданно, у него появился шанс не только покинуть опостылевшие места, но даже перевестись служить в Москву. Старые знакомые сообщили ему по секрету, что в Заполярье планируется строительство множества новых зон, и он со своим опытом может пригодиться в центральном аппарате, где должен будет координировать работу по созданию целой сети лагерей.

Такую же перспективу ему обещал в секретной депеше и Герман Юрьевич Веселовский. Однако Веселовский поставил два условия: первое заключалось в том, чтобы Леватый установил железный порядок во вверенной ему зоне, а второе – чтобы в ближайшие полгода он сумел избежать любых ЧП. Теперь Леватый понимал, что ему не удалось выполнить ни того, ни другого и судьба обещает ему одно: загнуться на Севере лет через пять, в одну из полярных ночей, от тоски, безделья и очередного продолжительного запоя.

Сначала Леватый подумал было о том, чтобы скрыть от Москвы полсотни трупов. Погибших можно списать на мор, который каждый год с большей или меньшей силой свирепствовал в лагерях Заполярья. Но, поразмыслив, он решил отказаться от этой затеи, предположив, что за такую убыль рабочей силы он может быть не только изгнан со службы, но и помещен в барак на собственной зоне в качестве узника.

Поганое настроение Леватого усугублялось тяжелейшим похмельем, а выпитая накануне брага застряла у него в горле препротивнейшей тошнотой. Начальник зоны весь день страдал от головной боли и изрыгал на подчиненных густые облака перегара.

Перво-наперво Леватый вызвал к себе Беспалого, в котором теперь видел главный источник всех своих бед.

– Ты, гражданин начальник, волком на меня не смотри! – поймав на себе злобный взгляд Леватого, процедил Беспалый. – Ты ведь сам мне руки развязал, а сворачивать на полпути я не привык. А потом, если бы мы не перерезали этих сук вчерашней ночью, то на следующий день они перекололи бы всех нас. Или ты не знаешь наших порядков, гражданин начальник? Мы волки, и если в стае кто-то захромает, то остальные сородичи обязаны разорвать его на куски. Только так можно сохранить стаю.

– За все, что здесь происходит, отвечаю я! И какое, по-твоему, мне следует искать объяснение трем десяткам трупов?! Ты учти, если меня отсюда уберут, тогда и тебе каюк! Я тоже никогда ничего не прощаю и не забываю, особенно если моя служба пойдет наперекосяк из-за глупости одного паршивого зэка.

– А ты на меня не лай, начальник, я тебе не сявка! Я смотрящий! И навел здесь такой порядок, какого ты не сумел обеспечить. А как ты знаешь, любой порядок требует жертв. Прирезанные суки будут хорошим примером для тех, кто надумает бузить.

В кабинете начальника лагеря на несколько минут воцарилась мрачная тишина. На сей раз Леватый не предложил своему гостю даже воды, и это было дурным знаком.

– И что ты посоветуешь мне делать, когда твой друг Веселовский пригонит сюда инспекцию? – поинтересовался Леватый.

Беспалый криво усмехнулся. Он по-прежнему находился под впечатлением событий прошедшей ночи, а память цепко хранила ощущение, когда сжатый в руке нож с легкостью распорол живую плоть, как будто провалился в пустоту. Теперь он отчетливо понимал, что начальник зоны ему не опасен: самое большее, на что он способен, – это капризно кривить губы и изображать из себя обманутого.

– Что тебе посоветовать, гражданин начальник? – задумчиво протянул Беспалый. И, улыбнувшись, произнес холодно: – Вешаться!

Беспалый, не прощаясь, поднялся со стула, широко распахнул дверь и, насвистывая легкий мотивчик, как ни в чем не бывало вышел в коридор.

Отныне он стал здесь настоящим хозяином, и разве что солдаты-первогодки, еще не успевшие разобраться в лагерной иерархии, не отдавали ему честь. Пока...

* * *

Худшее случилось через месяц, когда в Печорск приехал товарищ Веселовский в сопровождении нескольких офицеров и двух десятков солдат охраны. Уполномоченный Центра уверенно расхаживал по территории зоны, и если бы не знать, что это один из самых влиятельных людей в советской системе исправительно-трудовых лагерей, то можно было бы подумать, что это новоявленный пахан. Веселовский словно врос в свою тельняшку, и она подходила ему так же, как иному блатарю золотая фикса.

С Беспалым Веселовский пожелал встретиться наедине. Небольшая каморка, обитая крепкими сосновыми досками, которую на зоне называли «красным уголком», была прокурена насквозь – табачный дым, казалось, въелся не только в стены и потолок, но даже в стекла, за которыми был виден унылый лагерный пейзаж.

Веселовский с силой вмял в жестяную банку недокуренную папиросу, и та, пыхнув дымом в последний раз, погасла под его крепкими пальцами.

– Даже и не знаю, чем тебе помочь, – произнес Веселовский. – Ты тут такое натворил, что расхлебывать придется не только начальнику лагеря, но и мне самому. Что тебе было сказано? Навести порядок! Но не такой же ценой! Честно говоря, я даже и не знаю, что теперь делать... Хотя, если говорить откровенно, я не очень жалую всю эту кулацкую публику и ставил бы ее к стене пачками. Но для этого нужны соответствующие инструкции.

– Я вор, а не советский начальник и не привык жить по предписаниям, – огрызнулся Беспалый.

Веселовский выждал значительную паузу, после чего произнес сквозь зубы:

– Только за одну такую грубость любого другого я сгноил бы заживо!

– Так что же вы медлите? Кликните своих холуев, они мне мигом голову открутят.

– Даже не могу понять, чем же ты мне нравишься, парень... – вдруг усмехнулся Веселовский. – Может быть, дерзостью? Я ведь сам был таким.

Беспалый чувствовал себя неуютно в этой каморке. В прошлом году начальник лагеря использовал ее в качестве карцера. А в одну из лютых зимних ночей посадил в «красный уголок» пятерых проштрафившихся блатных. Только один из них сумел выдержать пятидесятиградусный мороз и выжить, за что впоследствии получил погоняло Бессмертный.

– Что же мне с тобой делать? – почти участливо поинтересовался Веселовский. – Если ты исчезнешь, про тебя никто и не спросит. Тебя же нет! Ты же давно числишься в покойниках. Ты не забыл об этом?

Беспалый с трудом проглотил ком, неожиданно застрявший в глотке. Он прекрасно знал породу таких людей, как Веселовский: отправить человека на тот свет для них такое же обыкновенное дело, как загасить окурок.

– Не забыл.

– Это хорошо, – хмыкнул Веселовский и бодро продолжил: – А знаешь, у меня к тебе есть предложение.

– Какое?

– Такое, что ты себя сможешь спасти еще раз... Мне рассказывали, что ты неплохо владеешь ножом. Где ты этому научился?

– Я ведь беспризорник, с детства не расстаюсь с перышком.

– Ну так вот, свою вину ты можешь искупить тем, что приведешь в исполнение некоторое количество смертных приговоров. – Веселовский растопырил пальцы обеих рук. – Тогда я оставлю наши условия в силе, то есть ты получишь новый паспорт на фамилию Беспалый и можешь идти на все четыре стороны. Ты согласен?

– Сдается мне, гражданин начальник, у меня нет другого выбора? – буркнул Тимофей.

– Это точно, – заулыбался Веселовский. – Вот мы и договорились. В этом лагере ты больше не останешься и сейчас поедешь со мной.

– Куда?

– Узнаешь, не торопись. Теперь перед тобой открывается блестящая карьера! – Веселовский снова улыбнулся.

За время недолгого общения с товарищем Веселовским Тимофей Беспалый успел убедиться, что этот весьма серьезный человек по пустякам не скалится. Каждая улыбка Веселовского лично ему, Беспалому, обходилась чрезвычайно дорого: сначала он получил месяц одиночки, потом Веселовский запихнул его на край света. Что же будет на сей раз?

– Не всякий может похвастаться тем, что дважды заглядывал Сатане в глаза, да еще при этом в живых оставался! Ха-ха-ха! – смеялся высокий начальник.

Беспалый невольно поежился от такой шутки: если кто-то и помогал ему, когда он стоял на краю пропасти, то это явно был не господь бог.

Глава 10

ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЕ ПОЛНОМОЧИЯ

Первый свой выстрел Тимофей Беспалый никогда не забывал.

Особенно ярко он всплывал в его памяти в самый неподходящий момент: во время серьезного разговора, за щедрой выпивкой, даже в то время, когда он нежился в постели с бабой. Лицо его при этом мгновенно каменело, и люди, знавшие Беспалого недостаточно близко, невольно пугались этого зловещего выражения. Тимофей и сам страдал от наваждения, которое всецело поглощало его существо, парализовывало волю и не давало размышлять. Но что-либо поделать с собой он был не в состоянии. В этот нежданный момент он мог зло заскрипеть зубами, беспричинно обругаться по матушке и даже прикрикнуть на собеседника.

Это был его рок, который он забрал в оставшуюся жизнь.

О том, что Веселовский был действительно всемогущ, Тиша сумел убедиться в тот же вечер. Уполномоченному достаточно было козырнуть выписанным мандатом, как Леватый мгновенно превратился в послушного ребенка. Он велел привести Беспалого и, когда тот вошел, объявил ему безрадостно:

– С этого дня ты поступаешь в распоряжение Германа Юрьевича, представителя ЦК. – И дальше, не скрывая страха, полюбопытствовал: – Догадываешься зачем?

– Смутно, – усмехнулся Беспалый и, не спросив разрешения, покинул кабинет.

Герман Юрьевич был из той породы людей, которые, раз поверив во что-то, уже не сворачивают с избранного пути. Такие не умеют торговать собственными убеждениями. От Веселовского шла энергия неимоверного заряда, которой, казалось, он мог запалить даже бездыханный камень, а парализовать чужую волю для него было и вовсе пустяком.

– В общем, так, отныне ты больше не шпана, – строго объявил Веселовский. – Ты прикомандирован ко мне и будешь носить форму. А ты как думал?! Не стрелять же тебе приговоренных в зэковском бушлате... Слушать меня обязан, как отца родного. Если почувствую, что готовишь какую-нибудь гадость... Жалеть не стану! Ты больше никто. Ты понял меня?

– Да, – после некоторой паузы протянул Тиша. – Когда мне... выходить на службу?

– Ишь ты, как он загорелся... Хороший вопрос! Сегодня, милый, сегодня, – дружески похлопал по плечу нового сотрудника Веселовский. – Работы очень много. А потом, я приготовил для тебя сюрприз. Хочется верить, что он тебе понравится.

Этим сюрпризом оказался Шмель.

Его привели в тесную комнатенку, которая еще недавно служила карцером. Руки его крепко были стянуты за спиной обычной веревкой, на голове холщовый мешок.

– Развяжите, – распорядился Веселовский, – пусть напоследок белым светом полюбуется.

Мешок с головы Шмеля сдернули, и он настороженно осмотрелся.

– Вот, значит, где помирать придется. – Тоски не слышно, будто бы он говорил о вещах самых обыденных. И, хмыкнув, добавил: – Деревянный склеп не хуже каменного. Ба! Что за честь! – выкрикнул он радостно. – Помирать придется на глазах у всего мира, – рассмотрел он в плотной толпе начальника зоны.

Беспалый очень хотел услышать в голосе Шмеля нотки страха, тогда легче будет нажимать на курок и для своих действий он отыщет подобающее объяснение – расстрелял труса! Но Шмель вел себя так, как подобало вести себя настоящему вору: он не бросился операм в ноги, не просил о снисхождении, у него даже хватило мужества, чтобы посмеяться над своими мучителями. Отношение к смерти у него тоже было воровским – приход курносой он воспринимал как некий досадный момент в судьбе, и только.

Шмель издевался и был неуязвим в своей твердости.

Он повернулся, будто хотел убедиться, что шутка дошла и до тех, кто стоял за его спиной, и в этот момент взгляд Шмеля натолкнулся на Беспалого. Тиша был одним из присутствующих. Он не отличался от прочих даже внешне, а новенькая гимнастерка сидела на его плечах так же ладно, как на авторитетном воре кепка-восьмиклинка.

Тимофей поднял руку с «наганом» и выстрелил прямо в недоуменные глаза Шмеля.

* * *

Пошел третий год, как Тимофей Беспалый возглавил колонию. Товарищ Веселовский, благословляя своего воспитанника, твердо наказал:

– Ты должен доказать, на что способен. Я верю в тебя! Убежден, пройдет год-другой и о тебе заговорят. Есть в твоем характере нечто такое, что отличает тебя от всех остальных. Не знаю, откуда это в тебе.

– Скорее всего закалка бывшего беспризорника, – улыбнулся Беспалый.

– Возможно, – не стал спорить Веселовский. – Но ты мне очень напоминаешь крысолова. Огромное хищное кровожадное животное, которое поедает своих сородичей для того, чтобы жить дальше. Поверь мне, это не самое худшее занятие, кому-то надо заниматься и этим. И знаешь, что я хочу тебе сказать, – ни у кого это не получается лучше, чем у такого стервозного животного, как крыса. Она как будто бы самой природой создана для убийства. Ей очень легко уничтожать себе подобных, потому что она знает их привычки, вкусы, навыки. Она их уничтожает там, где ее совсем не ждут. Именно так поступаешь и ты. Я создал тебя для того, чтобы ты уничтожал себе подобных, потому что ты, как никто другой, знаешь этот мир.

– Мне бы не хотелось разочаровывать вас.

– Надеюсь, что этого не случится. А теперь говори, какую бы ты хотел возглавить колонию?

– Мне бы хотелось вернуться туда, откуда я вышел, – уверенно произнес Тиша.

Герман Юрьевич долго хохотал и, отсмеявшись, произнес:

– Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. – Он похлопал ладонью по карману френча и добавил: – Вот здесь находится бумага о твоем назначении именно в этот лагерь.

– А что же будет с Леватым?

– Ты волен решать сам. Он полностью поступает в твое распоряжение... В последнее время он совсем скурвился. А увольнять его жаль. Можешь оставить его в заместителях, а нет... передвинешь в начальники отряда.

И Веселовский вновь расхохотался.

– Я непременно последую вашему совету, – с хитрой улыбкой кивнул Тимоха Беспалый.

* * *

На тринадцать ноль-ноль Лаврентий Павлович Берия назначил совещание, на котором должны были присутствовать начальники тюрем, пересылок, исправительно-трудовых лагерей и колоний строгого режима со всего Советского Союза. Это необычное совещание нарком решил провести в здании Лефортовской тюрьмы, чтобы толстые тюремные стены напоминали участникам о главной цели, ради которой они собрались: о необходимости совершенствования системы исправительно-трудовых учреждений страны. А кроме того, здание тюрьмы для гулаговского начальства куда более привычное место, чем Колонный зал Дома союзов.

Берия посмотрел на часы – до начала оставалось ровно две минуты. Этого времени вполне хватит, чтобы пройти из своего кабинета до просторного помещения, которое здесь называли залом и где его ожидали начальники колоний.

Лаврентий Павлович поправил галстук, придирчиво осмотрел себя в зеркале, потом смахнул с плеча едва заметные пылинки и уверенно шагнул к выходу. Он не оборачивался, зная, что за ним, на расстоянии нескольких шагов, следуют три рослых молодца, способных смешать с землей любого, кто покажется подозрительным, представляющим угрозу всесильному наркому. Охранники сопровождали Лаврентия Павловича повсюду, и он привык к ним, как к собственной тени. Если бы они однажды исчезли, ему стало бы не по себе. Привычка к охране до того укоренилась, что в сопровождении телохранителей Берия ездил не только по делам, например на заседания правительства, но даже к любовницам: рослые широкоплечие телохранители становились едва ли не свидетелями самых интимных моментов его жизни и терпеливо дожидались под дверями спальни, пока Лаврентий Павлович удовлетворит свою неуемную похоть.

Возглавив Наркомат внутренних дел, Берия решил реформировать правоохранительную систему. Он хотел создать такую карательную машину, которая смогла бы ликвидировать преступность в стране в течение двух-трех лет. Первый удар он решил нанести по уркаганам, которые стали теперь именоваться ворами в законе: они представляли собой реальную и весьма авторитетную силу в местах заключения и заставляли считаться со своей волей даже начальников колоний.

Иосиф Виссарионович предлагал решить эту проблему просто: всех воров в законе расстрелять! Однако Берия сумел убедить Хозяина, что эта акция нерациональна: во-первых, воры в законе легко растворяются среди рядовых заключенных, во-вторых, на место уничтоженных придут другие, а в-третьих, можно придумать более хитрый способ подрыва устоев уголовного мира. Именно по последнему вопросу Берия и хотел посоветоваться с начальниками колоний.

Он вошел в зал уверенной походкой, терпеливо дождался, когда утихнут аплодисменты, а потом, небрежно махнув рукой, разрешил всем сесть. Собравшиеся, преисполненные счастья от лицезрения одного из руководителей партии, громыхая стульями, уселись и приготовились слушать.

– Товарищи, вы знаэте, зачем я организовал эту встрэчу, – негромко начал Берия. Его грузинский акцент был мягким и совсем не портил речь. – Наши лагэря мнэ напоминают пороховую бочку, которая готова вот-вот взорваться и разнэсти половину страны.

Лаврентий Павлович сделал паузу и цепким, пристальным взором окинул присутствующих. Он знал о магнетической силе своего взгляда: его немигающие глаза способны были привести в трепет даже самого храброго человека. Он не раз убеждался, что под этим взглядом даже матерые урки превращались в послушных агнцев. Даже гулаговские генералы в его присутствии ощущали себя беззащитными детьми.

– Мне бы хотелось обратить ваше внимание, товарищи, на группу заключенных, которые именуют себя «ворами в законе». Считается, что это самая авторитетная часть осужденных и самая организованная. Согласно их уголовным правилам, они не должны работать, они лучше отрубят себе руки, чем подойдут к пилораме. Всю работу за них выполняют другие заключенные. Мне докладывают, что именно воры в законе организуют в лагерях мятежи и саботажи. – Берия заглянул в бумагу, лежавшую перед ним, и продолжал: – Только за последние три месяца в лагерях под Магаданом было зафиксировано семнадцать восстаний заключенных. В Воркуте, области, которая всегда считалась благополучной, было отмечено восемь выступлений осужденных! Я уже не говорю про Урал или Сибирь, где традиционно отбывают наказание самые неблагонадежные элементы. Еще месяц такой активности, и нам не хватит сил, чтобы держать заключенных в повиновении. Что еще настораживает: бунты стали вспыхивать в нескольких местах одновременно. Явно у уголовников имеется какой-то координирующий центр, и они начинают действовать согласованно. По нашим оперативным данным, именно воры в законе подбивают заключенных на бунты, ведут подрывную работу, делают все, чтобы сорвать наши планы по восстановлению народного хозяйства и по перевоспитанию людей, провинившихся перед нашей Родиной. Секретным предписанием я приказал ужесточить меры, направленные против деятельности воров в законе. Однако это пока помогает недостаточно, воровское отребье все более наглеет!

Начальники лагерей во все глаза смотрели на Лаврентия Павловича. Большинство из них впервые видели члена Политбюро так близко и старались запечатлеть в своей памяти все его уверенные, неторопливые жесты, каждое произнесенное им слово, чтобы потом рассказать об этом счастливом дне сослуживцам и женам, возможно, внукам. Невысокого роста, круглолицый, в очках-пенсне на широкой переносице, нарком напоминал потомственного интеллигента, случайно оказавшегося в столь малоприятном месте, как тюрьма. И совсем не верилось в то, что этот плотный лысеющий человек по своему могуществу совсем немного уступает самому Иосифу Виссарионовичу Сталину. На вид казалось, что Берии больше подошла бы роль заведующего кафедрой в каком-нибудь крупном институте, нежели роль министра, да еще возглавляющего силы правопорядка в стране.

Нарком продолжал мягким голосом:

– Я вас собрал для того, чтобы мы сообща решили, как нам действовать дальше. Я очень надеюсь на то, что мы сумеем выработать такой механизм, который позволит нам обезглавить преступный мир. Если мы не сделаем этого сейчас, то скоро уголовнички повылезают из всех дыр и преступность захлестнет страну. Кто хочет высказаться, товарищи? У кого-то есть какие-то соображения, предложения? – На его губах мелькнула ободряющая улыбка.

Тимофей Беспалый сидел в третьем ряду и мог хорошо рассмотреть Лаврентия Павловича. На его взгляд, нарком совсем не напоминал всесоюзного «пахана», а, как это ни странно, очень сильно смахивал на одного зэка, стопроцентного пидора по кличке Сидорка, с которым Тима когда-то чалился на зоне: такая же отекшая физиономия, такие же женственные манеры, попискивающие нотки в голосе, мягкие движения руками, и если отвлечься от тех слов, которые он произносил, то могло бы показаться, что он готов сейчас же отдаться первому попавшемуся мужику за полпачки папирос.

Однако Тимофей Егорович прекрасно понимал, насколько обманчиво его впечатление, перед ним был человек, обладающий огромной властью.

Первым на трибуну вышел толстый генерал-энкавэдэшник с занятной фамилией Скороспелка, которая больше подошла бы как кликуха какой-нибудь «шестерке» на сучьей зоне. Генерал хмуро посмотрел в зал и правильными рублеными фразами начал чеканить, видимо, заранее заученную речь:

– Товарищи! Всех воров в законе нужно расстреливать без суда и следствия, – замахал он указательным пальцем. – И желательно прилюдно, чтобы акцию могли наблюдать все заключенные, отбывающие наказание. Вот тогда порядка на зонах у нас будет больше! Я эту публику знаю очень давно: чем с ними строже, тем больше они тебя уважают, тем больше думают о нашей социалистической законности. – Скороспелка повернулся в сторону товарища Берии, который, скрестив руки на выпуклом животе, бесстрастно слушал оратора. – Если вы разрешите, Лаврентий Павлович, то мы завтра же и приступим к ликвидации всей этой погани.

И под жиденькие аплодисменты генерал Скороспелка удалился с трибуны. Лаврентий Павлович проводил выступившего снисходительным взглядом: он любил таких плохо образованных, но весьма исполнительных вояк. Однако тонкости мышления этим людям явно не хватало. Конечно, уголовникам нужно демонстрировать силу власти, но одной силой всех проблем не решишь, а значит, без мозгов тут не обойтись. Ладно, пусть несут генералы свою чепуху, на то и собрание.

Лаврентий Павлович, играя в демократизм, частенько разрешал подчиненным спорить с собой.

– Товарищ Скороспелка, вы забываете о том, что смертная казнь у нас отменена и нам следует действовать в рамках социалистической законности, – мягко пожурил он оратора.

Следующим на трибуну поднялся тощий, сутуловатый, большеголовый полковник, похожий на гриб на тонкой ножке. От волнения полковник долго сморкался у микрофона в белый платок. По бледному незагорелому лицу можно было понять, что место его службы находится в холодных краях. Насморкавшись вволю, полковник запихнул платок глубоко в карман галифе и заговорил неожиданно бодро и уверенно:

– Мы понимаем, что расстреливать не позволено. Да это и не нужно, ведь в нашем распоряжении имеется немало других действенных мер, чтобы привести всех этих урок в чувство.

– Например? – подал голос Лаврентий Павлович, как-то сразу заинтересовавшись выступлением. Про себя Берия уже прозвал полковника Грибом. Тонкая длинная шея напоминала ножку бледной поганки.

Гриб в ответ на вопрос наркома с готовностью отозвался:

– Пожалуйста, все очень просто. Можно держать блатных в карцере, вдвое и втрое превышая установленную норму, – в таких условиях не каждый выживет, многие издохнут быстрее. Самых отъявленных смутьянов можно подсаживать к туберкулезникам, тогда даже здоровый молодой заключенный уже через полгода станет безнадежно больным. Я бы даже создал туберкулезную зону, куда следовало бы направлять особо неблагонадежных. При необходимости можно предложить еще сотни способов борьбы с ворьем. Так что, товарищи, на мой взгляд, расстрел – не единственный возможный способ уничтожения воровской касты.

Берия понимающе закивал. Про себя он уже отметил это предложение как весьма перспективное. Оно, конечно, было так же смертоносно, как кашель туберкулезника, но Лаврентий Павлович всерьез задумался о том, как воплотить его на практике.

Потом выступил крепкий майор с изуродованной левой рукой. Он уверенно взошел на трибуну, ослепил присутствующих ровным рядом металлических зубов и заговорил:

– Все, что здесь предлагал предыдущий товарищ, возможно, и не лишено смысла, но не нужно забывать о том, что воры в законе – это не стадо баранов, которых рогатый козел может повести под топор мясника. Они сильны своей организацией и самодисциплиной. Мы не раз убеждались в том, что им достаточно только бросить клич, как восстание поднимут сразу в десятках зон. Они фанатики, когда речь идет о воровских идеях, они, если потребуется, могут приказать туберкулезникам перецеловать всех охранников, а тогда, извините, на погост придется отнести добрую половину личного состава. Мне думается, что поступать с ворами в законе следует совсем по-иному.

– И как же, товарищ майор? – Берия вперил взгляд в самоуверенного нахала.

Каждый его питомец – большой оригинал, и никогда не известно, что они могут предложить в следующую минуту.

– Очень просто, товарищ Берия! Нужно сделать так, чтобы они сами уничтожили друг друга. Насколько мне известно, на сегодняшний день на зонах насчитывается около пяти тысяч воров в законе...

– Я вижу, что вы хорошо осведомлены, товарищ майор, – мягко прервал его выступление Берия и улыбнулся, едва раздвинув губы: – Это секретные оперативные данные. Продолжайте.

– ...Воры в законе сегодня рассредоточены по многим зонам Сибири, Дальнего Востока, Урала, Заполярья. Я же предлагаю сделать вот что. – Выступающий на несколько секунд замолчал, собираясь с мыслями, а потом продолжал так же уверенно: – Нужно создать для воров в законе специализированный лагерь, куда следует перевести их всех и сразу. Я очень хорошо знаю эту публику, каждый из них мнит себя едва ли не пупом земли. Представьте себе, что будет, если мы этих гордецов поместим вместе в тесных переполненных бараках? По воровским законам наказать пахана имеет право только пахан. Если пахана оскорбит кто-то другой, обидчик подлежит немедленному уничтожению. Нам не нужно будет расстреливать воров – они сами перережут друг друга. И тогда в течение месяца мы сможем избавиться от всех воров в законе, а оставшиеся без своих вожаков заключенные сделаются более сговорчивыми. Если выявятся какие-то новые лидеры, то мы сумеем перевести их в тот же лагерь, и история повторится. Вот такое у меня предложение.

Выступающий почтительно кивнул наркому, твердой походкой сошел с трибуны и возвратился на свое место.

– Кто этот майор? – Берия взглядом указал на выступавшего.

Сосед министра – генерал Воронов, который выполнял обязанности референта, отреагировал мгновенно:

– Это начальник колонии номер семьсот двадцать три майор Беспалый.

– Где находится колония?

– Под Воркутой, Лаврентий Павлович.

Генерал Воронов служил при Берии уже четвертый год. За это время он успел основательно изучить привычки своего шефа и знал, что тот интересуется не только красивыми женскими ножками, но и современными техническими разработками, последними достижениями науки. Тем не менее особое пристрастие Берия питал к ГУЛАГу – это ведомство он любил называть своим «детищем». Берия помнил имена и фамилии многих начальников колоний, не забывал даже разжалованных и осужденных, а к некоторым питал нечто вроде привязанности и призывал их для задушевного разговора в Москву каждые полгода. Воронов знал и о том, что трое его предшественников были уволены за «некомпетентность»: вся их провинность заключалась в том, что они не всегда точно и быстро могли ответить на неожиданные вопросы наркома. Воронов догадывался, что свой земной путь они скорее всего закончили в краю вечной мерзлоты. Генерал был из тех, кто умеет извлекать уроки из ошибок других, а потому всегда тщательно готовился ко всякого рода заседаниям и совещаниям и знал о каждом выступавшем куда больше, чем входило в его обязанности. Но к Беспалому у Воронова интерес был особый, так как личность эта была неординарная.

– Что он за человек? Мне показалось, что майор больше похож на уголовника, чем на кадрового офицера. Или, может быть, это издержки профессии, когда начальство очень напоминает своих подопечных? – усмехнулся Берия.

– Вы, как всегда, очень проницательны, Лаврентий Павлович. Этот человек действительно бывший уголовник, и даже более того – он бывший вор в законе! Из беспризорников, отсидел несколько лет, потом Веселовский взял его под свое крыло и стал с ним работать вплотную.

– Веселовский? Это тот, которого расстреляли в тридцать девятом?

– Именно так, Лаврентий Павлович.

– А этот Беспалый очень неглуп, – задумчиво заметил Берия. – Чувствуется, он знает предмет. Значит, вы говорите, что он был вором в законе?

– Так точно, Лаврентий Павлович!

– Пожалуй, он засиделся в майорах. Я хочу, чтобы вы подготовили приказ о присвоении внеочередного звания майору Беспалому. И секретное предписание о предоставлении полковнику Беспалому чрезвычайных полномочий. Пусть он в своем Печорске создаст колонию нового типа, о которой он тут нам так красноречиво говорил. А если не оправдает доверия – вернется туда, откуда вышел...

* * *

И вот теперь, ровно десять лет спустя, Беспалый с пристрастием осматривал зону, которую и так знал как свои пять пальцев. Сначала он прошелся по всему периметру, изучая заграждение из колючей проволоки и лично убеждаясь в том, что все столбы стоят крепко. Высокие сторожевые вышки с пулеметными установками устрашающе торчали из мерзлоты и чем-то напоминали зубы огромного доисторического животного. Бараки тоже были срублены добротно, на века! Беспалый убедился, что они способны дождаться второго пришествия. Следом за ним семенил неуклюжий капитан Морозов.

– Через колючую проволоку пропустить ток, – распорядился Беспалый, обращаясь к капитану. – И такой силы, чтобы разил наповал. Пусть и не помышляют о побеге. Я эту публику знаю отлично: где заметят лазейку, так непременно захотят выскользнуть.

– Будет сделано, товарищ полковник, – подобострастно отозвался капитан.

Он уже успел убедиться, что перечить начальнику неразумно и даже опасно. Несколько дней назад Беспалый за невыполнение приказа собственноручно выбил командиру второго взвода два передних зуба, а старшего лейтенанта Гивина заставил лично выгребать парашу в казарме за то, что тот явился на развод в пьяном виде. Сам начальник лагеря презирал спиртное и даже не курил. Того же самого он требовал от всех своих подчиненных, лишая их последних маленьких радостей. И это при их сером, безрадостном существовании! Поведением, жестами и манерой вести разговор товарищ полковник напоминал самого настоящего блатного. Но каково же было удивление молодого капитана, когда он узнал, что Тимофей Беспалый и в самом деле в прошлом был настоящим вором в законе.

– У меня большие планы, капитан! – мечтательно заметил Беспалый. – Здесь я устрою фабрику по производству мебели. Вот увидишь, наша продукция будет пользоваться спросом не только в наших краях.

Капитан молча шагал по сочной липкой грязи, стараясь не отставать от полковника даже на пядь. Он ровным счетом ничего не понимал – кому, как не бывшему зэку, положено знать, что работать ворам в законе не позволяют неписаные традиции, так называемые понятия, сложившиеся в воровской среде за многие столетия. Вор скорее отрубит себе руки, чем притронется к пиле или топору. Видно, новоиспеченный полковник был романтиком. Впрочем, таковые встречаются даже в исправительно-трудовых учреждениях... А может быть, у начальника из-за нового назначения того... голова стала шалить?

– Так точно, товарищ полковник! – шмыгнув носом, согласился с бредовыми мыслями командира капитан Морозов.

– Вот увидишь, каждый из зэков очень скоро станет специалистом высочайшего класса, – продолжал фантазировать полковник Беспалый, как будто уже видел склады, заваленные готовой продукцией. – Я научу их работать. Ты представляешь, капитан, какое это будет зрелище, когда урки, привыкшие только воровать и грабить, начнут вопить в экстазе: «Работать хочу! Работу давай!»

Капитан Морозов вымученно улыбнулся. Он явно не представлял подобной картины. Полковник, похоже, был великим мечтателем: с таким богатым воображением следовало бы попробовать себя в качестве писателя-фантаста. Тем не менее капитан отвечал, стараясь попасть в тон начальству:

– Это будет здорово, товарищ полковник!

– Здорово, говоришь? – весело подхватил Беспалый. – Ты, капитан, недооцениваешь эту идею. Вот увидишь, это будет нечто невиданное и неслыханное! Изучать наш опыт через пару лет съедутся все начальники колоний Советского Союза. Поверь мне, я умею передавать опыт. – И Беспалый блеснул золотой фиксой.

– Я не сомневаюсь, товарищ полковник! – козырнул капитан.

– Вижу, что ты поддерживаешь меня во всех моих начинаниях. Будешь работать со мной в одной упряжке, и у тебя тоже будет все в порядке. Обожаю единомышленников! Если будешь пахать с огоньком, то обещаю – не пожалеешь. Но сейчас ты должен доказать свою лояльность и исполнительность. Поручаю тебе организовать работу с зэками так, чтобы на зоне все сверкало, чтобы твой начальник нигде не смог испачкать сапоги. Ты меня хорошо понял, капитан?

– Все понял, товарищ полковник! Через неделю здесь будет идеальная чистота. Завтра же начнем. Завезем щебень, дорожки забетонируем. Вы убедитесь, что я умею работать в одной команде.

– Вот это по-нашему. Лагерь должен напоминать город-сад! И не заставляй себя подгонять, чтобы я в тебе не разочаровался.

Беспалый круто развернулся и зашагал в сторону лесопилки.

Капитан едва поспевал за полковником. Эта прогулка больше напоминала бег на спринтерской дистанции. Он понимал, что если вызовет недовольство начальника, то это сильно осложнит ему дальнейшую службу: в кармане френча Беспалого лежал приказ о предоставлении особых полномочий за подписью самого товарища Берии. Эти особые полномочия позволяли полковнику вогнать в толщу тундры любого сомневающегося.

– Сделаю все, что смогу, товарищ полковник, – с подъемом заверил капитан. Он семенил за начальником, не разбирая дороги, и уже безнадежно перепачкал в грязи сапоги, галифе и даже шинель.

– Уж постарайся, родной! Еще у меня к тебе вот что: ты знаешь о том, что я сам бывший вор и был здесь на зоне смотрящим? – неожиданно остановившись, спросил Беспалый.

Такого вопроса капитан не ожидал. Открыв рот, он мучительно соображал, как следует поступить: сделать удивленное лицо или все-таки на всякий случай продемонстрировать свою осведомленность.

– Ладно, не тужься, – смилостивился полковник, – вижу, что знаешь. За скок с прихватом на кичеван угодил. Так вот, я хотел попросить тебя, капитан, не удивляться некоторым моим... странностям. Я вором был и вором останусь до гробовой доски. Одна из моих привычек – это давать своим подчиненным погоняла. Ты мне очень напоминаешь одну бескрылую смешную птицу. – Капитан слегка смутился, а Беспалый продолжал: – Отныне я буду называть тебя Пингвином! Не в обиде? Все путем?

Капитан с трудом улыбнулся:

– Все в порядке, товарищ полковник.

Тимофей Беспалый одобрительно похлопал капитана по плечу:

– Я вижу, что ты фартовый кентарь, но предупреждаю тебя: на прозвище откликаться обязательно, иначе я могу обидеться. Ну так что, Пингвин, договорились?

Капитан мрачновато улыбнулся – нетрудно было представить, каким смотрящим был Тимофей Беспалый.

– Так точно, товарищ полковник!

– Хорошо, что ты врубаешься с полуслова. Если бы ты парился у меня на зоне, то я непременно сделал бы тебя подпаханником. Ха-ха-ха! Эх, парень, у меня просто руки чешутся заняться серьезным делом. Я предвижу, что будет такая потеха, которую я буду вспоминать потом всю жизнь. Тебе приходилось видеть пресмыкающихся воров? Воров, которые лижут сапоги барину?

– Нет, – честно признался капитан.

– Это редкое зрелище, но тебе, Пингвин, я очень скоро предоставлю возможность увидеть такое.

– Буду ждать с нетерпением, товарищ полковник, – произнес капитан, стараясь скрыть охвативший его животный ужас.

Губы его расползлись в кривом подобии улыбки. Он знал, что улыбка вышла глупой и вымученной, но ничего не мог с собой поделать.

До партийного призыва на службу в органы МГБ Морозов работал обыкновенным сельским учителем, был незлобив и мягок. Самым большим злом, испытанным им в жизни, была отцовская порка за мелкие мальчишеские провинности. И сейчас, глядя на Тимофея Беспалого, капитан поймал себя на том, что этот человек одним только взглядом приводит его в неописуемый трепет и вызывает желание спрятаться от него куда-нибудь в самый дальний угол командирского барака.

– А знаешь, Пингвин, как я назову нашу операцию? – восторженно спросил Беспалый, входя на территорию промзоны. Ему не терпелось осмотреть ту часть лагеря, где воры в законе будут мастерить шкафы и стулья для российского обывателя.

– Никак нет, товарищ полковник, – после недолгого раздумья отреагировал капитан.

– Операция будет называться «Сучья зона»! А?! Каково? Здорово придумано? – И Тимофей Беспалый самодовольно расхохотался.

– Так точно, товарищ полковник!

Тимофей Беспалый остановился. Глядя сквозь четыре ряда колючей проволоки далеко в тундру, он сладко сощурился и изрек с огромным облегчением:

– Господи, как же хорошо, что не мне сидеть в этом лагере. – В его взгляде в эту минуту промелькнуло что-то по-настоящему дьявольское. – А теперь, Пингвин, вели включить сирены. Представляешь, никогда не думал, что их вой может быть так сладок. Это, видно, потому, что на поверки они отныне будут звать не меня! Ну, чего фонарем застыл? Хиляй давай!

Глава 11

ДАВНЕНЬКО Я НЕ РЕЗАЛ СУК!

Операция началась ровно в ноль часов следующего понедельника. Именно в этот час во всех уголках необъятной империи ГУЛАГа были распечатаны секретные пакеты с предписанием спешно этапировать в распоряжение полковника Беспалого всех воров в законе, паханов, подпаханников и их ближайших сподвижников.

Тюремная почта разнесла эту новость по всем лагерям. Было высказано предположение, что воров в законе хотят поместить в сучьи зоны на воспитание, – худшее придумать было невозможно. Этапированные воры отказывались подчиняться конвою, многие ударялись в бега, но большая часть, стиснутая охраной, вынуждена была следовать к месту назначения. Им более ничего не оставалось, как уповать на святых, что в загробном мире молятся за тюремных сидельцев перед богом.

Вместе со всеми последовал и Заки Зайдулла.

Худшее началось уже в вагоне, когда за заключенными задвинули двери столыпинских вагонов, и состав, пыхнув паром, медленно начинал набирать ход. Оказалось, что опера в одни и те же вагоны затолкали законных и ссученных воров. Блатные, припомнив былые обиды, резали друг друга нещадно. Поезд раз в сутки заводили на запасные пути, и под лай собак и брань конвоя заключенные стаскивали на голую землю закоченевшие трупы, после чего зэков вновь загоняли в стылые вагоны. К концу пути урок уменьшилось ровно наполовину, а выжившие были так обессилены борьбой и голодом, что едва могли передвигаться.

В зону к Беспалому эшелоны стали приходить только на третью неделю. У ворот колонии новоприбывших встречал сам Тимофей Егорович. В безукоризненно чистой и отглаженной форме, в начищенных сапогах, он выглядел неестественно на фоне колючей проволоки и караульных вышек. В таком облачении ему больше пошло бы вышагивать по паркетным полам в министерских коридорах столицы.

– Вас имеет честь приветствовать полковник Беспалый! Поверьте мне, голубчики, я научу вас многому. Вы у меня будете не только дисциплинированными и послушными, но и научитесь шить бушлаты, изготавливать мебель, валять валенки, строить дома, дороги, добывать полезные ископаемые и так далее, и так далее. Правильно я говорю, товарищ подполковник? – обратился Беспалый к своему заместителю Леватому.

– Так точно, – отчеканил тот.

Подполковник Николай Николаевич Леватый все никак не мог свыкнуться с мыслью, что прежний вор Тимоха Беспалый по кличке Удача, из которого он собственными руками вылепил крепкого пахана, стал его непосредственным начальником. И что теперь от капризной воли бывшего зэка зависели его, Леватого, личное благополучие и служебная карьера. Когда состоялось назначение Беспалого, он хотел возроптать, пожаловаться вышестоящему начальству, но скоро осознал свое полнейшее бессилие.

Присутствие Беспалого действовало на Леватого угнетающе. Николай Николаевич где-то слышал о том, что если поместить кролика и волка в соседних клетках, то первый сдохнет от отсутствия аппетита. Нечто подобное ощущал и Леватый в присутствии законного полковника. А Беспалый уверенно распоряжался своим бывшим начальником и многочисленным штатом, как будто командовать зоной было его истинным призванием. И если бы Беспалый грешным делом приказал Леватому пойти драить сортиры, то последний скорее всего не посмел бы воспротивиться этому приказу.

Беспалый же в обществе Леватого, наоборот, ощущал душевный подъем. Прежний начальник колонии был живым свидетельством того, какого небывалого успеха достиг бывший зэк. В то же самое время Тимофей Егорович понимал, что он ничем не обязан Леватому, и если потребуется для пользы дела свернуть ему шею, то сделать это можно незамедлительно, подобно тому как поступает хозяйка с бестолковой курицей. Особенно неприятно было то, что своего бывшего начальника Беспалый награждал обидными кличками, на которые Леватый был обязан отзываться бодрым задорным голосом. В противном случае новый начальник пообещал своему заму большие неприятности, от которых он сумеет спастить только в тюремной камере. Леватый точно знал: ослушайся он Беспалого, и тот без промедления выполнит свое страшное обещание.

– Вот что я тебе скажу, Николаич, – обратился Беспалый к Леватому, когда они возвращались вместе в командирский барак, – зону на локалки мы делить не будем, пусть воры живут на одной территории: я предвижу очень интересное развитие событий.

– Да они же просто перережут друг друга, – удивленно заметил Леватый. – Среди них же есть и ссученные воры.

– А мне плевать! – отрезал Беспалый. – Мой приказ: раздоры между ворами не гасить. Пускай хоть до последней капли крови выясняют между собой отношения.

– Хорошо, товарищ полковник, будет так, как вы сказали, – буркнул Леватый в ответ.

* * *

Такие встречи случаются только в аду. На небольшом участке земли, огороженном со всех сторон в четыре ряда колючей проволокой, лицом к лицу сошлось несколько сотен самых авторитетных, самых независимых воров в законе. Еще недавно все они составляли лагерную элиту – каждый имел право решать, что и как должно быть на зоне, кого карать, кого прощать; каждый самолично делил любую прибывающую с воли посылку; каждый имел собственную охрану и собственных пидоров; а еще каждый из них привык иметь свою кодлу, которая взирала на него с тем же благоговением, с каким верующие смотрят на своего пророка. Вся беда состояла в том, что количество паханов на одной территории перевалило критический рубеж: даже двум десяткам воров в законе здесь было бы тесновато, а что уж говорить о нескольких сотнях коронованных, привыкших повелевать простыми урками. Сейчас они могли убедиться, что не являются центром Вселенной и в каждом законном видели свое собственное, но очень искаженное изображение.

Задуманное Беспалым постепенно начинало приобретать реальные очертания. Напряжение на зоне росло с каждым днем, с каждым часом. Уже на четвертый день после прибытия на зону первой партии начались потасовки. Человек тридцать собрались у входа в один из бараков, чтобы выкурить папироску и перекинуться словечком.

– Давненько я не резал сук! – раздался в вечерней тишине голос рыжеволосого молодого вора лет двадцати восьми по кличке Варвар.

Варвар во время поверки подсчитал, что его кодла в лагере наиболее многочисленная, а это хорошая заявка на лидерство. Вместе со своей свитой он прибыл в лагерь одним из первых и уже считал себя здесь старожилом. Он успел подмять под себя сотни полторы урок: кого ласковым словом, кого авторитетом, непокорных – страхом, пригрозив порезать.

Тем вечером Варвар покумекал и решил, что пора уже расширять свое влияние и укреплять авторитет, тем более что вновь прибывшие показались ему вполне подходящими мальчиками для битья, которым досточно погрозить пальчиком и развести по темным углам.

Варвар был из потомственных каторжан. Отец его слыл знаменитым на всю Москву громилой, а мать была известной проституткой, специализировавшейся на малолетках и отдававшейся прыщавым гимназистам за пять гривенников. Он чрезвычайно гордился своей воровской родословной и любил рассказывать о том, что впервые отведал женщину в неполных двенадцать лет. Основным его ремеслом был грабеж; кражами он пренебрегал, к карманникам относился снисходительно. Он никогда не шел на компромиссы, считая их непростительной слабостью, а самым удачным аргументом в диалоге считал девять граммов свинца.

Варвар был ярко выраженным лидером и не желал делиться властью с кем бы то ни было.

– Уж не нас ли ты за сук принимаешь, конопатый? – ехидно произнес мужичонка лет пятидесяти в новеньком сером бушлате.

Это был знаменитый вор с погонялом Хрыч, известный всей Сибири тем, что в начале тридцатых годов сумел выиграть войну у жиганов на Алтае, устроив четырем десяткам непокорных поистине Варфоломеевскую ночь. За эту акцию жиганы приговорили его к смерти, после чего он окружил себя «торпедами», которые готовы были пожертвовать собой ради своего лидера.

– А ты что, падла, себя к сукам не относишь?! – гаркнул в ответ Варвар, не догадываясь еще, с кем имеет дело.

– Ефрем, убей этого ржавого, он мне не нравится, – обыденным тоном произнес Хрыч, как будто предложил попить чифирчику.

Ефрем был смертником. В прошлом месяце, играя в «три косточки», он умудрился проиграть Хрычу свою жизнь, и с тех пор старый вор в законе распоряжался им так, словно Ефрем являлся его собственностью. О непослушании не могло быть и речи – оно каралось смертью.

Понизив голос, Хрыч добавил:

– Если порешишь этого говорливого фраера, считай, что твой долг погашен. Лети, птаха!

– Будет сделано, – проговорил Ефрем, сделав шаг вперед. – Считай, что его душа уже отправилась к праотцам.

– Ну! Ну! Иди сюда, пернатый! – воскликнул Варвар почти радостно. – Я вижу, что тебе жить надоело. Молись, чтобы сдохнуть сразу и без мучений!

– Может, я его порешу, Варвар? Что ты будешь руки марать об эту нечисть? – обратился к вору парень лет двадцати пяти, один из его подпаханников. По своей природе он тоже был настоящим хищником и не мог долго существовать без потасовок и побоищ, выискивая для этого даже самый незначительный повод.

– Всем стоять! Я сам порешу обоих! – объявил Варвар. Он вытянул руку, и зэки увидели в его ладони отточенный до блеска нож. – Ну, давай же, чего ты ждешь, сука?!

Варвар обращался с ножом так же уверенно, как опытный хирург со скальпелем. Подобно фокуснику, он доставал его бог знает откуда, а потом точно так же перышко исчезало. Между блатарями частенько практиковались поединки на ножах, и Варвар пока не проиграл ни одного из них, всякий раз уверенно наматывая кишки противника на клинок. Лишь последняя дуэль оказалась для него не совсем удачной и весьма памятной – нож матерого уркача разрезал ему рубаху и, скользнув по шее, оставил на ней заметный шрам. Уркач закончил жизнь, пригвожденный перышком к стене, а гноившаяся рана еще долго напоминала Варвару о случившемся.

Смертник Ефрем шагнул вперед, держа в руке финку. Для него жизнь в рабах у Хрыча была невыносимой. Хрыч вообще был трудным хозяином, он частенько нещадно избивал своих рабов за самые ничтожные провинности. Так что Ефрем уже давно мечтал избавиться от тяжелого ярма. Сейчас освобождение было близко, как никогда, путь к нему лежал через труп наглого верзилы, называвшего себя Варваром. Чтобы убить его, Ефрему не нужно было даже разжигать в себе ненависть. Убийство было его обычной работой, которую он регулярно выполнял по решению сходняка. Ефрем считался в команде Хрыча штатным палачом и гордился своей должностью.

Ефрем не стал делать лишних движений, поскольку не собирался вступать с громилой в рукопашную схватку. Он лишь мгновенно выбросил руку вперед, и Варвар, сделав неуверенный шаг в сторону, схватился за горло, зашатался и, хрипя, упал на колени. Из горла у него торчал нож, а кровь тонкой неровной струйкой быстро сбегала по желобку на рукоять и капала на черный бушлат. Варвар пытался что-то сказать, но из его могучей груди вырывались только невнятные сиплые звуки. Он рухнул на колени, постоял с минуту, стекленеющими глазами обводя окружавших его зэков, а потом неловко завалился на бок.

– Убил, сука! – выдохнули стоявшие рядом воры.

А Ефрем радостно подумал о том, что с этой минуты он более не раб и теперь может с толком распоряжаться честно отработанной свободой. И уж чего он теперь точно никогда не будет делать, так это ставить на кон собственную жизнь, даже спьяну. Но не успел Ефрем отойти в сторону, как к нему подскочил низкорослый урка с перекошенным от злобы лицом и что было сил всадил палачу в бок длинную финку.

– Получай, сучара! – истерически крикнул коротышка.

Голос у коротышки был злорадный, он разом вывел всех из оцепенения, и уже в следующую секунду блатные, извлекая на свет божий припрятанные заточки, ножи и прочие орудия смерти, бросились резать друг друга без разбора и без оглядки.

Возле барака раздавались истошная брань, крики, стоны; перемешалось все – мат, проклятия, мольбы о помощи, визги, треск переломанных костей, чавканье кровавых внутренностей, вываливающихся из распоротых животов... Хрыч, вооружившись длинной финкой, окруженный кодлой верных ему зэков, словно король верными вассалами, вклинился в самую гущу драки и резал, резал.

– Бей сук! – орал он в обезумевшую толпу, обдуманно и взвешенно нанося удары.

Тимофей Беспалый равнодушно взирал на побоище, стоя на сторожевой вышке. «Началось!» – подумал он. Ему пришла в голову мысль, что если бы он сейчас не был начальником колонии и не имел бы охраны из автоматчиков, то наверняка принял бы участие в кровавой разборке.

Капитан Морозов вопросительно смотрел на полковника Беспалого.

– Что будем делать, товарищ полковник? Может, все-таки разнять их?

– О чем ты говоришь, Пингвин? Еще рано! Ты хочешь лишить зэков удовольствия, а меня такого неповторимого зрелища?! Я тебе никогда не прощу, если оно так быстро закончится. Ты только посмотри, какие у нас в стране богатыри! Из них прямо каждый Илья Муромец да Алеша Попович! Сколько удали, сколько куража! Можно только позавидовать. Знаешь что, Пингвин, ну вот ей-богу, если бы не мои полковничьи погоны, сам бы бросился в эту свалку. Ба! Да среди них немало людей, с которыми я знаком лично. Вон видишь того долговязого мужика с длинной заточкой? Когда-то мы вместе с ним чалились в одном из лагерей. Хочу сказать тебе, что вор он был авторитетный, такие, как он, не сдаются. Но и мы должны помнить слова нашего вождя товарища Сталина: если враг не сдается, его уничтожают! Эх, какие все-таки удальцы наши уголовнички! За воровскую идею они согласны не только шкурой пожертвовать, но и жизнь отдать, – не переставал удивляться Тимофей Беспалый. – Сейчас между суками и ворами начнется такая война, что только держись!

Хрыч по всем правилам военного искусства развернул свою кодлу и широким фронтом пошел на дрогнувшее воинство Варвара, лишившееся своего «главнокомандующего». Беспалый понимал, что еще немного, и людей Варвара прижмут к колючей проволоке, а там вырежут всех до единого. Зэки из других бараков внимательно следили за ходом сражения, понимая, что именно в эти минуты должен родиться новый пахан.

– Пальни-ка в воздух! – обратился Беспалый к молоденькому сержанту. Тот ждал этой команды, его указательный палец терпеливо лежал на спусковом крючке.

Очередь была короткой. Кашель автоматных выстрелов заглушил ругань. Драчуны мгновенно рассыпались.

– Теперь они, бляди, стрелять надумали, когда мы этих сук почти задавили! – завопил Хрыч. – Ладно, назад, братва! Хватит пока с них!

И более не оглядываясь, повел кодлу к своему бараку, оставив у заграждений раненых.

* * *

Вечером Хрыч организовал сходняк, на который сошлось с полсотни авторитетнейших воров, за каждым из них стояло по многочисленной команде урок. Помолчав с минуту и выдержав испытующие взгляды собравшихся, Хрыч тихо и спокойно начал:

– Вертухаи закрыли нас в мышеловку. Ясно, как божий день! Не желают пачкаться в крови, падлы, и хотят, чтобы мы сами перегрызли друг другу глотки. Мозга за мозгу заходит – это надо же додуматься, чтобы в одну зону собрать несколько сотен паханов! Такое мог придумать только дьявол или чекист со стажем...

– Или вор в законе! – громко вставил прибывший только нынешним утром зэк – татарин лет сорока с изборожденным морщинами сухощавым лицом и пронзительными черными глазами. – Я нашего нового кума – Тиму Беспалого – знаю уже четверть века. Он из беспризорников, как и я. Мы с ним в Москве промышляли. Когда-то он имел кликуху Удача. Видно, удача ему и впрямь улыбнулась – вона, в полковники ГБ выбился, барином заделался... Охренеть можно!

– А сам-то ты кто? – грозно поинтересовался Хрыч. – Ежели ты с Беспалым дружбу водил, кто знает, может, и ты... того? – не посмел он произнести бранного слова.

– Мулла мое погоняло. Может, слыхал? – спокойно ответил татарин.

– Слыхали о таком, – вразнобой отозвались зэки. – Авторитетный вор! Видно, Удача действительно настоящая сука, если поменял понятия на кусок кремлевского сала.

– И я Тимоху знавал! Мне он никогда не нравился! – высказался стоявший справа от Хрыча плешивый вор с погонялом Вареный. – Я с ним чалился на Соловках. Так он и там в чести у кума был!

– Видать, в НКВД сумели перековать бывшего карманника! – проговорил высохший, как корень старого дерева, вор лет шестидесяти. – Я его тоже немного знаю. Он всегда был себе на уме. Так что он запросто мог додуматься свести нас в одном месте и устроить кровавую баню.

Хрыч обернулся и посмотрел на свою кодлу. Он выиграл кровавое побоище, так с какой стати должен уступать в словесных баталиях?

– Бродяги! – Вор слегка повысил голос. – О Тимохе мы с вами еще успеем переговорить, но сначала мы должны определиться с порядком на зоне и не резать друг друга. Мы коронованные воры, а не беспредельщики! За каждым из нас стоит немало уркачей, но править на зоне должен кто-то один. Иначе закона не будет, потому что в одной берлоге не то что десяток – два медведя не уживаются! – Хрыч сделал паузу. Никто не отважился его перебить, и он понял, что отныне его слово для остальных будет законом. – Каждый из нас имеет право быть первым... Но так сложилось, а может, так определил бог, что паханом здесь должен быть я! Я завоевал это право пролитой кровью. И клянусь, что готов драться и дальше, если кто-то не согласен со мной!

– Бродяги! – проговорил в наступившей тишине Мулла. – Хрыч дело говорит. Порядок на зоне должен быть. Если его не будет, то мы и вправду перережем друг друга на радость чекистам: они ведь этого и хотят. Хрыч заслужил право быть паханом на нашей зоне. Каждый из нас видел, как он рубился. Варвар сам нарвался на пику. Давайте решим все по-людски, всем миром. Мы с вами достаточно нахлебались хозяйской пайки и знаем, до чего она горька. Не хотелось бы хлебать ее здесь вместе с кровушкой. Сколько же будет продолжаться резня между зэками? В тридцатые уркачи резались с жиганами. В войну законные резались с «автоматчиками» и суками, а теперь дошло до того, что урки пойдут друг на друга. Я против этого, бродяги, – уж лучше отрубить себе пальцы, чем поднять руку на такого же законного, как ты сам! Вспомните же воровские понятия, люди. Когда-то урка не имел права даже замахнуться на равного! А сейчас за полчаса было порезано пятнадцать воров.

– Верно, пусть правит Хрыч со своей кодлой! – поддержали Муллу остальные. – Он вор с понятием и обижать просто так никого не станет.

– А если что будет не по закону, тогда устроим правилку всем миром. А уж правило найдем, – постучал Мулла себя по поясу, где был припрятан нож.

На том и порешили.

Глава 12

МЫ ДАВНО НЕ ВИДЕЛИСЬ

Вечером Тимофей Беспалый велел привести к себе заключенного Заки Зайдуллу.

– Господи, Мулла, вот так встреча! – обнял он старого приятеля и подельника. – Если бы ты знал, как я рад тебя видеть! Не было дня, чтобы я тебя не вспомнил, а когда узнал, что ты смотрящий в Пермской зоне, то решил повидаться с тобой! Ведь тебя этапировали сюда по моему распоряжению. Не возражаешь?

Мулла невесело ухмыльнулся, от чего на его высоких тюркских скулах кожа собралась в морщинки.

– А что толку возражать! – отстранился он от Тимофея. – Как же мне теперь тебя называть? «Гражданин начальник»?

– Можешь называть Тимохой, как прежде... Но я вижу, что ты не очень рад нашей встрече. А ведь я рассчитывал на твою помощь, надеялся, что ты станешь мне опорой.

Заки сжал губы, морщины на его щеках сделались глубже.

– Сучару хочешь из меня сделать, гражданин начальник? Но эта работа не по мне. Ты что, забыл, кто я? Теперь между нами колючая проволока.

– Я ничего не забыл, Заки, – серьезно возразил Беспалый. – И проволока мне не мешает. Хорошо помню, как ты вступился за меня, когда я впервые переступил порог хаты. Если бы не твой авторитет, меня прирезали бы в тот же день.

В голосе Беспалого появились теплые нотки. Лицо его сделалось добрее, и Заки Зайдулла невольно вспомнил растерянного пацана Тимоху, которого чекисты поймали на московском рынке почти четверть века назад.

– Это уж точно. Если бы я тогда не вмешался, не бывать бы тебе полковником!

– Не ехидничай, Мулла. Лучше вспомни, как ты наказал того гада, который подкинул мне кошелек.

Мулла нахмурился. Кто бы мог подумать, что Тимофей Беспалый так много помнит? На долю секунды Заки почувствовал себя обезоруженным. Однажды Мулла и впрямь узнал, что обидчик Тимохи сидит в Таганской тюрьме, и, воспользовавшись тюремной почтой, распорядился как следует наказать предателя. Приказ был исполнен немедленно, и в ответ Мулла получил в небольшом конверте из грубой бумаги клок волос опущенного.

– Помню, не забыл, – обронил Мулла глухо. Он и сам частенько вспоминал старого кореша детства Тимоху Удачу. – Только ведь с тех пор времена изменились!

– Для тебя они не изменились, Мулла. Ты был вор и таковым остаешься. А я в отличие от тебя действительно сменил специальность...

– Поздно об этом говорить, Тимоха, что случилось, то случилось, обратно не воротить. Ты лучше колись, с какой стати ты собрал большой сходняк в этой зоне? Не боишься, что какой-нибудь пахан, которого ты опустил до «шестерки», захочет вспороть тебе живот?

– Мулла, ты меня недооцениваешь. Или, по-твоему, я не знал, на что иду? Ты посмотри, какая вас охраняет бригада! Это ведь любимые воспитанники самого Лаврентия Павловича Берии. Орлы! Все бывшие фронтовики, орденоносцы, гвардейцы, откомандированы сюда по его личному распоряжению и по партийной путевке. А потом, если ты обратил внимание, кумовья ходят по лагерю в сопровождении автоматчиков.

– И что же ты думаешь делать дальше?

– Я должен доказать, что не зря ношу полковничьи погоны. Извини меня, Мулла, за откровенность, но я или уничтожу всех, кто не подчинится здесь моей воле, или превращу их в послушных овец. Я ведь не шутил, когда говорил, что заставлю воров работать на мебельной фабрике! Ты слышал мою приветственную речь?

– Не довелось, – кисло скривился Мулла.

– Жаль! Она мне удалась. В стране пора завязывать с преступностью. Товарищ Сталин нам всем четко об этом сказал. Порядок наводить нужно с головы, а значит, с воров в законе. Они подчинятся, тогда всех урок в стране поставим на колени.

– Я вижу, у тебя большие планы, полковник!

– О! Это ты в самую точку, Мулла. Я разворошу весь этот гадюшник. Сегодняшнее побоище – это только начало. Это предостережение тем, кто вздумает ослушаться Тимофея Беспалого. Тебя же я призываю стать на мою сторону и поддержать меня. Все, что потребуется, я тебе гарантирую.

– Ты опоздал, гражданин начальник! Мы способны так же организоваться, как и всякое общество... А может быть, даже быстрее. У вас, у гэбэшников, есть генсек, у нас – смотрящий... Ты же знаешь.

– Ах, вот как! По-научному рассуждаешь. Не ожидал. Серьезный соперник... Но что-то слишком быстро вы организовались. Хотя это даже интересно. Я не люблю легких побед. Я сделаю вот что: запру вашего смотрящего, Хрыча, вместе с его кодлой в отдельный барак и посмотрю, что из этого выйдет. Уверяю тебя, получится веселый спектакль. И я тебе даже в чем-то завидую, потому что ты в этом спектакле являешься одним из главных действующих лиц. Как тебе моя идея – собрать всех паханов Союза вместе? Как думаешь, что из этого выйдет? – Мулла лишь снова скривился. – Здесь слабый станет еще слабее, а сильный окрепнет! Им еще сполна предстоит оценить мою выдумку.

– Только вор мог додуматься до того, чтобы столкнуть лбами законников! – спокойно вымолвил Мулла.

– Ты прав, Мулла, только вор Тимофей Беспалый мог до этого додуматься. Хотя операми такое новшество тоже было воспринято на «ура»! – Глаза полковника сияли от гордости. – Вот увидишь, я еще выбьюсь в генералы! Тебе же, Заки, я по-прежнему предлагаю сотрудничество. И если хочешь, помогу тебе сделаться смотрящим зоны. А сейчас иди и крепко подумай.

Беспалый сдержал обещание – уже на следующий день, после утренней поверки, Хрыча вместе с его кодлой он велел запереть в отдельном бараке, к которому приставил усиленную охрану.

Солдаты-срочники, не очень разбирающиеся в воровской иерархии и званиях, для которых законники были всего лишь зэками, насильно сдергивали строптивую кодлу с нагретых нар и прикладами подгоняли к бараку.

Тимофей Егорович спокойно наблюдал за тем, как молоденькие солдаты топтали сапогами упавшего Хрыча, всякий раз стараясь угодить в лицо. Трое подпаханников Хрыча выхватили ножи, но тотчас были сбиты охранниками с ног и втоптаны в грязь, а их бесчувственные тела с позором, за ноги, приволокли в барак усиленного режима.

Прочие зэки стояли в стороне и напряженно молчали. Кто-то со злорадством посматривал на побитого Хрыча, припоминая обиды, полученные от него. А кто-то смутно подозревал, что это прелюдия куда более страшной развязки. С паханом, о котором сами зэки слагали легенды, солдаты расправились просто – как будто перед ними был желторотый жиган.

Когда в барак был втиснут последний вор из кодлы Хрыча, Беспалый вышел на территорию зоны.

– Бродяги! – громко произнес он. – Кто меня знает, те подтвердят, что я никогда не любил, когда у кого-то на зоне власти было больше, чем у меня. Такую ситуацию я воспринимаю очень болезненно. Поэтому Хрыч получил по заслугам. В этой зоне вся власть находится у полковника Беспалого, прошу не забывать об этом, и я ни с кем не собираюсь делиться ею. А теперь хочу спросить вас, кто недоволен заведенным порядком?

Зэки угрюмо помалкивали. Некоторые знали Беспалого по местам прошлых отсидок. В то время он казался им вором с понятием, и сейчас можно было только предполагать, как здорово над ним подшутила судьба, если из законнного вора произвела в полковники.

Беспалый уверенно выдержал взгляд сотен глаз, а потом произнес:

– Я знал, что у нас с вами будет полное единодушие. Хочу напомнить: мы с вами вылеплены из одного теста. Я вас знаю так же хорошо, как самого себя. Развлекайтесь, бродяги, будьте на моей зоне как дома.

Беспалый улыбнулся на прощание и кивком головы увлек за собой вооруженную охрану.

Так сборище паханов лишилось вожака.

– Ну что, откушали? – зло поинтересовался рыжеволосый зэк, сплюнув на пол через большую щербину липкую слюну. – Это еще только начало. Тимоша нас еще так скрутит, что дыхалку сопрет. Я знаю его столько же, сколько Мулла: если он что-то решил, то сделает непременно. А он решил уничтожить всех воров в законе... Как большевики контру!

Это был Степан Афанасьев, известный больше как Шельма. Он вышел из среды беспризорников и был одним из ближайших друзей Муллы. Судьба развела их на многие годы, забросив в противоположные концы Союза, чтобы сейчас свести вместе под началом общего друга-неразлучника – Тимохи. Когда-то они втроем промышляли карманными кражами на рынках Москвы. Самым искусным среди них считался Тимоха, который за один вечер на многолюдных рынках столицы мог надыбать столько кошельков, что купюры едва помещались в просторных карманах. Он щедро делился с товарищами добытыми деньгами и, давая взаймы, часто забывал про долг. Тимоху обожали не только карманники, но даже громилы. Последние ценили его за то, что он был способен подыскать хату с добром, а то и найти наводчика, который за небольшой процент сумеет не только сказать, когда хозяина не бывает дома, но и в каком месте лучше всего искать сбережения.

Перерождение своего в доску Тимохи в хитрого и безжалостного полковника МГБ казалось ворам неправдоподобным.

– И что же ты предлагаешь, Шельма? – спросил высокий старик со скрипучим, словно рассохшиеся половицы голосом.

Его прозвище было Цыганок. Возможно, такое погоняло этому вору дали из-за курчавой шевелюры, сильно поредевшей на макушке и поседевшей на висках, а возможно, из-за того, что в молодости Цыганок, по слухам, был влюблен в молдаванку невероятной красоты, которая подарила ему трех отпрысков. Цыганок, как и всякий вор в законе, не признавал брака и семьи, зато никогда не оспаривал своего отцовства и гордо заявлял, что по всему Союзу можно отыскать три дюжины пацанят, которые имеют точно такую же физиономию, как у него. Каждый, кто слышал это бахвальство, невольно улыбался. Все дело было в том, что Цыганок отсидел на зонах почти полвека и для налаживания семейного благополучия у него от силы набиралось каких-нибудь года три.

Но незаконнорожденные дети всегда придавали веса пахану, а потому ни один вор не отказывался от ребенка даже в том случае, если сомневался, что дитя зародилось от его семени.

– Что я предлагаю? Оставаться бродягами, хотя в этом сучьем логове остаться людьми будет ой как трудно! Каждый из нас всю жизнь провел в тюрьме, на этапах и в пересылках. Мы знаем тюремный порядок, потому что мы его создавали! Каждый из нас был паханом в своей зоне, и в его обязанность входило поддерживать порядок, за это он отвечал перед всем воровским миром. Так вот что я вам хочу сказать, люди: нужно переступить через собственную гордыню и выбрать нового смотрящего зоны. Если мы этого не сделаем, то перережем друг другу глотки на радость Беспалому.

– И как же нам выбрать смотрящего, если все мы паханы? Может, ты предлагаешь бросить жребий? – произнес красивый парень лет двадцати восьми, с погонялом Амбал, и губы его сложились в кривую усмешку. Он знал, о чем говорил.

Амбал был из жиганов. Несколько лет назад он вместе со своей кодлой принял сторону уркачей. Именно это обстоятельство решило исход конфликта между урками и жиганами в одном из печорских лагерей. Амбал всецело принял религию воров, навсегда отказавшись от показного барства, которым грешили жиганы. Однако уркачи не могли позабыть его постыдного прошлого и частенько за глаза называли Барчуком. Многие с неприязнью вспоминали случаи, когда пьяный Амбал швырялся в ресторане деньгами, а однажды, поставив перед певичкой сумку, набитую деньгами, предложил ей раздеться донага вместе с оркестром. Что они и сделали.

Он так и не прижился в среде урок и вместе с тем навсегда потерял доверие жиганов.

– Я предлагаю не горячиться и обсудить наши дела спокойно. В этой зоне по воле злого рока собрался такой сходняк, которым не может похвастаться ни один лагерь. – Шельма печально улыбнулся. – Только вот беда – собрались мы не в самое удачное время. Мы должны выбрать себе толкового смотрящего, который сумел бы судить по правде.

– И кого же ты видишь смотрящим, уж не себя ли? – едко осведомился Цыганок, сощурив глаза.

– Нет, от этой чести я отказываюсь сразу, – резко заявил Шельма. Он сопровождал свою речь богатой жестикуляцией, ладони его постоянно взлетали в воздух. Создавалось впечатление, будто он рубит наседающих врагов. – Слишком много у меня в этом лагере недоброжелателей. Признаюсь честно: боюсь пойти против справедливости. Человек, которого мы изберем, должен быть авторитетным, кристально чистым по жизни и по возможности нейтральным.

– О ком ты говоришь, Шельма? Ты нам рисуешь ангела во плоти, – встрял в разговор худосочный сутулый зэк. – Среди нас таких не встретишь. Каждый стоит за свою кодлу и перегрызет за нее глотку. А тех, кто мнил о себе больше, чем следовало, порезали еще в столыпинском вагоне.

– Ты не прав. Есть такой человек. Лучше всего для этого подходит Мулла, – спокойно парировал Шельма. – Блядью буду, если он перешел кому-то дорогу или кого-то несправедливо обидел!

Клятва была серьезной и заставила задуматься каждого из законных. Мулла давно пользовался заслуженным авторитетом среди воров. Он был из тех людей, для кого тюрьма стала родным домом. Несмотря на ненависть ко всему казенному, каждый из них с беспокойством сознавал, что без хриплого лая собак, без вышек и без заборов, опутанных колючей проволокой, их жизнь сделается занудно пресной и такой же тоскливой, как у здорового человека, который волею судьбы оказался в сумасшедшем доме.

О себе Заки всегда рассказывал очень мало. По его словам, он происходил из тех татар, которые пришли когда-то служить московским великим князьям и получили земли на русских просторах. Говорил еще о том, что будто бы его род отличался могуществом и знатностью, восходя корнями к самому пророку Мухаммеду. Но с каждым столетием род все более мельчал, а отец Муллы и вовсе был дворником. Во время революции отец его сгинул невесть куда, оставив сыну зачитанный до дыр Коран, несколько шамоилов с изображением святых мест и тюбетейку.

– Муллу мы все знаем, – осторожно начал вор с крупной, лобастой головой. На его худых и узких плечах такая голова выглядела неестественно, казалось, она могла отвалиться при первом же неосторожном движении. – Он путевый законный. Лично я не припомню случая, когда бы он подвел бродяг. Мне нравится этот парень, и лучшего смотрящего, чем он, нам подыскать невозможно. Вспомните, как он усмирил сучар в колонии под Сеймчаном, когда они захотели вырезать всех урок...

Те, кто знал об этом случае, одобрительно закивали.

* * *

...То, о чем говорил большеголовый вор, произошло пять лет назад, в самый разгар сучьей войны, когда в одночасье вырезали половину блатных. В те времена колонии раскалывались на сучьи и воровские, вирус недоверия друг к другу поразил весь воровской мир. Одна крупная партия воров была этапирована в «красную» зону, где их уже ждало несколько сотен сук. Это был негласный смертельный приговор, вынесенный лагерным начальством ворам за недавний бунт. Вооруженная охрана провела их в отведенный барак через разъяренную толпу ссученных и неторопливо удалилась, ожидая предстоящей потехи. Законные, оставшись в огромном темном бараке, готовились умирать. Те, кто верил в бога, усердно молились в уголке, безбожники крыли на чем стоит свет самих себя, ссученных, дьявола, а заодно и тех, кто молился. Законные знали о том, что ссученные всегда предлагали ворам в законе выбор – перейти в их ряды или принять смерть. Незадолго до этого на сходняке законными решено было, что лучше умереть, чем отказаться от воровской идеи. И когда Мулла, помолившись, вдруг неожиданно вышел из барака, все решили, что он переметнулся на сторону ссученных.

Вернулся Мулла через час.

– Все, бродяги, – бодро произнес он, глядя прямо в недоверчивые физиономии арестантов. Ничего не скажешь – бодрячок, стоящий у края могилы. – Зря молитесь, поживем еще. Пахан этой зоны – бывший мой подельник и старый должник. Когда-то я вытащил его из ментовских лап. А долги возвращают даже суки. В общем, так, мы с ним договорились разделить зону на две половины: воровскую и «красную» – и в дела друг друга не вмешиваться.

Возвращение Заки из лап ссученных было похоже на чудо и напоминало воскрешение библейского Лазаря – многие уже считали Муллу покойником.

И лишь позже Мулла признался, что держал в рукаве нож и в случае отказа своего бывшего подельника уложил бы его на месте ударом в сердце...

* * *

– Я против Муллы, – сказал вор с некрасивым погонялом Глист.

Свое погоняло зэк получает в начале своей воровской карьеры и несет кличку, как собственную судьбу, до самой смерти. Она его корона, она его горб. Редко какой вор с «презрительной» кличкой добивался таких высот, как Глист: он был смотрящим на четырех воровских зонах, дважды выигрывал сражения у ссученных, а на станции Котласская устроил «красным» такую резню, что об этой победе мгновенно заговорил весь Север, прозвав ее «Котласским побоищем».

– Я тоже наслышан о том случае, когда он сумел разделить сучью зону, – продолжал Глист. – Но мне всегда было интересно знать, что же такое он сказал сукам, что заставил их вдруг неожиданно отказаться от войны. А может, эти ребята падают в обморок при виде крови? – предположил он с издевкой.

– Я ни в чем не собираюсь оправдываться, Глист. Я поступил так, как мне подсказывала совесть. И кто меня упрекнет в том, что я сумел спасти жизни нескольких десятков воров? Сделал я это для того, чтобы мы выиграли главное сражение. А быть ли мне паханом на этой зоне... Вы ведь еще не спросили меня, бродяги, а я еще не согласился. Слишком это хлопотное дело! – Мулла скрестил руки на груди.

Он осознавал собственную силу и то, что при желании он мог бы раздавить любую мятежную кодлу и сделаться паханом, не спрашивая ни у кого разрешения. Но в этом случае он нарушил бы один из воровских принципов – на законного вор должен смотреть как на равного. Он был силен не только людьми, стоящими за его плечами, не только беспризорным детством, но и чистотой прошлой жизни. И в этом его спокойном ответе чувствовалась сила, которая в несколько минут способна была перевернуть весь лагерь.

– А знаете что, бродяги, я согласен быть смотрящим, не превращать же нашу жизнь в бардак, – после долгой паузы сказал Мулла и, слегка прищурив раскосые глаза, добавил: – Может быть, у кого-то имеются свои соображения на этот счет?

– Будь смотрящим, Мулла! Ты достойный вор! – поддержали Заки Зайдуллу воры.

– Мулла правильный бродяга!

– Пусть Мулла будет!

* * *

Вечером того дня, когда Муллу избрали смотрящим лагеря, Беспалый опять велел привести к нему Заки Зайдуллу. Лагерный «телеграф» сработал мгновенно, весть о новом смотрящем достигла ушей кума. Молоденький лейтенант, сопровождаемый четырьмя автоматчиками, ткнул в новоиспеченного смотрящего пальцем и распорядился:

– Эй ты, узкоглазый, быстро к полковнику!

Его раздражала медлительность, с которой Мулла приподнялся с нар. Было видно, что уголовник делает одолжение, и если бы не безделье и скука в бараке, то он мог бы и вовсе не сдвинуться с места. Лейтенант хотел было ткнуть Зайдуллу «стволом» в бок, чтобы тот поторапливался, но, вспомнив приказ полковника Беспалого быть со смотрящим посдержаннее, решил воздержаться. Хрен поймешь этого полковника, к чему такие китайские церемонии?

На этот раз лейтенант привел Муллу в комнату отдыха всевластного хозяина зоны.

Полковник Беспалый встретил Муллу, как и в их первую встречу, ласково:

– Если бы ты знал, Заки, как я тебе рад!

Его слова звучали по-настоящему искренне, и Зайдулла на миг усомнился, а тот ли это человек, с которым он расстался не далее как вчерашним вечером? Казалось, будто они не виделись несколько десятилетий и Тимофей обращался не к своему «подопечному», а к другу-подельнику.

Поборов сомнения, Мулла лишь только усмехнулся на чудачества Беспалого.

– Садись вот на этот стул. Здесь у меня поприличнее, чем у вас в бараке. Знаешь, я тут пробыл в бараке всего лишь несколько минут, но дощатые нары навели на меня такую тоску, что хоть волком вой. Поэтому я уже давно предпочитаю металлические кровати. Потрогай, – махнул рукой полковник в угол, где стояла металлическая кровать с высоким изголовьем. – Ты даже представить себе не можешь, какая она мягкая!

Заки, усмехнувшись, подумал, что так же искренне восторгается пятилетний малыш, когда получает новую игрушку.

– Знаешь, – продолжал Беспалый, – я тебе сочувствую. Ведь было время, когда и я мучился на дощатых нарах! Признаюсь, Мулла, я ведь и сам не сразу привык к такой роскоши, поначалу-то на свою кровать я все доски стелил. Вот что значит сила привычки! А потом ничего, понял, что на перине не хуже будет. Да ты садись, что-то ты совсем оробел! Я тебя не помню таким стеснительным.

Мулла сел на стул, по-хозяйски закинул ногу на ногу.

– Зачем звал, Тимоха? Или, может быть, по прошлому затосковал?

– Это ты в точку, Мулла! Затосковал! Эх, вернуть бы наши беззаботные денечки, когда мы с тобой беспризорничали на Москве-матушке! Да, было время... Знаешь, Заки, я ведь немного романтик, может быть, поэтому я разыскал на Колыме и Шельму. Думал, посидим вместе, повспоминаем былое, а ты вот на меня дуешься почему-то. Да и Шельма, видно, зло на меня за что-то держит, а ведь я никого не предавал. Что же ты молчишь, Заки?

С Тимохой всегда было трудно разговаривать, даже самый серьезный разговор он сдабривал едкой иронией. Сейчас же вообще получалось некое крутое варево, состоящее из едкой шутки и яростной злобы.

– А чего ты от меня ожидаешь, Тимоха? По-твоему, я должен похвалить тебя за твои воспоминания? Ты бы уж лучше свой треп для баб поберег.

– Несговорчивый ты, Мулла, а жаль, я ведь с тобой по душам хотел потолковать, как бывало раньше. Ведь ты, кажется, сейчас сделался новым смотрящим? – жестко спросил Беспалый.

Заки окончательно убедился, что лагерный «телеграф» работает исправно. Беспалый хотел показать ему свое могущество, доказать, что даже в среде паханов для него не существует тайн. Но он не застал Муллу врасплох.

Мулла впервые улыбнулся. Похоже, он недооценивал полковника Беспалого, а может быть, никогда по-настоящему и не знал Тимоху.

– Надеюсь, ты не станешь убеждать меня, что для этого я должен был попросить твоего разрешения?

– Я вижу, Мулла, ты не разучился кусаться. Впрочем, без этого ты не стал бы тем, кто ты есть сейчас. Очень жаль, что паханом стал именно ты. Но, видно, так распорядилась судьба, а если так вышло, то, значит, ты стал частью моей игры. Сам знаешь, по нашим воровским понятиям если карты разложены, то партия всегда доигрывается до конца. Если помнишь, я всегда был очень азартен в игре и не любил проигрывать. И, конечно же, я не захочу проиграть и в этот раз, тем более что имею на руках все козыри. Я придумал эту партию и хочу, чтобы она продолжалась по правилам, которые диктую я.

– Что же ты намерен делать, Тимоха? Уж не решил ли ты поставить всех нас к стенке?

– Мулла, я могу сделать все! – веско заявил Беспалый. – Если завтра зона сгорит синим пламенем, то мне никто за это даже выговора не даст.

– Тимоха, да есть ли у тебя бог? – сухо поинтересовался Мулла.

– Разумеется, Заки, мы теперь с тобой не те маленькие безбожники, какими были в дни нашей юности. А этот иконостас тебе ни о чем не говорит? – Беспалый взглядом показал на стену, с которой на них смотрела Богородица с сыном на руках. – Как видишь, я не забываю наших христианских традиций. Ты совершаешь свой намаз, но и я молюсь, когда грешу. А теперь иди, а то я очень не люблю, когда мне сбивают масть!

Через два часа взвод автоматчиков оцепил барак, в котором находился со своей кодлой Мулла. Капитан Морозов по прозвищу Пингвин в сопровождении трех солдат перешагнул порог. Несмотря на молодость, он уже успел послужить на зонах Заполярья и повидал немало. Капитан прекрасно знал, с кем он имеет дело, а потому не сомневался, что может получить удар заточкой не только в грудь, но и в спину. Беспалый разрешил ему при первой же угрозе проучить строптивцев горячим свинцом, и капитан Морозов готов был в любую минуту воспользоваться этим своим правом.

– Мулла! – строго окликнул капитан. – На выход! Вместе со своей кодлой! И поторопись, если не хочешь, чтобы мои ребята вытолкали тебя из норы прикладами.

– Я не боюсь тебя, Тимоха, – прошептал Мулла, поднимаясь с нар. – Мне очень интересно посмотреть, какой ад для меня ты приготовил на этот раз.

Заки Зайдулла остановился прямо напротив капитана Морозова. Пингвин демонстративно не носил оружия, но рядом с ним стояли насторожившиеся автоматчики, которые ловили каждое движение офицера.

– Руки за голову и к выходу! – строго скомандовал Морозов. – Одно неверное движение, и мы будем стрелять.

– Мулла, что нам делать? – спросил молоденький вор по кличке Сарай.

Теперь Мулла был законно избранным смотрящим, и если бы он велел умереть, то воры без раздумий исполнили бы его волю.

– Мы еще поживем. А для начала выполним то, чего они от нас хотят, – спокойно ответил Заки. – К тому же надо посмотреть, какой такой сюрприз приготовил для меня мой бывший кореш.

– Выходить по одному! – распорядился Пингвин. – Руки на затылок! Предупреждаю: если заподозрю неладное, будем стрелять!

Зайдулла вышел первым, следом за ним, один за другим, последовала вся кодла.

– Мулла, куда нас ведут? – поинтересовался все тот же молоденький вор.

Мулла подумал, что парню отчаянно не хочется умирать. Наверняка на какой-нибудь развеселой малине он оставил красивую воровку, которая истосковалась без молодого дружка. Да и сам Зайдулла, по правде говоря, еще не успел налюбиться вволю, чтобы так запросто умереть среди ржавых болот в гиблой, проклятой богом заполярной сторонушке.

– Стоять! – жестко приказал Пингвин. – Полковник Беспалый сказал, что Хрыч немножко заскучал в своем бараке. Так вот, вы составите ему компанию. А теперь вперед к тому бараку.

– Да, выходит, и вправду еще поживем, – мрачно заметил Мулла, мгновенно вспомнив об осколке опасной бритвы, спрятанном у него в правом рукаве. – К Хрычу ведут... На свидание! Тишка нас стравить хочет. Не устраивает его мир в лагере... Ладно, есть у меня чем побрить Хрыча. Хорош сюрприз, ничего не скажешь. В духе Тимохи!.. Пусть все готовятся к крепкой драке, – шепнул Мулла стоявшему рядом Сараю. – Чутье мне подсказывает, что Хрыч встретит нас не пирогами.

Беда заключалась в том, что Мулла по-прежнему, несмотря ни на что, был верен Беспалому, по-своему любил его, хотя не признался бы в этом даже самому себе. Мулла для Тимохи всегда был чем-то вроде ангела-хранителя, спасавшего его в самых безнадежных ситуациях. В последний раз это произошло незадолго до того, как судьба навсегда развела их по разные стороны забора из колючей проволоки.

* * *

Дело было в конце тридцатых годов. Тимоха тогда пришел на хазу к Мулле поздно вечером, молча достал из кармана бутылку водки, шматок щедро посоленного сала и стал нарезать его на аккуратные ломтики. Заки молча наблюдал за тем, как отточенное лезвие легко врезается в плотную жирную массу. То, что ему, татарину, придется есть свинину, его не смущало – он верил в Аллаха, но не верил в то, что Аллах мелочно интересуется рационом вора Заки Зайдуллы. Мулла с усмешкой взглянул на гостя: Тимоха был пижон и любил пофрантить, глядя на его наряд, нельзя было не признать в нем законного урку. Он всегда носил кепку, надвинув ее на самый лоб, куртка у него была кожаная, лоскутная, а штиблеты блестели так, что в них отражалась улица.

Заки Зайдулла так же молча достал из шкафа два пустых стакана, сдул с них невидимые пылинки и с громким стуком поставил на стол.

Тимоха подковырнул острым лезвием пробку, и та, описав в воздухе дугу, закатилась в угол. После этого он опрокинул горлышко над стаканом, а когда водка, булькая, подобралась к самому его краю, умело перевернул ее, не пролив при этом ни капли. Так же уверенно он наполнил и второй стакан.

– Знаешь, Мулла, – Беспалый поднял стакан, – я ведь к тебе проститься пришел.

Его рука при этих словах слегка дернулась, и водка плеснулась через край, намочив ему рукав.

– Что так?

Мулла не выразил удивления. Он всегда оставался невозмутим. Даже если бы завтра он увидел в рядах воров всех членов Совнаркома, его лицо выразило бы лишь легкое недоумение.

– Вчера ко мне заявились четыре фраера от Сереги Длинного, – невесело начал разговор Тимоха.

– Продолжай, – бесцветно отозвался Мулла, – чего они от тебя хотели...

Однако Беспалый уловил, что в голосе Муллы появились нотки настороженности.

– Они мне сказали, что, сидя в крытке, я все время сладко пил и сытно ел и что пришло время отрабатывать это.

– Возможно, они и правы. Братва тебя действительно грела, и ты должен как-то отблагодарить ее за это. Но чего же они хотят от тебя?

– Я должен порешить кума той самой крытки, – выдавил через силу Тимоха.

– Ах, вот оно что! – кивнул Мулла. – Откажись! Каждый из нас выполняет свою работу. Мы сидим, а кум за нами присматривает.

– Поздно. Если я этого не сделаю через два дня, то на третий день меня самого прирежут.

– Понимаю. Похоже, так оно и будет. Слово братвы – закон.

– Мне указали его дом. Сказали, в какое время он обычно выходит, когда приходит. Я уже караулил его у подъезда. У него красивая жена и двое сыновей, погодки. Конечно, наш кум – козловатый «дубак», но я считаю так же, как и ты: мы делаем свое дело, а он свое. – Помолчав, Тимоха добавил, качнув головой: – Но, видно, он крепко наступил на хвост Сереге Длинному... Вот тот и хочет расквитаться с ним чужими руками.

– Ладно, не грусти! Ну, давай выпьем! Не до утра же нам держать стаканы в руках.

И Мулла, запрокинув голову, влил в себя водку. При этом кадык его мерно ходил вверх-вниз, будто кто-то дергал его за веревочку. Потребление спиртного он тоже себе прощал, хотя и никогда не забывал о том, что он истинный правоверный. За эту слабость впоследствии он будет истязать себя изнурительным постом и долгими молитвами. Мулла всегда повторял, что он прежде всего вор, а все остальное вторично. Он наказал подельникам положить ему в могилу, как и полагается всякому законному, острый нож, бутылку водки и колоду карт.

Глотков получилось пять, после чего Мулла резко выдохнул и поморщился.

– Что скажешь, Заки? – спросил Тимоха, занюхивая водку рукавом.

– Помогу я твоей беде, – помолчав, ответил тот. – Серега Длинный мне кое-что должен, так что, думаю, он не будет возражать, если я откуплю тебя...

* * *

Случай этот Заки Зайдулла припомнил, когда подходил к бараку, в котором был заперт Хрыч со своей кодлой. Тогда Мулла отдал за Тимоху Сереге Длинному своего раба, чью жизнь за месяц до того выиграл в буру. Если бы этого не произошло, возможно, не было бы сейчас Тишки Беспалого.

– Стоять! – звонко скомандовал капитан Морозов, напомнив ворам, кто на зоне власть.

Мулла подумал, что этот офицерик совсем еще мальчишка и, похоже, еще тоже не успел вдоволь налюбиться с бабами. Скорее всего в юности он мечтал стать летчиком и бороздить просторы пятого океана. В армию наверняка пошел с охотой, но никогда не думал, что судьба так скверно подшутит над ним, заставив стеречь зэков в Заполярье. Наверняка своей девушке он пишет, что служит в далеком пограничном гарнизоне и охраняет священные рубежи Советской Родины. Его ложь можно понять и даже оправдать – быть надзирателем на Руси всегда считалось недостойным ремеслом. Ведь не случайно солдаты-срочники, идущие на дембель, спарывают с гимнастерок не только красные погоны, но даже и эмблемы с гербом.

Зайдулла остановился.

– Что еще предложишь, начальник?

– Не разговаривать! – огрызнулся Пингвин. – Прокопенко! – окликнул он двухметрового детину. – Открывай дверь!

– Слухаю, тарищ капитан! – с готовностью отозвался хлопец и, громыхнув ключами, уверенно двинулся к бараку. Связка ключей в его огромных лапах казалась неестественно маленькой. После некоторого усилия дверь отворилась, и поток света вырвал из темного нутра барака заросшие физиономии зэков.

– Ба! Да к нам пополнение идет! – раздался радостный голос Хрыча. – Никак сам Мулла пожаловал! Новый смотрящий. Дружок кума. А может, ты стал сукой, Мулла? Тогда заходи! Мы ведь тебе уже подготовили достойный прием!

– Заходить по одному, – грозно рявкнул капитан, насупив брови. – И не дергаться, если не желаете получить пулю в затылок. Вперед, Мулла!

Зайдулла опустил руки и осторожно пошел в барак, а следом за ним затопали остальные зэки. Капитан улыбнулся – все прошло как по маслу.

– Закрывай дверь! – повеселевшим голосом приказал Пингвин. – Думаю, у них найдется, о чем поговорить.

Дверь скрипуче повернулась на петлях и с грохотом затворилась.

Мулла знал Хрыча еще по хабаровской пересылке, где в конце тридцатых годов верховодили «красные» отряды. Воры называли эту пересылку «сучьим логовом». На то имелись свои веские основания. В конце тридцатых энкавэдэшники нагнали туда уголовников со всего Приморья, а заправляли там суки, приговоренные ворами за провинности перед законными к смерти. Опасаясь, что их могут перевести в «черный» лагерь, где правил воровской закон, суки готовы были выполнить любой приказ администрации и не стеснялись даже идти на откровенное сотрудничество с кумовьями. Суки из хабаровского «логова» частенько выполняли функции карательных отрядов, их направляли туда, где царил воровской порядок. Пользуясь покровительством администрации, они не только жестоко подавляли воровские бунты, но и навязывали на зонах сучьи законы. Блатные сопротивлялись как могли – в знак протеста против сучьего беспредела они резали себе вены целыми бараками, кололи зазевавшихся сук заточками, душили удавками, но силы были неравными...

Хрыч сам не был сукой, он старался жить по воровским законам – не обижал слабых и наказывал виноватых, но вместе с тем он спокойно наблюдал за сучьей напастью, которая раковой опухолью расползлась по зонам. Засилье сук позволило «красным» отрядам закрепиться в Приморье. Одного этого равнодушия было достаточно, чтобы зачислить Хрыча в суки, но, кроме прочего, по пересылке прошел липкий слушок о том, что он основательно снюхался с суками, и даже отыскались свидетели того, как ссученные уламывали Хрыча ехать с ними в Сеймчан, чтобы раздавить там оборзевших воров. Это было настолько серьезным обвинением, что за него можно было не только расстаться с воровской короной, но и почувствовать на своей шее смертельное объятие удавки.

На очередном сходняке Мулла потребовал от Хрыча объяснений. Подавляющее большинство воров поддержали Заки. Хрыч держался на толковище уверенно, не пасовал перед законными и достойно отвечал на их колючие, а подчас и провокационные вопросы. Обвинения Муллы он назвал бредом, требовал привести свидетелей, но беда заключалась в том, что незадолго до толковища все свидетели полегли в потасовке с суками. С того сходняка Хрыч вышел с высоко поднятой головой, но обиду на Муллу затаил непроходящую. И вот теперь пришла пора поквитаться.

– Вот мы и встретились с тобой, Мулла! Теперь никто не сможет помешать нашей беседе. Как там у вас, татар, говорят? Две бараньи головы в одном котле не сваришь? Так вот, лишнюю голову я ухвачу за волосья и швырну далеко за угол!

Вместе с Муллой была вся его кодла, наполовину состоявшая из бывших беспризорников. Они толпились за спиной своего вожака и терпеливо ждали, что же ответит Мулла. В воровском мире не принято отвечать за других, даже если вызов брошен самому пахану. Пусть сначала ответит он сам, а другие его поддержат.

– А пупок не развяжется? – с грустью в голосе осведомился Мулла.

Через грязные окна в барак пробивался тусклый свет, но и его хватало, чтобы разглядеть худощавую фигуру Хрыча. Его лицо выглядело зловеще – трехдневная щетина черной тенью лежала на заостренных скулах. Он напоминал Мефистофеля, выбравшегося из глубоких недр преисподней для того, чтобы самолично расспросить зэков о лагерном житье-бытье.

Ответ Муллы прозвучал вызывающе. Он бросил перчатку, которую вор обязан был поднять. Лицо Хрыча злобно дернулось. Мефистофель был разгневан, а потому решил низвергнуть наглеца в геенну огненную.

– Мне жаль тебя, Мулла. В общем-то, ты был неплохой бродяга, но сейчас должен умереть. Ты помолился своему мусульманскому богу?

В руках Хрыча сверкнул нож. Заки знал, что свой авторитет Хрыч завоевал не карманными кражами, а в лагерных драках с «автоматчиками», переполнившими лагеря в конце войны. И что владел пером он так же искусно, как фехтовальщик рапирой. Но Зайдулле потребовалось лишь мгновение, чтобы извлечь из рукава острый обломок опасной бритвы и швырнуть заточенное жало точно в шею Хрычу.

– Господи... – захрипел Хрыч. На его губах запузырилась кровавая пена.

– На перо их! – крикнул Мулла.

В следующее мгновение он подскочил к Хрычу, крутанул кусок стали, словно отвертку, и, услышав, как затрещали хрящи, выдернул лезвие из шеи врага.

– Режь сук! – раздался вопль у самого уха Муллы. Это орал жиган по кличке Бидон. – Коли блядей!

Воры, словно дружинники на поле брани, сошлись грудь с грудью. Матерясь, переполненные ненавистью, они кололи друг друга заточками, нанося смертельные раны. За дружбу с Мефистофелем приходилось платить кровью, и уже через несколько минут беспощадной рукопашной схватки на полу барака валялось девять трупов с рваными ранами.

Обессиленные воры разошлись в разные стороны. Барак был поделен на две половины, где нейтральной территорией была груда обезображенных трупов.

Мулла получил глубокое ранение в левое плечо, боль давала о себе знать при каждом резком движении. Четверо из его кодлы были убиты, еще троим вспороли животы, и они, сидя у стены барака, истекали кровью.

– Охрана! – Мулла постучал здоровой рукой в дверь. – Открывай! Здесь у нас раненые!

– Не велено!

– Помрут ведь!

– Сказано тебе, не велено! Подыхайте, если жить по-человечески не можете! – безразлично басил молодой голос.

– Хоть трупы разрешите убрать!

– А нам что с ними делать? Ха-ха-ха! Это ваше дело, вам и решать, впредь умнее будете.

Мулла отошел от двери. Такие проказы были в духе Тимохи Беспалого: тот любил повеселиться. К тому же Тимоха всегда был максималистом: если унижал, так с тем расчетом, чтобы вытереть об упавшего подошвы, и если дрался, то непременно добивал упавшего противника ногами. Он вообще ничего не делал вполсилы – и ненавидел, как и любил, всей душой.

– Жрать дадите?! – выкрикнул кто-то из зэков.

– А зачем вам жрать, когда вы столько мяса для себя нарубили?

Грянул оглушительный хохот – караул веселился. Мулла готов был поклясться, что солдаты наблюдали за побоищем в щели и делали на дерущихся ставки, как это заведено на ипподроме.

– В общем, так, бродяги, если нас не прирежут «шестерки» Хрыча, то мы здесь подохнем от заразы или от голода. Я своего приятеля Тишку Беспалого хорошо знаю, ничего другого от него ждать не стоит.

– Ну и дружок у тебя, Мулла! Видно, он нам при жизни ад решил устроить, – отозвался вор по кличке Стасик. В драке ему распороли правую щеку, и сейчас из раны на воротник его затертой телогрейки капала кровь. – Суки, что сделали! С такой порезанной рожей в приличную малину не заявишься, все бабы будут нос воротить!

– Много ты понимаешь! – возразил Мулла. – Бабы по своей сущности самки, чем больше у мужика шрамов, тем он для них привлекательнее. Так что, как вернешься, бабы на тебе гроздьями висеть будут.

– Твои бы слова да богу в уши. – Стасик осторожно вытер кровь с подбородка. – Но боюсь, что до воли я не доживу.

* * *

Кодла убиенного Хрыча затаилась в дальнем углу барака. На освободившееся место пахана взошел Грек – молодой вор с красивым породистым лицом. При общении с Хрычом Грек всегда был ласков, как кошка, и готов был задрать хвост от одного хозяйского прикосновения. В разговорах же с корешами он чаще всего держался высокомерно, а если общался с мужиками, то спесь лезла из него, как тесто из кастрюли. Такое поведение могло прощаться при сильном покровителе, но не сейчас, когда Грек осиротел. Однако здесь, в бараке, где кодла была сплочена пролитой кровью и потерей лидера, позиции Грека оставались сильными. Мулла был уверен, что наутро Грек поведет остатки своего воинства в решительную контратаку.

– Бродяги, мы должны сегодня же порешить Грека. Если мы не сделаем этого сейчас, то завтра они перережут нас всех.

– Они, паскуды, способны на это. Мы не должны проиграть! – согласился Стасик.

Мулла одобрительно посмотрел на него – со временем из него должен вырасти сильный вор. А как уверенно и бесстрашно он вел себя в драке!

– Неудачников не любят. Если нас не добьют сегодня «свои», то завтра заколют суки. А я не хочу так рано помирать, поэтому мы должны ударить первыми.

– Хорошо, Мулла, – поддержали Заки воры. – Когда?

– Через час, – глухо отозвался Мулла. – А пока мне нужно помолиться.

Грядущее сражение Мулла расценивал как борьбу за веру, как свой маленький джихад. Он достал из кармана остро заточенный обломок опасной бритвы, потрогал лезвие пальцем и убедился, что оно почти не затупилось. После этого он стиснул зубы и провел лезвием по виску.

Мулла брился всухую. Процесс этот доставлял ему муку – череп не желал оголяться, но Заки, скрипя зубами, настойчиво скреб лезвием по израненной коже. Из глаз Муллы обильно текли слезы, он кривился от боли, но самоистязания не прекращал. Закончив бритье, он вымученно улыбнулся. Осколок опасной бритвы, сделанный из отличной стали, как всегда, верно послужил ему.

Муллу никто не тревожил. Он стряхнул с плеч пряди темных волос, потом встал на колени и несколько минут отбивал поклоны:

– Мы вернулись с джихада малого, чтобы приступить к джихаду великому... Аллах, дай мне силы, чтобы победить недругов, чтобы не испугаться смерти, когда она посмотрит мне в лицо. Аминь!

Мулла поднялся с колен. С этой минуты он был готов к бою, даже если ему было суждено погибнуть в этом бою.

– Вы готовы умереть? – холодно спросил воров Мулла.

Сам он уже давно приготовился к смерти и к суду Аллаха.

– Смерть всегда ходит рядом с вором. Мы готовы к ней с той самой минуты, как признали закон справедливых людей, – отвечал за всех Стасик. – А потом, Мулла, у нас просто нет другого выбора.

– Тогда вот что. – Мулла сделал паузу и пробежал взглядом по напряженным лицам блатных. Он понимал, что некоторых из них видит в последний раз. Мулла любил своих корешей и был привязан к ним, но не настолько, чтобы во имя их спасения жертвовать главным – воровской идеей. – Людей у нас примерно столько же, сколько и в кодле Хрыча, а это не так плохо. Я беру на себя Грека: очень мне хочется посмотреть, какого цвета у него ливер. Ты, Стасик, займешься Штырем. Нужно его сделать! Не бойся его: в такого амбала как раз легче всего попасть. Тебе, Кирсан, достанется Рыхлый. Завалить его будет несложно. – Мулла повернулся к молодому парню лет двадцати пяти. Кликуха у него была Художник – вовсе не потому, что этот вор тянулся к творчеству. Просто все его тело было украшено затейливыми татуировками. – Тебе, расписной, достанется задача потруднее: ты должен завалить Крота. Крот парень скользкий, как змея. И резкий! Вы смогли убедиться в этом сами – он зарезал Чижа, а тот был малый не промах.

– А еще он ранил двоих наших... Скоро отдадут богу душу! – послышался голос из угла.

Раненые, прижавшись спинами к стенке барака, смотрели прямо перед собой. Жить им оставалось лишь несколько минут. Они уже даже не просили пить, в их глазах застыли безмятежность и равнодушие ко всему происходящему вокруг.

– Ты его сделаешь! Ты тоже неплохо машешь перышком! – сказал Художнику Мулла.

– В одной руке у меня будет нож, а в другой заточка. Он от меня не уйдет! – уверенно пообещал вор.

– Якши! – одобрил Мулла и проговорил, обращаясь к остальным: – Каждый из вас должен выбрать себе по суке. Да следите за тем, чтобы вас не пырнули в спину. От того, как сложится эта резня, зависит, жить ли нам дальше. Помолитесь, кто верит, а кто не верит... молитесь тоже.

* * *

Под крик Муллы: «Аллах акбар!» – кодла рванула в угол, где сосредоточились люди Грека. Заки бежал с перекошенным от злобы лицом прямо на Грека. Мулла видел его сухощавое лицо, горбоносый профиль и крепче стиснул осколок бритвенного лезвия. Обритый наголо череп весь был в кровоточащих порезах. Мулла производил устрашающее жутковатое впечатление. Он что-то орал по-татарски, но голоса своего не слышал, потому что рядом надрывали глотки десятки зэков. К его удивлению, Грек держался совершенно спокойно. Мулла понял, что они оба из одного теста: видимо, и Грек успел помолиться своему богу. Когда до Грека оставался лишь шаг, тот молниеносно выбросил вперед руку и полоснул Муллу лезвием по груди. Мулла не почувствовал боли. Левой рукой, превозмогая боль в плече, он ухватил Грека за рукав и с силой дернул на себя, насадив сухощавое тело на заточенный обломок.

– Не жалеть никого! – орал Мулла. – Добивать всех!

Этот призыв был сродни приказу боевого командира, запрещающего брать пленных.

Мулла увидел, как Кирсан тремя точными ударами расправился с Рыжим, как Художник с размаху воткнул заточку в висок Кроту, но через секунду и сам упал, сраженный в печень финкой.

– Загонять их в угол! – орал Мулла, размахивая своим смертоносным оружием. Он успел получить еще два легких ранения – одно в бок, другое в ногу, но, разгоряченный сражением, боли не ощущал. Мулла чувствовал, что перевес на его стороне – два десятка зэков озверело добивали кодлу Хрыча. Пощады никто не просил – это было так же бесполезно, как ждать милости от чертей, поджаривающих грешников на костре.

Наконец в живых остался последний зэк из кодлы Хрыча – высокий и тощий вор с погонялом Жаба. Он действительно был похож на жабу – пучеглазый, с огромными бородавками на лице. Жаба, с животным любопытством вытаращив глаза, уставился на приближающуюся смерть, принявшую облик ухмыляющегося Стасика. Стасик, перекидывая финку из одной руки в другую, сделал пару обманных движений, а потом почти без замаха воткнул ее Жабе под ребра. Когда тот опрокинулся на нары, Стасик заглянул в его мертвые глаза и зло произнес:

– С одного удара сделал! Издох, падла!

В этот раз кодла Муллы не досчиталась еще семерых. Всех покойников аккуратно сложили в угол барака, решив не делить их на своих и чужих. И если час назад воров разъединяла лютая ненависть, то сейчас их объединила умиротворяющая смерть.

– Если завтра покойников не уберут, здесь такой духан стоять будет, что живым места не останется, – посетовал Стасик. – Я помню, как-то в детстве провел целую ночь в одной комнате с дедом-покойником, так к утру едва не помер со страха. А сейчас здесь лежит три десятка жмуриков – и ничего! А сам ты, Мулла, что думаешь обо всем этом?

– А чего тут думать? Ничего не думаю! – Зайдулла осторожно дотронулся до повязки на окровавленном плече. – Хорошо, что живой остался. Видно, на том свете матушка за меня крепко молится.

– Ты хорошо знаешь Беспалого, Мулла. Долго он будет держать нас в этом морге?

– Тиша из тех людей, которые способны вообще забыть и о живых, и о покойниках. Так давайте не будем засирать раньше времени друг другу мозги.

Мулла не любил северные широты с их дурацким летним солнцестоянием, когда нет никакой возможности спрятаться от света и даже барак не дарит спасительной тени. Поэтому все лето он пребывал в какой-то тягучей дреме, напоминавшей зимнюю спячку животных, и ожидал полярных ночей так же страстно, как молодой любовник ждет на условленном месте свою возлюбленную. Хотя полярные ночи, если вдуматься, были не менее отвратительны, чем долгий летний день.

Мулла был уверен, что уже давно перевалило за полночь, а солнце все еще висело над кровлей барака тусклым желтым диском. Покойники, уложенные аккуратным рядком, казались путниками, решившими отдохнуть. Создавалось впечатление, что они еще малость подремлют и бодренько поднимутся на ноги, чтобы вновь отправиться в дорогу.

Глава 13

ГДЕ МОЙ КОРЕШ МУЛЛА?

Ближе к утру громко заскрипела дверь барака, и на пороге появился полковник Беспалый собственной персоной в сопровождении автоматчиков. Мулла догадался: барин явился для того, чтобы самому посмотреть на результат сражения.

– Господи, что я вижу! – искренне ужаснулся начальник колонии и почти по-бабьи всплеснул руками. – Как же вы живете в этом аду?! А покойники? Ей-богу, это не самое лучшее соседство для живых людей. Одно время мне приходилось прятаться на кладбище, скажу вам как на духу, что для меня это было не самое счастливое время... А где мой кореш Мулла? Неужели мне придется разыскивать его среди жмуриков? – горестно вздохнул Беспалый, выпятив нижнюю губу. – Боже мой, я ведь и не простился с ним по-человечески! Дорогие бродяги, если бы вы знали, сколько нам пришлось хлебнуть с ним на пару лиха!

– Рано ты меня решил похоронить, Тимоша! – поднялся с нар Мулла.

– Во тебе раз! Мулла! Ты даже не представляешь, как я рад видеть тебя живым! – воскликнул Беспалый. – Поверишь ли – я молился за тебя.

– Я всегда знал, Тимоша, что ты хороший артист. Только эта твоя сцена из дешевого спектакля. Я на нее не купился. Почему бы тебе сразу не расстрелять нас за воротами твоего учреждения, а потом свалить всех в кучу, да и похоронить по-босяцки?

– Мулла, ты, наверное, думаешь, что у меня совсем нет сердца?! – нахмурился полковник. – Да я себе пулю в лоб пущу, если мне отдадут подобный приказ!

Автоматчики, стоявшие рядом с Беспалым, уныло взирали на трупы. За полтора года службы они успели повидать костлявую не раз, но несколько десятков покойничков за последнюю неделю – явный перебор! Каждый из них ожидал дембель, как юный влюбленный желает брачную ночь, в своих сердцах они проклинали судьбинушку, закинувшую их в эти гиблые, стылые края.

– Не замечал за тобой такой сентиментальности! – насмешливо откликнулся на слова Беспалого Мулла.

– А язык у тебя злой, Мулла, – укорил Беспалый былого друга. – Чего полкана спускаешь? Не удивлюсь, если в зоне отыщутся желающие прощупать пером твои кишки. Такие, как ты, не всегда доживают до внуков. И все-таки, Мулла, несмотря на твой ядовитый язык, ты все тот же беспризорник, с которым я когда-то гулеванил в ранней юности.

Странный и во многом непонятный разговор начальника колонии с Муллой заставил зэков позабыть об убиенных, о собственных ранах и о предстоящей участи.

– Ты зачем пришел сюда, Тимоша? Хотел поглядеть на мое мертвое тело? Так тебе придется еще малость подождать.

– Не хорохорься, Мулла, – печально произнес полковник Беспалый. – Знаешь такую присказку, если хочешь посмешить бога, так поделись своими планами. К чему я это... Ты вожак в этом бараке, но за это время на зоне уже выбрали нового смотрящего, а он не потерпит рядом с собой соперника. И поэтому тебе придется умереть...

– Ты пришел для того, чтобы сказать мне об этом?

– Мне бы не хотелось нарушать правила той игры, которую я придумал, но в память о нашем прошлом я могу подарить тебе жизнь. Сейчас ты пойдешь в мою каморку и отсидишься там, пока одна кодла не перережет другую.

– Ты помнишь, какие наколки у меня на коленях? – неожиданно спросил Мулла.

Беспалый отлично помнил их. Огромные звезды, обведенные кругом, в центре круга – полумесяц и надгробная стела. Они имели двоякое значение: «Смерть неверным» и «Лучше смерть, чем позор».

– Помню.

– Это и есть мой ответ. Мне нечего больше добавить.

– Хочешь сказать, Мулла, что ты какой-то особенный? Каждый из нас хочет жить. Не строй из себя героя, не надо. Я знаю случаи, когда люди ломались даже из-за стопки водки. И предавали друг друга даже из-за места у костра. Знаешь ли, каждому хочется быть в тепле.

– Ты здорово изменился, Тимоша! – печально покачал головой Мулла. – Такое впечатление, будто я беседую с совершенно незнакомым мне человеком. Ведь нас и вправду связывало очень многое. Неужели ты подумал, что я способен бросить своих людей и пойти отсиживаться в твоей каморке в то самое время, когда падлы начнут их резать?

Беспалый примирительно улыбнулся:

– Успокойся, я просто проверял тебя. Конечно, ты не мог поступить по-другому. Я догадывался, что ты пожелаешь умереть вместе со всеми. Может, у тебя есть какая-нибудь просьба, последняя? Я постараюсь сделать все, что в моих силах.

Тимофей смотрел на Муллу с сожалением, как на приговоренного к смерти.

– У меня к тебе две просьбы. Надеюсь, не откажешь?

– Говори, – кивнул Беспалый.

– Прикажи похоронить этих бродяг, – Мулла показал на убитых.

– Само собой, конечно, мы их похороним как надо. Какая же будет твоя вторая просьба?

– Скажи, кто сейчас в зоне пахан?

– Вот оно что! – понимающе заметил Беспалый. – Ты еще не потерял надежды выжить в мясорубке! Вчера на зону прибыл новый этап, и на лагерном сходняке зэки выбрали паханом Гришуню Маленького. Не думаю, что этот парень тебе по зубам. Ты ведь не забыл нашего Гришуню Маленького?

* * *

Свое прозвище Гришуня получил за очень короткие ноги. Однако никто не осмеливался называть его малышом. Обращаться с ним следовало почтительно – Гришуня был на редкость злопамятен, не прощал даже случайно оброненного обидного слова, и частенько его недоброжелателей находили в глухих местах с перерезанной глоткой. Природа сполна компенсировала ему малый рост, наградив могучими руками. Мало кто мог похвастаться такой же силой, какой обладал коротышка Гришуня. Именно это обстоятельство в сочетании с железной волей позволяло ему держать в повиновении всю его шайку – десятка три отъявленных головорезов. Несмотря на физическое уродство, Гришуня пользовался благосклонностью женского пола – его частенько видели в самых дорогих ресторанах Москвы с первыми красавицами столицы, а число его незаконнорожденных отпрысков давно уже перевалило за второй десяток. Такое чадолюбие только добавляло Гришуне авторитета и пробуждало к нему любопытство прекрасного пола. Они липли к нему со всей страстью, на которую была способна их бабья натура, словно хотели разгадать какую-то его тайну. Гришуня Маленький любил пофрантить, пытаясь, видимо, таким образом несколько скрыть недостатки своей внешности. Он любил дорогие вещи так же страстно, как и красивых женщин, и одевался всегда очень дорого и броско. Когда он был на воле, то больше походил на преуспевающего денежного туза, чем на матерого уркача.

С Муллой Гришуню когда-то связывал Сухаревский рынок, где они промышляли карманными кражами. Территория между ворами была поделена четко, однако Гришуня позволял себе порой забираться в чужой «огород» и частенько уводил из-под носа Муллы жирного «купца». Однажды это закончилось тем, что Зайдулла взял Гришуню за ухо, как это делает строгий родитель, наказывая неразумное дитя, и предупредил, что выпорет его на глазах у всего рынка, если нечто подобное повторится. Возможно, Гришуня проглотил бы угрозу авторитетного вора, каким уже в то время был двадцатипятилетний Мулла, если бы эти слова не прозвучали прилюдно. Гришуня резко отстранил руку Муллы и пообещал когда-нибудь плюнуть в его мертвые глаза. Бросаться словами среди урок не принято, и многие тогда сочли, что Мулла – потенциальный покойник. Однако этот случай мало что изменил в судьбе Заки Зайдуллы. Наоборот, Мулла сделался единоличным хозяином Сухаревки, навсегда вытеснив оттуда Гришуню.

И вот сейчас судьба свела в одном лагере Муллу и Гришуню Маленького, чтобы воскресить их давнюю вражду.

* * *

– Разве Гришуню можно позабыть? – криво усмехнулся Заки. – Он случайно не подрос со дня нашей последней с ним встречи?

Беспалый покачал головой:

– Ты зря усмехаешься, Мулла. Для тебя встреча с ним может закончиться очень печально. Интересно, а почему тогда Гришуня ушел с рынка, оставив тебе хлебное место? Ведь он такой несговорчивый!

Мулла улыбнулся:

– Да испугался малец, что я могу оторвать ему ухо.

– Мулла, я очень боюсь, что ты не доживешь до завтрашнего утра. Во имя прежней дружбы я прощаю тебе эту гору трупов. В память о нашей юности я предлагаю тебе помощь.

– Ты зря стараешься, Тимоша, – брезгливо процедил свозь зубы Заки Зайдулла. – Я никогда не прибегал к помощи сук!

Беспалый пожал плечами.

– Что ж, каждый из нас выбирает себе судьбу. Считай, что я приходил к тебе попрощаться. Лейтенант! – Он повернулся к молоденькому офицеру, стоявшему за его спиной и поглядывавшему по сторонам цепким пронзительным взглядом. В то же время в его взгляде порой проскальзывала испуганная настороженность. Зэки всегда опасались таких глаз: люди с таким взглядом часто палят просто со страху и могут открыть огонь только потому, что арестант сделал резкое движение.

– Слушаю, товарищ полковник! – тут же вытянулся лейтенант.

– Как только закопаешь убитых, выгоняй немедленно всех зэков из барака! Нечего им здесь прохлаждаться! Мне очень интересно знать, чем же закончится вся эта комедия.

– Есть, товарищ полковник!

– Ну ладно, я пошел. Очень уж здесь мертвечиной воняет!

Дверь за Беспалым затворилась.

* * *

Зэков похоронили в тот же день: вырыли неглубокую могилу, потревожив ломами мерзлую землю, и положили мертвяков на дно. Вместо креста установили жердь, к которой прибили жестянку с нацарапанным на ней номером могилы. Мулла с разрешения Беспалого наблюдал за печальным ритуалом, а когда над могилой вырос невысокий холмик, вернулся под конвоем в барак и обратился к примолкшим зэкам:

– Следующая очередь наша. Гришуню Маленького я знаю очень хорошо. Этот не успокоится до тех пор, пока не вытрет о наши трупы свои ноги. У нас почти нет шанса выжить – их в два раза больше! Но чтобы умереть хотя бы по-человечески, мы должны напасть первыми. Лично у меня есть нехорошее предчувствие, что все мы видимся в последний раз. Давайте, братва, простимся, и если мы грешны друг перед другом, так давайте попросим прощения. Завтра будет поздно.

Мулла никогда не отличался сентиментальностью, и произнесенные им слова произвели на воров сильнейшее впечатление. Задумались даже те, кто не верил в близкую смерть. Взгляды посуровели, словно воры увидели врата преисподней.

– Люди! – глухо продолжал Мулла. – Может, я обидел кого-нибудь из вас, так вы простите меня, грешного, если и было, то не по злобе... И давайте прощаться.

Первым, с кем попрощался Мулла, был Стасик. Заки обнял парня за плечи и крепко прижал его к себе:

– Ну, будь!.. Надеюсь, встретимся на том свете.

Стасик улыбнулся:

– Я тоже надеюсь, что еще увижу тебя в аду. Прощай, Мулла!

Следующим был Никифор.

– Прощай, друг. – Мулла прижался щекой к его щеке.

– Прощай, Заки. Мне бы очень хотелось вариться с тобой в одном котле! – пошутил Никифор. – А может, все-таки получится, а Мулла?

– Только бы нам узнать там друг друга, Никифор! Темновато будет!

– Ничего, я тебя и в аду узнаю, Мулла. Такого породистого татарина, как ты, больше нигде не встретишь! А помнишь, как мы с тобой на пару бегали к Галке?

– Со Стромынки? – Мулла невольно улыбнулся, вспомнив любвеобильную Галку, которая отдавалась уличным кавалерам за три рубля. – Как же я могу позабыть такое? Она была первой девкой...

Потом Мулла подошел к Славе Горелому, взял его за плечи, встряхнул и произнес:

– Вот с тобой я в аду точно не встречусь. Бог подберет для тебя местечко поуютнее.

Слава Горелый, он же Слава Поп, некогда учился в духовной семинарии, но был исключен с третьего курса за то, что курил табак-самосад, украденный у батюшки. Архиерей из него не получился, зато вышел искусный карманник. Видимо, господь пожалел заблудшую овцу своего стада и наделил ее полезным талантом – незаметно извлекать из карманов богобоязненных сограждан тугие кошельки.

Мулла попрощался с каждым вором и постарался для каждого отыскать то единственное слово, которое могло бы успокоить даже на пороге могилы. В эти минуты Заки напоминал священника, принимающего покаяние ратников, идущих на бой, и отпускающего им грехи.

А когда короткое прощание было закончено, Мулла сказал:

– Бродяги, вы не предали меня в этой жизни. Очень надеюсь, что Аллах не разлучит нас и после смерти. Представьте себе, какая это будет замечательная компания!

За дверью послышались шаги, и молодой уверенный голос строго распорядился:

– Автоматы наизготовку! Быть предельно внимательным! Если кто-то вздумает сопротивляться, пальните ему в лоб! Разрешаю. А теперь открывай!

Загремели засовы, и через секунду дверь распахнулась.

– Граждане заключенные! Всем выходить по одному! Предупреждаю сразу, я не люблю сюрпризов. Если вздумаете шутить, мои бойцы начнут стрелять без всякой команды!

Первым пошел Мулла, следом за ним вышел Стасик, за Стасиком – Слава Горелый, а уж за ним потянулись и все остальные.

Гришуня Маленький встречал кодлу Муллы у выхода. Широкоплечий, с огромной головой, напоминавшей кочан-переросток, он стоял, расставив толстые короткие ноги, и всем своим видом напоминал Соловья-разбойника, способного одним только свистом изничтожить вражье воинство. По обе стороны от него толпилась его шайка, дожидаясь команды порвать на куски бывшего смотрящего лагеря.

Гришуня Маленький долгим взглядом проводил лейтенанта и автоматчиков. Когда последний из них скрылся за казармой, он ласково протянул:

– Вот мы и повстречались с тобой, Мулла! Жаль, что наше свиданьице запоздало лет этак на десять, но, как говорится, лучше поздно, чем никогда. И я надеюсь сполна вернуть тебе должок. А знаешь, я все боялся, что наша встреча сорвется! Это очень хорошо, что Хрыч тебя оставил мне!

Мулла видел, что на каждого его человека приходится по шесть бойцов из кодлы Гришуни и предстоящий бой будет больше напоминать избиение.

– Я тоже хотел тебя увидеть, Гришуня!

Гришуня милостиво улыбнулся. Он знал, что смерть Муллы не будет легкой: он собирался резать врага на куски и швырять эти кровавые ошметки в запретную зону на прокорм сторожевым псам. Коротышка наслаждался своим превосходством. Для него Заки Зайдулла был уже покойником. От разговора с бессильным врагом Гришуня Маленький получал кайф не меньший, чем от ядреной казахской анаши.

– А ты все такой же остряк! И вижу, что по-прежнему презираешь смерть. Я прав, Мулла? А может быть, ты думаешь, что ты бессмертный? Вижу, что твои молодцы так не считают – вона как перебздели! С лица сбледнули! Сколько вас зашло в барак, Мулла, вспомни! А сколько вышло живыми... То-то же!

Мулла оставался невозмутим:

– Гришуня, налепушник, а ты ведь и сам не из железа сделан!

– Ох, и нравится же мне этот парень! – повернулся Гришуня к своим бойцам, которые натянуто улыбались шуткам своего пахана. Не поддерживать веселье Гришуни было опасно – свирепый коротышка мог счесть это неуважением, а за пренебрежение к своей персоне он карал жестоко. – Чуете, братцы, от него мертвечиной разит за версту, а он еще скалится. Ладно, надоело мне слушать его болтовню, прирежьте его! – жестко приказал Гришуня.

От малого джихада следовало переходить к джихаду большому.

Мулла незаметно вытащил из рукава обломок бритвы. Именно так, без страха и просьб о пощаде, должен умирать настоящий правоверный. Тогда можно быть уверенным, что после смерти он сумеет пройти в рай по мосту толщиной в волос, а душа не заблудится в небесных пространствах.

Примеру Муллы последовали остальные бойцы. Никто из них не надеялся выжить, никто не просил пощады, но каждый решил продать свою жизнь подороже. Бродяги не тешили себя надеждой, что после смерти за их душами прилетят белые ангелы, для того чтобы торжественно спровадить в тенистые сады вечности, а потому совсем не страшно было перед смертью взять на душу еще один грех.

– Подходи, кто желает умереть первым!

С караульных вышек солдаты с интересом наблюдали за назревавшей потасовкой. Они помнили инструкции Беспалого: ни во что не вмешиваться! Полковник предупреждал, что существует большая опасность потерять контроль над этой зоной, если зэки вместо того, чтобы резать друг друга, надумают объединиться. Тогда они сумеют разнести в щепки крепко сколоченные бараки и вырвать с корнем сторожевые вышки. Солдаты полагали, что именно поэтому полковник старался натравить одну кодлу на другую.

Имелась у Беспалого и еще одна причина для беспокойства. Три недели назад была «разморожена» зона под Воркутой. Тамошние зэки на целых три недели взяли власть в свои руки, вырезав большую часть администрации и всех сук. Бунтовщиков усмирили на четвертую неделю: пять танков проутюжили гусеницами территорию лагеря вместе с заключенными, превратив этот уголок тундры в болото. Тех немногих, что ударились в бега, затравили разъяренными голодными овчарками. Возможно, такое же решение придется принимать и в отношении беспаловского «беспокойного хозяйства».

– В кольцо их бери! Чтобы ни одна тварь не вырвалась! А то придется бегать за ними, как за крысами, по всей зоне, – уверенно покрикивал Гришуня.

Гришуня был одним из первых в воровском мире, кто начал окружать себя «торпедами» – зэками, проигравшими в карты свою жизнь. С их помощью он не только держал в узде всю зону, но и успешно устранял соперников. Полчаса назад Гришуня провел инструктаж среди «торпед» и пообещал прощение долга тому, кто первым сумеет всадить перо в Муллу. «Торпеды» обещали разодрать наглого татарина на куски, едва он выйдет из барака. Но когда дверь распахнулась и автоматчики вывели Муллу, ландскнехты Гришуни увидели его черные сатанинские глаза и поняли, что на тот свет черти никогда не уходят без кровавой дани.

Заки Зайдулла всегда был вожаком стаи. Матерый, сильный, он напоминал волка, который одним коротким рыком способен укротить самых свирепых соперников. Мулла и сам всегда жил по волчьим законам, установив в своей шайке строжайшую иерархию. Во всем его облике ощущалось что-то от могучего, знающего себе цену зверя. Один взгляд такого зверя способен заставить поджать хвост нахальную овчарку, посмевшую ощерить зубастую пасть. Именно такой взгляд парализует овцу и делает покладистой самку, готовую следовать куда угодно за своим господином. Заки Зайдулла знал, что его окружают псы, послушные строгому хозяйскому окрику. Каждый из них в отдельности ничто, но едва они собьются в стаю, как уже готовы растерзать самого сильного зверя. Даже повадки у врагов Муллы были собачьи: они старались обойти противника со спины, чтобы вонзить клыки (вернее, ножи) в незащищенное место.

– Плотнее окружай! Плотнее! – командовал Гришуня Маленький.

– Смотрите на них, бродяги! – сквозь зубы цедил Мулла. – Вот так суки душат воров!

Несколько секунд зэки в напряженном молчании рассматривали друг друга. Они узнавали прежних приятелей, с которыми порой делили хозяйскую пайку и хлебали пресную баланду из одной миски. Однако все это было в прошлом, а значит, утратило ценность: их навсегда перессорил приказ Гришуни Маленького.

А потом чей-то яростный крик нарушил общее оцепенение:

– Получай, сучара!

Сердито забрехали в запретной зоне сторожевые кобели. Ухватившись за грудь обеими руками, упал на землю смертельно раненный уркач.

– На тебе!

– Держи, паскуда!

– Урою, сука!

Мулла рубился зло. Он старался наносить удары наверняка и чувствовал, как заточенная сталь входит в живую плоть. Перепачканный в чужой крови, истошно матерясь, он выглядел ангелом смерти, который пришел на землю для того, чтобы на своих широких крыльях переправлять грешников в геенну огненную. Рядом с Муллой, сраженные в грудь и спину заточками, падали бродяги. Они отходили в лучший мир с облегчением, молясь заступнику тюремных сидельцев. Все трудности оставались на грешной земле, где продолжали бушевать человеческие страсти.

– Мулла остался один!

– Коли его! – ревел Гришуня. – Че стоите! Ишь какой прыткий! Дави его, сейчас сдохнет!

Мулла умело уворачивался от ударов, успевая совершать стремительные выпады. Казалось, будто он сделан не из мяса и костей, а из какой-то духовной субстанции и, подобно Джабраилу, способен воспарить над сторожевыми вышками и скрыться в облаках. Однако и его начинала одолевать усталость, нестерпимо болели открывшиеся раны.

Сил у него хватило ровно на столько, чтобы пробиться через поредевшую толпу «торпед» к Гришуне и из последних сил всадить в его плоский живот заточенное лезвие.

– Добивай его! – истошно заорал коротышка, отшатываясь.

Он уже и сам готов был поверить в бессмертие Муллы. Вдобавок он знал наверняка – если татарин добрался до него, то теперь не отцепится даже мертвым.

Один из подпаханников Гришуни прыгнул Мулле на плечи, другой ухватил его за ноги, и только после этого они сумели повалить Заки на землю. Третий, рослый и нескладный боец с длинным лошадиным лицом, занес нож над поверженным Муллой, метя прямо в сердце.

Раздалась короткая автоматная очередь. Пули снесли половину длинного черепа, на стоящих рядом брызнули мелкие липкие осколки. Подстреленный вор выронил нож и тяжело повалился навзничь. Следующая очередь прошила Гришуню Маленького, и тот, зашатавшись на коротеньких ножках, рухнул на колени, а затем обмяк, уткнувшись лицом в грязь.

– Расходись! – раздался громкий крик Беспалого. – Иначе мне придется перестрелять половину лагеря.

Воры в страхе бросились в разные стороны, а затем, позабыв про почившего «вождя», стали уныло расходиться по баракам, как если бы ничего не произошло.

– Живой? – нагнулся полковник над Муллой. – Вижу, что дышишь. Считай, что с того света тебя вытащил. В общем, теперь ты мой должник, Заки!

Зайдулла с отвращением скинул с себя труп длинноголового бойца и зло выругался:

– Паскуда, надо же было ему куда свалиться, весь бушлат своими мозгами заляпал! – Мулла брезгливо поморщился и вытер руки о штаны: – А ты, Тимоша, думаешь, что я тебя благодарить буду?.. Не дождешься! После всего этого я тебя возненавидел еще больше. Ты нарушил не только наши понятия, но и свои собственные!

– Дурень ты, не будь меня, так тебя черти на сковороде уже жарили бы, как свиную отбивную.

Носком сапога Беспалый тронул расколотую голову вора.

– Бедняга, как его изуродовало... Теперь его даже родная мама не узнает. А насчет понятий ты зря! Я их не нарушил, а ужесточил! Вас, зэков, в узде держать нужно, с вами по-другому нельзя. А потом, если помнишь, я всегда был за полное равноправие: когда одна какая-то кодла стоит над прочими, моему нутру это просто претит. Если бы Гришуня Маленький остался в живых, он прирезал бы не только тебя, но и всех остальных воров, которые решили бы встать ему поперек дороги. А после этого он установил бы свой жестокий порядок. Мне такие расклады ни к чему. Мне интереснее наблюдать за тем, как вы, паханы, станете пожирать друг друга. Ну как, пойдешь ко мне отлеживаться? Если желаешь, так мы можем посмотреть на это ристалище из окон моей каморки. Лады?

– Не надо мне фуфло толкать, я тебе уже все сказал!

– Жаль... В другой раз у меня может не оказаться «пушки». Ну что ж, вижу, что ты сам себе голова, живи как знаешь! – Беспалый привычным движением закинул автомат на плечо. – Надеюсь, это не последний наш разговор. Жаль, что ты таким несговорчивым оказался, Мулла. Вроде давно уже не мальчик, а упрям, как молодой осел...

Всему лагерю было известно, что в сухой, уютной, хорошо протопленной избе Тишу терпеливо дожидается молодая девка из вольняшек. Он как бы в раздумье остановился, окинул Муллу тяжелым взглядом, потом вдруг как-то враз погрустнел и, сопровождаемый тремя солдатами, неторопливо направился к себе.

– Ладно, хрен с тобой! – бросил он на прощание. – Все ж таки вместе у одной лоханки когда-то топтались. Живи! Посмотрим еще, кто кого!

И, обернувшись к охранникам, Беспалый жестко приказал:

– Затрюмовать этого упрямца! Пускай недельку посидит, подумает. И смотрите за ним получше, а то он шустер, еще ненароком сбежит! Я с вас тогда три шкуры спущу!.. А чтобы моему другу скучно не было, я ему развлечение придумал. – И полковник громко расхохотался.

Два молодых солдатика взяли Муллу под локти и молча повели к «красному уголку». Вор шел и ломал голову, с чего бы это вдруг Тимоха решил смилостивиться, не похоже было это на бывшего кореша.

Уже и тяжелая дверь карцера захлопнулась за ним, и замок жалобно лязгнул проржавленным нутром, а Мулла все размышлял над словами лагерного кума. Что-то, видать, готовится, вот потому-то Тимоха и решил убрать его с глаз долой.

Первую ночь в карцере Мулла провел тревожно, почти не спал и все прислушивался. Но на зоне было тихо, даже сторожевые собаки не тявкали – похоже, все обитатели лагеря, и зэки и вертухаи, затаились в томительном ожидании, и никто не хотел торопить события. Наутро Мулле принесли миску картофельной баланды и кружку воды – пайку на целый день. А в полдень в карцер пришел Тиша Беспалый.

– Не скучаешь? – по-деловому поинтересовался он. И тут же отмахнулся: – Хотя какой тебе скучать. Ты ведь у нас человек деловой. Некогда! Хоть бы предложил присесть барину, а то неудобно как-то в дверях выстаивать.

Мулла лишь усмехнулся:

– Проходи, коли пришел. А может, за меня отсидишь?

Беспалый сел на нары и отвечал:

– Нет, спасибо. Свое я уже отсидел. Вот так! – провел он ладонью по макушке. – Ну так как, мы с тобой одной веры? Выходим отсюда вместе?

Мулла отвернулся.

– Как знаешь, – пожал плечами Беспалый и поднялся.

– Тиша. – Окрик Заки остановил полковника у самой двери.

– Что я слышу! Ты раздумал, Заки! – удивленно поднял брови Беспалый. – Впрочем, ты всегда был очень разумный вор. Я рад, что мы с тобой будем вместе.

Мулла отрицательно покачал головой:

– Нет, Тиша, я не проститутка, чтобы продаваться.

– Тогда что тебе от меня надо? – Беспалый выглядел раздраженным.

– Чувствую, что не выйду из твоей обители живым. Если меня не пристрелят твои архаровцы, то выпотрошат свои же уркаганы. И вот что я подумал, Тиша, прожил я вроде бы и не так мало... А если говорить откровенно, по-настоящему баб-то у меня и не было. Если посмотреть, одни сучки да цветные.

– Понятно, Мулла, куда ты клонишь... Что ж, могу пособить твоему горю. – Беспалый расхохотался, хищно обнажив зубы и поблескивая золотой фиксой. – Хочешь свежатинкой поживиться напоследок? Ну, свою бабу я тебе уступить не могу, а вот устроить прогулочку в женский лагерь – это в моих силах. Благо он тут по прямой совсем близко. Только ты, Мулла, дай мне слово. Слышь, слово правильного вора, что ты по пути никуда не соскочишь, а когда я дам тебе знать, как миленький вернешься в зону. Без фокусов, понял?!

– Обижаешь, начальник, – невесело усмехнулся Мулла. – Я еще не договорил. Ты в точку попал, Тимоха. Как раз в этом самом женском лагере одна женщина сейчас находится. Я ее по воле знавал. Ну вот...

Мулла замялся, не желая откровенничать перед Беспалым. Ну, не мог же он ему рассказать, что краля эта по имени Валентина крепко запала Мулле в душу. Чем-то она напоминала ему первую его несчастную любовь – Ольгу, чей отец так расчетливо сдал его ментам. Да Валентина и сама по себе была хороша. Даже на воровских малинах, где всегда хватает ядреных и красивых девок, редко встретишь такую красоту. К тому же нрав у Валентины, несмотря на то что зналась она с ворами и жизнь у нее порой была совсем не сладкая, был тихим и добрым. Может быть, этим она и приворожила сердце отчаянного вора. Мулла даже самому себе не признавался, как дорога стала ему сероглазая красавица. Не положено правильному вору прикипать сердцем к какой-нибудь одной бабенке. Не по понятиям это, и братва всегда осудит вора, который из-за бабы теряет голову. Это, считай, верный шаг к гибели. Такой вор потерян для своих, да и ментам легче взять его на крючок. Нет, вор – невольная птица, ни дома, ни бабы, ни добра. Все это связывает человека по рукам и ногам, заставляет его забыть воровские заповеди, делает слабым и беззащитным.

Когда его снова повязали, Мулла даже вздохнул с облегчением. Это был выход, возможность избавиться от дурманящего наваждения. А то еще бы чуть-чуть, и законному захотелось бы своего теплого угла, сытного домашнего обеда, тяжести детишек на коленях. Валентина не раз уговаривала его бросить блатную жизнь, найти тихую заводь и жить там спокойно и неторопливо, радуясь домашнему уюту и подрастающим детям. Арест и предстоящая дальняя дорога по этапам уберегли его от этого соблазна.

А недавно тюремная почта доставила ему маляву от Валентины. Видно, не задалась у девки спокойная жизнь, раз оказалась она совсем поблизости от Муллы в соседнем женском лагере. В письме Валентина писала, что получила срок по глупости, но, слава богу, дали ей немного, что она узнала – ее любимый Заки рядом, и ей хотелось бы повидаться с ним, и что, даже выйдя на волю, она будет дожидаться его.

Крепко взбаламутила нутро вора эта коротенькая малява. Про себя он помнил, что есть и его вина в том, что Валентина оказалась за колючей проволокой, что затянула ее темная воровская жизнь. Видно, невмоготу было девке без любимого Заки, вот она и пустилась во все тяжкие. Томила душу Муллы эта неясная смурная и сосущая вина. Война с суками хоть как-то разогнала его тоску – не до того было. А сейчас, перед лицом неминуемой смерти, снова дрогнуло сердце Заки Зайдуллы, переступил он суровую тюремную заповедь – ничего не просить и уж тем более не просить у кума. Правда, если рассудить, то Тимоха, хоть теперь и кум, но старый его кореш и подельник. Так что не совсем западло, если он окажет дружбану последнюю услугу. Кровь и смерть спишут минутную слабость матерого зэка, для которого тюрьма давно стала родным домом.

В сумерках Мулла вместе с сопровождающим (не рискнул-таки Беспалый отпустить кореша одного, приставил к нему желторотого солдата-первогодка, чтоб, значит, тот присматривал за арестантом) выскользнул из ворот лагеря. Что там ни говори, а Тимоха на этот раз проявил себя человеком. И с кумом женского лагеря договорился (тот, видать, должником его был, иначе так легко бы не согласился), и сумел провести Муллу из карцера так, что никто из зэков ничего не заметил, и ничего взамен не требовал.

В густой темноте подошли Мулла с конвойным к металлической решетчатой калитке, от которой вел узкий проход, опутанный колючкой, к двери комнаты для свиданий заключенных с родственниками.

Переговорив о чем-то с караульным, солдатик открыл калитку и толкнул Муллу в проход. Сам же отправился в казарму. Его дело теперь отдыхать.

– Иди... – Калитка с лязгом захлопнулась.

Мулла машинально отметил, что замочек-то у калитки слабенький. Пустяк для любого бывалого вора. Вот что значит – женская зона.

Дверь ему отворил изнутри другой караульный, подозрительно оглядел и хмуро кивнул на дверь в конце коридора.

– Заки... – Теплые руки Валентины обвили его шею, едва он переступил порог узкой темной комнаты.

И время для Муллы остановилось...

Мулла никогда не был обижен женским вниманием – на любой малине находилась девка, которая готова была разделить с ним не только выпивку, но и постель. Да и сами блатные частенько «угощали» именитого гостя первейшими красавицами. Теперь Заки понимал, что все это было не то. Среди огромного количества женщин, которых он успел познать, были действительно очень красивые, но вряд ли одна из них способна была приблизиться к Валентине. Заки Зайдулла понимал, что мог бы умереть, но так никогда и не надкусить райского плода.

Комната свиданий на многие часы превратилась в храм любви, и стоны, что раздавались из ее разогретого любовью нутра, будоражили истосковавшихся без бабьей ласки молодых вертухаев. Исполняя строгий приказ кума, они добросовестно сторожили недолгое счастье Заки Зайдуллы. А он, позабыв обо всем, даже о том месте, где находится, неустанно прыгал на Валентине молодым жеребчиком. Она сумела показать многое из того, на что была способна ее женская суть. Она не желала отпускать от себя Муллу, почувствовав в нем настоящего самца, который способен в страсти не только укусить за плечо, но и своей сексуальной изобретательностью посрамить даже античных любовников. От поднадоевшей женщины Мулла всегда отделывался бесцеремонно, подобно тому, как это делает строгий купец с привередливым и безденежным покупателем. И тем самым он мало отличался от тех грешников-мужиков, которые хотят получить от дамы только усладу. Но сейчас, осознав как никогда остро приближающуюся кончину, он не желал отпускать от себя Валентину даже на минуту. Оставалось только удивляться, из каких же таких источников Заки черпает силы. И чем ближе был час расставания, тем его привязанность к ней становилась крепче. Теперь он сполна понимал значение татуировки «АЛЕНКА», которую многие блатные выкалывают на руках. Аббревиатура означала: «А любить ее надо, как ангела». Вот только ангел был падший и мог увлечь в такую бездну, из которой уже никогда не будет возврата. Но, стоя на самом краю ада, Мулла уже пренебрегал такой мелочью.

Так прошли сутки, а может, и больше. Мулла потерял счет времени. Ночью, уже усталый от любви, Мулла забылся тяжелым сном. Тишину внезапно резанули далекие одиночные выстрелы.

«А ведь это в нашем лагере», – сообразил Мулла, прислушиваясь к разгоравшейся вдали стрельбе. Теперь к одиночным выстрелам присоединились и автоматные очереди. Значит, там опять воры схватились с суками. Идет кровавая резня, а он вылеживается тут у бабы. Там кореша гибнут за воровской закон, а он... Мулла яростно заскрипел зубами.

– Что с тобой, миленький... – вскинулась задремавшая от истомы и усталости Валентина.

– Тише, – прикрикнул на нее Мулла и быстро зашептал: – Мне надо уходить отсюда. Срочно... Ты не кричи, что бы ни случилось. Если мне удастся уйти – молчи, спала, мол, ничего не слышала... Поняла?

– Поняла, – дрогнувшим голосом откликнулась Валентина, сердцем почуяв, что пришел конец ее воровской любви. – Заки, родной... – всхлипнула она.

– Ладно. Не реви. Бог даст, может, еще свидимся, – попытался утешить ее Мулла, сам не веря своим словам.

Он бесшумно оделся, нащупал в кармане остро заточенный клинок бритвы. Хорошая вещь, настоящая золлингеновская сталь. Хоть и обломок, но Мулла так его выточил, что он пострашнее любого финкаря будет. Ну это так... на всякий случай. Все же он как бы обещал Тимохе не подводить его. Надо попытаться обойтись без мокрухи.

Мулла прислушался. Стрельба вроде бы поутихла, но время от времени ночную тишину нарушали хлесткие очереди. Ему даже почудилось, что он слышит заливистый лай сторожевых овчарок. «Дела...» – угрюмо подумал Мулла, вздохнул и решительно забарабанил в дверь.

– Эй, открой!.. Дело есть... – закричал он, внутренне подобравшись.

Прошло несколько томительных минут, пока за дверью не послышались тяжелые шаги караульного.

– Чего тебе? Прикладом по зубам захотел? – раздался его тяжелый прокуренный голос.

Должно быть, вертухай сладко задремал, когда его разбудили крики Муллы, вот он и озлился на этого пришлого зэка, да еще к тому же небось ссученного. Правильным ворам таких поблажек не дают. Вертухаи тоже не любили ссученных, и хотя и побаивались настоящих законных, но уважали их.

– Открой! – потребовал голосом, не терпящим возражений, Мулла. – У меня дело к куму есть. Надо ему срочно сообщить...

– Чего там сообщать... До утра, что ли, не терпит? – недовольно просипел вертухай.

– Не терпит! – как можно тверже ответил Мулла.

Наверно, было в его голосе что-то такое, что заставило заспанного караульного, недовольно ворча, защелкать замками.

Едва дверь приоткрылась, как Мулла, вложив в удар всю свою силу, саданул вертухая в скулу. Тот вскрикнул и тяжело осел на пол.

Звякнула связка ключей.

Мулла притронулся к его шее. Живой... А вот ключи-то пригодятся. Он торопливо подобрал ключ и отомкнул дверь, ведущую через узкий проход к калитке.

– Прощай... – глухо сказал он, повернувшись в сторону темной комнаты для свиданий. – Помни: ты спала и ничего не слышала.

– Заки... – всхлипнула в темноте Валентина.

Мулла кинулся по проходу к зарешеченной калитке. Слава богу, что больше ограждений не будет. Проход сделали за зоной, чтобы посетители и ногой не ступали на запретную территорию.

Здесь Муллу ожидал неприятный сюрприз. В связке ключей, которую он прихватил у караульного, ключа от калитки не оказалось. Раздирая руки, он отломил от свисавшего конца оплетки небольшой кусок колючей проволоки. Засунув проволоку в скважину замка, довольно долго шарил там. Он волновался, а этого делать было никак нельзя. Когда вскрываешь замок, нужно быть спокойным, как сталь. Мулла задержал дыхание и сосредоточился. Замок наконец подался. Мулла рванул по темной дороге к лагерю.

Где-то на полпути его догнал взмыленный солдат-конвоир, который привел Муллу в женский лагерь. Трясущимися руками он вскинул винтовку:

– Застрелю, падла!

– Ладно, не балуй, – урезонил его Мулла. – Нам теперь с тобой вместе добираться надо. Застрелишь меня – себе на голову беду навлечешь. А так придем, тебе ничего не будет. Я же не убежал. И ты меня доставил честь по чести. Давай, двигаем.

Солдат недоверчиво глянул на него, но забросил винтовку за плечо, и дальше они уже пошли вместе.

К воротам лагеря пришли под утро. К удивлению Муллы, в лагере было тихо. Еще больше он удивился, когда у ворот его встретил сам Беспалый. «Должно быть, ему позвонили из женской зоны...» – догадался Мулла.

– А ты молодец, Мулла, не подвел. – Беспалый был непроницаем. По его лицу ни о чем невозможно было догадаться. – Ну как, целым от бабы вырвался, ничего не потерял?

И Беспалый, высоко закинув подбородок, громко расхохотался. Даже первогодки, стоявшие у ворот и обремененные мыслями о далеком дембеле, невольно выжали из себя несколько вялых улыбок. Начальник колонии – неунывающий малый, своими блатными шутками способен был развеселить даже Царевну Несмеяну. Видно, в свое время он был очень занозистым вором.

– А ты приглядись, – вяло огрызнулся Заки, – может, что и обнаружишь!

– Вот ты и опять обиделся, Мулла. Я знал, что ты никогда не понимал моих шуток. А может, у тебя что-то с юмором не в порядке? Мне кажется, что моя зона – это наилучшее место для юмора. Я здесь такое веселье учинил, пока ты миловался с бабой, что бесы на том свете закатываются от смеха! Эх, Мулла, если бы мы были рядом, то такие великие дела бы замутили!

Беспалый уверенно вел Муллу по территории к своему кабинету. И с каждым шагом Заки все дальше отдалялся от Валентины, в прошлое уходили часы, к которым он будет возвращаться даже тогда, когда почувствует рядом с собой ветерок от колыхания савана.

Заки подмывало оглянуться, но он невероятным усилием воли сумел перебороть это желание и нетвердым шагом пошел в будущее.

На территории зоны было удивительно спокойно, да и сам лагерь стал как будто бы попросторнее. Зэки находились в бараках, а динамики надрывались какой-то бравурной музыкой. Трудно было поверить, что еще сутки назад лагерь лихорадило от стычек и ругани. И для воров не было большего удовольствия, чем натравливать свирепый молодняк на враждебную кодлу да нахрапом наскакивать на забуревшего, забывшего понятия пахана. Нынешнее состояние лагеря было сродни надвигающейся буре, когда каждая божья тварь стремится запрятаться в надежде переждать ненастье.

Мулла вздрогнул от мысли, что буря уже была и что именно она разогнала зэков по баракам.

– Что здесь произошло, Тиша? – обвел Мулла взглядом опустевшую территорию. – Такое впечатление, что ты всем зэкам дал вольную, а сам остался досиживать вместо них свой срок.

– Мулла, а ты не потерял остроумия даже после блядской ночи, – довольно хмыкнул Тимофей. – Спрашиваешь, что случилось? А то, что и должно было... Перерезали паханы друг друга, пока ты крутил титьки бабе! Ты вот криков не слышал, а ор здесь стоял такой, что будь здоров! Это я уже потом музыку включил... Похоронных маршей не нашли, так хоть пускай под бравурную мелодию помирают. Упаси господи их души, – вполне искренне перекрестился Беспалый.

Они вошли в кабинет, присели. Беспалый разлил спирт по стаканам.

– Поехали! – И он вылил спирт в глотку. Поморщился и, прищурившись, отыскал на столе вилкой огромный ломоть сала. – Видишь, опять пить я начал... помалу. Только пойло в этой дыре и помогает. Да вот еще любовь к службе... Кому-то ведь надо этим заниматься, – тяжко вздохнул он. – А так совсем загнешься от тоски! А какая тоска здесь будет зимой, ты даже не представляешь! Мороз, ветер... Ну, хоть вой! Так вот, как только оттащили за ноги на погост Гришуню, а тебя затрюмили, ну а как затрюмили – сам знаешь, – подмигнул Беспалый. – Весь контингент разбился на множество мелких групп. Оказывается, воры очень не любят друг друга, – сделал удивленные глаза Беспалый. – И тут пошла такая резня, что не приведи господи! Посшибали друг другу рога, кого заточками перекололи, кого в бетонные дорожки вогнали. В общем, было на что посмотреть! Признаюсь тебе, Мулла, они меня разочаровали. Да это не паханы, а просто шайка каких-то беспредельщиков! – Полковник Беспалый откусил кусочек сала.

– Придет время, и я выпотрошу из тебя все кишки! – жестко пообещал Мулла.

Обещание бывшего «сотоварища» не отбило у Беспалого аппетита – он продолжал смачно пережевывать сало мощными челюстями.

– А почему бы тебе не сделать этого сейчас? – поинтересовался полковник с воодушевлением, как будто бы речь шла о какой-то превеселенькой затее. – Хрякни меня по затылку чем-нибудь тяжелым, а за дверью никто и ничего не услышит. Молчишь... То-то! Запомни, Заки: ты теперь до конца своих дней мне кланяться должен за то, что я тебя от бесчестья спас. Ты даже представить себе не можешь, что в лагере делается. Всех, кто мог сопротивляться, перерезали, а кто не мог – отпидорасили! Сам понимаешь: это для воров хуже смерти. А теперь иди!

Глава 14

ДЕРЖАТЬ ШТУЦЕР ПО ВЕТРУ

Мулла легко перешагнул границу локалки и затопал к своему бараку. Правая рука привычно покоилась в кармане, и подушечкой указательного пальца он ощущал остроту лезвия – просто так он не сдастся, непременно заберет с собой в пекло парочку нахалов, не способных усвоить правила хорошего тона.

Несколько зэков, стоявших у входа в барак, настороженно наблюдали за Муллой. Они тоже не ожидали, что Беспалый, который за последние пять дней отправил на тот свет несколько десятков воров, отпустит Муллу живым.

Мулла высмотрел Шельму в окружении трех зэков, которых не видел прежде. «С нового этапа!» – догадался Мулла. Видимо, «новобранцы» уже успели понять, в какое веселое местечко они попали, и держались с таким напряжением, будто ожидали, что им на шею вот-вот набросят крепкую удавку.

– Живой! – безрадостно протянул Шельма.

– А что мне сделается! – мгновенно отреагировал Мулла.

– Вид у тебя только больно усталый. Как будто из-под тебя только что бабу выдернули.

Мулла невольно улыбнулся:

– А может, так оно и было?

– Зная тебя, совсем не удивлюсь, – невесело хмыкнул Шельма. – Мы тут тоже немного поразвлеклись. Всех паханов и подпаханников перерезали, а кто вякать стал, так того скрутили да в углу барака в пидоры определили. Крут наш браток! Здесь в одиночку лучше не ходить, иначе прирежут. Вот с этими урками я под Красноярском в зоне парился. Нашей окраски пацаны. Так и ходим теперь, слипшись, как сиамские близнецы.

Мулла снова улыбнулся:

– Сиамских близнецов двое.

– А-а, плевать! – отмахнулся Шельма. – А вчера вечером Беспалый собрал всех и сказал, чтобы мы больше не ерепенились и шли в промзону. Говорит, что станки нас заждались! Да я лучше руку себе отрублю, чем за станок встану! – закончил Шельма свой доклад.

– А где Кирсан? – спросил Мулла.

– Нет Кирсана, Мулла! – выдохнул Афанасий. – Его еще вчера вечером прирезали.

– А Меченый?

– Его уже два дня как похоронили. Три дырки в животе у него было. Кровь из него хлестала, как из кабана. Вон там за бараком и помер, а потом вертухаи его за локалку вытащили. Жаль парня, что и говорить. Путевый был! Мулла, ты от нас не отходи, самое интересное здесь вечером происходит! Резня... Жуть!

Лагерь действительно сейчас выглядел как-то иначе. Что-то в нем изменилось. Казалось, что с прежней зоной его роднит только территория. Над всей гигантской площадью висел какой-то зловещий рок. Для того чтобы его лицезреть, совсем не нужно было обладать особыми чувствами – напряжение просматривалось в лицах зэков, в их жестах, в походке. Больше всего сейчас они напоминали собак, которых расстащили в разные стороны, и каждая дожидалась подходящего случая, чтобы возобновить прерванный поединок.

– Представляю...

Итак, Беспалый сумел-таки раздавить воров. Для этого ему не нужно было выявлять законных, внедрять в их среду своих стукачей, искать новые формы борьбы с преступностью, – он просто собрал всех коронованных на одной территории, заняв при этом позицию стороннего наблюдателя. Его чудовищный эксперимент удался на все сто: многие паханы воровского мира перерезали друг друга в первую же неделю. Те, в ком сохранилась крупица благоразумия, выжили, но лишь для того, чтобы в полной мере ощутить на собственной шкуре тяжесть беспаловских «реформ».

– И все-таки кто здесь сейчас верховодит?

– Шакалы, – спокойно ответил Шельма. – Волк может бродить в гордом одиночестве, а эти мелкие твари обязательно сбиваются в стаю. Помнишь уркача с погонялом Рубленый?

– Ну? – протянул Мулла.

– Теперь он пахан.

Из глубин памяти Муллы выплыл образ веселого домушника Коли Рублева, который когда-то ходил в «шестерках» у Гришуни Маленького, но позже, когда позиции Гришуни в воровском мире пошатнулись, отрекся от него, как последняя падла. Затем он создал свою группу из молодых и дерзких воров. Именно тогда и проявился сволочной характер Рубленого – он прилюдно пообещал, что придушит Гришуню, как только тот объявится в Москве. Гришуня наверняка припомнил бы ему эту угрозу, если бы воровской бог отпустил пахану поболее дней.

Для воров не было секретом, что, кроме импортного барахла и золотых безделушек, Колю Рубленого интересовали молодые девки, которых он частенько подкарауливал вечером на улицах столицы. Если девчонка не хотела подарить ему любовь в каком-нибудь тихом скверике, то он резал ей с досады лицо бритвой. За такой беспредел в воровской среде спрашивали весьма строго, хотя бы потому, что он вынуждал мусоров шманать воровские малины и наводить шухер. Путь в воровскую элиту подобным ухарям был, как правило, заказан – девок полагалось любить!

– Так вот, – продолжал Шельма, – Рубленого привезли к нам два дня назад, и он стал ловить вместе со своей шоблой недобитых паханов и пидорасить их по углам.

Мулла крепко задумался: такая подлянка была в духе Беспалого. А что, если Тимоха велел Рубленому особо заняться кое-кем из паханов? Муллу вдруг обожгла невероятная мысль: может, на очереди он сам? Заки непроизвольно сжал кулаки.

– Пока тебя не было, много чего переменилось, Мулла. Вон глянь, Артур топает. – Шельма кивнул на зэка лет пятидесяти. – Использовали его как «маргаритку», а ведь он известный на всю Сибирь вор. Теперь в его сторону никто даже не смотрит.

– Потом он троим своим обидчикам глотки ночью перерезал, – напомнил стоявший рядом зэк, который своим густым басом напоминал регента церковного хора.

Взгляд Муллы невольно задержался на проходящем мимо зэке – он был сгорблен и тощ. Обреченность четко запечатлелась на его лице. Не следовало иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, что при переводе вчерашнего законного в обычный лагерь его бросят на пол к параше.

Мулла знал Артура давно, но сейчас узнавать его не полагалось, – теперь между ними пролегала непроходимая пропасть.

– А что с того? – неожиданно разозлился молчавший до этого третий зэк. – «Маргаритки» в любом лагере сгодятся.

– В общем, так, братва, вижу, нам предстоит веселая ночка. А потому предлагаю спать по очереди, – негромко, но твердо произнес Мулла. – Если что, кричите: «Атас!» – и заточки в руки. Просто так мы им не дадимся! Бешеный пес кусает всех без разбора!

* * *

Сумерки воровато вползли в окна бараков, бросив на пол длинные кривые тени, потом они сгустились до черноты, наступила ночь. Лагерь не спал. Зэки, разбившись на небольшие группы, с опаской поглядывали друг на друга, зная, что доверяться никому нельзя. Они передвигались по зоне, осторожной поступью напоминая привидения. Рядом с бараком кто-то вскрикнул, потом захрипел и затих – нетрудно было догадаться, что на небеса отправилась еще одна грешная душа...

Обесчещенные урки, сбившись в злобную стаю, по всем правилам охоты отлавливали вчерашних обидчиков, насиловали и хладнокровно вспарывали им животы. Мстить было за что – урки понимали, что их позор станет достоянием всей лагерной братии и отныне им определено место у входа в барак, в углу, который презрительно именуется петушиным.

Но все это обещало быть в будущем, а сейчас началась охота! И они старались сполна утолить иссушающую жажду мести и частенько резали даже тех, кто случайно подворачивался под руку. Даже заяц способен напасть на лису, когда видит перед собой оскаленную пасть, – чего же ждать от тех, кто большую часть жизни не расставался с ножом и владел им так же искусно, как королевский мушкетер шпагой.

Последние несколько дней воры жили по принципу «сегодня ты, а завтра я». Когда рассвет прогонял ночь, перед солдатами всякий раз представала одна и та же страшная картина: в разных концах лагеря лежали воры с перерезанными глотками. Уже никто не говорил о том, чтобы собрать сходняк. Каждый вор теперь был сам по себе – доверять было некому, и озверелая петушиная масть собралась в кучу, чтобы резать тех, кому еще было что терять.

Воры, разобщенные взаимными обидами, объединяться не спешили – слишком хрупким и ненадежным казался любой союз. Если и могли они кому-то доверять, то лишь собственному чутью и заточенной финке, с которой каждый из них не расставался ни на миг.

Мулла не спал всю ночь. Он ожидал, что среди воров наверняка отыщется какая-нибудь «торпеда», согласившаяся ради собственного освобождения лишить его жизни. Такому отморозку он готов был с превеликим удовольствием выпустить кишки...

Теперь, когда вконец забылись воровские заповеди, оставалось единственное – собственный опыт, который был сродни звериному инстинкту и подсказывал, что в случае опасности следует вцепиться зубами в протянутую руку, прокусив ее до хруста в костях.

Мулла настороженно смотрел на каждого встречного, как будто именно за его спиной пряталась курносая, а уж если она прыгнет на загривок, то от ее цепких лап спасти сумеет только живая вода.

Рубленый сознавал свою силу. Пусть воинство его было и небольшим – каких-нибудь десять уркаганов, но он знал: у него хватит могущества, чтобы заткнуть глотку самому ретивому вору.

Все получалось словно по Библии: «И последние станут первыми», – вот только божественное слово Рубленому заменяла острая воровская заточка, которая не сгибалась даже в том случае, если утыкалась в ребро. От праведников Рубленый себя не отделял: у воровской масти крест тоже является священным символом, а наколка с распятым Христом в терновом венце свидетельствует о перенесенных страданиях. Рубленый считал себя подвижником воровской идеи, а потому обязан был бороться за чистоту рядов. И сейчас он казался себе отважным рыцарем, явившимся в Святую землю спасать Гроб Господень. Вокруг были иноверцы, а с ними полагалось расправляться без сожаления.

Вооружившись заточкой, Рубленый в сопровождении десяти уркаганов ходил по баракам и добивал раненых законных. Разговор был, как правило, недолгим. Взглянув на обессиленного зэка, которого еще вчера готов был признать апостолом, Рубленый почти радостно восклицал:

– А, это ты, сука?! Ну, получай!

Рубленый никогда не думал, что судьба преподнесет ему столь щедрый подарок. Он, обычный жиган, который бегал за спичками для матерых уркачей, теперь был хозяином, и к его милости теперь взывали те зэки, голос которых когда-то громко звучал на сходняках. Власть опьянила Рубленого, и более сильного наркотика он еще не пробовал. Достаточно положить на язык, чтобы мозги сразу пошли набекрень.

Поразмыслив, Рубленый пришел к выводу, что победа его была закономерной, – он не халиф на час, которого народный бунт вытолкнул на престол. Все объясняется тем, что внутри он имел закаленный стержень, о который разбиваются людишки поплоше. Власть не дается просто так, она всегда завоевывается силой, но ее мало заполучить, нужно еще и суметь удержать. А для этого полагается иметь крепкие руки.

Никто не смел остановить беспредел Рубленого – себе дороже! Поступят, как гномы с Белоснежкой, – приспустят штаны и лишат невинности!

Мулла зорко наблюдал за тем, как Рубленый по-хозяйски пересек барак и направился к противоположной стене, где на нарах помирал урка Вася Питерский. Вася умирал уже второй день. Он стал жертвой одного из тех бессмысленных побоищ, которые произошли в течение последней недели. Вася Питерский превратился в тень, которую уже никто не брал в расчет. Уважаемый урка не остался бы в одиночестве, если бы его корешей не перерезали раньше.

Рубленый нагнулся над Питерским и сочувственно поинтересовался:

– Болит, Васяня?

– Не твоя забота! – процедил сквозь зубы Питерский.

– А ты грубиян. И все-таки мне жаль тебя, – искренне посочувствовал Рубленый.

– Вижу, как тебе жаль. Смотри, соплю не пусти.

На лице раненого появилась болезненная гримаса.

– А ты остер на язык! – похвалил Рубленый. – Уже деревянный бушлат впору примерять, а все хорохоришься. Вот что значит вор старой закалки! Сейчас таких почти не встретишь – есть за что уважать. На прошлой неделе последних самых отчаянных в тундре закопали. Вот так-то! Ты посмотри вокруг! Все языки в задницу засунули. Боятся! Начни я кого-нибудь на куски резать, так они и не дернутся. А ты знаешь, зачем я к тебе подошел?

– Добивать...

– Угадал, – сощурился Рубленый, словно кот на солнышке.

– И чего же ты тянешь? Режь, паскуда! Или поизгаляться охота?

– А ты нетерпелив, Васяня. И слова у тебя бранные. Но если ты настаиваешь... – Сейчас Рубленый напоминал священника, который спешит положить на очи умирающего пятаки, чтобы успеть к торжественному венчанию. Повернувшись к корешам, стоявшим рядом и в молчании слушавшим их диалог, Рубленый проговорил: – Задушите его. Терпеть не могу крови...

За несколько дней Рубленый крепко придавил всех воров. Мулла полагал, что следующим на очереди стоит он и давить его Рубленый будет так яростно, что треск пойдет по всей зоне.

Шельма подошел незаметно, тронул слегка Муллу за плечо. Голова его заговорщицки качнулась, и тот понял – пора! Два часа назад Афанасий прошелся по лагерю, чтобы разведать, кто из воров не побоится поднять голос против Рубленого. Таких оказалось очень немного, но и их было вполне достаточно, чтобы бросить бывшего жигана к отхожему месту.

– Рубленый, а не слишком ли много ты на себя берешь? – произнес Мулла и увидел, как на его голос почти одновременно с разных концов барака поднялось несколько зэков – к его удивлению, их было значительно больше, чем он предполагал. Видно, Рубленый успел надоесть многим.

– Уж не Мулла ли это тявкает? Малай-малахай, жить не хочешь? Я уж думал, ты давно сдох, а ты, оказывается, еще по зоне ковыляешь!

Рубленый даже позабыл о Васе Питерском – сжал губы, свел брови к переносице. Ему теперь предстояло более важное занятие, чем кромсать падаль.

Мулла шагнул вперед – сколько же раз ему приходилось умирать за последнюю неделю! – и выдохнул:

– Пасть захлопни, сучара!

Еще один шажок. В движениях Муллы присутствовала заметная ленца и осознание собственной силы. И тут он увидел, как с нар поднялось еще несколько воров – все они сжимали в руках ножи, только у одного была неизвестно откуда взявшаяся велосипедная цепь.

– Убей его! – кратко и зло распорядился Рубленый, посмотрев на стоявшего рядом с ним двухметрового детину, фонарным столбом возвышавшегося среди прочих.

– Это же Мулла! – тихо произнес великан.

Глаза его округлились, того и гляди оставят привычные орбиты и пустятся наутек. Видимо, парень был из тех, кто еще умел уважать авторитет старых воров.

– А по мне, так хоть сам Аллах! – не повышая голоса, жестко отрезал Рубленый.

Зэки тесным кольцом обступили кодлу Рубленого. Среди них были те, кого Коля уже успел превратить в «марьиванну», и сейчас они с нетерпением ожидали отмщения. Иным не нравилось стремительное возвышение Рубленого, а многие хотели наказать Рубленого за беспредел.

– Ты на меня пасть не разевай, я тебе не раб! – угрюмо огрызнулся верзила, показав лошадиный оскал.

Кодла отступила от своего пахана на полшага, тем самым невольно очертив вокруг него какой-то невидимый круг. Сейчас Рубленый стоял в середине этого круга, и над ним, словно нимб святого, повисла опасность. Эту мгновенную перемену ситуации почувствовали все. Ему бы не приближаться к роковой черте, за которой стояли остальные воры, смешаться вместе со всеми, сделаться как можно незаметнее... Но он как будто не замечал всеобщего немого негодования и насмешливо бросил вызов судьбе:

– Штуцер по ветру держишь, падла! Нового хозяина себе высмотрел! Думаешь, он тебе на клюв бросит. – Рубленый презрительно посмотрел на верзилу. – Ну что же вы стоите, давайте, режьте своего пахана! Только я просто так не дамся!

Он вырвал из-за пояса нож и очертил им круг. «В мужестве Рубленому не откажешь», – подумал Мулла, оставаясь невозмутимым: за последнюю неделю ему приходилось наблюдать зрелища и посильнее.

– Длинный, как твое погоняло? – спокойным голосом обратился Мулла к верзиле.

– Прихват.

– Вот что, Прихват, росточком бог тебя не обидел. Видно, и шутильник у тебя будет подлиннее, чем у некоторых. Сделай из своего барина бабу, тогда, может быть, и прощение заслужишь.

– Мулла, да ты только слово скажи! – радостно гаркнул верзила, развернув крутые плечи, так что стоявшие рядом невольно потеснились.

Рубленый был один. Его обреченность чувствовалась особенно остро именно в эту минуту, когда он стоял, сжимая нож, один против всех. Теперь он был полководец без армии, царь без государства. Если вельможа берется за оружие, так это не от хорошей жизни. Хозяину полагалось быть величественным – ленивым жестом показывать на обидчика, а холопы, будьте так добры, рвите наперегонки баринова обидчика.

– Вот и постарайся!

Рубленый развернулся к Прихвату – пять минут назад тот был его «шестеркой» и готов был исполнить любой его приказ. А сейчас, всего-то за дружеское похлопывание по плечу малая-малахая, был готов позабыть прежнее расположение Рубленого.

– Ну давай, доставай! – подбодрил Шельма верзилу.

Некоторое время Рубленый и Прихват в упор разглядывали друг друга – точно так же поступают бойцовые собаки, прежде чем вцепиться друг другу в глотки. Неожиданно Рубленый поперхнулся и попятился назад, из его руки выпал нож, и он обеими руками ухватился за горло. Наброшенный сзади на шею жгут стягивал ему горло все крепче. Дыхание у Рубленого перехватило, и он, открыв рот, беспомощно шевелил губами.

– Смотри не задуши! – скомандовал Мулла. – А теперь стаскивай с него штаны. Вот так! Порасторопнее! Ставь его жопой кверху!

– Ну-ка, где моя краля? – пробасил Прихват и уверенно отстранил стоявших рядом зэков. – Спасибо, бродяги, что право первой ночи за мной оставили, а то истосковался я. Ну прямо мочи нет терпеть!

Полузадушенного Рубленого опрокинули на пол. Из горла у него брызнула желтая пена и некрасивыми ошметками заляпала ворот телогрейки. Бесштанный, раздавленный, выставив на осмотр братвы сухое жилистое тело, он выглядел теперь жалко, и мало кто из зэков сумел удержаться от едкой насмешки. Обесчещенный мужик теряет гораздо больше, чем король, лишенный государства, – у того остается хоть титул.

Теперь Рубленому предстояло всю жизнь нести на своих плечах страшный груз презрения. И уже никогда не суждено ему подняться...

– Котел ему держи, – командовал Прихват, – да покрепче, а то вырвется. Это тебе не лялька!

Прихват неторопливо распоясался, поднял к подбородку телогрейку и пристроился к Рубленому сзади. Все молча наблюдали.

Через четверть часа мужика не стало. Потом Прихват отер о Рубленого конец и довольно заулыбался:

– Ну чем я не господь бог? Из мужика бабу вылепил!

Неделю в лагере царил образцовый порядок: за любую драку Мулла, единодушно признанный смотрящим зоны, наказывал строго – бил по ушам, определял в мужики... На восьмой день из своей берлоги вышел на белый свет Тимофей Беспалый. Он распорядился выстроить зэков на поверку и, когда они вытянулись в длинную неровную линию, неторопливо прошелся перед строем, заглядывая в глаза каждому. Взгляд у него был добродушный и прямой, как будто он видел перед собой не закоренелых преступников, а близких людей. Следом за ним, словно привязанные, топали три солдатика. Их молодые лица, наоборот, хранили печать суровости. Такие физиономии бывают у детей, занятых решением сложной задачи. Автоматы они держали крепко, словно опасались, что нехорошие дяди могут отнять у них любимую игрушку. Где-то в глубине их взгляда сохранилась частичка наивности, которая порой мерцала так же ярко, как Полярная звезда на темном небосводе. Но зэки за долгий тюремный срок успели сполна насмотреться на конвоиров и понимали, что не стоит доверять этому холодному сиянию, потому что всякий человек, облаченный в казенную форму, чужой! И в случае, предусмотренном уставом, с легкостью нажмет на спусковой крючок. Зэки ненавидели охранников и знали, что те платят им взаимностью.

– Улыбок не вижу на рожах, бродяги! – бодро начал Беспалый. – Глядя на вас, люди могут подумать, что вы рога замочили. А ведь здесь просто санаторий, воздух ядреный и бабы нецелованные. Я вам даже завидую, бродяги. И накормят вас, и напоят, и постерегут, чтобы вы в тундре по дурости своей не окочурились. Не жизнь, а лафа! Так откуда в вас эта злость, бродяги? Не любите вы друг друга. Ай-яй-яй, разве это по-христиански? Что Иисус говаривал?.. Возлюби ближнего своего, яко самого себя. А моя похоронная команда за день десяток трупов на кладбище относит. Что вы в распятие впали? Может, корм не в коня?

Полковник обвел вопросительным взором длинный ряд зэков, но бродяги молчали.

– Вижу, что говорунов среди вас не осталось. Кто умел говорить, сейчас находится на аудиенции у господа бога. Ладно, если вы молчите, тогда буду говорить я. А расклад таков: рано вы успокоились, граждане заключенные! Мне тут не нужен беспредел, а потому я продолжаю свой эксперимент.

– Ты нас уже укатал своими шутками, Тимоша!

– Кто это говорит? – повернулся Беспалый на голос. – А, это же мой старый друг Мулла! А ты нынче опять в авторитете? Все-таки чувствуется в тебе крепкая закалка. И знаешь, Заки, я даже порой горжусь, что мы были с тобой корешами. Если бы из тебя не получился отменный вор, то вышел бы очень даже приличный барин. Мне даже нетрудно представить, как бы ты из зэков веревки вил.

– Что же ты в этот раз придумал, Тимоша? – хмуро поинтересовался Мулла.

– О! Идея проста, как и все гениальное. Ты же знаешь, как я вас с Шельмой люблю. А что говорит пословица? Кого люблю, того и бью! Вас двоих с двумя десятками самых горластых зэков я отправлю через все сучьи пересылки до Воркуты, и если ты останешься в живых, тогда я поверю, что тебя бережет Аллах. Больше того, я сделаю себе обрезание и перейду в мусульманскую веру. Но коли ты превратишься в жмурика – извини, сохраню верность кресту.

– А что будет с остальными?

– Лучше бы ты этого не спрашивал, Заки, – вполне искренне посочувствовал Беспалый. – Сначала я им урежу хозяйскую пайку. Это называется приучать голодом. Помнишь того цыгана, который хотел научить коня не есть? Вот уже совсем было приучил его, а жеребец возьми да сдохни! Но мне думается, что мои питомцы будут более покладистыми. Сначала они будут отнимать друг у друга пайку, позабыв об одной из главных заповедей – не зарься на чужую пайку. А потом будут резать доходяг и жрать их, и лишь затем наступит их собственная очередь.

Мулла усмехнулся. Коварный Беспалый смотрел в корень: он хотел не просто наказать урок, заперев их в четырех стенах, – он задумал разрушить заповедные устои, создававшиеся ворами на протяжении многих поколений, на которых держалась воровская правда. Это был очень сильный и опасный противник, прекрасно разбиравшийся во всех тонкостях воровского бытия, – недаром же он сам долгие годы носил звание матерого уркагана.

– Ты все верно рассчитал, Тимоша...

– Ты меня одобряешь, Мулла? Я всегда знал, что в твоем лице я найду союзника, потому что в моем спектакле тебе отводится главная роль. Ты привык быть лидером, им останешься и на этот раз. Первым почетно даже жариться на сковородке. – Полковник Беспалый улыбнулся углом рта, и зэки увидели у барина золотую воровскую фиксу. – Ты меня лучше спроси, что будет с остальными дальше?

– И что же будет, Тимоша?

– Им я приготовил настоящий ад, Мулла, – со вздохом сказал Беспалый. – После того как они сожрут своих вождей, я загоню их в промзону и налажу выпуск шкафов и стульев. Но это еще не все. Перед окончанием срока я отправлю запомоенных воров в другие лагеря, где с них не только снимут корону, но и поженят на скромной девушке Параше. Тебе нравится моя идея, Мулла? Ты не находишь, что она просто гениальна?

Блатные уныло молчали, настоящее виделось им всего лишь прихожей в царство теней. Что же тогда в таком случае следует ожидать завтра?

– Если бы я знал, Тимоша, в кого ты переродишься, я бы тебя еще тогда придушил, в первый день нашей встречи.

– Я тоже часто вспоминаю тот день, Мулла. Почему-то с тоской вспоминаю. Если тебе интересно, я могу признаться, что сумел отыскать своего крестника. Да, да, того самого, что когда-то подкинул мне кошелек! Я был уже кумом в колонии, а он обычный зэк, да еще и опущенный по твоему приказу на Таганке. Ты можешь представить, какую жизнь я для него устроил! И когда ему осточертело быть для каждого зэка помойным ведром, он бросился в бега. Именно этого я и добивался. Пять собак, пущенных ему вдогонку, разорвали его на части, как свора голодных волков. Я стоял рядом и наблюдал. Это было незабываемое зрелище, Мулла! А теперь хватит базара! – Беспалый мгновенно переродился – он вновь был человеком системы, таким же уродливым, как обрывок колючей проволоки. – Эй, вертухаи, разгоняй насекомых по щелям! Терпеть не могу комариного писка.

Тимофей Беспалый, заложив руки за спину, стал с интересом наблюдать за процедурой запихивания зэков в бараки, а когда затолкали последнего – неторопливо побрел к себе в кабинет.

Глава 15

НОВОЕ ИСПЫТАНИЕ

Поезд дернуло, потом медленно поволокло вперед, состав постепенно стал набирать скорость. В вагоне сквозило, и за каких-нибудь пятнадцать минут выдуло все тепло, что зэки надышали за полдня. Солдаты неторопливо, словно барышни по парку, прохаживались вдоль отсеков, огороженных с трех сторон крепкими решетками. Служба для них давно уже сделалась привычной, и по их сытым физиономиям чувствовалось, что она не была им в тягость. За два года они успели повидать столько уголовничков, что все зэки казались им на одно лицо. Новый контингент не вызывал у них ни малейшего профессионального любопытства. Такими же безразличными взглядами посматривают работники зоопарка на зверей, вконец устав от зоологической экзотики.

– Мулла, куда нас везут? – спросил вор по кличке Гнида.

Как правило, зэк, имеющий неприглядное погоняло, не поднимается выше полов, но Гнида был парень с характером и сумел сделаться вором. Своим примером он доказал, что если господь обделил тебя заступничеством, а нелепый случай наградил нелестной обзываловкой, то все-таки можно подняться над судьбой, если ты сам не гниль, а характер твой под стать кованому железу.

– А хрен его знает! – безучастно отозвался Мулла. В голосе его прозвучало равнодушие. – Тебя не меньше меня по России мотало, да и места ты эти знаешь.

За зарешеченным окном виднелась североуральская чахлая тайга, переходящая в тундру.

– Понимаешь, Мулла, я тут подумал...

– Ну?

– Похоже, что твой крестник нас на Красногорскую пересылку отправил.

Это предположение внушало тревогу. Среди блатных эти места пользовались дурной репутацией. Не из-за гнуса и болот, а оттого, что пересылку давно обжили ссученные. Они подвизались там в качестве «придурков»: позанимали места хлеборезов, каптеров и даже охранников. Администрация пересылки частенько использовала их в своих целях, и они, польстившись на обещанный хлеб с маслом, выполняли роль жандармов: усмиряли воровские бунты и заталкивали воров в БУРы за неповиновение.

Мулла призадумался – после всех его разговоров с Беспалым предстоящая поездка выглядела лишь невинной шалостью полковника, а ведь он пообещал отправить их в геенну огненную.

– Ничего, как-нибудь прорвемся... Не в первый раз.

Шельма спал, скрючившись, как младенец в утробе матери. Время от времени вагон резко встряхивало на стыках рельсов, однако Афанасий спал крепко и безмятежно.

Солдаты настороженно посматривали на зэков, но, убедившись в отсутствии дурных замыслов у своих подопечных, снова успокаивались. Да и куда денешься из столыпинского вагона?

* * *

Как Гнида и предполагал, этап выгрузили в Красногорске, в трехстах километрах от Воркуты. Стылое препоганое место, ржавые болота на сотни верст вокруг – ни одна воровская жизнь сгинула в этих топях, а души усопших неприкаянно шатались по всей округе, наводя животный ужас на заключенных и хозяев лагерей. В этом случае они были равны и одинаково скверно переносили послания с того света.

Воровской «телеграф», как всегда, работал безотказно. Едва прибыл североуральский этап, как Мулла уже знал, что в лагере «парятся» полторы тысячи зэков, среди которых не менее тридцати коронованных воров. Во избежание всеобщей смуты их держали в отдельном бараке, вход в который сторожили ссученные. Красноповязочники составляли здесь значительный отряд и управляли остальной массой зэков так же свободно, как опытный жонглер работает с тяжелыми булавами. Суки позанимали все «косячие» должности и установили такой «красный террор», от которого даже у обыкновенного мужика от тоски сводило скулы.

Муллу вместе с остальными зэками заперли в отдельный барак. Хуже всего было то, что стерегли их не молодые вертухаи, которые иголочкой прокалывали на календаре каждый прожитый день, дожидаясь вожделенного дембеля, а такие же заключенные, как и они сами, только вот цвета были иного – «красного»!

Мулла посмотрел в щелку. В узкой полоске света он увидел блондинистого парня лет двадцати пяти от роду – красивый правильный профиль. Парень с наслаждением курил импортную сигарету, получая двойной кайф: от того, что выполнял важную задачу – оберегал покой законных, и от заморской диковинки.

– Эй, земеля, – окрикнул красноповязочника Мулла, – кто у вас здесь за пахана?

Гримаса удовольствия упорхнула мгновенно – лицо ссученного настороженно напряглось, и парень произнес, будто выплюнул:

– А тебе-то что за дело?

– Поговорить бы мне с ним.

– О жизни, что ли? – насмешливо хмыкнул парень.

– Нет, скажи – Мулла позвал.

На лице парня появилось любопытство. Стало ясно, что он слыхал это погоняло. Красноповязочник даже малость повернулся, как будто сквозь дощатую дверь хотел рассмотреть известного вора. И Заки увидел его глаза – зеленые, будто осколки бутыли.

– Так в чем же дело, Мулла? – На сей раз голос был уже не таким холодным, словно сквозь вечную мерзлоту пробился теплый источник.

Уважение – это сложное чувство, его невозможно вытравить с помощью ненависти: даже смертельные враги могут испытывать по отношению друг к другу что-то вроде симпатии, а что уж говорить о братьях, выпорхнувших из одного гнезда. Братья могут идти по жизни разными путями, но кровное родство все же остается и рано или поздно подаст голос. Беда, конечно, что не поняли друг друга и оттого вынуждены были разойтись в разные стороны, но все же голос крови сильнее всех расхождений, всегда можно найти общий язык.

– Путевый базар имеется к вашему пахану! Сорока мне весточку на крылышке принесла, что останемся мы здесь надолго. И чтобы не расписывать по углам разномастных, нам бы определиться надо, – пояснил Мулла.

– Что именно ты хочешь? Иначе встречи не будет.

– Ладно, хорошо... Передай своему пахану, что предлагаю разделить зону, отгородиться локалками, и пусть каждый на своей территории заживет королем.

Парень крепко задумался. Озороватый огненный круг с каждой новой затяжкой все ближе подползал к губам в жестоком желании обжечь его красивые губы и сорвать с лица гримасу брезгливости.

– Значит, говоришь, потолковать желаешь. – Парень щелчком отбросил окурок и сплюнул. – Ну-ну... Мы ведь тоже кое о чем наслышаны и знаем, что у вас там творилось. Вы не блох давили... Ладно, позову. – И парень, показав стриженый затылок, громко прокричал: – Захар! Побудь вместо меня, мне к бугру надо.

Через несколько минут послышались голоса, и Мулла снова приник к щели. Впереди шел мужчина лет пятидесяти небольшого росточка, а следом топала группа зэков. Мужчина шел по-хозяйски, было видно, что он здесь главный: несмотря на неторопливый шаг, его никто не обгонял. Так же величаво выступают партийные вожди, пребывая в полной уверенности, что свита не оставит хозяина в одиночестве и потащится за ним хоть к черту на рога.

Этого ссученного вора знали все зэки от Магадана до Воркуты. На многих он наводил почти животный ужас: нечто подобное испытывает грибник, когда сталкивается в лесу нос к носу с медведем. Хотя выглядел он вполне обыкновенно и даже как-то по-домашнему. Своим видом он располагал к себе: совершенно новенький бушлат, на шее белый вязаный шарф, а на ногах необычная обувь – мокасины, сшитые из оленьего меха. Его полноватое, умное, даже интеллигентное лицо никак не вязалось с теми рассказами, которые ходили про него по всем зонам. Пахан больше походил на состарившегося херувимчика, обретшего желанный покой на далекой северной сторонушке.

Погоняло у него было Лесовик – никак не подходившее к его домашней внешности. Тем более невозможно было заподозрить этого человека в связях с нечистой силой. И все-таки это был пахан. Притом сучий пахан! И стоял он во главе не какой-нибудь захудалой зоны, о которой знали только пролетающие над ней крикливые птицы да местное лагерное начальство, а распоряжался целым государством под названием «Сучьи лагеря». Территория, которой командовал Лесовик, была огромной, разбросанной по всему Советскому Союзу. И распоряжения Лесовика принимались здесь к исполнению незамедлительно, как если бы это была воля господа бога. Скажет – «разморозить» зону, и зэки поднимут бунт в тот же миг. Велит уничтожить оступившегося, и предатель будет тут же заколот.

Внешне Лесовик производил впечатление человека очень мягкого и сговорчивого. Говорили, что брань из его уст услышать столь же немыслимо, как хулу на бога из уст архиерея.

– Открывай! – распорядился Лесовик.

Подручные расторопно бросились выполнять приказ. Звякнула щеколда, в темный барак ворвался поток света и застыл на неровных, плохо сбитых половицах продолговатым пятном.

– Здравствуй, Мулла! Для меня честь принимать в своем логове такого знатного урку, как ты!

Голос Лесовика звучал мирно. Невозможно было поверить, что именно по его воле воры в сучьей зоне выкорчевывались так же беспощадно, как пни на пашне. Лесовик помнил известную истину: баре могут общаться между собой вполне дружески, в то время как у холопов трещат чубы.

– Здравствуй, Лесовик! Слыхал я, какую возню в лагерях ты организовал – дня не проходит, чтобы воры и суки стенка на стенку не пошли.

Лесовик печально улыбнулся. Он создал свою религию, может быть, несколько отличную от классической воровской философии, но тем не менее имеющую такое же право на жизнь, как и всякая другая. Это была религия воров новой формации, более жизнеспособная, что ли, вполне применимая к современным реалиям. Он не считал себя раскольником, а тем более не считал свое учение какой-то крамолой, просто он так жил, и заведенный порядок был для него так же естествен, как для живого человека – дыхание.

Лесовик прекрасно знал, что все воровские зоны считают его Иудой, призывают на его голову все кары небесные и ставят свечи на его быстрейший упокой. Но это его ничуть не смущало.

– Разве я похож на кровожадное чудовище, которое способно сожрать собственных братьев? Вижу, Мулла, что ты меня совсем не знаешь. Жаль, что у нас раньше не было времени познакомиться поближе. Где мы с тобой встречались – в Челябинской пересылке?

Мулла нахмурился, вспомнив, что случай когда-то и впрямь определил их с Лесовиком в одну камеру – в то время никто не мог предположить, что тот станет ссученным вором номер один: если бы можно было предвидеть подобный расклад, Мулла самолично завязал бы крепенький шарфик у Лесовика на шее.

Не дождавшись от Муллы ответа, Лесовик продолжал:

– Эх, жалко, развели нас тогда дорожки, а то, кто знает, может быть, на одной стороне воевали бы!

Сучий пахан в упор смотрел в глаза Мулле. Два крепких самца, два вожака, они как никто тонко понимали значение пристального взгляда, придавая ему порой смысл куда больший, чем словам. По понятиям более слабый должен опустить взгляд – именно так в волчьей стае самый сильный самец подавляет других самцов. Если взгляд будет слишком упорным и долгим, то это воспринимается как вызов. Никто из них сейчас не желал уступать, каждый надеялся на победу.

– Так о чем базар? – наконец проговорил Лесовик, слегка растягивая слова.

В его повадках ощущалась заметная ленца, и если бы Мулла не знал ссученного пахана, то мог бы предположить, что подобная манера вести разговор – своеобразная маска. Этакий неудавшийся трагик, пытающийся сыграть императора. Но сложность заключалось в том, что Лесовик вовсе не играл роль короля – он им был, и это чувствовали даже правильные воры.

– Если ты считаешь себя вором, то должен согласиться на сход – пусть братва решит, как нам делить зону.

– Ты меня умиляешь своей наивностью, Мулла! Будто лох какой-то. Ты находишься в моем доме, который вы называете «сучья зона». Так вот что я тебе хочу сказать: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. – Последние слова были произнесены предельно жестко – мягкотелый король в период боевых действий – это беда, это всегда ведет к большим потерям. А Лесовик непременно хотел победить, криво улыбаясь, он добавил: – А может, тебе суки не нравятся? Вот что я тебе скажу: тут качать права не резон. Щелкну пальцами – и мои молодцы успокоят тебя на веки вечные. А приставил я к тебе охрану для того, чтобы тебя не порвали на части, слишком много накопилось претензий у нашего брата к вам, правильным ворам. Вот что я тебе предлагаю, Мулла: переходи вместе со своей шоблой на нашу сторону.

– А если я откажусь?

– Мне останется только пожалеть тебя – мои бойцы тебя на куски порежут. Ты мне лучше ответь, что было бы со мной, если бы я попал к вам в лагерь? Мне страшно об этом даже подумать. Тебе же я даю шанс выжить, у тебя есть время подумать до утра. Я все сказал.

Дверь захлопнулась, и барак вновь погрузился в полумрак. Мулла первым нарушил молчание:

– Лесовик высказался конкретно. Если мы не поменяем свою черную кожу на красную, то завтра в наших малинах по нашим скверным душам будут плакать марухи... Я так думаю... У нас нет выбора. Может, кто-то считает иначе?

– Мулла, о чем базар, мы уже выбрали себе судьбу!

– Если откажемся сразу, то Лесовик просто переколет нас, как связанных овец. Здесь нужно действовать похитрее.

– Мулла, не играй в темнило, раскладывай марьяж, – поторопил дружка Шельма.

– Надо кончать с этим беспределом в зонах. Откуда все лихо идет? От сук! Если мы Лесовика порешим, то и беспредел уляжется.

– И как же ты это себе представляешь?

– Сначала нужно заморочить пахана, наболтать ему всякого. Пусть поверит, что мы переродились. А как целоваться полезет, тогда его нужно уделать. А уж там, бродяги, беремся за ножи и режемся до последнего – нам не привыкать.

Куда ни глянь – всюду безнадега! Плохо быть оторванным от воровской семьи, с которой сроднился за многие годы; хреново попасть в сучью зону, с которой одна дорога – под могильный холмик, и уж совсем невыносимо умереть под ударами озверевших блядей.

А Мулла спокойно продолжал:

– Давайте разложим карты, на кого упадет бубновый туз, тот и замочит Лесовика.

– Лады, Мулла, – поддержали его бродяги.

– Думаю, расклад для вас ясен, кореша. У того, кто это сделает, не будет никаких шансов выжить, но остальным еще может подфартить.

Бубновый туз – карта скверная во всех отношениях, даже накалывают ее, как правило, насильно и «лепят» на самом видном месте, чтобы знающий мог заприметить издалека. А при жеребьевке бубновый туз не только самая пакостная карта, но и некая «черная метка», указывающая на погост.

Тот человек, на которого сейчас укажет бубновый туз, будет похож на японского камикадзе, готового совершить свой главный подвиг. У себя на родине япошки-камикадзе освобождаются даже от ответственности за уголовные преступления – вот где настоящая свобода! И если таковое случается, то полицейский с легкостью отпускает преступника.

Но все это там, в Японии.

Русский камикадзе создание в высшей степени хреновое – ни чести тебе во время подвига, ни славы после кончины. Ладно хоть удосужатся закопать на полтора метра в землю да воткнут перекошенный крест с маленькой фанеркой, на которой нацарапают имя усопшего.

Мулла аккуратно и тщательно тасовал длинными пальцами колоду. В эту минуту он походил на циркового фокусника, который в любую секунду извлекает из вороха разложенных карт нужную. Но на сей раз игра могла быть только честной – никаких крапленых карт! Слишком велика ставка – человеческая жизнь!

Карты зэки умели делать всегда, порой сотворяя их почти из ничего. Аккуратно разрезанные листки бумаги многократно смачивали слюной, пропитывали потом, склеивали хлебом, рисовали на одной стороне рубашку. Тюремные карты всегда получались лучше фабричных: в них безымянный тюремный Левша вкладывал весь свой невостребованный талант.

Рубашка у тех карт, которые тасовал Мулла, была расписана в виде вихляющегося скелета, который, казалось, собирался соскочить с плотной бумаги на нары и, громыхая костями, пуститься в устрашающий танец. Сейчас скелет выглядел символично, его оскаленная улыбающаяся пасть, словно уста оракула, должна была объявить кому-то из присутствующих смертный приговор.

Два десятка воров, собравшихся в круг, с волнением ожидали, на кого выпадет выбор. Первая карта, шлепнувшись на стол, усилила напряжение. Шестерка треф. За ней полетели вторая, третья, четвертая. Дама червей, десятка пик, валет бубен... Краем глаза Мулла заметил на лицах воров, мимо которых пробежала костлявая, трудно сдерживаемую радость. Однако эта радость была преждевременной – судьба-злодейка могла зацепить каждого и на втором круге.

Так оно и получилось – бубновый туз оказался тридцать пятой картой и достался молодому вору по кличке Белый. Свою судьбу Белый встретил спокойно – поднял глаза к небу (не то помолился, не то просил у кого-то прощения), а потом осторожно взял роковую карту. Оказывается, смерть может являться к жертве и в облике маленького кусочка плотной бумаги... После чего Белый небрежно швырнул карту на нары и спокойным, ничего не выражающим голосом произнес:

– Я готов.

Видно, так же отвечал самурай-камикадзе императору, перед тем как направить самолет на американский крейсер.

– Когда мы все выйдем, ты подойдешь к Лесовику как можно ближе и воткнешь ему заточку под самую ложечку, чтобы получилось наверняка. Ты меня хорошо понял, Белый?

В голосе Муллы столько же ноток участия, сколько у отца-командира, отправляющего бойца на верную смерть.

Когда законные отправляли «торпед» – воров, проигравших свою жизнь в карты, – на уничтожение ссученного, у тех оставался небольшой шанс выжить. Но Белому не светило ровным счетом ничего. Лесовик всегда ходил в окружении плотной охраны, не менее бдительной, чем у влиятельного члена Политбюро. Вся хитрость заключалась в том, что добраться до ссученного пахана можно было лишь в тот момент, когда кодлы, еще вчера ненавидевшие друг друга, примутся обниматься в знак наивысшего доверия – некое братание воюющих армий.

– Лучше, чем когда-либо, Мулла... Знаешь, я с нетерпением буду дожидаться завтрашнего утра.

И утро наступило. Оно началось не с криков рассерженных вертухаев, подгоняющих зэков на поверку, не с хриплого лая собак, а с лязга тяжелого засова.

Дверь отворилась, и вместе с солнечным светом в барак ворвались голоса ссученных.

– Как спалось? Бессонница не мучила? – весело поинтересовался Лесовик. Взъерошенный, малость помятый, он как будто только что выбрался из берлоги. Ссученный вор стоял в окружении своих быков – мордастых детин с огромными кулачищами. Они с равнодушным видом поглядывали вокруг: им было все едино, что исполнять в следующую минуту – убивать или спешить с объятиями. Поодаль кучковались еще десятка три зэков – самых разных мастей, пехота, одним словом... – Ну, так что надумал, Мулла? Мы к тебе за ответом пришли.

Мулла сделал шаг вперед, демонстрируя добрую волю, после чего бодро произнес:

– Крепко ты меня прижал, Лесовик! Мы тут немного с бродягами покумекали...

– И что решили?

– Пойдем в твою сучью зону!

Лесовик улыбнулся, словно говоря: «А куда ж ты денешься?» Но голос его прозвучал вполне миролюбиво – все-таки в уме ссученному пахану отказать было нельзя:

– Вот и ладушки, не век же нам друг дружку резать! Наша война только в радость оперсосам.

Следом за Муллой шагнули вперед и остальные зэки из его кодлы – в их движениях не было ничего настораживающего, даже руки против обыкновения не прятались в карманах. Игра была чистой – ни дать ни взять утренняя роса.

– Только мне, Лесовик, хотелось бы с тобой кое о чем потолковать.

– Само собой, Мулла, без этого нам просто не обойтись. У меня к тебе тоже вопросиков предостаточно накопилось. Но это все потом... Давай сначала почеломкаемся, чтобы между нами вера была.

Мулла не двинулся с места, пропустив шагнувшего вперед Белого. Такое поведение законного Лесовик расценил по-своему. Он укоризненно покачал головой и произнес:

– Или ты брезгуешь?

Объятия между правильным вором и ссученным в принципе были недопустимы. Это все равно что испоганиться о самого последнего чертилу или поменять благородную масть на презренные бубны. Но ссученные воспринимали этот обряд всерьез. Для них объятия служили неким очищением «черного» вора, он как бы намагничивался их верой, становился их заединщиком. Этому ритуалу они придавали такое же большое значение, как верующие – клятве на Библии или на Коране.

Мулла знал об этом. Наслышаны об этом были и остальные воры. Как только Заки Зайдулла раскинет руки для дружеского объятия и притронется колючей щекой к улыбающейся физиономии Лесовика, он будет мгновенно развенчан и поменяет не только свои убеждения, но и масть. И вернуться потом в прежнее состояние будет столь же невозможно, как восстать из мертвых.

– Я уже все решил, Лесовик, – как можно спокойнее произнес Мулла.

Заки и сам был королем – не полагалось ему шествовать без пышной свиты, и правильные воры ступали следом. До «крещения» Заки Зайдуллы оставалось каких-нибудь три шага, когда сбоку вывернулся Белый и точным ударом продырявил Лесовику горло. Кровь брызнула фонтаном, как из раненого кабана, и в несколько секунд залила стоявших рядом быков. Потом Белый полоснул лезвием по лицу ближайшего быка и, развернувшись, бегом устремился к правильным ворам, которые уже ощетинились ножами и заточками и готовы были схлестнуться в последнем бою. У Белого появился шанс выжить. Толпа воров вот-вот должна была разомкнуться и впустить храбреца в свои недра, словно камень, упавший в болотину. Разве мог он предположить, что бубновый туз для него окажется удачной картой! До спасения оставался только шаг, когда Белый ощутил тупой удар в спину и тотчас почувствовал, как ноги его наливаются неимоверной тяжестью. Вор зашатался, беспомощно взмахнул руками, грохнулся на землю и в предсмертных судорогах задергался в пыли.

– Стоять! – заорал Мулла. – Всех порежем!

Вспомнив о долге, из-за ограждений бешено залаяли собаки, а потом с вышек над толпой зэков рассерженным роем просвистели пули, и молодой голос отчаянно завопил:

– Назад!!!

Две разъяренные кодлы отступили друг от друга. Еще одна очередь просвистела над их головами.

– Назад! Всех положу!

Угроза была нешуточной – вновь затрещали автоматы, выхаркивая из раскаленных стволов смертельные плевки, и один из зэков, ойкнув, ухватился руками за живот.

Власть ссученных закончилась вместе с кончиной Лесовика. На зоне установился порядок хозяина.

* * *

Тимофей Беспалый не перебивал Леватого, слушал его с интересом. О произошедшем в Красногорске Леватый поведал начальнику Печорского лагеря со всеми подробностями, благо был в команде сопровождения этапа.

– Ай, малай-малахай! Ну и молодец! Узнаю Муллу, только он один мог на такое отважиться, ушатал самого Лесовика! Осиротели ссученные воры, не скоро они оправятся от такого удара. Не ошибся я в Мулле. Признаюсь, мне хотелось посмотреть, как он выберется из этого дерьма, в которое я его засунул с головой. И вот надо же, выкарабкался! Я даже горжусь, что мы когда-то с ним крепко корешили. Знаешь, Леватый, почему я отправил Муллу в сучью зону?

Беспалый почти забыл о том, что когда-то сам состоял в зэках у Леватого, и обращался с бывшим барином подчеркнуто покровительственно. Леватый, кряхтя, терпел. Вот и теперь он нерешительно топтался у порога, не смея пройти в комнату. Беспалый приглашать не спешил.

– Почему же, товарищ полковник?

– От любви!

Ответ был неожиданный, и Леватый не сумел сдержать скептической улыбки.

– А что ты лыбишься? – дружелюбно поинтересовался Тимофей Егорович. – Как в той пословице: кого люблю, того и бью! Я его и дальше любить буду. Очень мне интересно, как он из следующих помоев выкарабкается. Так ты говоришь, они готовы были умереть?

– Так точно, товарищ полковник, – отозвался Леватый. Он уже давно смирился с тем, что находится в полном подчинении у бывшего вора, и только удивлялся тому, как быстро бывший зэк перевоплотился в барина.

Тимофей любил окружать себя роскошью: так всегда бывает с теми, кто в юности голодал и прозябал в нищете. На полу огромные ковры, в ворсе которых утопают ноги. Создавалось впечатление, что ступаешь по луговой весенней траве. В комнате было чисто и уютно, и этот уют явно создавался умелой женской рукой. Леватый знал, что Беспалый не любит подолгу держать около себя баб. Место прежней полковничьей полюбовницы Вероники уже заняла красивая юная арестантка с обыкновенным именем Мария. Зэки уже начали злословить по этому поводу, называя Беспалого Иваном. Дескать, Иван да Марья! В прошлой, долагерной жизни Мария была подругой и любимой игрушкой одного из московских воров в законе. Впрочем, в ее жизни мало что изменилось: ведь до своей карьеры в НКВД Тимофей был тоже известным московским паханом.

– Знаешь, что я придумал на этот раз? – начал Беспалый. Он явно не желал замечать того, что его бывший начальник переминается с ноги на ногу у самого порога. – Я организую ему встречу с Рябым. Представляешь, какой будет занимательный концерт! Ты когда в Москве служил, часто ходил в театр?

– Редко, товарищ полковник.

– Да что ты говоришь? – искренне удивился Беспалый. – Такой интеллигентный человек – и не любишь театр? С кем служить приходится... А мне вот часто приходилось. – В голосе Тиши послышались трогательные нотки. – Была у меня одна краля, которая любила выводить меня на всякие премьеры. «Дни Турбиных» там и все прочее. И, знаешь, пристрастился! Я даже один раз самого товарища Сталина видел... Так вот, мне всегда нравились пьесы с эффектным финалом. Встреча Муллы с Рябым будет очень впечатляющей, и занавес опустится под громкие овации.

Беспалый, видимо, чувствовал себя злым гением, роком, который посылал главному герою всевозможные испытания, чтобы в конце длинного пути ему достался главный приз – Елена Прекрасная.

Леватый невольно улыбнулся – его умиляла склонность Беспалого к театральным эффектам. Под кителем защитного цвета, безусловно, скрывалась душа одаренного режиссера. На пьесу, поставленную Беспалым, Леватый непременно сходил бы, несмотря на всю свою откровенную нелюбовь к театру.

– Я не сомневаюсь, что так оно и будет.

* * *

Рябой, в миру Савва Волович, был не просто ссученным вором, а принадлежал к ближайшему окружению Лесовика, был его подельником и побратимом, а однажды даже сыграл роль «паровоза», взяв на себя тяжелую статью, угрожавшую Лесовику, – «гоп-стоп». Лесовик не оставил кореша в беде и отправлял сытый грев на зону, где Рябой парился вместо побратима.

Считалось, что Рябой по жизни правильный вор – он не был запачкан связями с лагерной администрацией, не ссучился и старался держаться тех неписаных законов, которые были куда крепче сталинской Конституции. Возможно, поэтому новость о том, что Лесовик заделался сукой, Рябой встретил недоверчиво – ему казалось, что скорее солнце покатится вспять по небосводу, чем Лесовик будет выторговывать себе милостыню у хозяина. Однако слушок оказался верным, и на очередном толковище воровская братва, не мудрствуя долго, приговорила прежнего кореша к деревянному бушлату.

К этому времени Лесовик уже успел окрепнуть настолько, что в своей зоне организовал сучий отряд, который пользовался покровительством начальства и всегда был готов по его указке ворваться с дубинами наперевес в воровской барак и призвать смутьянов к порядку. Именно тогда Рябой получил от Лесовика тайную маляву, в которой Лесовик предлагал отступиться от наивного взгляда на вещи и стать его союзником – ведь один раз живем! Он обещал организовать перевод кореша в «красную» зону. Лесовик сулил много: отменный харч, уважение корешей, свежих баб и едва ли не свободный выход за территорию зоны. Савва крепко задумался. И если бы воры знали, о чем помалкивает «браток», то непременно сварили бы его в кипятке, как еретика. Смертельной опасности Савва подвергался уже только потому, что носил с собой небольшой клочок бумаги с посланием своего другана, который должен был стать пропуском в новую жизнь. Через неделю, подавив сомнения, Рябой отписал Лесовику положительный ответ и незаметно переправил его куму, который, как оказалось, был в курсе дела и со своего барского места, посмеиваясь, наблюдал за моральными терзаниями кандидата в ссученные. А еще через месяц Савва отбыл с этапом в Красногорский лагерь, где смотрящим был Лесовик.

Оказавшись под началом у своего побратима, он пошел дальше Лесовика. Впрочем, если вдуматься, здесь не было ничего особенного, ученик, как правило, превосходит учителя. Именно Рябой создал штурмовые сучьи отряды, прославившиеся тем, что их отправляли на подавление восстаний в соседних зонах. Уголовники окрестили их метко – «Сука вышла погулять». Начальники соседних зон частенько прибегали к помощи сучьих отрядов, расплачиваясь с зэками живым товаром – красивыми арестантками. Не без помощи Саввы суки сумели закрепиться во многих зонах, а в некоторых устроили ворам кровавую Варфоломеевскую ночь. Прознав о подвигах Рябого, законные приговорили и его к смерти, но Савва только усмехался и говорил: «Им только детей стращать! Пугало огородное куда опаснее!»

Правда, ссучившегося Лесовика хотя и на четвертый год после приговора, но все же зарезали – это подтверждало ту истину, что угрозы законных не бывают пустыми. Позорная смерть Лесовика стала серьезным предостережением Рябому. И когда кум, ковырнув пальцем в зубах, хмуро поинтересовался, не хочет ли Рябой отомстить за смерть кореша, Савва от радости готов был его расцеловать.

Рябой отыскал в лагере почти полторы сотни отчаянных ребят, которые за шматок сала и пузырь спирта готовы были зубами перегрызть колючую проволоку. К услугам этих ребят Савва прибегал не однажды – как-то на одной зоне он сумел усмирить бунт воров, прилюдно прирезав смотрящего. В другой колонии его многочисленный отряд выполнял роль внутренней охраны – это был один из тех редких случаев, когда хозяин доверил зэкам оружие.

Но на этот раз акция должна была стать особенной: Рябой собирался не только расправиться с ворами, посмевшими убить его ближайшего друга, но и наказать строптивцев, посмевших замахнуться на идеологию ссученных.

Александровская пересылка на Сахалине, где Савва оттягивал свой очередной срок, славилась давними «красными» традициями. Дело было в том, что в эти места еще до конца войны отправляли бывших полицаев, которые умели служить любой власти. Именно они сделали уголовной среде «красную» прививку, которая неожиданно дала обильную поросль новоявленными суками, готовыми за внеочередную посылку предать воровской закон. Беда состояла в том, что путь сучьей кодлы на материк проходил через многие «черные» пересылки, а уж там правильные воры не упускали возможности пощипать перекрашенных.

Савва Волович знал, что Мулла пристально наблюдает за его отрядом. О каждом передвижении кодлы Рябого воровская почта незамедлительно сообщала малаю-малахаю, и, конечно, для них не прошло незамеченным желание Рябого перебраться на материк.

* * *

Первый серьезный удар ссученные Рябого получили уже на пароме, подъезжая к Ванинской пересылке. В трюме, где сидели заключенные всех мастей, неожиданно завязалась драка с «автоматчиками». По мнению «черных» воров, они были те же самые ссученные, мгновенно перекрасившиеся, как только взяли из рук хозяина оружие. Единственное, что отличало их от «козлов» иных оттенков, так это то, что они не сторожили лагеря, набитые до отказа родственными душами, а воевали с фрицами. Их путь практически всегда был одинаков – штрафной батальон, бой за безымянную высоту, в котором гибло до семидесяти процентов личного состава, а уж потом действующая армия. Но вор всегда остается вором, даже после боевого крещения, и поэтому большая их часть возвращалась в тюрьму, но только они считались уже не «черными» ворами, а «красными» и покровительствовала им не пиковая масть, а бубновая. Будто произошло некоторое превращение по примеру братца Иванушки, ослушавшегося мудрую сестренку и испившего из копытца порченой водички. Вот только называли их не так ласково, как в дремучей русской сказке.

С войны эти люди принесли огромный боевой опыт, который с успехом применялся ими в лагерных условиях. Не однажды сталкиваясь со смертью, они привыкли смотреть ей в глаза. Им казалось, что невозможно умереть в том месте, где не слышно артиллерийской канонады. Фронтовики вели себя бесшабашно и шли грудью на ножи, будто вместо телогреек носили непробиваемые панцири. К ним прочно пристало лагерное прозвище – «автоматчики». Они ненавидели и презирали ссученных чистой воды и в то же время не могли примкнуть и к «черной» масти – так и мотались, словно заколдованные, между двух берегов.

Среди «автоматчиков» выделялся бывший законный вор Кощей. Двухметрового роста, с неимоверно длинными руками, он и в самом деле казался персонажем из сказки: казалось, вот сейчас взмахнет руками и полетит в тридевятое царство умыкать Василису Прекрасную. Все четыре года войны он прослужил старшиной в штрафном батальоне и повидал столько всего, что хватило бы даже на несколько воровских жизней. Про него рассказывали, что новобранцев, прибывавших на фронт с зоны, он встречал ведром чистого спирта, а за линию фронта переползал не только для того, чтобы выловить «языка», но и чтобы полакомиться немецкой тушенкой. Не без смеха Кощей поведал о том, что там, где стояли воровские части, частенько можно было наблюдать, как бывший уголовник тащит из-за линии фронта, на радость корешам, мешок с провиантом.

Как и всякий уважающий себя вор, Кощей окружил себя многочисленной «пехотой», которая выполняла его приказы так же рьяно, как денщики распоряжения командарма. Четыре года, проведенные в Красной Армии, неожиданно для него самого вошли в его кровь, вылепив из него урку совершенно иного качества. В нем проявилась военная косточка, о которой он даже не подозревал, а на его плечах, в знак признания его боевых и прочих заслуг, братва повелела выколоть полковничьи погоны.

Первый свой орден он получил за хитроумную операцию, задуманную им самим. Тогда он уговорил командира вместо запланированных сорока минут артиллерийской подготовки ограничиться десятиминутным обстрелом. Вся хитрость заключалась в том, что за лишних полчаса немцы успели бы подтянуть к участку, где готовилась атака, значительные силы, и взять их после этого было бы очень не просто. В тот раз высотой штрафники овладели почти без потерь, взяв в плен двух офицеров. Но самым приятным стало то, что на захваченном немецком складе нашлось восемь ящиков коньяка, и целую неделю дорогой французский напиток заменял им привычный чифирь.

* * *

Неправду говорят: «Вор вора терпит». Суки и «автоматчики» любили друг друга со страстью сцепившихся в остервенелой драке собак.

Все началось после раздачи пайки, когда заключенные, сбившись в «семьи», неторопливо поедали негустую баланду.

Рябой отшвырнул в сторону пустую миску и уверенно заявил:

– Не знаю, что будет завтра, а день сегодняшний принадлежит нам. Вот что, братва, не слишком ли сытно будет «автоматчикам» жрать хозяйский харч да кутаться в шубы, в то время когда мы голодаем и одеты, как блаженные во время церковных праздников? У нас впереди дальняя дорога, и сальце под кожей нам вот как нужно! – Рябой посмотрел на «автоматчиков», которые мирно черпали ложками серое варево. На лицах безмятежность и равнодушие. – Вот что, братва, попросим сначала поделиться по-доброму. Если не поможет, тогда за ножку да об сошку!

Кощей лениво хлебал баланду. Весь его вид говорил о том, что ему приходилось питаться и получше, но глаза Кощея зорко следили за тем, как ведут себя в своем углу «красные». О том, что он поселится в одной «квартире» с ссученными, Кощей знал задолго до этапа – тюремная почта всегда работала очень грамотно – и сразу понял, что от этого соседства нужно ждать неприятностей, а потому велел «автоматчикам» извлечь из тайников ножи, подправить заточки.

Кощей делал вид, что его интересует только баланда, но он уже почувствовал, что суки чем-то озабочены, а это грозило только одним – крупной пакостью. Едва ступив на паром, под завязку набитый «красной» нечистью, бывший фронтовик готов был встретить любую неприятность аршинной заточкой.

Рябой поднялся и, увлекая за собой с десяток сук, пошел в сторону «автоматчиков». Кощей продолжал беспечно дохлебывать остатки баланды. Рябой со своей кодлой остановился немного поодаль, как будто опасался попасть в некое магнитное поле, способное вихревыми потоками втянуть его на враждебную территорию.

– Кощей, мы тут с ворами малость покумекали и решили, что ты жирно живешь со своими братками. Если хлебаешь баланду, то тебе достается со дна одна гуща, если одеваешься, то напяливаешь на себя все самое фартовое. Несправедливо это, братан! Мы от голода пухнем, в рванье ходим, а ты жируешь!

Кощей молчал, но весь его вид красноречиво говорил: «Когда я ем, я глух и нем». Потом он аккуратно наклонил миску и слил в ложку несколько вязких капель. Это было обычное пойло – недосоленный перловый супец, но «автоматчик» поедал его с таким аппетитом, как будто разговлялся после долгого поста.

Кощей не смотрел по сторонам. Он знал, что справа от него с аппетитом поедает хозяйское угощение его «семья», а слева – честолюбивая «пехота», рассчитывающая в скором будущем поменять масть. Это была его главная опора, способная брать нахрапом, драться, колоть, резать. Достаточно было всего лишь одного движения, чтобы всю эту людскую массу швырнуть в такой хаос, от которого даже черти схватятся за голову.

– Что же ты предлагаешь? – наконец отложил в сторону ложку Кощей.

– Помочь ближнему, – просто ответил Рябой и осклабился. Кожа на его лице, побитом когда-то фурункулами, теперь напоминала изжеванную бумагу. – Твои братки должны отдать нам тулупы, которые они надыбали перед самым отъездом, и поделиться заначканной жратвой.

Кощей в упор посмотрел на Рябого, в его глазах что-то переменилось. И Рябой догадался, что точно так же смотрит бессмертный персонаж на царевича-нахала, посмевшего вторгнуться в его владения и увести ненаглядную красу-девицу. Да вот только не знает проклятущий оборотень, что в руках доброго молодца находится ключик от его бессмертия.

– Если будешь так рассуждать, долго не проживешь, – печально вздохнул Кощей. Не нужно было обладать тонким музыкальным слухом, чтобы услышать угрозу в его голосе.

– В рот тебе... на грош, – с усмешкой произнес Рябой с оскорбительной усмешкой.

Рябой сделал еще шаг вперед и мгновенно притянул к себе взгляды всех «автоматчиков».

Давно Кощей не пивал молодецкой крови, а сейчас желал насытиться сполна, вот только не захмелеть бы с непривычки от этого солено-пряного напитка.

Кощей протянул миску сидевшему рядом и хмуро обронил:

– Подержи!

Он поднимался неохотно, с видом человека, которому в следующую минуту предстоит браться за нелегкую работу. Сделал первый шаг, потом неторопливый второй. Даже здесь, в трюме парома, существуют границы, нарушать которые никому не позволено, пусть даже это будет такая титулованная сука, как Рябой. У «автоматчиков» в воровской стране были своя территория, свой суверенитет, и пограничные межи они берегли свято.

В поле – две воли, вот только сильнейшая всегда определяется поединком.

Удар был сильный. Он пришелся в левую скулу Рябого и опрокинул его на стоявших рядом подпаханников, да так, что только пятки сверкнули.

Словно по команде, со всех сторон поднялись заключенные. Похлебка тотчас была забыта и опрокинута, а перловая жижа обильно залила пол трюма, превратив его в каток.

– Режь блядей! – заорал Кощей и первым бросился в самую гущу ссученных. Он возвышался над толпой, как каланча над убогими деревянными хибарами. Его руки работали с силой молота, падающего на наковальню, и всякий раз опрокидывали на пол новую жертву. Нож ему был не нужен – кулаки действовали как снаряд, выпущенный из дальнобойной пушки. И в то же время он выполнял работу ледокола, за которым шел караван – «пехота» и подпаханники, вооруженные ножами и заточками.

Ссученных воров было раза в два больше, их поддерживали молодость, сытый грев, добрая хозяйская пайка и покровительство администрации. На стороне «автоматчиков» было бесстрашие, помноженное на боевой опыт.

Трюм наполнился криками, свирепой бранью. «Автоматчики», презрев численное преимущество противника, рассекли толпу ссученных и зажали их по углам. Наследники славного генералиссимуса Суворова, они помнили его незабываемую заповедь – «не числом, а умением!» – и сошлись врукопашную, чтобы доказать силу русского штыка.

Многие ссученные падали на пол, даже не успев достать заточки, те же, кто оказывал сопротивление, умирали первыми. Большинство отступило, но лишь для того, чтобы в следующую минуту с силой девятого вала обрушиться на «автоматчиков».

– Назад! – остановил дерущихся пронзительный крик.

Это успел очухаться от глубокого нокаута Рябой. Мгновенно он осознал, что еще одна такая схватка и его кодла уполовинится. А ведь до конечного пункта ой как далеко, еще не пройдено и даже сотни километров. Если так пойдет дальше, то на встречу с Муллой он явится только в сопровождении пары подпаханников. Несложно представить, какой состоится между ними диалог.

– Назад! Кому сказал! – орал Рябой.

Суки, повинуясь командному окрику, застыли, а потом неохотно попятились. На полу, в лужах крови, лежало около десятка убитых. «Автоматчики» тоже не двигались – их было слишком мало, чтобы закрепить победу.

– Если надумаете еще раз вякнуть что-нибудь подобное, перережем всех, как баранов, – строго предупредил Кощей и слегка повел огромными руками, больше напоминающими крылья. Он был готов к большой рубке.

Рябой науку запомнил крепко и старался больше «автоматчиков» не задевать. Те тоже не доверяли ссученным и на ночь выставляли караул, который нес вахту так же исправно, как если бы в ста метрах проходила линия фронта.

По тюремному «телеграфу» была пущена информация о том, что «сахалинский» десант на пароме понес значительные потери, но все-таки спешит на континент, чтобы установить сучью власть по всему Приморью. В малявах воры призывали зэков не пасовать и требовали устроить сукам кровавую баню.

Перегруженный паром пересекал Татарский пролив, направляясь к порту Ванино, где ссученным уже готовилась надлежащая встреча.

Ванинская пересылка славилась на всю страну и занимала огромную территорию. За год через эти врата, крепко перевязанные колючей проволокой, проходили десятки тысяч зэков. Это был край земли, «гнилое место», как без затей называли ее сами заключенные. Стоя на берегу залива, можно было поверить в миф, что именно отсюда ладья уносит усопших в царство мертвых.

Следующий неожиданный удар ссученные воры получили в зэковской бане. Едва разделась первая партия зэков, как двери распахнулись и в предбанник, заполненный паром, ворвались три десятка бойцов с заточками в руках; они в считаные секунды перекололи сук, и первым среди павших был Рябой. После чего с ухмылками на губах воры растворились среди банного пара.

Это был горячий привет от Муллы, который, прищурив слегка раскосые половецкие глаза, ревниво наблюдал за путешествием сахалинских сук. Это был урок всем ссученным, способный на долгое время отбить у «красных» беспредельщиков желание вмешиваться в дела «черной» масти.

Услышав об акции в Ванине, Беспалый понял, что Муллу ему не сломать. Он был не властен над ним, точно так же астроном не может повелевать звездами.

Мулла вывернулся и на этот раз.

Беспалый понял также, что если ссученный отряд двинется дальше, то его будут щипать до тех пор, пока от него не останутся одни рога.

Мулла победил его в этом споре, возможно, в самом важном в своей жизни. Беспалому также было известно, что после того, как Мулла попал в лагерь ссученных, он скоро установил в нем свои порядки. Своим подвижничеством Заки напоминал епископа, смело шагнувшего в толпу язычников, чтобы убедить их в своей вере. У воров святыней тоже является крест. И так же как и воинствующие монахи, они изничтожали скверну заточенным металлом.

Часть II

ВОЛК В НЕВОЛЕ

Глава 16

СТАНЦИЯ ПЕЧОРСКАЯ

Старики надолго смолкли, видно, потому, что думали об одном и том же. Между ними, как пограничная межа, разная вера – ни позабыть ее, ни перешагнуть. В прошлом – вся жизнь, впереди – лишь ее крохотный остаток. Собственно, и делить уже больше нечего.

Заки вдруг поднялся:

– Не заладится у нас с тобой разговор, Тиша, зря только со шконаря сорвал. – И, заложив руки за спину, сказал, посмотрев на барина: – Вели вести меня в барак, гражданин начальник, тошно мне здесь.

– Ну, смотри, Заки, – пожал плечами Беспалый-младший, – как скажешь. Эй, сержант! – окликнул он стоящего за дверью дежурного и, когда тот вошел, грубовато приказал: – Отведи заключенного!

Мулла ушел, будто в воду канул: ни кивка на прощание, ни взгляда, брошенного через плечо. Правильный, одним словом, по-другому и быть не могло. Иначе это был бы не Мулла.

Тимофей Беспалый некоторое время сжимал в руках пустой стакан, а потом обреченно сказал:

– Не получилось, значит, у нас разговора. Жаль. – И, размахнувшись, швырнул стакан в стену.

Александр лишь только улыбнулся – лютует батяня. Что с него возьмешь?

– Ухожу я, – твердо решил Беспалый-старший.

– Куда это? – не понял Александр.

– В дом престарелых. У тебя здесь тоска неимоверная, а там хоть народ шебуршится, да и потом мне казенная обстановка куда милее домашней. Есть в Подмосковье на станции Косино неплохое заведение, вот там я и обоснуюсь. Туда и позвонить в случае чего можно. А то и приедешь...

– Ну ты, батя, даешь! – не сумел сдержать своего удивления Александр. – Ты это серьезно или просто подзадорить меня решил?

– Я никогда не был так серьезен, как сейчас, – решительно ответил Беспалый-старший. – Только не отговаривай меня. Бесполезно. Если я тебе понадоблюсь, – протянул он со значением, – дашь знать!

– Хорошо, отец, – сдался Беспалый-младший.

* * *

Варяг вдруг почувствовал, как зверски он устал. Вспомнил себя молодого, когда хождение по этапам представлялось ему лишь невинной шуткой тюремного начальства. Дальняя дорога не доставляла ему неудобств, а что касается сна, то он мог спать и в переполненном вагоне, и в тряском воронке, и даже в перерыве судебного заседания. Но сейчас душа требовала покоя: ему хотелось обрести собственный угол, пусть даже с решетками на окнах, где можно хотя бы ненадолго укрыться от всевидящего ока охраны, побыть наедине со своими мыслями.

– Долго возить меня будете? – поинтересовался Варяг у начальника караула – рябого сержанта, который почти по-отечески взирал на своего нового подопечного.

И парень, позабыв про устав, согнал деланую суровость доброжелательной улыбкой и проговорил, сильно окая:

– Все! Станция Печорская. Приехали. Колония тут недалеко, в поселке. Пару километров отсюда. – Потом его лицо мгновенно напряглось, и он сурово распорядился: – Заключенный номер триста сорок четыре...

– Отставить! – услышал Варяг за своей спиной начальственный бас. – Я начальник этой колонии, подполковник Беспалый Александр Тимофеевич... Хочу сделать тебе небольшое напутствие: прежде чем портить мне кровь, сначала советую как следует подумать... Нам ведь с тобой ой как часто придется встречаться! Я могу устроить тебе командировку в одну из тюрем, где найдется немало зэков, желающих проверить тебя на вшивость!

Александр Тимофеевич намекал на камеры, в которых содержались «изгои». Каждый из них был приговорен тюремным сообществом к смерти за серьезные прегрешения перед воровским миром: это могло быть предательство или убийство уголовных авторитетов, сотрудничество с милицией. Каждый из них готов был выполнить любой приказ начальства, лишь бы только не оказаться в общей камере.

– А ты попробуй, – серьезно отозвался Варяг. – Посмотрим, что из этого выйдет. Я своих вшей еще в малолетке вывел...

– Ладно, ступай! – мрачно буркнул Беспалый. – У нас еще будет время, чтобы побеседовать по душам.

Один из солдат распахнул дверь воронка, и Варяг шагнул в его зарешеченное нутро.

Глава 17

ЗАПОМОЕННАЯ ХАТА

Сначала открылась амбразура, и в полутемном проеме показалось усатое лицо сержанта Федосеева. Это был тертый жизнью, битый строгим начальством и приниженный стервой-женой человек. Узкому кругу зэков было известно, что за хорошие деньги он мог принести с воли чай и сигареты, передать весточку в соседнюю камеру.

До окончания службы ему оставалось немногим более полугода, и он мечтал о том времени, когда можно будет заняться огородом и всласть понянчить годовалую внучку.

Именно ощущение близкой свободы поднимало у него настроение, и он уже второй месяц подряд перешагивал порог здания тюрьмы с оптимизмом базарного Петрушки.

– Здесь вас словно сельдей в бочке, но ничего, от одного теснее не станет, – буркнул он.

Амбразура громко хлопнула, потом дважды щелкнул замок, и металлическая дверь неохотно повернулась на петлицах.

В камеру, с сидором в руках, вошел мужчина лет тридцати. Он дружелюбно улыбнулся, не избегая настороженных взглядов, а когда за его спиной громыхнула дверь, вздохнул:

– Кажись, прибыл!

Потом он неторопливо развязал сидор, достал из него две банки сгущенки, три пачки чая и громко объявил:

– Это на общак!

На лицах сокамерников заиграли довольные улыбки. Парень оказался свой! Стоящего человека можно распознать с одного взгляда. Сразу видно, что он не только знаком с неписаным тюремным уставом, но скорее всего один из тех, о ком говорят, что он каторжный бродяга.

– За что сел? – поинтересовался Лука и лениво потянулся за угощениями. Лука в хате был смотрящим, он же держал общак, здесь даже сигарета не выкуривалась без его ведома.

– Кража со взломом. Взяли хату одного ширмача в Нижнем Новгороде. Пять комнат у него, и все добром заставлены. Вывезли быстро, как надо, да мусора на хвост наводчику сели. А он, падла, всех нас заложил одного за другим.

– Сука первейшая! – поджал губы Лука. – Его бы наказать за это. Потаскал бы гребешок с пяток лет.

Он аккуратно уложил последнюю пачку чая в небольшую котомку.

– Я уже шепнул об этом кому надо! Он не успеет прийти на зону, а там о его стукачестве уже известно будет. Так что блатные его встретят как полагается, – уверенно пообещал новенький.

– Тебя как звать-то?

– Алексей. А погоняло у меня Керосин.

– Керосин? – удивился Лука. Ему все больше нравился этот жизнелюбивый паренек. Такие люди на любой зоне мгновенно становятся своими и неласковый быт пересылок воспринимают как всего лишь небольшое дорожное приключение. – Что так?

– А я в молодости керосинил больше, чем другие.

Его открытость вызвала улыбки на лицах заключенных.

– Теперь с этим тебе придется завязать надолго.

– Сладим! – бодро отвечал Керосин и присел на нары.

– Значит, чалился?

– Приходилось...

– И на какой киче парился?

– В Соликамской колонии.

– Бывать там не приходилось, но о порядках наслышан. За что попал?

– За кражу. Шесть лет просидел. Дали три года, но на чалке раскрутился.

– А какой ты масти?

– Обычной. Из мужиков... А может быть, чайку сварганим?

Лука кивнул на мужиков, обнаженных по пояс, и уныло ответил:

– Чифирь – хорошее дело. Но все, что можно было сжечь, уже спалили. Ты только посмотри на них – рубахи на дрова пошли!

– Ну, это дело поправимое, – весело отозвался Керосин и закинул ногу на ногу. – А это чем не дрова? – вытянул он из носка тряпицу.

Платочек оказался из чистейшего хлопка. Только зэк, искушенный в тонкостях приготовления тюремного чая, мог оценить по достоинству подобный подарок. Такой материал не плавится и горит практически без дыма, а жара от него столько, что уже через минуту кружка с водой начинает кипеть.

– Давай зачифирим, – охотно согласился Лука. В его глазах загорелись веселые искорки. – Мужики, спичками не поделитесь?

Сидящий рядом парень протянул мятый коробок. Лука налил из чайника воды, разорвал платок на несколько лоскутов. В тюрьме он славился как один из самых опытных чифиристов – умел минимально расходовать дрова и колдовать над настоем даже с закрытыми глазами. Зэкам памятен был случай, когда он через амбразуру разговаривал с сержантом Федосеевым в тот самый момент, когда втихаря варил чифирь. Одно дело, что подобное баловство запрещалось тюремной администрацией и за такую шалость можно было угодить на неделю в изолятор, но важнее было другое – не испортить драгоценный напиток и проварить его дважды до нужного цвета. А это, несомненно, больше, чем обыкновенное ремесло, скорее всего это соизмеримо с настоящим искусством.

Уже через пять минут чифирь был готов, и мужики пустили кружку по кругу. Вначале полагалось сделать по одному глотку, а он-то и был самый сладкий. Чифирь позволяет ненадолго позабыть о толстых стенах каземата, утонуть в приятных грезах и ощутить некое подобие счастья.

Не беда, что это всего лишь иллюзия...

Потом следовали второй и третий глотки. Их полагалось делать не спеша, наслаждаясь кайфом, который обжигающей волной расходится по всему нутру. Эта благодать помогает некоторым зэкам не лезть от тоски на стену и вспоминать все светлое, что осталось на воле.

– Где же ты был раньше-то? – млел от счастья Лука, бережно держа в руках кружку с горячим чифирем. – Мы ведь без чая помирать собрались. А то еще хуже, перегрызли бы друг друга в тесноте, как крысы в бочке.

Керосин остался доволен похвалой.

– Спрашиваешь, где я был? Там уже мусора толпятся. Шмонают. Да все без толку.

– И то верно!

Новенький сделал глоток, другой, а потом, как и положено в таких местах, передал драгоценный напиток соседу.

За чифирем позабыли даже приглядывать за «дорогой» – одной из главных святынь тюрьмы. Именно «дорога» связывает осужденных с волей; благодаря ей заключенные узнают тюремные новости; именно по ней передаются приказы генералов преступного мира.

Действует «дорога» несложно: через решетки соседних камер протягиваются крепкие нитки, к которым крепятся послания зэков, достаточно потянуть за нить, чтобы привести дорогу в движение.

Листок бумаги робко вынырнул из-за угла, как будто хотел убедиться в безопасности происходящего, и, обнаружив, что ничего ему не угрожает, медленно пополз дальше. Малява остановилась в самом центре зарешеченного окна и терпеливо стала дожидаться, когда на нее обратят внимание. А зэки в это время увлеченно смаковали чифирь, полагая, что не существует в эти минуты более важного занятия, чем бестолковая, но проникновенная трепотня между обжигающими глотками.

Первым маляву заприметил Егорка Малышев, двадцатипятилетний малый с шершавой кожей, какая бывает только после сильного обморожения. Именно за этот недостаток он и был прозван сокамерниками Чешуей.

Егор отставил кружку, виновато улыбнулся и сказал:

– Васил, нам маляву послали. Сам прочтешь?

Васил был в камере признанным авторитетом. Он был старшим не только по возрасту, но и по опыту, немудрено – три ходки по пять лет каждая. Он был хорошим знатоком лагерной жизни, а среди новичков прослыл терпеливым агрономом, способным привить крепкую веточку тюремных традиций к самому чахлому ростку.

Васил был ответственным за дорогу и все малявы читал первым. Только после этого доводил тюремный глас до обитателей камеры. Но не было сейчас силы, которая смогла бы оторвать его от чифирного ритуала. Ему приятно было держать горячую кружку в руках и чувствовать, как ее тепло разливается по всему телу.

– Ладно, читай, – великодушно разрешил Васил и сделал очередной глоток, который показался ему на редкость вкусным.

Чешуя распаковал маляву. Мужики сидели на корточках, образовав широкий круг. И если бы не знать, что они попивают чифирь, можно было бы подумать, что зэки участвуют в каком-то таинстве.

– Прочитай! – протянул Чешуя маляву Луке, который ревниво наблюдал за тем, как кружка с чифирем переходила от одного зэка к другому.

– Да что с тобой, Чешуя?! – глянул Лука на парня, который стал белее мела. Сейчас особенно было заметно, насколько он некрасив. Он напоминал ящерицу, с которой клочками сходит старая кожа. – Ну, давай сюда!

Его насупленные брови, сжатые губы выражали явное неудовольствие: он давал понять недоумку, что в тюрьме также существуют важные дела, от которых отрывать не рекомендуется.

Кружка с чифирем уже совершила полный круг. Сосед, сутулый старичок, угодливо протянул Луке кружку. Лука, отстранив его руку, взял маляву. На своем тюремном веку он прочитал их не одну сотню и был глубоко уверен в том, что не существует посланий, ради которых можно было бы отложить чифирь.

Сидельцы безучастно наблюдали за тем, как Лука читал письмецо. Прочитав его, он принялся бережно разглаживать смятые уголки листка, как будто хотел оставить записочку себе на память.

Сутулый услужливо протянул ему кружку, в глубине души надеясь, что тот откажется в пользу других. Но Лука взял кружку с чифирем. Рука его дрогнула, и густая черная жидкость пролилась на пальцы, на живот.

Лука несколько раз взболтнул содержимое кружки, выплеснув несколько черных капель на пол, а потом с силой плеснул горячий напиток Керосину в лицо.

– А-а-а-а! Что ты делаешь, сука! – вскочил парень и метнулся к умывальнику ополаскивать обожженное лицо. – За что?!

– Лука, ты че? – вступился за Керосина широкоплечий вор-домушник по кличке Рваный. Он уже давно устал от начальственных замашек Луки и дожидался удобного случая, чтобы пнуть его под самый дых. – За такое знаешь что бывает?

– Может, ты для начала поинтересуешься, с кем сидишь?! Почитай! – Лука швырнул маляву Рваному.

Тот не побрезговал, подобрал с пола клочок бумаги. Прочитал.

Керосин стоял подле умывальника. Он усердно ополаскивал лицо и стряхивал с одежды черные чайные хлопья. Его обожженное лицо густо запунцовело.

– Да его, гада, убить мало за это! – рявкнул Рваный.

– Вы что в темнило играете? – подал голос сутулый сосед Луки. По его разочарованному лицу было видно, что он больше всех сожалел о пролитом напитке и если бы не традиции тюрьмы, то, позабыв про брезгливость, собрал бы чай и припрятал его до худших времен.

Старик был из самой надоедливой человеческой породы: «оставь мне»! Именно такие, как он, караулят курящего, когда он делает сладкие затяжки; именно они без стеснения заглядывают в кружку с чифирем; именно такие же с собачьей преданностью смотрят на получателя посылки во время ее дележа.

– В чем дело, Лука?

– В чем дело, спрашиваешь?! – с негодованием воскликнул Лука. – А в том, что мы все запомоились, за один раз! – Он зло вырвал у Рваного записку. – Послушать хотите?

– Читай!

– «Братва! Будьте настороже, к вам подсадили петуха с погонялом Керосин. Выделите ему место у параши, там, где положено сидеть пидорам. С приветом к вам кореша из триста седьмой хаты».

– Да его убить за это надо! Он же всех нас запомоил! – злобно зашипел Рваный, прервав молчание.

Каждый входящий в камеру новичок обязан был объявить о своем тюремном статусе. И если законный вор входил с гордыми словами: «Я за вора!», то обиженный перешагивал порог всегда неуверенно и виновато объявлял о своей птичьей принадлежности. Если опущенному удавалось скрыть факт, что он некогда нанюхался параши, то правда все равно выявлялась на этапе или в колонии. Но всякий раз молчуна немедленно приговаривали за оплошность.

А к запомоенным причислялся каждый, кто хоть однажды сел с ним за один стол.

– Тридцать человек запомоил!

Лука пнул кружку с остатками чифиря – прикасаться к ней руками было нельзя и обращаться с ней следовало с такой же осторожностью, как и с вещами туберкулезника.

– А запомоил ли? – усмехнулся Чешуя. – Кто еще в тюрьме, кроме нас, узнает, что он вместе с нами чифирь пил?

– Падла! Мы его за человека приняли, в «семью» взяли...

– Ты предлагаешь его убить? – спросил Лука, грозно глянув на Керосина.

На этот раз взгляд его был совершенно иным: так смотрит охотник на раненого кабана, пытаясь определить на глаз, сколько килограммов мяса в этой мохнатой туше.

– А что нам остается?

Керосин стоял у дверей. Вид его был жалок. В эту минуту трудно было поверить, что еще полчаса назад он уверенно вошел в дверь камеры с видом бывалого уркача и своим добродушием мгновенно расположил к себе всех сидельцев.

Сейчас он походил на обыкновенного опущенного, каких в каждой колонии мужики используют вместо баб.

– Да вы что, братва?! За что же?

Теперь это был получеловек, и его мнение не учитывалось вовсе.

– Что?! – шагнул к Керосину Рваный. – Ты нас братвой назвал?! В петушиную стаю зачислил?!

– Да я...

Сильнейшим ударом в челюсть Рваный сбил Керосина с ног и потом долго пинал его ногами.

– Вот тебе, пидор! – Рваный старался угодить носком ботинка в лицо Керосину. – Мы его за человека посчитали, рядом с собой посадили. А он запомоить нас решил!

Рваный успокоился только тогда, когда Керосин громко захрипел, изрыгнув на пол кровавую пену.

– Никак ли убил? – безучастно поинтересовался Лука.

– Да живой! Такая падаль, как эта, долго живет, – зло процедил Рваный сквозь зубы. И, оглядев насторожившихся мужиков, добавил: – В общем, так... Кто возьмет на себя грех и порешит петуха? Если мы не сделаем этого, тогда каждый из нас будет запомоенным... Я предлагаю кинуть жребий!

Лука оказался провидцем. Едва Рваного посадили к ним в камеру, как он сразу понял, что именно с этим кадром в дальнейшем у него возникнут самые крупные неприятности.

Рваный был опытным обитателем тюрьмы, держался среди осужденных уверенно и делал заявку на лидерство, а вот этого Лука простить ему не мог. Он не любил командовать, но не привык и подчиняться чужой воле и готов был спорить даже в том случае, когда правда была на стороне Рваного.

Последние слова Рваного являлись очевидной заявкой на лидерство. Лука подумал, что если так пойдет и дальше, то домушник задвинет его локотком в самый дальний уголок камеры.

– Нас здесь тридцать человек, Рваный, но никто из нас не сидел за мокруху... – резонно заметил Лука. – Одно дело потрошить хату, и совсем иное дело – порешить человека... Пусть даже такого.

Рваный нахмурился:

– Что ж ты предлагаешь, Лука? Чтобы после СИЗО мы пополнили барак пидоров?

Он даже и не пытался скрыть своего раздражения. Ему надоело бессмысленное противоборство с Лукой, который хотя и считался авторитетом, но частенько вел себя как последняя размазня.

Керосин уже поднялся и занял надлежащее место, у параши. Было видно, что парашу ему довелось обжить еще до этой хаты, а верхом на крышке он чувствовал себя так же уверенно, как казак на резвой кобыле.

Лука мог настоять, чтобы кто-то из новичков взял на себя смертный грех, однако он предпочел устроить дискуссию.

– А где гарантия, что после смерти Керосина кто-то из нас не проболтается? А?! Ведь тогда могут и суд устроить? А там спросят строго!

Рваный не мог не признать, что в словах Луки была своя правда, хотя бы потому, что каждый из них жил по законам тюрьмы, нарушать которые было куда опаснее, чем Уголовный кодекс. А пренебрежение неписаными правилами, выработанными многими поколениями зэков, воспринималось ворами едва ли не как личное оскорбление.

Одна из тюремных заповедей гласила: о всех происшествиях сообщать смотрящему СИЗО.

– И что же ты предлагаешь? – Голос Рваного слегка смягчился.

– Нужно отослать ответную маляву на Камчатку. Там сидят воры неглупые, мне кажется, они нас должны понять. А теперь спросим у всех... Братва, кто за то, чтобы отписать авторитетам?

Самые уважаемые воры тюрьмы сидели в хате, которая называлась Камчаткой. Свое название она получила оттого, что помещалась на верхнем этаже тюрьмы, в дальнем конце коридора. Там хата была светлая и просторная, если в обычные камеры запихивали как минимум по тридцать человек, то на Камчатке их было всего лишь пятеро. Именно они управляли жизнью СИЗО и разгуливали по коридорам, как по собственной даче. Поговаривали, что, когда ворами в здании СИЗО был организован сход, начальник тюрьмы лично распорядился принести в хату к авторитетам ящик водки. Ни для кого не было секретом то, что обитатели Камчатки частенько покидали здание тюрьмы, сопровождаемые доверенными лицами хозяина. При этом офицеры из охраны очень напоминали телохранителей при важной персоне.

– Возможно, Лука прав, – высказался Чешуя. – Чего нам напрасно нарываться на неприятности? Воры все равно узнают обо всем в подробностях. Тогда уж точно не отмоешься. Нужно отписать!

– Кто еще хочет высказаться? – Лука посмотрел на помрачневших мужиков.

– Нужно отправить!

– Согласен!

– Согласен!

– Пусть Камчатка нас рассудит.

– Воры там с понятием, мужика просто так в обиду не отдадут.

– Чешуя, достань бумагу! – распорядился Лука. Он с удовольствием отметил, что сокамерники вновь подчинились его воле. – Пиши! – Чешуя вырвал из блокнота лист и выжидательно посмотрел на Луку. – «Камчатка! Обращаются к вам жильцы хаты триста восемьдесят пять как к высшей власти в нашем каземате. Очень надеемся, что вы поймете нас и рассудите по совести. А дело вот в чем... В нашу хату подсадили петуха. Свою масть он скрыл. Гребень сел за наш стол, жрал из нашего общака, а потом пришла малява от вас, и мы узнали, что он опущенный. Камчатка, только в ваших силах смыть с нас пятно позора». А теперь, братва, ставьте свои подписи!

Первым расписался Чешуя: угловатая размашистая закорючка залезла на последнюю строчку и криво уперлась в край листка бумаги. Затем расписался Рваный, а уж потом оставили свои клички на листке бумаги и остальные мужики.

Последним расписался Лука. И когда была поставлена последняя буква, он аккуратно свернул маляву и протянул ее Василу.

– Поставь на «дорогу». Скажи, что для Камчатки.

Маляву закрепили на «дороге», а потом потянули за крепкую шелковую нить, и письмецо отправилось в обратный путь.

– Братва, это посланьице для Камчатки! Ждем ответа, как матушкиной посылки!

– Не беспокойся, браток, доставим к месту, – заверил Чешую сильный звонкий голос из соседней хаты.

– Ждем, бродяги... А ты, сучара, молись богу, – зло бросил Лука в угол, где утирал разбитое лицо Керосин. – Если что... так собственноручно придушу!

Ответная малява вернулась через два с половиной часа. Увлекаемая «дорогой» – крепкой шелковой нитью – она уверенно вторглась в пределы зарешеченного оконного проема и застыла в середине решетки. Небольшой листок был воплощением воли Камчатки – высшего суда тюрьмы.

Васил осторожно снял маляву с дороги, как если бы это была редкая рыба, угодившая на крючок, и, едва скрывая волнение, развернул письмо.

– Читай! – коротко распорядился Лука.

– «Братва! Привет вам от Камчатки. Хотим сказать, что долго думали над вашей бедой и очень высоко оценили вашу искренность. Поступок ваш вызывает уважение, не каждый из мужиков способен на откровение. А потому нам вас жаль, чисто по-людски. Но исходить мы должны из тех правил, которые знает мать-тюрьма. – Чешуя оторвал взгляд от письма и посмотрел на мужиков, которые с открытыми ртами взирали на читавшего. – Среди вас имеются бродяги, за плечами которых не одна ходка, а потому они должны согласиться с нами, что каждый, кто пил с гребнем из одной посуды и сидел с ним за одним столом, считается запомоенным. Выходит, запомоенной должна быть вся ваша хата, – понизил голос Чешуя почти до шепота. – Мы вправе пустить маляву по СИЗО, что триста восемьдесят пятая хата запомоена целиком, но мы ценим вашу честность и воздерживаемся от такого решения. Мы не станем определять вашу судьбу. А потом, среди нас нет законного, что посмел бы взвалить на себя такой груз. Советуем вам отписать маляву в колонию к Ореху, который там за смотрящего. Как он решит, так тому и быть! А петуха, что запомоил всю хату, нужно наказать крепко, так, чтобы это было хорошим уроком для прочих недоумков. Бог вам навстречу. Сидельцы Камчатки». Все, братва, что делать-то будем? Лука?

– Что делать, спрашиваешь? У нас ничего не остается, как отписать про все это Ореху на зону.

– Лука, ты многих авторитетных знаешь, с Орехом не приходилось встречаться?

– Приходилось, – протянул Лука в задумчивости.

* * *

Одно время Лука работал на авторынке с бригадой «кидал», которым покровительствовал новоиспеченный вор в законе Мишка Орешин по кличке Орех. Он был необычайно жаден до грошей, и в его кассу шли приличные отчисления – треть выручки.

Однажды бригада стала роптать, воспротивившись таким немилосердным поборам, но уже на следующий день лидера группы, красивого высокого парня по кличке Блондин, нашли с перерезанным горлом.

Поговаривали, что у Ореха в органах имеются весьма высокие покровители, однако такой упрек никто не осмелился бы бросить ему в лицо.

И все-таки Орех был вором, за которым стояли не только «шестерки» и быки, но и весьма уважаемые люди. Люди, с которыми невозможно было не считаться.

Орех был из тех воров, которые во всем искали свою выгоду. Если он выступал в роли третейского судьи, то непременно брал с каждой стороны огромные комиссионные. Говорили, что его личный счет давно перевалил шестизначную цифру в долларовом эквиваленте.

Второй раз Лука столкнулся с Орехом четыре года назад, когда, оставив воровское ремесло, решил заняться, как ему казалось, более доходным делом – старательством. Он тогда даже и не подозревал, что обширные магаданские земли уже давно были распределены между законными ворами и каждый «дикий» добытчик обязан был после окончания сезона внести внушительную сумму в воровскую кассу. Бывали такие смельчаки, которые отваживались говорить авторитетам: «Нет!» – и неведомыми дорожками пускались через всю Сибирь. Многих из них потом находили с проломленными черепами за тысячи километров от старательских мест.

Орех отвечал за доставку золота на Большую землю, по его каналам проходили килограммы драгоценного металла. Курьерами назначались наиболее доверенные люди сходняка, но даже они не подозревали о длине «золотой» цепи и о конечном пункте маршрута.

В курьеры Лука попал не по собственной воле: в его планы не входило трястись в пассажирском вагоне, ночевать на пыльных полках с чужим золотишком под головой. Лука намеревался отоспаться после длиннющего полярного дня где-нибудь в сосновом бору в Подмосковье, поближе к реке или озеру, чтобы можно было подергать из прозрачной воды золотистых карасиков и помечтать о предстоящей безбедной жизни. А потом, вдоволь насладившись бездельем, поменять намытое золотишко на английские фунты или американские «грины».

Однако его сладостным планам не суждено было осуществиться, хотя вначале все складывалось именно так, как он и предполагал, – ему удалось скрыть часть намытого золота, и поэтому в воровскую кассу он сделал небольшой вклад. А на следующий день он не удержался и по пьянке рассказал об этом шлюхе, которую подцепил в дешевом ресторане на три часа.

Утром к нему заявился Орех в сопровождении трех урок и, достав из кармана колоду карт, заговорил:

– Я слышал, что ты большой игрок в карты. Вот я предлагаю тебе на выбор. Если ты вытаскиваешь пиковую масть, то твою голову найдут в мусорном ящике. Догадываешься почему?

– Догадываюсь, – не стал препираться Лука, полагая, что в противном случае визитеры могут ускорить свое обещание. Всему виной была бутылка виски, которую он в тот раз взял с собой. Она-то и заставила его позабыть об обычной осторожности и способствовала тому, что он развязал язык.

Орех тщательно перетасовал карты и протянул их Луке:

– Не переживай, они не крапленые.

– Ты не сказал, что будет, если я вытащу другую масть.

– Ах вот оно что... Тогда ты будешь жить! – заверил Орех. – Но все твои сбережения поступят в воровскую кассу... Чего ты молчишь? Или ты не желаешь помочь ворам? Молчишь... Ну и хорошо. Я знал, что мы с тобой поладим. Разве таким симпатичным людям, как твои гости, можно отказать? Ха-ха! Но это еще не все, остальное будет зависеть от того, какую ты вытащишь масть. А теперь тяни!

Лука, стараясь не выдать волнения легким подрагиванием пальцев, потянулся к колоде.

Выпал бубновый туз.

– Видно, тебе еще придется пожить. Мы забудем твой грешок перед общаком, если ты перевезешь двадцать килограммов золота до Екатеринбурга. Не думай, что ты будешь один, за тобой будут следовать мои люди. Но предупреждаю, если произойдет что-то непредвиденное, например, золото пропадет или вдруг на тебя натолкнется наряд милиции... Тогда вот в этой сумке будет твоя голова. – И он кивком головы показал на одного из визитеров, сжимавших в руках огромную сумку. – Возьми билеты. – Орех небрежно бросил на стол конверт. – Сначала доберешься до Магадана, а оттуда местными авиалиниями до Певека. В здании аэровокзала тебя встретит невысокий человек с седыми усами, погоняло у него Палыч. Ты будешь выполнять все его распоряжения. Он поможет тебе доставить золото в самолет, а уже в Москве тебя встретят мои ребята. В этом сверточке немного денег. – Орех усмехнулся и добавил: – Не вздумай играть в карты и больше не покупай виски. Это весьма пагубно может отразиться на твоем здоровье. Все!

Лука, изрядно помучившись, довез золотишко по назначению и в Москве вручил его плешивому крепенькому мужичку, который не преминул поинтересоваться, крепко ли держится его голова на плечах.

После этого Лука частенько просыпался от кошмарного сна: голова его вдруг слетала с плеч и катилась по ступеням, конца которым не было видно...

Лука знал об Орехе немного, но о том, что он был коварен и злопамятен, говорили многие, и это, естественно, отпугивало от него людей. И только острая необходимость заставила Луку обратиться к этому опасному вору.

– Я сам отпишу Ореху, – хмуро пообещал Лука, – думаю, он нас рассудит.

Глава 18

СМОТРЯЩИЙ ПЕЧОРСКА

Свою карьеру смотрящего Печорской колонии вор в законе Орех, а в миру Михаил Петрович Орешин, начал после разговора с капитаном Беспалым. В то время Орех был «гладиатором» у одного из авторитетов беспаловской зоны, и в его обязанности входило душить всякое сопротивление в стане мужиков.

Несмотря на то что Орех был среднего роста и имел щупловатую фигуру, его побаивались – он был резок, злобнонепредсказуем и одним ударом мог опрокинуть двухметрового верзилу.

Самое большее, чего он желал, впервые загремев на зону, так это стать одним из авторитетов или, во всяком случае, добраться до подпаханника и жировать вместе с блатными за одним столом. О роли смотрящего он и мечтать не мог!

С мусорами, как и всякий вор, Орех всегда держался на стреме и общался с ними исключительно по делу, прекрасно сознавая, что более близкое знакомство может закончиться не только поломанной воровской карьерой, но и преждевременной кончиной. Если когда и возникали между вертухаями и зэками какие-то приятельские отношения, то прочие уголовники посматривали на них косо, полагая, что от такой дружбы веет ядовитым запашком измены.

Однако с Александром Беспалым у Ореха вышло по-другому. Беспалый сумел найти ключик к Ореху и скоро завербовал его, пообещав серьезные поблажки. Он контролировал каждый его шаг, и первое, что присоветовал Ореху, так это стать отрицалой.

В то время Беспалый уже был кумом. Он держался просто, заразительно хохотал и лихо рассказывал похабные анекдоты. Позже Орех убедился в том, что правильно говорили в лагере, будто бы в каждом отряде у Беспалого были свои люди и о жизни на зоне он был осведомлен не хуже, чем сам пахан. За маской простака скрывался необыкновенно изворотливый, расчетливый и гибкий ум. Александр Беспалый способен был благодаря необыкновенному обаянию обратить в свою веру любого зэка, выманить у человека из кармана последний рубль. Если бы не знать, что он носит форму офицера МВД, то его вполне можно было бы принять за блатного, который чалился едва ли не во всех зонах Сибири-матушки.

В облике Беспалого проскальзывало что-то от авторитетного вора, знающего себе цену и силу сказанных им слов. Возможно, воровские жесты и слова к нему пришли при общении с подопечным контингентом, но, всего вероятнее, будучи потомственным тюремщиком, он неосознанно скопировал линию поведения блатных еще в далеком детстве. И, даже надев погоны, не сумел избавиться от въевшихся привычек.

Орех был уверен, что если бы судьба у Александра надломилась в середине его пути, то вместо ретивого офицера внутренних войск из него вышел бы крепкий пахан. Угоди он под статью, даже для блатных стал бы крепким орешком. Именно такие, как он, верховодят в ментовских зонах, «поносят» судей и держат за баб бывших прокуроров.

«Сотрудничество» Ореха с кумом не осталось незамеченным блатными. О делах Ореха поползли слухи. Но, правда, доказать никто ничего не мог, а Орех жестоко наказывал любого, кто поднимал на него хвост. И все же ему приходилось все время быть настороже...

Первое настоящее испытание выпало на долю Ореха на втором году его работы на Беспалого, когда к ним в колонию перевели пацана, с которым он чалился когда-то на малолетке. Звали парня Рябина. Кликуху свою он получил за красный цвет лица – яркий румянец на щеках делал его похожим на школьника-старшеклассника, прибежавшего в теплую квартиру с ядреного январского мороза. Пробыв положенный месяц в карантине, Рябина сразу заявился к Ореху.

– Привет, земеля! Едва на зону попал, а о тебе мне уже все уши прожужжали. Никогда бы не подумал, что ты в отрицалы подашься. А ведь я тебя совсем другим знал! – доброжелательно скалился Рябина. – Потом Рубан мне кое-что порассказал... Слыхал о таком? Будто ты у него в «шестерках» бегал? Косяков на тебе груда. Даже запомоить хотели. Чего же ты так расстроился, Орех? Я вижу, что ты даже в лице переменился. А говорили, что ты ничего не боишься и что будто бы для тебя карцер домом родным уже стал. Неужели, земеля, зэки врут?

Когда Орех услышал о Рубане, своем заклятом враге, он едва удержался, чтобы не всадить «вилку» из растопыренных пальцев Рябине в оба глаза. Но, вспомнив наказ Беспалого, сразу остыл: начальник колонии предостерегал его от необдуманных шагов и подсказывал, что путь наверх легче преодолеть не через мордобой, а с помощью тонкой интриги. Да и что это за вор, если он при первом удобном случае машет кулаками!

Орех через силу улыбнулся:

– Видно, врут.

Рябина по-приятельски потрепал кореша по плечу и объявил:

– Я так и думал, дружище!

И, насвистывая, не спеша отошел в сторону.

* * *

В этот же вечер Орех встретился с Беспалым. В комнате, где отдыхала охрана, было по-холостяцки просто: стол, два поцарапанных стула, в углу умирающая пальма. Единственным украшением оставались пестрые занавески, вышитые под лубок.

Александр Тимофеевич внимательно выслушал его, потом метким броском закинул окурок «Беломора» в корзину для мусора.

– Он съест тебя! – просто объявил Беспалый. – Ты не хуже меня знаешь эту породу. И если ты разок спасуешь перед Рябиной – на зоне все об этом будут знать.

– Что же вы мне посоветуете в таком случае?

– Советы здесь не помогут, нужно действовать. Надо поставить Рябину на место, да так, чтобы об этом узнали все! Конечно, я могу перевести его в другой лагерь, могу поместить в пресс-хату, где сластолюбивые мужики распорют его до кишок, но у меня для него есть оружие пострашнее. Да, кстати, ты слышал о таком законнике, как Варяг?

Орех даже слегка обиделся. Варяг был законником всероссийского масштаба, и о нем знал каждый блатной.

– Лично мне с Варягом встречаться не приходилось... Все-таки он законный, а я всего-навсего простой подпаханник. Но слышать о нем, конечно, приходилось.

– По данным МВД, это один из самых авторитетных законников в России. Его влияние в зонах увеличивается с каждым годом. Мне непонятно, кто его поддерживает, но за ним, похоже, стоят какие-то очень крупные фигуры...

Беспалый умолк. Сведения о Варяге относились к особо секретным, и негоже было выкладывать стукачу все, что знал сам Беспалый. А известно ему было, что сразу после своей последней ходки Варяг по поручению сходняка отправился по регионам России, чтобы ускорить перевод денег в общак. Воры готовили тогда крупную акцию, и во многих колониях должны были произойти волнения, а для этого требовались большие деньги. Трудно представить, что было бы, если в одно и то же время заключенные разных лагерей России, вооружившись заточками, бросились бы на охрану. Чтобы усмирить эту армию зэков, не хватило бы всех российских войск. Вся операция проводилась в чрезвычайной тайне, о ней знал только небольшой круг людей. Утечка информации произошла за неделю до назначенного срока. Тогда лагерное начальство вовремя приняло надлежащие меры – наиболее дерзких отправили в ШИЗО, остальных перебросили в другие колонии. После провала акции воры в законе устроили в Самаре большое толковище, на котором приговорили двух законных, ответственных за связь между зонами. И еще троих, отвечавших за конечную стадию операции, тоже наказали. И до сих пор никто не знал, что о готовящемся восстании стало известно из ближайшего окружения Варяга. В это время он разъезжал по России с тремя громилами, одним из них был Рябина. Они выполняли отдельные поручения Варяга. Рябина, например, отвечал за доставку маляв в зоны. О готовящемся восстании узнали именно через него, когда он в доверительной беседе за кружкой пива проболтался своему бывшему подельнику. И не ведал дурашка Рябина, что тот уже в течение четырех лет регулярно составляет докладные на имя начальника УИНа и подписывается псевдонимом «Призрак».

– Словом, – прервал молчание Беспалый, – за твоим дружком есть кое-какие грешки. Он ходил в пристяже при Варяге и однажды разболтал кое о чем. По его вине многим законным накинули срока, а двоим намазали лоб зеленкой. Ты ему намекни, что кое-что знаешь об этом. Думаю, что этого будет вполне достаточно...

Орех победно улыбнулся: ему стало ясно, что теперь Рябина ему совсем не опасен. Недавний страх перед ним сейчас казался Ореху почти смешным. Подумать только, ему казалось, что Рябина приобрел над ним власть!

– Если авторитеты узнают о подвигах Рябины, то начнут резать его на мелкие кусочки, – заключил Беспалый.

Орех даже состроил болезненную гримасу, представив, как острые кусачки впиваются в тело Рябины.

– Так ты понял, что тебе надо делать?

– Да!

– А теперь ступай! Если зэки будут спрашивать, зачем я тебя вызывал, скажешь, что по твоему делу обнаружился новый свидетель. А вообще, без нужды ко мне не заявляйся, это вызовет подозрения.

– Что я, без мозгов, что ли? Могли бы и не говорить!

– Если не поможет и это, тогда придется отыскать охотников посадить его на «хрящ любви»! А пидорасу веры нет, что с него возьмешь.

Беспалый рассуждал, как бывалый зэк, и создавалось впечатление, что сам он имел дело с немалым количеством «олек» и «галок», отдающих свою любовь за недокуренную сигарету.

Орех поднялся и, кивнув на прощание, вышел. Он посмотрел на часы. Через пятнадцать минут зэки-вахтеры закроют входы в локальные участки, и колония, разбитая высокими заборами на сектора, замрет до следующего утра.

Долго искать Рябину не пришлось: он как будто дожидался Ореха и сам вышел к нему навстречу из барака. Вор держался свободно, увидев Ореха, широко раскинул руки.

– Здравствуй, землячок, – весело произнес он и, остановившись в двух шагах, спрятал руки за спину. – Если я тебя обниму, то не запомоюсь?

– Все зависит от тебя, – усмехнулся Орех. Он держался спокойно, этому обстоятельству способствовала внезапно обретенная безграничная власть над бывшим приятелем. Только от одного Ореха зависело, как следует поступать дальше: вбить в его судьбу осиновый кол или все-таки дать шанс выжить. – Я тут прослышал, что ты раньше охранял Варяга...

От внимательного взгляда Ореха не укрылся страх, который появился на лице Рябины. О его работе на Варяга было известно самому узкому кругу воров, но даже они клялись, что сделаются суками, если хоть однажды обмолвятся о делах Варяга и его людях.

– Что ты этим хочешь сказать... земеля? – набычился Рябина.

– Дурачок, думаешь испугать меня? – Орех широко улыбнулся. В его голосе послышались певучие нотки. – А ведь бояться тебе нужно самого себя. Разве не из-за твоего длинного языка на смерть уговорили двух законных?

Рябина с опаской посмотрел по сторонам: не слышит ли кто их разговор. Зэки любили вечер – самое время, когда можно побаловаться чифирем и беззлобно позубоскалить. В это время заключенные, как правило, предоставлены сами себе: администрация разбегается по домам, а дежурный офицер, запершись у себя в каморке, глушит горькую.

На Ореха и Рябину никто не обращал внимания: нет ничего необычного в разговоре двух приятелей. Рябина достал из кармана пачку «Беломора», щелчком выбил папиросу. Он долго и тщательно разминал слежавшийся табак и только после этого сунул «беломорину» в рот.

– Я вижу, ты чего-то недоговариваешь, земеля. То, о чем ты сейчас сказал, знают не более десяти человек. Впрочем, от них ты этого услышать не мог – с такими, как ты, они дружбу не водят. Это слишком большие люди! Меня смущает вот что: то, о чем ты сейчас сказал, похоже, известно операм. Ты словно заглянул в мое дело, Орех! Что за дела...

– Я еще не все сказал, Рябина. Предателей никто не любит – ни мусора, ни воры. Блатные прирежут тебя этой же ночью, если им станет известно, что ты за кружкой пива растрепал планы братвы подставному фраеру. И кто тебе тогда поверит, что ты не работаешь на контору? – Орех вынул папиросу изо рта Рябины и отшвырнул ее в сторону. – Вредно курить, земеля! Ты бы поберег здоровьице-то. И еще я тебе хочу сказать, – жестко продолжал Орех, – если мне хоть слово поперек когда-нибудь скажешь... до утра не доживешь. Теперь ты мой раб! Тебе это ясно?! Ответа не слышу!

– Да, – хрипло буркнул Рябина. Он как-то сразу сник. Плечи его опустились, глаза потухли.

– Повтори, чей ты раб, если не хочешь умереть на куче отбросов.

Рябина потянулся было за папиросами, а потом отдернул руку и произнес:

– Твоя взяла, Орех!

– Вот так-то будет лучше, земеля. – И, потрепав по румяной щеке, Орех отпустил его с миром. – Ладно, ступай, а то сейчас локалку перекроют.

В этот день он получил надежного пса, которого можно было науськивать на любого обидчика. Орех не сомневался в том, что пес разорвет в клочья любого, стоит только произнести команду: «Фас!» Рябину к Ореху привязал почти животный страх, а это будет покрепче, чем воровская дружба.

* * *

Беспалый не лукавил, когда обещал Ореху помочь подняться, – уже через год начальник колонии сумел раскидать всех авторитетов по другим зонам, а те немногие, что оставались у него на зоне, вдруг единодушно поддержали кандидатуру Ореха, когда речь зашла о новом смотрящем. На сходе вспоминались его прежние заслуги – говорили, что Орех прошел малолетку, где пользовался уважением; за плечами у него было три ходки, а общий тюремный стаж приближался к десяти годам. Больше других поддерживал его Рябина – он без конца говорил о том, что просидел с ним всю малолетку; вспоминал случаи, когда Орех показывал себя настоящим пацаном, и до хрипоты готов был доказывать, что более правильного и чистого по жизни вора, чем Мишка Орехов, отыскать будет трудно.

На том и порешили: Ореха выбрали смотрящим зоны – и это была прямехонькая дорога в положенцы, а возможно, даже в законные.

Постепенно отношения Ореха с Беспалым переросли в дружеские. Орех объяснял свое поведение тем, что он радеет за блатных, потому-то, мол, и вынужден общаться с кумом. И, действительно, кое-каких поблажек ему удавалось добиться для своей зоны. Орех даже захаживал к хозяину на квартиру, где они, удалившись от посторонних глаз, попивали за разговорами холодное пиво.

Орех придерживался традиций правильных воров и, пробыв год-полтора на воле, возвращался опять в колонию. Он старался быть толковым смотрящим и, пользуясь негласным покровительством Беспалого, налаживал каналы на волю, по которым в зону должен был поступать грев. В лагерях, где он чалился, всегда создавался крепкий общак, а зона считалась правильной. В среде зэков он получил репутацию справедливого смотрящего, который может не только поддержать братву, но и распутать самый сложный клубок противоречий. Орех никогда ни на кого не повышал голос и был неким гарантом мира и покоя в зоне. Однако он умел так насесть на мужичков, что те из кожи вон лезли, чтобы выдать повышенную норму. Орех поддерживал отрицал, его стараниями в ШИЗО шел дополнительный грев, и никто даже не мог предположить, что каждый воровской сход, куда он являлся, был засвечен и через несколько дней содержание разговоров блатных ложилось на стол Александру Беспалому.

Орех рос, и его авторитет в среде положенцев и законных все более укреплялся. Когда же он сумел организовать общак в четырех зонах Магаданской области, считавшихся «красными», то быстро отыскались законные, которые согласились дать ему рекомендацию на коронование. Никто даже не смел подумать, что выбор нового законного – это тонко спланированная акция ФСБ.

Орех не боялся проверок – единственный человек, знавший всю его подноготную, был Александр Беспалый.

Тюрьму и лагерь Орех давно не воспринимал как наказание. Неволя для него была частью тех обязанностей, которые он взвалил на себя, надев корону законного. Да и пребывание в колонии для него давно стало образом жизни. Он с улыбкой смотрел на первоходчиков, для кого зона была неким воплощением страшных сказок о преисподней. Кому, как не ему, вору в законе, было доподлинно известно, что в местах заключения жизнь не только не теряет смысла, а может быть, наоборот, приобретает доподлинные оттенки и остроту, о чем захарчеванный фраер может только смутно догадываться. Сам он практически не испытывал никаких ограничений в свободе, а по его желанию и за веселый хруст новеньких купюр в зону даже приводили баб.

Ореху нравилось его нынешнее положение, он тащился от него, как подросток от первой выкуренной папиросы. А если добавить к этому, что он был «слугой двух господ» – воровского закона и уголовного кодекса, то это делало его пребывание в колонии еще более пикантным, от чего сладко кружилась его голова. Ему нравилось ходить по краю пропасти – нечто подобное ощущает канатоходец, скользя над бездной с шестом в руках. Оступился – и ты уже не жилец! Зато какое блаженство испытываешь потом, когда опасная бездна остается позади и ты твердо ступаешь по крепкой земле, которая не прогибается под тяжестью тела.

И все-таки Орех больше ощущал себя вором. Совсем не потому, что значительную часть жизни провел за колючей проволокой, слушая тявканье сторожевых псов. Он знал людей, отсидевших и пятьдесят лет, но они не приблизились к блатным даже на шаг. Просто он с малолетства впитал в себя философию воров. Эта тонкая наука некоторым людям дается от природы. Это как абсолютный слух, который или есть, или нет. Так и у воров. Способными могут быть десятки и даже сотни, но роль первой скрипки в воровском оркестре всегда исполняет один – тот, на кого пало «божественное провидение».

Именно таким избранным ощущал себя Орех.

Он считал себя отменным смотрящим: за время его правления в зоне редко случались стычки между заключенными. Он наводил надежные каналы на волю, по которым бесперебойно поступал грев. По его указанию за колючку с воли переправлялась даже водка и дурь. Он находил общий язык с Беспалым и даже ухитрился добиться того, чтобы в пайку добавляли куски мяса.

Среди блатных Орех числился в правильных ворах, и многие знали, что он во благо воровскому закону частенько поступался собственными интересами. Но вместе с тем у Ореха не было сомнений, что если бы однажды воры узнали, что в отчетах начальника колонии он числится как агент по кличке Горбатый, то его немедленно нанизали бы на перо.

В этот раз Орех сел по решению сходняка: законники поставили перед ним задачу – превратить сучью зону Беспалого в воровскую. Он едва ли не расхохотался на сходе, подумав, с каким лицом будет рассказывать об этом своему давнему приятелю. Улыбку, промелькнувшую на его лице, люди восприняли за готовность подчиниться решению схода. Попав в очередной раз в Печорскую колонию, Орех тотчас поведал о своем задании Беспалому. Барин сначала неопределенно хмыкнул, а потом, подумав, сказал:

– Ну а вот этому не бывать. Впрочем, я не исключаю, что могут найтись такие дурни, которые захотят однажды ночью перерезать весь актив, а самого меня положить под штабеля дров.

– Надеюсь, этого не случится, пока я здесь смотрящий.

– Очень надеюсь, – кивнул Александр Беспалый.

Времена менялись, и теперь блатные не были столь строги к своим смотрящим. Ни у кого не вызывало удивления, что начальник колонии за руку здоровается с вором в законе и оказывает ему уважение, приглашая в свой кабинет. Частенько начальник колонии обращался к смотрящему за помощью, чтобы тот помог навести на зоне порядок. А если вор в законе заходил в кабинет кума или барина, то это не считалось чем-то необыкновенным: он мог заявиться и для того, чтобы попытаться облегчить участь кого-то из осужденных, да и потом, спрашивать с вора в законе мог только сход.

* * *

В этот раз Беспалый, против своего обыкновения, отправил за Орехом дежурного офицера. Так он поступал только в исключительных случаях, и Михаил по рангу посыльного сразу понял, что разговор будет серьезным.

Старший лейтенант Кузькин был молод до неприличия. Только в прошлом году ему понадобилась бритва, а щеки его полыхали спелым красным наливом и напоминали зрелое яблоко. На службу в колонию он попал сразу после окончания института физкультуры, он больше был готов к тому, чтобы поднимать тяжести, чем заниматься воспитательной работой среди осужденных. Еще совсем недавно он видел себя победителем на международных турнирах и не представлял жизни без сборов и ежедневных тренировок. Но на последнем курсе института он завел амур с дочкой главного тренера сборной Москвы и на родительской даче сумел избавить ее от девичьей чести. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы Кузькина изгнали из сборной и в качестве наказания отправили служить в одну из отдаленных колоний. Но даже здесь он не терял формы и постоянно изматывал себя штангой, будто готовился штурмовать олимпийские вершины. По колонии он ходил не спеша, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Зэки в его присутствии передвигались бочком, опасаясь, что тяжелоатлет случайно заденет их литым плечом. Сам Кузькин не мог дождаться окончания службы и принародно объявил, что в последний день непременно расстреляет свою фуражку из табельного оружия.

Заключенные относились к нему настороженно: у каждого на памяти был недавний случай, когда он сумел усмирить толпу разодравшихся зэков. Кузькин, подобно тарану, ворвался в самую гущу дерущихся и несколькими взмахами кулаков раздробил с пяток челюстей.

Орех жил в дальнем углу барака, в маленькой уютной комнатенке, которую он любовно называл каптеркой. Его биндюга имела даже отдельный вход, а стерильную чистоту в ней поддерживали парочка шнырей, да еще захаживал смазливый педераст Антон, которого все без исключения называли Аннушкой. Он был толстым до безобразия, с гладкой бабьей кожей. Ни для кого не было секретом, что смотрящему он был вроде жены, за что дополнительно получал кое-что из жратвы.

На зоне Аннушка поживал лучше, чем иной трудолюбивый мужик, а сэкономленные жиры менял на конфеты и сдобы. До этого он тянул срок в соседней колонии, но его любвеобильность стала поводом для ссоры между двумя авторитетами, в результате которой один из них был ранен ножом в живот и тихо скончался в тюремном лазарете.

Аннушка, освобожденный от многих повинностей, дежурил перед биндюгой Ореха и напоминал строгого швейцара при входе в дорогой ресторан. Зэки частенько подкармливали его сладостями, чтобы он заступился за них перед смотрящим.

Заметив Кузькина, Аннушка уважительно привстал и так ласково улыбнулся, как будто он с гражданином начальником провел не одну сладостную ночку. Его огромное, разбухшее на сытых хлебах тело задрожало от возбуждения.

– Вы бы, гражданин начальник, заходили к нам почаще, а то вас скорее можно встретить в обнимку со штангой... чем в приличном обществе. Устаете, наверно, а ведь изможденному телу разрядка нужна, – многообещающе пропел он.

Кузькин едва глянул на Аннушку, и тот, заметив недобрый взгляд, поспешно отступил в сторону.

Орех к визиту начальства отнесся снисходительно, безо всякого пиетета. Спокойно выслушал сообщение о том, что подполковник Беспалый хочет его видеть, а потом безрадостно объявил:

– Буду!

Кузькин был наслышан об Орехе. Если бы смотрящий сообщил о том, что не желает видеть начальника колонии и хочет, чтобы Беспалый лично явился к его милости, то старший лейтенант воспринял бы и эти слова как должное. Год, проведенный на службе в колонии, закалил его настолько крепко, что даже содомитскую любовь зэков он воспринимал как одно из проявлений нормальных человеческих отношений.

* * *

У Беспалого имелась одна особенная черта: он никогда не заводил разговор сразу, а поначалу долго рассматривал своего собеседника. Орех хорошо знал это и настроился не тяготиться нависшим молчанием: за время своих отсидок он успел убедиться в том, что каждый опер обладает какими-то странностями, и если невозможно посмеяться над чудачествами в открытую, то следует хотя бы относиться к ним с пониманием. Однако в этот раз Беспалый повел себя иначе.

Едва Орех шагнул через порог, Беспалый произнес:

– Ну, голуба, твоему царствованию у нас, кажется, пришел конец.

– А в чем дело? – насторожился Орех.

– В нашу зону направили Варяга!

– Пахана по России? – изумился Орех. – Варяга?! Почему именно сюда? Что, мало зон, что ли?

– Именно этот вопрос задал и я. Одна из причин кроется в том, что Варяга не желает принимать ни одна тюрьма в Московской области. Если его привезут в изолятор, то зэки просто выйдут из повиновения. А иметь взбудораженных зэков в столице – это все равно, что сидеть на ящике с динамитом. Конечно, наше начальство могло годами возить его по пересылкам, но это тоже чревато – неизвестно, до чего он может договориться с другими арестантами. Самое лучшее – это запихнуть его куда-нибудь в глубинку, где он не очень-то известен. Скорее всего поэтому и была выбрана моя колония. Образцовая!

– У тебя, начальник, колония сучья, почему же такого авторитетного вора, как Варяг, направляют сюда?

Беспалый хитро улыбнулся:

– Может, хотят превратить его в суку?

– Нет, такого вора, как Варяг, сукой не сделаешь! – В голосе Ореха послышались обиженные нотки. – Скорее, он твою зону превратит в воровскую. И что же ты думаешь делать?

– Хм... Вопрос поставлен неправильно. Что ты должен делать? – ткнул Александр Беспалый пальцем в грудь Ореха. – А ведь ты должен будешь его уничтожить!

– Шутишь, Александр Тимофеевич? Если я замочу смотрящего, через полчаса зэки прибьют меня гвоздями к кресту, как Христа!

Беспалый улыбнулся. Он, как всегда, не мог сказать Ореху всей правды. Впрочем, настороже он был обязан держаться даже со своими подчиненными. В этот раз дело обстояло куда сложнее – вместе с извещением о перемещении Варяга он получил предписание из ФСБ, в котором недвусмысленно требовалось поставить крест на воровской карьере Варяга. Одна из возможностей уничтожить смотрящего – это начисто скомпрометировать его перед другими осужденными. И когда ореол несгибаемого борца будет запачкан, тогда наступит время, чтобы подговорить какого-нибудь горемычного тюремного сидельца пырнуть Владислава ножом за полкило индийского чая. Охотники отыщутся. Это точно!

– Ты ошибаешься, Миша. Тебя не распяли бы на кресте, как Христа. Это была бы для тебя слишком большая честь. Ты просто бы отдал богу душу без покаяния. В этом случае зэки зарыли бы тебя в землю живьем... Но можешь не беспокоиться: этого не случится! Ты мне слишком дорог, чтобы я просто так расстался с тобой. У нас получится все, как я задумал...

– Сомневаюсь!

– Не сомневайся. Но для этого ты должен строго придерживаться моих инструкций. Не мне тебя учить. Братва умеет отличать фальшь от искренности. Один неверный шажок – и тебя прирежут, как неразумного телка.

– Ты дашь мне на Варяга чернуху? – Орех с надеждой поднял на Беспалого глаза. – Вот только есть ли на него что-нибудь?

Александр Беспалый хорошо знал своего подопечного. Орех даже на самую ошеломляющую новость умел отвечать полуулыбкой. Он умел сдерживать эмоции и порой своей невозмутимостью удивлял и Беспалого, и зэков. Единственное, в чем он себе не отказывал, так это в сентиментальности. Но в последнем его трудно было упрекнуть, так как эта черта характера едва ли не для всего племени воров. Беспалому не раз приходилось слышать от блатных щемящие истории о загубленной юности, видеть искренние, горькие слезы при исполнении обыкновенной «Мурки», и тогда ему казалось, что он беседует не с вором-рецидивистом, за плечами которого по нескольку ходок, а с наивным подростком, страдающим от отсутствия материнского тепла.

Вместе с тем Орех был необыкновенно азартен, честолюбив, и если видел перед собой перспективу, которая смогла бы сполна удовлетворить его самые смелые помыслы, то он двигался к ней с упрямством голодного телка к сосцам матери.

– Ты наивно рассуждаешь, Орех. Обхохочешься! Если даже такой чернухи и не существует, то ее нужно будет придумать. Жизнь гораздо богаче и труднее, чем нам порой видится. Варяг не пацаненок. Он успел повидать и пережить уже столько, что многим хватило бы на несколько жизней. И мне не верится, что он ни разу не споткнулся. Просто надо очень внимательно порыться в его прошлом. Я сделаю все от меня зависящее, да и ты, будь добр, постарайся. Если нам удастся провернуть это веселенькое дельце, то почему бы тебе не стать смотрящим Москвы, а то и всей России! Тем более что в столице скоро, говорят, произойдут большие перемены.

От Беспалого не ускользнуло, как лицо Ореха при этих словах напряглось и весь он как-то преобразился, приосанился, как будто действительно получил от воров предложение стать законным всея Руси.

– Ты же знаешь, Александр Тимофеевич, – осторожно начал вор, – что не все так просто. Для этого нужны огромные заслуги перед миром. Да и башка должна варить.

– То, что касается заслуг перед миром, – веско заметил Беспалый, – то их можно организовать, а насчет башки можешь не беспокоиться – она у тебя на плечах имеется. А потом, ты будешь не один. Тебя поддержат.

– И как ты себе все это представляешь? Вот, скажем, завтра прибывает Варяг. По-твоему, я должен идти к нему на поклон?

Беспалый уже не раз мысленно прокручивал эту ситуацию. Он и сам не представлял, как поведет себя с авторитетным законным. Ведь даже в новой колонии заслуженный вор ничуть не потеряет своего могущества, он вполне может приговорить начальника колонии к смерти только за невежливое обращение. Александр Тимофеевич знал такие зоны, где истинными хозяевами были коронованные воры, а кум всего лишь исполнял их волю.

– Первое, что я тебе посоветую, – наставительно сказал он, – это не лезть на рожон. Той же самой линии буду придерживаться и я... Если представится возможность стать другом Варяга, не отказывайся. Хочу заметить, что это будет трудно, он не каждого подпускает к себе. Мне известно, что Варяг очень недоверчив и чрезвычайно осторожен, как старый лис. Но если тебе удастся завоевать его доверие или если повезет стать его приятелем, то это сильно увеличит число твоих сторонников. Потом это тебе поможет продвинуться наверх, получить ключик к некоторым секретам воровского общака. А когда ты почувствуешь, что помощь Варяга тебе уже больше не нужна, вот тогда-то и надо будет воспользоваться чернухой.

– Например?

Беспалый призадумался, а потом отвечал:

– Варяг долго был у общака, а касса для вора – это такая же святыня, как церковь для верующих. Можно будет попробовать доказать, что он не однажды запускал в кассу свою лапу. Подумаем... Ну так что, договорились?

Орех протянул руку:

– Договорились.

* * *

Заключенные, узнав о прибытии в Печорск знаменитого законного вора, выделили ему лучшее место в углу барака, рядом с самыми крутыми блатными. Здесь располагался своего рода парламент, что-то вроде законодательного собрания барака. Рядом кучковались быки, то есть исполнительная власть и силовые структуры, беспощадно каравшие строптивых за малейшее неповиновение. Воровской закон был здесь обязателен для каждого.

Владислав уже свыкся с мыслью, что в этой колонии ему придется пробыть продолжительное время, а потому сразу активно включился в арестантскую жизнь. В карантинный барак, куда его сначала определили, из жилого сектора к нему спешили зэки за объяснениями спорных вопросов лагерного бытия. Понемногу он занял место неофициального смотрящего зоны, оттеснив на задний план выбранного прежде пахана Ореха.

К Варягу обращались не только заключенные колонии. Совета просили даже узники тюрем, сидевшие в крытках за тысячи километров отсюда. Депеши, как правило, приходили на клочках бумаги, исписанных мелким убористым почерком. Малявы вопили о несправедливости и просили заступничества. Не менее удивителен был вид самих маляв: заляпанные многими руками, они, казалось, посерели от тюремной жизни. Но в каждой из них излагалась какая-то своя история. Глядя на листок, вырванный из блокнота, Варяг всякий раз дивился тому, как это можно уместить на такой крошечной площади столько сведений, столько страданий. Прежде чем дать свой ответ, он тщательно продумывал каждое слово, ведь ему, можно сказать, надо было решать судьбу человека, и здесь даже тон письма мог сыграть свою роль.

Глава 19

ЗАСТУПНИЧЕСТВО ВАРЯГА

Карантинный срок Варяга заканчивался через два дня, и Орех с раздражением думал о том, что уже совсем скоро смотрящий России пинком распахнет дверь локалки и вступит на зону полноправным хозяином, так что прежним лагерным авторитетам достанутся роли его подпаханников, а кого-то он и вовсе передвинет в быки при своей особе.

Орех считал, что он давно уже вырос из вторых ролей, и если бы обстоятельства сложились удачно, то он сумел бы заменить не только смотрящего региона, но даже и самого Варяга.

Он ревниво относился к вниманию, которое зэки оказывали смотрящему России, с досадой думая о том, что если так пойдет и дальше, то все скоро забудут, что он направлен в эту колонию по решению сходняка. Обидно было то, что осужденные в обход Ореха обращались к Варягу по поводу спорных вопросов и он, не оглядываясь на смотрящего колонии, выполнял роль третейского судьи.

На прошлой неделе Ореху передали маляву из СИЗО. В ней сообщалось о том, что один петух, скрыв масть, умудрился запомоить целую хату, и теперь обиженные взывали к его милости, чтобы он своим решением снял с них позорное пятно. Среди запомоенных был вор Лука, которого Орех знал по «золотым» делам. Помнится, он тогда даже хотел его уничтожить, но Лука неожиданно исчез. Что ж, может быть, и хорошо, что так получилось, – роль запомоенного очень подойдет к его роже.

С ответом Орех затягивать не стал и уже к обеду отправил в СИЗО маляву: «Вот что я вам хочу сказать: настоящие бродяги должны видеть опущенного издалека, а если вы не разглядели в нем пидора, так это ваша вина. Не мне учить вас – сначала вы должны были узнать, где он сидел, с кем кантовался, под какой статьей ходил, какой масти, а только после этого предложить кружку с чифирем. Каждый из вас пропарился по нескольку лет, а потому мне не нужно втолковывать вам, что запомоенным считается всякий, кто хоть однажды прикоснулся к опущенному. Не я создавал наши законы, не мне их разрушать».

Вместе с ответом Орех отправил в СИЗО маляву с разъяснениями, что жильцов камеры триста восемьдесят пять следует считать запомоенными.

* * *

Лука проснулся от сильного толчка в плечо. Он открыл глаза и, щурясь на искусственный тюремный свет, зло произнес:

– Какого черта!..

В последний раз подобное неуважение он испытал лет пять назад в Новосибирской транзитной тюрьме, когда в тесную камеру надзиратели затолкали более ста заключенных. Невозможно было сделать даже два шага, чтобы не задеть соседа. Спать приходилось по очереди, в три смены, менее брезгливые лежали по углам. Блатные, помня о своем высоком статусе, даже под страхом смерти вряд ли присели бы на пол.

Вместе со всеми ждал своей очереди и Лука. А когда шконка освободилась, он устало вытянул на ней гудевшие ноги, и едва голова коснулась грязной засаленной подушки, как он заснул – сказались недельное недосыпание и усталость, накопленные в дальней дороге. Раньше он чувствовал неудобства – жесткость деревянных нар, холод металлических полос шконки, но в этот раз он вырубился особенно крепко, как младенец в материнском чреве. Три часа сна показались ему мгновением – он даже не обратил внимания на легкие толчки в плечо, воспринимая их за обычное раскачивание вагона на стыках рельсов. Сон его был тяжел, снилось ему, что он едет в столыпинском вагоне в какую-то захудалую зону. Но следующий толчок был довольно сильным: похоже, машинист ударил по тормозам, увидев прямо перед собой неожиданное препятствие.

– Ты, батя, совсем одурел! Другим тоже полагается клопа подавить. А ну брысь со шконки! – услышал он прямо над собой звонкий, почти мальчишеский голос.

Перед Лукой стоял молодой парень и дерзко посматривал на него. Торс его был обнажен: литые плечи, сильные руки, он походил на спортсмена, прибывшего с соревнований, вот только огромные звезды, наколотые на широких плечах, свидетельствовали о том, что он принадлежал к высшей воровской касте. Типичный отрицала!

Парень, весело поглядывая, ждал ответа, и если бы Лука посмел возразить ему, то незнакомец наверняка задавил бы его своими железными граблями прямо на шконке. Проглотив оскорбление, Лука поднялся и, не произнеся ни слова, уступил дерзкому пацану место. После такого маленького поражения обычно следовало стремительное падение, но от бесчестия Луку спасло скорое отбытие на этап. Потом он не раз вспоминал нагловатые глаза парня и очень опасался, что однажды встретит в камере невольных свидетелей его унижения.

Обошлось.

* * *

В этот раз перед ним стоял Рваный с двумя быками.

– А ты крепко спишь, дедуся, – невольно хмыкнул он. – Ничем тебя не пронять!

Рваный чем-то напоминал Луке того давнего попутчика по транзитке – у обоих был одинаково дерзкий взгляд. Но у Рваного выражение лица было гораздо агрессивнее, не далее как вчера он с таким же выражением мокнул головой в парашу красивого молодого парня, осужденного за изнасилование, и тем самым определил его в отверженные. Конечно, это была позорная статья, но самым постыдным было то, что изнасиловал он девочку восьми лет, заманив ее в подвал собственного дома. Рваный со своими быками мог определить в опущенные любого из присутствующих.

Зэки спали, только в самом углу камеры, перекрывая общий храп, бормотал молодой голос – парень во сне звал маму.

– А ты попробуй, может, получится, – зло прошептал Лука.

Он не собирался повторять прежней ошибки. Нужно держаться жестко. Даже среди спящих обязательно найдутся две-три пары глаз, сумеющих разглядеть проявление его слабости. А это тотчас непременно станет известно всей тюрьме. А это уже позор! Такого небольшого факта будет вполне достаточно, чтобы поставить под сомнение все его былые заслуги перед воровским миром. Под изголовьем Лука припрятал заточку, которую смастерил из обломка отвертки, – в тюремных условиях очень грозное оружие. Теперь он незаметно нащупал ее.

– Замри, Лука! – Сейчас Рваный был серьезнее обычного. – Полночь не самое подходящее время для базара. А только мы побеспокоили тебя вот зачем... Вся камера, навострив уши, слушала, что ты грозился укоцать Керосина, если Орех не отмоет нас. А такими словами, как ты знаешь, не швыряются. Вот мы и ждем, когда ты на куранты его поставишь. Да и клиент твой давно заждался, – показал он взглядом на Керосина, который посапывал у дверей, не чуя беды. – Видишь, обхватил руками парашу, прямо как девчонку на танцульках. Того и гляди, целовать сейчас начнет.

Рваный сумел подловить его: обещание полагалось выполнять, в противном случае это будет косяк, а за него могли спросить строго не только блатные, но даже мужики. Если же он убьет Керосина, то мгновенно попадет в разряд мокрушников – воровская карьера очень часто обрывалась именно на этом этапе.

– А может, ты, Лука, жидковат для этого дельца? – хмыкнул один из быков по кличке Злой, крупный вислоухий парень лет двадцати пяти. Он был на редкость безобразен, голова его выглядела слегка примятой, как будто он только вчера выкарабкался из материнского чрева. Огромные уши бестолково торчали по сторонам, и казалось, что они существуют отдельно от своего хозяина. А когда он открывал рот, то видны были почерневшие осколки выбитых зубов.

Свое погоняло Злой оправдывал сполна, и на нары он попал в неполные семнадцать лет за то, что во время семейной пьянки, сильно разобидевшись на отчима за свое бесправное детство, проткнул ему горло разбитой «чебурашкой». В колонии он был «гладиатором» у весьма уважаемого вора, который толкал Злого в пацаны, и, если бы авторитета не перевели в другую колонию, возможно, он сумел бы заработать еще какое-то количество очков, что непременно сгодилось бы в продвижении по воровской лестнице. Второй срок он вновь получил за мокруху – раздробил череп сокамернику, и очевидцы, понизив голос, в котором слышались страх и уважение, сообщали, что череп бедняги трещал под его могучими кулаками, словно яичная скорлупа.

А воры после этого случая стали посматривать на Злого как на потенциального «мясника».

– Уж не хочешь ли ты помочь? – угрюмо произнес Лука, хотя прекрасно понимал, что если Злой осерчает, то Лука сделается беззащитен, словно гусеница перед танком.

– Не будем скалиться, – миролюбиво протянул Рваный, раздвигая губы в блаженной улыбке, – покажи молодежи, на что способен.

Лука свесил ноги со шконки, неторопливо вдел босые ступни в тапочки и почесал затылок: мол, ну вот, довыпендривался, бляха-муха. Его движения были неторопливыми и по-крестьянски уверенными, будто он шел не убивать, а пахать. Он хотел показать остальным, что хорошо владеет собой и ни от кого не зависит.

Керосин по-прежнему безмятежно спал, и его ровное размеренное посапывание органично влилось в дружный храп прокуренных глоток. Он спал так спокойно, как может спать младенец под боком у заботливой матушки.

Лука взял со шконки подушку и подошел к Керосину.

– Не дрейфь, Лука, – весело подбодрил его Рваный, – навались на него сразу, он и загнется.

– Ноги подержите, когда он биться начнет! – жестко потребовал Лука.

Керосин спал до завидного сладко, высоко задрав носопырку, из которой кустиками торчали мелкие рыжеватые волосы. В эти минуты он напоминал притомившегося озорного мальчишку.

– Падла! – процедил сквозь зубы Злой. – Если бы ты, Лука, не отважился, так я бы его собственноручно придушил. Тем паче опыт кое-какой у меня имеется.

– А жалко бы не стало? – с улыбкой подзадорил Злого Рваный.

– Жалко, спрашиваешь? Это не про меня! – Злой почти обиделся, недовольно фыркнув. – Я любимого отчима розочкой замочил! У меня даже тогда рука не дрогнула, а такую гниль раздавить и вовсе благим делом будет.

Лука с минуту наблюдал за спящим. Внутри предательски шевельнулась мысль: бедняга даже и не ведает, что находится в нескольких секундах от смерти. А потом, взяв поудобнее подушку в обе руки, Лука навалился на его лицо всем телом. Керосин замычал, стал биться, пытаясь сбросить с себя Луку, но тот крепко держал его голову.

– На ноги садись! Ноги прижми, сказал! – громко шептал Лука.

Двое «гладиаторов» быстро сели на ноги Керосину. Еще минуты три тот яростно корчился, точно змея, прижатая к земле рогатиной, а потом как-то сразу обмяк и затих.

– Кажись, издох! – торжественно объявил Лука, повернувшись к Рваному. – Ну что, убедился?! На понт здесь брать ни к чему. Я не дешевый фраер, если сказал, что порешу, значит, так оно и будет.

– А ручки-то у тебя дрожат, – протянул, усмехаясь, Рваный.

– Чего ты удивляешься, Рваный, я ведь – вор, а не мокрушник.

Лука убрал подушку с лица Керосина. На лице покойного застыла гримаса ужаса, рот был широко распахнут, нечто страшное проступало в его лице. Арестанты невольно переглянулись – не каждый день они видели убийство.

– Ты посмотри, как рожу-то у него перекосило, как будто бы к нему сам черт пришел попрощаться.

– В чем дело, братишки? – спросил из своего угла Чешуя.

Только сейчас Лука заметил, что камера проснулась. Храп прекратился. Никто не спал. Все со страхом наблюдали за тем, как Лука осторожными, но вполне привычными движениями прикрыл глаза покойному. Можно было подумать, что он далеко не впервые присутствует при таком событии.

– У тебя что, бельма на глазах? – грубовато отозвался Лука. – Запомоенного порешили!

– Гнить ему в земле, гаду!

– В общем, так, бродяги, неизвестно, какая у нас с вами будет дальше житуха... У каждого свой перст и свои сроки, но быть в петухах даже год – это дрянная доля. Как потом на воле после такого позора людям в глаза смотреть? Так что Керосин свое сполна получил.

– А дальше-то как быть, Лука? Менты хату откупорят, а на полу жмурик стынет. Хозяин-то умный мамонт.

– В хате нас тридцать рыл, следовательно, столько же свидетелей... Но пасть все должны держать на замке. Дежурному по этажу скажем, что как только фары продрали, увидели, что Керосин уже гикнулся. Стылый в углу лежит. Если мы все хором будем дуть в одну дуду – что никто ничего не видел, то спрос с нас невелик, и волки тогда не подкопаются... А если кто-нибудь будет вякать, как босявка, – в голосе Луки послышалась угроза, – и правда выпрет новой раскруткой... Клянусь господом богом, сделаю все, чтобы гаду на пересылке матку вывернули!

– О чем базлаешь, Лука, ведь ты же за народ старался! Как ты мог подумать такое?! Да каждый из нас язык в задницу засунет.

– Вот и лады, – не сумел сдержать вздоха облегчения Лука.

– Только ответь нам, Лука, неужели нам весь срок в запомоенных ходить?

– Есть выход, братва. – Лука старался не смотреть на покойного, вытянувшегося во весь рост у самых дверей. Сейчас тот казался особенно длинным. Непроизвольно Лука уже трижды бросал взгляд на бездыханное тело, и ему очень трудно было избавиться от наваждения: в недалеком будущем он видел себя таким же распластанным. – Вчера по тюремной почте звякнули, что в Печорскую колонию перевели Варяга. Того, что за смотрящего по России... Только он один и сможет нам помочь... Если нет, тогда сидеть нам до конца срока на параше. А это хуже смерти!.. Так что же мы решим, братва?

– Обратиться надо к Варягу, это наше право!

– Мне приходилось слышать, что вор он с понятием, кому как не ему помочь нам в беде. Завтра утром черкну маляву, – подытожил Лука, окончательно успокоившись. – А Ореха знавал я... Гнилая рыбина!

* * *

Варяг внимательно перечитал маляву. За последнюю неделю это было десятое послание. В шести малявах заключенные писали о беспределе администрации, где просили благословение на бунт, спрашивали совета, как действовать дальше, когда «разморожена» будет зона. В остальных извещалось о региональном сходняке и разъяснялось решение недавнего толковища.

Любопытным было последнее послание – его отписали сидельцы из СИЗО, которые оказались запомоенными, выпив по глотку чифиря с опущенным, не ведая о его петушиной масти. На девять писем Варяг отозвался сразу и рассчитывал, что в этот же день они дойдут до адресата, но малява, поступившая десятой, была позаковыристей. По воровской солидарности, он должен был подтвердить решение Ореха и тем самым еще глубже затолкать несчастных блатных и мужиков в петушиное сословие, но неписаные законы и «жизнь по правде» не всегда совпадают.

Варяг дважды перечитал письмо. Он понимал, что в этих краях он единственный, кто способен помочь бедным зэкам, и обращались бродяги к нему с такой же надеждой, с какой тяжелобольной взывает в своих мольбах к господу богу.

Невольная вина арестантов состояла в том, что они слепо доверились новичку и не распознали в нем опущенного. По-человечески это можно понять: не у каждого запомоенного написано на лбу, что он пидор. Это в колонии они заметны и шастают по территории, словно тени, а в следственный изолятор опущенные, еще не отвыкшие от воли, могут входить с повадками подпаханников.

Мужиков было жаль, однако Варяг даже не представлял, как им помочь. Он долго раздумывал над ответом, а когда на решетки легла темнота и заключенные неторопливо разбрелись по своим шконкам, он, оставшись один, взялся писать ответную маляву:

«О беде вашей наслышан. Науку вы получили такую горькую, что, вспоминая вас, зэки еще долго будут креститься. Орех не толкал „черемуху“, что обратной дороги из зашкваренных нет. И вы это знаете... Но все-таки не существует такого закона, чтобы по вине одного петуха страдало три десятка человек. Мое слово такое: вы сумеете отмыться, если отдраите камеру так, чтобы в ней не пахло птичьим духом! А стол, где жрал петух, вы должны отскрести добела. Обещаю свое заступничество на сходе». И поставил подпись: Варяг.

* * *

Всеобщее отчуждение обитатели камеры триста восемьдесят пять почувствовали мгновенно. Даже на прогулках узники из других хат старались держаться от них на значительном удалении, как будто опасались, что зараза способна зашкварить даже в узеньком тюремном дворике. Кожей чувствуя всеобщую враждебность, слыша перешептывания за спиной, несчастные зэки уже всецело ощущали себя отверженными.

После СИЗО их растолкают по многочисленным колониям России, где они пополнят петушиные углы и бараки и превратятся в безропотную обслугу каждого похотливого арестанта. Они будут обязаны выполнять самую грязную работу, от которой даже обыкновенный «чертила» воротит рожу, и вынос параши из камер для них станет столь же привычен, как утренний обход начальства.

Им не положено будет пить чифирь, к которому каждый из них привык настолько, что не представлял себе тюремного бытия без этого горького напитка; именно он позволял им хоть ненадолго позабыть оставленную волю. Опущенным не положено будет участвовать в дележе посылок, а самый большой подарок, который они будут получать от осужденных, так это окурок «Примы», презрительно брошенный им под ноги.

Самое ужасное заключалось в том, что тюрьма уже отторгла от себя триста восемьдесят пятую камеру. По утрам из соседних хат раздавались задиристые голоса:

– Запомоенным из триста восемьдесят пятой наш пламенный привет!

Эти крики были голосами Тюрьмы, а они – что глас божий, и ничего тут не поделать, не ответить, не тем паче возразить.

Арестанты не препирались, молча проглатывали обиду и терпеливо дожидались, когда из Печорской колонии прибудет ответная малява от Варяга.

К смерти Керосина тюремная администрация отнеслась равнодушно – дескать, с кем не бывает... Следаки для приличия поспрашивали жильцов камеры и, натолкнувшись на единодушное молчание, скоро отступили. В свидетельстве о смерти было записано просто: «Острая асфиксия».

Малява от Варяга пришла на третий день. Она мгновенно отменила приговор Ореха, вытащив жильцов триста восемьдесят пятой камеры из разряда отвергнутых. Теперь уже никто по утрам не орал на них, а в тюремном дворике мужики по-дружески делились со вчерашними запомоенными драгоценными окурками.

– Так, значит, Варяг повелел столы отскоблить? – поинтересовался у Луки степенный мужик сорока пяти лет, которого все знали здесь под кликухой Петряк.

Оба они были матерыми зэками и в отличие от первоходок никогда не отказывались от прогулок, степенно накручивая километры в узком тюремном дворике. Во время прогулки можно было растрясти и размять застаревший остеохондроз, подышать свежим воздухом. Частенько можно было наблюдать, как какой-нибудь зэк, скрюченный ревматизмом и многими хроническими болезнями, мужественно, превозмогая жестокий недуг, приседает в уголке тюремного дворика.

Лука затянулся. Никогда никотин не казался ему таким сладостным: как вдохнул сизый дым, так и прочистил легкие до самых кишок. «Если такая радость содержится и в кокаине, то можно понять и тех, кто глотает „дурь“, – улыбнулся Лука собственным мыслям.

– Точно! – охотно кивнул он Петряку. – Мы не то что столы – шконки отскребли.

Лицо Луки расползлось в довольной улыбке: теперь он напоминал добренького деда, вышедшего во двор, чтобы вволю наглотаться осеннего воздуха.

– Сразу видно, что Варяг из настоящих паханов, мужика в обиду зря не даст!

– И то верно, – согласился Петряк. – На мужиках вся зона держится. Кто лес валит? Мужик! Кто в цехах работает? Опять мужик! Мужиков напрасно обижать нельзя. Если гайки начнут закручивать, так они такой бунт могут поднять, что не только администрации, ворам станет тошно. Вот так-то! А вы молодцы, не спасовали! Орех – такая гадина, он отца родного в запомоенные бы запихнул!

Лука счастливо улыбался. Теперь даже непогожие осенние сумерки воспринимались им как весенние деньки. Подумать только, еще вчера ему казалось, что он навсегда влился в касту запомоенных, а уже сегодня один из самых уважаемых людей тюрьмы угостил его папироской!

– Приходилось мне с Орехом дело иметь! Пес он неблагодарный, – охотно поддержал Петряка Лука. – Золотишко однажды я переправлял с его подачи. Хочу сказать, что если бы я был более доверчив, то до следующего срока не дожил бы. Вот такой расклад. Ха-ха-ха!

– А ты остряк, Лука!

– На том стоим!

– Я у тебя вот что хочу спросить, сколько лет ты нашей тюрьме-матери отдал?

– Семь ходок за плечами. Где только не чалился. В этом году двадцарик намотаю. Так что, считай, юбилей! Приглашаю.

И вдруг подумал о том, что окажись он в петушиной стае, то вряд ли сумел бы сейчас смеяться.

– А я не отказываюсь, – серьезно отозвался Петряк. – Срок у тебя для настоящего авторитета весьма приличный. И сам ты вор крепкий. С начальником тюрьмы мы приятельствуем, так вот я ему шепну, чтобы он тебя в нашу хату перевел. На Камчатке жить будешь, старина!

Такого предложения Лука не ожидал. Аж дух захватило! Сидеть на Камчатке означало попасть в высший воровской совет тюрьмы, от воли которого зависела не только судьба осужденных, но отчасти и благополучие начальника исправительного учреждения. Кроме того, ни для кого не было секретом, что на стол авторитетам жратву таскают прямо с базара. Достаточно у них и бухла. Подумав о водке, Лука мечтательно проглотил слюну.

– Вас же пятеро в камере, так это что... шестым?

– Ты вместо Фили будешь, его переводят в «Матросскую Тишину». Следаки на него что-то крупное откопали, скорее всего срок добавят.

Небо, голубое еще минуту назад, стало беспросветно серым. Заморосил дождь. Мелкий, частый. Он был таким же противным, как осенняя простуда.

Петряк остановился, поднял воротник и недовольно проворчал:

– Прорвало. Теперь до самой зимы такая сырость будет. Я вот что у тебя хотел спросить, Лука, неужели это правда, что ты замочил Керосина?

Петряк был из тех настырных людей, что способны расколоть даже мертвеца.

Лука немного помолчал, а потом тихо признался:

– Правда, Петряк.

Тот улыбнулся, сверкнув золотыми коронками, и отвечал дружески:

– А ты молоток, Лука. Хотя чего не сделаешь, когда припрет по-настоящему.

И Лука по хитроватой физиономии Петряка догадался, что от него невозможно утаить ни один тюремный секрет. СИЗО для вора такой же родной дом, как для медведя дремучий лес.

– Вот здесь как раз и приперло.

– Эй, начальник, в камеру хочу! Или ты меня простудить решил? Так не рассчитывай, раньше положенного срока все равно не сдохну, – заорал Петряк в зарешеченное небо, где по толстым прутьям вышагивал с автоматом в руках плотный сержант. У охранника заканчивался второй год службы, и он видел себя уже на мягком душистом сеновале в компании самых симпатичных сельских девчат.

– Чего орешь?! – зло крикнул сержант. – Не посмотрю, что ты авторитет, могу и прикладом между лопаток хряснуть.

Самым замечательным в его службе было то, что практически любой его поступок оставался безнаказанным: можно было не только смазать по роже зэка, который ему чем-то не понравился, но и натравить злобного пса на любого осужденного. И даже если кто-то из них затаил черную обиду, то можно было не расстраиваться по этому поводу – каждый отслуживший солдат мгновенно растворялся в бескрайних просторах России, и найти его было невозможно.

– В камеру бы его ко мне, – вполголоса огрызнулся Петряк, – я бы научил его дышать почаще.

Глава 20

РАЗГОВОР ПАХАНОВ

Орех явился в карантинный барак в сопровождении четырех «гладиаторов», на лицах которых отражалась решимость и готовность к действиям. Они напоминали свирепых бультерьеров, способных разорвать на части всякого, на кого укажет царственный перст их повелителя. Для них не существовало никаких авторитетов, кроме Мишки Орешина, а о Варяге они наслышаны не были.

Локалка охранялась солдатами из спецподразделения ФСБ, и своим внезапным появлением Орех давал понять, что его слово в колонии значит куда больше, чем авторитет пришлого смотрящего.

Зэки при появлении Ореха поспешно расступились. Всем еще был памятен случай, произошедший две недели назад: смотрящий колонии повелел опустить двух мужиков за то, что те посмели разговаривать с ним в пренебрежительном тоне. Сначала он влепил каждому из них по оплеухе, а потом отдал в пользование своим быкам.

Орех ступал по бараку уверенно, прекрасно зная, в какой стороне находится биндюга Варяга. У самой каморки он остановился – двое блатных встали на его пути и хмуро поинтересовались:

– Почему ты не здороваешься, Орех? В чужую хату вошел, а пидорку с головы не сбрасываешь?

– Уж не в кумовья ли вы играете, чтобы перед вами шапку ломать? – злобно пробасил смотрящий. – Где Варяг?

Вор скосил глаза в сторону – за разговором напряженно наблюдали остальные блатные. Тут Орех понял свою ошибку – глупо было являться в карантинный барак в сопровождении всего лишь четырех бойцов. Сейчас он был совершенно беззащитным. При желании блатные могли исколоть его гвардию перьями в первую же минуту ссоры.

Дверь биндюги неожиданно распахнулась, и в узком проеме показался Варяг. С минуту он внимательным и цепким взглядом изучал смотрящего и его свиту, а потом, улыбнувшись, широким жестом радушного хозяина пригласил гостя к себе:

– Проходи, Миша, а я ведь тебя ждал!

Блатные отступили на шаг, и Орех уверенно прошел вовнутрь.

Подобные встречи с глазу на глаз были правилом среди законных. Эти беседы очень смахивали на переговоры политических лидеров, когда даже ближайшее окружение не должно знать, о чем они там толкуют.

Орех неторопливо опустился на стул и осмотрелся. Каморка Варяга отличалась от всех комнат, которые он видел в колонии. Если у прочих авторитетов на стенах можно было увидеть только голых баб с растопыренными ногами, то комната Варяга напоминала уютный кабинет научного работника. На полке, у койки, стояли книги в толстых замусоленных переплетах. На дощатой стене висела картина, на которой был изображен пейзаж тундры. Картина была написана почти профессионально, и было ясно, что художник с заполярными широтами знаком не понаслышке.

– Оценил? – усмехнулся Варяг. – Я ее написал, чтобы как-то заглушить скуку. Мне разок уже приходилось чалиться за Полярным кругом. Тогда казалось, что более гнилого места невозможно отыскать на всей земле, а когда отпарился, так эти сопки мне стали по ночам сниться. Я хочу тебе сказать, Миша, что скучнее, чем на нарах, может быть разве что только в могиле.

– Я смотрю, что ты, помимо воровских ремесел, еще и кисть в руках толково держишь! – хмыкнул Орех. – И книжки от безделья почитываешь? – Он перевел взгляд на толстые тома.

Разговор получался странным.

– Все зависит от настроения. – Варяг взял с полки одну из книг. – Шопенгауэр... Слыхал о таком?

Орех широко заулыбался:

– В первой моей ходке был один немец с такой фамилией. Погоняло у него было Шоп. Круглый педик! Тот не из таковых? А может, твой философ его батяня?

– Можешь быть уверен, что твой немец просто однофамилец герра Артура Шопенгауэра. Хотя бы потому, что разминулись они лет на сто с хвостиком! Знаешь, за что мне нравится этот философ?

– За что же?

– За рацональный подход к жизни! В главном своем сочинении «Мир как воля и представление» он призывает освободиться от мира через страдание и аскетизм. Мол, все в жизни разумно. Надо только это понять. Если бы я не знал, что это сказал немецкий философ, то решил бы, что до этого додумался крепкий вор. Каждый законный обязан понять, что все в этом мире разумно. Каждый законный обязан отказаться от благ, только в этом случае он достигнет совершенства и сумеет помочь братве. А личные накопления – это такое же зло, как тяжелые колодки на ногах каторжника. – Варяг бережно поставил книгу на место, а потом вытащил другую. – Кант... Чем больше я читаю немецкую философскую классику, тем сильнее крепнет мое убеждение, что эти ребята писали свои сочинения для воров. Знаешь, на чем основывается главный принцип Канта?

– Ну и на чем же? – В голосе Ореха пробилось едва различимое любопытство.

– На понятии долга. А, каково! Это понятие долга особенно знакомо зэкам. Каждый из законных должен быть ответственным за сидельцев. Поверь мне, многого стоят идеи Канта о боге и бессмертии. Разве возможно обрести покой и чувствовать за собой правду, если не знаешь того, что на тебя падает тень Великого Присутствия? А потом, никто лучше не сказал о свободе, чем старик Кант. И если бы я не знал того, что он скончался в начале девятнадцатого века, то мог бы предположить, будто ему знакомы не только зоны Сибири, но и стены Бутырки. – Варяг бережно вернул книгу на полку, после чего извлек следующую. – Фридрих Ницше... Вор в законе всегда немного сверхчеловек, и об этом важно помнить. Ницше как никто расписал культ сильной личности. В общем-то, это идеал, к которому следует стремиться. Я бы посоветовал тебе почитать его сочинение «Воля к власти», в нем он описывает «человека будущего». Знаешь, Орех, о чем я частенько думаю? Если бы удалось обмануть время и собрать всех этих философов вместе, получился бы очень приличный сходняк!

Орех невольно улыбнулся. Он взглядом проследил за тем, как Владислав бегло полистал еще какую-то книгу, а потом аккуратно поставил ее на место.

– Не знал, что ты такой философ, Варяг!

– Сие качество у меня от бога. Так с чем ты пришел ко мне?

Вопрос прозвучал резче, чем следовало бы, и Орех отреагировал моментально:

– Совсем не для того, чтобы ты проходил со мной филосовский ликбез.

Теперь комната Варяга показалась Михаилу Орешину не такой уютной. Он подумал об охране, которая оставалась за дверью.

– Ты не кипятись, Орех. Чифирю желаешь?

Чифирь всегда способствовал взаимопониманию, и горячие глотки этого напитка могли примирить даже ярых врагов. Об этом известном свойстве крепчайшего чая знал каждый зэк.

Орех отстранил протянутую кружку и жестко произнес:

– Варяг, я пришел к тебе не для того, чтобы чифириться!

Владислав нахмурился: глубокая морщина пересекла его лоб, – вот и пошел серьезный базар.

– Ты мой гость, Орех, но, видит бог, я тоже могу потерять терпение. Так с чем ты пришел, слушаю?

Миша знал, что Варяг уже давно не курит. Он ненавидел даже запах дыма, и в карантинном бараке, для того чтобы подымить, все зэки выходили на улицу. Но такой запрет не распространялся на равных – воров в законе. А любое замечание в их адрес может восприниматься едва ли не как пощечина.

Орех достал пачку английских сигарет «Пэлл-Мэлл». Осторожно извлек из нее сигарету. Он сгорал от любопытства – интересно, как в этом случае поступит Варяг? Он обязан одернуть гостя, потому что в противном случае могут подумать, что он дал слабину, и в то же время, если он сделает замечание Ореху, то поставит себя как бы выше него.

Орех неторопливо разминал пальцами табак и терпеливо дожидался реакции Варяга. Он сознательно шел на конфликт, понимая, что своими действиями наживает сильного врага, но это был единственный способ удержать власть. А потом, если Варяг все-таки дрогнет, то нужно дожать его, иначе придется весь оставшийся срок озираться на него.

– Угости-ка и меня! – не повышая голоса, произнес Варяг.

Орех охотно протянул ему сигарету. Вот оно что! Гибок. Теперь никто не сможет упрекнуть смотрящего по России в том, что он спасовал.

Несколько минут они курили молча, вдыхая горько-сладкий дым, а потом Орешин произнес:

– Ты спрашиваешь, с чем я к тебе пришел, Варяг? Ты – вор, и я – вор. Нам нечего делить, тем более в этой колонии, а власти на зоне нам с тобой обоим хватит с головой. А потом, как нас будет понимать братва, когда мое решение отменяется твоей малявой? Мы должны дудеть в одну дуду, а не показывать всем, что у нас имеются какие-то разногласия.

Варяг вжал сигарету в донышко блюдца, и окурок, свернувшись в кривой сапожок, последний раз выдохнул тоненькую струйку.

– О чем это ты, Орех?

– О чем? А пошевели мозгой, припомни тех мужичков из СИЗО, что отведали чифирчика в компании с петухом.

– Ну так и что? – равнодушно отреагировал Варяг. Выглядел он совершенно невозмутимым. – Кажется, ты посчитал их запомоенными?

– Вот именно! Сам знаешь, Варяг, что из петушни, как и с того света, обратной дороги не существует!

– А с чего ты взял, Миша, что они запомоенные?

– Ты меня удивляешь, Варяг! Они зашкварились! Разве недостаточно того, что они пили из одной кружки с пидорасом?

– Хочу тебе сказать: мужики не знали, что он петух, и встретили его так, как требует того закон. А то, что он не рассказал о своих грехах сразу, – так он уже поплатился за это. А потом, признайся откровенно, разве тебе не жалко собственноручно запомоить сразу тридцать арестантов?

– О какой жалости ты говоришь, Варяг? Мы должны поддерживать порядок, который был установлен до нас. И если зэк – петух, то его место под нарами!

– О порядке вдруг заговорил, а сам-то в сучьей зоне проживаешь! – слегка повысил голос Варяг. – И вижу, что ты здесь не бедствуешь!

Владислав хорошо знал породу людей, к которой принадлежал Орех. По большому счету им совершенно безразлично, в какой они находятся зоне, и ради собственного блага и дополнительных привилегий они могут надеть красную повязку активиста и рваться в бригадиры.

Орех поднялся и швырнул недокуренную сигарету на блюдце. Дым показался ему очень горьким – такой запах имеет только высушенная полынь.

– У нас так ничего не заладится. Жаль... А ведь мы будем жить на одной зоне. Что же это такое будет – я тяну в одну сторону, а ты – в другую!

– К богу почаще прислушивайся, Орех, он сидит внутри нас и называется совестью. Как он тебе подскажет, так и поступай.

– Упрям ты, Варяг. Не к добру это! Когда у тебя заканчивается карантин?

– Потерпи, – усмехнулся Владислав, – немного осталось. Два дня.

– Два дня. – Орех вдруг задумался. – Вот и отлично. Поговорим после, может быть, к тому времени я еще подыщу для тебя кое-какие аргументы.

И он, не попрощавшись, вышел, резко захлопнув за собой дверь.

* * *

Пошел уже третий день, как Варяг покинул карантинный барак. На зоне установилось тихое двоевластие, которое больше напоминало «холодную войну» – каждый из воров упрямо делал вид, что противоборствующей стороны как бы не существует. Зэки в ожидании примолкли. Каждый из них по собственному опыту знал, что это затишье временное и могут наступить совсем худые времена, когда зона, раздираемая враждой, будет напоминать преисподнюю и зэки начнут резать друг друга со слепой яростью.

Уже сейчас заключенные разделились на три группы и настороженно посматривали друг на друга как на возможных врагов. Первая группа включала сторонников Варяга, которые в большинстве своем ориентировались на «нэпмановских» воров. Они слышали о Владиславе как о правильном смотрящем. В их среде были и такие, которые помнили Варяга по прежним местам заключения. Трое знали его еще по малолетке. В основном это были идейные воры, для которых тюремный аскетизм был таким же священным знаменем, как для православных верующих трепыхающиеся хоругви. Их невозможно было уговорить или подкупить. Раз приняв закон тюрьмы, они до конца следовали избранному пути. По большей части это были отрицалы, которые выступали против сучьего режима, актива, начальника колонии и за свои убеждения готовы были отсидеть оставшийся срок даже в каменном мешке карцера. Их не интересовало личное благополучие, они никогда не имели ничего своего и готовы были отдать на общак последнюю рубаху. В карты они играли для того, чтобы отдать выигрыш на грев сидельцам, томящимся в штрафном изоляторе за приверженность воровским понятиям.

Отрицалам всегда было непросто. Но втройне тяжелее оставаться ими на сучьей зоне.

Вторая группа заключенных – люди Ореха – по численности превосходила первую. Здесь костяк составляли люди, успевшие привыкнуть к власти, дарованной им Беспалым. Они умели гонять заключенных так же лихо, как это делал сам Александр Тимофеевич со сворой охранников и псов, и дополнительная пачка папирос была для них куда важнее, чем интересы заключенных. В эту группировку входили бригадиры, активисты и те, кто хоть немного вкусил приторно-сладкий плод власти.

В Орехе они интуитивно угадывали удобного для них пахана и прекрасно сознавали, что их собственное благополучие на зоне будет незыблемым до тех пор, пока смотрящим колонии будет он. А с такими аскетами, как Варяг, всегда трудно – ради призрачного братства они будут изнурять не только себя, но и собственное окружение. Даже хозяйскую пайку они готовы пожертвовать какому-нибудь незнакомцу только потому, что он гоним. Такие люди, как Варяг, в знак протеста против произвола администрации объявляют голодовку, и если говорят, что разобьют голову в случае неудовлетворения требований, то, значит, так тому и быть.

В окружение Ореха входили многочисленные «шестерки». Они представляли собой тот тип людей, которые всегда принимают сторону сильнейшего. «Шестерки» встречаются всюду: в тюрьме, в изоляторах, но особенно велико их число в колониях. По указке хозяина они готовы затравить любого зэка, на кого он покажет пальцем. Приручить их просто – небольшая подачка мгновенно делает их послушными, так что достаточно произнести: «К ноге!» – как они мгновенно выполняют приказ. Эти людишки преданы хозяину, пока тот находится в силе, но достаточно ему оступиться и потерять былую власть, как они не только начисто забудут о прежних привязанностях, но готовы будут вцепиться зубами в глотку своему прежнему покровителю.

Третью группу составляли «бандиты» – совершенно новая каста арестантов, которая не терпит над собой ничьей власти, будь то воля тюремной администрации или воровской закон. Даже упрятанные за колючую проволоку, они ходят в «отмороженных» и всегда готовы жестоко разделаться с обидчиками. «Бандиты» распознают друг друга издалека, очень тесно сходятся и даже по возвращении на волю устанавливают крепкие связи и создают целые сообщества.

* * *

Казалось, воздух на зоне наэлектризован. Над колонией словно нависли тучи. Пахло грозой. Достаточно было одного резкого слова, чтобы грянул гром. Зэки тайком мастерили заточки, шептались о чем-то. И даже в сортир ходили стаями. А одиночки, не пожелавшие пристать ни к одной из групп, с опаской озирались по сторонам, понимая, что при большом разборе тихушникам тоже достанется. Даже лица самых больших оптимистов были озабочены.

Варяг помнил случай, когда на одной из сибирских зон поссорились два крепких блатаря. За штаны каждого из них держалась целая свора «шестерок», которые готовы были умереть за своего пахана. В конфликт невольно был втянут весь лагерь. Зэки из противоположных группировок подкарауливали друг друга и закалывали без шума. Заходить на территорию бараков опасался даже караул. Быки стаскивали трупы к воротам, а утром следующего дня солдаты увозили их на тюремное кладбище. В это время из колонии была удалена вся администрация, и зэки сделались полноправными хозяевами. Зона была окружена войсками, боялись, что этот беспредел перекинется в соседние лагеря. Противостояние блатных продолжалось несколько недель. И только когда в очередной драке был зарезан один из лидеров, обстановка на зоне нормализовалась, и новый пахан охотно принял от враждебной стороны заверения в полном ему подчинении.

Это противостояние стоило тогда трех десятков трупов. Варяг подумал, что сейчас ситуация может повториться. Смерти он уже давно не боялся, но было жаль мужиков, которые без оглядки, как заботливому отцу, доверяли ему свои жизни.

Трижды к Варягу подходили блатари и предлагали порезать «козлов», но тот остужал их разгоряченные головы:

– Нет. Будем ждать. Надеюсь, что они одумаются. Их приговорит любой сход. Резать зэка – это все равно что руку на брата поднять.

Больше всех горячился Мулла. Старый зэк не раз говорил, что Орех давно стоит у него поперек горла и он собственноручно готов макнуть его голову в очко.

Варяг, слушая проклятия Муллы в адрес пахана, только улыбался: имеющий едва ли не полувековой срок, старик кипел и горячился, как первоходок, едва ступивший на тюремный двор. Видно, лихим он был парнем во времена своей юности! Расцвет его воровской карьеры пришелся на борьбу с суками – самое смутное время во всей истории советского уголовного мира. Варяг был уверен: если дать волю Мулле, то он загонит весь лагерный актив в сруб и, не моргнув глазом, спалит его.

Хуже всего было то, что Орех сумел найти общий язык с бандитами, которых Варяг раздражал своим строгим воровским уставом. Значительную часть бойцов в группировке Ореха составляли смертники, проигравшие свою жизнь в карты. Их жизнь не стоила ни копейки, и в случае «войны» они обязаны будут идти в первой шеренге.

Варяг со злостью подумал о том, что суки ни в грош не ставят человеческую жизнь, и, хотя Орех числился в ворах, характером он напоминал первейшую «блядь». Порядки в лагере у Беспалого были сучьи, и многие зэки бегали к куму ябедничать, словно малолетние чада к заботливому родителю. Все здесь было против воровских правил, и действовал только сучий закон. Варягу не раз приходилось наблюдать, как Орех заставлял петушиную масть мыть полы языками, а по утрам выстраивал запомоенных в шеренгу и обязывал проводить петушиную перекличку, которую он называл «предрассветной побудкой».

Официально Варяг не был смотрящим на зоне и только иногда говорил Ореху, что в его хозяйстве творится беспредел. Однако каждое замечание Мишка встречал в штыки, как котенок, которого ткнули в загаженный угол.

Варяг вдруг понял, что становится другим. Каких-нибудь пять-шесть лет назад он распорядился бы тайком придушить непокорного авторитета. Такую операцию он называл хирургическим вмешательством: так удаляют злокачественную опухоль, которая может навредить всему организму. Но сейчас, следуя опыту законников старой школы, он больше склонялся к беседам, в которых пытался убедить собеседника в своей правоте весомыми доводами. Но уж если разговоры не помогут, тогда следует предпринять что-нибудь более радикальное.

Противостояние – это всегда не только напрасные жертвы, но и серьезный удар по воровской идее. Свою задачу Варяг видел не в том, чтобы укрощать непослушных, а в укреплении воровских традиций. И он в этом преуспел настолько, что даже «отмороженные» уважительно понижали голос, разговаривая с именитым законником.

У Варяга хватило бы авторитета превратить быков Ореха в жалких дворняжек. При особом старании он мог даже Мишку затолкать под нары, подведя его под крупный косяк, как это делали иные блатные, расправляясь со строптивыми зэками. Но он обязан был выбирать такой путь, чтобы впоследствии ни один блатной не смог упрекнуть его в недозволенных действиях.

Поразмыслив, Варяг решил вызвать Ореха на откровенный разговор. А почему бы в принципе не поболтать двум ворам, глядишь, до чего-нибудь и докумекались бы...

Орех предложил встретиться в бане – тихом, уютном домике. Выложена банька была из огромных сосновых бревен, которые с успехом подошли бы для постройки океанского корабля. Оставалось только гадать, каким это образом они попали в тундру, где, кроме карликовой березы, росли еще лишайники. Баня была главной гордостью Ореха, она свидетельствовала о том, что смотрящий может не только гонять по локалке петухов, но и заботиться о братве. Слава об этой бане разошлась так далеко, что париться сюда приезжало даже областное тюремное начальство. Орех любил баню и проводил на ее жарких полках немало часов, твердо уверовав в то, что вместе с потом из его пор выходят и давние грехи. Возможно, поэтому, вопреки воровской традиции, он не носил на шее креста, ни разу не исповедался, а в своей каморке вместо икон развесил на стенах картинки с голыми бабами.

Подпаханники Ореха и Варяга мирно толковали у порога бани, пока законные, закрывшись в парилке, помахивали над распаренными телами пахучими дубовыми вениками.

Жар был отменно крепок. Варяг не раз задавался вопросом: почему на зоне так любят горячий парок. Владислав чувствовал себя так, как если бы он забрался в топку паровоза. Он не был большим любителем бани, но сейчас решил не отставать от Ореха и залез под самый потолок, где воздух был настолько раскален, что невозможно было дышать. Орех, привыкший к пару этой бани, с усмешкой поглядывал на Варяга, дожидаясь, когда тот спустится пониже, но Владислав знал, что скорее сварится на горячих полках вкрутую, чем даст повод Мишке позлословить. Кроме того, он считал, что большие поражения всегда начинаются с маленьких потерь. Варяг же непременно хотел выиграть эту битву. Он даже не пожелал остудить разгоряченное тело холодной водой, а с интересом прислушивался к себе, чувствуя, как отмирает кожа.

– Хорошая у меня баня! – не без гордости произнес Орех и плеснул ковш воды на аккуратно уложенные голыши. Камни протестующе зашипели, а в воздухе запахло мятой. – А дух-то какой! – Он вынырнул из клубов пара. – Сказали мне мужики, дескать, трудно без бани, так я в лепешку разбился, малявы во все концы Урала разослал и бревна нашел какие надо! Врать не буду – баня моя удалась, где я только не парился, а чтобы жар держался так долго, как здесь, не встречал! Да она лучшая за тысячи километров вокруг! Зарубку кладу, не вру! – хвастался Орех. – Ведь не для себя старался, а для мужиков. И без того тянуть срок в этих похабных местах не в радость, а тут хоть какая-никакая, а отдушина имеется.

Варяг подумал, что Ореху хотелось выглядеть этаким добрым помещиком, пекущимся о благе крепостных крестьян.

На самом деле «заботливый» Мишка установил такой порядок: каждый зэк должен был отчислять на общак десятую часть заработанных денег. Он обложил данью всех картежников, всех спорщиков и посягнул даже на деньги мужиков, что в иных правильных зонах посчитали бы за полнейший беспредел. Но Мишка ссылался на решение регионального смотрящего, по чьей маляве собирались гроши. Однако ходили разговоры, что в центральную кассу от его колонии не поступило даже рубля. Варяг решил, что наступило самое время, чтобы напомнить ему об этом.

– Баня у тебя действительно крепкая, Миша, – качнул головой Владислав. – А вот мне хотелось бы узнать, куда деваются башли, которые ты выколачиваешь из мужиков под предлогом общака?

Даже за густым паром было видно, как Орех нахмурился – на его узком лбу собрались мелкие складки, а вокруг рта обозначились две глубокие морщины. Братва приговаривала на смерть и за меньшие провинности. И если участь его уже решена, то, возможно, в предбанничке ссученного вора дожидаются два человечка, которые без особого шума затянут у него на шее длинное махровое полотенце.

– О чем ты говоришь, Варяг? Все деньги я переправляю в общак, а если курьеры берут себе на дорогу больше положенного, так это с них нужно и спрашивать. Если и можно меня в чем-то упрекнуть, так это в том, что я слишком доверяю людям.

Но два дня назад Варяг получил маляву, в которой были описаны «подвиги» курьеров регионального сходняка. Забрав у Ореха «капусту», они ринулись в первый подвернувшийся ресторан и стали швыряться там деньжатами, как будто это были конфетные фантики. На ночь они приволокли в гостиницу с десяток шалав и устроили в своих номерах такой бедлам, по сравнению с которым распутство городов Содома и Гоморры казалось всего лишь детскими шалостями.

Загул курьеров не остался безнаказанным. Смотрящий региона велел изловить «шальных» и вытрясти из них всю правду. Расколоть их оказалось просто – курьеров достаточно было посадить на ночь в свежевырытую могилу и закопать по шею, чтобы они без утайки поведали не только о собственных подвигах, но и о хитростях самого Ореха. И получилась весьма неприглядная картина: больше половины собранных денег Орешин каждый раз оставлял себе, хотя постоянно твердил о том, что часть общака уходит на подкуп администрации и на «дорогу».

– Твои слова напоминают мне байку о девке, что доверилась прохожему, да сама не заметила, как стала бабой. Не так уж ты наивен, как хочешь показаться! – ехидно заметил Владислав.

– Ты меня за свисток не дергай, Варяг! Мне бы очень не хотелось, чтобы отсюда мы вышли врагами. Мне трудно тягаться с твоим авторитетом, ты – смотрящий по России, знаменитый вор, но хозяин в колонии я, и мое слово – указ для всех... включая и тебя! – жестко отрезал Орех.

Он взял ковшик и снова плеснул воду на раскаленные голыши. Варяг почувствовал, как кожу обожгло жаром, и ему потребовалось сделать над собой немалое усилие, чтобы не вскочить с раскаленных досок. Похоже, Мишка зазвал его в парную для того, чтобы убить жаром: можно было догадаться, с какими насмешками «шестерки» смотрящего колонии вытащат из баньки его голый обваренный труп.

– Я ценю твою выдержку, Орех. Вижу, что ты сторонник не только крепких бань, но еще и спокойных бесед, а поэтому расставим все точки над «и». Отпрессуем по всем вопросам, чтобы между нами было полнейшее взаимопонимание. Первое, что хочу тебе сказать, – я не допущу того, чтобы эта зона из сучьей переродилась в еще более сучью. Второе, мне очень не нравится беспредел, который процветает на кичеване.

– Что ты имеешь в виду, Варяг?

– Не гони гусей, Орех, очень многое. Первое, ты не должен обижать мужиков и на радость администрации вытягивать из них все жилы. Им и без того достается – они вкалывают, выдают по три нормы, их давят «дубаки», а тут еще и ты наседаешь на них со своими «шестерками».

– Варяг...

– Это еще не все. Ты понапрасну обижаешь петухов. Да, это самая гнилая масть, не буду с тобой спорить о том, что дальше порога их пускать не следует и самое подходящее для них место – крышка параши. Но ты забываешь, что они тоже зэки и тюрьма для них тоже мать. Ты, как смотрящий, должен и о них заботиться. Ты ведь отец для всех зэков! Не случайно смотрящего на зоне называют паханом. Пускай петухи не самые любимые твои сыновья, но слова утешения ты обязан найти и для них. Ты же, вместо того чтобы наводить порядок у себя на зоне, начал с того, что душишь целые масти!

– Варяг, я уже вышел из того возраста, когда большие дяди грозили мне пальчиком и делали замечания. Я сам, как ты выразился, папаша, так что советы свои оставь при себе, а в свои дела я тебе вмешиваться не дам. А что касается петухов, то я им еще устрою петушиные бои, – расхохотался Орех и, вылив на себя таз холодной воды, произнес: – Жарко здесь. Пойду. Видно, придется тебе париться в одиночестве. А напоследок хочу тебе сказать: я здесь выбран сходняком, только сходняк вправе меня и разжаловать. – И, стараясь не поскользнуться на мокрых ступенях, Орех стал медленно спускаться вниз.

Во всю спину Мишки был наколот огромный пятиглавый собор – некое тюремное пижонство. – Остановив свой взгляд на звездчатых маковках, Варяг негромко произнес:

– Сходняк послал тебя сюда сидельцем, а как ты до пахана вдруг вырос, это надо еще проверить. – Владислав увидел, как при этих словах напряглась спина Ореха. – Ты забываешь о том, что российский сходняк дал мне особые полномочия. Ты был на этом сходе... И по своему усмотрению я могу разжаловать любого смотрящего.

Орех резко обернулся. Рот его скривился в усмешке, обнажив золотую фиксу.

– Ты мне угрожаешь? Да здесь твое слово значит куда меньше, чем приказ какого-нибудь красноперого первогодка!

Владислав выдержал паузу, потом спокойно сказал:

– Жаль, что мы не договорились с тобой, Орех. Ты не оставляешь мне выбора...

– Выбора, говоришь... Хочешь жить по понятиям? А может быть, зэкам действительно тогда стоит выбрать нового смотрящего зоны? Блатных здесь предостаточно, как они решат, так и будет. Чего же ты молчишь? Или боишься, что зэки предпочтут меня?

Это был вызов, который можно было бы приравнять к брошенной перчатке. Варяг среди клубов пара как будто бы даже рассмотрел ее контуры.

– Тебе следовало бы знать, Орех, что я свое отбоялся еще при первом сроке. И теперь меня не испугают ни блатари, ни мусора. Ладно, так и быть, принимаю твое предложение. Но если ты проиграешь, обещаю тебе, что ты не будешь даже подпаханником.

Орех открыл дверь, и клубы распаренного воздуха вырвались наружу.

– Проиграю, сукой буду, если не уйду в мужики! – с вызовом отрезал он и громко крикнул: – Эй, шныри, ваш батенька вышел, идите одевайте меня!

Глава 21

БОЛЬШОЙ ШМОН

Колонию около поселка Печорск называли сучьей по преобладанию в ней «козлиного» элемента. (На языке оперов они значились как арестанты, твердо вставшие на путь исправления.) «Козлы» жили в отдельном бараке, который был отгорожен от общежития блатарей высоким забором, по верху в два ряда была протянута колючая проволока. Мера эта была не лишняя – между блатными и «козлами» существовала давняя неприязнь, которая готова была перерасти в открытую войну. Локалка на ночь предусмотрительно запиралась, а вертухаи на сторожевых вышках пристально следили за малейшим передвижением по территории зоны и готовы были в любую секунду поднять тревогу. Они не доверяли никому: ни «козлам», которые ближе остальных стояли к администрации, ни блатным, которые в открытую презирали сучий режим.

Инструктированные начальством, они знали, что, несмотря на все противоречия и ненависть, которые разделяли блатных и «козлов», во имя общей цели – улучшения условий содержания – они могли объединиться против администрации и подпалить не только собственные бараки и промышленную зону, но и вышки вместе с охранниками. Можно только догадываться, какой смех у всего блатного мира вызвал бы поджаренный вертухай.

Как легенду молодому поколению зэков блатные рассказывали о «размораживании» колонии много лет назад: четыре тысячи зэков в один день объявили голодовку, протестуя против произвола администрации и ухудшения условий содержания: дрянная пища, бесконечные шмоны, проверки и зуботычины. Не помогали ни уговоры, ни угрозы; блатных надолго закрывали в изолятор, держали в карцере, но сопротивление только крепло. И тогда лагерная администрация отважилась на отчаянный шаг – решили ввести в зону роту спецназа. Она, по мнению администрации, сумела бы не только накормить голодающих, но и преподнести надлежащий урок за недопустимые «шалости».

Появление спецназовцев вызвало неожиданно резкий отпор. Вчерашние недруги – блатные и «козлы», спаянные общими интересами и ненавистью к милицейской форме, встретили вооруженный отряд с невероятной ожесточенностью: в ход пошли ножи, заточки, обломки мебели, камни. Спецназ, не ожидавший такого яростного сопротивления, отступил, прихватив с собой с десяток раненых и троих убитых.

Локалка, на которой размещался барак блатных, за ночь усилилась дополнительными укреплениями. Баррикады из подручных материалов перекрыли все подходы к бараку, напоминавшему теперь крепость.

Зэки стали ждать очередного штурма. И он не задержался. Поменяв дубинки на автоматы, спецназовцы преодолели баррикады и принялись «наказывать» непослушных. Началась бойня – звучали выстрелы, раздавалась отчаянная брань, слышался хруст ломаемых челюстей. А когда все стихло, в свете прожекторов можно было увидеть восемь изуродованных трупов в арестантских робах. Раненые и покалеченные исчислялись десятками.

Администрация колонии в течение месяца выявляла подстрекателей, а когда имена зачинщиков были установлены, всех их поместили в БУР, приставив к дверям усиленный караул. В штрафном изоляторе вместе с ворами находились и «козлы». Вся зона была озабочена тем, чтобы хоть как-то смягчить участь сидельцев. Дорога в БУР в это время была перекрыта, и весь грев оседал в руках начальника караула.

Два десятка наказанных зэков взывали к Беспалому, требовали встречи с народными депутатами, а когда стало ясно, что помощи не будет, они по тюремной почте простились со всем миром. На следующий день блатари и «козлы» в знак протеста против произвола администрации перерезали себе вены, и когда «дубаки» отомкнули двери барака усиленного режима, то увидели там двадцать мертвецов, лежащих на шконках.

Зэки оставили после себя и предсмертную записку. Они винились перед всем христианским миром в том, что уходят не по-божески, просили братву не поминать их дурным словом, а также снизошли до взаимного прощения – блатные отпускали «козлам» грехи, связанные с тем, что те нацепили красные повязки и служили администрации колонии, а «козлы» не держали больше зла на блатных за их требовательность и непримиримость. Так и лежали рядышком вчерашние враги.

После того случая Беспалый перетасовал колонию, отправив наиболее дерзких зэков в крытку, а «козлиный» барак пополнился молодняком.

Беспаловская зона была сучьей по всем показателям: преобладанию среди осужденных «козлиного» элемента, беспределу, которым особо отличалась зона, – молоденького осужденного могли опустить только за то, что он был смазлив, – поборам и жадности персонала колонии. Все спорные вопросы решались здесь через «кулак». Но хуже всего было то, что сучья зараза понемногу заползала в барак усиленного режима, где традиционно были сильны воровские традиции, и способствовали этому, как ни странно, сами воры.

Орех своими действиями не укреплял воровской закон, а, наоборот, расшатывал его. Он вершил суд по-своему, совсем не учитывая воровских понятий. Вместо того чтобы погасить конфликт в зародыше, он, наоборот, удовлетворяя собственное любопытство, частенько раззадоривал спорящих. Не в меру вольготно чувствовали при нем себя активисты, а в отдельных случаях они пытались даже наступить на хвост ворам. Вместо того чтобы облегчить режим, Орех ужесточал его, а значит, «лил воду на мельницу» оперов. Плохо при нем было не только обиженным и мужикам, даже блатные начинали поскуливать, оглядываясь на сучьи замашки вора в законе Ореха.

Варяг согласился на перевыборы смотрящего не случайно: он был уверен, что блатные выберут его и без поддержки большого сходняка. Он хотел преподать Ореху хороший урок, но не в сучьих традициях, которыми отличалась зона, а по настоящим воровским понятиям.

* * *

Орех был не в духе. Братва совсем распоясалась, и на двери его каптерки, где он обычно любил распивать чаи, какая-то злодейская рука вывела белой краской: «Мишка – сука». Мерзкая надпись, ничего не скажешь!

Смотрящий поднял на ноги всех блатных и повелел разыскать наглеца, но все их старания ни к чему не привели. Ухмылки многих из них говорили, что они скорее всего позволят расчленить себя на части, чем выдадут «виноватого».

Дальше – больше. Едва была закрашена позорная надпись, как тотчас появилась новая: «Суке пришла половина». Что указывало на досрочное освобождение Ореха. Ни для кого не было секретом, что Орешин добивался досрочного освобождения, а в его положении подобное было весьма постыдным делом. Это суке пристало считать денечки до «красного» дня календаря, а вор отсиживает от звонка до звонка и никогда не унижается до просьбы о сокращении срока. В этот раз сыскари Ореха оказались попроворнее – уже через час они выяснили, кто был этот «писатель». Им оказался пацан, который находился под покровительством Варяга, и запомоить его было равносильно вызову самому Варягу. Отважиться на такую дерзость Орех не смел. Однако он наказал своим «шестеркам» мочить всякого, кто станет неуважительно высказываться в адрес смотрящего.

Не надо было быть провидцем, чтобы понять, что власть Ореха в лагере тает так же стремительно, как снеговик на весеннем апрельском солнышке. Даже мужики, еще совсем недавно тихие, стали выражать открытое неудовольствие излишними привилегиями блатных.

Орешин явился к Александру Беспалому, не скрывая своего раздражения. У него имелись причины обвинять хозяина в непоследовательности: полковник обещал изолировать Варяга в одном из старых бараков, приставить к крыльцу крепких вертухаев, но вместо этого тот расхаживал по зоне, словно по собственной квартире.

Беспалый с самым серьезным видом выслушал претензии Ореха. Несмотря на некоторое охлаждение к своему подопечному, он считал его важным винтиком в созданной им лагерной машине. А за агента такого уровня, каким был Мишка, можно было сдать десяток рядовых стукачей. Конечно, в последнее время Орешин стал вести себя несколько странно, считая себя на зоне едва ли не козырным тузом, – маленький человечек с замашками полубога. Но за те услуги, которые он оказал Беспалому, можно было простить его нелепые поступки, непослушание дежурным офицерам и побои, на которые он не скупился и от которых пострадал не один заключенный.

– Скоро зэки начнут морщиться только при одном упоминании моего погоняла, – раздраженно жаловался Орех.

– Дави всех несогласных! – коротко распорядился Александр Беспалый.

– Если так дела пойдут дальше, то мне придется прижать всю колонию, – с досадой буркнул Орех. – Вчера я влепил одному блатному пощечину за наглую улыбочку. Нервы, знаешь ли! Не удержался. Хотя братва таких поступков не одобряет, в конце концов, я законный, а не какой-то там бычара.

– И что ты предлагаешь?

– Что я предлагаю? Надо запереть Варяга вместе со всей его сворой в барак и приставить к нему вертухаев понадежнее.

Беспалый едва удержался, чтобы не съязвить: «А расстрелять его не надо?» Но отвечал со всей серьезностью:

– А ты не боишься последствий? Зэкам это может не понравиться. Все-таки они его считают смотрящим...

– На зоне смотрящий я, а не он! – отрезал Орех. – Что касается остального... побазарят и успокоятся. А потом, это будет для него хорошим уроком.

– Хорошо, – не сразу согласился хозяин, – завтра они будут сидеть в бараке, но часовых к ним приставить я не могу. Рискованно все это! Ты вот что, черкни все свои соображения на бумажку, обдумать все это надо.

Александр Беспалый был из того племени хитрых начальников, которые использовали для своего блага любые трения между заключенными, порой даже искусно создавая их. При всей своей патологической ненависти к ворам он видел в них достойных соперников. Настоящие личности, готовые пойти за свои убеждения даже на костер, подобно еретикам Средневековья. А такое самопожертвование всегда достойно уважения. На утренней поверке он мог пожать руку смотрящему или подпаханнику – нечто подобное проделывают генералы вражеских армий, когда затянувшаяся война сводит их за круглым столом переговоров.

– Если не будет вертухаев, тогда я своих людей у входа поставлю. Они уж точно его не проворонят.

– Не возражаю.

Большой шмон начался сразу после вечерней поверки, когда арестанты, не пожалев о прошедших сутках, зажили в приготовлениях к следующему дню: собравшись в семьи, чифирили; любители кайфа тайком глотали по углам дурь, а прочие вели бесконечный арестантский треп и беседами торопили возможную амнистию.

Отделение солдат, грохоча тяжелыми коваными сапогами, вошло в барак и решительно заслонило проход. Каждый из солдат имел на поясе дополнительный подсумок. По их решительным лицам чувствовалось, что они готовы штурмовать хоть вражью крепость, однако для приобретения нужного опыта охотно займутся и воровским бараком.

Старший лейтенант Кузькин, следовавший впереди автоматчиков, прокричал, притянув к себе все взгляды:

– Всем лежать!

Преодолев обычную брезгливость, блатные попадали на пол. По личному опыту каждый из них знал, что такие дурни палят чаще всего не от служебного рвения, а от страха.

Сейчас был именно тот самый случай.

– Начальник, в чем дело? – невозмутимо поинтересовался Варяг, продолжавший стоять.

Опрокинуть его на пол мог только расплавленный свинец. Законный вызывающе торчал в центре барака, словно верстовой столб посредине заснеженного поля.

Старлей сделал несколько шагов вперед, а потом проорал Варягу в самое лицо:

– Кому сказано – лежать!!

– Глотку не надорви, – заботливо посоветовал Варяг. – Она тебе пригодится, чтобы на блядей покрикивать.

– Да я тебе... – поперхнулся угрозой Кузькин, подняв руку.

Сейчас в его власти было вбить законного вора прикладами автоматов в пол барака, после чего наступить ему на стриженый затылок. В этом случае авторитет законного будет навсегда подорван. Но с этой минуты старший лейтенант будет подвергаться куда большей опасности, чем слепец, прогуливающийся по минному полю. Кто даст ему гарантию, что завтра какой-нибудь запомоенный элемент, практически потерявший человеческий облик, не ковырнет его брюхо заточкой.

– Попридержи язык, – грубо оборвал старлея Варяг, – если не желаешь совсем без него остаться.

– Ладно, поговорим еще, – с угрозой пообещал Кузькин и, обернувшись к солдатам, которые с интересом ожидали стычки между командиром взвода и титулованным вором, повелительно обронил: – Ломайте полы! Ищите тайники! Да шмонайте как следует!

Двое солдат, вооруженных ломами, казалось, только и дожидались этой команды. Они с яростью расщепляли полы, как будто рассчитывали обнаружить клад с золотом. Доски недовольно трещали, с грохотом ломались – создавалось впечатление, будто огромный фрегат на полном ходу налетел на риф.

– Искать!.. Искать везде!!

Краснопогонники даже не сумели бы ответить, чего же, собственно, они ищут, но проворными опытными ищейками принялись рыхлить штыковыми лопатами.

– Здесь ничего нет, товарищ старший лейтенант.

– Ищите по углам. Они любят делать там тайники.

– Начальник, а кто потом все это будет обратно складывать? – приподнялся на руках Маэстро.

– Лежать! – гневно прикрикнул старший лейтенант.

Маэстро почувствовал, как тяжелый приклад уперся ему между лопатками. Вновь затрещали доски, и мальчишеский голос почти виновато сообщил:

– Ничего нет, товарищ старший лейтенант.

– Не останавливаться. Искать дальше! Пока не найдем, никто не выйдет из барака!

Развороченные расщепленные полы торчали прогнившими зубами. Из распотрошенных матрасов, словно кишки из брюха смертельно раненного животного, вываливалась комковато-грязная вата. Потолок тоже был вскрыт, и ошметки серой штукатурки густо забрызгали верхние ярусы шконок.

Варяг не опасался, что тайники будут найдены, хотя бы потому, что мастырил их развеселый и речистый Балда. Блатной умел находить такие места, куда забывал заглянуть даже опер, искушенный в сыскном ремесле. А чтобы приманку не почувствовала ищейка, ее, как правило, присыпали табаком.

Варяг чувствовал, что на этот раз поиски ведутся совсем неспроста. Впрочем, если бы хозяин захотел подбросить ему наркоту, чтобы спровадить в другой лагерь, а то еще хуже – добавить срок, то уже давно сделал бы это. Оставалось набраться терпения и подождать развязки.

– Довольно! – наконец распорядился старший лейтенант.

Солдаты охотно отложили в сторону лопаты и ломики и посмотрели в глаза Кузькину с преданностью добросовестных ищеек.

– Варяга и всю его кодлу отвести в производственный барак. Там у него будет время, чтобы поразмыслить о правилах хорошего тона.

Производственный барак в настоящее время использовался под склад, где хранилась всякая ветошь и хлам. Когда-то в нем размещался цех для пошива телогреек. Но последний месяц он стоял совершенно пустым. Барак этот был отделен от общей зоны высоким забором. Старожилы зоны рассказывали о том, что в самый разгар «сучьей войны» в этом бараке помещались красные, а когда их как-то всех повырезали в одну из ночей, о нем на некоторое время забыли. В лагере поговаривали, что начальство планирует поселить там всю петушню.

Слух не оправдался. Вот, значит, для чего сгодился. Губы Варяга презрительно скривились.

– Всех? – недоуменно переспросил командир отделения.

– Всех до одного! И не мешкать! – Кузькин повернулся к Варягу и грозно произнес: – Да чтобы без глупостей. Не хочу, чтобы мои хлопцы грех на душу брали.

Зэки вопросительно посмотрели на Варяга – ты пахан, тебе и решать.

– Ладно, отчаливаем, бродяги. Пусть пока покуражатся, – сказал Варяг и зашагал к двери.

Глава 22

РЕШЕНИЕ СХОДА

На сход блатные собрались в БУРе. Было их пятнадцать человек, хотя, по всем раскладам, должны были прийти двадцать два. Но еще утром шестерых, самых горластых воров, которые твердо держали сторону Варяга, Беспалый распорядился отправить в лазарет, якобы на медосмотр. Орех смекнул, что кум ему подыграл и лишил Варяга дополнительной поддержки.

Варяг с интересом посматривал на сторонников Ореха. Ему было любопытно узнать, чем же таким особенным этот мелкий воришка сумел привлечь на свою сторону уважаемых воров, парившихся в зоне уже не первый год. Большинство из них были ворами с понятием, и Варяг с легкостью отнес бы их к правильным, если бы они не симпатизировали Мишке Орешину.

Одним из таких был Репа, получивший кликуху за постоянно желтоватый цвет лица. Когда-то он был карманником высочайшего класса, за что в ментовке ему сломали пальцы. Репа пользовался заслуженным авторитетом среди братвы, но сейчас он напоминал обычного быка и готов был предупредить любое желание пахана. Другого его кореша нарекли Лупатый за пучеглазые, словно у крупной жабы, глаза. Некогда Лупатый промышлял квартирными кражами и пользовался огромным уважением среди блатных, был в кодле Муллы, но потом неожиданно поменял «квалификацию» и стал держателем катрана. «Каталы» утверждали, что его катран был одним из самых надежных в Москве. Народ к нему захаживал денежный и серьезный. Вращаясь в среде шулеров, Лупатый не растерял былого авторитета, а, наоборот, умножил его. Трудно было понять, что же заставило такого уважаемого человека, как Лупатый, глядеть теперь Ореху в рот. Деньги? Но каждый из воров по-своему бессребреник, а если чем-то и дорожит, так несколькими глотками горячего чифиря. Возможно, Орех знал о нем нечто такое, что держало именитого вора на коротком поводке и заставляло его смотреть в рот смотрящему и послушно кивать на каждое его слово.

Любой из воров дорожил своей репутацией, как девица невинностью. Варяг вспомнил случай, когда один из блатных – крепкий вор, специализировавшийся на угонах «волжанок», – был осужден за распространение порнографии. Позорная статья мгновенно смыла его былой авторитет. И как он ни доказывал братве, что это все происки ментов, кодла в ответ только издевательски хохотала. Даже молодые быки тыкали ему в спину пальцами, словно самому презренному чернушнику...

Еще в ближайшем окружении Ореха числился молодой вор со звучным погонялом Распутин, отбывавший срок за «гоп-стоп». С печально известным старцем его роднили жгучие сатанинские глаза, а также то, что он мог ввести в грех целый женский монастырь во главе с игуменьей. Распутин был карающим мечом Ореха и в своем подчинении имел гвардию из нескольких десятков быков. Мишке достаточно было шепнуть ему о ненадежности кого-либо из зэков, и распутинская банда буквально рвала неблагонадежного на куски.

Блатные настороженно озирались. И хотя принадлежали они к одной братии, у которой был один отец – воровской закон и одна мать – тюрьма, но горький опыт пребывания на зоне Беспалого заставлял их относиться даже друг к другу с недоверием.

– Что будем делать, бродяги? – дружески поинтересовался Варяг, и взгляд его вновь остановился на Орехе.

Владислав сидел в окружении своих подпаханников, первым среди которых был Грош. Свое погоняло он получил за маленький рост. Этот недостаток сполна компенсировался его необыкновенной храбростью, подобная бывает только у отчаянных подростков. Грош был тем человеком, на которого Варяг мог положиться во всем. Он был дитя тюрьмы – в прямом и переносном смысле этого слова: мать – известная в Поволжье воровка Шурка – родила его в тюремном лазарете в надежде на амнистию. Зона как могла взрастила его. Здесь он с молоком матери впитал горький вкус неволи. Мать-тюрьма не пожелала отпускать его от себя надолго, даже когда он повзрослел. Гроша побаивались: понимали, что тюрьма для него действительно куда более родной дом, чем для любого из них.

Другим сотоварищем Владислава был блатной по кличке Маэстро. Свое погоняло вор оправдывал полностью: в юности он окончил музыкальное училище по классу баяна, но, кроме этого, еще играл на гитаре, виолончели и даже на скрипке. Он был мастером переделывать патриотические песни на свой лад, и даже марш «Прощание славянки» в его устах звучал как эротический шлягер. Родился он в интеллигентной семье: отец его был близок к кинематографическим кругам. Возможно, это обстоятельство позволило Маэстро сняться в четырех детских фильмах, в которых он предстал зрителям домашним мальчиком, влюбленным в аквариумных рыбок. Но через три года после того, как фильмы с его участием вышли на экраны, он был судим за хулиганство. Жизнь его отныне пошла не по пути тех пионеров, что ему довелось сыграть в детстве. В колонии он раскрутился и вместо положенных двух лет отсидел восемь.

Теперь это был авторитетный зэк, хорошо знающий законы зоны.

Третьим подпаханником в команде Варяга был блатной с развеселой озорной кличкой Балда. Веснушчатый, рыжий, с огромным курносым носом, он напоминал простодушного Иванушку-дурачка. Но каждый лох, покупавшийся на его простоватый вид, в дальнейшем испытывал жестокое разочарование. Балда славился тем, что мог оставить любого умника в дураках. В двух воровских зонах он был смотрящим, а в третьей сумел сучий порядок поменять на черный – воровской. В зону Беспалого он был отправлен на перевоспитание, и подполковник уже не раз грозился засадить Балду в сучий барак. Но тот был далеко не прост, о таких, как он, даже пресс-хата ломает клыки.

Варяг не случайно обратился к ворам старым почти забытым словом – «бродяги». Во все времена высшей добродетелью вора считалась не полная мошна, а тощий сидор, в котором, кроме колоды карт, находится разве что иголка с катушкой ниток. Воры всегда были бродягами, для них не существовало ни личной жизни, ни собственных интересов, и только благополучие братвы, ради которой они жили, составляло для них наивысшую ценность. Любая пересылка, любой следственный изолятор, даже суровая крытка являлись для них домом, потому что собственного жилья иметь они не могли.

Варяг не позабыл этого слова, но употреблял его очень редко. Оно было для него такой же святыней, как Тюрьма, порой оно способно было всколыхнуть все глубинное и сентиментальное, что таилось в каждом блатном. Это слово объединяло их в крепкий монолит, заставляло задуматься о воровском законе.

Орех пренебрежительно сощурился:

– Ты нас на понт не бери! Мы не для этого здесь скучковались. Я тебе откровенно, Варяг, скажу, что я устал от базара. На зоне должен быть только один хозяин! Мне не по нутру, когда братва в обход меня знается с тобой. Если так пойдет и дальше, то со мной перестанут считаться даже мужики. Не по нутру мне все это!.. Пускай братва нас рассудит, кто должен быть на зоне смотрящим.

– Вот метла метет! – усмехнулся Варяг. – Ты забыл еще добавить, что я все-таки смотрящий по России, можно сказать, посланец большого сходняка. Так что от моего личного решения зависит, быть ли тебе смотрящим вообще.

Орех невольно поежился. От взгляда Варяга веяло холодом, будто из распахнутого склепа. Такое же ледяное чувство опасности он испытал недавно в бане, когда Владислав напомнил ему об общаковских деньгах. Взгляд Варяга стал жестким, и у Ореха внутри все похолодело. Создавалось впечатление, что Варяг чего-то знал или, во всяком случае, о чем-то догадывался.

Орешин неплохо изучил породу таких людей: они способны расставаться вполне дружелюбно, чтобы потом без всякой спешки приодеть противника в деревянный бушлат. Такие, как Варяг, способны принести на его могилу букет алых роз. В его глазах можно будет рассмотреть даже грустинку, но все это будет не больше, чем притворная скорбь могильщика. Варяг представлял собой хорошо отлаженную машину, которая без сбоев работает на воровскую идею.

– Ты весомый блатарь, Варяг, – смягчил тон Орех. – Я уважаю твой статус смотрящего. В Австрии, вместе со многими, я голосовал за тебя как за смотрящего по России. Но нельзя же подменять понятия. Даже царь не правил в отдельности каждой деревней. Для этого у него имелись деревенские старосты. А ты собираешься влезать во все дела сразу. И потом, я хочу тебе заметить, что ты не только теснишь меня, но и расшатываешь мой авторитет. А вор обязан постоять за себя, невзирая на любые чины! Как я после всего этого буду толковать с братвой? Они меня просто уважать перестанут!

– Вон как ты все обштопал! Я смотрю, тебе очень нравится жить в сучьей зоне и быть при ней смотрящим! – угрюмо подал голос Грош. – Суки всегда обирали блатных и мужиков. Может, тебе от этого перепадает? Что скажешь, Орех?

Прозвучало серьезное обвинение, которое, конечно, не должно было оставаться незамеченным. После таких слов воров обычно ждало толковище, на котором виноватого спокойно и без лишней суеты определяли в жмурики.

– Ты чего керосин льешь?! – злобно огрызнулся Орех. – Фильтруй базар! Или ты от меня ответики ждешь? Хочешь, чтобы мы начали резать друг друга прямо на сходе?

– Спокойно, бродяги, – вмешался Варяг, строго посмотрев на своего дерзкого подпаханника. – Мы не дадим сукам повод для радости. Пусть они видят, что у нас все в порядке. А если и есть какие-то проблемы, то мы в состоянии разобраться с ними без лишней ругани.

Грош и прежде частенько бывал несдержанным, и это очень дорого обходилось ему: после последнего разговора он месяц отлеживался в больнице с отбитыми почками. А как-то раз его пырнули ножом в спину, и лагерный хирург с трудом вытащил его с того света. По существу, Грош оставался драчливым подростком, готовым броситься в бой за обидное прозвище.

– Мы воры, а не пацаны, так давайте разговаривать достойно, соответственно нашему статусу, – не повышая голоса, стал разъяснять Варяг. – Что же это будет, если мы опустимся до взаимных оскорблений? Отсюда совсем недалеко до того, что ночью мы начнем резать друг другу глотки. Кому от этого станет легче? Блатным? А может быть, «дубакам»?

– Варяг прав, – поддержал законного Лупатый, вытаращив свои жабьи глаза. – Чего нам друг друга на понт брать? Давайте лучше вспомним, из-за чего мы здесь собрались.

– Что ж, давайте потолкуем, – подал голос Репа, опершись о край шконки изуродованной рукой. – Всех нас не устраивает двоевластие, и поэтому мы должны определиться, кто же будет на зоне смотрящим.

– Что касается меня, – сказал Маэстро, повернувшись к Ореху, – то меня коробит твоя самоуверенность. Ты на бога берешь! Откуда ты этого набрался? Еще немного, и ты захочешь, чтобы мы обращались к тебе как к пророку.

– Я получил мандат от братвы, и мне подобает вести себя соответствующим образом, – жестко заявил Орех. – А откуда такой понт у Варяга? Пускай для России он смотрящий, но на каждой зоне свои порядки! И нужно их знать, прежде чем садиться на трон.

– О каких таких порядках ты говоришь, Орех? – вскипел Варяг. – На зонах всегда был, есть, надеюсь, и будет впередь единственный закон – воровской!

– О чем спорим, люди? – подал голос Распутин. В его черных глазах засветились адские огоньки. – Каждый из нас считает себя вором, он выколет глаза любому, кто хоть однажды бросит ему упрек, что он ссучился. Но сейчас нам следует определиться раз и навсегда, выбрав смотрящего. От этой неопределенности в первую очередь страдают остальные зэки. Но лично мне интересно было бы услышать, почему Варяг рвется еще в смотрящие зоны. Неужели ему мало власти в России?

– Ты неточно выразился, Распутин, – ответил уже спокойным тоном Варяг. – Разве может генерал рваться в летехи? Меня больше беспокоит сучий беспредел, что царит на зоне. Вот скажи мне, Орех, сделал ли ты что-нибудь для того, чтобы эта зона из «красной» превратилась в «черную»? Не хочу вас обижать, братва, я здесь действительно недавно, но за это время я успел разглядеть, как вы относитесь к мужикам, и мне это, признаюсь откровенно, очень не по душе. Суки их обирают, а вы даже ухом не ведете. А более тощей хозяйской пайки, чем здесь, я вообще нигде не хавал! Если ты считаешь себя смотрящим, Орех, так ты должен сунуть свой нос во все котлы и посмотреть, какой там у братвы навар. Вертухаи у тебя под носом все мясо растаскали, а ты только о водке и думаешь. Изоляторы и карцеры переполнены отрицалами, а грева они совсем не видят. А ты обязан в первую очередь помнить именно о них! Если бы не было отрицал, то режим уже давно бы втоптал всех зэков в парашу. Мне еще не нравится, что ты поощряешь издевательства среди зэков. Нечто подобное можно встретить лишь на малолетке, где признают только крепкий кулак.

– О чем ты говоришь, Варяг?

– А вот о чем! Мне рассказали, как неделю назад ты заставлял петухов лизать тебе сапоги. А не боишься ли ты, что когда-нибудь отчаявшийся стопроцентный пидор наградит тебя страстным поцелуем? Мне это даже представить трудно. Каждый мужик будет пихать тебя, как уличную давалку.

– Ты мне картинки не рисуй, – огрызнулся Орех, – я не из пугливых. А что касается паршивой масти, так она должна знать свое место и не высовываться! Мне не понравилось, что эти петухи стали очень разговорчивыми. Вот за это они и поплатились!

– Орех, ты нам здесь все поешь о том, какой ты справедливый вор, – заговорил Балда, четко выговаривая каждое слово, – а тогда почему красноповязочники чувствуют себя на зоне, как у Христа за пазухой? А ведь они всегда должны знать, что, кроме них, на зоне существуют еще и блатные.

– Я не принимаю этих упреков. Я делаю все, что в моих силах. Но ведь я не господь бог! И моя власть совсем не такая, как у Александра Беспалого. Ну а если «козлы» борзеют, так мы еще успеем настучать им по рогам! Но сначала нам всем нужно определиться. Пускай выскажется каждый вор, кому все-таки быть смотрящим.

* * *

...Накануне Орех тайно встретился с Беспалым. Полковнику удалось переговорить кое с кем из воров и склонить их к тому, чтобы они поддержали его подопечного. Для достижения этой цели ему даже не нужно было вынимать из своего сейфа аккуратные красные папочки, в которых хранился компромат практически на каждого блатного. Александру Тимофеевичу достаточно было пообещать им, что взамен они получат кое-какие послабления в режиме.

Орех всякий раз удивлялся осведомленности начальства. Он не сомневался в том, что внимательные глаза Александра Тимофеевича наблюдают не только за знаменитым российским вором, но также контролируют и его, Ореха, каждое слово, каждый поступок. И если он надумает когда-нибудь ослушаться хозяина, то содержание красной, затертой по углам папки с его личным делом станет достоянием блатных. Орех знал, что первый документ в его досье – желтоватый, сложенный вдвое листочек с его заявлением, в котором он обещал сотрудничать с тюремной администрацией.

Первое предательство Орех совершил еще на малолетке, открыв куму канал, по которому в колонию поступал грев. Кум удивленно хмыкнул на неожиданное признание воспитанника, а потом поинтересовался:

– Чего желаешь?

– Досрочного освобождения!

Кум крепко задумался, а потом ответил:

– Будет тебе досрочное освобождение. Только у меня к тебе просьба имеется – присматривай за ребятишками. А если что не так, дашь мне знать.

До малолетки кум служил в колонии строгого режима и привык воздействовать на заключенных шантажом. Он кропотливо собирал на каждого компрометирующий материал, который мог не только отменить досрочное освобождение, но и подвести особо несговорчивого под новую статью. Даже под страхом очередного срока работать на администрацию соглашался далеко не каждый зэк. Поэтому кума всегда настораживало желание кого-нибудь из них добровольно сотрудничать. Иногда это оказывалось тонкой игрой блатных, которые принимали предложения оперов, чтобы в дальнейшем гнать тюремной администрации явную туфту.

Первый «крестный отец» Ореха был из настоящих профессионалов – он угадал в Михаиле Орешине прирожденного шпиона, который предавал просто ради романтики и сильных ощущений. Досье Ореха следовало за ним из одной зоны в другую, пока наконец не попало в руки Александру Беспалому. Никто из блатных даже не мог предположить, что круглый отрицала Орех старательно работает на кума.

Самого Орешина эта двойная игра действительно забавляла. Она вбрасывала в его кровь мощную дозу адреналина и делала жизнь авантюрной игрой. Его возбуждала и поднимала в своих глазах та тайная власть, какую он имел не только над блатными, но и над операми. Порой от его воли зависела карьера того или иного вертухая, не говоря уже о судьбе какого-нибудь заключенного. Мишка Орешин карал и миловал по своему усмотрению, ощущая порой себя едва ли не наместником бога на территории, огражденной колючей проволокой. Он был своим для обеих сторон и в то же самое время никому не принадлежал. В душе он был «анархистом», который проповедовал свою собственную религию и беспощадно расправлялся с каждым, кто не разделял его убеждений.

* * *

Сегодня на его пути стоял Варяг, и Михаил знал, что когда-нибудь придет время и он, Орех, подтолкнет смотрящего России к могиле. Но пока ему предстояла нешуточная схватка.

* * *

– Мне всегда не нравился Орех. А уж как он в смотрящие пролез – ума не приложу, – заговорил Мулла, и его простуженный, хриповатый голос, подобно гвоздю, раздирающему жесть, заставил собравшихся прислушаться. Своим дремучим возрастом он давно сумел обмануть костлявую и теперь числился в бессмертных. Мулла высказал то, чего не отважился произнести ни один из присутствующих. – Настоящий вор – это тот, кто кормится своим талантом. Я считаю, что нам очень повезло, что в нашу зону отправили париться такого вора, как Варяг. Только ему одному в этой сучарне под силу навести порядок.

Орех сидел неподвижно, представляя собой образец невозмутимости, эдакая скала, обдуваемая со всех сторон неприветливыми ветрами. Он предвидел резкое выступление старого зэка. Было бы даже удивительно, если бы этот старик – «нэпмановский» вор – отшатнулся от Варяга. Орех знал и о том, что Беспалому удалось перетереть с некоторыми ворами и наклонить чашу весов в его сторону, что способствовало его философскому спокойствию.

К спокойствию Ореха приучила и сложная двойная жизнь, которая нередко ставила его в самые неожиданные ситуации. Однажды в самом начале своей «работы» он чуть было не засыпался, когда его подсадили в следственный изолятор. Тюремная почта неожиданно сообщила, что в камере находится предатель, и оставалось только ломать голову, каким чудом тайна стала известна зэкам. Неделю шел разбор: пахан хаты, старый и высушенный зонами зэк, обстоятельно и подолгу беседовал с каждым из сорока сокамерников. Содержания пришедшей малявы не знал никто, а потому за свою судьбу опасался каждый. Зэки боялись наговора и скорой смерти, но больше всего их пугал позор, когда в глаза мертвого мог плюнуть каждый, – таково было посмертное презрение предателю.

Было известно, что кто-то из обитателей именно их камеры выдал начальству все тайники, и в одночасье сидельцы хаты лишились двух килограммов индийского чая, бутылки водки и кучи разного мелкого добра, без которого в тюрьме лютая тоска.

Когда очередь дошла до Ореха, он достойно выдержал долгий, напряженный взгляд пахана. Старый урка умел смотреть в душу так, как будто знал о самых потаенных мыслях. А пауза ему нужна была для того, чтобы дать подозреваемому время на обдумывание обстоятельного ответа и для нагнетания соответствующей атмосферы. Уркач умел ждать, давя взглядом, и сердце Ореха в ту минуту дрогнуло от ужаса: «Неужели кто-то из вертухаев заложил?!» Но вор, сполна насладившись тишиной, принялся в очередной раз задавать ему вопросы: о чем разговаривал с операми, что спрашивали, подписывал ли какие-нибудь бумаги, знал ли о тайниках. И когда успокоившийся Орех без малейшего волнения ответил на все вопросы, старый уркаган развел руками и объявил всей хате, что он не большевик и не собирается никого наказывать только на основании хлипких подозрений.

Вопрос был закрыт. Выявить предателя не удалось. И Орех чифирем, пущенным по кругу, отметил свою первую крупную победу.

* * *

– Смотрящим на зоне должен быть только Орех, – жестко произнес Распутин. – Во-первых, потому, что он старожил зоны, чалится тут уже в третий раз и знаком со здешними порядками. Во-вторых, именно его на региональном сходе избрали смотрящим, а в-третьих, мы его прекрасно знаем и уверены, что только он один сумеет навести здесь порядок.

– Порядок?! – встрепенулся вор Тихон, которого знали под погонялом Пила. – О каком таком порядке ты здесь толкуешь?! Не о сучьем ли?

Некогда Пила принадлежал к группе, которую называли «отмороженными». В колонию он попал за «развод на деньги». Частенько Пила любил рассказывать про свой любимый способ добывания денег, который, как правило, действовал безотказно: клиента укладывали в гроб, после чего включалась бензопила. А когда стальные зубья мощно врезались в сосновые доски, разбрасывая во все стороны фонтан опилок, перепуганный клиент готов был расстаться с последними грошами. Угодив в колонию, Пила неожиданно распрощался с бандитским крылом и принял сторону воров. Прежний свой беспредел он теперь воспринимал как одну из главных ошибок беспечной молодости.

– Орех живет не по понятиям! Лично мне не однажды приходилось слышать о том, что он отбирает вещи у молодняка. За одно это следует дать по ушам.

Судьбу блатаря мог решить только сходняк. Толковище определяло степень его вины, а если требовалось, выделяло палача, не забывая о том, что поднять руку на законного мог только человек, равный ему по статусу. На угрозу Пилы Орех добродушно улыбнулся:

– Уж не ты ли собираешься меня разжаловать? А может, ты хочешь запихнуть меня в деревянный ящик, как своих барыг?

Орех знал, насколько Пиле неприятно всякое упоминание о его беспредельной юности, и поэтому частенько задевал его ядовитыми вопросами.

Скулы Пилы побагровели. Он уже собирался было открыть рот, чтобы ответить в том же тоне, но неожиданно вмешался Грош:

– Постойте, люди! Не будем шевелить хвостом. Мы здесь собрались для того, чтобы раз и навсегда определиться со смотрящим.

– Верно Грош говорит! Сейчас не то время, чтобы вспоминать о старом! – подал голос Маэстро. В последние годы он крепко заматерел, и к его словам прислушивались даже законные.

– Но тогда пусть Варяг поклянется, что не будет вмешиваться в дела Ореха, если проиграет! – жестко потребовал Репа.

– Сука буду, если посягну на авторитет смотрящего зоны. Но не