Book: Иван Царевич и Серый Волк



Сергей Владимирович Шведов

Иван Царевич и Серый Волк

Царевич вышел из серого малоприметного здания в сильно расстроенных чувствах, можно даже сказать в отчаянии. Отчаяние вылилось в злой плевок и неразборчивое бормотание, в котором ненавистные фамилии густо посыпались ненормативной лексикой, проще говоря, Иван ругался матом, но, как человек интеллигентный, старался не плескануть ненароком накопленной по издательским кабинетам горечью в неповинных прохожих. Среди коих, кстати, могли оказаться решительные особи, способные на случайно сорвавшееся слово ответить неслучайной зуботычиной.

Во всяком случае, прежде чем сесть на лавку в соседнем скверике, Царевич скосил глаза на соседа, сбавив как накал произносимых слов, так и их интенсивность.

– Чёрт-те что у нас творится, – сказал он с вздохом. – Прямо какое-то Берендеево царство, а не цивилизованная страна.

Иванов сосед промолчал, разве что чуть пожал плечами. Жест, который, в сущности, не означал ни одобрения, ни порицания. При желании его можно было принять и за готовность к диалогу и за попытку уклониться от обсуждения чужих проблем. Ивану же очень хотелось выговориться, причём лучше всего не слишком стесняясь в выражениях. Для этого нужна была как минимум чуткая, всё понимающая, по возможности интеллигентная душа, вот только где найти такую душу в городе совершенно к Царевичу равнодушном.

На интеллигента сосед не тянул. Во всяком случае, не вписывался в образ, созданный, к слову, неизвестно кем, с целью, как подозревал Иван, дискредитации прослойки в глазах народа. Сам Иван, между прочим, хлюпиком не был, очки никогда не носил, виртуозно ругался матом, имел высшее образование, но не был допущен во власть и потерял право называться народом, а потому, и застыл между двумя этими могучими слоями как прокладка. А то, что прокладка эта с крылышками творческого воображения, никого особенно не волновало. Царевич не нужен был ни власти, ни народу, сегодня он осознал это с особой отчётливостью, и вопрос «что делать?», потеряв свою общественную значимость, встал перед ним во всей своей индивидуальной наготе. Более того, он заострился уже до катастрофического вопля «чем жить?», как в плане духовном, так и материальном. А сосед по лавке, скорее всего, военный. И даже не потому, что одет в камуфляж, а просто чувствуется в его позе основательность человека бывалого и много чего повидавшего. Фигура, между прочим, тоже внушала уважение, так же как и лицо, с правильными чертами, но довольно жёсткое. Глаза были небольшими и смотрели из-под широкого выпуклого лба на Ивана с любопытством.

– Волк, – назвал себя незнакомец. – А по имени-отчеству? – поинтересовался вежливый Иван. – Волк – это не фамилия, это профессия, – спокойно отозвался незнакомец.

Царевич почувствовал прилив гордости: что значит писательский глаз! Вот так, с полувзгляда, точно определить профессию человека не каждый сможет. Ну, ясно же – спецназ. Тем более что и на рукаве камуфляжа волчья морда. – Царевич, – представился Иван.

– Профессия?

Царевич засмеялся. Ему нравились люди с чувством юмора. Настораживало, однако, что в серых глазах незнакомца не было и тени веселья, скорее уж там стыло недоумение.

– Фамилия, – смущённо откашлялся Иван. – Многие, знаете ли, думают, что это писательский псевдоним. Журналисты даже посмеиваются. Но это действительно моя фамилия, наградили папа с мамой. Я и паспорт могу показать. А как вас все-таки зовут? – Вадим, – назвал, наконец, себя незнакомец. – Матерый.

– А меня – Иван. Давай уж тогда без отчеств и на «ты».

Царевичу очень хотелось узнать: «Матёрый», это фамилия или прозвище, но спрашивать было неловко, а потому он решил отложить выяснение этого вопроса до лучших времён. Если, разумеется, знакомство будет иметь продолжение. Во всяком случае, Иван спецназовцем заинтересовался: наверняка человек много пережил и много знает, возможно, удастся выудить у него материал на приличную книгу. Ну, сколько же можно писать про всякую чушь, когда реальная жизнь буквально бьёт ключом в двух шагах. Царевич склонялся к реализму, редакторы и издатели тянули его в болото фантазий, мотивируя это потребностями рынка. Иван изнемогал в борьбе. Да и голова, честно говоря, отказывалась работать в этом направлении. Писал он всё хуже и хуже, и сам это отлично понимал.

– «Хроника Берендеева царства» – это ведь твоя книга? – полюбопытствовал Матёрый. – Моя, – кивнул головой Иван, которому, к слову, было приятно, что явно занятой человек не только прочитал его книгу, но и запомнил название. – Хочется что-нибудь создать и для вечности, а тут – рынок.

Матёрый нахмурился, и в глазах его появился стальной блеск, не понравившийся Ивану:

– Значит, вурдалака Сеню создал ты? – Не береди душу, – махнул рукой Царевич. – Плюнь и забудь. – И рад бы, да не могу. Работа у меня такая.

Если честно, то вурдалак Царевичу не слишком удался – примитивный, тупой и кровожадный. Упырь Михеич, тот был явно посимпатичнее и поживее.

– Не сказал бы, что посимпатичнее, но что живее, это точно. Я ведь тебя здесь поджидал, Царевич. Проконсультироваться хотел. – А по какому поводу? – растерялся Иван. – Объясни мне, друг любезный, зачем твоей ведьме молодильные яблоки? Она ведь вроде у тебя не старая?

Нет, с юмором у Матёрого всё в порядке. Своеобразный, правда, юмор, но, видимо, специфика профессии накладывает на человека свой отпечаток. На Царевиче писательство отразилось. Верка, например, не постеснялась высказать ему это в лицо и для наглядности покрутила у виска пальцем. Психом Иван себя, к слову, не считал, хотя отдельные недостатки, конечно, имели место. Но, между прочим, если ту же Верку брать, то там и вовсе клиника. Ведьму Веронику Царевич писал со своей бывшей благоверной, так что и придумывать ничего особенно не пришлось. – Два трупа на ней, – вздохнул Вадим. – На Верке, – ахнул Царевич и тут же спохватился: – Брось, ты меня нервировать, серый волк, я ведь натура творческая, впечатлительная. Бывшая моя супруга хотя и стерва, но не до такой же степени агрессивности.

– Речь идёт о Веронике, – пояснил Матёрый. – И Волк я не Серый, а Белый. Я же тебе сказал, профессия у меня такая. Так зачем ей молодильные яблоки?

А чёрт его знает, зачем Царевич вставил туда эти яблоки. Роман задумывался с продолжением, но продолжение у Ивана не заладилось, он на него плюнул, взялся за другой роман, а об этом, кажется, уже забыли и читатели и издатели. А сам Иван, от души благодарный им за это, тем более не был расположен возвращаться к сюжету, ничего уже в нём не вызывающем, кроме головной боли. Но вот, оказывается, нашёлся читатель, который напомнил забывчивому писателю о его долгах и, надо признать, напомнил весьма оригинальным способом. Этот спецназовец явно не лишён воображения и известной доли артистизма. Разыграл он всё как по нотам и даже слегка смутил Ивана, не привыкшего путать выдуманный мир с убогой реальностью.

– Я понимаю, что тебе как читателю любопытно, чем там дело кончилось, но, извини, моя творческая фантазия иссякла.

– Зато она не иссякла в Веронике. Я ведь не шучу с тобой, Иван Царевич. Дело слишком серьёзное.

Если судить по лицу и глазам, то действительно не шутил. На психа он тоже вроде не тянул. Тогда какого рожна ему нужно? Какие, собственно, трупы могут оставлять после себя литературные персонажи? Бред свинячий!

– Прочти вот записку, – протянул Вадим Ивану бумажку, исписанную мелким бисерным почерком.

Записка была в стиле упыря Михеича, а точнее в стиле писателя Царевича. Да и привет автор послания передаёт ни кому-нибудь, а своему создателю. – А где нашли записку? – На трупе.

Царевич даже крякнул от огорчения: вот влип, так влип! Наверняка какие-нибудь шутники, а то и просто маньяки прочитали по случаю его разнесчастный роман и теперь изгаляются в своё удовольствие. Вот времена настали! В натуре Берендеево царство.

Царевич оглядел не слишком многолюдный в послеобеденную пору небольшой сквер, но ничего примечательного, а тем более необычного не обнаружил. Сквер как сквер, и люди вокруг нормальные: две молодые мамаши катят по дорожкам коляски, три старушки судачат о чём-то на соседней лавочке. Голуби и те спокойно выискивают что-то своё и очень важное в подсолнечной шелухе, не пугаясь лениво бредущих мимо людей. Троллейбус вон проехал, посверкивая рогами. Так при чём здесь упырь Михеич, и кому это вообще понадобилось?

А ведь затаскают, пожалуй. А то ещё в газеты попадёт. Иван даже поморщился, представив грядущие неприятности. Уж эти распишут. А рубоповец, чего доброго, заподозрит Царевича в соучастии. Верку тут ещё не к месту помянул Иван, а этот уже конечно на ус намотал. Начнут её тормошить невесть за что. А уж эта стерва отыграется на Иване по полной программе. Отвалить бы куда-нибудь, да денег нет. Беден ныне Царевич, нищ и убог. Отказали ему издатели, будь они неладны. Реализм ныне не в цене. А Иван на роман год убил. – Не могу же я за всех городских психов отвечать, – Иван вернул записку Матёрому. – Не пойму я, что ты от меня хочешь?

– Хотел узнать, зачем ведьме Веронике понадобились молодильные яблоки, – спокойно ответил рубоповец.

Царевич собрался уже было выругаться в полный голос, но неожиданно мелькнувшая мысль заставила его сдержать эмоции:

– Слушай, Вадим, а у тебя документы есть?

Сказал вроде бы между прочим, но спецназовец понял его правильно. Достал из

кармана корочки федеральной службы безопасности и протянул писателю. Документ был солидным, ничего не скажешь. Фотокарточка, печать, всё честь по чести.

– Отчество у тебя примечательное – Гораздович.

Вадим пожал плечами и положил корочки в карман. – Я не прощаюсь, – сказал он, поднимаясь с лавки. – Увидимся ещё.

Царевич проводил глазами удаляющуюся солдатским шагом по аллее сквера массивную фигуру и вздохнул. Томили предчувствия. Появился даже нехороший холодок в области желудка. Захотелось почему-то напиться и тем актом отринуть от себя кучу навалившихся на голову проблем. Вообще-то по жизни Иван был оптимистом, в том смысле, что придерживался популярного в интеллигентской среде правила – хуже, чем есть, всё равно не будет. Жизнь, текущая вялой шизофренией, раз за разом опровергала этот дышащий вечной надеждой бодрый лозунг, но наша интеллигенция, как известно, тем и сильна, что твёрдо придерживается принципов, даже если эти принципы не укладываются в прокрустово ложе грубой реальности.

На бутылку водки Царевичу денег хватило. И получив из рук продавщицы тару, заполненную веселящей жидкостью, Иван приободрился и к дому направился почти что с лёгким сердцем. Даже взбаламутившая было нервы встреча с фсбшным волком показалась забавным эпизодом, раскрасившим яркими красками серые будни. Ну, пошутил человек. И, надо сказать, пошутил удачно, вполне в духе Ивановых писательских фантазий, продемонстрировав очень хорошее знание романов Царевича, в которых сам автор давно уже путался.

Вот и сейчас, заметив посреди двора знакомую фигуру Васьки Кляева, Царевич стал мучительно припоминать, в какой из своих романов он его вставил, а главное, какими сказочными чертами наделил. То, что Кляев не годился ни в вурдалаки, ни в упыри, и сейчас было видно невооруженным глазом. Кроме всего прочего Иван относился к Ваське с большой симпатией: в детстве они были друзьями не разлей вода, да и в годах зрелых проводили много времени вместе за бутылкой водки или за банкой пива. Выйдя в интеллигенты, Царевич связи с народом не потерял, и не мог потерять по той простой причине, что практически всю жизнь прожил в одной и той же, перешедшей к нему по наследству, квартире, среди с детства знакомых образин, которые под его пером, а точнее, клавишами компьютера становились литературными образами. Нельзя сказать, что Иван специально, из чувства мести или из чувства симпатии, наделял своих персонажей чертами и именами знакомых ему людей, нет, всё выходило как бы само собой, без всякого участия его сознания, и если бы не указующий перст со стороны, Иван сам бы, пожалуй, никогда не догадался, что использует соседей в собственных далеко не бескорыстных целях. А указующий перст принадлежал Семёну Шишову, который опознал себя в вурдалаке Сене и закатил по этому поводу жуткий скандал с угрозами подать в суд за оскорбление личности. Причём мало того, что закатил, так ведь действительно попытался судиться. Добился даже интервью в городской газете. В суде над Шишовым посмеялись, зато газетчики оторвались на Сене по полной программе. И Царевич подозревал, что в деле с этим интервью не обошлось без Шараева, который использовал затеянную Шишовым шумиху для рекламы очередного Иванова бестселлера. Семён, в конце концов, разгадал Шараевскую тактику, но обиду за поражение затаил почему-то не на коварного издателя, а на ни в чём не повинного Царевича. Иван попытался было уладить дело, но Шишов от литра водки гордо отрёкся, удивив двор и глубоко оскорбив ближайших корешей, Михеева (он же упырь Михеич) и Пашку Вепрева (он же чудище лесное Берендеева царства Вепрь). Вепрев и Михеев плату с Царевича взяли охотно, более того дали добро на дальнейшую эксплуатацию собственных образов в рамках писательских фантазий. Кажется, обоим даже льстило чувствовать себя героями литературного произведения.

Зарядивший мелкий осенний дождичек заставил Царевича ускорить шаги, но, похоже, никак не повлиял на Кляева, стывшего перед дверью второго подъезда нахохлившимся воробышком. Васька был чем-то сильно расстроен и на приветственный жест Царевича ответил грустным кивком:

– Закурить есть? – И не только закурить, но и выпить, – оптимистично отозвался Иван.

К удивлению Царевича, Кляев никак на его предложение не откликнулся. Взял протянутую сигарету подрагивающими синими пальцами и жадно затянулся. – Ты что это сегодня как пришибленный?

– Пришибли, но не меня, – шмыгнул носом Васька. – Шишова гробонули на пустыре сегодня по утру. Такие вот дела, Иван.

– Ты что несёшь! – ахнул Царевич. – Что видел, то и несу. Мы его за водкой послали через пустырь. Ждем, ждем. Я, Вепрь и Михеич. А его всё нет и нет. Послали вдогонку Вепря. Через пять минут Пашка возвращается. Рыло на сторону, зуб на зуб не попадает. Короче, лежит на

том пустыре наш Сеня, а из груди кол торчит. Мент, который кол вытаскивал, сказал, что он осиновый. Такие дела. Вепрева с Михеевым ещё допрашивают, а меня отпустили. Да весь дом видел, что мы тут на лавочке сидели.

Царевич был потрясён. И это ещё мягко сказано. Нет, убийство по нынешним временам не такая уж редкость, а про Шишова никак не скажешь, что он человек мирный и мухи не обидит. Первый скандалист во всём доме. Выпить не дурак. И если бы его чисто по-русски бутылкой по голове пристукнули, то Царевич не шибко бы удивился. Се ля ви, что тут поделаешь. В смысле мементо море. Но осиновый кол, это слишком, это ни в какие нашенские ворота не лезет. Как в Берендеевом царстве…

При воспоминании о Берендеевом царстве Царевича прошиб холодный пот. Ибо в том царстве осиновые колья были как раз в ходу. Но ведь это бред, чистый бред.

– А когда Семёна убили`? – Эксперт сказал, что около девяти часов утра. Но я и без эксперта скажу. Аккурат без десяти девять было, когда мы его отправили. Сегодня же суббота. Посидеть хотели. Михеич, значит, побежал за пивом в соседний ларёк, а Семён – в магазин. – Михеев пиво принес? – А как же, – удивился Васька. – Всё честь по чести. Мы успели уже по банке раздавить. Главное, водка цела. Литр водки в целлофановом пакете рядышком лежал. – Ну и что?

– Как что? Выходит, не грабёж. И следователь говорит – не грабёж. Шпана там, алкаши, эти бы водку взяли. А больше у Сени и брать-то нечего. Куртка ношенная да сапоги резиновые. Денег при нём как раз на две бутылки было и не целковым больше. Мы же по сусекам скребли. Водка теперь пропала – вещдок, говорят. – Так пошли ко мне, – сказал Иван. – Налью для согреву. Ты уж синий весь. – Люське надо сообщить про Шишова. Мне мент сказал, чтобы я, значит, деликатно… Чтобы не как обухом по голове.

– Ну и… – Вот тебе и «нуи», – рассердился Кляев. – Следователь Люськи не знает, а я знаю. Этим обухом она мне и врежет про меж глаз. Она меня с детства терпеть не может. А уж с такой-то вестью!.. Доносчику – первый кнут, в смысле за плохую весть – секир башка.

Царевич Люську знал хорошо и опасения Кляева признал обоснованными. – Может, ты со мной зайдёшь, а Иван: всё-таки она к тебе хорошо относится. – Это ещё вилами по воде писано.

– Да брось ты, – махнул рукой Кляев. – Старая любовь не ржавеет. С чего бы это Сеня на тебя волну погнал.

– Не было у меня ничего с Люськой ни в молодости, ни потом, – нахмурился Царевич.

– Темнила, – хмыкнул Васька. – А ведьма Мила в «Жеребячьем копыте», это не Люська, что ли?

– При чем тут Люська?! – возмутился Царевич. – Это плод воображения, не более того. – Плод воображения! – полез в бутылку Кляев. – Знаем мы эти плоды. Так расписал Люську с головы до пяток, что Сеня её вмиг опознал и грозился тебя придушить собственными руками. Всё-таки сволочь ты, Ванька, интеллигентская. Но было у тебя что-то с бабой, так молчи. Баба-то замужняя.



– Да не писал я ничего про Люську, – взъярился Царевич. – И в мыслях ничего подобного не держал.

– Темни дальше, – махнул руной Васька. – Теперь всё это уже не важно. Сеня в сырой земле, в смысле в морге, и никто не помешает твоим жеребячьим копытам стучаться по ночам в Люськины двери.

У Ивана появилось сильнейшее желание врезать по ухмыляющейся Васькиной морде, но он сдержал чувства, распирающие грудь и мышцы. Ситуация не располагала ни к скандалу, ни тем более к драке. Человек всё же умер. И хоть при жизни Царевич этого человека не слишком жаловал, но, по русскому обычаю, о покойнике либо хорошо, либо ничего. Тем более что умер Шишов до жути нелепой смертью.

Между прочим, Царевич сидел на лавочке с фсбшником где то около трёх часов пополудни, и Вадим Матёрый наверняка уже знал и о смерти Сени, и о непростых отношениях убитого с писателем Царевичем. Знал, конечно, и о том, что поскандалили они именно из-за романа. Романа не в смысле житейском, а в смысле литературном. Но о Люське фсбшник ни словом не обмолвился, спрашивал больше о Веронике и молодильных яблоках. При чём тут яблоки, скажите на милость?

А с Люськой ничего у Царевича не было. Ну, почти ничего. Можно сказать, мелкое недоразумение по младости лет, о котором ни он, ни она никогда не распространялись. Люська и вовсе потом куда-то умотала, а вернулась лет через десять с разлюбезным Шишовым, которого надыбала где-то на комсомольских стройках. И на протяжении последних пяти лет всё их общение сводилось к «здравствуйте» и «до свидания».

– Пошли, – решительно сказал Царевич. – Ты стой, вздыхай сочувственно и помалкивай.

– Буду нем как рыба об лёд, – вздохнул с облегчением Кляев. – Но и ты как-нибудь поделикатнее. Всё-таки такое горе. Люська хоть и заполошная баба, но сердце-то у неё не железное.

Дверь второго подъезда жалобно пискнула в ответ на мощный Иванов рывок. Шишовы жили на пятом этаже, так что у Царевича было время раскаяться в своём намерении, пока они вдвоём с Кляевым пересчитывали истёртые за сорок лет эксплуатации ступеньки. Со стен подъезда местами облетела краска, на лестничной площадке между вторым и третьим этажом какие-то бяки разбили окно. Вепрь с Михеичем всё собирались его застеклить, но так и не собрались. Словом, заслуженная хрущоба. И именно под этой проржавелой крышей писатель Иван Царевич был зачат каких-нибудь тридцать семь лет тому назад.

– Звони, – распорядился Царевич, набирая побольше воздуха в захолодевшую грудь.

Кляев не заставил себя упрашивать, однако, в ответ не последовало никакой реакции, хотя оба слышали женский смех из-за плотно закрытой двери. И, между прочим, это отметили оба, кроме женского смеха отчётливо доносился грубый мужской голос, бубнивший что-то нечленораздельное, но явно дружественное по отношению к заходившейся в смехе женщине.

– Телевизор, что ли, работает? – предположил Царевич. – Какой телевизор, – рассердился Кляев. – Люськин это голос, гром меня порази.

Если честно, то Ивану голос женщины тоже показался знакомым. К тому же за дверью происходила возня, то ли шкаф с места на место передвигали, то ли боролись шутейно. На Кляевские манипуляции со звонком никто, похоже, откликаться и не думал. Рассердившийся Васька пнул дверь ногой. Дверь неожиданно оказалась покладистой, в том смысле, что отворилась в ответ на невежливое обращение.

Стоять на пороге было глупо, а потому Царевич решительно шагнул внутрь квартиры, громко оповестив её обитателей о своём появлении:

– Эй, хозяева, есть кто-нибудь?

Наверное, в этой квартире жили глухие, но уж точно не немые. Кляев уловил звуки похожие на хрюканье и вслух удивился по этому поводу. Он же первым вошёл в комнату. Шедший следом за ним Царевич успел увидеть немногое: его сначала припечатали дверью, а после вынесли из квартиры на кулаках. Иван, смачно вляпавшийся в каменную стену, увидел обросшую шерстью образину, маленькие, налитые кровью глаза и чуть ли не клыки в дохнувшей смрадом пасти. Не исключено, конечно, что ему всё это только почудилось. Кляеву, лежащему рядом на холодных каменных плитах, похоже, ничего не чудилось, Васька пребывал в прострации по случаю столкновения с железобетоном.

– Армянин, что ли? – спросил сам у себя Царевич. – Два армянина, – поправил его обретающий дар речи Кляев.

Не сговариваясь, оба поднялись на ноги и в темпе ссыпались с пятого этажа во двор, под набирающий силу осенний дождичек. Царевич не то, чтобы окончательно пришёл в себя при виде знакомого пейзажа, но почувствовал облегчение. И даже вежливо кивнул головой в ответ на приветствие проходящего мимо с сумкой Селюнина из третьего подъезда. Селюнин долго косил глазом на оглушённых событиями двух друзей, но верный своей извечной тактике никаких вопросов не задавал. Тихушник был ещё тот. Недаром же Михеев подозревал, что именно Селюнин стучит на него участковому. За холодными стёклами круглых Селюнинских очков посверкивали серенькие недоброжелательные глазки, а на тонких губах стыла кривенькая усмешка. Царевич терпеть его не мог, но при встрече, по дурацкой интеллигентской привычке, всё-таки здоровался.

Селюнин вошёл в свой подъезд, а приободрившийся Кляев зашипел обиженным гусем:

– Ты посмотри, что делается: муж в морге, а она с армянином развлекается.

Царевич обеспокоено похлопал себя по груди и вздохнул с облегчением: бутылка водки, несмотря на все выпавшие на её долю трагические перипетии, всё-таки была цела. Иван извлёк её на свет божий и торжествующе побулькал содержимым перед носом сделавшего стойку Кляева.

– Ты же говорил, что их было двое? – уточнил Царевич, направляясь к своему подъезду.

– Разве? – удивился Кляев. – Помню, что волосатый. Нос ещё такой, гнутый бананом, с синими прожилками.

– Если синий, то не банан, а баклажан, – машинально поправил Царевич, открывая двери квартиры на втором этаже.

– Пусть будет баклажан, – согласился покладистый Кляев, вытирая ноги о коврик в прихожей. – Слушай, может мне разуться?

– Разувайся, – распорядился Царевич. – Мыть за тобой пол, сам знаешь, у меня некому.

Клев был в курсе неприятностей, постигших Царевича на семейном фронте, а потому подчинился безропотно. Нельзя сказать, что пол в квартире Ивана блистал чистотой, но носки на Ваське были ещё грязнее. Кляев смущённо покосился на следы и вздохнул:

– Ботинки промокли зараза.

Царевич благодушно махнул рукой, приглашая гостя на кухню. Выпили молча, поспешно и без закуски, дабы сбить дрожь, которая охватила обоих то ли от осенней промозглой погоды, то ли от ужаса, пережитого в чужой квартире. Скорбная миссия, которую они столь неосторожно на себя взяли, закончилась слишком уж непристойно, можно даже сказать похабно, а потому чуткая интеллигентная душа Царевича изнывала от чувства неловкости. Кляев тоже пребывал не в своей тарелке: сухое, с резкими чертами лицо его хранило печать недоумения, словно он пытался что-то припомнить и не мог.

– Где-то я его видел, – сказал он, занюхивая двести грамм водки рукавом. – Уж больно внешность примечательная.

Царевич никакой такой внешности не запомнил, но ему было чисто по мужски обидно, что его, человека нехлипкого, выкинули из квартиры, как нашкодившую собачонку, да ещё так смачно приложили к стене, что у него до сих пор болели спина, шея и затылок.

– Сколько же их было? – Может трое, может четверо. И все в шерсти. Но тогда Люська тем более стерва, согласись. Корчила из себя недотрогу, а не успел муж дуба дать, как она навела любовников полную горницу. Слышь, Иван, а может эти волосатые бугаи Сеню

и пришили. Из-за жилплощади. А может, Шишов Люську приревновал, а она киллеров наняла?

Царевичу подозрения Василия показались не лишёнными основания. Конечно, Люська, это вам не мафия какая-нибудь, но семейная жизнь без конфликтов не обходится, Иван это знал по собственному опыту. Та же Верка, несмотря на два своих высших образования, так иной раз заводилась, что Царевич всерьёз опасался если не за свою жизнь, то, во всяком случае, за здоровье. И уж если покладистый Иван не всегда мог угодить собственной жене, то, что говорить о Сене Шишове, зануде из зануд, способном и терпеливого человека вывести из себя. Не то чтобы Царевич одобрял крайности даже в отношении неприятных ему лично людей, но и в положение женщины он готов был войти, принять, так сказать, во внимание сопутствующие делу обстоятельства, но, разумеется, только в том случае если женщину зовут Люська, а не Верка.

– Деньги, будь они прокляты, – сказал вдруг сильно захмелевший после принятого стакана водки Кляев. – Природного русака отвергла, а на волосатого армянина польстилась.

– Ты мне этот национализм брось, – запротестовал Царевич. – Я не про нацию, я про деньги, – возразил Кляев. – Жадная она, Люська. Сквалыга. Шишов-то вечно ходил без рубля в кармане. Хотя получал в своей конторе немало. А эта спекулянтка знай слюнявила купюры на своём базаре.

– Не спекуляция это, Вася, а малый бизнес, – поправил гостя Царевич, разливая остатки водки по стаканам. – Знаем мы этот бизнес, – ядовито прошипел Кляев. – А баклажаны вокруг Люськи давно трутся. Мне Кузин говорил, что её на днях подвозил какой-то чернявый. Сумки выносил с барахлом. И всё под локоток Люську, под локоток.

– Сорвал, наверное, этот чернявый с Люськи не одну сотню за столь вежливое обхождение. – Да уж, конечно, сорвал, – хмыкнул Васька. – Даром только мы, лапотники, баб обхаживаем. Хоть бы твою Верку взять: она при новенькой квартире, а ты, дурак, как жил в хрущобе, так в ней и остался. А ведь на твои кровные квартира покупалась. Ну и кто ты после этого, как не лох. Сидишь у разбитого корыта, а Верка…

– Ты это брось, – прорычал Царевич, наливаясь злостью. – Ты в мои дела с Веркой не лезь. Понял, Василий. – А кто лезет-то, – немедленно пошёл на попятный Кляев. – Я это к тому, что все они бизнесменки. А в том бизнесе, между прочим, и Михеев с Вепревым крутятся. – Нашёл бизнесменов, – засмеялся Царевич. – Может, сотку они с той Люськи поимели за переноску грузов. Сам же говоришь, что вам едва на литр водки хватило.

Кляев ответил не сразу, долго смотрел в чёрный провал за Ивановой спиной, который в просторечии именуется окном. Царевич тоже глянул туда, но ничего интересного не обнаружил. Дождь, кажется, прекратился, а предвечерние сумерки сгустились уже до уровня беспросветности. В стародавние времена в эту пору зажигали фонари, но ныне со светом были перебои, поскольку городские власти экономили электроэнергию. Царевич тоже не спешил щёлкать выключателем, правда, отнюдь не из экономии, а просто лень было подниматься. Лица Кляева он почти не различал в темноте, да в этом не было особой необходимости, ибо за тридцать шесть лет знакомства он изучил своего приятеля если не на все сто процентов, то процентов на восемьдесят наверняка.

Кляев был неравнодушен к Люське, это Царевич знал. Новостью было только то, что Васька осмелился заговорить о своих чувствах вслух, и, судя по всему, был отвергнут с треском. Банальная, в общем, история, но многое объясняющая и в прорезавшемся Кляевском национализме, и в его классовой ненависти к малому бизнесу. – Кузин видел у Вепрева пачку зелёных. Можешь себе представить, целая пачка стодолларовых купюр.

– Кузин тебе порасскажет, – засмеялся Царевич.

Кляев в ответ на его смех сердито сверкнул из полутьмы глазами: – Шишов тоже видел у Михеева доллары. Буквально за двадцать минут до смерти они на моих глазах перепирались. Михеев-то всё пересмеивался да отнекивался, но на десять банок пива Сеня его раскрутил. Ты ведь Михеева знаешь, за целковый удавится, жмот. А тут десять банок пива выставил и глазом не моргнул. – Ну, перепало где-нибудь, – пожал плечами Иван. – Может, он нашёл бумажник с долларами.

– Может, и нашёл, – согласился Кляев. – Только за что тогда убили Сеню Шишова?

Вопрос был задан в лоб, но Царевич не стал спешить с ответом. Хотя мог бы, конечно, на Кляевские рассуждения бросить с покровительственной усмешкой что-нибудь вроде «в огороде бузина, а в Киеве дядька». А не спешил он по той простой причине, что Васькин рассказ вполне согласовывался с полученными от фсбшника сведениями. Хотя вроде бы ничего криминального и порочащего честь своей бывшей супруги ни от Кляева, ни от Матёрого Иван не услышал, но почему-то обеспокоился. В Верке, что там ни говори, всегда присутствовал дух авантюризма, который Царевич терпеть не мог и пытался вытравить за годы совместной жизни, но безуспешно. Бывшая жена вполне могла вляпаться в тёмную историю по легкомыслию и из любви к шальным деньгам. Матёрый вскольз упоминал о двух трупах, правда, в связи с ведьмой Вероникой, а не в связи с Верой Михайловной Царевич. – Михеев сказал в ответ на подначки Шишова – вот доберёмся до молодильных яблок, тогда и гульнём с коньячком и икоркой.

– Что? – Царевич аж подпрыгнул на жёсткой табуретке. – Какие молодильные яблоки? Ты в своем уме?

– Я-то в своём, – обиделся Кляев. – А вот ты дёргаешься, словно тебя шилом в зад колют. Где у тебя тряпка?

– В ванной, – машинально отозвался расстроенный Иван.

Кляев включил свет, недовольно покосился на следы своих ступней на линолеуме и отправился за тряпкой. Вернулся он неожиданно быстро и почему-то красный, как вареный рак, с прищуренными от смущения глазами.

– Там это… – сказал он, расстроенно потирая щёку. – Предупреждать же надо. – О чём предупреждать?

– Ни о чём, а о ком, – поправил хозяина гость. – Баба голая у тебя в ванной.

Царевич, разумеется, не поверил. То ли Васька шутит неудачно, то ли у него глюки начались от переживаний и потрясение сегодняшнего дня. Иван и сам был, можно сказать, на грани нервного срыва. И кабы не водка, то наверняка тоже увидел бы небо в алмазах.

– Показывай свою русалку, – не стал он спорить с Васькой.

Кляев в ванную, однако, не торопился, но дорогу хозяину дал. Царевич рванул дверь и застыл на пороге с открытым ртом. – Это ничего, что я так по-свойски, – распахнула гостья навстречу Царевичу глубокие как омуты зелёные глаза.

– Да нет, ничего, пожалуйста, – залепетал Царевич. – Я в том смысле… Спасибо, что зашли, Лариса Сергеевна.

Иван растерянно закрыл дверь и оторопело уставился на скромно поступившегося Кляева. – Дело житейское, – прокашлялся Васька и стал обувать свои разбитые вдрызг ботинки. – Темнила ты, Царевич, – сказал он уже в дверях. – А бабы все стервы.

Дверь за Кляевым закрылась, и стоявший столбом Царевич вздрогнул от звука щелкнувшего автоматически английского замка. Точно так же он щёлкнул за вошедшими в квартиру Царевичем и Кляевым, это Иван помнил совершенно точно. А у Ларисы Сергеевны нет и не могло быть ключей от Ивановой квартиры. Допустим даже, что дверь была открыта, допустим, что Царевич зачем-то понадобился Ларисе Сергеевне, но при чём здесь ванна? Пришла, разделась и сразу туда, так что ли?

Царевич и сам не заметил, как оказался в комнате, все его мысли были сосредоточены именно на ванной, где плескалась интеллигентная женщина, с явно неадекватным поведением. Собственно, Царевич знал Ларису Сергеевну постольку, поскольку она учила его оболтуса, но оболтус сейчас посещает совсем другую школу и по случаю развода родителей живёт у бабушки с дедушкой.

Не то чтобы Царевич боялся женщин вообще, а обнажённых в частности, но, согласитесь, свобода нравов свободой нравов, а вот так вваливаться в квартиру полузнакомого мужчины… Добро бы Царевич делал в её сторону какие-нибудь поползновения, но ничего подобного он и в мыслях не держал.

Вот история. Может эта Лариса Сергеевна психопатка? Ничего себе педагог. Нимфоманка чистой воды. Может санитаров вызвать? Мысль эта показалась вдруг Царевичу дико смешной, и он действительно заржал жеребцом, но тут же и оборвал смех. Уж очень жутковато разносилось ржание по пустой трёхкомнатной квартире. А в ванной, кажется, пели, во всяком случае, Иван отчётливо слышал женский голос и даже улавливал отдельные слова. Разумеется, не была ничего удивительного в том, что молодая тридцатилетняя женщина пришла в гости к нестарому и довольно таки приличному на вид мужчине. К тому же мужчине разведённому, а значит свободному в выборе очередных пристрастий. Не было ничего страшного и в том, что женщина воспользовалась его ванной. Ну, замёрзла на пронизывающем осеннем ветру, захотела погреться. Да мало ли… Может, она от природы чистоплотная.

Царевич, как мог, пытался себя убедить в том, что всё идёт нормально. Что так и должно быть. Ну, экстравагантная женщина, что тут поделаешь. Однако в глубине души он понимал, что концы с концами в его логических построениях не сходятся. И вообще после встречи со спецназовцем всё в его жизни пошло наперекосяк. Хотя нет, наперекосяк всё пошло после развода с Веркой. Эта ведьма грозила свести с ним счёты. И это после того, как Царевич отдал ей буквально всё, ну только что штаны с себя не снял. Скажите на милость, какие мы ревнивые. Ведь не было же у него ничего с Наташкой. Так, приобнял слегка. А уж эта дура в него всосалась своими намазанными губами. Пока Царевич искал пути отступления, ввалилась Верка с воплями и визгами, понабежали гости очумевшего от произошедшего Валерки Бердова, в общем, вспыхнул скандал до небес, в результате которого Царевич потерял и жену и друга.



Воспоминание о дурацком происшествии трёхмесячной давности окончательно выбило Ивана из колеи, и он заметался по залу, натыкаясь на мебель. Надо же так по-глупому рухнула семья, которая просуществовала худо-бедно почти семнадцать лет. Ну, принял тогда Иван, конечно, с избытком, что, между прочим, в данных обстоятельствах скорее облегчало его вину, чем отягощало. Трезвым он точно не стал бы уединяться с Наташкой, зная её вздорный, а во хмелю и вовсе неуправляемый нрав. А Валерка тоже хорош. Знает же каким сокровищем владеет, так нет же, корчит из себя оскорблённую в лучших чувствах невинность.

По коридору зашлёпали мокрые ступни, застигнутый врасплох Царевич метнулся в угол и почти упал в кресло.

– А почему в темноте сидим?

Иван, честно говоря, забыл о свете, да в комнате и без того было достаточно светло от уличного фонаря, зажжённого таки в свой срок рассеянными городскими властями. Во всяком случае, обнажённое женское тело Царевич видел очень хорошо. Лариса Сергеевна почему-то не озаботилась одеждой, хотя в квартире было прохладно по случаю осенней погоды и бережливости всё тех же городских властей, которые не спешили одаривать теплом своих замерзающих избирателей. Царевич, во всяком случае, почувствовал озноб, когда Лариса Сергеевна, прошествовав через зал, опустилась в кресло напротив.

Нельзя сказать, что Царевич в своей не такой уж короткой жизни был обделён женскими ласками, но надо честно признать, что женщины таких совершенных пропорций ещё не посещали его ни во сне, ни наяву. Вот уж действительно нимфа. – Рад, что вы нашли время и забрели на огонёк. В том смысле, что я всегда…

– Я тоже рада, – оборвала косноязычный комплимент хозяина гостья. – У вас закурить не найдётся.

Царевич испуганно захлопал ладонями по карманам. Сигарет не было, кажется, они остались на кухне.

– Я сейчас, – пробормотал Иван, подхватываясь с кресла. – Одну минуту.

Лариса Сергеевна подтянула длинные ноги, давая Царевичу проход, и он поспешно зашлёпал по паласу рваными тапочками, натыкаясь на всё ту же, будь она неладна, мебель. Иван хотел включить свет, но в последний момент передумал и, больно ударившись коленом о сервант, выбрался из зала в коридор. Здесь он всё-таки включил свет, по той простой причине, что пребывать далее в темноте было выше его сил. Почти машинально Царевич бросил взгляд на вешалку, но ничего примечательного на ней не обнаружил, кроме собственной кожаной и ещё довольно новой куртки. Это обстоятельство настолько поразило Ивана, что он, недолго думая, заглянул в ванную комнату. Но и там не было и признака женской одежды. Совершенно сбитый с толку, Царевич добрался до кухни, нашёл искомую пачку и с замиранием сердца отправился в обратный путь. Сил на размышления уже не осталось, а решимости хватило только на то, чтобы щёлкнуть выключателем. В зале никого не было. Царевич на цыпочках прокрался к спальне, рассчитывая застать гостью на семейном ложе, но, увы и ах, спальня тоже пустовала.

Царевич добросовестно в течение получаса метр за метром обшаривал квартиру, но никаких следов загадочной женщины так и не обнаружил. Обессиленный Иван рухнул в кресло и нащупал дрожащими пальцами сигарету. Бред, полный бред. Нет, будь Иван пьян или обкурен, всё это было бы еще куда ни шло. Но, во-первых, выпита была только бутылка водки, да и та на двоих, а во-вторых, наркотой Царевич никогда не баловался и о глюках знал только понаслышке. Такая вот получалась поганая история. Оказывается, в определённых обстоятельствах лучше быть алкоголиком и наркоманом, чем морально устойчивым трезвенником.

Остатками испуганного разума Царевич всё-таки попытался выстроить логическую схему необъяснимого происшествия. Теоретически Лариса Сергеевна могла, конечно, одеться и уйти за те полторы-две минуты, что Иван шарился в ванной и на кухне. Но, увы, это только теоретически. Да и то если бы Лариса Сергеевна была солдатом срочной службы, натасканным на команду «подъем». Всерьёз предполагать, что женщина способна одеться и привести себя в порядок за полторы минуты, Царевич, имевший кое-какой опыт общения с противоположным полом, категорически отказывался. А потом – не во что ей было одеваться. По всему выходило, что Лариса Сергеевна заявилась в гости к Царевичу абсолютно голой и такой же голой от него ушла, поскольку в квартире не было ни единой женской тряпки, а вся одежда самого Царевича оставалась на месте.

Иван решил, наплевав на логику, довериться безудержной фантазии. И, надо сказать, ступив на привычное поприще, Царевич почувствовал облегчение. Даже без труда сформулировал две достаточно реалистические версии происшествия. По версии первой, Лариса Сергеевна сговорилась с Веркой, и та внедрила её в квартиру Царевича в его отсутствие, дабы окончательно истрепать ему нервы и спровадить в психушку. Совсем уж абсурдной эта версия могла показаться только человеку, не знающему Верку с её коварством, близким к клиническому.

По версии второй, Лариса Сергеевна, сговорившись с кем-то из Ивановых соседей, сама решила подшутить над одиноким мужчиной, пребывающим в меланхолии, дабы завязать с ним более тесное знакомство. Способ сближения, что ни говори, страдает излишней оригинальностью, но ведь и Царевич не дундук какой-нибудь, а писатель. Художественная натура, способная оценить неординарность поступка. Оставалось только установить, кто из соседей мог быть соучастником женщины, мыслящей и поступающей нестандартно. Маловероятно, чтобы Лариса Сергеевна болталась в голом виде по подъезду, пугая несовершеннолетних, значит, убежище у неё было на лестничной площадке второго этажа, где и располагалась Иванова квартира. Соседи справа были отброшены Царевичем сразу же – не те люди, чтобы участвовать в подобных сомнительных авантюрах. Оставалась Кабаниха, то бишь Мария Егоровна Кабанова, у которой был на Царевича давний и надёжно загнивший зуб. Иван чуть ли не в глаза называл её бабой Ягой, а она его – прощелыгой и тунеядцем. Причём если Иван высказывал своё мнение приглушенно, сквозь зубы и в сторону, то Кабаниха орала на весь двор и подъезд, употребляя выражения как литературные, так и специфические.

Под стереотипное описание бабы Яги Кабаниха никак не подходила. Было в ней не менее шести-семи пудов веса, и когда она, вперив руки в боки, пёрла буром на предполагаемого противника, с ринга бежал не только Царевич, но и такие закалённые в дворовых баталиях люди, как Михеев с Вепревым. Разумеется, Царевич не удержался от соблазна и ввёл на роль бабы Яги в своём «Берендеевом царстве» именно Кабаниху, наплевав на все стереотипы. Образ получился объёмным и запоминающимся. Верка очень смеялась, с удовольствием перечитывая полюбившиеся страницы, после каждого столкновения с Кабанихой на лестничной площадке. Верку домовая баба Яга ненавидела даже больше, чем Царевича, но, между прочим, и уважала больше, а может, даже и побаивалась. Во всяком случае, споры и стычки между двумя этими особами отличались взаимной вежливостью, пугающей Ивана. Царевичу всегда в такие минуты казалось, что эти гадюки друг на друга только пошипят, а весь яд достанется ему. И, в общем, так оно и выходило. В значительной мере Кабаниха ненавидела Ивана именно из-за супруги и страшно обрадовалась, узнав о развале семьи Царевичей.

Дурацкие происшествия вчерашнего дня и собственные ночные размышления подействовали на Царевича до такой степени, что он проспал едва ли не до обеда. Наскоро набив желудок колбасой и хлебом и залив всё это изрядной порцией кофе, Иван бодрым шагом отправился на поиски Васьки Кляева, который по случаю воскресенья наверняка томился жаждой, и уж, разумеется, не духовной, где-то во дворе. Кляев нужен был Ивану для того, чтобы ещё раз убедиться в собственном психическом здоровье и получить от свидетеля дополнительные подтверждения тому, что Лариса Сергеевна не была плодом его сексуальных фантазий,

Царевич не ошибся в расчётах. Кляев всё тем же ощипанным воробьём сидел на краю песочницы, уныло ковыряя землю драным башмаком. На Царевича

он взглянул безнадёжно и так же безнадёжно махнул рукой на дружеское пожелание доброго утра.

– Это у тебя после вчерашнего? – указал Царевич на фингал под Васькиным глазом. – Нет. Это – после сегодняшнего. У меня белая горячка, Иван. Такие вот дела.

Кляев в этой жизни почему-то больше всего боялся именно белой горячки и от страха, наверное, пил без удержу. Царевич ему посочувствовал: в том смысле, что бабы стервы, а законные жёны тем более.

– Это и не Галька вовсе, – осторожно потрогал пальцем фингал Кляев. – Это – Люська. – Как Люська, – ахнул Царевич. – Ты что же, ходил к ней сегодня?

– А что мне оставалось делать?! – Кляев аж подпрыгнул от возмущения. – Ты сам посуди, Сеня мне не чужой, как никак вместе пили. А тут, понимаешь, такое дело, человек в морге. Надо жене сообщить или не надо?

– Ну, надо, – пожал плечами Царевич. – Скорбный долг, ничего не поделаешь. – Вот я с утра побрился и как последний дурак пошёл тот долг исполнять. Всю ночь мучился. Не по людски это, когда муж в морге, а жена хороводится с любовниками.

– Понимаю, – сочувственно вздохнул Царевич. – Вошел как человек. Мина на лице скорбная. Так, мол, и так, извини, Людмила, но твой дорогой муж Семён Иванович Шишов пребывает ныне в горних высях, в том смысле, что лежит он сейчас в морге и надо бы его оттуда забрать. А она как даст мне в глаз. Как заверещит похабными словами. Волосья у неё встали торчком, бигуди по сторонам разлетелись – ну, чисто твоя ведьма Мила из «Жеребячьего копыта». А я застыл как паралитик и слова вымолвить не могу. – Рука у Люськи тяжёлая, – посочувствовал в очередной раз Царевич.

– Да при чём здесь Люська, – отмахнулся Кляев. – Сеня Шишов стоит в проёме в трусах и зубы скалит. – Кто скалит?! – отшатнулся Иван. – Покойник?!

– Живой, понимаешь, как последняя сволочь, – Кляев даже сплюнул от огорчения. – Не помню, как я от Шишовых ушёл. Очухался уже на улице, руки трясутся, ноги не держат. Селюнин вокруг меня крутится, а я молчу, как рыба об лёд. И даже не потому, что партизан, а просто все мысли из головы выдуло. Я же его, гада, собственными глазами видел с осиновым колом в груди, а тут – живёхонек, разве что с похмелья.

– А почему с похмелья? – растерянно произнёс Царевич. – Селюнин мне сказал, что они вчера вечером с Шишовым литр водки выдули. Нашей водки, понимаешь, Ванька. По сусекам скребли. А этот аферист вон что затеял. Пусть у меня белая горячка, Царевич, но я эту их мафию на чистую воду выведу. Я им покажу, как изгаляться над приличным человеком. Следователь на беду ещё исчез, как в воду канул.

– Какой следователь? – Тот самый, который осиновый кол из Шишова извлекал. Я ведь от Селюнина к Михееву рванул. А этот сантехник хренов прикинулся лохом: мол, перепил вчера, ничего не помню. Тогда я в милицию побежал. На свою голову. Нет, говорят, у нас такого следователя и никогда не было. Вот там мне и посоветовали к психиатру обратиться. Никто-де в нашем районе никого не убивал и нечего тень на плетень наводить.

Царевич тоскующими глазами оглядел до боли родной двор с его покосившимися ещё с доперестроечных времён хилыми деревянными грибками, и пнул подвернувшийся под ноги кусок резины, который когда-то давно был мячом. Конечно, диагноз, поставленный Кляеву в отделении милиции, мог оказаться верным, но интуиция подсказывала Царевичу, что дело здесь не совсем чисто. И прежде чем идти вместе с Кляевым сдаваться в клинику, надо бы выяснить кое-какие обстоятельства.

– А как выглядел следователь? – Здоровый бугай в камуфляже. Лоб широкий выпуклый, и глаза из-под этого лба так и посверкивают.

– А на рукаве волчья морда, – подсказал Царевич. – А ты откуда знаешь? – недоверчиво покосился Кляев на Ивана. – Зря ты в ментовку бегал, – сказал Царевич. – ФСБ этим делом занимается. Матерый Вадим Гораздович, так зовут твоего следователя. Я уже имел удовольствие с ним беседовать.

– Так, – грозно протянул Кляев, поднимаясь во весь рост и расправляя нехилые плечи. – Вот они, значит, как. Я думал, что здесь уголовка, а они, гады, Родиной торгуют. Не прощу. С врагами народа, как с врагами народа. Шпионское гнездо здесь свили.

– Окстись, – притормозил его Царевич, – что ты распалился как Штирлиц на допросе у Мюллера. Герой невидимого фронта. Какие в нашей хрущобе могут быть военные секреты.

– А если нет секретов, что здесь баклажаны делают? – Ты мне Армению не тронь, – взвился в свою очередь Царевич. – Это наш единственный союзник на Кавказе.

– А кто её трогает? Просто я этих Люськиных ухажёров опознал. Весь вечер вчера голову ломал, почему мне эти образины знакомыми показались. И вспомнил, Царевич! Достаю «Жеребячье копыто», которое ты мне подарил, и вот они, как миленькие, на обложке.

Иван засмеялся. С Кляевым точно не соскучишься. Обложку «Жеребячьего копыта» Царевич, разумеется, помнил. Как помнил и нарисованных там гоблинов. Существ крупных, скандальных, но явно сказочных, которым в цивилизованной России делать нечего.

– Не держи меня за идиота, – обиделся на Царевичев смех Кляев. – Я, может быть, псих, но не дурак. А художник мог гоблинов с конкретных людей нарисовать. Вот тех людей я и видел у Люськи.

Вообще-то Кляев попал в самую точку. Современные иллюстраторы во всю использовали компьютерную технику, но исходным материалом для их манипуляций служили всё-таки конкретные человеческие лица. Самоедов в этом смысле от других не отличался и даже придал ведьме Веронике сходные с Веркой черты, что не понравилось Царевичу, но страшно польстило его супруге, которая тогда не помышляла о разводе.

– Допустим, Люська завела роман с одним из Самоедовских «гоблинов», – задумчиво произнёс Царевич, – но, согласись, это ведь не криминал, а измена Сене Шишову, эта ещё не измена Родине.

– Всё начинается с малого, – твёрдо сказал Кляев. – Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст.

– Где тот джаз? – возмутился Царевич.

– А где та Родина? – ехидно перебил его Кляев. – Прогуляли страну, интеллигенты. Сам-то ты не успел законную жену спровадить, а уже учительницу в дом привёл. А ведь она, между прочим, баба семейная. Устои подрываешь, Царевич. А твой дружок Бердов и вовсе сексуальный извращенец. Писатели. Сексопатолога на вас нет.

– При чём тут сексопатологи? – несказанно удивился Царевич. – А ты читал новый роман Бердова «Камасутра в гробнице фараона»? – Делать мне нечего, – хмыкнул Царевич. – Остаётся только Бердова читать. – А народ читает, – повысил голос Кляев. – И развращается до полного безобразия. – Ты себя имеешь в виду? – невинно спросил Царевич.

– С чего ты взял? – густо покраснел Кляев. – Я вообще говорю. В общем, разрезе. – Я в разрезе конкретном тебя спрашиваю, – нахмурился Царевич, – что у тебя с Люськой было? – А ничего не было, – плюнул расстроенно Васька. – Соблазняла, соблазняла, а потом сделала невинные глазки. Ну, ты скажи, не стерва она после этого? – Стоп, – заинтересовался Царевич. – Ты о соблазнении давай поподробнее.

– Да чего там, – махнул расстроенно рукой Кляев. – Встретились в подъезде потемну. Я с мусорным ведром, она с солью. То, сё, пятое, десятое. Она давай соблазнять. Ну, я что, железный, что ли. Ведро пустое в дом отнёс и к ней. А там Сеня дверь открывает. Можешь себе представить. Шутила она, видишь ли.

– А ты гусь, – засмеялся Царевич. – Джазмен. – Ну, это ты брось, – обиделся Кляев. – Кругом разврат, в какую кнопку не ткни, а я, выходит, один за мораль отвечать должен. А твой Бердов до того свою жену развратил, что она голышом к Самоедову бегает.

– Подожди, – насторожился Царевич, – а ты откуда знаешь? – Случайно засёк, – вздохнул Кляев. – Заказы продуктовые я развожу на своей лайбе. Вот и к Самоедову завёз. А они там купаются на пару в ванне. Такая вот гробница фараона. Сплошной разврат. А хотите, чтобы народ устоял. Ты мне скажи, зачем для этого дела обязательно в воду лезть, что это ещё за новое извращение? К Самоедову захожу – русалка в ванне, к тебе захожу – русалка, к Михееву заглянул – и там кикимора какая-то хихикает. Бред. Как с ума все посходили. – А у Михеева откуда?

– От верблюда, – огрызнулся Кляев. – Тоже мне, Казанова сантехнического профиля.

Что-то с русалками было не так. Во всяком случае, Царевича рассказ Кляева встревожил. Нет, от Наташки Бердовой всего можно ждать, а уж от Мишки Самоедова тем более. Смущала Царевича ванна. Та самая ванна, в которой плескалась Лариса Сергеевна, ушедшая по-английски, не попрощавшись с хозяином.

– У тебя машина на ходу? – Ездит, – кивнул головой Кляев, – А ты куда намылился? – Поедем к Самоедову. Охота мне на его ванну взглянуть.

Кляевский «Москвич» хоть и был годами почтенен, но находился в весьма приличном состоянии. Васька, при всех своих видимых недостатках, отличался одним бесспорным достоинством: с закрытыми глазами мог собрать и разобрать любую машину, что нашу, что забугорную. Имея под рукой такого слесаря, Царевич многие годы не знал горя с сервисом, к зелёной зависти всех своих знакомых. Зря он продал «Волгу». Тем более что деньг и были небольшие, а в квартире, на которую он их потратил, ему не пришлось пожить и дня.

Большой губернский город готовился к зиме и явно запаздывал с этой подготовкой, ибо Кляевский «Москвич» раза три объезжал рвы, которые для метростроя мелковаты, а для канализации вроде бы избыточны. Впрочем, Царевич не был знатоком в коммунальных вопросах и на раздолбанный отбойным молотком асфальт смотрел с сердечным сокрушением. Кляев привычно ругался сквозь зубы, виляя куцым москвичовским задом среди солидных и важных лимузинов. Опять зарядил нудный дождь, мешающий Царевичу любоваться красотами родного города, которые он, впрочем, и без того знал наизусть.

Самоедов жил в новом, построенном всего лишь год назад доме, который на первый и даже придирчивый взгляд внушал уважение. Среди серых блочных домов он смотрелся белым лебедем, случайно угодившим в утиную стаю. Впрочем, белого лебедя окружали всё те же рвы, похожие на окопы проигранной войны, из которых торчали орудийными дулами проржавелые трубы.

«Москвич», шлёпая измазанными в глине резиновыми подошвами, подрулил к подъезду и пристроился в хвост роскошному «Мерседесу», предупредительно распахнувшему дверь навстречу даме, которая уверенной в себе королевой спускалась с красного крыльца. Забрызганные грязной водой стёкла «Москвич» не позволили Царевичу с первого взгляда опознать в даме, затянутой в черную кожу, жену Верку. И пока он поправлял отпавшую челюсть, роскошный «Мерседес» вобрал в себя важную пассажирку и торжественно покатил за угол, где и скрылся под шипение огорошенного Кляева:

– Ну, вся в коже с ног до головы, как та, скажи, гадюка.

Ошарашенный зрелищем Царевич оценку Василия оспаривать не стал. Кожаный комбинезон действительно напоминал змеиный наряд и до того плотно облегал Веркино тело, что, пожалуй, готовился с ним срастись. Иван такого наряда у своей бывшей супруги не помнил, зато именно так одевалась ведьма Вероника в романе «Жеребячье копыто».

– Шофёра видел? – зашипел Кляев. – Ну, чистый гоблин. Тот самый, что тебе в ухо заехал в Люськиной квартире.

– Выть того не может! – Ты куда смотрел-то? – возмутился Кляев. – Этот волосатый баклажан чуть не минуту здесь перед нами крутился.

Шофёр действительно был, это Царевич готов был признать, но вот внешность его он не запомнил, точнее, не обратил внимания, занятый целиком бывшей женой. – Очки тебе надо выписать, Царевич, – посоветовал Кляев. – Специальные, защищающие от баб. Может, тогда ты станешь настоящим писателем-реалистом. И поймёшь, наконец, что кроме проблем сексуальных у погибающего Отечества есть ещё и другие, требующие пристального писательского внимания. Глаголам надо жечь сердца людей, интеллигент. Понял, глаголом!

Царевич не возражал и даже не потому, что был согласен с Кляевым, а просто мысли его сосредоточились на проблемах весьма далёких от творческих. Поднимаясь в лифте на двенадцатый этаж, Иван мучительно размышлял, дать Самоедову по морде прямо с порога или, проявив выдержку бойца невидимого фронта, выведать у него сначала все подробности прошедшего свидания. В морду он Мишке с порога не дал, но вопрос задал самым, что ни на есть, гестаповским тоном:

– Колись, гад, каких гостей ты здесь принимаешь?

Мишка был в махровом халате и шлёпанцах, с мокрыми волосами, видимо, только что вылез из ванны. Улик набралось достаточно, чтобы брать лицемера за жабры, перекрывать кислород и пытать до полного посинения.

Грозный вид Царевича сильно Самоедова встревожил, во всяком случае, он засуетился по квартире и задал совершенно дурацкий вопрос:

– Пива хочешь?

Пива Иван сейчас выпил бы с удовольствием, но только не из рук гидры капиталистического искусства. Царевич по-хозяйски расположился на диване, положив ноги в грязных ботинках на журнальный столик. Кляев сел в кресло, заляпав мимоходом белоснежный палас. Самоедов был настолько встревожен появлением грозных гостей, что даже внимания не обратил на произведённые ими разрушения.

Царевич, разглядывая суетящегося хозяина, никак не мог понять, за что бабы любят этого сукина сына. Самоедов ростом не удался, зато успел обзавестись к сорока годам большим пузом, волосы же он растерял годам к тридцати и сейчас удивлял мир обширной лысиной в ореоле редких чёрных кудряшек. По мнению Ивана, Мишка брал женщин исключительно неиссякаемым жизнелюбием. И полным отсутствием склонности к меланхолии и самоедству, опровергая тем самым свою пугающую фамилию.

Однако сейчас Самоедов был явно чем-то встревожен и даже напуган. И уж конечно напугали его не Царевич с Кляевым. Кого-кого, а Ивана Мишка знал как облупленного и наверняка догадывался, что раскалённым утюгом тот его пытать не будет. Просто не Царевичев это стиль.

– Гадом буду, – стенал Самоедов. – С Веркой у нас исключительно деловые отношения. – Молодильные яблоки ищите? – жёстко спросил Царевич.

Самоедов едва не захлебнулся пивом и долго потом откашливался, утомив не только Ивана, но и Кляева, который, не выдержав паузы, принялся рассматривать эскизы, кипой лежащие на столе.

– Знать ничего не знаю, – клятвенно приложил руку к сердцу Самоедов. – Затерроризировали они меня. – Кто это они?

– Верка с Наташкой, – вздохнул Самоедов. – Как с ума посходили: одной гоблинов подавай, другой – киллеров.

– Каких ещё киллеров? – растерялся Царевич. – А вот полюбуйся, – Кляев снял с полки книгу, – «Гробница фараона».

Иван взял Бердовский опус брезгливо, двумя пальчиками, и с интересом уставился на обложку, где была изображена роскошная особа в окружении морд не то чтобы уж совсем протокольных, но с явным криминальным душком. На особе не было практически ничего кроме ремней, зато все мужчины были в чёрных плащах, тёмных очках и широкополых шляпах. – В романе банда киллеров терроризирует целую страну, вымогая фараоново золото, а руководит бандой некая Натали, свихнувшаяся на сексуальной почве, – дал справку Кляев.

Блондинка была действительно похожа на Наташку Бердову, однако, художник Самоедов, вздумавший посостязаться с Творцом, наградил её грудью такой устрашающей величины, что шокировал даже Царевича, немало повидавшего разухабистых иллюстраций.

– Сама потребовала, – попробовал оправдаться Самоедов. – А мне что, жалко, что ли. – А зачем ты им поставляешь гоблинов и киллеров? – по-прежнему не врубался Царевич. – Не говоря уже о том, где ты их берёшь? – Как где беру? – удивился Мишка и даже отставил в сторону банку с пивом. – Рисую, конечно. Верка приносит мне фотографии мужчин, и я рисую с них гоблинов. Наташка приносит мне фотографии других мужчин, и я рисую с них киллеров. – Но зачем?

– А откуда мне знать, Иван? – даже взвизгнул от возмущения Самоедов. – Для Верки я уже до сотни всякой нечисти нарисовал и для Наташки не меньше.

– А сегодня Верка что у тебя делала? – Забрала заказ, макнула меня в воду и ушла. – А в воду-то для чего? – не понял Кляев. – Ритуал какой-то колдовской, – развёл руками Мишка.

В иной ситуации Царевич Самоедову ни за что бы не поверил, но нынешняя диктовала свои правила восприятия, и то, что раньше являлось бредом сивой кобылы, сегодня претендовало на роль истины в последней инстанции. Другое дело, что Мишка явно что-то не договаривал. Уж очень он нервничал, прыгал беспрестанно с места на место и пил пиво банку за банкой.

– А чем они с тобой расплачиваются? – вперил Царевич в хозяина строгие глаза. – Долларами?

– В принципе я готов и за рубли, – неуверенно отозвался тот. – Лишь бы платили. – Врёшь. Молодильными яблоками ты с них плату берёшь.

Чёрт его знает, с чего это Ивану пришло на ум поминать молодильные яблоки, но как ни дико это звучит, попал он, похоже, в самую точку. Самоедов подпрыгнул, взвизгнул и бросился к выходу. Однако далеко убежать ему не удалась. Кляев успел подставить нерасторопному художнику ножку, и тот колобком покатился на палас, где нерастерявшийся Царевич заломил ему руку. Самоедов взвыл дурным голосом.

– Посмотри в холодильнике, есть там у него яблоки? – предложил Царевич Кляеву.

Эта невинная по своей сути просьба привела Самоедова прямо-таки в неистовство, он едва не опрокинул на ковёр Царевича, превосходившего его и в весе, и в росте, и в силе. А уж визжал он как поросёнок, которого собираются кастрировать.

– Два яблока, – показал фрукты Ивану вернувшийся из кухни Кляев. – Будем есть? – Отдайте яблоки, – заскулил Самоедов. – Я всё скажу. – Ладно, – согласился Царевич, отпуская Мишку и поднимаясь с паласа. – Слушаем вас, подсудимый.

– А почему подсудимый, – запротестовал слегка успокоившийся Самоедов, не спускавший, однако, глаз с яблок, которые по-прежнему были в руках у Кляева. – Я ничего криминального не совершил. А брать в уплату фрукты за проделанную работу, законом не возбраняется. Зато ваши действия подпадают под статью грабёж с взломом. – Побежишь жаловаться в милицию? – прищурился Кляев. – Ваша взяла, – вздохнул Самоедов. – Спрашивайте.

– Сразу бы так, – сказал Царевич тоном опытного следователя, только что расколовшего матёрого преступника. – Значит, вы, гражданин, балуетесь наркотиками? – Это не наркотики, а стимуляторы жизненной активности.

– В том числе и сексуальной, – уточнил Царевич. – В общем да, – не стал отпираться Самоедов. – Кроме того, они производят омолаживающий эффект. – Но к ним привыкают? – спросил Иван. – Привыкают, – развёл руками Самоедов. – Но я же не знал. Они меня обманули, а теперь терроризируют, в смысле шантажируют. Я к Бердову как к другу обратился полгода назад. Возникли, мол, проблемы. Похоже, порчу навели. Он меня свёл с одной ворожеей. – Старушкой? – насторожился Кляев. – Ей, по-моему, и сорока нет, – возразил Самоедов. – От неё я и получил первое яблоко. Потом второе. Но эта ворожея долларами брала. А где я столько долларов напасусь, если каждое яблоко тысячу стоит. И когда Верка предложила за рисунки платить яблоками, я, естественно, согласился. А потом и Наташка пришла с тем же предложением. За одно яблоко – десять рыл. – А почему икру заметал? – строго спросил Царевич. – Ничего я не метал, с чего ты взял?

– Василий, – повысил голос Иван, – у тебя с сексуальной активностью всё в порядке?

– Я бы съел, лишней активности не бывает, – отозвался Кляев, задумчиво разглядывая яблоки. – Ну не съел бы, так хоть понадкусывал.

– Разборка у них намечается, – окончательно потёк Самоедов. – Я случайно слышал, как Верка по мобильнику разговаривала. И через каждое слово – стволы, стволы, стволы.

– Когда и где? – сухо спросил Царевич. – Сегодня, в двенадцать ночи, где-то на пустыре в вашем районе. Какая-то зона там, не то натяжения, не то притяжения. Слушай, Царевич, не лез бы ты в это дело. Радуйся, что тебе удалось уйти из рук Верки невредимым. – Много ты яблок съел? – Почти три десятка.

– Что-то не слишком они тебе помогли, – покачал головой Царевич, критически оглядывая Самоедова. – Ну, это ты брось, – возмутился художник. – Тут, брат, без обмана. На пять кило за два месяца похудел. Волос, смотри, как густо полез.

– Не вижу я волоса, – сказал Кляев, оглядывая Самоедовскую лысину.

– Не туда смотришь, – обиделся Мишка. – Ты на ноги смотри. Ну, и на теле тоже будь здоров. Наташка говорит, что это побочный эффект, ещё полкило и волосатость перекинется на голову.

Полученная от Самоедова информация с трудом переваривалась вроде бы ко всему приученными мозгами Царевича. В омолаживающий эффект яблок он, разумеется, не верил. Мишка явно обольщался на свой счёт: волосатости на его ногах, может, и прибавилось, но выглядел он никак не свежее своих сорока лет. Во всяком случае, Царевич не рискнул бы выставлять этого пузана в качестве живой рекламы молодильных яблок. Скорее всего, яблоки пропитаны наркотиком, и шайка ловких преступников заманивает в свои сети лохов, обещая им излечение от импотенции и прочих психозов-неврозов. Тысяча долларов за одну дозу, это я вам скажу, не хило. Если прибросить эту сумму на количество российских лохов, жаждущих помолодеть и со вкусом потратить свалившиеся на голову денежки, то, надо признать, что какая-то расторопная группа людей надыбала прямо – таки золотую жилу. Пугало Царевича только то, что к этой без сомнения мафиозной группе имели отношение и его бывшая жена, и его давние друзья и знакомые. Более того, в сферу деятельности преступной группы был втянут помимо своей воли и сам Царевич, хотя и непонятно с какой целью.

– Адрес ворожеи можешь назвать? – В твоём доме она живёт. – Люська, – сразу же догадался Кляев. – Одевайтесь, гражданин, – распорядился Царевич. – Поедете с нами. – Но позволь, – взвился Самоедов. – С какой же стати? – Василий, – повысил голос Царевич, – готовься к трапезе. Сбросить пару лет с могучих плеч тебе не повредит.

– Лишь бы не до ясельного возраста, – согласился Кляев. – Я манную кашу не люблю.

– Гад ты, Царевич, – ругнулся Самоедов, натягивая штаны. – А я тебя за путного держал.

Царевич на оскорбления художника-импотента не обиделся. Вот ведь люди, прости господи, ну возникли у тебя проблемы со здоровьем – сходи к врачу, так нет, прутся к ворожеям, магам, экстрасенсам, чёрт-те к кому. А ещё интеллигентами себя называют. Что, спрашивается, требовать с народа, если у нас такая интеллектуальная элита. Надо же, нашёл Самоедов врачевателя душевных и сексуальных ран. Люська Шишова. Царевич помнил её ещё с тех пор, когда она была не Шишова, а Бабакова, но и тогда она, между прочим, умом не блистала, а норовила списать решения математических задач у добродушного Вани Царевича. Экзамены она сдавала исключительно по шпаргалкам, которые писал для неё всё тот же Царевич. А теперь, скажите на милость, – экстрасенс. Правильно сказал про неё Кляев – базарная торговка. Но даже молодильные яблоки она опять списала у Царевича. Иван никак не мог вспомнить, за каким чёртом он вообще всунул в роман эти молодильные яблоки и что собирался с ними делать дальше. Помнил только, что росли они в заколдованном саду, который стерегла всякая нечисть под водительством Кощея Бессмертного, гадкого субъекта преклонного возраста. А в ближайших подручных у известного сказочного персонажа ходил скользкий и отвратительный тип, наушник, интриган и вообще сволочь Малюта Селютинович, списанный, естественно, с соседа Селюнина. Этот Малюта Селютинович кроме всего прочего приворовывал яблоки из сада своего патрона и продавал их на сторону.

– Не полезу, – заартачился вдруг Самоедов, прервав тем самым мучительное течение Ивановых мыслей. – Что я вам собака, чтобы в будке ездить.

– Собаки в будках не ездят, – мудро возразил Кляев, – они в них живут. – Не серди меня, Самоедов, – вмешался Царевич. – Откуда такая несознательность и комчванство в потомке пролетариев. Скромнее надо быть: интеллигентов в России с избытком, на всех «Мерседесов» всё равно не хватит.

Однако скромность художник согласился проявить лишь за взятку в виде молодильного яблока. Кляев соглашался отрезать всего половинку, чем вогнал художника в истерику, привлёкшую внимание соседей и прохожих. Перепирались минут пять. Наконец, Царевич не выдержал и велел Клюеву заткнуть пасть извращенца порченым фруктом.

– От извращенца слышу, – огрызнулся Самоедов, надкусил яблоко и полез в фургончик.

Пока выезжали с Самоедовского двора, Царевич прикидывал в уме, как с помощью всё того же Мишки так прижать Люську, чтобы она раскололась и назвала фамилию снабженца, который поставляет ей молодильные яблоки.

– Испугаешь ты её, как же, – пробурчал Кляев. – Как бы она нас с тобой не расколола. В милицию ты с яблоками не пойдёшь, там тебя засмеют. А кормить идиотов фруктами, у нас законом не возбраняется.

В общем-то, Васька прав, но это только в том случае, если яблоки эти не червивые, в том смысле, что не содержат в себе наркотических примесей, привнесенных расторопными людишками. Царевич взял яблоко и посмотрел его на свет. Фрукт как фрукт. Можно было проверить его действие на себе, но Ивану этого делать почему-то не хотелось.

– Зачем твоей Верке понадобились гоблины? – задумчиво проговорил Кляев, выворачивая на центральную магистраль.

– Самоедов говорил всего лишь о рисунках, – возразил Царевич. – Которые он делает, используя фотографии. У него там, на столе, масса всякой нарисованной жути. По-моему, этот сукин сын не только на Верку с Наташкой работает. Я у него позаимствовал кое-что, вот посмотри.

Царевич взял из рук Кляева несколько фотографий и листов бумаги, изрисованных шкодливой Самоедовской рукой. Мишка, похоже, совершенно впал в маразм и пытался создать то ли пса Цербера, то ли Змея Горыныча, в общем, нечто о трёх головах и совершенно омерзительной наружности. Попадались в эскизах и одноголовые экземпляры, что отнюдь не делало их симпатичнее. Общим в рисованных персонажах было то, что в них, так или иначе, прослеживались человеческие черты.

– Зооморфизм какой-то, – не удержался Царевич от комментариев. – Чего? – не понял Кляев. – Во времена оны люди кланялись странным божествам, наделяя их как звериными, так и человеческими чертам. – Зачем? – удивился Кляев. – Мозги у них были так повернуты. – А зачем зверолюди или зверобоги понадобились Самоедову? – Очередной роман иллюстрирует, – пожал плечами Царевич.

Кляев хмыкнул, но ничего не сказал. За Кляевским хмыканьем Царевичу почудилось подозрение и недоверие. И, надо признать, пищу для недоверия Самоедовские творения давали с избытком. Подозрение вызывало то, что Мишка зачем-то добивался портретного сходства сказочных персонажей с конкретными людьми на фотографиях. – Слушай, Василий, а зачем ты читаешь Бердова? – Интересно. После таких романов смешнее жить. Пивка выпил, кайф поймал и вперед в Берендеево царство и гробницу фараона.

Царевич критически оглядел серенькую хрущобу, которую реальная жизнь вдруг нарисовала в «Москвичовском» окне, и пришёл к выводу, что это действительно не гробница фараона. Тридцать шесть лет – это большой срок, чтобы присмотреться к родному дому, но Царевич почему-то не присматривался. И не присматривался, быть может, потому, что старый панельный дом, начавший расходиться по швам, был данностью, которую он не в силах изменить. Швы коммунальщики пытались замазать какой-то гадостью, но безуспешно: пятиэтажный дом расползался, хотя почему-то ещё стоял и стоял глыбой, куда более нерушимой, чем вся окружающая Царевича жизнь. Рухнула страна, рухнула идеология, рухнул привычный способ жизни, всё стало мимикрировать и приспосабливаться, в том числе и сам Иван, а хрущоба стояла. И было в этом что-то жуткое и неестественное. А кругом стояли такие же дома, в которых мыкались люди, стремившиеся их покинуть. Одним хватало денег на замки реальные, другим только на замки виртуальные. Царевич был специалистом по виртуальному строительству, за что ему платили, хотя нельзя сказать, что слишком щедро. – Вылезай, извращенец, – сказал Иван, открывая будку.

Самоедов вывалился из «Москвича» бодрым кобельком, которого заботливые хозяева вывели в урочный час на прогулку. Такая живость поведения в солидном, в смысле пуза, сорокалетнем мужчине не могла не вызвать законных подозрений в применении жизнеутверждающих стимуляторов. Водки при Самоедове не было, зато было яблоко, что и требовалось доказать.

– Скажешь своей ворожее, что у меня те же проблемы, что и у тебя, – проинструктировал художника Царевич. – Ты же меня сюда и притащил, не смотря на моё смущение и сопротивление. – Сделаю, – жизнерадостно заверил Самоедов. – А доллары у тебя есть? – Топай, – скомандовал Иван. – Деньги – не твоя забота.

Самоедов бодрым козликом поспешал на пятый этаж. Царевич с натугой пыхтел следом. Дело впереди предстояло нешуточное, а Иван был посредственным актёром и вряд ли годился даже для самодеятельности. Пока Самоедов заговорщически перемигивался с хозяйкой, Царевич смущенно покашливал у него за спиной. Люська отнеслась к гостям не то чтобы нелюбезно, но без большой теплоты. В комнату, однако, пустила, заставив предварительно снять грязные ботинки в коридоре. К облегчению Царевича, в квартире не было ни Сени Шишова, ни даже необходимых атрибутов колдовского искусства. Какими должны быть эти атрибуты Царевич не знал, но почему-то был уверен, что их ему непременно предъявят. Но Шишова пренебрегла даже картами, не удосужившись предсказать гостю его судьбу. Впрочем, кое-какие тайны своего прошлого и будущего он узнал, но лишь после того, как сводник Самоедов был выставлен за порог. Царевича пригласили за стол на чашку чая, и пока он разглядывал нехитрые пожитки хозяев в виде мебели в стиле ампир, Людмила с интересом его изучала. – Постарел ты, Ванька, честно надо сказать, а суть твоя кобелиная не поменялась.

Говорила Люська почему-то нараспев, а глаза её настороженно следили за каждым движением гостя. Царевич тоже перевёл глаза с мебели на хозяйку. Люська была в роскошном алом халате, расписанном то ли китайскими драконами, то ли еще какой-то подобного же сорта нечистью. Между прочим, про её внешность Царевич тоже доброго слова не сказал бы. В том смысле, что Люська за двадцать лет не помолодела и, приобретя жизненный опыт, сильно потеряла в стройности фигуры и свежести лица. – Дальше будет ещё хуже, – вздохнула она. – Это ты о моих проблемах? – насторожился Царевич – Нет, о своих, – усмехнулась Люська.

Пожалуй, только глаза у неё остались прежними. Большие коровьи глаза. В литературе высокого стиля таких женщин называют волоокими, но если кто-то станет искать в их обладательницах телячью нежность, то рискует здорово ошибиться. Нет, Люська явно не собиралась покоряться ни любящим мужчинам, если таковые были, ни судьбе. И мебель, и роскошный наряд хозяйки указывали на то, что эта женщина решила вырваться из унылой хрущобы и сделает всё от неё зависящее, чтобы исполнить свою мечту.

– Не дам я тебе, Царевич, яблок. Даром не дам, и за деньги не продам. – Почему? – удивился Иван.

– Из вредности, – хитренько засмеялась Люська. – А если честно, то тебе яблоки не помогут. Ты в них не веришь.

– Яблоки, значит, самые обычные? – А то, какие ещё: где я тебе сказочные возьму? – Сильна ты, Людмила. Продала обычное яблоко художнику за тысячу долларов. Это, между прочим, называется мошенничеством. – Если бы я их продала по дешёвке, то твой художник не поверил бы в их исцеляющую суть.

– Психолог ты, однако, – слегка удивился Царевич. – На базаре чему только не научишься, – махнула рукой Людмила. – Будь у меня молодильные яблоки, я бы их сама все съела, другим бы ни капельки не дала. Сеню выперла бы в шею да гульнула так, что чертям тошно стало бы. – Гоблинам, – поправил Царевич.

– Каким гоблинам? – удивлённо уставилась на него Людмила.

Удивление на её лице было настолько искренним, что Царевич даже растерялся. Либо эта женщина была великою актрисою, либо это у Ивана вчера что-то творилось с глазами или, точнее, с головой.

– Мне показалось, когда мы были у вас с Кляевым вчера…

– Ты что-то путаешь, Иван, – прервала его Людмила. – Вчера мы с Семёном с раннего утра до позднего вечера толклись на рынке. Вы что, перепили вчера с Кляевым?

– Были трезвые, как стёклышко, – не очень уверенно возразил Царевич. – Значит, дверью ошиблись, – усмехнулась Людмила. – Семёновы с четвёртого этажа пустили постояльцев. Уж не знаю, те ли это армяне, о которых мне Василий говорил, но у меня гостей не было, и быть не могло.

Царевичу ничего не оставалось делать, как раскланяться и покинуть квартиру давней знакомой. Если Люська врала, то врала очень складно. Ивану и самому теперь казалось, что они с Кляевым ошиблись дверью. В этом случае реакцию кавказцев на их неожиданное появление никак нельзя назвать неадекватной.

Самоедов ждал Царевича на площадке и при его появлении сделал стойку: – Договорились?

– Договорились, – вяло махнул рукой Иван. – Спасибо тебе за помощь.

Пока шли вниз, Мишка на все лады расхваливал дорогостоящее средство. По его словам он теперь совмещал Казанову и Дон-Жуана в одном флаконе. Количество его побед, одержанных с помощью молодильных яблок, перевалило уже за десяток, когда они, наконец, вывалились из второго подъезда на улицу. – Отвезёшь извращенца домой, – сказал Царевич Кляеву. – И поднимайся ко мне, есть разговор.

После встречи с Шишовой Иван пребывал в некоторой растерянности. Замаячивший было на горизонте грандиозный мафиозный заговор, оборачивался заурядным мошенничеством, которое даже не тянуло на сколько-нибудь приличную афёру. Не говоря уже о том, что Самоедову Люська действительно помогла, если верить его же собственным словам. Очень может быть, что к мошенничеству, перерастающему в откровенно дружеский розыгрыш, присоединились Верка с Наташкой, которые смеха ради пудрят мозги простодушному Мишке. Не исключено, что в розыгрыше участвует и Валерка Бердов. Не исключено так же, что вышеперечисленные лица решили разыграть и Царевича, и даже не просто разыграть, а выставить в глазах окружающих полным идиотом, а то и опасным психопатом, место которому в клинике. И в общем, надо признать, это им во многом удалось, поскольку в какой-то момент Царевич действительно заметал икру и почти поверил в присутствие сил если не потусторонних, то, во всяком случае, не совсем обычных на нашей грешной земле. Кляев, вернувшийся из ближней командировки, выставил бутылку на стол и подсыпал соли на свежие раны Царевича:

– Сеня вернул долг. Клялся, что задержался всего минут на сорок из-за Люськи, прихватившей его в магазине. А когда, наконец, вырвался из-под её опёки, нас во дворе уже не было. Про осиновый кол я при нем даже не заикался. Выходит, всё зря, а Иван?

– А что зря?

– Да вот яблоко я подменил Самоедову, – Васька достал из кармана молодильный фрукт и положил на стол.

– Ну почему же зря, – усмехнулся Царевич. – Будет чем закусить. Наливай, коли подешевело.

Яблоко, к слову, показалось Царевичу невкусным. Да и хмель слишком уж сильно ударил ему в голову. Сердце жгла обида на весь мир и на вполне конкретных лиц в частности. Чудился заговор если не против всего человечества, то против Ивана Царевича во всяком случае. Хотелось мстить. Пусть это всего лишь розыгрыш, но кто сказал, что Царевич позволит шутить над собой так изощрённо и подло?!

– Я на твоём месте вставил бы им всем фитиль, – подзуживал Ивана захмелевший Кляев. – Раз у нас белая горячка, то и вести мы себя должны соответственно. – При чём тут белая горячка, – отмахнулся Иван. – Нет, брат, шалишь, это вызов на творческое состязание. Дуэль интеллектов. Буйство фантазии. Врёшь, Царевича голыми руками не возьмешь!

– Вот я и говорю: как они, значит, с нами, так и мы с ними. – По-твоему, надо на пустырь идти? – слегка опамятовал Иван. – А почему бы и не сходить? – пожал плечами Васька. – Можем мы перед сном погулять в своё удовольствие? Пойдём на пустырь в двенадцать часов, тем более что до него рукой подать.

Из этого вскольз сделанного предложения Царевич заключил, что Кляева всё-таки гложут сомнения. У самого Ивана сомнений практически не осталось, но, как человек просвещённый и гуманный, он должен, безусловно, помочь своему суеверному и впечатлительному другу.

– Ладно, – решительно рубанул ладонью воздух Царевич. – Пошли.

Ночь выдалась ветреной и лунной. Дождь прекратился, но под ногами чавкало и хлюпало. А уж когда сошли с тротуара, то и вовсе едва ли не по щиколотки утонули в грязи. До пустыря была добрая сотня метров по земле, которая со дня творения не знала, что такое асфальт. Царевич скользил и спотыкался, то и дело теряя ориентацию в слабоосвещённом пространстве. Зато Кляев чувствовал себя здесь, как рыба в воде, и уверенно вилял меж железных гаражей и погребов, нарытых старательными гражданами в обход грозных постановлений властей. Царевич больно ударился коленом о торчащую из земли железяку и взвыл в полный голос. Иванов вой не пропал втуне, с разных концов пустыря ему вразнобой ответили бродячие собаки. Царевичу стало не по себе. Нечистой силы он не боялся, но злобные псы могли чего доброго покусать добродушных прохожих, вздумавших вторгнуться в их владения в неурочный час. – Есть здесь одно местечко, – прошипел Кляев. – Мы там будем как у Христа за пазухой.

До безопасного местечка пришлось ещё минут пять месить грязь ногами, подрагивающими от напряжения. Царевич похвалил себя за то, что предусмотрительно обул резиновые сапоги, а больше хвалить себя было не за что, поскольку только законченный идиот мог среди ночи отправиться на забытый Богом пустырь ради сомнительного удовольствия заработать простудное заболевание с возможным прострелом в поясницу. Ибо свежий осенний ветерок чувствовал себя на пустыре более чем вольготно, и Царевич, разгорячившийся было после выпитой водки, очень быстро осознал, что погодные условия ныне гораздо хуже, чем он о них думал. Даже застёгнутая на все замки куртка не спасала, увы, охотника за привидениями от сырости и холода.

«Безопасное местечко» оказалось канализационным колодцем, от которого к тому же пованивало то ли псиной, то ли еще чем-то, того же уровня ароматности. Царевич, было, заартачился лезть чёрт-те знает куда, но Кляев уже нырнул под землю и шипел оттуда рассерженным селезнем. Спускаться в городскую клоаку было глупо, но стоять на ветру ещё глупее, а главное холоднее. Иван, поругиваясь сквозь зубы, начал спуск. Кляев услужливо подсвечивал ему фонариком.

«Бункер» оказался куда более удобным и оборудованным местом, чем Царевич ожидал. Запашок, конечно, имелся, но под ногами не хлюпало, выложенные кирпичом стены были на первый взгляд чистыми, да и не дуло здесь, как не без удовольствия отметил Иван, присаживаясь на предложенный Кляевым ящик.

– Если нам перекроют путь наверх, то уйдём подземными коммуникациями, – обнадежил Василий.

Царевич никуда бежать не собирался, но и возражать Кляеву не стал: ну хочется человеку поиграть в сыщики разбойники, так пусть себе. Иван с удовольствием припомнил, как лет двадцать пять назад шастал по пустырю и под ним в поисках приключений. Ещё до Иванова рождения на этом пустыре собирались что-то строить. Одни говорили – военный объект, другие – овощехранилище. В результате не вышло ни того, ни другого, к радости бродячих собак и мальчишек с окрестных улиц.

Царевич взглянул на часы, время «ч» приближалась, но никакого азарта он не почувствовал, зато почувствовал облегчение. Долго ему в подземелье сидеть не придётся, ещё минут пятнадцать от силы и можно будет с чистым сердцем отправляться домой.

– Люк закрывать будем? – спросил Кляев. – Зачем? – удивился Царевич. – Ещё задохнемся, чего доброго. – Не задохнёмся, здесь есть обзорное оконце.

Бункер был оборудован что твой дзот, только пулемёта не хватало. Похоже, мальчишки постарались. Иван, от нечего делать, уставился в это оконце, но ничего примечательного не увидел. На пустыре явно никого не было, иначе собаки подняли бы громкий лай.

Царевич вновь присел на ящик, а Кляев остался стоять часовым у открытого люка. Иван ему не препятствовал. Прислонившись спиной к кирпичной кладке, он, кажется, задремал, во всяком случае, громкий Кляевский шепот не сразу дошел до его сознания:

– Вот они.

Между прочим, это могли быть вовсе не «они», а просто праздношатающиеся придурки, озабоченные поисками пристанища для ночи любви под жестяной автомобильной крышей, однако Царевич все-таки поднялся с нагретого места и приник к щели. Машина остановилась, не доезжая буквально двадцати метров до открытого люка. Фары ее светили чуть в сторону, и Кляев мог чувствовать себя почти в полной безопасности, о Царевиче и говорить нечего – его подъехавшие обнаружить никак не могли. Следом за первой машиной подкатила вторая, потом третья, возможно была и четвёртая, но Царевич её видеть не мог по причине ограниченности обзора. Зато он очень хорошо видел, как с противоположного конца пустыря втягивается целый табун железных коней. Такое обилие средств передвижения в месте необорудованном для стоянки могло показаться странным кому угодно, и Царевич не был исключением в этом смысле. По тому как машины выстроились друг против друга натасканными шавками, можно было предположить, что драка, если таковая случится, будет нешуточной. Дверцы машин устрашающе хлопали, выплёвывая одного за другим пассажиров, лиц которых Царевич не различал, зато он отчётливо видел стволы в их руках, и не только пистолетные, но и автоматные.

– Крутая разборка намечается, – Кляев на всякий случай прикрыл люк и теперь озабоченно сопел носам в плечо Царевичу. – Того и гляди, гранатами швыряться начнут.

От враждующих лагерей отделилось по силуэту. После того как силуэты сблизились буквально в нескольких метрах от обзорного окошка, Царевич без труда опознал женщин. Обе были затянуты в кожу и обуты в сапоги с ботфортами до самых бёдер. Кожа блестела и переливалась в свете автомобильных фар, а сапоги устрашающе брызгали грязью в сторону незадачливых наблюдателей.

Диалог милые дамы начали с отборного мата, не содержащего в себе практически никакой информации, но шокировавшего интеллигентного Царевича, который никак не предполагал обнаружить чудовищный цинизм в роскошных и ещё недавно желанных телах. Ругались Верка с Наташкой, и уж, конечно, Царевич, прекрасно знавший обеих, никак не мог обознаться на их счёт. Беседа протекала столь напряжённо, а эмоции выражались столь визгливо, что Иван не сумел уловить суть разногласий, разведших милых женщин по разные стороны баррикады. Речь шла всё о тех же молодильных яблоках и способах их доставки. Кажется, Верка упрекала Наташку, что та перехватывает её поставщиков, а Наташка яростно отругивалась, грозя взнуздать какого-то Веркиного жеребца и заставить его живую воду возить. Что это за жеребец и откуда он должен возить воду, Царевич так и не понял, ему помешали молнии, хлестнувшие едва ли не по глазам. Иван невольно зажмурился и отшатнулся, а когда вернулся к щели, вокруг уже царил ад кромешный.

Враждующие стороны палили друг в друга из автоматов и пистолетов с такой интенсивностью, что смолкли даже собаки, вой которых сопровождал действо с появления первой машины на арене битвы.

Кто-то куда-то бежал, кто-то вскрикивал и падал, прошитый очередью, а Царевич никак не мог поверить, что все это происходит на самом деле, а не в дурацком боевике из тех, что показывают по телевидению на сон грядущий.

Стоявшие в хвосте иномарки, притушив фары и жалобно урча моторами, выходили из боя, стрельба затихала. Три машины пылали факелами, освещая пустырь. Ошалевшие зрители долго молчали, пытаясь привести в порядок чувства, раздрызганные жестоким зрелищем. – Вот стервы, – обрел, наконец, дар речи Царевич. – Более чем, – подтвердил вывод старого друга Кляев.

В подземном бункере отчетливо пахло гарью. Царевич попробовал открыть люк, но тот не поддавался. Помощь Кляева не повлияла на общую ситуацию, люк заклинило до полной безнадёжности. В довершение всех бед послышался вой милицейской сирены буквально в сотне метров от бункера, после чего у Царевича напрочь отпала охота выбираться на свет божий, и он вернулся к смотровому оконцу.

Милиции понаехало с избытком, Иван насчитал пять Уазиков канареечного цвета но, возможно, их было больше. Люди в камуфляже заполнили весь пустырь и принялись сноровисто грузить ещё не остывшие трупы в подлетевшие фургоны скорой помощи. Если судить по звуку, то над пустырём кружили вертолёты. Правоохранители действовали с размахом, вполне сопоставимым с произошедшим несколько минут тому назад побоищем. Горевшие машины были погашены в мгновение ока, после чего остатки забугорной роскоши были погружены с помощью вертолётов в КАМАЗы и вывезены с пустыря в неизвестном направлении. – Умеем работать, когда захотим, – одобрил действия камуфляжей Кляев.

Руководил правоохранителями здоровый мужик, в котором Иван не сразу, но опознал недавнего знакомца Вадима Гораздовича Матерого. Надо сказать, что дело свое фсбшник знал: не прошло и получаса, как заваленный трупами и покорёженным металлом пустырь обрел первозданно-невинный вид. Пocлe чего с пустыря укатили и камуфляжи.

– А как же следственные действия? – задумчиво проговорил Кляев. – Замеры грунта, опросы свидетелей.

– Где ты видишь свидетелей? – удивился Иван.

– А хоть бы мы с тобой.

Царевич в свидетели не стремился, давать показания против жены, пусть и бывшей, ему не хотелось. Кляев же, опознавший в амбале своего следователя, рвался исполнить гражданский долг. Ваську прямо-таки распирало от возмущения. В принципе Царевич его чувства разделял. Действительно, чёрт знает что делается: две стервы устроили форменный бой в центре города, ну пусть не совсем в центре, но всё равно. Кляев насчитал два десятка трупов. Царевич настаивал на пятнадцати, но как ни крути, вина Верки тянула на пожизненное заключение, по меньшей мере.

– Как хочешь, Иван, а я это безобразие вот так просто оставить не могу.

Царевич с другом не спорил: одно дело, если две молодящиеся дамы, вцепившись друг другу в волосы, выясняют отношения во дворе или в подъезде, и совсем другое, когда в результате этих выяснений остаётся гора трупов. Впрочем, трупы-то как раз вывезли. Вот только вывозили их столь поспешно, словно следы заметали. Васька-то был прав в оценке действий правоохранителей: если брать масштаб преступления, то следователи должны были тут, по меньшей мере, сутки землю рыть. А эти уложились в полчаса. Какие-то не наши темпы. Конечно, следователи могут сюда ещё вернуться с рассветом, но Царевича не покидало ощущение ненормальности происходящего. Всё вроде бы происходило как в жизни, и стрельба была вроде натуральной, и запах гари ощущался до сих пор, и милицейские сирены выли как на солидных похоронах, но было и ещё что-то трудноуловимое, мешавшее Царевичу поверить в только что увиденный кошмар как в реальность. – Ты новости по телевизору посмотри, – посоветовал Кляев. – Там и не такое увидишь. Живём как в Голливуде.

Наверное, Кляев был прав, но сомнений Ивана он не развеял. Царевич мучительно напрягал мозги, пытаясь ухватить очень важную, но все время ускользающую из поля зрения деталь. – Бюст, – наконец дошло до него. – Какой еще бюст? – не понял Кляев.

Люк они всё-таки сорвали с места и, выбравшись на волю из заточения, теперь вдыхали полной грудью свежий осенний воздух.

– Бюст у Наташки невероятных размеров. Да и у Верки фигура не совсем такая. Раньше она потолще была.

– Бюст, фигура, – разочарованно протянул Кляев. – Я голос твоей Верки не с чьим другим не перепутаю, особенно когда она не в настроении. Сколько раз эта стерва меня от ваших дверей гнала. Отмазать хочешь супругу, Царевич, но я тебе в этом деле не потатчик. Тем более что Верка с Наташкой убрались с пустыря в добром здравии и много ещё чего натворить успеют.

И в этом Кляев был прав: разборка на пустыре вряд ли будет последней, уж очень много претензий накопилось друг к другу у милых дам, если судить по случайно подслушанному Царевичем диалогу.

– Ты уже один раз выполнил свой гражданский долг, – напомнил Царевич Кляеву. – Это ты о чём? – Васька даже остановился, словно с размаху налетел на непреодолимое препятствие. – Это я о Сене Шишове, убитом на этом же пустыре осиновым колом, а потом благополучно воскресшем.

Луна исчезла с небосвода, на улице, куда приятели выбрались, наконец, после долгих мытарств на пустыре, было темно, хоть глаз коли. Но Царевич и без света определил, что у Васьки сейчас отпала челюсть.

– Может, не Сеню убили, а кого-то другого, на него похожего?

– А труп куда делся?

– Прячут менты, – не очень уверенно возразил Кляев. – Статистику не хотят портить. – Труп так просто не спрячешь, даже ради статистики, – возразил Царевич. – Но если они зачем-то спрятали один, то почему им не спрятать двадцать. Придёшь ты завтра в милицию, а тебя за шиворот и в психушку. Мол, заговаривается гражданин. – Я же свидетель, – возмутился Кляев. – Именно поэтому и отправят. В клинике ты будешь объяснять врачам, что у тебя не белая горячка. Расскажешь им и про Сеню с колом в груди, и про волосатых гоблинов, и про молодильные яблоки, из-за которых Верка с Наташкой устроили кровавую разборку. Диагноз врачей очевиден: крыша поехала у человека после чтения литературы специфических жанров. Я думаю, в той клинике уже немало подобных чудиков лежит.

Кляев молчал, только сопел недовольно носом. Надо полагать, картина, нарисованная опытной Ивановой рукой, произвела на него сильное впечатление.

– По-твоему выходит, что камуфляжи на пустыре следы заметали?

– А чёрт его знает, что из этого выходит, – расстроенно плюнул на асфальт Царевич. – Может операция какая-то суперсекретная проводится, а ты ломаешь игру компетентным органам.

– Ну и что ты предлагаешь? – Самим надо шевелить извилинами, Вася. Дело это странное и запутанное. Тут есть шансы угодить не только в клинику, но и под пулю, а то и под осиновый кол.

Расстались у дверей первого подъезда. Васька нехотя побрёл домой, шаркая по каменным ступенькам лестницы стертыми подошвами, а Царевич еще минут пять курил на улице, задумчиво глядя в густеющую черноту ночи.

Назвать это стояние размышлениями, было бы слишком смело, ибо в голове у Ивана перепутались все извилины, оставалось только ждать короткого замыкания с последующим отказом обоих полушарий служить инструментами анализа и фантазий.

В квартире было тихо, как в гробнице фараона. Вот только камасутрой Царевичу заняться было не с кем. Иван на всякий случай заглянул в ванную комнату, но, увы, там было пусто. Ничего не оставалось делать, как провести ночь в одиночестве и хорошо бы без сновидений. Желание Ивана Царевича не было, к сожалению, учтено вышестоящими инстанциями, отвечающими за ночное времяпрепровождение, ибо сон писатель, измученный реалиями, всё-таки увидел. Сначала Царевич долго, целую вечность, брёл по выжженной солнцем степи, изнывая от жажды. Все его попытки напиться пресекались Сан Санычем Шараевым, который исполнял в этом дурацком сне роль сестрицы Аленушки. Сам Шараев жажды почему-то не испытывал и бодро шагал за измученным Иваном, раздавая руководящие и направляющие указания. Вопреки всем сказочным стереотипам Царевичу было запрещено пить чистую родниковую воду, ибо, по словам Сан Саныча, организм Ивана не был к ней приспособлен. Шараев предложил Царевичу напиться из козлиного копыта, но тот гордо отказался. Следующим было копыто свинячье. Измученный жаждой Царевич уже почти убедил себя в том, что кабаном быть всё-таки приличнее, чем козлом, но, к счастью, они набрели на копыто жеребячье. Царевич заржал от восторга раньше, чем успел испить затхлой водицы. А уж когда напился, то почувствовал неслыханный прилив сил и, бросив надоевшего Сан Саныча, сивкой-буркой помчался по изумрудному полю. Почему выжженная земля вдруг стала изумрудной, Царевич не знал, а спрашивать было не у кого. Он просто скакал по этому полю, бодрым ржанием подзывая кобыл.

Кобыл жеребец Царевич так и не обнаружил, зато накликал аркан себе на шею. Брошенная чьей-то твёрдой рукой петля настолько туго перехватила горло, что оставалось только или умирать, или сдаваться. Царевич предпочёл сдаться.

Жеребца Царевича доставили ко двору царицы Семирамиды, где, вопреки легенде, он не был обласкан. Царица оказалась почему-то Наташкой Бердовой, которая стала пенять Ивану на недостаток любовного пыла во время последней встречи. Царевич оправдывался тем, что был он тогда в образе человеческом, а не жеребячьем, в том смысле, что какой может быть спрос с женатого писателя. Семирамида-Наташка с Иваном не согласилась, заявив, что спрос будет и с разведенного писателя и с сиво-бурого жеребца, которого она таки заставит показать дорогу к живой воде. А если тот заартачится, то быть ему мерином до конца дней. От столь удручающей перспективы Царевич проснулся в холодном поту и спросонья даже попытался нащупать рукой копыто. Копыто он не обнаружил, но все остальное было на месте. Установив сей радостный факт, Царевич окончательно пришёл в себя. Время было позднее, в том смысле, что раннее утро Иван уже проспал. Жажда, мучившая его во сне, была утолена водой из-под крана, водой отнюдь не родниковой, но, во всяком случае, не заколдованной. За что Царевич немедленно поблагодарил городские власти. Какое всё же счастье, что нашей замечательной страной управляет не царица Семирамида. И на кой чёрт этой дуре понадобилась живая вода?

Пока Царевич, жуя бутерброд с колбасой, обдумывал этот сложный вопрос, зазвонил звонок. Иван нехотя открыл дверь и впустил возбужденного Ваську Кляева, который, ни слова не говоря, сразу же бросился к крану.

– Тоже жеребцом всю ночь работал? – зачем-то полюбопытствовал Царевич. – Каким жеребцом? – удивился Кляев, – Ты что, умом тронулся?

В принципе Иван не стал бы отвергать это предположение. Сумасшедшим он себя пока ещё не чувствовал, но поврежденным в уме мог уже назваться.

– Я их нашёл, понял, Ванька. Я их, гадов, вывел на чистую воду – Тпру, – притормозил Кляева Царевич. – В смысле, погоди. Ты, собственно, о чем? – О Селюнине с Шишовым, – небольшие Васькины глаза смотрелись прямо-таки прожекторами от раскочегарившего их внутреннего огня. – У них там склад.

– Где склад? – растерялся Царевич. – Какой склад? – В подземелье, – пояснил Васька. – Там, где мы вчера с тобой были. Я сегодня чуть свет подхватился и туда. Хотел со следователями, поговорить, которые место преступления будут осматривать. Лужи крови и всё такое.

– Поговорил? – Нет там ни крови, ни следователей, – безнадёжно махнул рукой Васька. – Как нет крови? – не поверил Царевич. – Ведь буквально куски мяса летели. – Нет не только крови, но и следов от сгоревших машин.

– А от протекторов? – От протекторов есть. Такое впечатление, что на пустыре выгуливали целое автомобильное стадо. И гильзы стреляные кругом.

– Дела, – почесал затылок Царевич. – Если всё эта нам с тобой померещилось, то откуда гильзы?

– Так и я о том же, – охотно согласился Кляев. – Какая-то непоследовательная белая горячка. – А Селюнин с Шишовым здесь при чем? – вернулся к началу разговора Царевич. – При яблоках они, Иван, при молодильных яблоках! Сам видел, как Селюнин в подземелье спустился и вынес оттуда сетку молодильных яблок. А следом Сеня появился и тоже не пустой.

– Так, может, яблоки не молодильные, а самые что ни на есть обычные. А Селюнин вполне мог в подземелье оборудовать себе погреб. – А зачем тогда Валерка Бердов приперся к Шишовым? – Думаешь за яблоками? – удивился Царевич. – Да уж, наверное, не за мандаринами, – огрызнулся Васька. – Тем более что и Михеев с Вепревым к Люське подались и у обоих в руках сетки с фруктами.

Дались Ваське эти чёртовы яблоки! Царевич, съевший вчера на закуску загадочный фрукт, никаких перемен в себе не почувствовал, ни позитивных, ни негативных. Если не считать дурацкого сна, то спал он как обычно. Но снами писателя Царевича не удивишь, снились они ему и прежде, ещё покруче нынешнего.

К тому же, если верить ночному видению, Семирамиду-Наташку интересуют не молодильные яблоки, а живая вода. Тем не менее, Валерка зачем-то всё-таки приехал к Шишовым. И если верить Мишке Самоедову, то именно Бердов поставляет Люське клиентуру для охмурения.

– Ты поторапливайся, – заегозил Кляев. – А то упустим резидента.

Царевич собрался за две минуты, его не на шутку разбирало любопытство. Во двор спускаться не стали, устроили наблюдательный пункт на площадке между вторым и третьим этажом. Отсюда Бердовская «Волга» смотрелась как на ладони. Валерка ждать себя не заставил и объявился в сопровождении двух амбалов возле машины буквально через пять минут после того, как Царевич с Кляевым приступили к наблюдению. В руках у Бердова была приличных размеров клетчатая сумка, но определить на глазок, есть ли в той сумке молодильные яблоки, не представлялось возможным. Сумку писатель бросил в багажник, а сам сел за руль. Амбалы-охранники, подозрительно оглядев напоследок пустующий в эту пору двор, забрались на заднее сидение.

– У, мафия, – зло прошипел Кляев. – Ты посмотри, что делается.

Возразить на эти слова Царевичу было нечего: как ни крути, а с такой солидной охраной просто так в гости не ездят, тем более нищие российские писатели. – Зря ты яблоко вчера съел, – сказал Кляев, усаживаясь за руль «Москвича», – его надо было отдать в лабораторию на анализ.

Очень может быть, что Васька был прав, но если это яблоко из Кощеева сада, то земная наука вряд ли сможет дать ответ о его структуре. Сказал Царевич всё это, разумеется, в шутку, но Кляев шутить сегодня расположен не был. Он, похоже, уже вошел в роль оперативного работника и сейчас всё своё внимание сосредоточил на белой «Волге», которая разбрызгивала грязь всего лишь в полусотне метров впереди.

Царевич хоть и ввязался в дурацкую погоню за хорошим знакомым, но никакого сыщицкого азарта в себе пока не чувствовал. Вчерашняя ночь с перестрелкой угнетающе подействовала на его нервную систему, Иван потерял почву под ногами и, кажется, утратил ориентиры, которые не только вели его из мира реального в мир вымысла и фантазии, но и возвращали обратно. Вчера он впервые понял, что из того мира можно и не вернуться, навсегда или, точнее, до самой смерти оставшись пациентом психиатрической больницы. Царевич всегда считал свою жену здравомыслящей женщиной, можно даже сказать, излишне прагматичной. Новомодной российской хвори, бизнесу, она не была чужда и довольно успешно работала в последние годы в какой-то коммерческой конторе. Успешно, разумеется, с точки зрения Царевича, который никогда большими деньгами не ворочал, да и никогда к ним не рвался. Однако Верка своим положением была недовольна, а немалую зарплату называла жалкой подачкой. Словом, вздумай Вера Михайловна открыть свой бизнес, Царевич не очень бы удивился, но торговать молодильными яблоками, это, согласитесь, уж слишком. Тем более что товар этот, как понял из ночного диалога Иван, контрабандный.

«Волга» остановилась у знакомого Ивану серого невзрачного здания, где вот уже лет десять располагался офис Шараевского издательства «Гермес», промышлявшего на литературной ниве исключительно детективам наикрутейшего разлива и фантазиями в стиле «а ля рюс», с лешими, кощеями, ведьмами, разбавленными ещё и нечистью забугорной вроде гоблинов, сатиров и прочих вурдалаков.

С Шараевым у Царевича в последнее время отношения подпортились очень сильно, но всё же не настолько сильно, чтобы поверить в его мафиозно-криминальную суть.

– Все они, буржуи, одним миром мазаны, – рубанул по-пролетарски Кляев. – А вы с Валеркой подкулачники. Пудрите мозги трудовому народу вместо того, чтобы поднимать его на борьбу за правое дело. – А какое дело сейчас правое? – полюбопытствовал Царевич. – Вероятно то, которое левое, – не очень уверенно отозвался Васька.

Шараев, оглядываясь по сторонам, боком подсел на заднее сидение, после чего «Волга» резво рванула с места.

– Сходняк у них намечается, не иначе, – предположил Кляев, – Вот бы накрыть их банду разом.

– Не торопись, – усмехнулся Царевич. – Ты пока ещё не прокурор, а я не начальник УБОПа.

Поблуждав по центру города, «Волга» укатила на окраину, где притормозила подле не то склада, не то завода. Водитель и три пассажира покинули салон и скрылись в небольшом зданьице, расположенном рядом с воротами.

– Теперь мой ход в игре, – сказал Кляев.

И прежде чем Царевич успел рот раскрыть, Васька стремительно выскочил из «Москвича» и рванул к «Волге». Багажник он открыл всего за несколько секунд, вытащил оттуда сумку и прогулочным шагом вернулся обратно. – Пора смываться, – сказал он, прыгая за руль.

«Москвич» круто развернулся на небольшом пятачке перед воротами и нашкодившей собачонкой выскочил на дорогу.

– С ума сошёл, – рассердился Царевич. – Это же кража чужого имущества да ещё с взломом.

– Это имущество либо ворованное, либо контрабандное. Можешь мне поверить, в милицию они обращаться не будут.

Царевич на всякий случай покосился в зеркало заднего вида. Похоже, Кляевский демарш не остался незамеченным. Белая «Волга» уже стартовала за похитителями. Впрочем, главную опасность для «Москвича» представлял сейчас «Форд», этот невесть откуда взявшийся забугорный урод висел у Кляевского недомерка буквально на хвосте.

– Врёшь, – зло сказал Васька, – нас так просто не возьмёшь.

«Москвич» проявил неожиданную резвость и без большого труда оторвался от преследователей, к немалому удивлению Царевича, который по гуманитарной своей простоте полагал, что «Форд» куда резвее «Москвича», а забугорное всегда лучше нашего.

– Движок – зверь, – прицокнул языком Кляев. – Ну и водитель не хухры-мухры.

В профессионализме своего водителя Царевич нисколько не сомневался, всё-таки Васька почти двадцать лет за рулём, и голыми руками его на дороге не возьмёшь. Зато у Ивана были серьёзные основания сомневаться в психическом здоровье старого друга. Как очумел он из-за молодильных яблок. К тому же в сумке могло оказаться нечто совершенно иное, не имеющее к Кощееву саду никакого отношения. – Яблоки там, – возразил Кляев. – Сумка ими доверху набита. Видимо Селюнин поставляет их Шишовым небольшими партиями, а те, подкопив, сплавляют потом Бердову с Шараевым, которые ищут оптового покупателя. – Ну а Наташка здесь при чём? – Наташка прикрывает. В «Форде», который мчит сейчас за нами, наверняка сидят её люди, если они вообще люди.

Это, называется, приехали. Нет, не в том смысле приехали, что вдруг остановились. Погоня как раз продолжалась на предельных скоростях, у Царевича в глазах рябило от крутых виражей и звенело в ушах от повизгивания тормозов «Москвича», не сдающегося врагам. Интересно, а кто ещё, кроме людей, может так по-свински преследовать ни в чём не повинных сограждан? Ну, пусть и слегка виноватых в мелкой краже десяти-пятнадцати килограммов яблок. Но, согласитесь, это ведь не та вина, за которую расплачиваются жизнью. Во всяком случае, Царевичу умирать точно не хотелось, и он молил Бога, чтобы «Москвич» не вылетел со скользкого полотна дороги и не вляпался в чей-нибудь солидный железный зад, с прискорбными для пассажиров последствиями.

Царевича пару раз подкинуло на сидении и один раз приложило к железной крыше, после чего он на некоторое время потерял ориентировку. К тому же Ивану показалось, что мимо его уха пролетела пуля и даже не одна. – Вылезай, – крикнул Кляев.

Кажется, они вновь оказались на том же пустыре, на котором Царевич прошлой ночью пережил массу впечатлений. Оглушённый Иван с трудом узнавал местность, зато он без труда опознал надоевший «Форд» и белую Бердовскую «Волгу», которые на предельной скорости рвались оборвать закачавшуюся на волоске Царевичеву жизнь. Пули действительно свистели и даже выбивали искры из окружающего Царевича железного хлама. – Открывай люк, – крикнул подбежавший с сумкой в руках Кляев.

По этим катакомбам Царевич не бегал лет двадцать пять, по меньшей мере, но к собственному удивлению ориентировался в них неплохо. Во всяком случае, не залетел в тупик и не попал под пулю обезумевшей погони. Кляев пыхтел за его спиной и ни в какую не соглашался бросить распроклятую сумку под ноги её настырным хозяевам, которые, похоже, собирались преследовать беглецов до самой преисподней. Впрочем, на такой длинный забег у Царевича, пожалуй, не хватит дыхания. Ему казалось, что бежал он целую вечность, а по часам вышло от силы минут двенадцать. Но и этого пока оказалось достаточно, чтобы отложить вопрос о жизни и смерти на неопределённой время.

– Ну, Кляев, – с ненавистью прошипел Царевич, прижимаясь телом к выросшей на пути решётке, – тебя убить мало.

От решётки пахнуло серой, и Царевич невольно отшатнулся. Очень может быть, что за решёткой хранились промышленные отходы, но Иван в любом случае не собирался здесь задерживаться. Впрочем, помехой его желанию были стены, вполне надёжные, бетонные, которые вставали преградой на его пути, куда бы он ни пытался вывернуть. И вообще подземелье явно выросло с тех времён, когда здесь резвился двенадцатилетний Ванька со школьными и дворовыми приятелями. Создавалось впечатление, что все эти двадцать пять лет строительство здесь под землей не прекращалось ни на минуту, и несостоявшаяся овощная база превратилась в объект стратегического назначения, охвативший не только всю площадь под городом, но, похоже, вышедший уже и за его пределы. – До Китая они, что ли, собрались дорыться, – возмутился Царевич в полный голос. – Лабиринт какой-то.

– Точно как у тебя в «Жеребячьем копыте», – ударился в неуместные сравнения Кляев. – Именно по такому лабиринту твой герой попадает в Берендеево царство.

Царевич недоверчиво покосился на стены. Родной железобетон сменился неизвестным материалом, блестевшим в тусклом свете как антрацит. Ивану стало не по себе.

– Откуда сюда свет попадает? – Ты у меня спрашиваешь? – удивился Кляев.

В лабиринте действительно было относительно светло, и это вселило в Царевича надежду.

– Давай съедим по яблочку, – предложил Кляев. – А то сосёт под ложечкой.

Между прочим, вкус у Кощеевых яблок был отвратительным, это Иван отметил ещё вчера, и если под водку вчерашняя половинка проскочила в Царевичев желудок без больших усилий, то сегодня, несмотря на голод, ему с большим трудом удалось дожевать четвертинку. Кляев, однако, съел целое яблоко с аппетитом и даже потянулся за добавкой, но продолжению трапезы помешал шум, долетевший сверху.

– Вроде трамвай прошёл. – Надо найти канализационный люк, – предложил Васька. – И через этот люк выбраться наружу. – Как ты его найдешь, – усомнился Царевич, уныло разглядывая несокрушимые стены. – По запаху, – сказал Кляев, застёгивая сумку.

Мысль показалась Царевичу разумной. Не то, чтобы он был любителем специфических ароматов, но в нынешнем их положении кочевряжиться не приходилось. Кляев шел впереди, шумно втягивая ноздрями большого носа воздух. Царевич же наоборот старался дышать как можно меньше, ибо Кляев на удивление быстро отыскал нужную дорогу, и не приходилось сомневаться, что они попали именно туда, куда стремились.

Мучения Царевича, впрочем, были непродолжительны, миновав полноводный ручей городских стоков, искатели приключений действительно наткнулись на лестницу в десятка полтора каменных ступеней, которая вела наверх. Да и специфический запах здесь ощущался гораздо меньше. Лестница привела друзей в подвал жилого дома. Покрутившись по подвальным помещениям, Кляев уверенно заявил, что жильё это не коммунальное, а частное, и принадлежит оно какому-нибудь буржую, разбогатевшему на страданиях народных. Царевич не то чтобы не сочувствовал народным страданиям, но и Кляевской классовой ненависти к представителям российского капитала не разделял. Впрочем, место для дискуссий было самым неподходящим, и Царевич решил отложить перевоспитание Кляева в духе либеральных ценностей до лучших времён. В любом случае, появление в доме, неважно пролетарском или буржуйском, двух посторонних субъектов вряд ли доставит радость хозяевам. Чего доброго заподозрят в покушении на имущество, и к статье за похищение яблок добавится ещё и статья за проникновение в чужое жилище с недобрыми намерениями.

Кляев, продолжая играть взятую на себя роль проводника-следопыта, вывел утомившегося Царевича в горние выси. В смысле – на свет божий. А свет этот падал из узких окон помещения, которое, скорее всего, служило хозяевам кладовой для всякой рухляди. Задерживаться здесь не имело смысла, и Царевич выскользнул вслед за Кляевым в коридор. Откуда-то справа слышались приглушенные голоса. Царевич указал Ваське глазами налево, где по всем приметам должен был находиться выход, но упрямый Кляев Ивановой мимике не внял. Крадучись он пошёл именно направо, рискуя оказаться в положении застигнутого на чужой жилплощади вора. Голоса становились всё отчётливее, Царевич легко разобрал целую фразу, удивившись несказанно при этом её содержанию.

– А я вам говорю, что это Верка наняла Кляева, чтобы сорвать нам выгодную сделку.

Царевич узнал говорившего – Валерка Бердов, да и голос собеседника мастера детективного жанра был ему знаком. А услышав этот голос, Иван без труда опознал и дом, где ему доводилось бывать пару раз по протекции Шараева. Дом принадлежал столпу губернского общества Леониду Петровичу Костенко, про которого бяки, а может и не только бяки, распространяли нехорошие слухи, вплоть до того, что называли видного коммерсанта, вхожего в мэрский и гу6ернаторский кабинеты, главарём местной мафии. Царевич клеветническим слухам не верил, а точнее не придавал им значения: ну кто, скажите, ныне из имеющих деньги и власть без греха. Костенко, по мнению Ивана, был не лучше и не хуже других. Увы, этому лестному для Леонида Петровича мнению именно сегодня суждено было подвергнуться серьёзному испытанию.

– Мне товар нужен, Бердов, а не оправдания. По вашей с Шараевым вине сорвана сделка и практически провален канал сбыта, суливший немалые барыши.

– Вряд ли шоферюга видел нашего клиента, – возразил третий голос, принадлежащий, конечно же, Шараеву. – Да и Вероника здесь, скорее всего, ни при чём. После инцидента на пустыре она зализывает раны.

– По-твоему, и вмешательство Матёрого исключается? – Скорее всего, мы имеем дело с чистой самодеятельностью дворового полудурка, который что-то случайно увидел, что-то подслушал и решился на совершенно идиотское предприятие по собственному почину.

Услышав из уст Шараева столь нелестное о себе мнение, Кляев, однако, не обиделся, а весело подмигнул Царевичу.

– Остаётся только удивляться, как это полудурку, – последнее слово Костенко произнес нажимом, – удалось обмануть целую армию охранников, которую мы задействовали на время проведения операции. – Мы исходили из того, что против нас будут работать профессионалы, – обиженно закрякал Шараев. – А от дураков и дилетантов защититься просто невозможно. – Откуда Кляев узнал о товаре? – Скорее всего, от первичных структур Вепря и Михеича. – А нельзя ли как-то урегулировать этот вопрос?

– Увы, мы делаем все, что можем, но в первоструктурах очень сильна тяга к алкоголю, и стоит только нашим знакомым принять хотя бы малую дозу, как они тут же возвращаются в первородное состояние, сохраняя при этом, к сожалению, в памяти кое-что из пережитого в другом образе. А что у трезвого на уме, то у пьяного, как известно, на языке.

– Неужели против этого нет лекарства? – Лекарство есть, но это ни много, ни мало как человеческая кровь. В нашем мире их безопаснее поить водкой. – Для кого безопаснее?

– Для нас не в последнюю очередь, Леонид, ибо упыри, напившись крови, становятся просто неуправляемыми. Ты же знаешь, что в том мире за Михеевым и Вепревым числится масса неприглядных дел. Не хватало еще, чтобы они разгулялись в мире нашем. К сожалению, мы и так уже встревожили многих, включая Царевича. – Какие меры приняты для его нейтрализации? – спросил Костенко. – В том мире мы уже накинули ему хомут на шею, но пока его не удается приручить в мире нашем. Ты же знаешь, как его стережёт Вероника. Пока что с ним в контакт сумела вступить только нимфа Лесси, но это уже без всякого нашего участия. Я же тебя предупреждал, Леонид, не надо кормить даму яблоками, а теперь нам придется возиться с Лариской. Куда, интересно, твой Синебрюхов смотрит?

– Это моя вина, – смущённо закашлялся Костенко. – Хотел развлечь женщину. – Пока ты развлекаешь женщин, Леонид Петрович, – желчно заметил Шараев, – мы рискуем потерять контакт с Царевичем, который один знает дорогу к источнику с живой водой.

Ивану очень хотелось заглянуть в комнату и воочию убедиться в том, что его слуховые галлюцинации имеют ещё и вещественную основу. То, что он слышал, могло быть только бредом, и ничем иным оно быть просто не имело право. В принципе, Иван готов был уже публично объявить себя сумасшедшим, лишь бы только существующее вне нашего сознания бытие приобрело свои прежние сугубо материалистические формы. Увы, реальность продолжала сопротивляться усилиям Царевича голосами всё тех же людей, которых Иван доселе считал сугубыми прагматиками, напрочь лишёнными каких бы то ни было склонностей к фантазерству. – Наталья должна соблазнить Царевича в нашем мире, – дал свою рекомендацию Костенко.

– Она уже пыталась это сделать, – напомнил Шараев. – Именно с этого мы и начали свою операцию. Кто мог тогда предположить, что с его женой тоже происходят метаморфозы. Впрочем, мы многое тогда не знали, так что винить некого. – А как Царевич попал в тот мир да ещё в жеребячьем обличье? – спросил Бердов. – Это тоже, между прочим, загадка, – вздохнул Шараев. – Конечно, всё обернулось нам на пользу, но подумать здесь есть о чём. Возможно, яблоко он получил от жены, возможно – от Лариски Синебрюховой. – Надо поймать Царевича, – сказал Костенко. – Поймать, это еще полдела, – задумчиво протянул Шараев, – Нужен сексуальный контакт с Наташкой, чтобы в том мире Жеребец стал послушным орудием в руках Семирамиды. К сожалению, Царевич от контакта уклоняется.

– Пусть она его изнасилует, – настаивал Костенко. – Я протестую, – взвился Бердов. – Речь всё-таки идёт о моей жене. – Валера, дорогой, – медовым голосом запел Шараев, – речь идёт, пардон, не о бабе, а о миллиардах долларов, практически о власти над миром, а ты тут со своим совковым пафосом. Прагматичнее надо смотреть на вещи.

Отповедь Сан Саныча произвела, видимо, на писателя впечатление, во всяком случае, никаких протестов с его стороны больше не последовало. Зато заскрипела входная дверь, и в коридоре появился молодой человек приятной наружности в новёхоньком кожаном пиджачке, облегающем могучие плечи. Скорее всего, это был охранник Костенко. Увидев на территории вверенного ему объекта посторонних лиц, кожаный пиджак сначала остолбенел, а потом издал протестующий и угрожающий крик. Кляев первым сорвался с места, Царевич последовал его примеру. К сожалению, дорога к выходу из особняка была перекрыта охранником, в глубоком тылу плескали руками и досадливо крякали три богатыря в лице коммерсанта, издателя и писателя. Беглецам не оставалось ничего другого, как спасаться тем же путём, который вывел их, было, на белый свет. Царевич поскользнулся на ступеньках и едва не грохнулся вниз, но в последний момент всё-таки удержался на ногах к большому огорчению преследователей, которые орали во всё горло: – Держи вора!

Кляев первым форсировал ароматную речушку и при этом едва не уронил драгоценную сумку. Во всяком случае, изрядное количество фруктов было утеряно, что, впрочем, сослужило беглецам добрую службу. Преследователи ринулись подбирать яблоки, уносимые потоком, а Царевич с Кляевым успели за это время уйти далеко и затеряться в бесчисленных переходах подземного лабиринта.

Царевич, надорвавший дыхание бегством, чувствовал себя загнанной лошадью, которую надо бы пристрелить, да пулю тратить жалко. Умственные же его силы находились практически на той же грани истощения, что и физические. Становилось очевидным, что мир вокруг сошёл с ума, но в чём причина этого массового помешательства, оставалось только догадываться.

– Весь не весь, – поддержал его Кляев, – но какая-то значительная его часть, это точно.

– Что делать-то будем? – спросил Царевич, уныло разглядывая несокрушимые стены. – Языка надо брать, – сказал Кляев. – Допросить его с пристрастием и выяснить, наконец, что это за яблоки, откуда они берутся и для кого предназначены.

Царевичу предложение Васьки понравилось, но для того, чтобы добраться до «языка», минимум нужно выбраться наружу. К сожалению, они опять заблудились. Причём заблудились столь надежно, что хоть садись на землю, посыпай голову поскрипывающим под ногами песком и кричи «ау».

На этот раз даже Кляевское обоняние мало помогало делу. Не смотря на все старания, Васька вынюхал только несокрушимую железную дверь, петли которой были смазаны машинным маслом. И если судить по запаху, смазаны они были совсем недавно.

Железная дверь вселила в Царевича определённую долю оптимизма – всё-таки примета цивилизации или, как говорят Бердов с Шараевым, нашего мира. А вот что такое тот мир, Иван так и не понял.

– Кто такая Семирамида и при чём тут жеребец? – спросил Кляев, с мастеровым прищуром оглядывая дверь.

– Жила во времена оны ассирийская царица, – пояснил Царевич. – Если верить древним сплетникам, то была она не в меру любвеобильна и воспылала страстью к жеребцу. Но это, конечно, исторический анекдот. Не пойму только, зачем я Семирамиде понадобился. – Ей нужен не ты, – возразил Кляев, открывая перочинный ножичек и подступая к замку. – Ей нужна живая вода. – Зачем? – тупо удивился Царевич. – На продажу. Покупателей найдется с избытком. Правильно сказал Шараев, речь идёт о миллиардах долларов.

– Бред какой-то, – вздохнул Иван. – А при чём здесь я? – Если верить твоему «Жеребячьему копыту», то ты один знаешь туда дорогу. Кто принес живую воду для Вероники и тем спас ее от смерти? Ты, Иван Царевич, защитник всех сирых и убогих в Берендеевом царстве и в сопредельных землях. Кстати, ты эту дорогу неразборчиво описал, следы, что ли заметал?

Ответить Иван не успел, дверь неожиданно распахнулась, открыв проход в обширное помещение, которое, судя по ассортименту, было воинским складом. Во всяком случае, на стеллажах вдоль стен лежало именно оружие. Причём оружие разных эпох и, по преимуществу, отечественного производства. Царевич без труда опознал автомат Калашникова, пистолеты Стечкина, Макарова и даже винтовку Мосина, которая была в ходу ещё в первую мировую войну. Чуть поодаль стоял пулемет Максим, который так и просился на Чапаевскую тачанку. А расторопный Кляев отыскал даже маузер в деревянной кобуре. Этот маузер он тут же подвесил к поясу и теперь смотрелся комиссаром из некогда популярных фильмов о гражданской войне.

Дальше пошли совсем уже музейные вещи, вроде кремневых ружей, мушкетов, дуэльных пистолетов, не говоря уже об оружии холодном в виде шпаг, сабель, мечей, кинжалов, и прочего того же сорта исторического барахла. Здесь же висели кольчуги и колонтари, а также стояли в ряд щиты, словом, полный набор вооружения богатыря, витязя и добра молодца. Всё это в рабочем состоянии без всякого намёка на ржавчину. – Склад исторического музея? – предположил Царевич, беря в руки увесистый шестопер. – А консервы зачем? – Какие еще консервы?

Но Васька, не отвечая, уже орудовал перочинным ножом, открывая банку тушёнки, российского, если верить этикетке, происхождения. Тушёнка была свиная и вполне приемлемая на вкус, в этом Царевич смог убедиться сам, попробовав её вслед за Кляевым. Свиной тушёнкой проголодавшиеся друзья не ограничились и прикончили еще несколько банок рыбных консервов. Расторопный Кляев нашёл так же и минеральную воду, чем привёл заумиравшего было от жажды Царевича в полный восторг. – Вываливай к черту яблоки и грузись продуктами, – распорядился Иван. – Неизвестно, сколько нам придется блуждать по катакомбам.

Кляев расставался с яблоками неохотно, можно сказать, от сердца отрывал. И, по наблюдениям Ивана, оторвал не все, десятка полтора краснобоких плодов так и остались лежать на дне сумки. Кроме 6анок и бутылок Кляев зачем-то прихватил два пистолета и несколько пачек патронов к ним. Это, не считая комиссарского маузера, который он так и не отцепил от пояса.

– Нарвемся на милицию, Кляев, впаяют тебе срок за хранение огнестрельного оружия.

– Не впаяют, – отмахнулся Васька, – Скажем, что нашли в подземелье и несем сдавать властям. – И про этот склад скажем? – Нет, – покачал головой Васька. – Про склад мы ничего никому не скажем, а тихо сейчас закроем дверь на замок и забудем, что вообще здесь были. – Почему? – Потому что пули в этом арсенале сплошь серебряные, – Кляев достал из кармана два патрона и протянул Царевичу.

Пули действительно были не из свинца, а из белого металла, который вполне можно было назвать и серебром. Царевичу не оставалось ничего другого, как чесать затылок и хранить на лице глубокую задумчивость, пока Васька возился с замком.

Сильно потяжелевшую сумку пришлось тащить вдвоем. Царевич впрягся в работу безропотно, стараясь убедить себя в том, что своя ноша не тянет. Тем более, что катакомбы ни в какую не соглашались выпускать из каменного чрева несчастных жертв. Царевич с Кляевым блуждали уже более двух часов, но ничего похожего на выход так и не обнаружили.

– Сдаётся мне, что этот твой Матёрый Вадим Гораздович если и фсбшник, то не нашего разлива.

– Это ты брось, – не очень уверенно возразил Царевич. – Мы же видели его технику: вертолеты, Уазики, КАМАЗы. – Так-то оно так, но зачем нашему российскому спецназовцу серебряные пули. Нет, брат, тут что-то не то.

– Мало ли кому тот арсенал может принадлежать, – возмутился Царевич. – Может мафии какой-нибудь. А серебряные пули они используют исключительно из жлобства.

– А консервы мафии зачем? – не сдавался Кляев. – Не говоря уже о кремневых ружьях, щитах, мечах и прочей средневековой амуниции. Создается впечатление, что эти ребята работают в разных эпохах и, чтобы не привлекать внимание, используют соответствующее оружие.

– Фантазёр ты. Начитался книжек. – А кто эти книжки пишет? – возмутился Васька. – Развели нечисть по всей стране, интеллигенты. КГБ на вас нет.

– Ты мне эту коммунистическую пропаганду брось, – заклекотал либеральным орлом Царевич. – За что боролись, спрашивается?!

– Наверное, за то, чтобы молодильными яблоками торговать и с бабами в ванных купаться, – ехидно заметил Васька.

– Демагог, – взвился Царевич. – Что ты понимаешь в рыночных отношениях?! – Да уж своей женой торговать бы не стал, как твой Валерка Бердов.

Пока Царевич подбирал нецензурные слова, чтобы выплеснуть их на голову Кляева, тот вдруг поднял руку вверх и с шумом втянул носом воздух: – Бензин!

Обоняние и в этот раз не подвело Ваську. Царевич, ожидавший увидеть подземный гараж, был слегка разочарован, что бокс всего один. Правда, в этом боксе стоял новенький Уазик канареечного цвета с гордой надписью по борту – «Милиция». Здесь же в машине обнаружилось полное обмундирование на четырех человек. К сожалению, документов в этом обмундировании не было, так что не удалось установить, кому принадлежит вся эта роскошь. Васька настаивал, что бокс оборудован Матерым, так же как и оружейный склад. Царевич сомневался. Машина вполне могла быть угнанной. То-то будет радости у ментов, если они накроют угонщиков на людных улицах. Кляев Ивановых возражений не слушал и уже облачался в камуфляж со знакомой Царевичу белой мордой на рукаве. Обмундирование было Кляеву немного великовато, но смотрелся он солидно, особенно с маузером на боку.

– Ты маузер-то спрячь, – посоветовал ему Царевич. – Не та сейчас эпоха на дворе.

Кляев совету внял и опоясался портупеей с кобурой под пистолет Макарова. Царевич только головой качал, глядя на Васькино безумие. Весь этот маскарад был до первого поста милиции. А там – судебное разбирательство с вынесением приговора и бесплатной путёвкой в казенный дом.

– Хочешь и дальше пешком топать – топай, – огрызнулся Васька. – А у меня бензина полный бак. Прокачусь с ветерком.

Последний аргумент оказался для смертельно уставшего Царевича решающим. Он без разговоров натянул на себя камуфляж и с удовольствием уселся на сидение рядом с камуфлированным Васькой. Мотор взревел не по нашенски утробно и понёс железного коня по окаянному лабиринту. К удивлению Царевича, вылетели они на поверхность минут через десять, где-то в районе железнодорожного вокзала и, не сбавляя скорости, рванули под вой сирены к центральной магистрали.

– Выключи ты ее к чертовой матери, – испугался Царевич. – Зачем нам к себе внимание привлекать?

– Так уважения к нам больше, – возразил Кляев. – Видал, как народ от нас шарахается. Я, может, двадцать лет мечтал вот так с ветерком прокатиться по центральным улицам.

И надо сказать, Васька оказался прав. Машины испуганно жались к обочине, уступая первородство гордой милицейской «канарейке», которая стремительно неслась по центральной улице, со скоростью превышающей все пределы дорожной нравственности. Не успел Царевич глазом моргнуть, как Кляев уже подруливал к знакомому белому дому, где проживал снедаемый творческими и сексуальными проблемами художник-импотент. Милицейский Уазик произвел должное впечатление на кучкующуюся у подъезда молодежную стаю, она рассеялась с подозрительной быстротой, оставив после себя на лавочке два шприца. Кляев, проходя мимо лавочки, смахнул шприцы на асфальт и мстительно раздавил их ногой. Как всякий воспитанный Советской властью сильно пьющий человек, он терпеть не мог наркоманов и презирал их всеми фибрами души. Царевича такая Кляевская ненависть всегда удивляла, и он никак не мог найти ей логического объяснения. Но, так или иначе, Василий Кляев являлся бесспорным лидером дворовой общественности в борьбе с чужеземной заразой. Всегда имевший проблемы с милицией по поводу горячительных напитков и никогда ее не любивший Кляев, тем не менее, наступал на горло собственной песне и беспощадно сдавал участковому адреса и явки наркоторговцев и наркопотребителей, которые выявлял прямо-таки с иезуитской хитростью и настойчивостью. Собственно, и в эти молодильные яблоки он вцепился только потому, что счёл их разновидностью героина и опиума. Пока Царевич разгадывал загадку русской души, бесшумный лифт вознес его к Самоедовским пенатам. На вежливый Кляевский звонок из Мишкиной квартиры ответили душераздирающим визгом, весьма удивившим гостей. – Похоже, кого-то насилуют? – предположил Царевич

– Или убивают, – не согласился Васька, доставая слесарный инструмент.

Если судить по доносившимся из-за дверей звукам, то там вершился погром. Кто-то темпераментно и безостановочно крушил мебель, издавая при этом утробные и рычащие звуки. Уже переживший стрессовую ситуацию в квартире Шишовых, Царевич на всякий случай достал из кобуры пистолет. Стрелять он не собирался, но, возможно, вид оружия отрезвляюще подействует на расходившихся гоблинов, если, конечно, это именно они насилуют Самоедова. А то, что визг, который они сначала приняли за женский, принадлежит именно художнику, Иван уже не сомневался. – Стой, стрелять буду! – крикнул Васька, распахивая дверь.

Стрелять Ваське как раз было не из чего, по той простой причине, что он забыл вытащить из кобуры пистолет и тыкал во врага простой отмычкой. А стрелять было надо, Царевич понял это сразу, как только ворвался вслед за товарищем в Самоедовскую квартиру. Сам Мишка болтался где-то в районе потолка, зажатый огромной когтистой лапой, а лапа эта принадлежала существу, которое Ивану и в кошмарном сне не могло бы присниться. Огромные чешуйчатые ноги попирали расписной паркет, торс бугрился чудовищными мускулами, но ужаснее всего была морда, более всего напоминавшая крокодилью. Если Царевич не ошибался, то высота потолков в Самоедовской квартире достигала трёх с половиной метров, и именно с такой высоты смотрели на непрошенных гостей глаза монстра, горящие яростью и обидой. Царевич с дурацким облегчением подумал, что в его квартире этот зверь не поместился бы. А ходить на полусогнутых зверюга явно не привыкла, уж слишком горделиво демонстрировала она достоинства своей облаченной лишь в чешую фигуры. Существо, если судить по первичным признакам, было явно женского пола, и Царевич даже не рискнул представить, каким должен быть самец, рискующий удовлетворять сексуальные потребности подобной самки.

Зверюга явно собиралась пообедать, во всяком случае, из её пасти капала слюна, а положение задохнувшегося в крике художника не оставляло никаких сомнений в том, что лакомым куском является именно он. Царевич закрыл глаза от ужаса и выпустил всю обойму в чудище, благо промахнуться в такую громадину да еще с расстояния пять-шесть метров было просто невозможно. Зверюга взревела так, что заглушила звук выстрелов и повредила Ивановы барабанные перепонки. Рёв монстра не прекращался, казалось, целую вечность, на потом всё внезапно стихло, если не считать треска пистолетных выстрелов и Мишкиного визга. Царевич открыл глаза и с удивлением посмотрел на свой пистолет. В Ивановом ПМ все патроны давно закончились, а стрелял Кляев, и стрелял по уже, кажется, сдохнувшему зверю.

С последним Кляевским выстрелом умолк и хозяин квартиры Самоедов. Наступила жуткая тишина. Слышно было, как течет в ванной вода, и где-то высоко в небе гудит заходящий на посадку авиалайнер. За окном продолжал лязгать железом двадцать первый век, а в Самоедовской квартире агонизировало нечто страшное, неподдающееся ни осмыслению, ни описанию.

– Откуда взялась эта гадина? – спросил пришедший в себя Кляев у Самоедова.

Бледный да синевы Мишка по-пластунски отползал от распростертого на полу квартиры тела. Царевич очень даже хорошо понимал старого приятеля, поскольку даже в дохлом виде загадочное существо смотрелось куда как солидно. Правая рука монстрихи въехала в сервант, начисто разнеся настоящий китайский фарфоровый сервиз не то восемнадцатого, не то семнадцатого века, которым Мишка безумно гордился, а левая нога удобно расположилась на софе, где, судя по разбросанным эскизам, ещё совсем недавно работал хозяин. Здесь же, на чудом уцелевшем журнальном столике, дымилась чашечка кофе. Этот ещё не остывший напиток Царевич влил в рот впавшему в прострацию Самоедову. Мишка кофе выпил, но в себя не пришел и таращил глаза на старательно вправляющего ему мозги Ивана. Членораздельная речь потекла из него только после того, как сходивший на кухню Кляев влил ему в рот бутылку коньяка.

– Это Валерка, гад, будь он проклят. Вырастим бога, вырастим демиурга. Всех кинем и президентов, и королей, и премьеров.

– Бредит, что ли? – удивлённо покосился на Ивана Кляев.

Царевич, однако, не был уверен, что все, о чём сейчас бормочет Самоедов, лишь беспорядочный бред повреждённого в схватке с монстрихой мозга. Припомнились ему и эскизы с фотографиями, изъятыми вчера у художника Кляевым. В тех эскизах явно прослеживалась пусть и безумная, но всё же мысль. Если взять в расчет, что с помощью Мишки выращивались гоблины для Вероники, то почему бы ни предположить, что и это жуткое существо появилось на свет не без участия его творческой фантазии. – Девушка, значит, оказалась с характером? – ласково спросил Царевич у Самоедова.

После бутылки коньяка, усвоенной организмом, глаза у Мишки приняли более или менее осмысленное выражение. Он, похоже, мог уже реагировать не только на благополучно сдохнувшее существо, но и на другие пока еще полные жизни объекты, в лице Царевича и Кляева. С некоторым сомнением во взоре он оглядел камуфлированных гостей и сделал для себя важные выводы.

– Я требую адвоката, – сказал он неожиданно твёрдым голосом. – Рехнулся, – подвел итог происшествию Кляев. – что, впрочем, неудивительно.

Царевич не то чтобы собирался оспаривать поставленный Васькой диагноз, а просто считал, что Самоедов рехнулся раньше, чем повстречался с монстрихой, которая, к слову, сама явилась продуктом шизофренического бреда. Хотя, возможно, бредил Мишка не в одиночку, а в паре с Валеркой Бердовым.

– Ты не помнишь, Вася, эта самая Натали искала в гробнице фараона только золото или что-нибудь еще? – Иштар какую-то они искали, – вспомнил наморщивший лоб Кляев. – Начало всех начал. Мать всех богов. – А Камасутра им нужна была, чтобы возродить ее дух? – Черт его знает, – пожал плечами Кляев. – Помню, что Натали питалась мухоморами, чтобы пробудить в себе древнюю силу. И, естественно, объевшись мухоморами, она много чего увидела и познала. В частности имела контакт на астральном уровне с птицей Сирин. Я, правда, пропустил, о чём они там беседовали, очень уж муторно написано.

– Жертвы богине она приносила? – А как же, – удивился Кляев. – четырех мужиков закамасутрила и по углам фараоновой гробницы похоронила. А в чём дело-то?

Царевич на Васькин вопрос не ответил, а пристально смотрел в заюлившие под вопрошающим взглядом поросячьи глазки Самоедова – Сознавайся, извращенец, ты ведь собирался вступить с монстрихой в сексуальную связь?

– Я протестую, – взвизгнул Самоедов. – Связь предполагалась исключительно астральная – о контакте материй мы даже не помышляли. – А кто это мы? – Валерка меня подбил, – сразу же сдал подельника Самоедов. – Для меня астральные миры – тёмный лес. А он говорил, что в свете открывшихся перспектив слияния двух миров появилась уникальная возможность воздействия на окружающую нас духовную субстанцию, с целью корректировки мироздания и переводе его в качественно иную плоскость бытия. – Загнул, однако, – почесал затылок Кляев. – А гоблины здесь при чём? – Гоблины – это часть второго мира, которые могут появляться в нашей реальности только тогда, когда мы найдем для них человеческую основу. – Ты что же, гад, людей в зверей превращаешь? – набычился Кляев. – Да ничего подобного. Просто на основе рисунка и приходящей из астрального мира субстанции возникает качественно новое существо, способное действовать во всех измерениях.

– То есть сначала фотография человека, потом похожий на него рисованный гоблин, а потом этот гоблин оживает и начинает шустрить на наших улицах? – спросил Царевич.

– Наверное, так, – пожал плечами Самоедов. – Но я их не оживлял, я их только рисовал.

– А зверюга, откуда взялась? – не поверил Самоедову Кляев.

– Чистая случайность, – заюлил Мишка. – Это всего лишь иллюстрация к новому Валеркиному роману.

– Значит, первооснова всех превращений – литературный образ? – спросил Царевич. – Вначале было Слово, – напомнил известную истину Самоедов. – А наш брат иллюстратор идёт за фантазией писателя. – Новый роман Бердова, это, как я понимаю, продолжение «Гробницы фараона»? – Да, – кивнул головой Мишка. – Полностью роман я не читал, мне принесли только отрывки, вот по ним я и работал. – И наработал, – хмыкнул Кляев, скосив глаза на монстриху. – Куда теперь эту тварь девать? – По идее, она должна самоликвидироваться, поскольку человеческой крови она ещё не попробовала и не стала полностью материальным субъектом нашего мира.

– А если бы попробовала и стала? – полюбопытствовал Кляев. – Не знаю я, – дёрнулся Самоедов. – Ничего я не знаю. Моё дело маленькое, рисую и все. – Плату яблоками получил? – Ну, яблоками, – нехотя признался Самоедов. – А что, нельзя, что ли? – Собирайся, наркоман, – распорядился Царевич. – Поедешь с нами.

На лице Самоедова появилось сомнение: ехать с Царевичем ему не хотелось, но ещё меньше ему нравилось соседство с «девушкой», которая могла ещё, чего доброго, ожить и довершить начатое дело поедания художника, вздумавшего столь неудачно исполнить роль хаоса. Того самого хаоса, который, по словам древних мудрецов, рождает жизнь во всех её формах и проявлениях. Правда, и тут Мишка абсолютно прав, Слово всё-таки важнее хаоса. И до творца этого, с позволения сказать, «слова» Царевичу ещё предстояло добраться. Не было никаких сомнений, что Валерка Бердов знает о творящихся в городе паскудных делах если не всё, то очень многое.

Подгоняемый нетерпеливым Кляевым, Мишка стал неохотно одеваться. При этом он не выпускал из виду зловредную монстриху, с которой, между прочим, начали происходить странные вещи, чрезвычайно Царевича удивившие. Сначала стали блекнуть ярко-зелёные чешуйки. Потом испарилась левая нога, за ней рука, а после пропала и страшная морда. Зато на софе осталась лежать вполне земных и привычных размеров девушка лет семнадцати, одетая в пестрый домашний халатик и обутая в шлёпанцы на босу ногу. Причём девушка была явно живая.

– Михаил Семёнович, – сказало чудное создание, хлопая длинными ресницами, – я такая рассеянная: пришла и забыла, зачем пришла.

У Самоедова настолько откровенно отвалилась челюсть, что слегка опамятовавший Царевич поспешил ему на помощь:

– Вы за яблоками пришли, девушка. – Ах да, – спохватилась красавица. – Вы обещали угостить меня ещё одним яблоком, Михаил Семенович.

– Кто вы такая, девушка, и как вас зовут? – официальным тоном спросил Кляев. – Я живу в квартире напротив, учусь на первом курсе института. А зовут меня Ева.

– Очень рады были с вами познакомиться, – шаркнул вежливо ножкой Царевич. – К сожалению, у Михаила Семеновича яблоки закончились, но, по-моему, остался в холодильнике томатный сок. Вы не хотите томатного сока?

– Нет, томатного сока я не хочу, – гордо и обиженно отказалась студентка. – А вы из милиции? – Мы из ФСБ, красавица, – не моргнув глазом, соврал Кляев. – Отряд специального назначения. Настоятельно рекомендую вам вернуться домой и никогда более не переступать порога квартиры этого змия-соблазнителя с его липовыми яблоками. – А разве яблоки растут на липах? – удивилась шибко образованная студентка.

– У Самоедова растут, – твёрдо сказал Кляев. – Идите, девушка. Мы здесь при исполнении.

Красавица обиженно надула губки, стрельнула навылет в Царевича голубыми наивными глазами и зашлёпала к выходу. Бдительный Кляев закрыл за ней дверь не раньше, чем убедился, что Ева Васильева действительно живёт в квартире напротив. Ибо в той квартире её ждала рассерженная мама, не сдержавшая негодования по поводу долгого отсутствия дочери.

– Девиц соблазняем? – ехидно полюбопытствовал Кляев, вернувшись от двери. – Мамой клянусь, – Самоедов для убедительности даже перекрестился. – Ни сном, ни духом. Яблоком я ее действительно угостил, когда она ко мне по-соседски заскочила за сигаретой. Родители у Евочки строгие, вот она у меня иногда и покуривает. И не более того, уверяю вас. Я ведь ума ещё не лишился, чтобы ссориться с соседями, соблазняя их дочь.

– Ты нам мозги не пудри, – рассердился Кляев. – Откуда она ещё могла взяться как не из-под дивана?

Самоедов возмущенно запыхтел на Васькино недоверие, а Царевич всё более склонялся к тому, что Мишка не врет. Во-первых, Иван глаз не сводил с таявшей монстрихи, а значит, ну никак не мог прозевать момент, когда студентка вылезала из-под дивана, а во-вторых, эта Ева вела себя так, словно только что с луны свалилась и ничегошеньки не видела из происходящих в квартире жутких событий. – Что же она из воздуха нарисовалась? – возмутился Кляев. – Вот именно, нарисовалась, – осенило вдруг Царевича и, повернувшись к Самоедову, он грозно спросил: – А ну колись, стервец, ты ведь крокодилиху с Евы конструировал? – Я протестую, – взвизгнул Мишка. – Что за допрос в самом деле? Вы не имеете права как частные лица вмешиваться в мою жизнь! Я требую адвоката.

– А зачем тебе адвокат при разговоре с частными лицами да еще с давними твоими знакомыми? – мягко улыбнулся Царевич.

– Сейчас мы ему адвоката оформим, – зловеще прошипел Кляев, извлекая из-под камуфляжа маузер. – Сознавайся, контра, иначе я за себя не ручаюсь. – Ну, конструировал, – сразу же пошёл на попятный Самоедов, – в том смысле, что я рисовал, а Евочка в это время кушала яблоко и читала Валеркину бредятину. Но ведь кормить девушку яблоками, а тем более рисовать её, законом не возбраняется. Да и Ева нисколько не пострадала.

– Жалко, что ты не пострадал, – обещающе крякнул Кляев. – Идите в машину, гражданин.

Погода на дворе имела тенденцию к ухудшению. Усилился мелкий надоедливый осенний дождь. Мир рыдал в предвкушении долгой и холодной зимы. Обнаглевший ветер срывал пожелтевшие покровы с беззащитных деревьев, оголяя их до полного безобразия. По прикидкам не любившего осень Царевича, стриптиз с дождём ветром и хлябью мог продлиться еще никак не менее месяца. Ну а потом зима, вступив в свои права, покроет всё белым саваном до нового пробуждения жизни в угоду вечному круговороту, запущенному неизвестно кем и с какой целью. Все течёт, все изменяется, и все, в конечном счете, возвращается на круги своя. Знать бы еще, где завершается первый жизненный круг Ивана Царевича, и где начало нового витка спирали, неведомо куда устремленной в устройстве бытия земного, а теперь уже, кажется, и не совсем реального, хотя и осязаемого. Все-таки, оказывается, есть разница между тем, что творит Бог, и тем, что вытворяют его жалкие подражатели, заимевшие претензию перестроить мир в угоду собственным представлениям о нём. Скажите, пожалуйста, Самоедов с Бердовым в роли демиургов-творцов, с ума можно сойти. Изволь тут барахтаться в их шизофрении. Внутренний голос, правда, подсказал расстроенному Царевичу, что он и сам в этом деле не без греха, поскольку катавасия началась не без его участия. Однако Иван хоть убей никак не мог понять, с чего бы это его невинные, хотя и не шибко умные фантазии вдруг до того расшатали Мироздание, что рухнула вдруг граница между воображаемым и реальным. Что за дьявольская сила вмешалась вдруг в совершенно невинный процесс творческого извержения безобиднейших российских интеллигентов и наделила их такой силой созидания и переустройства, о которой они даже не мечтали. Мудрено ли в такой ситуации потерять здравый смысл и превратиться в психопатов, страдающих манией величия.

Правда, надо честно признать, не кивая на дьяволовы происки, Валерка Бердов всегда был человеком с придурью. Царевич знал его уже лет пятнадцать, со времён литературной юности, которая совпала с задувшими над, страною ветрами перемен. Возможно, во времена всесокрушающего соцреализма компетентные товарищи выбили бы из Валеркиной головы астральную дурь, но в нынешние времена беспредельной свободы поиски смысла бытия всё чаще совпадали с поисками путей – дорог в психиатрическую клинику. Царевич никак не хотел смиряться с мыслью, что сошла с ума сама реальность, гораздо проще и удобнее было считать сумасшедшим самого себя. Но, как совершенно правильно заметил Васька Кляев, и в белой горячке должна быть своя логика. Болезнь тоже должна протекать в рамках определённых закономерностей, и чтобы уничтожить болезнь, нужно установить эти закономерности и, изменив логику их взаимодействия, перевести свихнувшуюся случайность в определённый свыше ранг, а ставшею случайностью закономерность вновь сделать хозяйкой жизни. Слегка приободренный собственными мыслями Царевич обернулся к уныло болтающемуся на заднем сидении Самоедову: – Мобильник у тебя с собой? Позвонишь сейчас Бердову и расскажешь в подробностях, как создал монстриху, но о нашем появлении ни слова. Если Валерка спросит, куда делась крокодилиха, то скажешь, что сбежала. – Куда сбежала? – не понял Самоедов. – В гробницу фараона, – рассердился Царевич.

К его удивлению, Самоедов воспринял такое объяснение как нечто само собой разумеющееся, словно гробница действительно была в пределах досягаемости если не самого Мишки, то его милого монстрообразного создания.

– Ты что, был в этой гробнице? – пристально глядя в Самоедовские глаза, спросил Царевич.

– Ну, был, – нехотя признался Мишка. – Я же художник, мне же нужно проникнуться атмосферой среды.

– Бердов что же, возил тебя в Египет, проникаться атмосферой? – А при чем тут Египет? – удивился Самоедов. – Гробница фараона находится в нашем городе, на Валеркиной даче. То есть, дача даже не Бердова, а его тёщи, но ты же знаешь Наташкину мамочку, если есть на свете истинные ведьмы, то это как раз она. Тесть-то умнее Валерки оказался и давно уже из этой семейки и сбежал, а Бердов вляпался, как кур в ощип. А Ираида давно уже помешана на Блаватской, путается с кришнаитами и ещё чёрт знает с кем. Словом, у них там храм не храм, бордель не бордель…

– Подожди, а где они фараона взяли? – удивился Кляев. – Мумию фараона они получили с помощью астрального мира и Валеркиного романа «Камасутра в гробнице» по уже отработанной схеме: слово – рисунок – оживление.

– Рисовал ты?

– Я, – не стал запираться Самоедов. – Фараон натуральный, без подделки, я его с мумии Тутанхамона рисовал.

– А зачем им мумия? – не поверил Кляев. – Чёрт его знает, – пожал плечами Самоедов. – Ираида прямо помешана на молодильных яблоках. Женщину можно понять, возраст критический, а хочется быть молодой и сексуально привлекательной.

– Ладно, звонок отменяется, вези нас прямо в гробницу, – распорядился Царевич. – Не повезу, – заупрямился Самоедов. – Ираида мне пасть в два счёта порвет. А у меня и так здоровье слабое и нервы истрёпаны до предела.

– Одно яблоко, для поправки здоровья, – соблазнял Царевич. – Два, – упёрся Самоедов. – И плату попрошу вперёд.

Кляев расставался с яблоками неохотно, зато Мишка вцепился в молодильный фрукт зубами и сожрал его быстрее, чем Царевич успел глазом моргнуть. – Дорогу покажу, но за последствия не ручаюсь, – честно предупредил Самоедов. – Место подозрительное и вообще – кто там только не бывает. – Веди, Сусанин, – распорядился Царевич, снаряжая обойму патронами с серебряными пулями взамен расстрелянной в Самоедовской квартире.

Путь к гробнице фараона пролегал через городскую окраину и роскошный по весне и лету березняк, ныне пребывающий в меланхолии. Пейзаж был настолько российским и родным, настолько не похожим на пески африканских пустынь, где, если верить науке, обитали фараоны, что Царевич впал в глубокое сомнение по поводу искренности Самоедова. В конце концов, этот сукин сын и соврёт, не дорого возьмёт. Тем более что мать Наташки Иван хоть и шапочно, но знал. Ирина Аркадьевна Полесская была известным в городе человеком. Литературным критиком и искусствоведом. Индией она действительно интересовалась и даже состояла членом общества восточной направленности, название которого Иван, к сожалению, запамятовал. А вообще-то Полесская слыла либералкой и западницей, бессменным вдохновителем всех авангардистских мероприятий, на кои столь богата российская пореформенная действительность. Сам Царевич в авангардистских течениях разбирался слабо, но, для поддержания имиджа человека продвинутого и рыночного, на мероприятиях бывал и даже восхищённо цокал языком, глядя на какую-нибудь совершенно уже выходящую из ряда вон бредятину. За это Ирина Аркадьевна Ивана отличала и, даже ставила в пример другим, как человека обладающего безупречным художественным вкусом. К его упражнениям в литературном жанре Полесская относилась снисходительно: рынок есть рынок, но настоятельно рекомендовала попробовать себя в философской прозе. Царевич охотно поддакивал искусствоведше, хотя из всех философских учений смутно разбирался лишь в марксизме-ленинизме.

Нельзя сказать, что загородный дом семьи Бердовых поражал глаз своими пропорциями. Однако на фоне окружающих курятников, безусловно, выделялся резным фасадом, сработанным сбежавшим мужем Ирины Аркадьевны, который в узких литературных кругах слыл славянофилом. Усадьба была практически пустынна, если не считать мрачного кубического сооружения, похожего на недостроенный шлакоблочный сарай. Если верить Самоедову, это и была знаменитая гробница фараона.

Оглядывая кургузое сооружение, Царевич пришёл к выводу, что фараон мог бы выбрать себе последнее прибежище и посолиднее. Самоедов на Ивановы слова иронически ухмылялся, намекая тем самым на известную истину, что не всякое золото блестит.

Резной теремок был пуст, но Самоедова это нисколько не смутило, открыв калитку, он повел незваных гостей прямо к сараю, настороженно при этом оглядываясь по сторонам:

– На фурий бы не нарваться. – Каких еще фурии? – удивился Кляев, не вынимавший руки из-за отворота куртки, где у него был спрятан маузер.

В отличие от Васьки, Царевич знал, что фуриями в античном мире называли богинь мести и кары. И хотя делать этим негодяйкам в российской действительности вроде бы нечего, но ещё не факт, что их у нас нет. Впрочем, не исключено, что под фуриями осторожный Самоедов понимал хозяек дачи, которые среди культурного городского бомонда имели славу особ мстительных, скандальных и с большими связями.

Скромный сарайчик был пуст и единственной его достопримечательностью являлся люк, на который Самоедов указывал пальцем.

– Ещё раз предупреждаю, что не смогу ручаться ни за вашу безопасность. – Может тебе остаться? – обернулся Иван к Кляеву. – Покараулишь машину, пока я проведаю фараона. – Машину я оставил у сторожки, никто ее не тронет, – отмахнулся Кляев.

Царевич вздохнул и полез в устрашающий зев колодца вслед за Самоедовым. Надо сказать, что подземное сооружение превосходило сооружение наземное и величиной и качеством отделки. Это сразу бросилось в глаза и Царевичу, и спускающемуся следом Кляеву, который даже прицокнул от восхищения языком, разглядывая отделанные кафелем стены. – Откуда у Валерки деньги на бомбоубежище? – удивился Царевич.

– Ты еще не все видел, – горделиво усмехнулся Самоедов. – А деньги дал Костенко, в счёт будущих доходов с торговли молодильными яблоками и живой водой.

Упоминание живой воды сразу же заставило Царевича насторожиться. А на ум пришла запоздалая мысль, что он слишком опрометчиво доверился Мишке, который похоже, знал о делишках мафиозной группы больше, чем до сих пор показывал. В голову Царевича вдруг уперся невесть откуда взявшийся ствол пистолета, а потом чья-то рука, скользнув по поясу, опустошила кобуру, оставив самозваного спецназовца абсолютно безоружным перед лицом неприятеля. Судя по возне за спиной, там разоружали Кляева. Царевича довольно нелюбезно толкнули в спину, и он даже не вошёл, а влетел в обширный и хорошо освещенный лампами дневного света холл, где его уже поджидали Костенко, Шараев и Валерка Бердов. Тут же меж значительных людей крутился с сияющим как у именинника лицом Мишка Самоедов. Не было никаких сомнений в том, что художник специально заманил Царевича на дачу, чтобы сдать с рук на руки хорошо вооруженным охранникам Костенко.

– Где яблоки? – сразу же взял быка за рога Леонид Петрович.

Царевич с ответом не спешил, с любопытством разглядывая помещение. Надо сказать, здесь было на что посмотреть. Фрески на стенах были наверняка намалеваны рукой Самоедова, явно находившегося на пике шизофренического бреда, вызванного несварением желудка, переполненного молодильными яблоками. Более устрашающих личин Царевичу видеть ещё не доводилось. Что же касается мебели, то никакого саркофага с фараоновой мумией Царевич не обнаружил, зато здесь стояли софа на гнутых ножках и два кресла, обтянутые чёрной материей, по которой порхали золотистые гарпии, чьи мифические свойства были известны литературно образованному Царевичу. В креслах сидели Костенко и Шараев. Валерка Бердов развалился на софе, выкатив на всеобщее обозрение отросший за последнее время живот. Самоедов, пометавшись по холлу, подсел на софу похоже только для того, чтобы Царевич мог насладиться видом бывших друзей и сравнить их внешние и внутренние достоинства. Что касается достоинств чисто внешних, то здесь все преимущества были за Валеркой Бердовым. К сорока годам он сохранил пышную шевелюру и благородную надменность на лице патриция времен упадка римской империи. Ростом Бердов превосходил не только Самоедова, но и Царевича. Словом, внешность у писателя-детективщика была самая, что ни на есть, героическая, несмотря даже на одолевшую его в последние годы полноту. Что же касается внутреннего содержания, то оно было явно пожиже героической оболочки. Валерка был от природы трусоват, непоследователен, падок на лесть и легко прогибался под власть предержащих. Немудрено, что жена и тёща в два счёта надели на него хомут и заставили плясать под свою дудку. Бесспорными же достоинствами Бердова были ум и обширные знания в областях, часто недоступных Иванову разумению. – Яблоки мы сдали на склад, – ответил вместо Царевича Кляев.

Васька хоть и был лишён врагами обоих своих стволов, но держался солидно и независимо, сунув руки в карманы камуфляжной куртки и презрительно кося глазом на четырех стывших у входа амбалов. Одного из охранников, высокого, рыжего и худощавого, Царевич опознал: именно этот молодой человек застукал их в доме Костенко. – Какой еще склад? – не понял Шараев.

Сан Саныч был одет с иголочки, но на сухом подвижном лице его не было обычной самоуверенности. Брови Шараева то и дело сходились у переносицы, что, несомненно, придавало ему сходство с оперным Мефистофелем, недотянувшим ноту ля в известной арии и страшно огорченным подобным конфузом на глазах почтенной публики. – На наш склад, – не остался в долгу Кляев. – Должен предупредить вас, господа, вы находитесь под колпаком специальной оперативной группы, и все ваши действия протоколируются и будут представлены прокуратуре в самое ближайшее время. – Врет, – захохотал Самоедов, – Это сосед Царевича, Васька Кляев. Он такой же спецназовец, как я артист балета. – А обмундирование у них откуда? – нахмурился Костенко. – А оружие они где взяли? Не говоря уже о милицейском Уазике.

– Насчет оружия мы проверяем, – негромко сказал от дверей рыжий охранник. – А вот Уазик не милицейский. Наш информатор в ГИБДД утверждает, что машины с такими номерами в о6ласти вообще нет.

– Что вы на это скажете, Царевич? – повернулся к Ивану Костенко.

Главный губернский мафиози отличался благообразной внешностью номенклатурного работника среднего звена. То есть, по виду был никакой. Ни худой, ни толстый, ни красивый, ни уродливый, ни высокий, ни низкий. Очень может быть, что свою печать на его внешность наложила затхлая комсомольская юность, проведенная в тиши райкомовских кабинетов и предбанниках тогдашних высоких особ. Но за этой никакой внешностью скрывался изворотливый ум, выведший комсомольского активиста на орбиту высокой политики, прямехонько к тем кабинетам, где рыночные маги вершили свои метаморфозы. Костенко, видимо сумел угодить магам и из скромного инструктора заштатного райкома в одночасье стал набобом.

– Понятия не имею, о какой машине идёт речь, – пожал плечами Царевич. – Я приехал сюда на трамвае.

– Оружие, значит, тоже не твое? – ехидно спросил Костенко. – Оружие мне дали подержать в прихожей, поэтому на нём мои отпечатки пальцев. А что касается камуфляжа, то я купил его на рынке. – С Матерым ты, значит, не знаком? – Не слышал о таком.

– А откуда волчья пасть на рукаве? – От верблюда, – пояснил Кляев.

– Набить морду пролетарию? – спросил рыжий у босса. – Успеется, – махнул тот в его сторону рукой. – Напрасно, Царевич, ты отказываешься от сотрудничества с нами. Мы ведь тебе добра желаем. – А кто сказал, что я отказываюсь? – удивился Иван. – Пока что никто мне этого сотрудничества не предлагал.

– Но вы ведь слышали наш разговор? – подал голос Шараев. – Слышали мы всего ничего, а поняли ещё меньше.

– А яблоки зачем украли`? – Пошутили, – усмехнулся Царевич. – Эка невидаль, пуд яблок. – Да где пуд, – запротестовал Кляев, – там и десяти килограммов не было. А вы стрельбу открыли по хорошим людям. Мордоворотов на нас натравили.

– Врут они всё, – крикнул со своего места Самоедов. – Они ещё вчера меня по поводу яблок пытали, грозили самосудом и милицией.

– Кто вам рассказал про яблоки? – Лариса Сергеевна, – не моргнув глазам, соврал Царевич. – Я, разумеется, не поверил. А кто бы поверил на моём месте.

– Я говорил вам, что нимфе доверять нельзя, – негромко бросил Бердов. – Она запрограммирована на любовь к Царевичу.

– Но не убивать же её за это, – огрызнулся Костенко. – Никто не собирается её убивать, – возразил Шараев. – Ларису мы перепрограммируем в вакханку, а нимфу Лесси выведем из игры с помощью Вепря и Михеича. – Но позвольте, – запротестовал Бердов. – Тебе что же, Сан Саныч, мало Иштар-Кибелы, и ты собираешься воскрешать ещё и Вакха-Осириса?

– А почему бы нет, – горделиво вскинул мефистофелевскую бородку Шараев. – Нам нужна «крыша», а надёжнее богов никто нас во второй реальности прикрыть не сможет.

Царевичу стало плохо, и уже в неведомо какой раз он почувствовал, что теряет разум. Более того, возникли сомнения, что этот разум у него вообще когда-то был. Иван уже не был уверен, что родился он в Советском Союзе, состоял в пионерах и комсомольцах, свято верил в идеалы коммунизма, чтобы в свой срок столь же свято поверить в идеалы либерализма, но уже совершенно в другой стране, под названием Российская Федерация. Сам по себе такой кульбит не мог, естественно, не отразиться на его психическом здоровье, и Иван охотно признавал, что проблемы у него действительно есть. Но простите, как в таком случае называть сидящих перед ним адептов Иштар-Кибелы, готовых воскресить ещё и Осириса-Вакха для крышевания собственных интересов? Причём по внешнему виду эти люди не тянут на сумасшедших. Конечно, бизнес есть бизнес, и ради денег можно поменять идеологию, но в этом холле речь шла о метаморфозах совершенно иного порядка, недоступных Царевичеву разумению, а потому он и задал свой вопрос, вполне уместный, как ему казалось, в данных обстоятельствах:

– Скажите, я сошёл с ума или это вы психи?

Громко заданный Царевичем вопрос повис в наступившей тишине. Похоже, присутствующих он поверг в искреннее изумление. Решались ведь, можно сказать, насущнейшие вопросы производственного цикла и вдруг в деловую беседу влезает посторонний человек и ставит всех в тупик наивностью и незнанием предмета. – Стыдно, Царевич, – лениво протянул Шараев. – Ты рассуждаешь как совковый обыватель, напуганный перспективой, вдруг открывшейся после ликвидации железного занавеса.

– А при чём здесь железный занавес?

– А при том, что ещё каких-то десять-пятнадцать лет назад такие понятия как бизнес, акция, маркетинг, дилер и прочие были для нас ересью и бредом, а теперь мы купаемся в этом как рыба в воде.

– Я всё-таки считал, что есть разница между вампиром и банкиром, – почесал затылок Царевич.

– Нет между ними никакой разницы, – неожиданно поддержал Шараева Васька Кляев. – Все они одним миром мазаны.

– Ну, вот видишь, – развел руками Сан Саныч, – пролетариату всё едино, что банкир, что вампир. Пообвыкнут, притерпятся и будут жить тихо-мирно. Время железных занавесов прошло, Иван, и то, что ещё вчера было бредом сивой кобылы, сегодня становится реальностью. Тебя смущают молодильные яблоки из Кощеева сада, но ведь еще вчера для тебя такой же экзотикой был фрукт киви, да мало ли всякой всячины, произведённой невесть где, появилось за последние годы на наших прилавках.

– Ваши яблоки – это наркотик, – возмутился Кляев. – А водка? – ехидно полюбопытствовал Шараев. – Водка разве не наркотик? А ты, пролетарий, её пьешь. Молодильные яблоки стимулируют организм и раздвигают горизонты привычного бытия. Однако если наш Минздрав признает их вредными для здоровья, то мы, как законопослушные граждане, немедленно прекратим их поставки. Пока же, по нашим наблюдениям, от молодильных яблок еще никто не пострадал, скорее наоборот: для многих, как для Самоедова, их потребление обернулось бесспорным благом. Разумеется, мы не афишируем свои связи со второй реальностью, дабы не нагнетать ненужные страсти, но и не в последнюю очередь для того, чтобы не допустить к делу, таящему в себе неисчислимые возможности, конкурентов из сопредельных стран. Ты же патриот, Царевич, неужели мы должны прикрыть прибыльное дело, сулящее нашей Родине миллиарды и миллиарды долларов и статус, быть может, единственной супердержавы. Хватит уже нам плестись в хвосте у разворотливых янки. Пора внедрять в мировой бизнес своё ноу хау, и использовать наши новейшие технологии на благо России и мировой цивилизации. Мы сейчас на острие прогресса, так неужели же дрогнем сердцем, неужели ударимся в истерику, испугавшись вампиров, вакханок, нимф, леших и прочих практически безобидных существ второй реальности, которые оказываются всего лишь материализацией наших с вами подсознательных страхов. Да, мы первопроходцы и нам трудно, но ведь кто-то должен быть первым. А что до сумасшествия, Иван, так ведь реальность нам даётся в ощущениях. Для наших предков летящий в небе самолёт был сказкой, а вот Змей Горыныч – реальностью. Инспектор ГИБДД был бы для них силой мистической, ужасной совершенно непонятной, повелевающей железными монстрами, а вот леший – всего лишь хозяином соседнего леса, которого следует подмазать, чтобы под ногами не путался. – Так ведь гаишник с жезлом – это жизнь, – возмутился Кляев, – а леший – сказка. – А ты дай гаишнику десять долларов, и он мигом превратиться в миф, испарившись с твоего пути, точно так же как и леший, которого предусмотрительные люди ублажали, выходя на лесную дорогу.

Вообще-то Царевич прекрасно знал, что красноречию Сан Саныча Шараева мог бы позавидовать сам Цицерон. Сказывалась школа агитпропа и десятилетие беспорочного служения коммунистической идее. Шараев был старше Ивана на десять лет и на целую эпоху. Очень трудно было вот так сразу опрокинуть железную логику его рассуждений. К тому же теория о мифическом происхождении гаишника страшно понравилась Царевичу, который немало понес ущерба от этих Церберов российских дорог в те времена, когда крутил баранку своей машины. К сожалению, Иван слабо владел системой заклинаний и жутко баялся попасть впросак при даче взятки должностному лицу. А по Шараевской теории выходило, что боялся он зря. Законы общественно-государственного устройства одинаковы, что в Берендеевом Царстве, что в Российской Федерации – подмазывать надо, чтобы вертелось.


Торговцы молодильными яблоками потеряли, казалось, к своим пленникам всякий интерес, во всяком случае, никто не мешал Царевичу обдумывать только что состоявшийся разговор. Ивана вместе с Васькой оттеснили куда-то в угол и оставили там сидеть на стульях под присмотром двух амбалов. Кляевский маузер Костенко бросил тут же на столике, буквально в десяти шагах от пленников, и Васька то и дело косил глазами на ствол, отвлекая тем самым Царевича от мучительных размышлений. На Кляева Шараевские рассуждения особого впечатления не произвели, считать гаишников мифом он категорически отказался и теперь изыскивал средства к сопротивлению и бегству. Царевич, наконец, тоже озаботился поднявшейся вокруг суетой.

Софа и кресла куда-то исчезли, а в центр помещения выдвинулся то ли из-за стены, то ли из тёмного угла черный деревянный ящик, разукрашенный резьбой и жёлтым металлом, надо полагать золотом. Гроб не гроб, саркофаг не саркофаг, но нечто явно погребального вида. Очень может быть, это и было последним вместилищем фараона Тутанхамона, а точнее его копии-мумии, воссозданной в натуральную величину с помощью Мишки Самоедова. Зачем почтенной публике вообще понадобился фараон, Царевич не знал, а спросить было не у кого. Культовое сооружение опустело, лишь в самом углу остались сиротливо сидеть Царевич с Кляевым. Даже охранники-амбалы куда-то исчезли, к немалому удивлению подконвойных. Кляев наконец-то сумел добраться до своего маузера и спрятал его под куртку.

Лампы стали гаснуть, зато по четырём углам в огромных медных чашах вспыхнул огонь. Похоже, здесь готовилась религиозная церемония, участвовать в которой у Царевича не было ни малейшего желания. Кляев заметался в поисках выхода, и Иван охотно к нему присоединился. Увы, их старания не увенчались успехом: дверь куда-то исчезла, кругом были сплошные стены, никак не реагировавшие на пинки и словесные угрозы пленников.

В гробнице становилось жутковато и темновато, огонь, горевший по углам, освещал лишь стены с нарисованными на них ужасными существами, в которых Царевич, наконец, узнал египетских богов, виденных прежде лишь в книгах по атеистическому воспитанию, а центр помещения утопал во мраке. – Надеюсь, они не собираются приносить нас в жертву? – высказал опасение Кляев.

Царевич тоже надеялся, но стопроцентной уверенности у него не было. От этих психов можно было ждать чего угодно. Ивану вдруг стало обидно, что его, видного российского писателя, автора десятка книг, принесут в жертву не то египетской, не то малоазийской богине, давно уже потерявшей всякое влияние в небесных сферах и известной лишь узкому кругу историков и литераторов.

Сам Царевич знал о Кибеле только то, что ей служили жрецы-кастраты, оскоплявшие себя во славу богини и в память о боге Аттисе, который доводился богине сыном. Меж Кибелой и Аттисом вышла очень сомнительная и некрасивая история, подробностей которой Царевич не помнил и сейчас мучительно морщил лоб, пытаясь воскресить в памяти перипетии забытого мифа. Кажется, этот Аттис был быком, а саму Иштар-Кибелу изображали в виде коровы. А вообще-то Исида, Иштар и Кибела, это три разные богини и три разных культа, которые свели один во времена заката Римской империи, дабы не запутать окончательно несчастного обывателя, у которого от обилия богинь и богов ум заходил за разум.

В помещении становилось жарковато и душновато, Царевич расстегнул куртку, но снять её почему-то не решился, а может, просто не успел, поскольку противоположная стена вдруг раздвинулась, открыв черный как сажа провал. Кляев дёрнулся было в образовавшееся невесть по чьей воле отверстие, но, убоявшись факелов, вспыхнувших в глубине провала, быстренько вернулся назад. Процессия, состоящая из десяти закутанных в чёрную материю фигур, втянулась под своды гробницы и окружила саркофаг фараона. То ли от факелов, то ли ещё по какой-то неведомой причине, но в гробнице стало гораздо светлее, и Царевич без труда узнал в стоящей ближе всех к саркофагу женщине Ирину Аркадьевну Полесскую, которая вдруг затянула заунывную песню на незнакомом Царевичу языке. Из провала стали подтягиваться ещё какие-то личности, но уже в цивильных костюмах, числом около десятка, среди которых Царевич опознал Мишку Самоедова, Валерку Бердова и Николая Васильевича Синебрюхова, мужа нимфы Лесси, а точнее Ларисы Сергеевны, которого Царевич знал постольку, поскольку тот был одним из ближайших помощников Костенко. Мишка с Валеркой остановились буквально в пяти шагах от Царевича, остальные мужчины выстроились вдоль стен. Иван опознал ещё и рыжего охранника, да и все остальные были, кажется, из окружения мафиози. Пока Полесская демонстрировала свои весьма скромные вокальные данные, её спутницы освобождались от чёрных одежд, являя изумлённым взорам обнажённые тела.

– Срамота, – высказал своё мнение о происходящем Васька.

Царевичу представление пока что нравилось, правда, докучал дым, заполнивший помещение. Этот дым и помешал Ивану сразу опознать среди кружившихся вокруг саркофага голых особ Наташку Бердову и Ларису Синебрюхову.

Полесская голосила всё громче и громче, переходя временами на визг. Царевич хоть и морщился от этого визга, но всё же был благодарен Ирине Аркадьевне за то, что та не спешила разоблачаться до полного безобразия, в том смысле, что вид голой матроны пятидесяти лет всё-таки слишком сильное зрелище для нашего не склонного к нудизму народа.

– Это что же будет? – спросил шёпотом Кляев у Самоедова, стоящего рядом и отчего-то дёргающегося.

– Камасутра оживления, – также шёпотом ответил Мишка. – Фараона, что ли, оживлять будут? – не отставал заинтересованный Кляев. – Фараон – это живое воплощение Осириса, – пояснил Мишка. – Воскреснув, Вакх-Осирис выберет жену Исиду-Кибелу среди беснующихся вакханок.

Вакханки же бесновались всё сильнее и сильнее, что беспокоило уже не только Кляева, но и знакомого с мифами Древней Греции Самоедова. Царевич тоже припомнил, что эти древнегреческие особы, если верить тогдашним сплетням, впав в экстатическое состояние, порвали на куски опрометчивых героев, вздумавших пуститься с ними в пляс во славу Вакха.

– Эти порвут, – согласился с Царевичем и с мифом Васька Кляев.

Валерка Бердов пока помалкивал, но то ли от духоты, то ли от жутковатого зрелища лицо его стало покрываться мелкими бисеринками пота. Рыхловатый Синебрюхов, человек ещё далеко не старый, но явно чуждый спорту, напуганный прыжками и воплями вгоняющих себя в истерику женщин, медленно отступал в угол, на его физиономии яркими красками было написано желание, уйти отсюда и как можно скорее.

– Этого-то, зачем пригласили? – кивнул в его сторону головой Царевич. – Сам вызвался, – недовольно буркнул Бердов. – Не захотел отпускать жену одну в незнакомой компании, идиот. – А Костенко где? – У каждого своя роль. – А спектакль кто готовил? – Ираида, кто же ещё, – ответил за писателя художник Самоедов. – Ну, ждите теперь авангарда, – усмехнулся Царевич.

Видимо Самоедов с Бердовым тоже ничего хорошего от представления не ждали, поскольку лишь вздохнули синхронно в ответ на Царевичево замечание. Зато неожиданно для всех взвизгнул Синебрюхов, чем вызвал всплеск ярости у вакханок. Несчастного мужа Ларисы Сергеевны впихнули в центр круга, и он буквально утонул там, в разгулявшейся женской плоти. А, между прочим, кричал Синебрюхов по делу, ибо крышка позолоченного саркофага стала подниматься, а потом и вовсе отвалилась в сторону. Что же касается фараона, то он восставал из гроба поэтапно, под совершенно уже нестерпимый для ушей визг Ираида и её вакханок. Кажется, сверкнула молния, а может быть даже не одна, но Царевичу стало не до фараона и сопровождающих его воскрешение атмосферных явлений, на него насела вакханка Наташка с самыми наглыми и непристойными требованиями.

А в гробнице творился уже ад кромешный, точнее началась та самая камасутра, которую столь неосторожно описал в своём романе Валерка Бердов. Кажется, это он вопил в углу, насилуемый расшалившейся вакханкой. С Синебрюховым творилось нечто ужасное, он прямо на глазах изумлённой публики обрастал шерстью, превращаясь, если судить по гнутым рожкам на голове, то ли в козла, то ли в сатира. В центре безумного круга метался Васька Кляев и палил в потолок из маузера, отпугивая вошедших в раж вакханок. Царевич и рад был бы ему помочь, но Наташка вцепилась в него взбесившейся кошкой, а глаза у неё при этом горели как у оголодавшей пантеры. Иван начал уже потихоньку сдавать под напором ополоумевшей ведьмы, но тут ему припомнился подслушанный в доме у Костенко разговор и собственный сон, виденный прошлой ночью. Царевич в миг покрылся холодным потом и, оторвав от себя Наташкины руки, отскочил к стене. Вакханка страшно обиделась на такое к себе отношение со стороны Царевича и действительно стала превращаться в пантеру, к ужасу не на шутку струхнувшего от такой метаморфозы Ивана, издавшего от большой, видимо, растерянности победный вопль: – Спасайся, кто может.

Царевич уцелел только потому, что стена, на которую он опирался, вдруг рухнула, и в образовавшийся провал хлынули существа, внешне вполне напоминавшие вакханок, однако, судя по всему, настроенные к ним крайне враждебно. По Ивану прошлись чьи-то босые ноги, но он на это даже не обиделся, а, перевернувшись на живот, стал по-пластунски удаляться с поля сражения. За его спиной визжали с удесятерённой энергией, неслись вопли и хрипы, а из всех доносившихся из гробницы слов Царевич разобрал только одно – «фурии».

Преодолев ползком метров двадцать, Царевич приподнялся сначала на четвереньки, а потом на задние конечности. Впереди горел свет, и Иван, держась рукой за стену, двинулся из кромешного мрака навстречу источнику жизни, тепла и благополучия. В небольшом, видимо подсобном, помещении сидели Костенко и Шараев, с бледными вытянувшимися лицами, и прислушивались к визгу, несущемуся из глубины гробницы.

– Ну что, гады, съели, – громко крикнул Царевич, распахивая ударом ноги дверь настежь. – Фурии там убивают вакханок. Короче, уносите ноги.

Костенко с Шараевым Царевичеву совету вняли, и вяло затрусили по коридору к выходу. Боявшийся заблудиться в бомбоубежище Иван двинулся вслед за перепуганными бизнесменами. Бежали, впрочем, недолго, от силы минуту. Опознавший местность Царевич, растолкав мафию, первым вывалился из люка на свет божий и устало присел на валяющуюся посреди недостроенного сарая чурку.

– Что там было? – спросил Шараев, с трудом переводя дух.

Царевич хотел выругаться матом, но не успел, люк стал приподниматься, напугав до полусмерти Костенко, отпрыгнувшего шустрым зайцем в сторону. Из отверстия показалась сначала голова, а потом и тело Васьки Кляева. Вот кто ругался

так ругался, дрожащими руками застёгивая штаны. Следом за Васькой выполз Валерка Бердов. Вид писателя был ужасен. Этот даже штаны не смог застегнуть, поскольку рука у него была вывихнута на сторону, а тело кривизной напоминало средне-азиатский кустарник саксаул.

– Кто придумал эту камасутру? – потрясал Васька чудом спасённым маузером. – Я вам сейчас, гады, пасть порву!

– Индусы, – ответила за Бердова возникшая в люке голова Самоедова. – Я вам покажу индусов, кришнаиты, – надрывался Васька. – Я вас в бараний рог согну, маньяки сексуальные, и заставлю так ходить всю оставшуюся жизнь.

Что касается Бердова, то с угрозами в его адрес Кляев, кажется, запоздал. Камасутрова поза явно оказалась не под силу известному писателю. Согнуть-то его вакханки согнули, а вот разогнуть то ли не успели, то ли не захотели.

– А Синебрюхов где? – спросил Костенко, с ужасом глядя на Бердова. – Блеет ваш Синебрюхов стареющим козлом, – в сердцах плюнул Васька. – Как козлом? – дернулся бизнесмен.

– Натурально, – пожал плечами Васька. – Стоит весь такой рогатый из себя и блеет.

– Это вакханки его в козла превратили, – пояснил Самоедов, который, кажется, не сильно пострадал во время устроенной Ираидой Полесской церемонии. – Я говорил, что его надо было яблоками покормить, прежде чем к вакханкам выпускать. Оплошал он в ответственный момент, ну а у этих стерв разговор короткий, раз не можешь, значит, козёл. – Кто козёл? – рассердился Шараев. – Ты что несёшь? – Я тебя умоляю, Сан Саныч, – взвизгнул Самоедов. – Нашли, кому доверить дело – Ираиде! Вот и расхлёбывайте теперь.

– Позвольте, – вскинулся Костенко. – У Синебрюхова ключи от сейфа с чёрным налом. – Плакали твои денежки, бизнесмен, – зло захохотал Васька. – С козла теперь взятки гладки.

Из люка так никто больше и не появился, хотя по расчётам Царевича в бомбоубежище осталось кроме Синебрюхова еще шесть мужиков. Костенко был не на шутку встревожен отсутствием своих охранников и поминутно заглядывал в устрашающий зев колодца.

– По-моему, их фурии в баранов превратили, – припомнил Кляев. – Особенно Рыжий был хорош, весь в золотом руне.

Царевич тоже заглянул в люк и прислушался. Внизу было тихо-тихо, как в гробнице. Непонятно было, куда делись фурии и вакханки, но не приходилось сомневаться, что в бомбоубежище их уже нет. – Ваша гробница соединена с городским подземным лабиринтом? – спросил Иван у Костенко.

– До сих пор мы думали что нет, но раз сюда прорвались фурии, то теперь гробница, безусловно, связана с лабиринтом, а значит, и со второй реальностью. – На кого работают фурии?

– На Веронику. – Точно, – подтвердил Кляев. – Я опознал Верку среди этих баб. Но как они дрались, е мое, это же каратэ и айкидо в одном флаконе. Костенковские амбалы разлетались, как легкокрылые бабочки.

Иван среди фурий своей бывшей жены не опознал, как-то не до того было, а теперь и вовсе обрадовался, что вовремя убрался с её дороги, ибо в какой бы там связи не находились Верка с Вероникой, Царевичу на их доброе расположение рассчитывать не приходилось.

– Надо бы проверить, что там и как, – сказал Иван, кивая на люк.

Его слова не вызвали у присутствующих прилива энтузиазма. Впрочем, Валерку Бердова, учитывая его близкое к инвалидному состояние, Царевич и не приглашал. А все остальные пребывали в благородной задумчивости, из которой их вывел только бодрый лозунг, озвученный Кляевым: – Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Васькин героический порыв не был оставлен без внимания Шараевым и Костенко, видимо издатель и мафиози боялись отпустить своих недавних пленников без присмотра бродить по неведомым дорожкам. Кроме всего прочего, как заподозрил Царевич, сейф с чёрным налом, ключи от которого хранились у Синебрюхова, находился, скорее всего, в бомбоубежище.

Кляев, нацелив в пустоту ствол маузера, первым спустился в преисподнюю, Царевич взволнованно дышал ему в затылок, Костенко и Шараев держались у Ивана за спиной, а замыкал шествие подключившийся в последний момент к следопытам Мишка Самоедов.

До саркофага добрались без происшествий. Холл был пуст, если не считать коровы, козла и рыжего барана, которые радостно замычали и заблеяли навстречу освободителям, приведя тех в сильнейшее замешательство. Царевич хоть и слышал уже от Кляева и Самоедова о метаморфозах случившихся в бомбоубежище, но всё-таки, увидев чудо воочию, был потрясён до икоты. Особенно хорош был баран, рослый, упитанный, с золотистой длиннющей шерстью, которую Васька недаром назвал золотым руном. – А шерсть ведь и правда золотая, – прошептал в ужасе и восхищении Мишка Самоедов

– Быть того не может, – Шараев самолично ощупал барана и даже попытался вырвать одну шерстинку из его богатой шубы.

Царевич разглядывал стены гробницы. К его немалому удивлению, они были абсолютно целы, и кроме потайной двери, через которую сюда и проникли следопыты, никаких отверстий больше не наблюдалось. Стена, пропустившая фурий, выглядела абсолютно так же, как и до начала церемонии, даже Самоедовская роспись сохранилась в прежнем своём устрашающем виде. Вот только саркофаг был пуст. Конечно, фараона могли и вытряхнуть из его последнего убежища во время драки, но Иван, тщательно осмотревший всё помещение, никакой мумии не обнаружил. Оставалось только предположить, что либо фараона похитили фурии, либо его унесли вакханки, спасая от разъярённых соперниц. – Интересно, – задумчиво протянул Самоедов, – а это животное здесь откуда?

Костенко с Шараевым, кружившие вокруг золотого барана, как по команде вскинули головы и уставились на корову. Корова смотрелась не ахти как авантажно. Чем-то она неуловимо была похожа на Ирину Аркадьевну Полесскую, хотя чем именно, Царевич затруднился бы ответить. Ну, разве что костлявостью и нехорошими нервическими огоньками в глазах. Кляев, заметил вскольз, что выгоднее козла доить, чем эту усохшую стерву.

Козлом вплотную занялся Костенко. Тот, однако, оказался шустрым и не давался в руки неповоротливому мафиози. Пытаясь ухватить его за рога, Леонид Петрович с размаху врезался в саркофаг, едва не разнеся в щепы сделанный из крепчайшей древесины ящик. Саркофаг, впрочем, устоял, а на лбу мафиози образовалась изрядная шишка. Костенко буквально взвыл от боли и обиды:

– Отдавай ключи, гад, рога пообломаю.

Козёл отпрыгнул в сторону и проблеял довольно разборчиво: – Ключи у Бееееердова, у Валеееерки ключи.

– Мама миа, – ахнул Самоедов. – Так он говорящий!

Костенко вместо того, чтобы удивиться заговорившему козлу, бросился в соседнее помещение, где был расположен сейф. Сейф был пуст, что повергло бизнесмена в шок.

– И много было денег? – спросил Кляев, заглядывая в сейф и выгребая оттуда два пистолета, свой и Царевичев.

Оглушённый потерей денег Костенко манипуляций Василия даже не заметил, да и зачем ему были два чужих пистолёта, если собственные потери оценивались, по меньшей мере, в миллион долларов. Именно такая сумма, по словам Шараева, лежала в сейфе наличными.

– А я-то думал, чего это его так искорёжило, – усмехнулся Кляев.

На мафиози не было лица. Шараев тоже выглядел растерянным. Царевичу пришло на ум, что Бердов похитил не только миллион наличными, но и ещё что-то жизненно важное для обоих бизнесменов.

– Ну, Бердов, гад, – злобно прошипел Костенко, – на куски порву. Где Роман? – Блеет, – развёл руками Самоедов.

Костенко в горячке, видимо, запамятовал, в кого превратились его верные шестёрки, и теперь растерянно чесал затылок. Валерка Бердов учёл всё, в том числе и нынешнюю слабость мафиози, потерявшего значительную и самую мобильную часть своей гвардии. В уме Валерке не откажешь, так же как и в быстроте реакции. Шутка сказать, провернуть такую сложную операцию по изъятию ценностей в то время, когда вокруг творился форменный бедлам. – Нам пора, – сказал Кляев и подмигнул Царевичу. – А корову вы молодильными яблоками покормите, глядишь, это пойдёт ей на пользу.

Никто бывшим пленникам препятствий не чинил, и они без приключений выбрались наверх. Бердова в сарайчике, разумеется, уже не было. Да и какой дурак, украв миллион, станет дожидаться, когда его поймают.

Милицейский Уазик сиротливо стоял у сторожки. И стоял, между прочим, в полной сохранности, поскольку мафия была, видимо, настолько уверена в своём превосходстве над двумя лохами, что не удосужилась даже произвести обыск в машине. Кляев первым делом проверил сумку и сообщил Царевичу, что всё цело: и консервы, и патроны с серебряными пулями, и даже молодильные яблоки.

– Ну и что ты обо всём этом думаешь? – спросил Кляев, заводя мотор. – Самое умное в нашем положении, принимать всё как есть, не пытаясь проанализировать ситуацию в рамках привычной для нас логики, иначе мы просто свихнёмся.

Кляев только кивнул головой, выворачивая на столбовую дорогу. После недолгих раздумий и не без дрожи в коленях, Иван предложил Кляеву съездить к Верке:

– Сдаётся мне, что Валерка именно к ней побежит со своим миллионом. – Почему?

– Потому что она из конкурирующей фирмы. – Я бы на его месте просто слинял за границу. – Для этого нужно время, а потом, что для нечистой силы эта самая граница? – По-твоему, они по всему миру орудуют? – усомнился Кляев.

– Воображаемый мир, он и в Африке воображаемый мир. – Ты что, хочешь сказать, что они лабиринт уже до Африки прорыли? – Да не роют они его, Вася, это воображаемый лабиринт. То есть канализация, недостроенная овощная база, даже эта их гробница, это всё реально существующие объекты, но, кроме того, к ним примыкают сооружения, созданные воображением, и попадает туда только тот, кто ест молодильные яблоки. Во всяком случае, мне так кажется.

– Скушал яблоко и отправляйся куда хочешь? – удивился Кляев. – В том-то и дело, что далеко не всё от тебя зависит по той причине, что не только ты строишь вторую реальность, но и множество других людей с воспалённым воображением делают то же самое, и всё это, накладываясь на реальную нашу жизнь, порождает полный бедлам.

Васька, глядя на родную, щербатую, до боли знакомую дорогу, угрюмо переваривал только что полученную от Царевича информацию. Да и было, честно говоря, над чем подумать. Иван, разумеется, не был против расширения горизонта, но только без помощи стимуляторов в виде молодильных яблок. Что бы там ни говорил красноречивый Сан Саныч, а молодильные яблоки, это, скорее всего, зло, хотя природа этого зла пока что не до конца была понятна Царевичу.

Веркин дом смотрелся никак не хуже Самоедовского. Иван был здесь только однажды, причем с визитом далеко не дружеским, после которого дал страшную клятву, никогда не переступать порога квартиры своей бывшей жены. И очень может быть, сдержал бы слово, кабы не крайняя необходимость, связанная с выполнением гражданского долга.

– Как хочешь, Иван, но я с тобой не пойду, – завздыхал Кляев. – Твоя Верка и раньше была не сахар, а уж став фурией и вовсе превратилась в натуральную стерву.

Тугая пружина, безжалостно орудуя тяжелой дверью, с ускорением втолкнула непрошенного гостя в чужой мир. Верка жила на третьем этаже, а потому Царевич не стал пользоваться лифтом. Трудный подъем должен был утихомирить нервическую дрожь в конечностях и помочь составить план предстоящего разговора.

Дверь ему открыли сразу и, против ожидания, впустили в квартиру без предварительного собеседования и требования назвать пароль. Пароля, разумеется, Царевич никакого не знал, но зато прямо с порога защёлкал каблуками. Ибо и обстановка и атмосфера в квартире указывали на то, что Иван попал в военный штаб, готовящий операцию то ли стратегического, то ли тактического плана, с далеко идущими последствиями. Открывшие ему дверь фурии были вооружены пистолетами неизвестной системы, которые устрашающе колыхались у обтянутых в чёрную кожу крутых бёдер. Не то, чтобы Иван совсем оробел, но легкое головокружение почувствовал. И надо признать, что гостю было от чего впадать в лёгкий шок. Вполне недурная и современная квартира его бывшей супруги превратилась в соответствии с неведомыми Царевичу законами в настоящий дворец с такими высокими потолками, что растерявшийся писатель не сразу дотянулся до них взглядом. Не шибко объемистый прежде коридор трансформировался в обширную прихожую, превышающую прежнюю кубатуру раз в двадцать как не более. Прихожая не пустовала: кроме двух фурий-привратниц, здесь же располагалась охрана из десятка устрашающего вида гоблинов с автоматами Калашникова в руках. Гаубиц Иван не заметил, но гранатомёты у охранников были. Смертоносное оружие нацелилось было незваному гостю в живот, но, к счастью, фурия-блондинка жестом остановила неразумную охрану. Вообще-то Иван и раньше был о гоблинах невысокого мнения и честно излагал это мнение в своих романах, но действительность превзошла все его ожидания. Эти ребята были уродливее, чем он о них думал, и гораздо меньше ростом. Впрочем, и этих габаритов вполне хватило, чтобы справиться с нехилым российским писателем в одиночку. В противовес гоблинам фурии были чудо как хороши, что блондинка, что брюнетка. Талии осиные, ноги длинные, бедра крутые, а уж о бюстах и говорить нечего. Кроме всего прочего от фурий исходила такая аура уверенности и силы, что Царевич, уже видевший их краем глаза в драке, невольно поёжился.

Шикарная прихожая, украшенная шитыми серебром и золотом гобеленами, наводила на мысль, по меньшей мере, о тронном зале в том месте, где у Верки был просто зал. И, в общем, Царевич в предположениях не ошибся. Более того, в зале действительно был трон из чистого золота, украшенный изумрудами невероятной величины. А убранство этого зала навело Ивана на мысль, что всё это он где-то уже видел, и даже не столько видел, сколько описал. Пошевелив извилинами, Царевич пришёл к выводу, что находится он в том самом дворце, который его герой по имени Иван из «Жеребячьего копыта» отбил у чудища болотного Мокрухи и подарил ведьме Веронике за помощь, оказанную в борьбе с бабой Ягой. Собственно, всю эту историю с Мокрухой и его дворцом Иван выдумал после очередной ссоры с Веркой, которая потребовала улучшения жилплощади. Ей, видите ли, надоело жить в хрущобе и лаяться с малокультурными соседями по поводу вечной грязи на лестнице.

Царевич, разумеется, не возражал против переезда в новую квартиру, но, увы, как давно уже замечено, наши возможности не всегда совпадают с нашими желаниями. И надо сказать, что Верка была польщена оказанным ей вниманием, в том смысле, что согласилась принять в дар от Царевича воображаемый Мокрухин дворец взамен квартиры улучшенной планировки. Тогда они помирились, правда, ненадолго. Аппетиты у Верки росли и даже подаренный всё тем же витязем Иваном дворец другого сказочного отморозка Киндеряя её уже не удовлетворил.

Тронный зал был пуст, фурии оставили Царевича наедине с его реализовавшимися фантазиями и испуганными мыслями по этому поводу. Ивану вдруг пришло на ум, что Верка-Вероника не хочет больше быть столбовой дворянкой, а возжелала стать владычицей если не морскою, то всего Берендеева царства, а Ивану, чего доброго, придётся по законам сказочной логики выполнять все капризы взбалмошной «старухи». А между тем, у Царевича нет ни золотой рыбки, ни силушки богатырской для реализации бредовых фантазий свихнувшейся супруги.

Царевич ждал выхода Вероники если не в злате и серебре, то в змеиной коже с барабанным боем и нарядной свитой, но вышла Верка в старом халате и с мокрыми волосами, которые она тут же на глазах Ивана стала сушить феном. Это был акт то ли высочайшего доверия, то ли монаршего презрения к забредшему не вовремя неудачнику-мужу.

– Как всё это понимать? – кивнул Царевич на увешанные гобеленами и старинным оружием стены.

– Совершенно с тобой согласна, – Верка как ни в чём не бывало уселась на трон, выставив напоказ обнаженные чуть не по самые бёдра ноги. – Эта хрущоба не соответствует моему новому статусу, не говоря уже о тайных желаниях. Может, по-твоему, молодая, энергичная, полная сил женщина чувствовать себя уютно в развалюхе, где всего-то три десятка комнат и нет ни бассейна, ни сада?

Царевич засмеялся, ему почему-то показалось, что бывшая супруга пошутила. Однако недовольный взгляд, брошенный с трона, прервал неуместное веселье. Оказывается, Верка говорила совершенно серьёзно. Впрочем, очень может быть, что пред Царевичем сидела не жена Верка, а плод его грез и идиотского стечения обстоятельств – Вероника. С бывшей супругой Иван быстро бы нашёл общий язык, в том смысле, что сказал бы ей пару ласковых и послал бы в дальние комнаты, а вот с ведьмой Вероникой, повелительницей фурий и гоблинов, дело обстояло куда сложнее. Царевичу не хотелось превращаться ни в барана, ни в козла. А потому Иван высказался витиевато: и дворец, мол, очень хорош и вообще все знакомые умерли бы от зависти, узнав, что Вера Михайловна с удобствами расположилась в помещении под тысячу квадратных метров.

– Какие такие знакомые? – нахмурилась хозяйка. – Уж ни Кабаниху ли ты имеешь в виду?

– А хоть бы и Кабаниху. Живёт в однокомнатной…

При этих словах Верка аж подпрыгнула на своём троне: – Однокомнатной! Да у неё два дворца: один у Звонкого ручья, другой у Лебяжьего озера.

– А как же избушка на курьих ножках? – растерянно произнёс Царевич. – Избушка – это экзотика, музейная реликвия, – раздраженно махнула рукавом Верка. – Тебе ли этого не знать.

Честно говоря, Царевич действительно был не в курсе, ни о каких дворцах бабы Яги, а уж тем более Кабанихи в его «Хронике Берендеева царства» не было и речи.

– У тебя тоже два дворца, – развёл руками Царевич, – Мокрухин и Киндеряев.

– Какой же ты негодяй, Ванька, – захлебнулась в негодовании Верка. – Ведь знаешь же, что Киндеряй отобрал у меня дворец и издеваешься. Какой ты после этого царевич, ну натуральное же быдло.

– Как отобрал? – ахнул Иван, привычно не обращая внимания на ругань жены. – Быть того не может. Я же его послал аж за тридевять земель, он же, гад, собственной кровью скрепил дарственную. У меня свидетели есть. Тот же Малюта Селютинович. – Малюта родной дядя Киндеряя, – махнула рукой Верка. – Они и в том и в этом мире играют в одну дуду.

– Подожди, – наморщил лоб Царевич. – Малюта в этом мире зовётся Селюниным, а Киндеряй у нас кто?

– Так Костенко же, – пыхнула новой порцией гнева Верка.

Дал маху в своё время писатель Царевич. Но кто же знал, что выжига и доносчик Селюнин, который жил себе, поживал в самой обычной хрущобе, окажется родным дядей самого Леонида Петровича Костенко. Хотя Кляев намекал как-то Ивану, что Селюнин в советские времена был то ли фарцовщиком, то ли цеховиком и денег у него не считано. Царевич относил слова Васьки на счёт дворовых сплетен, где каждый непьющий мужик всенепременно агент КГБ, либо Антанте продался. Потому как никаких иных причин вести трезвый образ жизни у русского человека нет и быть не может.

– А Кощей в нашем мире кто? – Пока не знаю, – дёрнула плечом Верка. – Он пока ничем себя не проявляет ни в том, ни в этом мире.

Царевич этому обстоятельству не очень удивился, поскольку и в его романах Кощей Бессмертный хоть и упоминается частенько, но в качестве полноценного образа отсутствует.

– Но яблоки-то Кощей тебе продаёт? – Яблоки он стережет пуще глаза. Но их у него, тем не менее, регулярно воруют. Ворует их Малюта Селютинович, и гоблины в стороне не остаются. Есть и другие каналы. Селютинович, как я тебе сказала, работает на Киндеряя, а гоблинов приручила я. Но сейчас у меня большие проблемы, Иван. Киндеряй, захватив дворец, перерезал мне дорогу к Кощееву саду через Драконий лес, а Наташка, стерва, перехватывает моих гонцов у Лебяжьего озера. Я несу убытки и материальные и в живой силе. Хорошо хоть фурии пока на моей стороне.

– Ты их стимулируешь? – спросил Царевич, покосившись на двери. – Не будь таким меркантильным, Иван, – поморщилась Верка. – Фурии поддерживают меня исключительно из идейных соображений. Их функция – блюсти справедливость во всех мирах и во всех эпохах. И наказывать клятвопреступников. Между прочим, ты у них на крючке.

– А я-то почему? – поразился Царевич. – А кто клялся подарить мне Кощеев дворец с садом, а сам пальцем о палец не ударил, чтобы сдержать клятву.

Вообще-то человеку, находящемуся в здравом уме и твёрдой памяти слушать такие речи смешно и дико. К счастью или к несчастью, Царевич уже, похоже, потерял и ум, и твёрдую память. Иван действительно обещал нечто подобное Веронике, то есть обещал не сам Царевич, а его лирический герой, но фурии, видимо, не собирались принимать в расчет подобные тонкости.

– Они уже готовились сначала превратить тебя в козла, а потом порвать на части в качестве жертвы богини Справедливости Немезиде, но я упросила их дать тебе шанс, царевич Иван. Кощеев дворец тебе пока что будет не по зубам, так ты, в качестве первого взноса, верни мне хотя бы дворец Киндеряя. – Легко сказать, – хмыкнул Царевич.

– Позвать фурий? – вскинула правую бровь Верка. – При чём тут фурии? – увильнул от прямого ответа Иван. – Стоит ли вообще примешивать древний Рим к отечественной мифологии.

– Ты мне зубы не заговаривай, – огрызнулась Верка. – Берёшься за дело? – Да, – твёрдо сказал Царевич, решивший не спорить больше с психопаткой – себе дороже.

– Тогда пошли, – сказала Верка, поднимаясь с трона и сбрасывая халат. – Куда пошли? – слегка ошалел Иван, заглядевшись на обнаженное тело супруги, – В спальню, куда же ещё. Должна же я вдохновить тебя на подвиги.

– Вот это правильно, – сказал Царевич. – Любовь – страшная сила.

Васька Кляев, похоже, здорово притомился, ожидая Царевича, но поста не покинул, ещё раз доказав, как хорошо в нём развито чувство долга. Сидел он в Уазике не один, а с Валеркой Бердовым, вид у которого был испуганный и пришибленный. Похоже, видный российский писатель уже раскаивался, что нагрел известного всей губернии мафиози аж на миллион долларов.

– К Верке он шёл, – пояснил Кляев. – Но я его придержал на всякий случай. – Правильно сделал, – сказал Царевич, поудобнее устраиваясь на переднем сидении. – Ну, колись, коллега, зачем украл деньги?

– Бес попутал, – жалобно вздохнул Бердов. – Как увидел ключи на полу, так затмение нашло.

Очень может быть, что Валерка не врал, ибо Царевич давно примечал за своим приятелем такой некрасивый в интеллигентном человеке порок, как жадность. Но в данном случае жадность крупно Бердова подвела. Не на тех нарвался. Костенко ему этой подлянки никогда не простит. – Кому предназначались деньги? – Плата за крышу.

– А кто крышует Костенко? – Губернские чиновники и милицейские начальники. – Да, – протянул Васька, – вляпался ты, писатель. Можно сказать, на святое руку поднял – на номенклатурную ренту.

Святое или не святое, но Кляев прав, сейчас весь городской бомонд жаждет Валеркиной крови. Все выходы и входы из города наверняка уже перекрыты, а многочисленные милицейские наряды прочёсывают возможные места лежки похитителя номенклатурного общака.

– А кроме денег ты ничего не изымал из сейфа? – Нет, – как-то уж слишком поспешно отозвался Бердов. – Клянусь.

Царевич явил бы себя крупным идиотом, если бы поверил Валеркиным клятвам, но и зацепок у него не было, чтобы прихватить за жабры патентованного вруна.

– Ты знаешь дорогу к дворцу Киндеряя?

Ответил Бердов не сразу, видно что-то прикидывал в уме. Подумать ему действительно было о чём, а потому Царевич приятеля не торопил. Но с другой стороны и деваться Валерке было некуда с краденным миллионом, кроме как уходить во вторую реальность.

– Был я там однажды, – неохотно подтвердил он. – А вот найду ли туда дорогу – не знаю. Яблоки нужны.

– Допустим, яблоки есть, – неохотно признался Кляев. – Вот только зачем нам Киндеряй?

– Киндеряй – это Костенко, – пояснил Ваське Царевич. – Если мы во второй реальности перекроем все каналы поставок молодильных яблок, то в реальности нашей мафиози останется только в петлю лезть.

– Тогда уж лучше этот Кощеев сад выкорчевать к чёртовой матери, – решительно взмахнул рукой Кляев.

– Там видно будет, – неуверенно отозвался более осторожный Иван.

Царевич, несмотря на своё писательское звание, обладал очень скверной зрительной памятью. Единственное, что он помнил, так это то, что выскочили они с Кляевым из подземного лабиринта где-то в районе вокзала. К счастью, Васька хорошо ориентировался в городских джунглях и без всякого труда отыскал нужное место. Царевич почувствовал холодок в области поясницы, когда шустрый Уазик пронырливым мышонком скользнул в гигантскую нору. Ничего страшного, впрочем, не случилось. Валерка отдавал короткие команды, «налево» и «направо», а Васька сосредоточенно вертел баранкой. Царевич честно пытался запомнить дорогу, но запутался в подсчете поворотов уже после первых пятнадцати минут езды. Через полчаса он окончательно очумел от вида серых стен, ограничивавших ему обзор со всех сторон. Через час ему показалось, что они то ли заблудились, то ли Бердов как последний Сусанин специально решил их погубить, заведя в непроходимые каменные норы. Иван уже собирался вытащить пистолет и спросить с контры за предательство, но в эту минуту Уазик наконец-то вырвался из окаянного лабиринта на ухабистый, но облитый ярким лунным светом путь.

Свет был действительно лунным, это Царевич определил сразу, бросив взгляд на небо, а смутила его как раз яркость, ибо в нашей реальности таких светлых ночей не бывает.

– Ну и дороги, – Васька едва не выпустил из рук руль послё прыжка милицейской «канарейки» через очередной особенно впечатляющий ухаб.

– Где мы сейчас находимся? – спросил Царевич у Бердова. – Отсюда вёрст тридцать до Киндеряева замка, а там, справа от нас Лебяжье озеро.

Царевич, приглядевшись, действительно увидел мерцающую водную гладь, а на соседнем холме возвышался не то дворец, не то замок из белого камня. – Это, кажется, избушка Кабанихи?

– Да. Старуха здорово разбогатела на торговле жевательной резинкой, – подтвердил Бердов. – Говорят, что у неё на этот товар полная монополия, вроде бы даже подтвержденная патентом самого Кощея Бессмертного.

У Кляева даже челюсть отпала, когда он увидел Кабанихину берлогу во всей её тутошней красе. И было чему удивляться. Не даром же Верка так завидовала бабе Яге. Замок был обнесён рвом, а его стенами вполне мог бы восхититься комендант московского Кремля. Судя по всему, Кабаниха кого-то сильно опасалась в Кощеевом царстве, а иначе, зачем возводить такое сооружение, которое можно раздолбать разве что из гаубицы.

– Сторожко живет старушка, – вскольз заметил Царевич. – Так у неё и в хрущобе дверь на пяти замках, – хмыкнул Кляев. – А я всё удивлялся, чего она там хранит в своей однокомнатной с таким тщанием. Вот спекулянтская морда.

Кабанихин замок уже исчез с горизонта, а Кляев всё качал головой и тихо поругивался сквозь зубы. Нет, бизнес, конечно, бизнесом, но торговать жевательной резинкой в Берендеевом царстве – это надо додуматься.

– А кто у неё жевательную резинку покупает? – полюбопытствовал Царевич. – Самые активные покупатели – драконы. Они тут многоголовые, закупают целыми коробками.

– А чем расплачиваются? – Понятия не имею, – пожал плечами Валерка. – Наверное, бартер.

Ошалевший от всего увиденного и услышанного Кляев едва не врезался в стоящий на обочине дороги щит, который по всем приметам тянул на рекламный. – Это что ещё за прокладки с крылышками? – удивлённо уставился Васька на Бердова, которому роль гида по Берендееву царству пришлась по душе. – Прокладками торгует ведьма Мила, а шампунем – вурдалак Сеня. Конкурентов у них нет. Потребителей, правда, пока немного. Народ кругом совсем дикий, нецивилизованный

– Простой народ, значит, здесь всё-таки есть? – навострил уши Кляев.

– Ну а как же без простого народа? – удивился Бердов. – Кто-то же и работать должен.

Если верить наступившему рассвету, то ландшафт кругом был среднерусским, вплоть до коров, пасущихся на лужке, и берёзового колка в отдалении. К этому берёзовому колку Кляев и порулил по серой от пыли дороге. И рулил он до тех пор, пока не был остановлен заросшим волосьями и бородой мужичонкой в лаптях на босу ногу, который выскочил на просёлочную дорогу прямо перед машиной, как чёрт из табакерки.

– Ты куда прёшь, гад, – заорал на него Кляев, – фря неумытая. Это тебе не арба с хреном, а железный конь, пришедший на смену крестьянской лошадке.

Ошалевший от встречи с невиданным чудищем и Кляевского крика, волосатый мужичонка почесал место, где должен быть затылок и заметил Ваське примирительно:

– Ты давай не очень-то, тудыт твою, плати и проезжай, а то закуролесю. – Да это никак местный гаишник, – вспомнил вдруг Царевич Шараевский рассказ. – Быть того не может, – заартачился Кляев, разглядывая одетого в рваную рубаху лешего. – Ты что, сукин сын, мундир пропил?

– Никак нет, ваше благородие, – вытянулся в струнку леший. – Не было мундира. Как, значит, их высокопревосходительство нас ставили, так, значит, и сказали быть по сему. Раньше-то здесь бойкая дорога была, что ни день, то пять пеших и два конных, а ныне пусто. Чудище тут поблизости появилось, ну народ и опасается лесом-полем ходить.

– Что ещё за чудище? – спросил Царевич. – Из Берендеевой столицы Вепрь к нам прибежал. Ему там хвоста накрутили, вот он к нам и припёрся. У него ещё упырь в дружках. Ну житья от них честному народу не стало. Я было к его высокопревосходительству с жалобой на беспредел, а оне мне и говорят – не тронь элиту. Хоть бы вы им, ваше благородие, внушение сделали, всё-таки Белые Волки как никак.

– Кто волки? – не понял Кляев. – Так вы, ваше благородие, вон и шкура у вас на плечах.

Тут только углядел Царевич, что камуфляж на его плечах обернулся волчьей шерстью. Шерсть произрастала, разумеется, не на Царевиче, а на волчьей шкуре с искусно выделанной клыкастой мордой. Кляев потрогал зачем-то эти клыки и неуверенно усмехнулся. А у Ивана от происшедших с камуфляжем метаморфоз тревожно стало на сердце. Ведь говорил же Ваське, чтобы не трогал чужих вещей, так нет, тому захотелось в мундире покрасоваться. Спецназовец хренов. А теперь оказывается, что чужая напяленная по случаю шкура накладывает на её носителей определённые обязательства. Не то, чтобы Иван побаивался Вепрева с Михеевым в реальной жизни, но и связываться с ними в мире воображаемом ему не хотелось. Сколь помнил Иван свою писанину, упырь Михеич был законченным сказочным отморозком, выпившим немало кровушки из рассеянных путников. О чудище Берендеева царства Вепре и говорить не приходилось. За этим сукиным сыном числилось разорение целого города и прочие непотребства в отношении первых красавиц Берендеева царства. Если бы не этот не вовремя подвернувшийся леший да не присутствие в машине Валерки Бердова, то Царевич предпочёл бы держаться подальше от дворовых отморозков. В конце концов, не за тем же он сюда прибыл, чтобы со всякой мелкой нечистью бороться. А Михеич с Вепрем по масштабам Берендеева царства, это, конечно, мелочь, не заслуживающая внимания славного витязя Ивана Царевича.

– Тебя как зовут, голубчик? – Лешие мы, ваше благородие, – обиженно проговорил мужичонка, – а уж никак не голубые, иначе его высокопревосходительство и близко нас к службе не подпустили бы. А кличут меня Тетерей.

– Ну, извини, Тетеря, – поправился Царевич. – Люди мы в ваших краях пришлые и обычаев не знаем.

– Я и то удивляюсь, чего это вас в наши края занесло, да ещё столь малым числом. Может, вы парламентеры какие-нибудь?

– Какие там парламентёры, – отмахнулся Кляев. – Киндеряев замок мы приехали брать.

Леший аж присел в ужасе от такого Кляевского заявления. Страх на его лице был написан такими яркими красками, что Царевичу стало не по себе.

– Перун вам, конечно, в помощь, – сказал слегка опомнившийся Тетеря. – Вот только дружина у вас мала. А у Киндеряя полтысячи железных болванов за стенами. – А кто они такие, эти болваны? – спросил Васька.

– Да кто ж их знает, – развёл руками леший. – Прежде у нас такие не водились, а сейчас что ни день, то новая, значит, элита.

– Какая ещё элита? – не понял Кляев. – Упыри разные, вурдалаки, чудища и прочий, значит, просвещённый элемент. Раньше-то мы по-простому жили. А как начались у нашего батюшки-царя метаморфозы, тут всё поехало наперекосяк.

– Что ещё за метаморфозы? – насторожился Царевич. – Сначала наш царь Долдон решил завести опричнину, потом мы, значит, флот строили, а уж опосля его угораздило из мужского обличья в женское перестроиться. Пошли фавориты один за другим, едва начисто землю не разорили. А потом он вышел к народу и сказал, что не хочу-де быть господином, хочу-де быть товарищем. Ну тут опять началось…

– Гонения? – насторожился Бердов.

– Нет, – покачал головой Леший, – Сажать, конечно, сажали, ссылать ссылали, случалось казни лютой предавали, но так, чтобы сразу гонения, этого не было.

– А перестройка у вас была? – заинтересовался чужими бедами Кляев. – А как же! Полцарства как корова языком слизнула. А уж как реформы начались, тут они, значит, из всех щелей и полезли.

– Кто полез-то? – Так элита. Гоблины эти ещё появились, гнусь заморская. Слова не скажи, сразу в морду норовят. Сильно нечисти прибавилось в последнее время, в смысле элиты. И всё лезут, лезут. Кощей-то у нас уже сколько лет сидел тихо в оппозиции, а сейчас, говорят, и он духом воспрянул. А его высокопревосходительство сказали, что Кощей хоть и оппозиция, но конструктивная. А мы люди маленькие, нам сказано быть лешими, вот мы, и справляем службу.

– А я-то думал, что лешими рождаются, – невесть отчего расстроился Кляев. – И мил человек, – протянул Тетеря, – такое хлебное место, да еще чтобы на нём родиться, это вообще совести не иметь.

– По тебе видно, какое оно доходное, – хмыкнул Васька. – Кабы не чудище, я бы как сыр в масле катался. Так поможете или нет?

Вопрос был задан в лоб, и увильнуть от него добрым молодцам не было никакой возможности, потому Царевич и сказал лешему с вздохом:

– Ладно, садись. Разберёмся, что тут у вас за мафия орудует.

Тетеря с удовольствием забрался в Уазик и с удобствами разместился на заднем сидении, оттеснив Валерку Бердова в угол. Писатель явно боялся нахвататься вшей, а потому и морщился недовольно на соседа.

– Ты хоть бы подстригся, что ли, а то выглядишь как огородное пугало. – Мне по уставу положено быть в волосьях, – обиделся Тетеря. – Я же леший, а не водяной какой-нибудь.

– Грязи на тебе с избытком, – покачал головой Кляев. – Или умывание по уставу тоже не положено?

– Грязь не сало, высохла и отстала, – бодро отозвался леший. – Зато вшей на мне нет. Я, брат, средство знаю. У одного вурдалака на банку маринованных грибов выменял. Шаньпень называется.

– Может, шампунь? – поправил Царевич.

– Во, – обрадовался Тетеря. – Веришь, флакон выпил, усы прокладкой вытер, заклинание прочёл, и все насекомые на голове начисто передохли. А ещё, говорят, эта шаньпень от импотенции здорово помогает и от радикулита.

– А от плоскостопия и скудоумия не помогает? – ухмыльнулся ехидно Бердов. – Не слышал, – почесал затылок Тетеря. – А у тебя, вашество, с этим проблемы.

То ли лесок был не слишком велик, то ли Тетеря знал короткую дорогу, но не прошло и десяти минут по Царевичевым часам, как Уазик выкатил на поляну и остановился возле одноэтажного домишки, строенного из толстых лесин, может быть, тысячу лет тому назад. За пролетевшее птицей время лесины успели изрядно обрасти мхом, а само строение ушло в землю чуть не по самые окна. – Раньше здесь кабак был, – пояснил шёпотом Тетеря. – От бражников отбоя не было. А ныне здесь, значит, другое пьют.

– А что другое? – не сразу врубился Кляев. – Литр крови отдай и не греши, – вздохнул Леший. – А если жив ушёл, то легко отделался.

Первым порог бывшего кабака переступил Кляев, держа маузер наготове, Царевич тоже достал пистолет из кобуры. Бердов с Тетерей какое-то время мялись у порога, но потом, видимо, решили, что внутри будет безопаснее, чем снаружи.

Посреди замшелого сруба стоял огромный стол, возможно даже дубовый, а по обеим сторонам стола – широкие лавки. Васька втянул носом воздух, но запах спиртного не уловил. Стол был заляпан бурыми пятнами, про которые Тетеря со страхом сказал, что это кровь. На земляном полу валялись черепки битой посуды и обглоданные кости. Среди костей человеческих вроде бы не было, и Царевич вздохнул с облегчением.

В углу сруба стояла рогатина, с тускло блестевшими при скудном освещении стальными наконечниками. На стойке лежали два тесака устрашающих размеров, больше похожие на короткие мечи. Словом, логово разбойников, с какой стороны не посмотри. Кляев, проводивший обыск с большим тщанием, обнаружил под кучей хлама люк и без долгих раздумий открыл его. Из зева колодца пахнула смрадом, что, однако, не остановило Ваську в сыскном рвении, и он спустился вниз, подсвечивая себе фонариком. Царевич, не отстававший от Кляева, с удивлением разглядывал забранные деревянными решётками камеры подземной тюрьмы. Камер было около десятка, но людей удалось обнаружить только в пяти. Собственно, и камерами эти помещения назвать было нельзя, так небольшие клетки площадью метр на метр и высотой в полтора. Ни лечь, ни встать в этом зарешеченном закутке не было никакой возможности. Бледные зеки с трудом выползали из клеток, с тихим ужасом глядя на своих освободителей. Царевичу и Кляеву только с помощью Тетери и Валерки Бердова удалось их извлечь из страшного подвала. – Эх ты, гаишник задрипанный, – прикрикнул на Тетерю Кляев, – чёрт знает, что у тебя творится на вверенной территории, а ты только репу чешешь да шаньпень пьёшь.

– А что я могу, – развёл руками Тетеря. – У Вепря клыки толщиной в руку, а мне по уставу не положено рогатину даже в руки брать, а уж тем более поднимать её против элиты.

– Гонишь ерунду всякую, – в сердцах плюнул Васька. – Что я, по-твоему, Вепря не знаю, у него клыки давно сгнили, сплошные фиксы во рту.

– Вот ужо посмотришь, как они сгнили, – пообещал Тетеря. – С минуту на минуту они объявятся.

Опрос потерпевших Царевич проводил самолично. Пятеро смертельно бледных мужичков потерянно сидели на лавке и ничего хорошего, похоже, от жизни уже не ждали. С большим трудом Ивану удалось вытянуть у них историю пленения, да и то при помощи Тетери. Все пятеро были крепостными Кабанихи, тихо-мирно платили оброк и пластались на барщине до тех пор, пока хитрой старушке не пришла в голову блажь выстригать на крестьянских полях знаки, уничтожая при этом до половины будущего урожая.

– Какие ещё знаки? – не понял Царевич. – Зачем? – Драконов приманивать, – охотно пояснил Тетеря. – Они высоко летают, им сверху все видно. Как знак увидят, так и пикируют к бабке за жвачкой. – Реклама, что ли? – сообразил Царевич.

– Во, – подтвердил Тетеря. – А эти, тёмные, мешают коммерции. Вот она их отправляет к Вепрю на перевоспитание. А Вепрю с Михеичем отчего не помочь старушке, тём более что они по литру крови с этого имеют, плюс принудительное донорство родных и близких.

– Какое донорство, ты что несешь? – возмутился Царевич. – Раньше упыри всю кровь у встречных-поперечных выпивали, – продолжил свои объяснения Тетеря. – До полного посинения, то есть смерти, а ныне баба Яга говорит, что-де так не пойдёт, вы-де мне всё население перепортите и в упырей превратите. И будет у нас сплошь одна элита без всякого работного люда. Ну и ввела новую технологию. Теперь не желающие идти в элиту, могут добровольно сдавать кровь на прокорм упырей. Значит и упыри у нас сыты, и народ пребывает в полном здравии.

– Ну и шли бы в упыри, то бишь в элиту, чем так вот маяться, – бросил в сердцах Кляев у мужичкам.

– Мы, ваше благородие, крестьяне, – вздохнул самый старший. – Какая из нас элита. – А никакой, – охотно подтвердил Тетеря. – Истинный упырь он же ястребом клекочет, кабаном хрюкает, землю клыком роет, а эти синюшные пищат как комары да просят подаяние. А кто подаст-то? Вот и гонят их с дорог к Водяному в подводное царство. А у Водяного жизнь не нашей чета. Там, брат, не пошуткуешь. Там тебя в бараний рог скрутят и целую вечность заставят водоросли выращивать, как последнее чмо.

– Ну и порядочки у вас, – задохнулся от возмущения Васька – Технологии, – подтвердил Тетеря.

Вот стерва Кабаниха. Царевич и раньше подозревал, что у неё гнилое нутро, но не до такой же степени безобразия. Хотя по меркам народа, находящегося под властью конструктивного оппозиционера Кощея, она, пожалуй, тянет на гуманистку. Пьёт, конечно, кровь из трудового народа, но в меру, не то, что иные-прочие. Такой вот прогресс в Берендеевом царстве.

За стеной послышался хруст ветвей, и раздалось злобное хрюканье. Тетеря, гоголем расхаживавший по срубу, враз скукожился и присел. Мужички попадали

с лавок и заползли под стол. Побледневший Бердов подался было в угол к рогатине, но застыл на полпути, решая мучительнейшую для интеллигента задачу, что делать, сразу сдаваться или маленько покочевряжиться. Царевич вновь обнажил ствол. Васька свой маузер из рук не выпускал, хотя делал это больше для форсу, чем из предосторожности. Уж Михеева с Вепревым он знал как облупленных. Водки, выпитой ими на троих, хватило бы на средней величины бассейн. – Человечьим духом пахнет, – услышал Царевич низкий грубый голос.

Голос, в общем-то, действительно мог принадлежать Вепреву, но было в нём ещё и нечто чужое и явно кровожадное, озаботившее Ивана до лёгкой дрожи в коленях.

– Первачка попробуем, – хихикнул другой голос. – А то у меня от этих доходяг изжога.

Не то чтобы Царевич прежде считал Вепрева красавцем, но то, что сунулось в дверь кабака, вообще ни в какие ворота не лезло. Тетеря оказался прав, клыки у Вепря были невероятной величины, и попади Царевич под их удар, у союза писателей случились бы непредвиденные расходы на венок для собрата по профессии. Да что там Царевич, такими клыками лошадь можно было насквозь пропороть. К несчастью, лошади на пути у Вепря не случилось, и он уставился маленькими кроваво-красными глазками на соседа по дому, явно его не узнавая. Откровенно свинячий пятачок дёрнулся, а щетина на загривке встала дыбом. Габаритами Вепрь, между прочим, превышал свои обычные размеры. Вот и верь после этого в закон сохранения вещества. Из реального мира убыло всего килограмм восемьдесят, а здесь на Ивана надвигалось чудище центнера в полтора весом и надвигалось с откровенно враждебными намерениями.

У Царевича внутри что-то екнуло, и рука с пистолетом ушла в сторону. Стрелять даже в чудище Ивану не хотелось. Мешали гуманистические принципы и либеральное воспитание. Вепрь с Михеичем, что там ни говори, имели право на адвоката. И вообще не пристало российскому интеллигенту брать на себя роль судьи и палача.

– Стоять, – рявкнул Кляев, которому, похоже, не докучали мысли о правах человека, и нацелил маузер точнёхонько в дурную голову Вепря.

Царевич от Васькиного крика вздрогнул и неожиданно даже для себя выстрелил в потолок. Сверху посыпалась соломенная труха, Вепрь удивлённо хрюкнул и остановился.

– Ну, чего вы, мужики, в натуре, – заюлил с хитренькой улыбочкой на тонких губах Михеич, – Свои же люди: вы оборотни, мы упыри, неужто не договоримся?

Упырь Михеич, между прочим, внешне мало чем отличался от Михеева, которого Царевич знал если не всю жизнь, то уж лет десять наверняка. Разве что острые клыки выдавали в нём вампира. Вот только глазки у упыря Михеича были не серенькими, а кроваво-красными. Михеев и в реальном мире в откровенную драку вступал редко и только тогда, когда был уверен в безнаказанности и превосходстве имевшихся под рукой сил над силами противника. Царевич нисколько не сомневался, что и здесь, в Берендеевом царстве, мозговым центром банды остаётся хитренький Михеич, а всю грязную и опасную работу выполняет агрессивно-туповатый Вепрь. Удивляло Ивана сейчас больше всего то, что не только Вепрь, но и Михеич не признали своих соседей по дому, и дело здесь было, кажется, не только в скудном освещении.

– Ты мне зубы не заговаривай, – огрызнулся Кляев. – Будешь трепыхаться, я тебя шлёпну по законам революционного времени, как врага народа, начисто потерявшего человеческий облик.

Упырь Михеич поскучнел лицом и призадумался. Очень может быть, прикидывал в уме серьёзность прозвучавшей угрозы, а возможно припоминал, где он мог слышать подобные речи прежде. Вспомнил он или нет, Царевич так и не понял, поскольку Васька достал из кармана пятнистых штанов бутылку водки, открыл ее зубами и протянул упырю. Михеич долго обнюхивал знакомую посудину, но пить почему-то не решался.

– А ну пей, иначе в расход пойдешь. – Ну что ты в натуре, гражданин начальник, – заныл Михеич. – Это же беспредел какой-то получается. Мы же не по своей воле. Служба такая.

– Пей, – рыкнул Васька и ткнул упыря маузером под рёбра.

Царевич не сразу сообразил, на кой ляд Кляев вздумал поить сказочных отморозков водкой, на которую в Берендеевом царстве был дефицит. Во всяком случае, оживший Тетеря задёргал носом и всем своим видом выразил готовность подменить упыря Михеича на месте «страшной казни». И только когда хлебнувший пару глотков упырь начал потихоньку мягчать лицом, до Ивана, наконец, дошло, что Кляев использовал в своих целях полученную от Шараева информацию. А Сан Саныч, помнится, говорил, что упыри возвращаются в человеческое обличье стоит им только напиться водки. Нельзя сказать, что после пяти-шести глотков вид Михеича разительно изменился, но краснота в глазах пропала, и вампирские клыки изо рта исчезли. Похоже, выпив водки, он обрёл не только облик Михеева, но и его память, поскольку подмигнул Царевичу, пристально за ним наблюдающему. Чудище Вепрь, убедившись в том, что с подельником ничего плохого не случилось, допил водку почти без принуждения, лихо опрокинув содержимое бутылки в широко разинутую пасть. Произошедшая с Вепрем метаморфоза была куда более заметной и произвела на почтенную публику незабываемое впечатление. Во-первых, исчезли устрашающие клыки, с железными наконечниками во– вторых, свинячий пяточек превратился в нос картошкой, а вместо щетины на голове появились пусть и жёсткие, но всё же волосы. Ну и в габаритах сильно сдал Вепрь, измельчав до размеров просто Вепрева. – Вот это уже лучше, – сказал Кляев, глядя на вернувшихся в человеческий облик собутыльников. – Чистосердечное раскаяние, безусловно, смягчит вашу вину, и суд учтёт готовность к сотрудничеству.

– Не гони волну, Вася, – презрительно хмыкнул Михеев. – Тоже мне судьи. А потом, мы никаких законов не нарушаем. В России мы пьем только водку, а в Кощеевом царстве вампиризм деяние не наказуемое.

– А утрата человеческого облика? – не выдержал Царевич. – Ты ещё о моральном облике строителя коммунизма расскажи, Иван, – лениво протянул Михеев. – Уж чья бы корова мычала, а твоя бы помолчала. Кто у нас в классе комсоргом был? И кто сейчас стал оборотнем?

Положим, Царевич никогда с Михеевым в одном классе не учился, хотя комсоргом в юные годы действительно был. Конечно, для либерала это пятно в биографии, но пятно, прямо скажем, крохотное, плевое пятно. И называть за грехи юности человека оборотнем, это значит окончательно утратить чувство меры.

– Какие грехи молодости, – возмутился Михеев. – Ты, в чьей шкуре сейчас сидишь.

Царевичу осталось только плечами пожать. Допустим, шкура на нём волчья, но что из этого? Под этой шкурой на Иване, между прочим, свитер из бараньей шерсти, который он носит уже не первый год, но никто на этом основании не предъявлял ему обвинений в умственной отсталости. А Михеев, похоже, просто зубы заговаривает своим знакомым, наводит тень на плетень, дабы уйти от ответственности за свои противоправные, антигуманные деяния. А его нынешние речи можно расценивать как подтверждение того, что он, возвращаясь в человеческий облик под воздействием винных паров, не теряет память и о преступлениях совершённых в обличье упыря Михеича. Правда, Царевич сомневался можно ли считать это обстоятельство поводом для привлечения гражданина Михеева к суду за деяния упыря Михеича. Ни российская, ни мировая судебная практика подобных прецедентов ещё не знала. Ближе всего подобное раздвоение личности стояло к шизофрении, но людей, страдающих психическими расстройствами, надо лечить, а не сажать. Для обсуждения возникшей коллизии Царевич привлёк Кляева, Бердова и Тетерю, как представителя местной администрации. Кляев с Тетерей стояли за заключение Михеева и Вепрева под стражу с отбыванием наказания в колонии строго режима, а Бердов, как истинный интеллигент и либерал, горячо протестовал против столь жёсткого вердикта по отношению к больным, в сущности, людям и настаивал на высылке их из страны и принудительном лечении от алкоголизма.

– Если мы их от алкоголизма вылечим, то они опять в упырей превратятся, – возмутился Васька. – Их надо в клетки посадить и поить водкой до одурения.

– Я протестую, – взвился Бердов. – Это ничем не оправданное насилие над личностью, которая и без того пострадала от внешнего произвола. И Михеев и Вепрев, всего лишь жертвы либо обстоятельств, либо чужого преступного замысла.

– Мы с Вепревым люди маленькие, – подал голос в свою защиту подсудимый Михеев. – И в Берендеевом царстве оказались не по своей воле.

Вообще-то в государстве Советском, а позже Российском ни Вепрев, ни Михеев ни в чём таком предосудительно замечены не были, если не считать того, что первый отсидел по молодости лет два года за хулиганство, а второй раза три залетал на пятнадцать суток по протекции участкового. Что же касается превращения вышеназванных лиц в упырей, то тут слишком много неясного, чтобы решать с кондачка.

– Ладно, – махнул рукой Кляев. – Если не хотят сидеть в подвале, то пусть искупают вину кровью.

– Это, в каком же смысле, – заволновался Михеев. – В доноры я не пойду, и не сватайте.

– Я в переносном смысле, – поморщился Кляев. – Вы должны показать готовность пролить кровь за революцию.

– А вот это всегда, пожалуйста, – кривенько усмехнулся Михеев. – Покажите нам, где здесь прячется контра, и мы её сразу – к ногтю.

Революционный пыл Михеева слегка покоробил Царевича. Да и вообще никаких революций Иван в Берендеевом царстве устраивать не собирался, а прибыл он сюда с целью перераспределения собственности, если быть совсем точным в терминологии. Однако раскрывать всех тонкостей секретной миссии Иван не стал. Тем более что Киндеряев замок был всего лишь промежуточным этапом на его многотрудном пути. А истинной целью было обретение психического равновесия и возвращение к нормальной жизни, которая на протяжении тридцати лет казалась ему незыблемой и которая вдруг так неожиданно и жутковато качнулась в сторону совершенно нереальную, можно даже сказать фантасмагорическую.

– Где у вас тут можно водки достать? – спросил Кляев у Тетери. – Баба Яга у нас главная бражница. Только она не всем продаёт, боится Кощея. – Зачем тебе водка? – Царевич, очнувшийся от дум, с удивлением посмотрел на Кляева. – А как ты собираешься этих упырей держать в человеческом облике? Протрезвев, они нас чего доброго покусают.

– Мы волчью кровь не пьём, – неожиданно ухмыльнулся Вепрев и скосил на Царевича злые глаза.

Царевич никак не мог взять в толк, на что всё время намекают Вепрев с Михеевым и почему при этом усмехаются кривенько и с опаской. Подробности на этот счёт Иван решил выведать у Тетери, отведя того в сторонку: – Признавайся, что ты знаешь о Белых Волках.

– А что я? – сразу же струхнул Тетеря, – Наше дело мелкое, лесное, я царю Долдону служу и воеводе Полкану. К делам небесным у меня хода нет.

– Значит, Белые Волки царю Долдону не служат? – Да ты что, ваше благородие, с луны свалился? – удивился Тетеря. – Память у меня отшибло, – соврал Царевич. – По наущению ведьмы Вероники. – Ну, это бывает, – с облегчением вздохнул Тетеря. – Работа у вас такая, бороться с колдунами, ведьмами, кощеями и упырями.

– Так, – протянул Иван, с трудом переваривая полученную информацию. – Это я как раз помню. А кто у нас командир?

– Дружиной Белых Волков, по слухам, несколько. Но с Кощеем воюет Вадим сын Горазда по прозвищу Матерый. – А войну он, выходит, проиграл?

– Наше дело маленькое, – вильнул глазами в сторону Тетеря. – Откуда нам сирым да убогим знать, кто войну выиграл, а кто проиграл. Мы же простые лешие. А там, шутка сказать, небесный свод. С Перуном-богом шутки, конечно, плохи, но есть, видно, и иные силы, которые выступили на стороне Кощея, а иначе он вряд ли хвост поднял бы.

О Перуне Царевич имел смутные представления, как и о славянской мифологии вообще. По слухам, доходившим до Ивана, эта мифология так и не доросла до уровня древнегреческой, а после и вовсе деградировала до уровня бабкиных сказок. Русские народные сказки Царевич, естественно, любил с детства, и эта любовь наложила отпечаток на его творчество. «Берендеево царство» и «Жеребячье копыто» он написал по мотивам этих сказок, но, разумеется, в жанре модного ныне стёба. Да и кто скажите на милость в наше техногенное время будет сколько-нибудь всерьёз принимать всех этих кощеев, русалок, водяных и прочую нечисть. Во всяком случае, так казалось Ивану до недавнего времени, но сейчас, глядя в преданные глаза Тетери, он пришёл к выводу, что, видимо, здорово ошибся в оценке общей ситуации.

Кляев настаивал на визите к бабе Яге, то бишь Кабанихе. Царевичу очень не хотелось связываться со скандальной старухой. Другое дело, что отправляться на штурм Киндеряева замка, охраняемого целым полком, во главе столь малой дружины ему не улыбалось. Нужна была более полная информация и о Кощее Бессмертном и о Киндеряе, и о тех силах, что за ними стоят. А силы эти, судя по всему, были немалые, коли им удалось отбиться от дружины Вадима Матёрого, у которого, по слухам, были очень сильные покровители в здешних высших, в смысле небесных, сферах.

Лешего Тетерю оставили стеречь дорогу, Михеева и Вепрева взяли с собой, к большому неудовольствию Бердова, который чувствовал себя неуютно по соседству с потенциальными упырями. Риск, между прочим, был нешуточный, поскольку винные пары со временем могли выветриться из дурных голов, и не к месту начавшаяся метаморфоза перепутала бы Царевичу все карты. Васька Кляев на всякий случай провёл с собутыльниками разъяснительную работу, с применением подручных средств в виде маузера, которым он очень выразительно водил перед носом Михеева. Васька был мужиком жилистым и не трусливым, и уж кому, как ни Вепреву с Михеевым это знать. И пока оба находятся в человеческом обличье, можно не сомневаться в их лояльности если не к Царевичу, то к Кляеву. Дворовая солидарность, это вам не пустой звук. Но чтобы чувствовать себя спокойно, нужна водка, и здесь без Кабанихи никак не обойтись. Между прочим, это именно она, как в эпоху тотального дефицита, так и в эпоху безденежья, всегда приходила на помощь страждущим мужикам родного дома, за что была в подозрении у жен, которые и в глаза и за глаза называли Кабаниху змеей – искусительницей.

– А почему здесь сейчас лето, когда у нас уже поздняя осень? – обернулся Кляев к Михееву.

– Говорят, что здесь зимы вообще не бывает, так побуранит месячишко, а потом опять теплынь.

– А откуда взялись железные болваны и что они из себя представляют?

Вопрос Царевич задал не только Михееву, но и Бердову, однако, ни тот, ни другой отвечать не спешили.

– Ты не крути носом, Валера, – решил облегчить задачу соратнику по писательскому цеху Царевич. – Если Костенко догадается, что ты прячешься от него в Берендеевом царстве, то он найдёт способ известить своих подручных болванов, и они пойдут по твоему следу.

– Я и сам не знаю, откуда взялись эти закованные в железо рыцари, – нехотя отозвался Бердов. – Честное слово не знаю. Наташка говорила, что Малюта Селютинович привёл их на подмогу Киндеряю из дальних земель.

Замок Кабанихи возник пред взором впавшего в задумчивость Царевича столь неожиданно, что он невольно вздрогнул. Кляев без смущения подрулил ко рву, окружающему замок, и врубил милицейскую сирену. То ли у Кабанихи оказались слабые нервы, и она испугалась представителей власти, то ли по какой-то другой причине, но подъемный мост опустился в мгновение ока, и Кляев без раздумий воспользовался столь любезным и недвусмысленным приглашением.

По двору довольно обширного замка гуляли куры. Пейзаж был настолько мирным и несоответствующим имиджу бабы Яги, что любого другого человека наверняка заставил бы расслабиться. Но Царевич, имевший почти сорокалетний опыт общения с Кабанихой, в её благодушие не верил. Как не верил и улыбке рта, под завязку забитого золотыми зубами. Кабаниха лично, в окружении десятка прихлебателей, вышла встречать прибывших с визитом незваных гостей. Царевич, вылезая из машины, поправил волчью шкуру на плечах, дабы клыки как можно более устрашающе скалились в сторону коварной бабки. Кляев демонстративно засунул за широкий пояс маузер. Бердов скромно держался в тылу у отважных витязей, крепко прижимая к груди драгоценный чемоданчик с валютой.

– Нарушаем, гражданка Кабанова, – вместо приветствия укорил хозяйку Кляев. – Да где ж нарушаем, Васенька, – всплеснула руками баба Яга. – А главное, что нарушаем?

– Обычаи нарушаешь, Егоровна. Дорогим гостям ни водки, ни медовой браги не поднесла.

Пока Кабаниха причитала по поводу своей бедности и неожиданности визита, Царевич разглядывал её хоромы, которые, надо самокритично это признать, превосходили роскошью дворец Мокрухи. Одно красное крыльцо, сработанное, к слову, из чёрного мрамора, чего стоило. Да и весь замок, сложенный из белого кирпича, вполне мог довести до синевы завистливую Веронику, не говоря уже о Верке. Пока Кабанихина челядь суетилась с закуской, Иван разглядывал картины в обширнейшем зале, отделанном золотистым камнем. Картины показались писателю знакомыми. Конечно, полной уверенности у него не было, но, кажется, он их уже видел на одной из выставок, устраиваемых Ириной Аркадьевной Полесской. Слегка ошарашенный авангардистскими вкусами Кабанихи, Иван перешёл к скульптурам, которые устрашающе отражались в начищенном до зеркального блеска полу звериными мордами. Древний зооморфизм настолько полно гармонировал с современным авангардом, что Царевичу оставалось только удивляться художественному вкусу представительницы нечистой силы.

Водку гостям поднесли в хрустальных фужерах, на золотом подносе, украшенном летающими уродами. Подобных гарпий Царевич уже видел на гобеленах, украшающих гробницу фараона, а потому отнёсся к чужим причудам без содрогания в сердце, а поднесённую водку выпил, не моргнув глазом.

– Михееву с Вепревым тоже налей, – распорядился Кляев. – Они теперь социально близкие новой власти.

Кабаниха распоряжение Кляева выполнила с большой неохотой, видимо преображение подельников ее сильно огорчило, она даже подмигивала Михееву, но тот, уже почуявший запах спиртного, к предупреждениям работодательницы отнёсся индифферентно.

– А какая такая у нас новая власть, Васенька? – ласково пропела Кабаниха и зло покосилась в сторону помалкивающего Царевича.

– Ну, ты даёшь, Егоровна, – вскинул бровь Кляев. – Я тебя не узнаю. Царя Долдона скинули. Теперь главой Берендеева царства назначен Вадим Гораздович Матерый. – Кем назначен-то? – взвизгнула Кабаниха – Сама знаешь кем, – указал пальцем на потолок Васька. – Такие вот дела. Короче, кончилось ваше время. – Это что же, и бизнес запретят? – ахнула Кабаниха. – Бизнес не запретят, – твердо взял нить разговора в свои руки Царевич, – а вот с мелкофеодальными замашками вам придётся расстаться, гражданка Кабанова. Крепостничество и вампиризм теперь, по новому УК, наказуемые деяния. И по совокупности, вам, дражайшая, грозит как минимум двадцать пять лет каторжных работ.

– Так мы же ни сном, ни духом, – затрепетала баба Яга. – Сидим тут в дыре, вдали от просвещённых умов. Так ведь закон обратной силы вроде бы не имеет? – Закон принят ещё месяц назад, – соврал Царевич, не моргнув глазом. – Он опубликован во всех средствах массовой информации. Вам ли не знать, гражданка Кабанова, что незнание законов не освобождает от уголовной ответственности. Однако чистосердечное раскаяние и сотрудничество с властями, бесспорно, облегчит вашу участь. Вы меня понимаете, гражданка?

– А как же, – поддакнула Кабаниха. – Я всегда готова искупить вину.

Во искупление феодальных грехов хозяйка тут же пригласила грозных гостей к столу, накрытому, надо признать, с вызывающей роскошью. Царевичу таких разносолов есть ещё не доводилось. Только мясо на столе было двадцати сортов, не говоря уже о рыбе, жареной, вареной, фаршированной, под немыслимым количеством соусов. Царевич собрался было попенять Кабанихе за истребление местной фауны, но потом передумал. В конце концов, этот грех не был самым крупным, из совершённых ею на землях Берендеева царства.

– Сдашь нам Киндеряя, получишь индульгенцию за все свои преступления, – сказал Васька, изрядно захмелевший на пиру. – Это я тебе говорю, Кляев. Мандат выдам с печатью и подписью, всё как у людей. Но спекулировать не позволю. Возвращайтесь назад, гражданка Кабанова, и видите образ жизни, достойный российской пенсионерки.

– Ну, спасибо, Вася, – вперила руки в боки Кабаниха. – Я, значит, недостойный образ жизни веду, а Люська Шишова вся в достоинстве купается. Одних любовников у этой стервы три десятка. Такие шабаши закатывает у Лебяжьего озера, что даже русалки сгорают от стыда.

– Ты мне зубы не заговаривай, – погрозил Кляев пальцем бабе Яге. – Секс у нас законом пока не запрещён. А недостойное поведение гражданки Шишовой рассмотрит товарищеский суд.

– А порча законом запрещена? – Безусловно, – важно кивнул головой Васька. – Тогда арестуй эту негодяйку, – потребовала Кабаниха. – Милка сначала напускает на мужиков порчу, вгоняя их в слабость, а потом с помощью шампуня излечивает их от импотенции. Это как, по-твоему, коммерция?

Негодование Кабанихи было вполне искренним: и глаза пылали, и щёки розовели, как у молодой. Впрочем, порозоветь они могли не только от негодования, но и от выпитой в немалом количестве водки. В одном только Царевич не сомневался: баба Яга ненавидела ведьму Милу в Берендеевом царстве столь же искренне, как Кабаниха Люську Шишову в Российской Федерации. Кабаниха, к слову, кроме торговли спиртным, подрабатывала ещё и ворожбой и знахарством, так что появление в соседнем подъезде конкурентки она восприняла очень болезненно. Судя по всему, возникшая в хрущобе борьба перекинулась и в Берендеево царство, тем более что дворцы вышеназванных особ оказались и здесь по соседству. – Факт порчи ещё доказать надо, – вздохнул Васька, которому явно не хотелось ссориться с Люськой по столь пустяковому поводу как чужая импотенция. – Ах, Вася, Вася, – укоризненно покачала головой Кабаниха. – Хоть и при мандате ты и при маузере, а всё же кобелиное берёт в тебе верх над праведным. Думаешь, не знаю, почему ты ведьму защищаешь, а несчастную старуху злобно гнетёшь.

– Ты эту агитацию брось, Егоровна, – смущённо прокашлялся Васька. – Мне доказательства нужны и свидетели.

– А я чем тебе не свидетель? – вскинулась Кабаниха. – Вы лицо заинтересованное, – поспешил Царевич на помощь слегка растерявшемуся Кляеву. – Нужен, по крайней мере, ещё один свидетель, причем это должно быть независимое от вас лицо.

– А собственным глазам вы верите? – не на шутку распалилась Кабаниха. – Так вот сегодня в полнолунье ведьма Мила проводит шабаш на соседней горе. Мало сама срамотину разводит, так ещё заезжую Иштар пригласила. А эта вобла сушёная мужиков и вовсе кастрирует, тут уж никакой шампунь им не поможет. – Стоп, – остановил бабу Ягу Царевич. – Об Иштар-Кибеле попрошу подробнее.

Кабаниха смутилась, огонь негодования, полыхающий в глазах, угас. Похоже, старуха осознала, что сболтнула в запале лишнее. Во всяком случае, она тут же попыталась увести разговор в сторону, переведя стрелки на вурдалака Сеню, который-де совсем выпустил вожжи из рук и превратился в подкаблучника, позоря тем самым всю вурдалачью породу. Однако Царевича Сеня в данную минуту не волновал вовсе, и он упрямо гнул свою линию, вынуждая Кабаниху вернуться к нежелательной для неё теме.

– Как эта Иштар сюда попала? – А мне откуда знать, – возмутилась баба Яга. – Она ещё с незабвенных времён зарится на наши земли. Первенство своё хочет утвердить над всеми прочими богами. Во времена оны Иштар взращивала дракона, чтобы он сожрал солнечного бога Ра, а теперь она, видишь, ополчилась на Перуна. Стерва она, а не богиня, что ей мужики, коли она с быками путается. Дочку вот прижила невесть с кем. Жаловалась мне, что та совсем от рук отбилась.

– Так она была у тебя? – ошалело уставился на Кабаниху Васька.

– Сегодня по утру, – махнула рукой Кабаниха. – А я женщина честная, не извращенка какая-нибудь. Двадцать лет уже вдовствую, а никто обо мне худого слова не сказал. А от этой воблы муж сбежал.

– От какой воблы? – не понял Васька. – Так от Ираиды, в миру-то она Ирина Полесская. – Она у вас была? – аж подпрыгнул на лавке Валерка Бердов. – Она же в корову превратилась, – не удержал рвущегося из груди вопля Кляев. – Ты, милый, сам посуди, – мягко улыбнулась Ваське Кабаниха, – ну как тут коровой не стать, если с быками путаешься. А дочка у неё и вовсе кобыла кобылой. Подавай ей, видишь ли, жеребца. Семирамидой она захотела стать. Видали мы таких ассирийских цариц.

Царевич не то чтобы утерял нить разговора, а просто у него этой нити и не было. Кабаниха страдала какой-то новой формой шизофрении, когда мысли гражданки Кабановой мешались с мыслями и воспоминаниями древней сказочной старухи Яги. В том, что баба Яга помнила Иштар-Кибелу, ничего удивительного не было, но вот её знакомство с Ириной Аркадьевной Полесской явилось для Царевича сюрпризом, впрочем, на эту мысль его уже наводили авангардистские полотна, висевшие на стенах Кабанихиного дворца. – Так это по заданию Полесской вы прикармливаете драконов? – Моё дело маленькое, – вильнула глазами Кабаниха. – Они мне яблочко, я им жвачку. Бедной старушке больше ничего и не надо.

– Вижу я, какая ты бедная, – сказал Васька, – раскулачивать тебя пора. Яблочко-то в нашем мире тысячу долларов стоит, а жвачка в любом киоске – гроши.

– Да где же ты, Васенька, такие цены видел? – удивилась Кабаниха. – Люська художнику Самоедову три яблока за три тысячи долларов продала, вот и Царевич свидетель.

– А ты говоришь, не стерва! – всплеснула руками Кабаниха. – Да ведь красная цена тому яблоку двести долларов, а я и вовсе оптом за сто пятьдесят отдаю. Торгую себе в убыток. Потому как сирота и защитить некому.

– Ну, это ты дала маху, – подлил масла в огонь Кляев. – Сто пятьдесят долларов, это курам на смех. Пятьсот-шестьсот, это ещё куда ни шло. Кто же тебя так нагрел бессовестно?

– Так Киндеряй и нагрел, – вздохнула Кабаниха. – А Малюта Селютинович мне сказал, что яблочко и вовсе за сто долларов отдаёт.

– Вот аферисты! – покачал головой Васька. – А ты тоже хороша: неужто не знаешь, что Селютинович Костенко родной дядя.

– Ахти мне, – пустила слезу Кабаниха. – Да что же это за ироды такие, скажите мне, люди добрые. Да я того Малюту в бараний рог согну. Я на него самому Кощею нажалуюсь. Я его выведу на чистую воду. Он ведь, гад, ворованными яблоками торгует, а у меня-то трудовые. Потом и кровью добытые.

Кляев дипломатично промолчал. Царевич тоже не стал акцентировать внимание Кабанихи на статье УК РФ, озаглавленной «Скупка краденного в крупных и особо крупных размерах». Не хватало ещё, чтобы российский либерал хлопотал в Берендеевом царстве об интересах Кощея Бессмертного.

– Выходит, Полесская решила натравить драконов на Перуна? – Ну, ты скажешь тоже, сосед, – усмехнулась Кабаниха, слегка отошедшая после открывшегося её взору чужого коварства. – Наши драконы маломерки трёхголовые, куда им на самого Перуна хвост поднимать. Они и с Волками-оборотнями предпочитают не связываться. А если сожрут иногда зазевавшегося смерда, так не хлопай ушами, а если упыря сглотнут, так и вовсе немалая польза. О гоблинах даже не говорю. От этой заморской напасти только драконы наше спасение.

Было о чём подумать Царевичу после Кабанихиных откровений. Что-то неладное было с этими драконами и объявившейся вдруг некстати в Берендеевом царстве богиней Иштар. А Иван-то полагал, что Ирина Аркадьевна после неудавшейся вакханалии так и останется до конца своих дней тощей коровой. Неужто Полесская действительно решила бросить вызов богу Перуну? Прямо скажем, неразумная претензия со стороны известного в узких кругах искусствоведа. Если, конечно, у Ираиды-Иштар нет какого-нибудь проверенного тысячелетиями оружия.

По словам Кабанихи, драконы, охраняющие Кощеев сад с молодильными яблоками, существа слишком хлипкие, чтобы потрясать небесные свободы даже в масштабах Берендеева царства. Разве что Ираида вздумает подкормить их молодильными яблоками, что маловероятно. Эти яблоки, может, и поднимут драконью потенцию, но вряд ли добавят им необходимой мощи в нужном объеме. Здесь требуется нечто из ряда вон выходящее, вроде чудищ, виденных Царевичем на эскизах художника Самоедова.

Иван едва на лавке не подпрыгнул от пришедшей в голову мысли. Эврика! Вот откуда ветер дует. Вот кто заказал Самоедову этих трёхголовых монстров. Непонятно только, зачем художник добивался сходства жутковатых морд с вполне конкретными людьми?

– А ваши драконы умом блещут? – спросил Царевич у пригорюнившейся Кабанихи. – Какой там ум, – махнула та рукой. – Двух слов связать не могут.

Что и требовалось доказать. Сражаться с богом, не имея приличных мозгов, крайне затруднительно. Тут нужен человеческий разум, по меньшей мере. Ну, сукин сын Мишка! И ведь ни словом не обмолвился, даже не намекнул. И Бердов хорош. Царевич с трудом удержался от желания, запустить в задумавшегося Валерку фаршированным зайцем под острым соусом.

– Надо идти, – сказал Царевич, толкая задремавшего было Ваську. – Как бы Ираида – Иштар не устроила нам подлянку вселенского масштаба.

Кляев, пьянка пьянкой, а служба службой, пошатываясь, поднялся из-за стола. Царевича тоже разбирал хмель, но была надежда, что винные пары выветрятся на свежем воздухе, пока они пеши доберутся до холма. Валерку Бердова Царевич решил на всякий случай прихватить с собой, а вот Михеева с Вепревым оставил в Кабанихином замке с твёрдым наказом, поить их водкой до посинения. Сантехники от Царевичевых слов просветлели ликами и поклялись, что выполнят приказ буква в букву. А вот любимый зять богини Иштар сильно спал с лица и даже попытался прикинуться в стельку пьяным, но был приведен в чувство Кляевским маузером.

– Родина в опасности, интеллигент, – рыкнул Васька. – Какая тут может быть пьянка.

Бердов призыву внял и, пошатываясь, побрел вслед за бравыми витязями к выходу. Кабаниха простерла гостеприимство до того, что проводила представителей новой власти аж до самого предупредительно опущенного моста. – Машина у тебя пусть пока постоит, – распорядился Васька. – И смотри, Егоровна, ты меня знаешь. В случае чего, с контрой как с контрой.

– Да ты что, Васенька, когда это я была врагом народа или революции. Ведь без малого сорок лет за спасибо пласталась. – Знаю я, как ты пласталась в своём пивном ларьке, – благородно рыгнул Васька. – Бывало пену сдуть не допросишься. Тоже мне герой соцтруда.

Впрочем, последних Васькиных слов Кабаниха уже не слышала. А слышала их только ночь, павшая чёрным покрывалом на Берендеево царство, да луна, похабно подмигнувшая странникам с небосвода. Не исключено, правда, что подмигивание просто почудилось Царевичу, бредущему через поле по высокой траве. Кляев сказал, что это вовсе не трава, а рожь, но Иван оставил его слова без внимания.

До холма, если верить Кабанихе, было не более двух вёрст. Царевич считал, что они прошли уже, по меньшей мере, вдвое больше, но Кляев его не поддержал. По словам Васьки выходило, что они вместо того, чтобы идти прямо, выписывают по рваному полю кренделя и зигзаги. И очень может быть, что он был прав. Однако Царевич не спешил столь прискорбное обстоятельство списывать на бесов, а попенял Кабанихе за излишне крепкий самогон.

На колдовской холм, дабы не обнаружили раньше времени враги, взбирались по правому обросшему кустарником склону. Нельзя сказать, что склон был уж очень крут, но кусты оказались колючими и цепляли то и дело за штаны отважных разведчиков. В довершение всех бед Царевич поцарапал руку, что никак не улучшило его и без того скверное настроение. От громкого мата его удерживало только присутствие нечистой силы на вершине холма. Ведьмы, упыри и вурдалаки вели себя развязно и орали так, что слышно их было, наверное, даже в Кабанихином замке. До сих пор Иван считал полёты на метле представительниц слабого пола не более чем легендой, не имеющей под собой конкретной основы, но сейчас он мог собственными глазами убедиться, что не всё в этом мире летает в соответствии с законами аэродинамики. Ведьмы пикировали на колдовской холм и парами и в одиночку. Упыри, похоже, шли пеши, во всяком случае, диверсанты, добравшиеся, наконец, до вершины и схоронившиеся среди кустов, обнаружили их здесь не менее сотни. Среди костров толклись не только упыри, здесь же сновали сомнительного вида образины, то ли бесы, то ли сатиры, жутко волосатые и с изящными рожками на головах. Ведьмы солидно кучковались в стороне. Судя по всему, в иерархии нечистой силы они занимали место повыше, чем упыри и бесы, а потому и не хотели общением с ними уронить собственное достоинство.

Среди ведьм были и совсем молоденькие, и старые, но подавляющее большинство составляли особы средних лет, единственной одеждой и украшением которых были собственные волосы, распущенные по плечам и спине. Как ни приглядывался Царевич, но ни богини Иштар, ни царицы Семирамиды, ни ведьмы Милы он среди ведьм пока не обнаружил. Рядовой состав нечистой силы находился в возбуждённом состоянии. Не знай Царевич совершенно точно, что упыри не употребляют спиртного, он счёл бы их просто пьяными. Оставалось предположить, что они просто объелись молодильных яблок. Особенно усердствовал здоровущий вурдалак, то и дело задиравший упырей и мелких бесов. А надо сказать, что разница между вурдалаком и упырём примерно такая же, как между сержантом-дембелем и рядовым новобранцем. Высшую ступеньку в кровососущей иерархии занимают собственно вампиры, можно даже сказать вампиры с большой буквы, для которых профессия это не удовлетворение голода, а искусство. Вампиров, к слову, на холме пока не было. А потому вурдалаки могли демонстрировать своё превосходство без всякой боязни получить кулаком в рыло от офицерского состава. В развязном вурдалаке Царевич не сразу, но признал Сеню Шишова, который в голом виде смотрелся отвратно, так же как, впрочем, и вся остальная бесовская рать. Такого солидного сборища гнуснейших рож Царевичу видеть ещё не доводилось. Однако среди ведьм попадались весьма и весьма симпатичные, это Иван вынужден был признать с лицемерным сокрушением в сердце. Вурдалак Сеня, прискучив хамскими нападками на упырей и бесов, неосторожно, как вскоре выяснилось, ущипнул молоденькую ведьмочку. Ответ последовал сокрушительный, в том смысле, что после удара черенком метлы в область лица, точнее наглой морды, на лбу и носу вурдалака вскочили сразу два рога. Тот, что на носу, поменьше, тот, что на лбу, побольше. Приключившаяся с Сеней незадача жутко развеселила нечистую публику. Упыри и бесы не отказали себе в удовольствии похихикать над попавшим в беду вурдалаком. Взвывший от обиды Сеня кинулся было на молодую ведьмочку с кулаками, но был остановлен её товарками и отброшен прочь в совершенно нелепом и потрёпанном виде. Шишки и рога росли теперь не только на его голове, но и по всему телу. Очень может быть, что злоключения Сени, обидевшего ведьм, продолжились бы и дальше, но в этот момент зазвучала совершенно отвратительная гнусавая музыка и ещё менее стройное пение. Нечто подобное Царевичу уже приходилось слышать в гробнице фараона, правда, там действо обошлось без музыкального сопровождения. По визгливому голосу Иван опознал Ираиду Полесскую даже раньше, чем увидел её в толпе голых мужчин и женщин, поднявшихся с песнопениями на холм. По левую руку от богини Иштар шла её распутная дочь, в сопровождении пяти мужчин, основной приметой которых были шляпы на головах и тёмные очки. Зачем этим придуркам понадобились шляпы и очки, если на них не было даже штанов, Царевич, захваченный невиданным зрелищем, так и не понял, да, честно говоря, и не старался понять. По правую руку от богини вышагивала ленивой разжиревшей утицей ведьма Мила, которую сопровождали волосатые гоблины или «баклажаны», как окрестил их мстительный Кляев. И надо признать, что гоблины у ведьмы Милы были покрупнее гоблинов ведьмы Вероники, хотя, не исключено, что на них благотворно, в смысле увеличения объемов тела, действует волшебный воздух Берендеева царства, как это случилось с Вепрем. Во всяком случае, гоблины не уступали клыкастому чудищу габаритами.

Царевич искал глазами в свите богини Иштар нимфу Лесси, которая то ли успела стать вакханкой, то ли не успела, но, к собственному облегчению, так её и не обнаружил. Зато углядел Мишку Самоедова, который гордо шествовал следом за богиней и рука об руку с Костенко-Киндеряем и ещё каким-то странным суховатым субъектом, которого Иван поначалу принял было за Шараева, но очень скоро убедился, что это не Сан Саныч, а совершенно не известный ему господин.

А уж за этой несвятой троицей шли, причем на задних копытах, козел и баран, шокируя если не упыриную рать, то, во всяком случае, сторонних наблюдателей, в лице Царевича, Кляева и Бердова. Причем, как и гоблины, они здорово прибавили в объёме в Берендеевом царстве, и баран Роман тянул уже не меньше как на средних размеров быка, а козёл Синебрюхов, если брать размеры, вполне мог требовать повышение своего статуса да ослиного.

Богиня Иштар остановилась в центре выложенной из горящего хвороста пентаграммы и воздела руки к ночному небу. Жест был значительным и где-то даже благородным, однако, он много потерял оттого, что сама Иштар выглядела не ахти как. Собственно, так и должна выглядеть немолодая женщина, которой за пятьдесят, но ведь Ираида Полесская претендовала на нечто большее. Иван, смущенный чужой наготой, пришёл к выводу, что подобная богиня вряд ли будет иметь успех в широких кругах. Во всяком случае, сам Царевич твёрдо решил ходить и дальше в атеистах.

Справедливости ради следует отметить, что жест стареющей искусствоведши не остался без ответа. Откуда-то сверху, возможно даже с Луны, на её голову, так, во всяком случае, показалось Ивану, свалилось жутковатого вида существо с перепончатыми как у летучей мыши крыльями и трёхголовое вдобавок. По этим существенным деталям Царевич опознал в ночном госте дракона, никогда прежде им воочию невиданного. Дракон, в опровержение пренебрежительного мнения о нём Кабанихи, выглядел куда как внушительно. Нет, по сравнению с «Боингом» или «Русланом» он смотрелся довольно хило, но рядом с «кукурузником» мог бы показаться солидным летающим крокодилом. Сам Царевич с языческими богами дела не имел, а потому не мог себе представить даже в общих чертах их мощи, но из своих знакомых он никому бы не посоветовал связываться с драконом ни в одиночку, ни даже сплоченной спиртным компанией. Васька Кляев, лежащий в кустах рядом с Царевичем, то ли от испуга, то ли по пьяной лихости хотел было стрельнуть в дракона из маузера, но Иван успел перехватить его руку. Валерка Бердов, замеревший было с появлением дракона, разочарованно вздохнул, когда выяснилось, что летающее чудо-юдо побрезговало его тёщей, и живехонькая Ираида Полесская по прежнему, как ни в чём не бывало, стоит в центре пентаграммы и буквально в пяти-шести шагах от смущённого всеобщим вниманием дракона.

– Готов ли ты, о чешуйчатый хозяин неба, к деяниям великим и страшным? – с жуткими завываниями произнесла Иштар.

Дракон почесал огромной лапой, похожей на куриную, затылок левой головы, пыхнул в небо аж тремя языками пламени и произнёс неожиданно писклявым голосом: – Готов.

Вся нечистая рать встретила ответ готовящегося на заклание глупого животного радостными воплями. Царевич, в общем, догадывался, что сейчас будет происходить, хотя сам механизм чудесной метаморфозы был для него далеко не ясен. Каким образом можно, пусть и с помощью колдовских средств, превратить заштатного Берендеевского «кукурузника» в грозу неба, истребителя богов «Су», он не знал, но очень бы хотел увидеть.

Из скукожившейся толпы нечистых был без всякого почтения вытолкнут Мишка Самоедов. Художник приближаться к дракону, однако, не спешил, и его поторопили ударом ноги по отвисшему заду. После чего Мишка проделал остаток пути в ускоренном режиме и оказался в центре пентаграммы, рядом с входящей в раж Полесской. Её вой подхватила вся почтенная публика. Пение было такого рода, от которого если не лысёют, то навсегда теряют слух. Самоедов, стараясь не смотреть на сидящее в нескольких шагах от него жутко дикое животное, развернул на траве большой лист бумаги. Все шесть глаз дракона уставились на рисунок.

– Это что же, опять извращенцы камасутрить собираются? – зло прошептал на ухо Ивану Кляев.

Царевич предостерегающе приставил палец ко рту, хотя особой необходимости в этом жесте не было, поскольку Кляевский шёпот буквально тонул в нарастающем визге. Предчувствия у Ивана были нехорошие, он сильно сомневался, что собравшаяся здесь публика ограничится Камасутрой. Смущали писателя козёл Синебрюхов и баран Роман, приведённые сюда с неизвестной пока что ему целью. Уж, не в жертву ли собрались приносить этих несчастных? И не их ли мозги должны стать вместилищем разума дракона-богоборца? С Ираиды, пожалуй, станется, а о Костенко-Киндеряе и говорить нечего. Конечно, будь Синебрюхов с Романом просто козлом и бараном, Иван не стал бы, пожалуй, вмешиваться в колдовской процесс, но допустить, чтобы на его глазах баба, свихнувшаяся на восточных культах, и мафиози, очумевший от легких денег, принесли в жертву неведомым силам людей, Царевич, разумеется, не мог.

Десять гоблинов, пыхтя от усердия, вкатили в центр пентаграммы огромный камень, судя по всему, жертвенный. Вокруг этого камня и засуетился присоединившейся к Ираиде буквально минуту назад незнакомец, которого Царевич едва не перепутал с Шараевым.

– Да это фараон, – прошипел на ухо Ивану Васька. – Точно он. Я его успел увидеть краем глаза во время вакханалии.

Воскрешённый вакханками Тутанхамон, он же Вакх-Осирис, прикрыв волосатые ноги передником, расписанным иероглифами, деловито готовился к разделочному процессу. Ножи в руках фараона так и мелькали, похоже, он старательно точил их о жертвенный камень. Ираида-Иштар визжала теперь на одной паскудно-высокой ноте. Этот визг подействовал на в принципе миролюбивого Царевича раздражающе, так же как и на Ваську Кляева, который, едва сдерживая ярость, угрожающе рычал рядом.

Ведьма Мила и Наташка-Семирамида вошли в огненный многоугольник с двумя глиняными кувшинами в руках. Милка опрокинула свой кувшин на взвизгнувшего Самоедова и его плакат, а второй кувшин Наташка вылила на закипевшего обиженным гусаком дракона. Фараон Тутанхамон взмахнул руками, и пентаграмма поднялась в воздух, расчертив пространство над холмом замысловатыми линиями. У Царевича в голове помутилось от дикого визга, но он всё-таки увидел, как упыри во главе с вурдалаком Сеней тащат к жертвенному камню упирающегося барана Романа. Дракон из зелёного стал розовым, а потом и вовсе красным, как вареный рак. У Царевича на загривке шерсть встала дыбом. – Крови, – завыла Иштар Полесская.

– Крови, – подхватила её вой нечистая рать.

Этот жуткий вой перешёл в дикий визг, когда покрасневший до полного безобразия дракон стал на глазах увеличиваться в размерах. Метаморфоза началась. Но началась она не только с драконом. Иштар Полесская и её новый муж фараон Тутанхамон тоже стали увеличиваться в размерах с устрашающей быстротой. Оба они как полоумные размахивали руками, вооруженными жертвенными ножами и выкрикивали заклинания над несчастным бараном. С Царевичем тоже творилось что-то неладное, ярость его перешла все мыслимые границы, из горла вырвался звериный рык, какая-та неведомая сила выбросила его из кустов прямо на сменившего в очередной раз цвет дракона. На этот раз дракон, похоже, посинел просто от страха. И было чего пугаться: огромный белый волк, превосходящий втрое своего серого собрата величиной, – вцепился в драконью шею слева от Царевича. Иван видел волка только краем глаза, ибо сам сейчас рвал дракона, урча от ярости и наслаждения. Несчастный «кукурузник», перепуганный внезапной атакой, забил перепончатыми крыльями и в мгновение ока смахнул с вершины холма и богиню Иштар, и фараона Тутанхамона, и ведьм, и вурдалака, и даже чудом уцелевшего барана Романа, вместе с жертвенным камнем.

Посиневший дракон сумел таки вырваться из лап терзающих его плоть белых волков и взмыть в ночное небо, вопя проклятия на очень даже знакомом Царевичу языке. После позорного бегства врага Иван слегка опомнился и, присев на задние лапы, рассерженно завыл на подмигивающую луну. Этот вой с одной стороны окончательно отрезвил Царевича, а с другой, привёл его в ужас. Не приходилось сомневаться, что Иван Царевич, член союза писателей, известный в области человек превратился в самого обыкновенного волка. Ну, пусть не совсем обыкновенного, но всё равно, это же чёрт знает что. Ужас парализовал аналитические способности Царевича, вместо того, чтобы всё спокойно обдумать, он метнулся вниз с холма и с воем помчался по высокой траве, которая, если верить Кляеву, была рожью. Иван бежал долго, не чувствуя усталости – бежал полями, бежал лесами, словно пытался выскочить на бегу из приросшей к плечам шкуры. Потом вместе с усталостью в его голову пришла одна мысль, показавшаяся ему настолько интересной, что он даже остановился. А мысль была проста, как огурец: что если никакой мётаморфозы нет и не было, а Иван сейчас спит в чистом поле. И никакого шабаша на холме тоже не было, ибо упившиеся разведчики до него просто не добрались, заблудившись в высокой ржи. И Васька Кляев, и Валерка Бердов храпят где-то рядом, и чтобы увидеть их, Ивану надо собраться с духом и проснуться. Ведь был же он не так давно жеребцом во сне и даже угодил там в руки своих недоброжелателей, грозивших ему большими неприятностями, и ничего, проснулся утром в собственной постели целым и невредимым, в самом что ни на есть человеческом обличье. Вот и сейчас стоит только закрыть глаза и сказать раз-два-три, вздохнуть поглубже, и он очнется. Царевич проделал эту операцию раз пять, но, увы, без всякого успеха. На чёрном как сажа небосводе всё так же болталась одинокой лодкой луна, а сам Иван, сидя на задних лапах, уныло разглядывал лапы передние, обросшие шерстью до полного безобразия. Выть на луну Царевичу расхотелось, бежать было некуда, кругом простирался лес, пугавший своей непредсказуемостью. Оставалось только сидеть и ждать рассвета, поскольку была надежда, что вместе с первыми лучами солнца рассеется и наваждение, обрёкшее писателя на прозябание в звериной шкуре.

Конечно, во всём виновата старая дура Ираида Полесская, которая вздумала, от большого, видимо, ума соваться в восточную магию. Хотя, надо признать, ей удалось многого добиться. Царевич отчетливо помнил, как фараон и Ираида меняли хилые обличья на более приличествующие богам формы, поражавшие непривычный глаз величиной и величавостью. Да и дракон, между прочим, тоже заимел претензию на внеземное величие и вполне мог превратиться в нечто среднее между «Русланом» и «Боингом» если бы Васька Кляев, тоже поменявший обличье, не вцепился бы в его шею клыками. Интересно, куда Кляев исчез с холма после позорного бегства дракона, неужели рванул за ним следом? С Васьки, пожалуй, станется.

Царевич поднял голову и немного повыл, призывая собрата. Но, увы, вой eгo не был услышан, кругом стояла мёртвая тишина, и только слабый ветерок уныло шелестел листвой.

Вопреки ожиданиям рассвет не принёс Царевичу облегчения – наваждение устояло против ярких солнечных лучей. Зато стала мучить похмельная жажда, и разочарованный Царевич побрёл к ручью, который, если верить звериному инстинкту, протекал где-то поблизости. Надо сказать, что инстинкт его не обманул, и питьевую воду новоявленный оборотень, изнывающий от жажды, нашёл без труда. Вода была холодная и неправдоподобно вкусная. Царевич и дальше бы продолжал приятное занятие, но тут выше по ручью появилась какая-то свинья и стала мутить его питьё. Свинья была самая натуральная, хотя, не исключено, что это был кабанчик. При виде свинских телес у Ивана разыгрался аппетит. Естественно, не сексуальный, а самый что ни на есть желудочный. Радостно хрюкающий кабанчик волка на свою беду не видел и утолял жажду с непосредственностью идиота. В какой-то книге по анималистике Царевич вычитал, что хищники не охотятся на травоядных у водопоя. Но это, так сказать, натуральные хищники, зависимые от природы, а Иван как-никак ещё совсем недавно был её царем, а потому и сомневался, следовать ли ему неписанным правилам или, плюнув на звериный политес, начать вполне по-человечески охоту на кабанчика в удобном для себя месте. Будь у Ивана ружьё, он, пожалуй, выстрелил бы, но, увы, ружья у него не было, а убивать добычу с помощью клыков было неловко и боязно. Вообще-то Царевич из ружья прежде стрелял только по мишеням, а уж свежевать дичину ему и вовсе не приходилось. Мясо он покупал на рынке или в магазине и никогда не думал, что поедает существо, которое тоже хочет жить. Над вегетарианцами Иван попросту смеялся. Однако в эту минуту ему было не до смеха: он никак не мог собраться с духом, чтобы напасть на кабанчика, а травоедением волкам заниматься по статусу не положено. Такая вот вырисовывалась жуткая дилемма. Волк-интеллигент не был предусмотрен природой, которая всё вроде бы учла, за исключением метаморфозы, случившейся нечаянно стараниями безответственных лиц.

Напившийся воды кабанчик, весело похрюкивая, побрёл от ручья, Царевич двинулся за ним следом, мучительно размышляя о превратностях бытия. Есть или не есть, вот в чём вопрос. Ответ, впрочем, тоже был очевиден: если не есть, то сдохнуть от голода и сдохнуть в обличье зверином, так и, не вернув себе человеческого статуса. Как же всё-таки сложна жизнь.

Благородство требовало от Царевича дать кабанчику шанс на выживание, хотя в чём будет заключаться этот шанс, он пока представления не имел. По внешнему виду кабанчик был абсолютно домашней свиньей, по недоразумению угодившей в дикую природу. Сожрет его Царевич или не сожрет, но с таким беспечным поведением кабанчик в лесу долго всё равно не протянет. Этот сделанный после продолжительного наблюдения вывод сильно облегчил совесть Ивана, однако не прибавил ему агрессивности. Идеальным выходом было бы нападение кабанчика на ни в чём не повинного волка, который мог бы, обороняясь, его прикончить, а уж потом съесть. Однако кабанчик, поглощенный красотами окружающего мира, не только не собирался нападать на своего преследователя, а точнее прохожего, идущего по своим делам, но даже не замечал его.

Царевич обогнул беспечного кабанчика по дуге и вывалился прямо перед ним на звериную тропу.

– Закурить не найдётся? – спросил Иван, нагло поигрывая хвостом.

Кабанчик взвизгнул от испуга и присел на разом подломившиеся ноги с раздвоенными копытцами. Ни бежать, ни тем более нападать он был не в силах, от грозного волчьего вида его попросту парализовало.

– У сильного всегда бессильный виноват, – высказал Царевич вслух известную ещё со школьной скамьи мысль дедушки Крылова.

– Сыр выпал, с ним была плутовка такова, – прохрюкал совершенно неуместно кабанчик.

– Ты, вероятно, хотел сказать, что зелен виноград, – благородно поспешил ему на помощь Царевич.

– Именно, – обрадовался кабанчик. – Я именно это и имел в виду. Находясь совсем в юных годах, я глупым своим видом испорчу вам обед. А потом, вас могут обвинить в поедании младенцев, что для гуманной души тяжелейшая ноша.

– Ты мне мозги не пудри, – обиделся Царевич. – Какой ты младенец? Вполне упитанный кабанчик средних лет. – Мясо у меня жёсткое, – прослезился кабанчик. – Кроме того, я пьющий, начисто могу вам нюх отбить проспиртованной печенью.

– Спасибо, что предупредил, – вежливо поблагодарил Царевич. – Печень твою я есть не буду.

– Так, может, вам вообще мною побрезговать, во избежание желудочных проблем? А тут неподалёку есть барашек. Ну, просто чудо как хорош. Среди гурманов баранина всегда ценилась выше свинины.

– Сволочь ты всё-таки, Мишка, – возмутился Царевич. – Как был стукачом, так им и остался.

– Полюбуетесь на него, – завизжал от возмущения художник. – Он меня сожрать хочет, да ещё и сволочью обзывает.

– А вот и сожру, – взъярился Царевич. – Давить надо таких гадов, как ты. – Подавишься, Ванюша, – хрюкнул от удовольствия Самоедов. – Клыки-то твои тю-тю.

Тут только Царевич осознал, что лаются они с Мишкой уже в человеческом обличье, а как случилась обратная метаморфоза ни тот, ни другой не заметили. Похоже, литературно-гастрономическая беседа подействовала на обоих как заклинание, рассеивающее чары. Спасибо дедушке Крылову.

– Ну, значит, просто в морду дам, – радостно прорычал Царевич, разглядывая свои вполне человеческие руки.

Иван, между прочим, был одет в те же камуфляжные штаны и обут в армейские ботинки, волчья шкура тоже осталась лежать на плечах, и даже ремень с кобурой так же как и прежде опоясывал талию. Царевич достал из кобуры пистолет и проверил обойму. Патроны с серебряными пулями были на месте.

– А я тебя сразу узнал, – сказал Мишка. – Хотя там, на холме, ты выглядел раз в пять больше.

– Это Ираидины штучки, – усмехнулся Царевич. – А меня ты не узнал, Самоедов иначе бы не испугался до поросячьего визга.

– А до какого визга, по-твоему, должен бояться волчару, перепоясанного ремнём и с пистолетом на боку, скромный домашний кабан.

Никакого пистолета на боку и никакого ремня на талии Царевич до недавнего времени не замечал. Очень может быть, просто не обращал внимания, расстроенный потерей человеческого обличья:

– Куда делся Васька Кляев, ты не заметил? – Мне показалось, что он на драконе улетел, – понизил голос Мишка. – Вцепился клыками в его шею и не выпустил. Дракон низенько так полетел и всё визжал, словно его режут.

Царевич по-прежнему хотел есть, но Самоедов теперь не разжигал его аппетит, а скорее вызывал удивление и массу вопросов по поводу присутствия в месте, где ему делать абсолютно нечего.

– Как ты попал в Берендеево царство?

– Как все, так и я, – пожал плечами Мишка. – Это из-за Ираиды. Она подбила Костенко на колдовской маразм. Я так и знал, что всё это плохо кончится. Кое-какой опыт у меня в этом деле, как ты знаешь, есть.

Царевич, разумеется, помнил девушку с крокодильей мордой, которая едва не съела безответственного художника-творца, но сочувствовать Мишке не собирался. Больше того вслух выразил сожаление, что не позволил монстрихе утолить аппетит, ибо, по его мнению, Самоедов заслужил участь быть съеденным оголодавшим животным, за свой беспредельный эгоизм и вопиющую подлость, граничащую с изменой Родине и человеческой цивилизации. – Ты мне врага народа не лепи, – возмутился Самоедов. – Я свободный художник, самовыражающийся в предложенном материале. А материал предложил мне ты, Царевич, с тебя и будет спрос. Допустим, я покланяюсь Иштар, но ты-то и вовсе Белый Волк Перуна, то бишь самый натуральный оборотень, к тому же имеющий склонность к людоедству.

– Ты что несёшь! – возмутился Царевич. – Когда это я людоедствовал?! – А меня кто собирался сожрать? Я по твоим глазам видел, как ты на мои окорока нацелился.

– Не на твои, а на свинячьи, – слегка смутился Царевич. – Не моя вина, что свинского в тебе в тот момент было больше чем человеческого.

– Я, между прочим, в этой метаморфозе не виноват. – Приличные люди в жеребцов или волков метаморфизируют, а такие как ты в свиней. Ведь ты, Самоедов, даже до козлиного и бараньего состояния не сподобился дотянуть.

– Свинья животное благородное и очень близкое к человеку по многим биологическим параметрам, – снисходительно пояснил неучу Мишка. – Не хватало ещё, чтобы Самоедов блеял как баран или мекал как козёл!

– Ладно, – махнул рукой Царевич, которому уже надоел дурацкий спор. – Ты мне скажи, каким образом Полесская вновь из коровы превратилась в Ирину Аркадьевну, и почему Синебрюхов с Романом так и остались козлом и бараном?

Царевич не случайно задал этот вопрос, поскольку за время разговора они успели пройти изрядное расстояние и выбрались из зарослей на поляну, где мирно паслись вышеназванные баран с козлом, в который уже раз поразившие Ивана своими размерами.

Самоедов ответил не сразу, а лишь после долгого чесания затылка:

– Тут понимаешь какое дело, Царевич, в данном случае никакой метаморфозы не произошло, то есть Полесская ни там у нас в России, ни здесь в Берендеевом царстве не вернулась к своему естественному состоянию. В России она только мычала и даже не делала попытки заговорить, как, скажем, козёл Синебрюхов. Бились мы с ней бились, Наташка даже заклинания читала. Результат – ноль. Вот тогда Шараев и предложил перевезти весь скотный двор в Берендеево царство. И здесь, точнее, ещё в дороге, и случилось превращение коровы в Ираиду. Мы уже было обрадовались и решили возвращаться назад, да не тут-то было. Только-только отъехали метров сто от места превращения, как наша Ираида вновь метаморфизировала в тощую норову. Тут Наташка сообразила, что её мать стала таки богиней Иштар.

– А фараон откуда взялся? – Наташка с вакханками успели его спрятать от фурий Вероники в замке Киндеряя. Я думаю, что всё дело в желании и яблоках, Иван: Ирина Аркадьевна не хочет быть просто искусствоведом Полесской, она жаждет быть богиней Иштар, но эта богиня в нынешней прагматичной России не более чем корова, не обладающая божественным могуществом, зато здесь в Берендеевом царстве всё может быть по-другому.

– А баран с козлом? По-твоему, Синебрюхову и Роману нравится их новое обличье? – Синебрюхова и Романа заколдовали вакханки с фуриями, и только они могут снять, с них заклятье.

– А почему Шараев не присутствовал на жертвенной церемонии?

Ответить на вопрос Мишка не успел, из зарослей выехала дюжина закованных в железо всадников и окружила плотным кольцом беспечных интеллигентов. Проклиная себя за глупость, Царевич схватился было за пистолет, но, во-первых, стрелять по живым людям он еще не наловчился, а во-вторых, Самоедов как последний псих повис на его руке и заорал:

– Я его держу, хватайте нас.

Царевич успел двинуть Мишке в челюсть, но практически тут же был схвачен железными болванами и связан по рукам и ногам. Свободным у него оставался только язык, и он не замедлил им воспользоваться, поливая отборнейшей бранью предателя и оппортуниста Самоедова. Художник поглаживал заклинившую после удара челюсть и тряс гудевшей набатным колоколом головой. Судя по всему, удар у Царевича получился приличным, и это было единственным положительным моментом в сложившейся абсолютно беспросветной ситуации.

Царевича бросили как тюк на круп коня позади закованного в доспехи всадника и повезли в неизвестность. Поза у Ивана была столь неудобная, что он мог видеть только землю под ногами скачущего неспешным аллюром коня. Из разговора пленивших его железных истуканов понять что либо было трудно, поскольку всадники за всю дорогу не проронили ни слова. Громко и безостановочно хрюкал только художник Самоедов. Хрюканье, разумеется, было по адресу беспомощного Царевича, который, слушая Мишкины оскорбления, поклялся поджарить этого сукина сына на вертеле, безотносительно к тому, в каком обличье встретит он его в следующий раз. По прикидкам Царевича, путешествие его длилось недолго, и буквально минут через двадцать копыта коней застучали по подъёмному мосту разбойничьего замка. Во дворе Царевича сняли с коня, но руки ему развязывать не стали, а потому нечем было врезать по зубам мельтешившему поодаль Мишке Самоедову.

Замок Царевич сразу опознал, поскольку сам же его придумал и описал в романе. А принадлежало это строение Киндеряю, сосланному царевичем Иваном, после жесточайшей битвы и полной победы добра над злом за Синие горы, дремучие леса и всякие там моря-окияны. Киндеряев замок победитель подарил ведьме Веронике, у которой его отобрал мафиози Костенко. Так что у Царевича не было никаких сомнений в том, что он находится в руках злодея Киндеряя, колдуна и мага, поклонника нечистой силы.

Именно пред грозные очи Костенко-Киндеряя представили Ивана железные болваны. Сам Киндеряй метался по огромному залу разъяренным псом, а Иштар Полесская сидела в кресле, похожем на царский трон, рядом со своим новым многотысячелетним мужем фараоном Тутанхамоном. Тутанхамон за прошедшее время (а прошло после жертвоприношения на холме всего навсего десять часов) уже изрядно подсох, и, судя по всему, имел тенденцию к продолжению усыхания и возвращению в свое прежнее состояние мумии. – Нужна живая вода, – прошипела со своего места Иштар Полесская. – Вы же видите, Леонид, у нас почти все получилось, как задумывали. Буквально одна минута, и мы достигли бы своего.

– И, тем не менее, мы проиграли, – огрызнулся Киндеряй. – Всё это скопище нечистой, силы оказалось бессильно перед двумя посланцами Перуна. Ни ты, Иштар, ни я не почувствовали их присутствия, вот что страшно. Матёрый обвёл нас вокруг пальца, а мы даже не знаем, как ему это удалось.

– Я знаю, Леонид Петрович, – вскричал вынырнувший из-за спины Царевича Самоедов. – Это всё он виноват, Ванька. Не было на холме посланцев Перуна.

– Как это не было? – возмутился Киндеряй, останавливаясь напротив Мишки. – Я же собственными глазами их видел.

Надо сказать, что Киндеряй в Берендеевом царстве смотрелся куда более величественно и солидно, чем Костенко в Российской Федерации. А виноват в этом был никто иной, как Царевич, наделивший мафиози не только горделивой осанкой, но и почти беспредельным могуществом. Собственно, сделал он это только для того, чтобы победа его героя царевича Ивана выглядела как можно более внушительно. Кто ж знал тогда, что вымышленный Киндеряй обретёт плоть и кровь реального Костенко и сохранит при атом колдовскую мощь равную почти что мощи самого Кощея Бессмертного. – Это были не посланцы Перуна, а Царевич с Кляевым, – зачастил Самоедов. – Быть того не может, – поднялась со своего трона Иштар Полесская.

– Как не может, коли всего час назад я встретил Царевича в волчьем обличье, и он едва меня не сожрал. И если бы не обратная метаморфоза, то я бы сейчас не перед вами стоял, а переваривался в желудке этого негодяя.

– Но каким образом им это удалось? – А благодаря волчьей шкуре, что и сейчас на плечах Царевича, – пояснил Самоедов.

– Вот сволочь, – сказал куда-то в пространство Иван. – От оборотня слышу, – не остался в долгу Мишка.

Киндеряй с интересом разглядывал шкуру, держась от неё на почтительном расстоянии. Царевич же от нечего делать осматривал стены зала, увешанные устрашающими личинами. Личины эти появились здесь волею Киндеряя, поскольку в романе Царевича ничего подобного не было. Как не было и пентаграмм, начерченных, на полу не иначе как для оберега от чар ведьмы Вероники, которые помогли Ивану одолеть Киндеряя в незабвенном романе «Жеребячье копыто». Теперь этот номер уже не пройдёт, а жаль. Вообще-то поначалу Киндеряй должен был лопнуть как мыльный пузырь от спеси и негодяйства, но, увы, у писателя Царевича не хватило духу на такой живодерский финал. Впредь Ивану наука – зло надо истреблять подчистую, не оставляя про запас для будущих подвигов. Ибо случая совершить их может и не представиться.

– Отправьте гонца за Семирамидой, – сказала Иштар железным болванам. – И пусть захватит жеребца, пойманного два дня назад. Мы заставим этого негодяя возить для нас живую воду.

Жеребцом, пойманным два дня назад был, кажется, сам Царевич, потерявший бдительность во сне и вздумавший, по совету Шараева, напиться водицы из жеребячьего копытца. Пока железные болваны тащили Царевича в подвал, у того было время пораскинуть умом и оценить всю сложность своего положения. Замок Киндеряя был практически неприступен, это Иван знал точно, поскольку сам же его и спроектировал. Не говоря уже о том, что Киндеряй обладал способностью повелевать бурями, ураганами и прочими атмосферными явлениями и в два счёта мог разметать любую армию, вздумавшую подступить к стенам замка, с целью освобождения узника. Что же касается подвалов Киндеряева логова, то выдолблены они были в цельной скале, что не оставляло брошенным туда людям никаких шансов на бегство с помощью подкопа.

В сухой и достаточно просторной камере, куда Ивана бросили Киндеряевы подручные, он, к своему удивлению, обнаружил Валерку Бердова. Царевичев коллега по писательскому цеху потерянно сидел на охапке соломы и размышлял о превратностях судьбы. Под правым глазом у известного писателя красовался синяк, а левая скула изрядно припухла.

– Нашего полку прибыло, – криво улыбнулся он в сторону Царевича.

Свет в камеру попадал из узенького окошечка, расположенного над дверью, а потому здесь царил полумрак. Читать при таком скудном освещении Иван бы не стал, но душевному разговору тьма, как известно, не помеха.

– Меня завтра в жертву принесут, – вздохнул Валерка после продолжительного молчания, – не то Баалу, не то Ваалу.

– Вот сволочи, – возмутился Царевич. – Это, по какому такому закону?! – По тому же самому, по которому у нас в России пристреливают в родном подъезде.

– Слушай, а на кой чёрт им понадобилась живая вода? – спросил Царевич.

– Мафия должна быть бессмертной, – хмыкнул Валерка. – Вот они и хотят, чтобы ты им это бессмертие обеспечил.

– Бред. Ничего они от меня не получат. – Никуда ты от них не денешься, Царевич, – сказал Валерка не без злорадства в голосе. – Здесь во второй реальности ты жеребец, а жеребцами управляет не разум, а инстинкт. – Это ты на Наташку намекаешь? – припомнил Иван подслушанный в доме Костенко разговор.

– Нет, я намекаю на жажду отнюдь не сексуальную. Тебя будут держать в этом подвале, не давая ни капли воды, пару дней ты, может, и продержишься, а потом у тебя начнутся галлюцинации, и ты сам вселишься в шкуру выпущенного за стены Киндеряева замка жеребца. Жеребец тоже будет страдать от жажды, и поскольку инстинкт в нём изначально сильнее разума, то он выведет мафию к живой воде. – Ловко, – согласился Царевич. – А кто придумал столь коварный план? – Я придумал, – вздохнул Бердов. – Правда, мучить тебя жаждой мы хотели в России, чтобы жеребец искал воду здесь, в Берендеевом царстве. Но нынешний расклад даже лучше, поскольку здесь никакой тебе милиции, телевидения, общественного мнения и прочей муры.

– А что она из себя представляет, эта самая живая вода? – Жидкость как жидкость, – пожал плечами Бердов. – Селюнин где-то достал полбутылки. Кажется, спёр у Кощея. У твоей бывшей супруги тоже есть небольшой флакон. С помощью живой воды, добавленной в воду обычную, и оживлялись все эти нарисованные Мишкой Самоедовым гоблины и киллеры. С её помощью пытались взрастить дракона богоубийцу.

– Выходит, одних яблок для метаморфоз недостаточно? – Молодильные яблоки помогают людям с воображением, которые сами жаждут метаморфоз и приключений в сказочных и неведомых мирах. Но если человек к метаморфозам не стремится, либо боится их, то тут как раз и нужна живая вода. Причём, чем больше концентрация этой «воды», тем более устойчивой и надежной будет метаморфоза и тем сложнее возвращение к нормальному облику.

– Но ведь на нас с Кляевым никто не брызгал водой, тем не менее, мы превратились в громадных волков.

– На вас были волчьи шкуры, – напомнил Бердов. – И вы попали под испарения.

Очень может быть. Царевич припомнил, что дракон под воздействием живой воды раскалился до красна, и от него действительно шёл пар, заполнивший чуть ли не всю вершину холма.

– Я так понимаю, что живая вода у Киндеряя и Ираиды закончилась? – Ты их последняя надежда, – подтвердил Валерка.

Обдумав полученную от Бердова информацию, Царевич пришёл к выводу, что Киндеряй и Ираида ведут с ним беспроигрышную игру. Но дело даже не в том, что Иван не был героем. Вздумай эти люди, скажем, его пытать, он, быть может, устоял если не из идейных соображений, то из чистого упрямства и гипертрофированного, как у всякого истинного интеллигента, чувства самоуважения. Но весь фокус был в том, что никто Царевича пытать не собирался, его просто вводили в бредовое состояние, а человек, как известно, не властен над сновидениями и бредом. Надо отдать должное Валерке Бердову, придумавшему этот иезуитский план. Мафиози Костенко до такого никогда бы не додумался.

Как и предупреждал Бердов, воды заключённым не давали. Зато принесли чуть не целую корзину молодильных яблок весьма аппетитных на вид, но совершенно отвратительных на вкус. Кроме того, яблоки обладали ещё одним гадским свойством, они не утоляли жажду, а обостряли её. Валерку Бердова действительно увели куда-то по утру железные истуканы. Царевич пытался протестовать, но его протесты были гласом вопиющего в пустыне. Валерка, надо признать, вёл себя не слишком героически, то есть визжал и брыкался, не желая приноситься в жертву языческому богу. Царевич ero не осуждал и лелеял в душе надежду, что вороватого интеллигента пощадят, если не за собственные его заслуги перед мафией, то хотя бы по протекции жены и тёщи. Всё-таки Наташке, какой бы она там не была Семирамидой, скорее всего не захочется в цветущем тридцатилетнем возрасте стать вдовой. А вообще-то Валерке следовало не слушать премудрую тёщу, а сделать Наташке ребёнка, ещё лучше трёх-четырёх, дабы отбить у неё охоту к метаморфозам.

Мысли о Наташке и её несостоявшихся родах, а также нестерпимая жажда, спровоцировали кризис. Царевич как-то незаметно для себя стал биться головой в стену. И что самое удивительное, стена стала поддаваться его усилиям. Донельзя обрадованный этим обстоятельством Иван принялся за дело с большим рвением и уже через минуту приветствовал радостным ржанием обретение свободы. Впрочем, свобода оказалась неполной, она ограничивалась арканом, конец которого был приторочен к седлу скакавшей рядом белой кобылы, а в этом седле сидела затянутая в чёрную кожу Наташка-Семирамида, поощрительным свистом подгонявшая и без того не чуявшего ног от радости жеребца. Поначалу ошалевший Царевич не придал особого значения аркану на собственной шее и даже вздумал продемонстрировать вольнолюбивый нрав, увеличив аллюр до запредельного. Но волосяная петля столь жёстко перехватила его горло, что не оставалось ничего другого, как, смирив гордыню, подчиниться воле свирепой амазонки. Амазонка, к слову, была не одна, её сопровождал отряд в добрую сотню закованных в доспехи всадников, а также целый обоз телег с деревянными бочками. Судя по всему, это была тара под живую воду. Запалившийся от быстрого бега жеребец Царевич потребовал было воды, но получил удар плетью от расторопной амазонки. И это притом, что все остальные лошади, даже обозные битюги воспользовались своим правом на водопитие в полной мере.

Вода в озере была столь прозрачной и желанной, что у Царевича в голове помутилось от одного её вида. Однако взбесившегося жеребца очень быстро укротили с помощью аркана и плети, привязав к железному колу так, что аркана почти хватало, чтобы губы Царевича дотянулись до блистающей серебром под лунным светом зеркальной глади. Но именно почти, поскольку петля начинала душить несчастного жеребца, как только он пытался попить воды. Вообще-то Царевич и раньше подозревал дочь Ираиды Полесской в садистских наклонностях, но он никак не предполагал, что порок приобрёл столь грандиозные масштабы. – Воду ещё заслужить надо, – ласково потрепала Семирамида Царевича по шее.

После чего полезла в озеро купаться, оставляя на берегу раздираемого танталовыми муками несчастного жеребца. Табор, раскинувшийся подле растущего на берегу водоема колка, угомонился. Заснули возницы, железные болваны и даже упившиеся водой лошади. Не спал один мучимый жаждой жеребец Царевич, которому в качестве компенсации за грубое обращение дозволено было любоваться обнажённым телом купающейся Семирамиды. Вид ассирийской царицы подействовал на очумевшего от жажды жеребца распаляюще.

– Заведём Кентавриков, Царевич, – сладко зашептала ему на ухо выбравшаяся на берег Семирамида. – Я тебе их дюжину рожу.

Жеребец Царевич заржал от переполнявшей его страсти, которую, увы, никто пока не собирался удовлетворять. Наташка объяснила, что делает она это не столько из вредности, сколько из биологической несовместимости, которая всегда была помехой в браках между людьми и животными. Зато жеребец Царевич может одним махом преодолеть все биологические преграды, напившись живой воды и став богом. Богиней станет и сама Семирамида. Какое им тогда будет дело до людских пересудов и медицинских показаний. Что не дозволено быку, то дозволено Юпитеру. Что нё дозволено жеребцу, то дозволено богу Ивану Бессмертному.

Страсть и жажда до того овладели несчастным жеребцом, что он нёсся к цели, буквально ног под собой не чуя. Задержкой в пути было теперь не Царевичево упрямство, а обоз, гирей висевший на ногах влюблённых.

До живой воды было уже рукой подать, ноздри Царевича улавливали запах хрустального источника, который бил среди скал серебряным фонтаном. Его порыв не оставил равнодушным ни царицу Семирамиду, ни её белую кобылу. Эта троица далеко оторвалась как от охраны, так и от обоза, который пылил где-то у самого горизонта. Изумрудная трава ласкала копыта Царевича, а впереди величественные скалы египетскими пирамидами устремлялись в небеса. Именно к этим скалам он и приближался с радостным предвкушением блаженства. Однако блаженства невезучему жеребцу испытать так и не удалось. Откуда-то слева выкатилась Чапаевская тачанка, лихо развернулась перед накатывающими лавой Киндеряевыми болванами и неожиданно открыла по ним огонь из пулемёта. Случившееся выглядело до того нереально и по-киношному, что растерялся не только жеребец, растерялась и Семирамида. Проворнее всех оказалась Наташкина кобыла, которая, испугавшись пулеметного треска, понеслась к спасительным в данных обстоятельствах скалам, и Царевичу, дабы не быть удушенным арканом, поневоле пришлось следовать её примеру. Краем глаза он всё-таки успел заметить, что две трети железных болванов уже вылетели из седла, а остальных та же участь должна была постигнуть в самое ближайшее время.

Семирамиде, наконец, удалось подхватить повод взбесившейся кобылы, и у запалившегося Царевича появилась возможность перевести дух и посмотреть на скалы, обступившие их со всех сторон. Надо сказать, что Наташка очень вовремя обуздала свою попрыгунью, ибо ещё немного, и они все трое сверзились бы в пропасть. Именно над этой пропастью пролегала узенькая тропинка, по которой только и можно было добраться до живительного источника. Царевич ступать на эту тропинку не спешил, боясь нарваться ещё на одну засаду. В этом случае бежать им действительно будет некуда,

– Откуда здесь взялся Василий Иванович? – задумчиво произнесла Семирамида. – Какой ещё Василий Иванович? – удивлённо спросил Царевич, забывший после всего пережитого, что жеребцам полагается ржать, а не разговаривать.

Семирамида, однако, не обратила на жеребячью невоспитанность никакого внимания:

– Чапаев, какой же ещё. А с ним Анка-пулемётчица. Ну и Петька на облучке.

Тачанку Царевич видел, в наличии пулемёта у него тоже сомнений не было, но вот что касается легендарной троицы, то её Царевич не разглядел. Впрочем, он ничуть не удивился, если бы они действительно объявились в этих местах. – До источника далеко? – спросила Семирамида.

– Рукой подать, – кивнул на тропу Царевич, буквально умирающий от жажды, заглушившей все сомнения, опасения и угрызения совести. Тропа, кстати, оказалась не столь узка, как о ней думал Царевич, во всяком случае, телега здесь точно прошла бы. Да и тянулась она, опоясывая гору, разве что с полкилометра. При виде бьющего из земли фонтана Царевич радостно заржал, его ржание подхватила белая кобыла, а вот Семирамида вместо того, чтобы завопить от счастья, грязно выругалась и попыталась спастись бегством. Помешал ей это сделать Царевич, который рванулся к воде из последних жеребячьих сил. Рывок его был столь силён, что не только завалил кобылу, но и выбросил из седла Семирамиду. Досталось и самому Царевичу, который был удушен петлёй едва ли не до смерти. Очухался он только после того, как какой-то доброхот вылил на него литра три воды из медного шлема. Семирамида уже поднималась с земли с помощью рослого малого в медных доспехах и алом плаще.

– Язон, – назвал себя медногрудый и склонился перед Наташкой в поклоне. – Безжалостный рок забросил нас в эти края, но я искренне рад, что и среди диких скал растут столь дивные цветы.

– Семирамида, – представилась слегка смущенная его вежливостью Наташка. – Ассирийская царица.

Блондинистый Язон рассыпался в совершенно нелепых с точки зрения Царевича комплиментах. Вообще-то, если судить по лицу и повадкам, парень был жох, и сколь помнил Иван по древнегреческим мифам, этот, с позволения сказать, герой надул в своё время и царя Колхиды, и его слишком страстную дочь Медею, к слову, ведьму ещё почище Наташки.

Царевичу надо было бы предостеречь Семирамиду, но как раз в это время он заметил одну странность: сколько бы он не пил живую воду, жажда его только усиливалась. Да, собственно, по иному и быть не могло, поскольку жаждой-то страдал не жеребец-предатель, а заключённый в каземат Царевич, которому вороги и не думали давать воды. Как только Царевич это осознал, он тотчас же вернулся в свою убогую камеру и ощупал дрожащей рукой шишку, вскочившую аккурат посредине лба.

Все попытки Царевича достучаться до своих угнетателей закончились ничем, если не считать отбитых о дубовую дверь рук и ног. Чрезмерные физические усилия обезвоженного организма вновь вернули мозги Царевича к живительному источнику, который на поверку оказался не столь уж живительным.

Здесь всё было по-прежнему. Всё так же устремлялись к небесам голубоватые скалы, сверкал на солнце радужными брызгами фонтан, а в двадцати шагах от источника царица Семирамида вела беседу с любезным Язоном и его не менее любезными спутниками-аргонавтами. Этих аргонавтов Царевич насчитал не менее двух десятков. Ражие мужики, которым отчего-то не сиделось в их Древней Греции, и они пустились в странствия по чужим землям, прихватывая всё, что плохо лежит. Царица Семирамида пыталась заручиться поддержкой хорошо снаряжённых для боевых действий людей. Идея была недурна, но Царевич сильно сомневался, что двадцать вооружённых лишь мечами героев способны устоять против пулемёта Максим, который уже скосил подчистую чуть не половину Киндеряевой рати. Но грек Язон пулемёта, видимо по незнанию, абсолютно не боялся. Его нежелание отправляться в Киндеряев замок объяснялось крайней стесненностью во времени и неотложными заботами по поиску золотого руна.

– Так вы золотого барана ищите? – удивилась Семирамида. – Какое счастье, что мы с вами встретились. У меня в замке, совершенно случайно, завалялся один такой. – Быть того не может, – ахнул Язон. – Боги вновь на нашей стороне. Мы встретили прекраснейшую из женщин, которая покажет нам путь к цели. Скажите, этот баран принадлежит вашему папе?

– Да нет же, это совершенно бесхозный баран, мы даже собирались принести его в жертву богам, но этому помешали обстоятельства. А говорящий козёл вам не нужен?

Аргонавты переглянулись, судя по всему, козёл их волновал мало, но если у козла тоже золотая шерсть, то почему бы не взять.

– К сожалению, шерсть у козла хоть и густая, но самая что ни на есть обычная, – огорчила их Семирамида. – Зато он может послужить козлом отпущения в религиозной церемонии.

– Пожалуй, – почесал затылок Язон. – Возьмём и козла, если вы так настаиваете.

Царевич хотел было рассказать аргонавтам, что под золотой бараньей шерстью скрывается несчастный, заколдованный фуриями охранник Роман, а в козла превращён муж его хорошей знакомой некто Синебрюхов, но, увы, в самый ответственный момент, видимо от нестерпимой жажды, язык отказался ему повиноваться. И вместо членораздельных звуков из его глотки вырвалось лишь хриплое ржание. – Редкостных статей у вас жеребец, – прищурился в сторону Царевича Язон.

– Он подхватил какую-то заразу, – лицемерно вздохнула Семирамида. – Однако я надеюсь, что вода священного источника подействует на него самым благотворным образом.

К сожалению, Царевич уже знал точно, что эти надежды тщетны. Ивана охватило раскаяние. Поддавшись страстям, он показал нечистой силе дорогу к живой воде, и эта его преступная слабость обернётся неисчислимыми бедами, как для Берендеева царства, так, возможно, и для всего цивилизованного человечества. Раскаяние подействовало на Царевича расслабляюще, и он провалился в небытие.

Очнулся он уже в степи, всё с тем же арканом на шее, конец которого был теперь привязан к телеге, пылившей в самом хвосте обоза с живой водой. Потрясённый падением собственного статуса Царевич призывно заржал, но на его зов откликнулась лишь обозная кляча. А коварная Семирамида, столь жестоко и подло обманувшая простодушного Царевича, красовалась на белой кобыле во главе процессии, бок о бок с ненавистным Язоном, этим недостойным сыном Древней Греции. Иван от души пожелал Наташке участь колхидской Медеи, которую этот сукин сын бросил с двумя малыми детьми.

Царевич жаждал сотворить аргонавтам какую-нибудь подлянку, но, увы, в его незавидном положении узника совести предпринять что-либо существенное было крайне сложно. К сожалению, и Василий Иванович Чапаев исчез куда-то вместе со своей тачанкой, хотя Царевич именно на него весь долгий жаркий день возлагал свои последние надежды.

Двадцать аргонавтов красовались на конях Киндеряевых стражников, для чего-то нацепив ещё и их доспехи. Мишенью они были прямо-таки идеальной, вот только стрелять по этой мишени было некому.

Ночная прохлада не принесла облегчения Царевичу, как не принёс успокоения его плавающей в ненависти душе привал, устроенный Семирамидой и Язоном исключительно для того, чтобы на берегу чудесного водоёма предаться блуду. Пока весь лагерь спал, утомлённый трудным днём, изнывающий от жажды Царевич, которого, к слову, никто и не подумал напоить, вынужден был с содроганием сердечным наблюдать, как эти двое развлекают себя срамными языческими игрищами с сексуальным уклоном, безвозвратно губя свои души. Конечно, греку-язычнику всё равно гореть в геенне огненной, но Наташка могла бы вести себя скромнее, памятуя о своём статусе замужней дамы. Впрочем, что взять с натуральной ведьмы, которая из похоти перекрасилась в царицу Семирамиду, послала на жертвенный костёр мужа и предала любовника, который, правда, в силу объективных причин не успел им стать. Конечно, отдельные моралисты станут утверждать, что замужней женщине приличнее предаваться блуду с человеком нежели с конём, но это будут те моралисты, которые никогда не носили жеребячьей шкуры, а следовательно и не испытали всех выпадающих на долю несчастных животных страданий. А именно страдание, как совершенно верно заметил классик, только и способно сделать человека человеком. И неважно, в каком обличье выступает страдающая суть, важно, что духовно она выше обезьяньей сути в облике блондинистого негодяя Язона.

Морализаторские размышления Царевича были прерваны первыми лучами дневного светила, которое бесцеремонно расшевелило спящий лагерь. Вновь заскрипели телеги, поднимая улегшуюся за ночь пыль, и вновь жеребцу Царевичу пришлось эту пыль глотать и перхать в отвращении пересохшим горлом. В сторону сияющих от удовольствия Семирамиды и Язона Царевич больше не смотрел, глубоко уязвлённый чужим самодовольством и собственным незавидным положением. В воспаленные трудностями и жаждой мозги Ивана пришла мысль о воздаянии за совершённые им грехи в прежней человеческой жизни. И он принялся, с мазохистским наслаждением их отыскивать и классифицировать. Среди совершённых Царевичем грехов преобладали грехи смертные, и по всему выходило, что с таким багажом до рая ему не добраться, а что касается ада, то он в него, кажется, уже попал.

Благочестивых мыслей Царевичу хватило аж до самого Киндеряева замка, который жутковатой серой громадой возник на горизонте. Со стен замка, видимо, узнали царицу Семирамиду и обоз, посланный за живой водой, а обознались, кажется, только в отношении аргонавтов, которых приняли за родных болванов.

Царевич как в воду глядел, когда подозревал греческого Язона в коварстве и слабости к чужому добру. Доблестные аргонавты прямо с порога чужого жилища открыли плотный огонь из автоматов Калашникова по гостеприимным хозяевам. Очумевшие Киндеряевы стражники падали на земь как снопы и мгновенно испарялись под лучами раскочегарившегося светила, оставляя на земле лишь тени да кучки железного хлама, именуемого доспехами. Потрясённый греческим беспределом Царевич снова впал в беспамятство.

А очнулся он от того, что кто-то настырно лил воду в его пересохшую глотку. Вода была необыкновенно вкусной и как нельзя лучше утоляла мучившую Ивана жажду. Открывший глаза писатель не сразу, но признал в спасителе своего старого друга Ваську Кляева, который в железных доспехах смотрелся ещё живописнее, чем в камуфляже или в волчьей шкуре. А вторым рыцарем была, к немалому удивлению Царевича, ведьма Вероника, которая недовольно морщила нос в сторону осрамившегося добра молодца и витязя.

– Тебя только за смертью посылать, царевич Иван. Кабы не добрые люди, так до сих пор жила бы в собачьей конуре по твоей милости

Царевич хотел было возразить, что Мокрухин дворец всё-таки великоват для собаки, если, конечно, эта собака не цербер, но потом счёл за благо придержать язычок и не дразнить ведьму, настроенную пока что довольно дружественно. Иван хоть и медленно, но обретал себя в прежней реальности, которая, к слову, была не такой уж реальностью, но всё-таки Царевич присутствовал здесь в человечьем обличье, а не в жеребячьем.

– Ты откуда взялся? – спросил он у Васьки, как только язык стал вновь ему повиноваться.

– От верблюда, – ухмыльнулся Кляев. – Это мы с Веркой перестреляли из Максима сотню Киндеряевых рыцарей.

– А за Петьку кто у вас был? – припомнил кинематографическую картинку Иван. – Лошадьми управлял Матёрый, – пояснил Васька, помогая ослабевшему Царевичу подняться.

– А Язона кто изображал? – В роли грека выступал Ратибор, из Белых Волков дружины Матёрого.

С помощью Васьки и в сопровождении хмурой Вероники Царевич выбрался, наконец, из жуткого каменного мешка на свет божий. Весь двор Киндеряева замка был завален железом, в смысле доспехами испарившихся рыцарей. Мужики-возницы растерянно стыли у своих телег, а расторопные лже-аргонавты вышибали из бочек затычки и сливали воду прямо на плиты.

Такое расточительство привело прямо-таки в неистовство и без того обиженную на весь свет Наташку-Семирамиду, которая, вперив руки в боки, крыла матом выполняющего служебный долг Ратибора. Совершенно неожиданно для Царевича, с большим удовольствием наблюдавшим эту сцену, к Семирамиде присоединилась ведьма Вороника. Вдвоём они спихнули с телеги аргонавта и сделали официальное заявление, что убьют всякого, кто помешает им искупаться в живой воде. – Пусть купаются, – вмешался в спор ведьм с Язоном подошедший Матёрый. – Наполните для них бассейн.

Слегка сбитый с толку беспредельной добротой Матёрого, одним мановением руки подарившего скандальным дамам бессмертие, Царевич заглянул на конюшню, но, увы, жеребца там не обнаружил.

– Испарился, – пояснил расстроенному соседу Васька Кляев. – Можно сказать на моих глазах. А Верка сказала, что он слился с тобой в одно целое до очередного искушения,

Не то, чтобы Царевич зарыдал то ли от потери, то ли от обретения, но жеребца, едва не ставшего по желанию Семирамиды богом, ему было жаль. Можно сказать, рухнула мечта, которая была отчасти Царевичевой, и уж конечно, не видать ему теперь божественной Наташки как своих ушей. Правда, у него был шанс сойтись с божественной Вероникой, которая будучи просто ведьмой уже допустила Царевича на своё ложе, вдохновляя на подвиги.

– А Киндеряя поймали? – спросил Иван у Кляева – Удрал Киндеряй. Теперь он в обличье Костенко шустрит в Российской Федерации.

Матёрый сидел за Киндеряевым столом и с интересом разглядывал фараона Тутанхамона, опять превратившегося в мумию. Похоже, это был единственный трофей, взятый им в замке, если не считать Мишки Самоедова, который стоял чуть поодаль в позе деревянного истукана. Проходя мимо, Царевич пнул художника под зад и этим пока ограничил карательные акции в адрес ренегата и оппортуниста. Самоедов принял наказание со стоическим терпением, то есть сморгнул глазами и сглотнул слюну. Слюна, а впрочем, побежала у него вовсе не в результате удара жеребячьим копытом, а от вида яблок, лежащих на столе.

– Наркоман паршивый, – бросил в его сторону Царевич.

Матёрый молча указал писателю на место рядом с собой. Васька, не долго думая, уселся на украшенный яхонтами и изумрудами золотой трон богини Иштар, что можно было бы счесть святотатством, но поскольку в парадном зале Киндеряева дворца адепты божественной коровы отсутствовали, Кляеву это сошло с рук.

– Мы не можем долго здесь задерживаться, – сказал Матёрый Царевичу. – Киндеряев замок мы передаём Веронике и её фуриям, а тебе, Иван, придётся за ней присматривать.

– Легко сказать, – нахмурился Царевич. – Я уже побывал и волком и жеребцом, а потому мне вовсе не улыбается по милости расторопных фурий превращаться ещё и в барана. А кстати, куда подевался золоторунный Роман?

– Барана Киндеряй забрал с собой, а вот козла Синебрюхова оставил нам. Дело, разумеется, не в Синебрюхове, хотя мы его, конечно, допросили. Знает козёл не так уж много, но из его показаний становится очевидным, что ниточка от Киндеряя далеко тянется, и вся эта суета с молодильными яблоками может перерасти

в проблему планетарного масштаба. – Но ведь ты перекрыл практически все каналы доставки: Кабаниха, Наташка, Вероника, ведьма Мила с вурдалаком Сеней. Осталось только приструнить Малюту Селютиновича и Киндеряя.

– Ты забыл о Шараеве и Бердове. – Так Валерку вроде сожгли на жертвенном костре. – К сожалению, нет, – холодно бросил Матёрый. – Хотя он вполне заслужил такую участь.

Царевич всем своим видом выразил сомнение. Нет, Валерка, конечно, не святой, но, в конце концов, и не уголовник какой-нибудь, чтобы вот так запросто его отравлять на костёр. Вся его вина состоит лишь в краже миллиона у мафиози да в безудержном фантазировании за довольно скромный гонорар. Но Бердов раскаялся и осознал свою вину, а потому, по мнению Ивана, заслуживал снисхождения.

– Ничего он не осознал и ни в чём не раскаялся, – поморщился Матёрый. – Если верить Синебрюхову, то Бердов украл у Костенко не только миллион долларов, но и адреса покупателей молодильных яблок, которые Киндеряй держал в тайне от своих партнёров. В первую голову от Шараева.

– Так Валерка работал на Сан Саныча? – поразился Царевич. – По нашим сведениям да. Шараев связан с одним московским олигархом, ныне находящимся в опале у официальных властей, а потому и не стесняющемуся в средствах для возвращения утраченного влияния. С этим же олигархом сотрудничает, похоже, и твоя Вероника. Хотя точных сведений на этот счёт у нас нет. Очень уж осторожная и ловкая особа твоя бывшая супруга, Царевич. Счастье ещё, что мы не позволили этим людям добраться до живой воды.

Царевич покаянно развёл руками. Его сентенцию по поводу того, что человек над своим бредом не властен, Матерый выслушал с большим вниманием. Однако внёс в Бердовскую теорию некоторые поправки:

– Кроме инстинкта жизни есть ещё и инстинкт размножения. Ты их не к тому источнику вывел, Иван.

– Вот тебе раз, – возмутился Царевич. – Я же хорошо помню дорогу…

Царевичу вдруг пришло в голову, что Матёрый прав. Это не тот источник. Источник с живой водой расположен в лесных дебрях и пробирался к нему царевич Иван через болота, где едва не стал жертвой любвеобильных кикимор, редкостных, к слову сказать, уродок, но чрезвычайно охочих до мужских ласк. А из горного источника герой Царевича пил, отправляясь к ведьме Веронике, дабы удивить её своими сексуальными способностями. Вот дал маху так дал. И все из-за Наташки, которая направила мысли несчастного жеребца совсем в другое русло, пробудив в нём инстинкт размножения. Кентавриков ей, видите ли, захотелось. Теперь понятно, почему Матерый не стал противиться желанию ведьм искупаться в привезённой из горного источника воде.

– Не завидую я твоему Язону, – ухмыльнулся Царевич. – Так и тебе завидовать не приходится, – хихикнул Васька Кляев, поднимаясь с роскошного трона.

А хихикал он, естественно, неспроста, поскольку на пороге зала возникла Вероника, с взором страстным и к Царевичу явно неравнодушным.

– Ну, нё буду вам мешать, – отчего-то заторопился Матёрый и покинул помещение раньше, чем Иван успел раскрыть рот для протеста.

Надо сказать, что Царевичу и раньше доводилось ошибаться, но никогда в жизни он не ошибался со столь опасными для здоровья последствиями. Камасутра вакханок в гробнице фараона была лишь жалкой пародией на страсть упившейся сексуальным стимулятором ведьмы Вероники. Спасло Царевича только то, что возвратившийся после долгих странствий жеребец тоже немало выпил из того же источника. Только с рассветом Царевич, оставивший на ложе Вероники всё своё здоровье, сумел вырваться из страстных объятий взбесившейся ведьмы. Его появление во дворе вызвало фурор среди собравшихся там молодцов в волчьих шкурах. Царевича поздравляли так, словно он вырвался из пасти Змея Горыныча по меньшей мере. Между прочим, у Язона-Ратибора тоже был весьма бледный вид, когда он, садясь на своего коня, трижды промахнулся мимо стремени, и если бы не сердобольный Васька Кляев, подсадивший добра молодца, страдающего с любовного похмелья, то неизвестно, чем бы дело кончилось.

– Если узнаешь что-нибудь про Шараева и Бердова, то немедленно свяжись со мной по рации, – сказал Матёрый Царёвичу на прощанье. – Самоедова я оставляю в твоём распоряжении в качестве подсобной силы. Ну а если этот поросенок вздумает нам изменить, то по воле фурий быть ему боровом до конца дней.

Матёрый огрел коня плетью и вылетел за ворота Киндеряева замка. Вероникины гоблины, угрюмо ворча, прикрыли ворота, но мост пока поднимать не стали, ибо Кляев уже заводил мотор Уазика, которого успел перегнать за ночь из Кабанихиного замка.

– Привет тебе от Егоровны, – ухмыльнулся Кляев в отросшие усы. – Старуха рвет и мечет, узнав, что ты отобрал у Киндеряя замок и вернул его Вероники. – А что с Вепрем и Михеичем?

– Кабаниха клянётся, что они от неё сбёжали, прихватив бутыль с самогоном. Не исключено, что встретимся с ними на дороге.

Царевич устроился рядом с водителем, заложника Самоедова бросили на заднее сидение. Прощаться с Вероникой Иван не стал, во избежание рецидивов ночных страстей. Гоблины, повинуясь взмаху руки фурии-брюнетки, вновь открыли ворота, и Уазик, облегчённо хрюкнув, выскочил со двора проклятого замка, где Царевич дважды чуть не лишился жизни.

– Знаешь, чем хряк отличается от борова? – обернулся к Самоедову тонко разбирающийся в сельскохозяйственных вопросах Васька.

– Нет, – честно признался художник. – А вот этим и отличается, – наглядно объяснил Кляев. – Стоит тебе переметнуться от нас на сторону врага, считай, что ты автоматически лишен всего хозяйства, с последующей сексуальной инвалидностью. Клятвопреступникам, Самоедов, фурии не дают пощады.

Мишка сидел тихий и бледный, переваривая в душе предстоящие египетские казни. На фурий Самоедов успел, надо полагать, налюбоваться и вероятно составил о них своё мнение.

– Куда исчез Валерка Бердов? – спросил Царевич у пригорюнившегося ренегата. – Костенко увёл его с собой. А меня бросили на растерзание. Сволочи. Вот она благодарность за всё, что я для них сделал.

– Валерка всё им про Шараева рассказал? – Да уж, наверное, сдал с потрохами, – радостно подтвердил Самоедов. – Шкуру свою спасал.

– А Костенко разобрался, кто его замок штурмует? – Откуда. Бежал как заяц, бросив на произвол судьбы верных людей. Маг и чародей называется. А подземный ход он за собой завалил, так что мне деваться было некуда.

Васька настолько уверенно вёл Уазик по лабиринту, что Царевич не успел даже прискучить путешествием, как не успел заметить момента превращения волчьей шкуры в камуфляж.

Уазик выскочил из-под земли всё в том же месте у вокзала, испугав до полусмерти роскошную иномарку, которая едва не врезалась в осветительный столб.

– Едем к Киндеряю, – распорядился Царевич. – С ума сошёл? – удивился Кляев. – Мафиози нас на куски порвёт за утерянный замок. – Так ведь замок захватили «аргонавты» с помощью коварной Наташки и по наущению Шараева, который пытался с помощью героических греков устранить конкурентов, Костенко и Полесскую. А мы с вами жертвы трагических обстоятельств, чудом уцелевшие во время погрома.

– А если Костенко узнает, что замок у твоей Вероники? – А я тут при чём? – пожал плечами Царевич. – Я за неё не ответчик. И не виноват, что они, сговорившись с Наташкой, обвели вокруг пальца уважаемого мафиози. – Риск, – покачал головой Васька.

Но Царевич и без его предостережений знал, что сильно рискует. Однако если верить знающим людям, кто не рискует, тот не пьёт шампанское. И не то чтобы Иван был большим поклонником игристого вина, но и быть шутом гороховым на чужом празднике жизни, ему не хотелось. Тем более что этот чужой праздник всё более превращался в жутковатый бал-маскарад, где придуманные воспаленным воображением личины заимели претензию стать хозяевами жизни. Мало нам киллеров и наркоманов, так вот вам ещё и вампиры с любителями молодильных яблок.

Надо сказать, что дом губернского мафиози сильно уступал и размерами и роскошью Киндеряеву замку. А ещё говорят, что наша элита совсем меры не знает в жилищном строительстве и буквально совесть потеряла, обрастая лишними, метрами в стране, где жилищный вопрос с давних времён один из самых острых. Да по сравнению с элитой Бёрендеева царства наша элита образец скромности и человечности. Что бы там ни говорил борец за пролетарское счастье Васька Кляев, банкир всё-таки много лучше вампира. И обличьем он поинтеллигентнее, а если и пьёт кровь из трудового народа, то только фигурально выражаясь, а не в натуре. К достоинствам дома Костенко в родной Российской Федерации можно было отнести тот факт, что он не был обнесен рвом, а солидная по нашим меркам ограда ни шла ни в какое сравнение с «кремлёвскими» стенами Берендеевских замков. Что, между прочим, прямо указывает на мягкость нравов в России и на эффективность работы правоохранительных органов. А те несознательные граждане, которые называют наших правоохранителей драконами, очень ошибаются на их счёт, ибо к счастью для себя не видели драконов настоящих, которые хоть и считаются в Берендеевом царстве маломерными, но способны за минуту в три горла сожрать любого рассеянного гражданина, вздумай он по простоте душевной требовать адвоката.

В доме потерпевшего чувствительное поражение мафиози гостей не ждали и приняли их с большой опаской. Тем более что Костенко испытывал явный дефицит в людях, которых враги частично превратили в баранов, а большей частью просто в пар. Хотя, по мнению компетентных экспертов, железные болваны людьми не были, а были всего лишь проекцией магической силы, обретшей плоть в результате чародейских заклятий. Во всяком случае, так объяснял их появление на Берендеевских землях Вадим Матёрый. Слабо разбирающемуся в технологиях колдовского мира Царевичу оставалось только головой кивать да поддакивать профессионалу.

Чудом сохранившиеся от былой роскоши две шестерки криминального туза ввели гостей в холл, предварительно их разоружив. Кляев особенно неохотно расставался с маузером и настоятельно рекомендовал неразумным Киндеряевым холопам как можно бережнее обращаться с музейной реликвией.

Взволнованный визитом Костенко встретил гостей более чем прохладно. Воздух родной земли подействовал на мафиози отупляюще, и он не нашел ничего лучше, как облаять уже однажды обиженного человека. – Сам виноват, Леонид Петрович, – спокойно отмёл все обвинения Царевич. – Нашел, кому доверить серьёзное дело – Семирамиде. – Психопатка, – с готовностью подтвердил Царевичевы слова Мишка Самоедов. – То она на жеребце помешалась, то теперь на Язоне.

– А грек сказал буквально следующее, – дополнил Кляев, – не отдаст барана, я ему сделаю секир башка.

Сидевшая далеко не в золотом, а в каком-то задрипанном в смысле роскоши кресле, Ирина Аркадьевна Полесская обиженно поджала губы. Судя по всему, критические замечания в адрес дочери, да ещё со стороны лиц весьма сомнительных, не пришлись ей по вкусу.

– Девочку обманули и подставили самым бессовестным образом.

На лице Костенко, потерявшего по вине заполошной семейки большие материальные ценности, читалось откровенное сомнение. Похоже, он и богине Иштар не слишком доверял и держал её в своём доме скорее как заложницу, чем как партнёра по бизнесу. – Конечно дело не в Наташке, – охотно подтвердил Царевич. – Всё дело в Шараеве, который нанял аргонавтов и обвёл вокруг пальца всех: и тебя, Леонид Петрович, и Ирину Аркадьевну, и меня, и мою супругу Верку, и Кабаниху, и ведьму Милу, Наташку, и даже Валерку Бердова.

Обвинения в адрес Шараева со стороны Царевича были более чем обоснованы, и уж кому как не Костенко это знать. Другое дело, что мафиози не верил Царевичу и не находил нужным этого скрывать. А Полесская и вовсе высказала своё негативное мнение о писателе отрытым текстом.

– Он агент Вероники, Леонид, будь с ним осторожен.

Нельзя сказать, что Ивана огорчила такая характеристика, но в эту минуту он от души пожелал Ирине Аркадьевне мычать в углу худосочной коровой и не путаться под ногами озабоченных серьёзными проблемами людей. Разумеется, вслух он это пожелание высказывать не стал, ибо не в традициях российской интеллигенции столь откровенно хамить богиням. – Я не просто агент, – возразил Царевич. – Я агент поневоле. Фурии грозятся исполнить обещание, данное Веронике, и порвать меня на куски, если я не передам ей во владение Кощеев дворец со всем содержимым и молодильными яблоками в придачу.

– Это ты погорячился, – криво усмехнулся Костенко. – Кощеев замок тебе не по зубам, не говоря уже в молодильных яблоках. Слишком много у тебя конкурентов, Царевич, и здесь и там.

– Кто ж знал, что всё так нелепо обернётся, – развёл руками Иван. – Язык мой – враг мой. Однако Вероника, как женщина относительно разумная, готова удовлетвориться меньшим, а именно: Киндеряевым замком и десятью процентами урожая из Кощеева сада.

– Губа у твоей жёнушки не дура, – зловеще захохотал маг и чародей Киндеряй. – К сожалению или к счастью, она мне уже не жена, и если бы не злобные фурии, я бы вообще отвалил в сторону и не стал бы вмешиваться в дела, столь сомнительные с правовой точки зрения.

– Об этом не может быть и речи, Леонид, – взвизгнула Иштар Полесская. – Мы не можем отдать какой-то стерве десять процентов урожая.

– Ну, положим, – вовремя заметил Кляев, – речь-то пока идёт о шкуре неубитого медведя. Шараев, по слухам, уже сговорился с Кощеем и на их стороне неисчислимые силы как в Берендеевом царстве, так и в Российской Федерации.

Если судить по тому, как налилось кровью лицо Костенко, то Васька попал в самую точку. Тем не менее, горделивый Киндеряй не захотел сразу признать очевидное поражение.

– Может и тебе, пролетарий, подарить замок с десятью вагонами яблок в придачу? – Я бы взял, – охотно отозвался на предложение Киндеряя Васька. – Не век же мне в хрущобе жить. Чай не хуже я вурдалака Сени. Поселюсь в замке, посажу на цепь знакомого дракона Полудурка и буду торговать шампунем. Ни один конкурент не осмелится на меня хвост поднять.

– Полудурок – это мой дракон, – возмутилась Полесская. – Я выходил дракона, когда он умирал на моих руках. – А кто его порвал? – вскинулась Полесская. – Кто провалил всё дело на магическом холме? Да если бы не вы, негодяи, весь мир бы сейчас лежал у наших ног. Из-за вас я вынуждена была отказаться от божественного могущества и вернуться в человеческое обличье.

– Ну не знаю, – развёл руками Васька. – Если вам коровье обличье нравится больше, то тогда конечно.

Ираида Полесская, теперь уже, увы, оказывается, не богиня, обрушила на несчастного Кляева такой град ругательств, что тот даже покраснел, даром что провёл жизнь среди виртуозов матерного искусства. Из повизгиваний Полесской Царевич уяснил, что отказ от божественного статуса был платой Ирины Аркадьевны за возвращение человеческого облика, ибо, как и говорил Мишка Самоедов, повыдохшаяся с годами богиня Иштар могла существовать в Российской Федерации только в качестве никому не нужной и вдобавок ещё и не дойной коровы. А набраться могущества в Берендеевом царстве ей помёшали превратившиеся в белых волков Царевич с Кляевым. В общем, надо признать, что искусствовед была не так уж и не права в своих претензиях к оборотням-дилетантам, помешавшим малокультурными действиями преображению мира.

Слушая Ираиду Полесскую, Царевич пришёл к неутешительному выводу, что имеет дело с кришнаиткой и психопаткой в одном лице. Оказывается, Полесская собиралась ни больше, ни меньше, как создать общемировую религию, ликвидировав за ненадобностью прочие культы, и тем самым соединить все враждующие народы в одну глобальную семью. В принципе, будучи либеральным атеистом, Царевич против глобальной религии не стал бы возражать, но у него были большие сомнения, что сторонники всех прочих религий откажутся от веры своих отцов и дедов ради тощей коровы Ираиды.

– Все религии обещают рай лишь на небе, а я готова сотворить его на земле, – в экстазе вещала Ираида. – Своих ближних адептов я сделаю богами. Мы создадим новый Олимп Бессмертных, а наша паства будет мирно пастись в долинах многомерного мира, где каждый обретёт своё счастье.

– С помощью молодильных яблок? – полюбопытствовал Царевич. – А почему бы нет? – вперила в него глаза Ираида. – Разве Золотой сон – не цель человечества?

– А как же быть с явью? – подрастерялся Кляев. – Сон и будет нашей явью, – гордо ответствовала несостоявшаяся богиня Иштар.

В качестве шизофренического бреда откровения пророчицы Полесской Царевичу, как человеку склонному к парениям в воображаемых мирах, показались приемлемыми. Если судить по лицам Мишки Самоедова и Леонида Петровича Костенко, то им откровения очень нравились, но не в качестве интересного клинического случая, а в качестве новой сказки, которую следует сделать былью. Если бы Полесская в свой вселенский глобализм добавила бы ещё немого марксизма, то возможно пролетарий-интернационалист Кляев тоже бы не устоял. А так Ваське было западло состоять в одной партийно-сектантской организации с капиталистом и художником-индивидуалистом. Впрочем, хитрый Васька протестовать не стал, а даже сделал вид, что впал в задумчивость. А Царевич вслух намекнул Матери всех Богов, что и сам не прочь повысить свой статус оборотня до статуса, скажем, Аполлона Бельведерского и жить на Олимпе в дружном стаде новых бессмертных, тем более что у него перед новой властью есть заслуги, так как молодильные яблоки придумал он. То есть не совсем придумал, ибо яблоки это плод народного творчества, но Царевич был первым, кто додумался выбросить их на рынок.

Заявление Царевича было встречено Ираидой Полесской хоть и с изрядной долей подозрения, но вполне благосклонно. Костенко же Царевичев энтузиазм продолжал считать подозрительным. А сам Иван никак не мог взять в толк, каким образом совмещается в Лене Киндеряе сугубый прагматизм дельца и вора с совершенно идиотской доверчивостью к чужому шизофреническому бреду. Но, пораскинув умом, пришёл к выводу, что так, собственно, и должно быть: прагматизм торговца молодильными яблоками Костенко нуждался в бредовых фантазиях Полесской, как товар нуждается в рекламе. И чем более идиотской будет эта реклама, тем больше шансов продать товар. Ираида права в одном: на явь и правду покупателей больше нет, потребителям нужны сон и занимательная ложь.

– Я предлагаю тебе сделку, Леонид Петрович. За нашу помощь в поимке подлеца Шараева, ты отдашь нам Киндеряев замок и барана Романа.

– Баран-то вам зачем? – нахмурился Костенко. – Золотое руно требуют аргонавты, – пояснил Царевич. – Без их помощи нам трудно будет прижать Шараева в Берендеевом царстве. Да и здесь в России совсем не лишними будут полсотни готовых на всё героев. – Это опасно, Леонид, – опять высунулась Ираида Полесская. – Мы даже не знаем, откуда взялись аргонавты, и какие цели они преследуют. – Как это, откуда взялись? – возмутился Кляев. – Из литературного бреда, которым полны прилавки книжных магазинов.

На этот выпад Васьки Полесская не нашла, что возразить. А Костенко впал в глубокую задумчивость. Шараев, надо полагать, представляется Леониду Петровичу опасным противником, тем более что этот противник знал все слабые места в позиции мафиози, тогда как сам оставался практически неуязвимым для его ударов. В подобных обстоятельствах писатель был для Киндеряя ценной находкой.

– Надо действовать и действовать безотлагательно, – продолжал Царевич. – Если Шараев наладит канал сбыта яблок в больших количествах, то нас с вами не только кинут, но, скорее всего, устранят как конкурентов и лишних свидетелей.

Испугался ли Костенко прозвучавшего из уст Царевича предостережения, сказать трудно, но то, что Полесская заметно побледнела, это Иван мог видеть своими глазами. Видимо, Ирина Аркадьевна никак не предполагала, что у придуманного ею глобалистского мифа может быть и такой неприятный финал, когда богиня Иштар окажется лишней деталью в перестроенном мироздании. – Я подумаю, – сказал Костенко. – Посовещаюсь кое с кем. И сообщу вам своё решение утром.

Царевич не возражал. Суматошные последние дни здорово его утомили, а ночи, проведённые в подвалах и на роскошных ложах Берендеева царства истощили силы. Царевичу захотелось вернуться в родную и с детства привычную хрущобу на продавленный диван и вновь ощутить себя не витязем без страха и упрёка, не волком-оборотнем, а самим собой, Ванькой Царевичем, которого в родном дворе каждая собака знает. Дёрнул же чёрт Ивана в своё время пойти в писатели, хотя родители прочили его по медицинской части. Ставил бы сейчас Царевич людям клизмы и жил бы в своё удовольствие вдали от чудищ, вампиров, кощеев, магов и чародеев.

Выкинув на полпути Мишку Самоедова, странники по сказочным мирам подрулили, наконец, к родной хрущобе.

– Да, – задумчиво сказал Кляев, оглядывая с детства знакомое здание. – Прямо скажу, живём мы с тобой не в хоромах.

– Ты мне другое скажи, – зевнул во всю пасть Царевич, – откуда у тебя в дружках завёлся дракон?

– Полудурок, это тот самый дракон, которого мы покусали на холме. Я его слегка подлечил живой водой, и он у меня стал как новенький.

– А живую воду где взял? – насторожился Царевич. – Выменял на серебро у одной знакомой кикиморы, – нехотя признался Кляев. – Десять пуль пришлось на эту стерву потратить, а дала она мне той воды всего ничего.

– Воду всю израсходовал? – Всю, до капли. Полудурка-то мы с тобой здорово потрепали. Зато я две канистры самогона у Кабанихи прихватил и считай что даром. Самогоночка-то у Егоровны первый сорт.

– «Москвич» твой стоит у подъезда, – кивнул Царевич, которому сейчас было не до самогона.

Брошенный на пустыре фургончик кто-то из соседей опознал и перегнал во двор, спасая тем самым от раскулачивания и шкодливых мальчишеских рук. Обрадованный Васька занялся своей вновь обретённой собственностью, а Царевич устало побрёл на второй этаж в родную квартиру, в надежде провести спокойную ночь. Увы, Ивановым надеждам, похоже, не суждено было сбыться, ибо на лестничной площадке его поджидала женщина, на этот раз одетая, в которой он без труда узнал Ларису Сергеевну, супругу пребывающего ныне в козлином состоянии Синебрюхова.

– Я вас умоляю, Иван Иванович, – заломила руки Лариса Сергеевна. – Только вы можете спасти моего мужа.

Царевичу не оставалось ничего другого, как пригласить женщину в квартиру, дабы не давать пищу для сплетен и пересудов соседям по подъезду, которые, надо полагать, уже обратили внимание на красивую женщину, обивающую в сильном волнении порог писателя-развратника.

Лариса Сергеевна приглашением воспользовалась, но вопреки ожиданиям Ивана в ванну не полезла, из чего он заключил, что пришла к нему не нимфа, а обычная учительница, озабоченная пропажей мужа. – Чаю хотите? – спросил обрадованный этим обстоятельством Царевич, которому именно сегодня не хотелось возиться ни с нимфами, ни с нимфоманками.

Как отменно любезный кавалер Царевич проводил даму в зал и посадил в кресло, а сам отправился на кухню, обдумывать создавшуюся ситуацию. Синебрюхова ему, конечно, было жаль, но ещё больше он сочувствовал несчастной Ларисе Сергеевне, которую злобные вакханки обрекли на жизнь в буквальном смысле по пословице: «Любовь зла, полюбишь и козла». Любовь любовью, но, согласитесь, подобная метаморфоза таит в себе для интеллигентной женщины массу неудобств. Она, в некотором смысле, понижает её статус в глазах окружающих до абсолютно неприличного. Рождает непристойные слухи, наконец. Конечно, Синебрюхов не простой козёл, а говорящий, и среди козлов вполне мог бы сойти за интеллигента, но в данном конкретном случае для Ларисы Сергеевны это слабое утешение. – Его заколдовали, – со слезой выдохнула Лариса Сергеевна, принимая из рук хозяина чашку с чаем.

– Я в курсе, – кивнул головой Царевич. – Но ведь вы, если мне не изменяет память, были участницей шабаша вакханок?

– Меня тоже заколдовали, – нервно дёрнулась Лариса Сергеевна. – Это его работа. Он преследует нас повсюду, во всех мирах.

– А кто он? – слегка встревожился Царевич. – Маг и чародей Магон, вы его конечно знаете.

Магона Царевич действительно знал, в том смысле, что он его сам и придумал. Другое дело, что этот чёртов Магон никакого отношения к Берендееву царству не имел, а был героем самого первого романа Царевича под названием «Заколдованный замок». Роман был слабеньким, жутко романтичным и чуждым всякого цинизма, поскольку писался во времена почти застойные. Если Царевич не ошибался, то героиню романа звали Изольдой. Злой колдун Магон изгнал её из родного замка, превратив в нимфу Серебряного ручья. Точнее, он её утопил в этом ручье, а уж потом она с помощью доброй феи Морганы метаморфизировала в нимфу. А мужа этой самой Изольды Магон действительно превратил в козла. Вся эта печальная история на том бы и закончилась, если бы в негативный процесс не вмешался бы королевич Жан, который разобрался с отморозком чародеем по полной программе. Линия Изольды и её мужа не была главной в романе, и именно поэтому королевич, он же добрый молодец в смысле доблестный рыцарь, женился вовсе не на Изольде, а на прекрасной Веронике, которая тогда не только не была ведьмой, но даже не имела претензии ею стать.

– Я же убил этого Магона. А голову его велел спрятать гномам в самой дальней и глубокой пещере, чтобы она никогда не срослась с туловищем, утопленным, если не ошибаюсь, на дне морском.

– Увы, он воскрес, – всплеснула руками Изольда. – Мы вынуждены были бежать от него в другую страну и другую эпоху, но вы же знает коварство Магона, он настиг нас и здесь, вновь превратив меня в нимфу Лесси, а моего дорогого супруга рыцаря Ательстана в козла. – Если я вас правильно понял, то вы не Лариса Сергеевна Синебрюхова, учительница средней школы, а графиня Изольда, попавшая к нам по воле злодея Магона? – Разумеется, – вскинула брови заколдованная графиня.

– Но в таком случае и я не Иван Царевич, а доблестный рыцарь королевич Жан? – А разве вы этого не знали? – мило улыбнулась графиня Изольда. – Хотя, если честно, я сама узнала о своём прошлом совсем недавно от феи Морганы, и мне сразу всё стало ясно: и почему я стала нимфой Лесси и зачем приходила к вам четыре дня назад.

– Но, если мне не изменяет память, ваш супруг не был тогда, ещё козлом? – Я предчувствовала, что он им станет. Вас, наверное, шокировало, что я пришла к вам голой и без спроса залезла в ванну. Но ведь нимфы не могут долго обходиться без воды, и носить одежду среди них не принято. Я полагала, что, увидев меня, вы всё вспомните, хотя фея Моргана предупреждала, что Магон заколдовал и вас.

– А кто она такая эта фея Моргана? – рассердился Царевич на вмешательство в свою жизнь очередной волшебницы.

– Вы забыли свою красавицу Веронику? – ужаснулась графиня Изольда. – Она ведь и есть фея Моргана. Боже, как забывчивы мужичины.

Боже, как изменчивы женщины. С какой стати Царевич должен помнить бред, пусть и свой собственный, но пятнадцатилетней давности. Допустим, одурев от любви к Верке, он мог вообразить её кем угодно, даже богиней Венерой Милосской, но какое отношение всё это имеет к нынешнему Ивану Царевичу? И при чём здесь скажите, королевич Жан?

Иван как-то ужё притерпелся к мысли, что в Берендеевом царстве он может превратиться и в волка, и в жеребца, и ещё невесть в кого, но у подобных метаморфоз была вполне реальная изначальная основа, а именно: гражданин Российской Федерации Царевич, а теперь вдруг выясняется, что Царевич, это не реальность, а всего лишь метаморфоза, а реальность, это какой-то там королевич Жан, родившийся неизвестно где и непонятно от каких родителей.

– Когда фея Моргана дала мне почитать ваш роман «Заколдованный замок» у меня прямо-таки глаза открылись, и я сразу поняла, что сама я Изольда, а человек называющий себя Александром Александровичем Шараевым, это и есть жестокий и ужасный чародей Магон, жаждущий властвовать над миром с помощью сил ада. – Какой кошмар, – только и сумел выговорить Царевич.

– Вы правы, – кивнула головой графиня Изольда. – Магон ужасный злодей. И невероятно могущественный маг, ведь это он заставил вас найти дорогу в Берендеево царство. – Зачем? – тупо удивился Иван. – Чтобы почерпнуть там зло.

– А что, в нашем мире дефицит на этот продукт? – Нынешнее зло не обладает магической силой, – пояснила графиня Изольда.

Из всего этого бреда Царевич твёрдо усвоил и воспринял только то, что фея Моргана, ведьма Вероника и его супруга Верка, это одно лицо. Не приходилось так же сомневаться, что она использует в своих целях несчастную Ларису Сергеевну, предварительно запудрив ей мозги. Что сделать было, вероятно, совсем нетрудно, ибо российская учительница весьма неуютно чувствовала себя сначала в шкуре нимфы, а потом вакханки, поскольку оба эти образа не вполне соответствовали её сути. Зато образ графини Изольды был как на неё сшит, и сразу же расставил по своим местам все невероятные и неприятные события, случившиеся с Ларисой Сергеевной. Пятнадцать лет назад Царевич не был ещё знаком ни с Синебрюховым, ни с Ларисой Сергеевной, которая в ту пору ещё пребывала в нежном подростковом возрасте, а потому ну никак не мог использовать эту пару в качестве прототипов своих героев графини Изольды и графа Ательстана. Роман «Заколдованный замок» так бы и почил в бозе где-нибудь на полках солидных книжных шкафов, если бы коварной Верке не пришло в голову использовать его сюжет для своих тайных и наверняка некрасивых делишек.

– Ладно, – решительно поднялся с кресла Царевич. – Мы сейчас навестим с вами ведьму, в смысле фею Моргану, и выясним у неё судьбу вашего мужа. – Увы, – всплеснула руками графиня Изольда. – Я не знаю её адреса.

– Зато я знаю, – решительно направился к дверям Иван. – И будьте уверены, ваше сиятельство, выведу эту фурию на чистую воду.

Васька Кляев всё ещё возился со своим «Москвичом». Брать его с собой Царевич не собирался, дело было семейное, чреватое скандалом, в котором Ваське участвовать ни к чему. Кляев скосил плутоватые глаза на Ларису Сергеевну, ехидно подмигнул Царевичу и без разговоров отдал ему ключи от Уазика. – Погоди, я только канистры достану, – спохватился он в последний момент.

Канистры были солидные, литров этак на двадцать каждая, и Царевич головой покачал по поводу предстоящей Васькиной гульбы. По его прикидкам продлиться она могла не менее недели, если, конечно, не вмешается Галька и не выльет часть ценного продукта в унитаз.

– Лорд Базиль всё так же добр и предупредителен, – сказала графиня Изольда, усаживаясь на переднее сидение рядом с Иваном.

– Какой ещё лорд Базиль? – Ваш друг, – вскинула удивлённые глаза графиня. – А как поживает его добродетельная и прекрасная супруга принцесса Халима?

– Спасибо хорошо, – только и сумел ответить Иван, которого в эту минуту стал раздирать абсолютно неуместный смех.

Зачислить в аристократическое сословие потомственного пролетария Ваську Кляева, это ещё куда ни шло, но вот его сварливая супруга Галька в качестве прекрасной принцессы Халимы, это уже явный писательский перебор. Впрочем, пятнадцать лет назад Галька смотрелась будь здоров, и в её облике действительно было что-то восточное.

Царевич с трепетом душевым нажал кнопку звонка и с замиранием сердца услышал, как щелкает замок, открывающий вход в чертоги, расположенные, к слову, в Берендеевом царстве. Каким образом Верка умудряется жить во дворце Мокрухи, а плату вносить лишь за три паршивые комнатёнки, Царевич понятия не имел. Узнали бы коммунальщики про такой беспредел, ведьме не поздоровилось бы. – Мне фею Моргану, – сказал вежливо Царевич брюнетистой фурии.

В помещение его впустили, но это уже был не Мокрухин дворец, а Киндеряев замок.

Впрочем, не исключено, что Верке удалось соединить два капитальных сооружения в одно и добавить к ним три российские комнаты вместе с сортиром и ванной, стоивших Ивану, надо сказать, немало испорченной крови. Конечно, если ты едина в трёх лицах как дракониха о трёх головах, то и помещение тебе требуется соответствующее статусу. Царевич едва не заблудился в бесчисленных залах и комнатах, а у Ларисы Сергеевны, тоже придавленной неземной роскошью, закружилась голова.

Фея Моргана, она же ведьма Вероника, она же Вера Михайловна Царевич плескалась в бассейне, отделанном мрамором и золотом и поражающим простого российского обывателя прямо-таки царской роскошью. Во всяком случае, Царевич был поражён, но выставлять на показ мещанское воспитание в аристократическом обществе он не стал. Тем более что явился он в сказочный дворец бывшей жены не в качестве зачуханного жизнью писателя, а как раз в образе королевича Жана, который подобных дворцов видел-перевидел.

Фурия усадила гостей под пальмой, на которой красовались два здоровенных попугая. Иван на всякий случай проверил, нет ли на пальме ещё и негров, но кроме кокосов ничего больше не обнаружил. Оставалось только надеяться, что эти кокосы не упадут ему на голову, когда он, как последний дурак, сидит под пальмой в средней полосе России да ещё в предзимнее время.

Набежавшие невесть откуда служанки привели фею Моргану в товарный вид и представили пред очи доблестного рыцаря и королевича. Царевич с интересом разглядывал свою супругу, одетую в нечто невероятно роскошное, воздушное и прозрачное. Собственно, по его мнению, так и должны были одеваться феи, а то, что перед ним фёя Моргана, а не ведьма Вероника, он сообразил сразу.

– Доблестный рыцарь королевич Жан дал согласие помочь моему мужу благородному Ательстана вновь обрести подобающее обличье.

– Чары проклятого Магона рассеялись, – подтвердил слова графини Изольды королевич Жан. – Я готов как и в былые времена штурмовать замки и покорять сердца красавиц.

Лицо феи Морганы омрачилось. Возможно, её огорчила чрезмерная прыть доблестного рыцаря по части красавиц и их нежных сердец. Царевич решил на всякий случай попридержать расшалившийся язык во избежание крупного скандала. – Ваше легкомыслие, благородный Жан, для меня не новость. Что же касается графа Ательстана, то проклятый Магон наложил на него сложнейшее заклятье, с помощью не только фурий, но и вакханок. И если с фуриями мне удалось договориться, то вакханки находятся вне моего попечения. Возможно графине Изольде удастся склонить их к сотрудничеству.

– Увы, – развела руками графиня. – Я обращалась к ним за помощью, но они колеблются, боясь ослушаться великого Магона и колдунью Ираиду. – С Ираидой мы всё уладим, – легкомысленно пообещал королевич Жан. – А вот что касается козла… в смысле благородного графа Ательстана, то я надеюсь, что фея Моргана поможет нам извлечь его из Берендеева царства. – Несомненно, – кивнула головой Верка. – Благородного Ательстана я беру на себя, но не забывайте и о Магоне, он в любую минуту может вмешаться в наши дела. Не говоря уже о чародее Киндеряе.

– Киндеряй будет сохранять нейтралитет, – заверил озабоченную фею Царевич. – Мы с ним почти договорились. К тому же он лично заинтересован, чтобы благородный Синебрюхов обрёл наконец человеческий облик. – В таком случае, – поднялась с кресла из слоновой кости фея Моргана. – Я жду вас с вакханками завтра в это же время. И да сопутствует вам удача.

Царевичу не оставалось ничего другого, как сделать умно-благородное лицо вслед удаляющейся фее. Всё та же брюнетистая фурия вывела их из лабиринта роскоши и царства магии в нашу убогую российскую действительность.

– Ну что же, – сказал королевич Жан, расправляя камуфлированные плечи. – Дело сдвинулось с мёртвой точки, думаю, что не пройдет и суток, как ваш супруг, благородный Ательстана, сможет заключить вас в свои объятия.

Графиня Изольда покраснела, не исключено, впрочем, что от досады, а не от смущения, но Царевич уже до того устал, что просто неспособен был реагировать на авансы даже очень красивых женщин, тем более что этих авансов возможно и вовсе не было.

Доставив графиню к месту временного проживания, которое, к слову, находилось в одном с Самоедовской квартирой доме, Царевич благополучно убыл к родным пенатам, получив в награду от графини слезу благодарности на грудь. На третьем этаже, где проживал со своей дражайшей половиной Кузин, происходило что-то, очень похожее на скандал, во всяком случае, потолок над головой Царевича сильно вибрировал, что, впрочем, не помешало его отдохновению, хотя и слегка удивило. Кузин был тихим, прямо таки образцовым соседом, не склонным к разухабистому питию и дебошам. О супруге его Иван тоже худого слова не сказал бы. А тут на тебе, такие африканские страсти. Впрочем, не исключено, что в Кузинской квартире отмечают чей-то день рождения.

Мысли по поводу чужих семейных радостей, так же как и доносившийся сверху шум, не помешали Царевичу провалиться в пропасть сна и провести там всю ночь, прихватив ещё и утро чуть не до самого полудня. Проснувшись, Царевич с удивлением обнаружил, что потолок его квартиры продолжает опасно вибрировать. Конечно, не исключалось крайне редкое для этих мест землетрясение, но не могло же землетрясение продолжаться всю ночь без перерыва, не говоря уже о семейном торжестве, которое обычно редко доживает до полуночи по причине иссякания спиртосодержащих напитков.

Размышления Царевича прервал звонок в дверь, вызвавший в хозяине неоднозначную реакцию. Встречу графине он назначил на три часа по полудни и никак не хотел менять свои планы в угоду чрезмерной настойчивости заполошной дамы. К счастью, это был всего лишь Васька Кляев, но зато в совершенно искривлённом и донельзя истрёпанном виде.

– Ты что, на вакханок нарвался? – удивился Царевич. – Хуже, – почти простонал Кляев, падая в поспешно придвинутое хозяином кресло, – гоблины, ну гады, ввек им этого не прощу, баклажанам волосатым.

– Так это они тебя так отделали? – Галька, – всхрапнул Кляев. – Чуть живой, понимаешь, ушёл. – Самогонки вчера перебрал, – догадался Иван. – Ну, будешь теперь знать, как пить. – Кой чёрт самогонки, – взъярился Кляев. – Говорю же, гоблины мне её подменили, пока я в Киндеряевом замке с Уазиком возился.

– Да чем подменили-то? – рассердился Царевич. – Сам знаешь, жеребец, – огрызнулся Васька. – По твоей милости чуть Богу душу не отдал. Я тебе человек как-никак, а не копытное. Слушай, а почему у тебя потолок ходуном ходит?

– А чёрт его знает, – пожал плечами Иван, глядя на качающуюся люстру. – Кузины, похоже, день рождения празднуют.

– И давно празднуют?

– С вечера принялись, и никак остановится не могут.

Кляев вдруг заржал совершенно одичавшим жеребцом, едва при этом не выпав из кресла. Царевич смотрел на его веселье с опаской. Вполне мог Васька тронуться умом или захворать белой горячкой.

– Какой там белой горячкой, – оборвал смех Кляев. – У меня уже неделю по твоей милости капли спиртного во рту не было. Это я Кузина угостил за то, что он моего «Москвича» с пустыря перегнал.

– Обе канистры ему отдал? – поразился чужой щедрости Царевич. – Ну, ты, Ванька, тупой, не даром пошёл в писатели. Пол-литра я налил Кузину всего навсего. А сам, может, грамм двести опрокинул, ну и Гальки, чтобы не рыпалась, налил грамм сто. И всю ночь как заведенный по твоей милости. Тоже, наверное, у соседей люстра качалась.

До Царевича, наконец, дошло, чем гоблины подменили Кабанихину самогонку. Смеялся он так долго, что Кляев не выдержал и пнул его босой ногой в лодыжку. – Будешь знать теперь, как над чужой бедой зубы скалить, – сказал он Кляеву, отсмеявшись. – Лорд Базиль.

Васька на «лорда» обиделся, зато услышав, что женат на принцессе Халиме, смеялся так долго, что Царевич уже начал подумывать о вызове «Скорой помощи». – Слушай, – опомнился Кляев внезапно. – Не дай бог, эта нимфоманка ляпнет Гальке про дворянское происхождение, а мне потом хоть топись. И так каждый день пилит по поводу улучшения жилищных условий. А где я такие деньжищи заработаю.

Царевич разделял Кляевские опасения. Психоз, охвативший Ивановых знакомых, имел тенденцию к расширению, и надо было принимать срочные меры, чтобы придушить его в зародыше, не дав распространиться на всю страну. Правда, какие именно меры надо принимать, Царевич понятия не имел. Народ явно сходил с ума, но каждый норовил свихнуться на свой особый манер, потеряв присущее нам вроде бы от рождения чувство соборности и коллективизма. – Кипит наш разум возмущённый, – пропел Васька, спускаясь по лестнице, и, скорее всего, в оценке общей ситуации был прав.

Разум российских граждан, взбаламученный перестройкой и реформами, вскипел до такой степени, что грозил сорвать крышку котла, тем более что гайки, удерживающие эту крышку, в последнее время сильно ослабли и готовы были совсем отвинтиться с прискорбными для человечества последствиями.

– Видал хоромы, – указал Кляев на возводившийся неподалёку от хрущобы шикарный дом. – Этот будет покруче Самоедовского. Галька моя как пройдёт мимо него, так потом весь день шипит и пенится.

– Бросай пить, – посоветовал Царевич. – И копи деньги на квартиру. – Правильно, – взъярился Кляев. – Я буду копить, а они воровать, кто, интересно, из нас быстрее придет к финишу?!

Ответить Кляеву Царевич не успел, поскольку сразу же по выезде на главную городскую магистраль Уазик тормознул расторопный гаишник. Можно было бы махнуть рукой на чужую настойчивость, но, к сожалению, путь самозваным спецназовцам преградили две милицейские машины, и оттуда высыпали ребята в камуфляже и с автоматами в руках. Путь назад тоже был закрыт, не оставалось ничего другого, как тормозить и выбираться на свет божий с поднятыми вверх руками.

– Доигрались, – прошипел побелевшими губами Царевич. – Сейчас они с нас снимут волчьи шкуры.

Не приходилось сомневаться, что милиция действует по чьей-то наводке. И этим доброхотом мог быть только Леонид Петрович Костенко, у которого были свои люди и во властных и в правоохранительных структурах. Вот и доверяй после этого мафии. Царевичу уже чудилась статья за ношение огнестрельного оружия и присвоение госимущества в виде камуфляжа и милицейской машины, но Васька Кляев был почему-то абсолютно спокоен и не только не вылез навстречу подошедшему гаишнику, но даже и двери, не открыл, а только грозно рыкнул в окно:

– Ну, что ещё за фокусы? – Ваши, документы, – не остался в долгу амбал с красной как вареная свёкла физиономией.

Никаких документов ни у Царевича, ни у Кляева конечно не было. То есть документы были в виде прав на вождение автомобиля и паспортов российских граждан, но с подобными ксивами можно было отмахнуться разве что от дружинников ушедших в лету советских времён. Не приходилось сомневаться, что хамский тон «лорда Базиля» ещё отольётся обоим горючими слезами, когда обозлённые витязи внутренних дел опознают в камуфлированных аферистах писателя и пролетария, по статусу своёму ненаделённых никакими льготами.

Кляев, как ни в чём не бывало, полез за отворот куртки и достал оттуда какие-то корочки. Царевич в ожидании громкого милицейского рыка даже прикрыл глаза, но рыка не последовало. – Виноват, товарищ майор, накладка вышла.

Голос, произнёсший эти слова, принадлежал вовсе не Кляеву, как это можно было предположить, исходя из сложившейся ситуации, и донельзя удивлённый Царевич открыл глаза. – Устроили тут водевиль на дороге, – запыхтел от возмущения Кляев. – Срываете важное правительственное задание. Передайте своему начальству, что в случае ещё одного вашего вмешательства в проводимую нами секретную операцию, мы будем вынуждены доложить в Москву о неполном служебном соответствии руководства местного УВД.

Гаишник взял под козырек, и что-то крикнул перекрывшим дорогу амбалам с автоматами. Через секунду путь был свободен. Царевич тупо смотрел вслед отъезжающим в великом сраме милицейским витязям и никак не мог взять в толк, наяву всё это происходит, или он грезит.

– А кто здесь майор? – спросил Царевич после долгого молчания. – Ну я майор, – гордо сказал Кляев, бросая корочки на колени обомлевшему интеллигенту. – Прикажешь в моём возрасте ходить в лейтенантах.

Ничего, разумеется, товарищу майору Царевич приказывать не собирался, а корочки он и вовсе взял в руки с трепетом душевным. Документ был самым что ни на есть натуральным, с двуглавым орлом и горделивой надписью «Федеральная служба безопасности», и принадлежал этот документ, если верить Ивановым глазам, майору Кляеву Василию Ивановичу, что подтверждалось не только грозными печатями, но и фотографией, где лорд Базиль был изображён не только во всей красе, но и в мундире при погонах. Но самым удивительным в документе был вкладыш, где чёрным по белому предписывалось всем властным структурам и правоохранительным органам, общественным организациям и частным лицам оказывать всяческое содействие майору Кляеву в его нелёгкой миссии. А уж при виде подписи на вкладыше у Царевича едва глаза на лоб не полезли. Страшно даже сказать, кому принадлежала эта подпись, тем более что и предписание было строго секретным.

– Мама дорогая, – только и сумел вымолвить Иван, глядя на сделанные уверенной рукой завитушки.

Царевич легко смирился с метаморфозой, превратившей друга детства в волка невероятной величины, способного сразиться с трёхголовым драконом Полудурком, но в то, что Васька Кляев окажется майором ФСБ, его разум, пусть даже и возмущённый, верить категорически отказывался.

– Вот уж не думал, что всю жизнь прожил рядом с сексотом, – не удержался Царевич от диссидентской реплики.

– От сексота слышу, – не остался в долгу майор Кляев. – Ты пошарь в своих карманах, может, найдёшь что-нибудь интересное.

Иван упрашивать себя не заставил и действительно извлек из камуфляжа удостоверение аналогичное Васькиному, с которого, однако, глянули на растерявшегося писателя до боли знакомые глаза, наполненные скорбью и скепсисом по поводу несовершенства мира этого, а возможно и того. Иными словами, на документе красовалась фотография самого Ивана, тоже в военной форме и при майорских погонах. Царевич никогда майорских погон не носил и уж тем более не фотографировался на документ в столь значительном и строгом обличье. – Фальшивка, – пришёл Царевич к неутешительному выводу. – Ты хоть соображаешь, дурья голова, чем для нас всё это может обернуться? Стоит только дядям из УВД послать запрос в ФСБ, как ты, аферист, десятью годами не отделаешься. – Попрошу не оскорблять при исполнении, – огрызнулся Васька. – Документы я получил от Вадима Гораздовича Матёрого, а он к ФСБ имеет самое прямое отношение. – Какое отношение, – закипел возмущённым чайником Царевич. – Ты в своём уме? – Конечно в своём, – пожал плечами Васька. – Вадим Матёрый в органах полторы тысячи лет служит, так что никаких тайн для него в Федеральной службе безопасности нет, как и закрытых дверей, между прочим.

Царевича после Васькиных слов даже затрясло от возмущения. Ну, псих же, натуральный псих! Какое отношение наши фсбэшники имеют к Белым Волкам, у которых шефом сам Перун Громовержец.

– Тёмный ты, Царевич, – вздохнул Васька. – Воображения тебя не хватает, даром что писатель. Спецслужбы, брат, как и мафия, бессмертны. А Белые Волки, это фсбэшники языческих времён. Кому, по-твоему, сподручней бороться с вампирами, ведьмами и чародеями, нашим фсбэшникам, которые в магии ни бельмеса не понимают, или Вадиму, который века на упырях специализируется.

– Да ты пойми, чудак-человек, – вскинулся Царевич, – они же сказочные персонажи, в крайнем случае, исторические, то есть давно и надёжно умершие, какое отношение они могут иметь к ФСБ Российской Федерации?

Царевича до глубины души возмутило Кляевское легковерие и скудоумие. Взрослый человек, а не понимает самых очевидных вещей. Получил насквозь фальшивую бумажку и теперь вцепился в неё как младенец в погремушку. Ну не может писатель Иван Царевич в одночасье стать майором ФСБ, и никакие липовые бумажки этой ситуации изменить не в состоянии. – А оборотнем ты можешь быть, Ванька, а жеребцом, а королевичем Жаном? – Но это же всё фантомы, Васька, как ты этого не понимаешь!

– Всё я понимаю, Царевич. Фантомы! Родина прикажет тебе стать майором, и станешь, никуда не денешься. А то, понимаешь, все в упыри норовят, в вурдалаки, в вампиры, чтобы кровь сосать у трудового народа. А как за руку их гадов схватишь, так сразу – мы фантомы. С нас спросу нет. А вот и есть спрос, Царевич, и ещё какой спрос, можешь мне поверить. Белые Волки, это, брат, контора на все времена и на все миры, реальные и воображаемые. Не знаю, то ли наши фсбэшники в Белых Волках служат, то ли Белые Волки числятся нашими фсбэшниками, но можешь не сомневаться, что в списках Конторы мы с тобой значимся, и на любой запрос ответ будет получен положительный.

– Откуда ты знаешь? – спросил Царевич, поражённый уверенным тоном Кляева. – Так я ведь три дня среди этих ребят толокся, пока ты в подвале на сексуальные фантазии исходил. Не скажу, что всё там у них не понял, но видел я такое, что никакой писатель не придумает. Разумеется, с меня взяли подписку о неразглашении.

Если судить по Васькиному лицу, то, похоже, он не врал, хотя, не исключено, что искренне заблуждался. Надо же придумать: Контора, Белые Волки. Хотя, если раскинуть мозгами, откуда-то же взялся Вадим Матёрый. Ведь никаких Белых Волков в романах Царевича не было, он сам, а точнее его лирический герой, вершил там суд и расправу над нечистой силой и одаривал всяческими благами тех, кто, по его мнению, этого заслуживал. Какое-то дикое стечение обстоятельств привело к тому, что герои писателя Ивана Царевича стали обретать плоть и кровь. Иван винил в этом самого себя, своё необузданное воображение и тот литературный приём, с помощью которого он стал наделять сказочных персонажей чертами реально существующих людей. С другой стороны, по иному ведь и быть не могло, в том смысле, что писателю неоткуда больше черпать образы, как из реальной жизни. Любой созданный воображением писателя герой, хоть положительный, хоть отрицательный, просто не может не нести в себе черты людей реальных. И вся эта нечисть появилась на страницах его романов только потому, что и в реальной жизни бал стали править люди, мягко говоря, невысоких моральных качеств. И уж в этих-то проявлениях явного аморализма вряд ли можно обвинять Царевича. Как нельзя его обвинять и в том, что он единственный писатель в России. Писатели были, есть и будут. И пока существует реальное зло, будет и зло виртуальное. Но если есть связь между реальным человеком и образом, где последний играет подчинённую, зависимую роль, то почему не предположить, что существует и связь обратная, когда образы начинают диктовать реальному человеку свою волю. И надо полагать, возникла эта обратная связь не вчера. И если с реальными преступниками можно бороться, то что же делать с виртуальными образами, которые начинают диктовать людям нормы поведения, весьма далёкие от норм морали. Как прикажете бороться с неуловимыми виртуальными преступниками, которые неподвластны российским законам? Конечно, можно поприжать, а то и просто извести писателей, но, во-первых, всех не перевешаешь, а во-вторых, быть может, без этой прямой /человек-образ/ и обратной /образ-человек/ связи вообще невозможно функционирование общества. Ведь распадается связь времён. Настоящее, потерявшее прошлое, даже в мифологической его составляющей, теряет надежду на будущее. Отсюда вывод: человечество должно обладать способами борьбы не только в мире реальном, но и в мире виртуальном. И Белые Волки вполне могут быть инструментом этой борьбы. Правда, не совсем понятно, с какой такой стати Царевич с Кляевым были внесены в списки Конторы да ещё в столь пристойном майорском звании?

В конце концов, на месте шефа Конторы, кем бы он там ни был, смертным или бессмертным, Царевич учинил бы спрос с легкомысленного писаки, по вине которого началась вся эта катавасия с метаморфозами. Одно из двух: либо спрос с Царевича предполагается по завершению дела, либо дело вовсе не в Иване и подобные метаморфозы случаются часто, и в Конторе не хватает кадров, чтобы с этим бороться. Но если справедлив второй вариант, то значит мы на пороге конца Света, с вселенской разборкой между чистыми и нечистыми. Не исключено, правда, что разборка эта вечная, и, следовательно, люди, так или иначе в неё ввязавшиеся демобилизации не подлежат. Подобная перспектива не то чтобы ужаснула новоявленного майора ФСБ, но заставила его призадуматься. Как истинный либерал Царевич органы не любил, правда Контора, о которой вскольз упомянул Кляев, вряд ли занималась политическими распрями, по той простой причине, что границу между Добром и Злом по идеологическому принципу пытались провести многие, но никому это пока не удалось и вряд ли удастся, а будущем, значит Контору в первую очередь должны волновать принципы моральные, ибо именно они являются сутью Добра, а их отрицание неизбежно приводит вас в лагерь Зла. Не то, чтобы Царевич был завзятым моралистом, но особо крупных подлостей за ним не числилось. В любом случае на стороне сил Зла он мог оказаться только по недоразумению, тогда как пребывание в майорах вселенской службы по защите Добра ему бы даже польстило.

Пока Царевич решал сложные философские и морально-этические проблемы, не ведающий сомнений майор Кляев домчал его до бастиона Зла, в котором пребывал в мучительных раздумьях мафиози Костенко.

– Прокололись мы с этими фсбэшными корочками, – вздохнул Царевич, окидывая озабоченным взором чужие хоромы. – Леонид Петрович не рискнёт теперь идти с нами на сделку.

– По-твоему, лучше было бы сейчас куковать на нарах, – обиделся Кляев. – К тому же вряд ли милицейские начальники при нынешнем раскладе сил в верхах осмелятся крышевать Костенко от ФСБ. Это уж совсем надо без головы быть.

В Васькиных словах был, конечно, свой резон, но дело-то тут не в крышеваниии, а в простой утечке информации. Для Костенко достаточно было намека, что в лице писателя и пролетария его пасут спецслужбы, как он сразу же спрячет все хвосты.

В Костенковском доме агентов Конторы уже ждали и встретили с отменной любезностью. На круглом лице мафиози была старательно приклеена добродушнейшая из улыбок, которая, впрочем, никак не вязалась с озабоченными глазами. Ираиды в комнате не было, что нисколько не огорчило Царевича. Зато присутствовал Валерка Бердов с синяком, но теперь уже под правым глазом. То ли известный писатель заменял мафиози боксёрскую грушу, то ли его старательно гримировали перед тем, как представить пред очи коллеге по писательскому цеху. Бердов за последние дни здорово спал с лица и тела, что, на взгляд Ивана, пошло ему только на пользу.

– После некоторых раздумий, – начал без предисловий Леонид Петрович, – я решил принять ваше предложение, во всяком случае, частично.

– Что значит, частично?! – возмутился Кляев. – Я готов вам отдать золотого барана и Киндеряев замок, но десять процентов от реализации молодильных яблок, это слишком много.

– Ну, знаете ли, Леонид Петрович, – возмутился Царевич. – Это же просто смешно. Киндеряев замок и без того в руках ведьмы Вероники, а что до барана, то он нужен не нам, а аргонавтам Язона. Выходит, мы должны на вас даром ноги бить. – Ну, хорошо, – со скрипом предложил Костенко, – три процента. Поймите же, господа, у меня компаньоны. – А что они могут, ваши компаньоны, – возмутился Царевич. – Без нашей помощи у вас нет никаких шансов. Я вообще считаю, что при нынешнем раскладе нет смысла суетиться менее чем за сорок процентов.

– Но позвольте, – взорвался прижимистый мафиози. – Это же грабеж среди бела дня. – Я вам удивляюсь, Леонид Петрович, – всплеснул руками Царевич. – Сидите в абсолютном минусе без сил, без средств, да ещё и пытаетесь ставить условия людям, которые способны вам помочь. Если бы не баран Роман, который так понравился нашему союзнику Язону, мы бы вообще не стали с вами связываться.

– Сил у меня хватит, чтобы стереть вас в порошок, господа хорошие, – взъярился мафиози. – Вы ещё не знаете, с кем связались. Меня прикрывают люди из федерального центра.

– Нас побить, побить хотели, нас побить пытались, а мы тоже не сидели, того дожидались, – пропел Кляев.

– Шестьдесят процентов, – в очередной раз повысил ставку Царевич. – Мы ведь тоже не сироты, Леонид Пётрович, и подтверждение этому вы можете найти у ваших осведомителей в УВД.

Царевич решил играть ва-банк, ибо ничего другого в создавшейся ситуации ему не оставалось.

– Ваши документы фальшивые, – не очень уверенно возразил Костенко, чем окончательно убедил Царевича в правильности выбранной тактики. Мафиози был уже в курсе случившегося на дороге с милицейскими витязями конфуза. – А шкуры, – хмыкнул Кляев, – они, по-твоему, тоже липовые?

– Вы работаете на Матёрого? – прищурился Киндеряй.

– Если бы мы работали на Матерого, то с какой стати мы с тобой стали бы договариваться о дележе добычи. Цель Матёрого – прихлопнуть контрабанду, и тебе она хорошо известна, Леонид Петрович.

– Вы блефуете, – оскалился мафиози. – Я вас выведу на чистую воду. Ты здорово рискуешь, Царевич, и рискуешь головой. А этого твоего шоферюгу я на куски порву.

– Попрошу не оскорблять, – рявкнул неожиданно даже для Ивана Кляев. – Я тебе не шоферюга, а лорд Базиль, а это королевич Жан, наследник престола Беохотии, одного из самых могущественных королевств из всех существующих во вселенной.

Костенко открыл рот, потом закрыл его. Лицо Валерки Бердова пошло красными пятнами. Царевич, мягко говоря, тоже был удивлён Васькиным выпадом, но хранил подобающее случаю высокомерное молчание. В конце концов, когда вас аттестуют столь высокопарно, то вам остаётся только щёки надувать да напрягать мозги в поисках выхода из дурацкого положения, в которое вас столь неосторожно поставили. Конечно, Костенко не настолько глуп, чтобы поверить в Кляевский бред и опомнившись от чужой наглости, он немедленно потребует доказательств, а Ваське крыть это требование будет нечем. Придется быстренько уносить ноги из логова зверя, и хорошо, если дело обойдётся без стрельбы.

Костенко, наконец, обрёл себя и захохотал, хлопая ладонями по ляжкам. Валерка Бердов тоже расплылся в снисходительной улыбке интеллигента простившего пролетарию его неудачную попытку прорваться с суконным рылом в калашный ряд.

– Я знаком с Иваном Царевичем вот уже почти двадцать лет, – сказал Бердов. – Ты погорячился, Василий.

– А я знаю королевича Жана чуть не с самого рождения, – усмехнулся Кляев. – И что с того? Ты ведь вообще близорукий, Валерий. Десять лет прожил с женщиной, даже не подозревая, что женился на Семирамиде. И в Шараеве ни ты, ни Киндеряй не сумели раскусить одного из величайших чародеев и магов всех времён и миров Магона – Сан Саныч чародей? – Костенко от удивления даже оборвал смех. – Разумеется, – подтвердил Царевич, решивший, что сейчас не время отмалчиваться, – Неужели ты думаешь, что сам Кощей Бессмертный пошёл бы на серьёзную сделку с провинциальным издателем и мелким бизнесменом. А здравый смысл, а профессиональная гордость злодея, наконец.

– Но он же в КПСС состоял, – привёл последний и довольно хиленький довод в пользу Шараева мафиози.

– Я тебя умоляю, Леонид Петрович, а кто у нас в ней не состоял, – ухмыльнулся Иван. – А потом, почему ты можешь быть чародеем Киндеряем, а Сан Саныч не может быть великим магом?

– Но я ведь стал чародеем недавно, можно сказать на днях. – Все когда-нибудь начинают, – пожал плечами Васька. – Одни начинают на днях, другие за три тысячи лет до нашей эры.

Костенко бросил затравленный взгляд на Валерку Бердова, но тот, пребывавший, по наблюдениям Царевича, в глубокой задумчивости, ничем, похоже, помочь мафиози не мог. Впрочем, Ивану Бердов вопрос всё-таки задал:

– Значит, это вы, ваше высочество, закрутили карусель вокруг молодильных яблок? – А вы до сих пор полагали, что дверь в Берендеева царство вам помог открыть простой российский писатель Царевич? – вскинул бровь Иван. – Откуда такой наив, господа?

– Но зачем вам это понадобилось? – Его высочество развлекается, – небрежно заметил лорд Базиль. – И в своих развлечениях волен никому не давать отчета.

Бердов, как человек вежливый и интеллигентный на ответе и не настаивал, мучительно размышляя над решением только что заданной задачки. – Следовательно, если рассуждать логически, жену Наталью мне подсунул Магон? – Жену твою зовут Семирамидой, она давно связана с Магоном, насколько мне известно, – сообщил лорд Базиль. – На редкость распущенная особа.

– А Ираида Полесская? – вскинулся Костенко. – Трудно сказать, – вздохнул королевич Жан. – Когда речь идёт о четырехмерном пространстве, трудно утверждать что-то наверняка. Но родившаяся пятьдесят лет назад Ирина Полесская вполне может быть матерью царицы Семирамиды, вроде бы умершей тысячи лет назад.

– Но это уже даже не бред, – взвизгнул Костенко. – Это форменное сумасшествие! – Ну почему же, – неожиданно пришёл на помощь «королевичу Жану» Бердов. – Если время течет не линейно, а, скажем, по спирали, то ничего удивительного в том, что Ираида родила Семирамиду нет.

– После ваших подвигов в Берендеевом царстве, господин Киндеряй, можно было бы научиться более широко смотреть на процессы происходящие во вселенной, – укоризненно заметил Царевич. – Мы с лордом Базилем полагали, что имеем дело не с испуганным обывателем, а с человеком, способным трезво оценить ситуацию. Вы ведь обладаете магической силой, господин Костенко, почему же вас удивляют с чужие паранормальные способности?

– Не морочьте мне голову, – неуверенно отмахнулся чародей Киндеряй: – Эти способности я могу реализовать только в Берендеевом царстве. В Российской Федерации магия и чародейство не в ходу.

Лорд Базиль саркастически и очень вовремя рассмеялся. Царевич с удивлением отметил, что, став лордом и майором ФСБ, его старинный друг-приятель и внешне как-будто переменился. Во всяком случае, держится он в совершенно паскудной и проигрышной ситуации с редким даже для аристократа и бойца невидимого фронта достоинством.

– Вы просто крайне неопытный чародей, господин Киндеряй, – мягко улыбнулся Царевич. – Неужели вы всерьез думаете, что такой огромной страной, как Россия, можно управлять, не прибегая к магии и чародейству. Вы меня удивляете, уважаемый.

– Я думаю, что для господина Костенко не всё ещё потеряно, – заступился за мафиози лорд Базиль. – Лет пятьсот практической работы в Берендеевом царстве, и он вполне сможет из главаря мелкого бандформирования превратиться в уважаемого мага-олигарха пусть и не первой, но достойной третьей категории. – Но не хотите же вы сказать, что все эти люди наверху маги и чародеи? – А для кого эта секрет? – в свою очередь удивился Царевич. – По-вашему, метаморфозы с собственностью можно было провернуть, не прибегая к магии? Как же вы наивны, господин Киндеряй.

– Не судите его строго, ваше высочество, – вздохнул лорд Базиль. – Человек делает только первые робкие шаги в глобальной политике, но через два-три тысячелетия он войдет в курс дела и перестанет блуждать в потёмках реализма.

Багровое лицо Леонида Петровича яснее ясного показывало, что глобальная политика ему действительно не по зубам. И Царевич очень хорошо его понимал, как человек, подобно Костенко, выросший в условиях железного занавеса, отделявших наших не оценивших своего счастья сограждан от сил не только капиталистических, но и в некотором роде магических. Атеизм и соцреализм куда понятнее выросшему в жёстких тисках марксизма бывшему комсомольскому активисту, чем мистицизм, глобализм и питающий их постмодернизм. Другое дело, что в рамках атеизма и соцреализма не удержишь ценности, которым начал поклоняться Лёня Костенко. Примат частной собственности требует соответствующего антуража, в котором запросто может заблудиться непривыкшая к глобализму наивная душа. И строительство нового Мироздания неизбежно закончится психиатрической лечебницей.

– Если все эти люди маги и чародеи, то зачем им наши молодильные яблоки? – всё ещё пытался ухватиться за соломинку примитивной спекуляции Костенко, тонущий в пугающих глубинах вселенной.

– Нет в этом мире всесильных магов и чародеев, – снисходительно пояснил неофиту многоопытный лорд Базиль. – Любой из них будет рад-радёшенек преумножить своё могущество. А наша задача состоит в том, чтобы молодильные яблоки не попали в руки враждебных нам сил.

– Мы опасаемся, – подхватил Кляевскую мысль Царевич, – что чародей Магон использует молодильные яблоки для подкупа местных магов-олигархов и тем подорвёт равновесие, на котором зиждятся основы Мироздания.

– Тогда зачем вы, королевич Жан, открыли, Магону дорогу в Берендеево царство? – задал коварный вопрос Валерка Бердов, чем едва не поставил в тупик, воспарившего в горние выси Царевича. – А за тем, – поспешил на помощь Ивану Кляев, – что нам тоже нужны молодильные яблоки для сохранения своего могущества.

Услышав эти брошенные сгоряча лордом Базилем слова, Костенко сразу же воспрянул духом, ибо разговор переместился на хорошо изученную им почву торга и взаимной заинтересованности. – Так бы сразу и сказали, – выдохнул он. – Тридцать процентов, это все, что я могу вам предложить.

– Пятьдесят, – слегка снизил претензии Царевич. – И ни цента меньше. – Я бы на твоём месте согласился, Леонид Петрович, – вновь подал голос Бердов. – С всемогущим Магоном тебе не сладить в одиночку, а твои компаньоны против магии бессильны.

– Ты мне тут не советуй, – взъярился Костенко. – Это по твоей милости я сижу в глубочайшем дерьме. Если бы не Ираида с Семирамидой, я бы поджарил тебя на костре ещё в Берендеевом царстве.

– Я всего лишь жертва, – тоже слегка повысил голос Бердов. – Я был заколдован, зачарован, запрограммирован Магоном на похищение чемоданчика. Или, по-твоему, простой российский писатель способен совладать с чародеем и магом, который

в своём грязном деле не одну собаку съел. Тебе же люди русским языком объяснили, с кем ты имел и имеешь дело в лице Шараева.

– Пусть эти люди сначала докажут мне, что они те самые лорды и королевичи, за которых себя выдают. Я завтра назовусь персидским шахом, так мне, по-твоему, Иран будет подати платить.

Надо признать, что господин Киндеряй оказался крепким орешком, и на голую магию его взять не удалось. Царевич уже начал подумывать, как бы убраться из берлоги по добру по здорову, не роняя недавно обретённого королевского достоинства. Однако его опередил лорд Базиль:

– Я так понимаю, господин Киндеряй, что вы, как дилетант в магических науках, способны удовлетвориться лишь материальными доказательствами нашей правоты, причём доказательствами самого низкого пошиба, ибо духовное парение вам ещё недоступно.

– Именно, – коротко хохотнул Костенко. – Вы совершенно правы, лорд. Я человек прагматичный. Меня не магия интересует, а прибыль. – Мы тоже не лишены известной доли прагматизма, – продолжал, как ни в чём не бывало Кляев. – Недавно выстроенный дом на улице Морозевского, если не ошибаюсь, принадлежит именно вам?

– Допустим, – нехотя признался мафиози. – Разумеется, я не один вкладывал в него деньги. – Я покупаю его у вас. – Шутите. Он стоит миллионы.

Царевичу тоже хотелось думать, что Васька всего лишь шутит, иначе пришлось бы предположить, что тот просто сошёл с ума. Откуда, скажите на милость, у шофёра и владельца задрипанного «Москвича», с помощью которого он зарабатывает на хлеб и водку, могут взяться миллионы долларов? Видимо так же думал и Валерка Бердов, который поддакивал и подыгрывал гостям, скорее всего, из соображений собственной выгоды. Пока разговор витал в сферах магических и мистических, писатели могли довольно успешно водить за нос мафиози, но Кляев своим неосторожным предложением перевёл встречу в деловое русло и тем самым отдал бразды правления в руки практичного Костенко. И уж конечно в этой сфере человеческой деятельности мафиози без труда выведет на чистую воду зарвавшегося пролетария.

– Миллионами я сейчас не располагаю, – подтвердил Васька сомнения интеллигентов на свой счёт. – А потому предлагаю обычный бартер.

Костенко скептически улыбнулся: – Молодильные яблоки?

– О нет, – покачал головой самозваный лорд. – Вода из волшебного источника. Стимулирует сексуальную активность. С её помощью можно приворожить любую женщину и любого мужчину.

– Бросьте? – не поверил мафиози. – Я ручаюсь вам за успех, – тут же поддержал лорда Базиля королевич Жан, сообразивший, наконец, куда клонит Кляев. – Только не пейте чудодейственную воду стаканами. Три четыре капли в бокал, и можете предаваться утехам всю ночь напролет.

– Большая партия? – Двадцать литров, – сообщил лорд. – Стоит она, разумеется, дороже, чем отстроенный вами домишко, но так и быть, ради будущих наших совместных барышей я готов понести убытки.

– Я должен посоветоваться с компаньонами, – дёрнул плечом Костенко. – Привлечь экспертов.

– Не возражаю, – кивнул головой Кляев: – Я пришлю вам грамм двадцать для пробы. Ночи для экспертизы, я полагаю, вам хватит?

– Вероятно – В таком случае, разрешите откланяться, – поднялся со своего места Царевич. – Думаю, что после того, как вы познакомитесь с любовным коктейлем, у вас, господа, отпадут всякие сомнения на наш счёт.

Киндеряй скептически улыбнулся. Судя по всему, не поверил лорду, однако ему ещё предстояло приятно разочароваться в своём неверии. Уж кому как не Царевичу, испытавшему на себе чудодейственную силу волшебного напитка, это знать. Кляев не поскупился и отлил полстакана из канистры Костенко и Бердову, вышедшим проводить дорогих гостей. Леонид Петрович долго и подозрительно обнюхивал жидкость, даже смотрел её зачем-то на свет, но выпить не решился, а так и стоял посреди двора со стаканом в руке, глядя с сомнением вслед удаляющемуся Уазику.

– Не жалко? – кивнул головой Царевич на болтающуюся за спиной канистру. – Так у меня их две, – пожал плечами Кляев. – Да и новая квартира, это тебе не хухры-мухры.

– Ты же вроде целый дом купил? – Я тебе что, буржуй какой-нибудь или лорд, чтобы в ста квартирах жить. Вот всем домом и переедем на новое место. Так что выбирай квартиру, Царевич, твоя фишка первая.

Конечно, можно было бы умилиться Васькиному неслыханному благородству, но Царевич этого делать не стал. Чего-то ему не умилялось. Ничего другого от Кляева он и не ждал в принципе, поскольку его старинный приятель если и годился в лорды и странствующие рыцари, то путного буржуя из него точно не получилось бы. Собирать плату со своих соседей Кляев посчитал бы западло и чего доброго обиделся бы на Ивана, если бы тот заподозрил в нём домовладельца-крохобора. Конечно, Ваську можно было бы обозвать коммунистом, но, увы, и во времена исторического материализма таких как Кляев и близко к власти не подпускали.

Лариca Сергеевна, она же графиня Изольда, нервно прохаживалась перед подъездом собственного дома, поджидая доблестных рыцарей-спасителей. Царевич отвесил даме изящный поклон, подтвердив тем самым статус королевича. Кляев шаркать ногой не стал, но улыбнулся жертве зловредного Магона вполне дружески. – Захватим Самоедова, – сказал Царевич графине. – Он все эти вакхические притоны прошёл от и до.

Самоедов, узнав какое любопытное мероприятие им предстоит, собрался в мгновение ока и выкатился из подъезда на два корпуса впереди ходившего за ним Кляева. Увидев в салоне графиню Изольду, Мишка и вовсе расцвёл маком и забил в пол копытом, рассыпаясь при этом в двусмысленных комплиментах. Понравились ли его дешёвые комплименты Ларисе Сергеевне, сказать было трудно, но Царевич счёл своим долгом цыкнуть на распустившего хвост павлина, дабы тот осознал ответственность момента и не превращал серьёзное мероприятие по спасению графа Ательстана в дурацкое шоу с девочками.

Из предварительного собеседования с графиней Изольдой Царевич, узнал, что вакханок Ираида Полесская вербовала в стриптиз-баре, принадлежавшем всё тому жё Костенко. Сам Иван в подобного рода заведениях практически не бывал и причиной тому являлась крайняя бедность писателя, а вовсе не морально-этические соображения. Стриптиз-бар носил очень подходящее название «Афродита» и размешался в бывшей студенческой столовой, куда Царевич в юные годы неоднократно забегал с рваным рублём в потной руке. Сказать, что его в той столовой кормили по-царски, значит здорово погрешить против истины. Так себе кормили. Советский сервис, как известно, не отличался особой благосклонностью к лицам, имевшим неосторожность довериться его казенному радушию, да ещё на столь скромную сумму, как целковый. Впрочем, удачная и ранняя женитьба избавила Царевича от гастрита, который он неизбежно бы заработал нак бесплатное приложение к рыбным котлетам и недожаренным бифштексам, которые и составляли меню студенческой забегаловки. Одним из самых главных достоинств феи Морганы, в ту пору ещё Верки Царевич, было умение готовить. Иван бы погрешил против истины, если бы вздумал отрицать сей подтверждавшийся на протяжении семнадцати лет факт.

Бесспорно стриптиз-бар «Афродита» выгодно отличался от студенческой столовой как внешним оформлением, так и внутренним содержанием. И во времена Царевичевой молодости здесь можно было встретить пышущих красотой и здоровьем девиц, которые, однако, были студентками, а не вакханками.

Продвинутый по части либерализма Царевич случившиеся со столовой перемены приветствовал. Склонный к совковому консерватизму Кляев не скрывал возмущения буржуйской роскошью, которая на поверку оказалась дешёвой бутафорией. Мишка Самоедов чувствовал себя в «Афродите», как рыба в воде, и без труда отыскал свободный столик, расположенный подле то ли сцены, то ли подиума, пока что пустующего, но, судя по всему, предназначенного для вакханалий.

Появление в зале двух камуфляжей в качестве приложения к писаной красавице, вызвало лёгкое недоумение у посетителей и тревожный блеск в глазах обслуживающего персонала. Кляев наотрез отказался при входе в гнездо порока снять куртку и теперь так и сидел за столом перепоясанный ремнём с тяжёлой кобурой у бедра. Царевичу ничего не оставалось, как последовать примеру упрямого пролетария.

Обслуживающий персонал недолго пребывал в растерянности и уже минут через пять вытолкнул из своих рядов по направлению к столику, занятому подозрительными гостями, четырёх стриженых громил, на тупых физиономиях которых отчетливо читалось недружелюбие. Васька Кляев в сторону громил даже головы не повернул, а просто выложил на стол свой комиссарский маузер, чем едва не спровоцировал серьёзный инцидент в приличном заведении. Кто-то из сидевших рядом посетителей даже вскрикнул в испуге «грабят!», но, к счастью, этот крик испуганной души был заглушен громкой музыкой, а потому не имел катастрофических последствий, если не считать двух перевёрнутых столиков и залитых соусом брюк лица кавказской национальности, к несчастью своему расположившемуся неподалёку от лорда Базиля.

Недоразумение, возникшее из-за несовпадения идеологических платформ, принялся улаживать Мишка Самоедов. Именно от него стриженые громилы узнали, что замахнулись они ни много, ни мало как на офицеров ФСБ и хороших знакомых Леонида Петровича. Мишку в баре, разумеется, знали как облупленного, а потому в его словах не усомнились. Облитого соусом горячего кавказского парня выдворили вон, к большому неудовольствию других кавказских парней, которые глухо заворчали по поводу творимого беспредела и заимели претензию отомстить камуфляжам, кем бы они там ни были. Дело явно катилось к грандиозной драке, но на дружеский совет Царевича, убрать со стола маузер, Васька даже ухом не повёл Положение спасли вакханки, выпорхнувшие на подиум, пока ещё, правда, в одетом виде, но, тем не менее, отвлекшие на себя внимание возбуждённых чужой грубостью кавказцев.

Встревоженный происшествием Царевич смотрел не столько на вакханок, сколько на посетителей. Особенно на тех, которые расположились за соседним столиком, ибо именно оттуда в адрес Кляева звучали неприкрытые угрозы. К своему удивлению, он обнаружил, что кавказские парни как-то уж очень смахивают на гоблинов, к которым у него за последнее время накопилось немало претензий. – Гоблины и есть, – процедил сквозь зубы Кляев. – А кавказцами они только прикидываются.

Надо сказать, что и лица славянской национальности почему-то не вызвали у Царевича прилива энтузиазма и чувства национальной симпатии. Упырями и вурдалаками Царевич обозвать бы их не решился, но и игнорировать нехороший блеск в глазах собравшейся в «Афродите» публики тоже было бы опрометчиво. Ибо подобный блеск в глазах он уже видел на колдовском холме у собравшихся там представителей нёчистой силы. Не исключено, что не только вакханки, но и упыри с бесами и ведьмами начинали свой путь в нечистые ряды именно из-за столиков стриптиз-бара.

– А ну колись, – прошипел Царевич на ухо Мишке Самоедову. – Ты своих упырей и бесов с этих морд рисовал?

Самоедов, с упоением наблюдавший за бесчинствами вакханок, от заданного в лоб вопроса вздрогнул, но, тем не менее, попытался увильнуть в сторону: – Никого я здесь не рисовал. И вообще при чём здесь морды: люди кругом как люди. Это в тебе вирус классовой ненависти заговорил, подхваченный у пролетария. Стыдно, Царевич, видеть чёрта в каждом обеспеченном человеке.

Иван действительно почувствовал неловкость. Не даром же говориться, с кем поведёшься, от того и наберёшься. А вся беда в том, что Иван в последнее время вращался почти исключительно в кругу нечистой силы. Понасмотревшись на вампиров, магов, чародеев и ведьм, он начал шарахаться уже и от вполне нормальных наших граждан.

– А зачем эти нормальные граждане припёрлись в срамное заведение? – ехидно полюбопытствовал Кляев.

– Давай без ханжества, Василий, – попросил пролетария Самоедов. – Ты, между прочим, тоже не святой.

Васька пробурчал сквозь зубы нечто нечленораздельное, но настаивать на своей святости не стал. И, по мнению Царевича, правильно сделал, поскольку все мы грешны и в своих устремлениях частенько выходим за рамки, предписанные строгой моралью.

Молчавшая до сих пор Лариса Сергеевна указала Царевичу на голых девиц, которые, прискучив танцами на подиуме, спустились в зал к разгорячённой вином и зрелищем публике с яблоками в руках.

– Что я говорил, – усмехнулся Кляев. – Где разврат, там и наркотики. – Может, это обычные яблоки, – засомневался Царевич, хотя сомнение, прямо надо сказать, было натужным.

Посётители стриптиз-бара настолько щедро платили за яблоки, что не приходилось сомневаться в их волшебной, а то и дьявольской начинке. Российские Евы соблазняли пускающих слюни Адамов с не меньшей расторопностью, чем их праматерь, выполнявшая волю Змия-искусителя. Самоедов при виде яблок тоже заёрзал на стуле и в его глазах появился тот же блеск, что и у прочих сидящих вокруг граждан. Одна из голых вакханок угадала причину раздирающего художника желания и без стеснения присела к нему на колени с яблоком в руке. Мишка смутился, ибо не располагал суммою, запрошенной искусительницей за источник радости и наслаждения.

– А от радикулита и плоскостопия твоё яблоко помогает? – спросил вакханку Кляев.

С чувством юмора у Евы были явные нелады, к тому же она не была знакома с лешим Тетерей, а потому вопрос, заданный дядей в камуфляже, поставил её в тупик. Выщипанные брови вакханки взлетели к потолку, а вполне симпатичное доселе личико исказила брезгливая гримаса в сторону клиента, пришедшего в приличное заведение с драными карманами и чрезмерными претензиями. – Лорд Базиль, – представила Кляева графиня Изольда. – Один из самых влиятельных и богатых синьоров Беохотийского королевства.

– С кем имею честь? – надменно вскинул голову Кляев. – Вакханка Елена, – представила гостью всё та же Лариса Сергеевна.

Голая Елена с большим интересом уставилась на закамуфлированного лорда и даже рискнула выступить с сомнениями по поводу только что прозвучавших в адрес Кляева со стороны графини Изольды комплиментов:

– А мне Колька сказал, что вы офицеры ФСБ. – Одно другому не мешает, милая моя, – вмешался в разговор Царевич. – Мы к вам и вашим товаркам пришли с предложением от Семирамиды.

Прозвучавшее имя не произвело на вакханку особого впечатления, видимо, оно ей было известно, и уж конечно не из исторических хроник. Царевич сомневался, что столь восхитительное создание вообще хоть раз открывало в своей жизни книгу. Ну, разве что в школьные годы, по принуждению учителей.

– Моя супруга, фея Моргана, организует небольшое шоу с полётами во сне и наяву. Будут очень приличные люди, с богатым магическим прошлым и настоящим. Вам, как начинающей вакханке, будет, я думаю, полезно поучаствовать в мероприятии и завести знакомства в высших сферах Глобального Мироздания.

– Королевич Жан, – пояснила удивлённой Елене графиня Изольда, – один из самых могущественных рыцарей Огненного плаща, белый маг Игирийской школы, известной своими достижениями в самых отдаленных уголках Вселенной.

Видимо, прекрасная вакханка Елена выросла в местах ещё более отдалённых от тех отдалённых уголков Вселенной, где гремела слава игирийских магов, поскольку для неё слова графини явились откровением. Но в любом случае рыцарь Огненного плаща королевич Жан её заинтересовал.

– Мы с супругой будем рады, если ваши подруги вакханки тоже почтят своим присутствием наш скромный праздник.

– Хорошо, – кивнула головой Елена. – Давайте адрес. Только оплата вперёд.

Столь прагматичный подход к делу со стороны прелестной вакханки едва не поставил рыцарей и чародеев в тупик. Выручила графиня Изольда, заметившая почти с материнским укором в голосе: – Как можно, дорогая, требовать с мага оплату вперёд. Это дурной тон, который не к лицу молодой вакханке. Что могут о нас подумать рыцари Огненного плаща? – В золоте будете купаться, девушка, – холодно пообещал Кляев. – Это для с королевичем Жаном не проблема. Другое дело, что не в деньгах счастье. – А в чём? – удивилась вакханка.

– В магии, – быстро вклинился в разговор Царевич. – Впрочем, в вашем возрасте об этом позволительно не знать.

Адрес, написанный Царевичем на салфетке, вакханка всё– таки взяла, хотя по лицу было видно, что рыцари Огненного плаща убедили ее в преимуществах магии над баксами далеко не на сто процентов.

– А если вакханки не придут? – спросил с сомнением Кляев. – Придут, – сказал уверенно Самоедов, – провожая глазами уплывшее яблоко. – Любопытство в женщине столь же неистребимо, как тяга побрякушкам.

Царевич увиденным в стриптиз-баре был не на шутку встревожен, хотя вроде ничего экстраординарного там не произошло. Томило предчувствие надвигающейся катастрофы. Если верить Мишке Самоедову, то в «Афродите» собиралась самая что ни на есть нормальная наша публика. Но если нормальные люди ведут себя как полоумные при виде голой женской задницы и молодильных яблок, то можно себе представить, как поведут себя в тех же обстоятельствах люди ненормальные. Впрочем, Царевичу предстояло увидеть шоу ненормальных уже в самое ближайшее время, более того стать в некотором роде его организатором и чуть не главным действующим лицом. Конечно, цель Иван перед собой ставил благородную (возвращение графу Ательстану человеческого облика), тем не менее, его терзали сомнения. Бередили душу воспоминания об однажды пережитой не без морального ущерба камасутре в гробнице фараона. Лорд Базиль, понесший в результате вакханалий кроме ущерба морального еще и некоторые физиологические издержки, предчувствия и сомнения Царевича разделял и даже высказался в том смысле, что ну их всех к лешему с этой кришнаитской камасутрой. В противовес ему Мишка Самоедов высказал готовность лечь грудью на амбразуру языческого разврата, правда, требовал за это плату в размере трех яблок. Кляев согласился дать только два, да и то после настоятельных просьб и уговоров Ларисы Сергеевны.

К удивлению Царевича, знаменитая сумка, украденная когда-то у Костенко и опорожненная на складе Матёрого, опять была доверху набита молодильными яблоками. При виде такого богатства Самоедов завизжал от восторга, а Иван спросил с укором:

– Где консервы-то?

Консервы, как выяснилось, Василий скормил покусанному Полудурку, а яблоки получил от него же за проявленный гуманизм.

– Если бы я их у него не забрал, то Полудурок обменял бы их на шаньпень. А от шампуни драконы дуреют, как люди от молодильных яблок.

Разговор происходил у дома феи Морганы в вечернее время, и Царевичу было не до споров, хотя консервов ему было жаль. Тратить такие хорошие консервы на Полудурка, это ни что иное, как мотовство.

Кляев захлопнул дверцу прямо перед носом у раскатавшего губёнку Мишки Самоедова, который рвался облизать канистру, подозревая, что там хранится нечто таинственное и притягательное.

– Бензин там, – огрызнулся Кляев. – Про запас.

Самоедов, кажется, не поверил, но спорить с рассерженным лордом не стал. Подъём в квартиру феи Морганы не занял много времени. Двери странствующим аристократам открыла блондинистая фурия. Лорд Базиль крякнул от изумления, у Мишки отвалилась челюсть. Конечно, сама по себе роскошь Берендеевских замков не была для них в новинку, а потрясло их как раз то, что можно, оказывается, и в Российской Федерации устроиться со всеми удобствами и на столь обширной площади, которая не снилась даже нашим олигархам первой гильдии.

Десяток толокшихся в прихожей гоблинов уже до того притерпелись к зачастившему к бывшей супруге Царевичу, что даже не стали целить в него из автоматов. Кляев на гоблинов косился с нескрываемой неприязнью и даже погрозил в сторону одного из них кулаком. К удивлению Ивана, гоблин в ответ на недвусмысленный жест лорда-пролетария порозовел мордой и укрылся за спинами своих товарищей.

– Сорок литров самогонки за вами, образины, – рыкнул на них Кляев.

В ответ донеслось неразборчивое бормотание, в том смысле, что «ничего не знаем» и «пустые наговоры», и даже «кто такую гадость пить будет». Процесс выведения вороватых гоблинов на чистую воду был прерван появлением в прихожей фурии-брюнетки. Гостей препроводили в парадный зал и рассадили вдоль стен в отделанные золотом и яхонтами кресла из слоновой кости. Впрочем, кость, возможно, была не слоновая, а мамонтовая. В конце концов, фея Моргана, она же Вероника, могла себе позволить и такую роскошь. Сколь помнил Царевич, эта самая Верника-Моргана из «Колдовского замка» была настолько богата, что ей завидовал даже чародей Магон, который, собственно говоря, только из зависти её и заколдовал. Ему, видите ли, стало обидно, что какая-то там фея владеет богатствами, превосходящими его собственный не скромный достаток в несколько раз. Иван заподозрил, что Верка к Мокрухину и Киндеряеву замкам добавила ещё и замок феи Морганы, с её несметными сокровищами, тот самый, из-за которого у неё вышел спор с Магоном. Во всяком случае, Царевич готов был отдать руку на отсечение, что картина, которую он сейчас рассматривает, висела на стене заколдованного замка феи Морганы. Картина была примечательна в том смысле, что на ней обнажённая дева, верхом на Единороге, сражалась с мечом в руке с каким-то змеем или крокодилом, получеловеком, полупресмыкающимся, совершенно жутковатого и непотребного вида. А вокруг обнаженной девы рыцари в красных плащах и витязи в волчих шкурах переламывали широкими мечами живую силу неприятеля, которая состояла из существ совершенно омерзительных, рядом с которыми гоблины и упыри смотрелись форменными красавцами. Дева на Единороге обличьем напоминала фею Моргану, Веронику и Веру Царевич в одном лице.

Если Царевич сейчас верно припоминал содержание своего романа, то Жан именно по этой картине влюбился в фею Моргану-Веронику ещё до того, как увидел ее воочию. Вообще-то Моргана стала в романе ещё и Вероникой потому, что Царевич начинал роман ещё до встречи со своей будущей супругой, а заканчивал его уже в пору любовного помешательства, отсюда грозная дева-воительница Моргана превращалась к финалу просто в деву Веронику, нежное романтическое создание. Нежной и романтичной её, разумеется, сделала любовь к королевичу Жану, защитнику сирых и обездоленных.

– Видал, мазилка, как истинные художники работают, – укорил Кляев Самоедова. – Моя крокодилиха была не хуже, – обиделся Мишка. – Сами могли убедиться.

Что да, то да. В этот раз Иван готов был согласиться с художником на сто процентов. Самоедовская «девушка» вполне могла быть самкой монстра, изображенного на картине. Царевичу пришло в голову, что получилось это не случайно, и он не замедлил ухватить за шиворот, пока что фигурально выражаясь, блудливого сукина сына, который никак не желал выкладывать всю правду, которую знал или о которой догадывался.

– А ну колись, гад, ты для Шараева эту «девушку» рисовал? – Я тебе уже сто раз говорил, – возмутился Самоедов. – Заказ я получил от Валерки Бердова. Он же дал описание трёхглавого дракона-богоборца и «крокодилихи» и настаивал, чтобы это была именно самка.

– А эту картину ты прежде видел?

– Видеть не видел, но описание ее читал в твоем «Заколдованном замке»

– А тебя не удивило, что описание «девушки», принесенное Бердовым, как две капли воды похоже на описание этого монстра?

– Допустим, удивило, – нехотя признался Самоедов, – и что с того? Я художник и работаю на заказ.

– Оппортунист ты! – возмутился Кляев. – Оппортунист, это ещё не враг народа, – не остался в долгу Самоедов. – Шараев с Веркой устроили разборки, а я, видишь ли, должен оказаться крайним. – Так как же всё-таки эта «девушка» ожила? – не отставал от художника Царевич. – Случайно, – задёргался в кресле Мишка. – Я же вам говорил: зашла ко мне соседка Евочка, выкурить сигаретку тайком от родителей. И я машинально стал рисовать с девочки «крокодилиху». Ты же сам творец, Иван, и должен меня понять. Всё получилось непроизвольно. Рисунок Евочке страшно понравился, она сразу же уловила сходство… Вот тут и началась совершенно неожиданно меня страшная метаморфоза.

– А перед этим ты кормил девушку Еву молодильными яблоками, чтобы пробудить в ней сексуальное влечение, – дополнил картину происшествия Царевич, – И действительно аппетит в «крокодилихе» пробудился, но не сексуальный, а самый что ни на есть гастрономический. И она решила тобой пообедать. – Зря мы ей помешали, – хмыкнул Кляев, внимательно слушавший художника и писателя.

Самоедов обиженно дёрнул носом, демонстрируя неприятие двусмысленных шуток по поводу попавшего в переделку Пигмалиона, едва не съеденного своей Галатеей.

– Я же не виноват, что кругом сплошные монстры и оборотни, которым сожрать несчастного художника, что раз плюнуть.

Намекал сукин сын конечно на Царевича, который намёк понял и признал даже отчасти справедливым, но терзаться угрызениями совести стал. Мозги Ивана сейчас были заняты совсем иной проблемой. Не приходилось сомневаться, что именно Верка и Шараев являются главными игроками разворачивающейся эпопеи, а Костенко, Ираида Полесская и все прочие лишь второстепенные персонажи.

– А больше ты соседку Еву яблоками не кормил? – Я не псих, – возмутился Самоедов, – Ей же понравилось быть монстрихой. И теперь если она этих яблок наестся, то многим не поздоровится.

Разговор был прерван на самом интересном месте появлением вакханок из стриптиз-бара «Афродита» во главе с прекрасной Еленой, которая оправдала предсказания Самоедова и явилась в заколдованный замок для знакомства с магами и чародеями лучшей во Вселенной Игирийской школы.

– Клево, – сказала Елена, с восхищением оглядывая помещение раз в десять превосходящее размерами студенческую столовую, ныне возведенную в ранг стриптиз бара. Последнее тоже было, конечно, метаморфозой, но жиденькой. Вполне в духе мелкого мага Киндеряя-Костенко, который ни художественным вкусом, ни могуществом не мог соперничать с феей Морганой. Царевич заподозрил, что его бывшая супруга весь этот безумный хоровод затеяла именно из-за жилплощади. Как только Вера Михайловна Царевич поняла, что есть средство превратить фантазии мужа в реальные квадратные меры, тут уж никакие угрозы и препятствия со стороны чистой и нечистой силы не могли ее остановить. И теперь пусть весь мир рухнет, но Вера Михайловна будет пить чай на жилплощади, по меньшей мере, в квадратный километр и даже собачьей будки, из принадлежащего ей по праву, не отдаст. Если Царевичу память не изменяла, то кроме Кощеева замка с садом он, а точнее его лирический герой королевич Жан, обещал фее Моргане ещё и замок этого Магона, который стоял где-то на Чёртовой горе и был связан чуть ли не с преисподней. Судя по этим обещаниям, Царевич тогда планировал написать продолжение «Колдовского замка», но помешала свадьба и связанные с нею приятные хлопоты.

– Настоящее золото? – спросила Елена, оглаживая спинку предложенного ей кресла из мамонтовой кости. – Здесь, девушка, фальшивого не держат, – обиделся за хозяйку лорд Базиль, – Тот, кто в совершенстве владеет магическими науками, может себе позволить и не такое.

Зря, между прочим, Васька вылез со своими поучениями. У вакханок из бара «Афродита» и без того глаза разгорелись на Веркину роскошь. И понять девочек можно, ну что они видели в своей жизни, кроме мелких халуп новуаришей. В Кремль их не пустят, в Эрмитаж они сами не пойдут, так что дворец феи Морганы, то ли воображаемый, то ли настоящий, это единственное место, где они могут приобщиться к культуре. Эта пришедшая в голову мысль показалась Царевичу интересной, ибо он всегда ощущал в себе склонность к просветительству и искал формы выражения, доступные для восприятия нынешней не обременённой знаниями молодёжи. Впрочем, молодежь, что нынешняя, что прошлая, что будущая всегда не обременена знаниями и, в этом, наверное, её преимущество перед людьми пожившими и попривыкшими воспринимать мир лишь в знакомых с детства формах и красках. И любую метаморфозу эти пожившие воспринимают, как крах всего и вся, хотя этот крах, всего лишь мировоззренческий.

По счёту вакханок было семь, включая Елену, если добавить к ним Наташку и Ларису Сергеевну, то получится девять. Графиня Изольда объяснила королевичу Жану, что «девять» число священное. Правда, в чём его святость Царёвич так и не понял, но спорить с вакханкой, нимфой и графиней в одном лице не стал. Ларису Сергеевну волновал вопрос, сумеет ли фея Моргана отловить её вконец одичавшего в Берендеевом царстве мужа графа Ательстана. Иван клятвенно заверил прекрасную графиню, что ничего страшного с её мужем не произойдёт, сослался он при этом на свой опыт Белого Волка и Жеребца.

– А вы были жеребцом? – стрельнула в его сторону глазами вакханка Елена.

Столь интересная подробность из жизни великого игирийского мага заинтересовала не только Елену, но и её подружек, в глазах которых Царевич одним махом приобрёл статус мужчины загадочного и сексуально активного. Потуги Мишки Самоедова привлечь внимание дам своими похождениями в облике кабанчика, вызвали у младых вакханок лить скептические ухмылки. Эк, удивил в самом деле. Свиней, козлов и баранов, пусть даже и в почти человеческом обличье, эти девушки в своем стриптиз-баре нагляделись с избытком. Иное дело жеребец, существо среди представителей животного мира явно аристократическое, волнующее своими, статями и пылом не только кобыл.

Искупаться в лучах славы и всеобщего внимания Царевичу помешало появление феи Морганы, на этот раз, впрочем, кажется, ведьмы Вероники, в сопровождении восьми фурий, с распущенными волосами и в коже, по мнению Кляева, не иначе как змеиной. Вакханки при виде представительниц конкурирующей фирмы нервно задышали. Ещё недавно наивные глаза, с детским любопытством внимавшие Царевичеву трёпу о похождениях жеребца, засверкали пугающим огнём, а роскошные тела, упакованные в самые вроде бы обычные тряпки, напряглись то ли для танца, то ли для примитивной драки.

Царевич переглянулся с Васькой и наметил пути отхода, на случай если вакханалия примет уж совсем развязные и живодерские формы. Больше всего поразила Ивана графиня Изольда, которая прямо на глазах стала превращаться из скромной и склонной к романтике и лирике женщины в совершенно неуправляемую в своей неистовой страсти стерву. Царевич, пожалуй, отодвинулся бы от пышущей сексуальным жаром графини, но, к сожалению, двигаться ему было некуда, вокруг сидели такие же вакханки, не менее Ларисы Сергеевны готовые закружить мужчину в хороводе страсти. Растущее напряжение сняла ассирийская царица Семирамида, вошедшая прямо сквозь стену в сопровождении козла Ательстана. На чём Наташка поладила с Веркой, Царевич не знал, но не приходилось сомневаться, что сейчас они действуют рука об руку. В отличие от фурий, затянутых в змеиную кожу, Семирамида была в шубе, скорее всего из козлиных шкур, которую она тут же, впрочем, сбросила на плечи Ларисы Сергеевны, которой в церемонии спасения козла Синебрюхова отводилась, похоже, главная роль.

Ведьмы и фурии выстроились друг против друга в сложном и, на взгляд Царевича, лишённом всякого смысла порядке. Правда, он всё-таки отметил, что те и другие не выходят за границы начертанной на полу зала пентаграммы, в центре которой стоит козёл Ательстан и пять невесть откуда взявшихся баранов. Кляев шепнул Ивану, что бараны, это, скорее всего, охранники Костенко, заколдованные фуриями в скорбный день торжества камасутры в гробнице фараона. Судя по всему, ведьма Вероника решила вернуть им человеческий облик, и Царевич расценил этот жест со стороны супруги, как, безусловно, гуманный и заслуживающий всяческого поощрения. К сожалению, а может быть и к счастью, никто в этом зале в поощрениях Царевича не нуждался, а сам он чувствовал себя пятым колесом в чужой телеге и скромненько сидел в углу, радуясь, что вакханки и фурии о нём, кажется, забыли.

Откуда-то сверху полилась тихая нежная музыка, весьма благотворно подействовавшая на вакханок и фурий, которые начали выделывать вполне балетные па, поразившие Царевича изяществом и точностью движений. А Лариса Сергеевна в своей шубке и вовсе смотрелась пастушкой, выведшей на лужайку серого козлика. Никакой камасутры, похоже, не предвиделось, и пребывавший в некотором напряжении Царевич обмяк и расслабился до состояния зрителя на балете «Лебединое озеро». Даже погасший внезапно свет не заставил его удариться в панику, тем более что свечение пентаграммы в значительной мере компенсировало возникшие неудобства. Тьма не была такой уж непроглядной, и Царевич очень хорошо различал, что козёл и пять баранов кружатся в хороводе из женских тел, встав на задние копыта. Более того, шерсти на телах несчастных животных, в смысле заколдованных людей, становилось всё меньше и меньше, да и рога как-будто уменьшались в размерах.

Гром грянул столь неожиданно, что сомлевший от чудесного зрелища Царевич испуганным зайцем сиганул из кресла, не до конца ещё понимая, что случилось и почему вдруг неистово завизжали до селе пребывавшие в романтической меланхолии вакханки и фурии. В полутьме, буквально в двух метрах от Ивана, промелькнуло искажённое ужасом лицо невесть откуда взявшегося в чужом замке Валерки Бердова. Кто-то дико верещал в дальнем углу, и Царевичу показалось, что он узнал голос Ираиды Полесской. Впрочем, этот голос тут же утонул в озверелом, иного слова не подберёшь, блеянии барана. А вскоре Иван увидел и самого барана Романа, сияющего золотой шерстью в самом центре пентаграммы, где ещё недавно графиня Изольда мирно пасла своего несчастного мужа Ательстана. Баран дёргался как припадочный и разрастался да неприлично-жеребячьего размера. А рядом с бараном Романам вдруг неизвестно откуда проросла Ева в своем совершенно непотребном «крокодильем» обличье. И что ещё страшнее из рухнувшей за спиной Ивана стены, в зал полезла отпетая нечисть, которой Иван имел возможность любоваться на картине всего полчаса назад. – Это Магон, – узнал Царевич голос Вероники. – Будь он проклят.

У самого уха Царевича послышался треск выстрелов, это Васька Кляев отстреливался из маузера от наседающих черных рогатых монстров, которые размерами, пожалуй, людей не превосходили, но, как успел заметить Иван, отличались весьма развитой мускулатурой, позволяющей им на куски рвать попавших в руки гоблинов. Гоблины, надо отдать им должное, дрались доблестно, выкашивая из автоматов Калашникова целые ряды нападающих, которых, к сожалению, не становилось меньше.

Чёрный поток всё хлестал и хлестал из проломленной стены, заполняя волосатыми телами обширный парадный зал замка феи Морганы. Царевич, наплевав на гуманизм, тоже вытащил пистолет и выстрелил в совсем уж обнаглевшую свинячью харю, которая вздумала пообедать несчастным художником, пытавшимся на четвереньках выбраться из бедлама. Гробанув нахального рогоносца и придав с помощью увесистого пинка ускорение замешкавшемуся Самоедову, Царевич громко крикнул Кляеву:

– Бежим. – Эх, пулемёт бы сюда, – вздохнул лорд Базиль, посылая ещё несколько пуль в клубок объятых яростью тел.

Из провала запахло серой, в доблестных гоблинов полетели огненные стрелы, и они начали вспыхивать факелами один за другим. Царевичу огонь опалил брови, и он, не раздумывая более, бросился бежать вслед за повизгивающим от страха Мишкой Самоедовым. Кляев пыхтел рядом, но его лица Иван не видел, озабоченный только тем, чтобы не вляпаться лбом в какое-нибудь препятствие, которое в любой момент могло вырасти на их пути. Лабиринт, в который залетел Царевич, был слабо освещён, зато невероятно извилист, что давало шанс не только запутать погоню, но и самим заблудиться среди сужающихся каменных переходов. Во всяком случае, Царевичу казалось, что переходы сужаются, и он невольно замедлил шаги, тем более что погоня, кажется, отстала.

– Где это мы? – спросил задыхающимся шёпотом Самоедов. – А кто это «мы»? – эхом ответили из темноты.

Царевич хотел было выстрелить из пистолета в этот издевающийся над озабоченными собственным спасением людьми голос, но его остановил Кляев: – По-моему, это Бердов.

Царевич чиркнул обнаруженной в кармане зажигалкой и осветил выплывающее из тьмы бледное лицо. Валерка смигнул и облизал пересохшие губы. Из-за его спины высунулась ещё одна мордочка, и Царевич без труда опознал вакханку Елену. – Ты откуда здесь взялся? – спросил Царевич у задыхающегося Валерки. – Бежал, – почти всхлипнул Бердов.

– Так все бежали, – рассердился Кляев. – Ты как у Верки-то оказался? – От Романа спасался.

– От какого ещё Романа? – От золотого барана

Далее из рассказа перепуганного писателя выяснилось, что шибко умный Костенко почему-то вообразил, что Царевич с Кляевым вздумали его отравить волшебным зельем и не нашёл ничего лучше, как по совету премудрой Ираиды Полесской, испытать любовный напиток на баране Романе. Баран любовное зелье выпил с большой охотою, после чего воспылал неземной страстью к любезно напоившим его людям, то бишь к Костенко, Ираиде и ни в чём не повинному Валерке Бердову. Вызванная на помощь охрана, в лице трёх дебилов, дрогнула перед охваченным животной страстью бараном и выпрыгнула в окна, разбив стёкла медными лбами. Неистовый баран, гоняясь за своими доброхотами, разнёс в щепы всю мебель и все двери в доме несчастного мафиози. Самое жуткое, что этого сексуально озабоченного монстра даже пули не брали, они просто отскакивали от его золотого панциря. Возможно, делу бы помог гранатомет, но у прибывших на подмогу уважаемому в городе бизнесмену сразу двух милицейских нарядов его не оказалось. К счастью, их стрельба всё-таки слегка отвлекла барана Романа, что позволило Костенко, Полесской и Бердову выбраться из разгромленного дома и спастись бегством с помощью машины. Однако баран, разметавший доблестных стражей порядка, бросился за беглецами в погоню, развив запредельную скорость. Бердов предложил спрятаться у Верки, где по его расчетам должны были находиться Царевич с Кляевым.

Только– только жертвы животной страсти вошли в квартиру-замок, как буквально через минуту туда же ворвался и баран. Ну а дальше начался ад кромешный, который Царевич мог наблюдать собственными глазами.

– А монстриха Ева откуда взялась? – спросил Кляев. – Не было с нами монстрихи, – возразил Бердов. – Это Веркина работа. – Ты нам мозги нё пудри, – заступился за отсутствующую жену Царевич. – Монстриха эта не Веркина, а Самоедовская и нарисовал он её по твоему заказу.

Бердов зло глянул на сдавшего его конкурентам художника, но вслух ничего не сказал. Царевич не сомневался, что у Сан Саныча и Валерки есть какой-то, только им известный план, но в чём суть этого плана и какую цель перед собой ставят эти два проходимца, он, честно говоря, понятия не имел. Конечно, можно было бы подвесить Бердова на дыбу или тривиально набить ему морду, но, к сожалению, ни для того, ни для другого у Ивана не было времени, да и место не располагало к продолжительной дискуссии. Того и гляди из-за ближайшего поворота могла вывалиться погоня и в два счёта прихлопнуть всю собравшуюся в тупичке компанию.

– А где мы находимся? – полюбопытствовала прекрасная Елена.

Вакханка-неофитка, к удивлению Царевича, не выглядела испуганной, хотя и пребывала в слегка возбуждённом состоянии. Похоже, она была убеждена, что участвует в жутко интересном шоу с переодеваниями, которое закончится непременно хэппи эндом с последующей раздачей подарков наиболее отличившимся игрокам. Что же касается самого Ивана, то он ждал сюрпризов, но отнюдь не приятных, а в счастливый финал и вовсе не верил. У нас, в конце концов, не Америка какая-нибудь, и все наши метаморфозы заканчиваются очередной гадостью для раскатавшего губу народа.

– Если судить по запаху, – втянул носом воздух лорд Базиль, – то находимся мы, скорее всего, в аду.

– Я тебя умоляю, Василий, – попросил дрогнувшим голосом Самоедов, – не надо пугать девушку.

– А я не боюсь, – запротестовала вакханка. – А вы что, собрались победить Вельзевула?

В другой ситуации Царевич подобным вопросом был бы польщён и даже высказался бы в том смысле, что нам никакой чёрт не страшен. Но сейчас ему было не до широковещательных заявлений, тем более что появление этого самого Вельзевула после всего уже виденного, не показалось бы ему таким уж чудом.

– А почему Вельзевула? – спросил Кляев. – Есть же черти и поприличней. Мефистофель скажем. Я как-то по молодости лет ходил в театр Оперы и Балета, так он там прямо блистал.

– Я от Ирины Аркадьевны слышала, что воскрешать будут именно Вельзевула. – Зачем? – спросил потрясенный услышанным Царевич.

– Этого Полесская не говорила.

Царевич вопросительно взглянул на Бердова, но тот угрюмо отмалчивался, зато слово взял Кляев, с досадой хлопнувший себя ладонью по лбу:

– Я вспомнил, где читал про этого Вельзевула. В Бердовском романе. Вельзевул олицетворение злобной, но абсолютно тупой силы, способной потрясти весь мир. А героиня романа искала список, забыл его название, но солидный, на папирусе, где написаны заклинания, с помощью которых можно обуздать этого злодея.

– И она нашла этот список? – Нашла, – охотно подтвердил Кляев. – В каком-то совершенно жутком замке, заброшенном ещё две тысячи лет назад, в котором обитали злые дэвы, огромные существа персидского происхождения. Наташка обвела их вокруг пальца и выкрала папирус.

Бердов на Кляевские слова дёрнул плечом, видимо хотел возразить, но потом передумал. На лице писателя страх метался с надеждой. Похоже, Валерка ждал и боялся каких-то событий. Но, скорее всего, надежды его и страхи были, связаны с Сан Санычем Шараевым, которому Бердов и верил, и не верил. Царевич имел уже удовольствие считать шизофренический бред Иштар Полесской, но он сомневался, что такой прагматичный человек, как Шараев удовлетворится ролью олимпийского бога, пребывающего на вторых ролях в свите сбрендившей Бердовской тёщи. Шараев принадлежал к тому типу людей, которые верят только в золотого тельца, и никакой другой религии, кроме долларовой, им не нужно.

– Значит, ты выкрал из сейфа не только деньги и адреса, но и папирус? – спросил Царевич у Бердова.

– Я взял своё, – неожиданно взвизгнул Валерка. – А твой Костенко просто жулик, он заплатил лишь за папирус, клочок бумаги, на котором ничего важного не было.

У Царевича после всего с ним случившегося за последние дни начал заходить ум за разум. Но ход шараевско-бердовской комбинации с папирусом он, касается, уловил и в очередной раз удивился изощрённости Валеркиных мозгов. Костенко покупает кусок папируса, Бердов посылает ведьму Наташку в своём романе на поиски таинственных заклятий, которые она находит и запоминает, а потом записывает. – Так это было? – спросил Царевич у Бердова.

– Нет не так, – хрюкнул молчавший до сих пор Самоедов. – Наташка ничего не писала, она просто взяла Костенковский папирус, и все нужные слова, написанные нашенскими буквами, сами на нём проступили. Я видел это собственными глазами, но ни черта, не запомнил. Эти заклятья без шпаргалки произнести просто невозможно. – Ну а цель у них какая? – насел на Самоедова Кляев. – Откуда мне знать. Шараев сказал, что в золоте купаться будем. – А «девушка» твоя зачем?

– Разбудить Вельзевула, – нервно хихикнул Самоедов. – Почуяв самочку, он обязательно вылезет из своей норы, чтобы обольстить красавицу, вот тут Шараев с Бердовым и собирались взять его в оборот своими заклятьями.

– А потом что? – Не знаю, – пожал плечами Мишка. – Я ведь художник, меня сам процесс увлекал. – Дурак ты, а не художник, – рассердился Васька. – Сожрет тебя твоя монстриха, помяни моё слово. И по заслугам.

– Не кормил я её сегодня яблоками, – заныл Самоедов. – Мамой клянусь. – Значит, кто-то другой накормил, – хмуро бросил Царевич. – Ты Шараеву о монстрихе, убитой нами, рассказывал?

– Так всем рассказывал, ещё там, в гробнице, во время воскрешения Вакха-Осириса.

Теперь, после Самоедовских признаний, у Царевича уже не оставалось сомнений, что появление монстрихи Евы в Веркиной квартире не было случайностью. Яблоками невинную девушку накормил, конечно же, Шараев, он же протолкнул ее в нужное время в нужное место. А это нужное место находилось в заколдованном замке. Сан Саныч, хорошо знавший Веру Михайловну Царевич, нисколько не сомневался, что она не ограничится замками Мокрухи и Киндеряя, а непременно будет пытаться присоединить к уже имеющейся жилплощади замок феи Морганы, на стене которого висит злополучная картина, столь подробно описанная в романе Царевича. Картина была входом в лабиринт, где отсиживался потерпевший жесточайшее поражение в схватке с Белыми Волками Вельзевул. Теперь понятно, зачем этим сукиным сынам понадобился пожирающий богов дракон, зачем им понадобилась Иштар-Кибела, которая только одна могла взрастить дракона-богоборца. И этот поедающий богов монстр должен был либо уничтожить Перуна, либо сковать действия его Белых Волков, пока Шараев будет приручать Вельзевула.

Чудовищный вопль вдруг едва не оглушил Царевича, да что там Царевич, когда даже стены завибрировали и заходили ходуном, словно были сделаны из киселя. Нервы у художника не выдержали, он взвизгнул и бросился бежать. Валерка Бердов отшатнулся и вскрикнул в ужасе:

– Он проснулся, Царевич, он проснулся!

Если судить по резко усиливающемуся запаху серы, то проснулся Вельзевул где-то совсем неподалёку, ну, может, в километре от мирно беседующих в подземелье людей, которым не оставалось ничего иного, как следовать примеру расторопного Мишки Самоедова и уносить ноги. Никому не хотелось сталкиваться нос к носу с очнувшимся после долгого сна князем Зла.

Как долго продолжался этот забег средних лет российских интеллигентов, отличавшихся весьма скромными физическими кондициями, Царевич не знал, но вряд ли более получаса. Иван уже собирался падать, утомлённый непосильной для организма нагрузкой, но его неожиданно подбодрил радостный вопль Мишки Самоедова, который, похоже, обнаружил выход из жуткого подземелья. К сожалению, этот выход обернулся очередным тупиком, так, во всяком случае, показалось Царевичу, когда он обнаружил в огромном зале почти всю колдовавшую в замке феи Морганы компанию, включая Верку, Семирамиду, Ираиду Полесскую с вытаращенными от тихого ужаса глазами, мафиози Костенко, и даже Ларису Сергеевну с козлом Ательстаном. Здесь же были и вакханки-стриптизёрши из бара «Афродита». Правда, не было фурий и гоблинов. Последние, судя по всему, полегли все до единого в схватке с Вельзевуловой ратью. Зато по залу крутились пятеро Костенковских охранников в совершенно непотребном виде. Обратная метаморфоза прервалась на полдороге, и теперь все заколдованные, включая Синебрюхова, щеголяли хоть и в человеческом обличье, но с рогами на головах. И если охранники, люди, видимо, холостые, отнеслись к наростам, украшающим их головы, философски, то граф Ательстан Синебрюхов искренне страдал. Он, видите ли, считал, что виной всему не метаморфоза, прерванная на самом интересном месте, а как раз недостойное поведение его супруги графини Изольды, в смысле Ларисы Сергеевны, которая-де предавалась блуду, пока он страдал как последний козёл. Кроме всего прочего господин Синебрюхов наотрез отказался от графского достоинства, заявив во всеуслышанье, что он родился Николаем, им и умрет. Королевича Жана и лорда Базиля, которые клятвенно заверили графа в непорочности его супруги, Синебрюхов обозвал авантюристами, лжецами и аферистами. И даже позволил себе откровенно хамские намеки по адресу королевича Жана и графини Изольды, что весьма не понравилось фее Моргане.

– Ша, – рыкнула в сторону расходившегося козла ассирийская царица Семирамида, – Сейчас не до сексуальных разборок. Вельзевул проснулся, и если он доберется до этой самки Евы, то мы все сгорим в огне их страсти. – Ну, это, положим, – запротестовал Костенко. – Мне Шараев говорил, что Вельзевул если и опасен, то для существ второй реальности. И в случае неудачи нашего опыта он способен погубить только их. – А чего ты тогда от него улепетывал, – прищурился в сторону мафиози Васька Кляев. – остался бы в зале, поговорил бы с ним с глазу на глаз.

– Проблема в том, – взяла слово фея Моргана, – что мы с вами изолированы и от первой, и от второй реальности, и никто не может сказать точно, находимся мы вами сейчас в Мокрухином замке или в квартире гражданки Царевич. И уж тем более никто не возьмётся определить, в реальном мы здесь виде, то есть в плоти и крови, или являемся лишь овеществленной проекцией собственных мыслей.

Вообще-то Верка, скорее всего, была права. То есть любой из названных ею вариантов имел права на жизнь. Конечно, Царевичу было бы жалко, если бы его лирический герой королевич Жан пал в жестокой схватке со сказочным чудовищем Вельзевулом, но совсем другое дело, если бы в схватке с князем Зла скопытился бы реальный Иван Царевич, гражданин Российской Федерации, атеист по воспитанию и убеждению. Эта означало бы не только смерть самого Царевича, но и торжество князя Зла на всём пространстве России, да и не только её. Ситуация, конечно, парадоксальная: воскресить дьявола в воображении, чтобы потом пасть его жертвой в реальности, но, как говорится, чем чёрт не шутит, пока Бог спит.

– Надо опередить Вельзевула, – сказала Наташка. – И вернуть девушку Еву в первородное состояние. Нам пока удалась удержать её в сфере своего влияния.

– А каким образом вы её собираетесь возвращать в это самое состояние? – спросил Самоедов, испуганно косясь на двери, за которыми, если верить Семирамиде, находилась сейчас «крокодилиха».

– Нужен мужчина, способный увлечь девушку и направить её на верный путь, – пояснила Верка. – Лучше если это будет человек, которого она знала, находясь ещё в человеческом обличье. – Я протестую, – заверещал Самоедов, сразу сообразивший, к чему клонят милые дамы. – Нельзя насильственно принуждать мужчину к зоофилии, это уголовно наказуемое деяние. – Окстись, – цыкнула на него Наташка. – Какая здесь может быть зоофилия. Вспомни сказку «Аленький цветочек» и смело двигай на покорение заколдованной злыми волшебниками девицы.

– Так ведь она слопает любого, кто переступит порог комнаты. Я же эту стерву знаю, я уже был ею психически и физически травмирован. В конце концов, я вообще импотент.

– Стыдно, Самоедов, – укорила художника Верка. – Ты единственный здесь неженатый мужчина. Мы не можем послать к девушке этих баранов, они своими рогами произведут на Еву негативное впечатление. А потом, какая разница съест тебя сам Вельзевул или его самозваная невеста. По-моему, мужчине приятнее быть съеденным женщиной. – Протестую, – взвизгнул Мишка. – Кабы это была женщина, я бы пошёл, но это же монстриха. А с монстрихой пусть борются офицеры ФСБ, это их профессиональный долг, они за это зарплату получают. А потом Евочка лесбиянка, я это знаю совершенно точно. – Да что вы его слушаете, – нахмурилась Верка. – Забросим в комнату, а там пусть будет то, что будет. Если этому сукину сыну хватит мужского обаяния, значит, будет жить, ну а если не хватит, то на нет и суда нет.

– Как эта нет суда?! – возмутился Самоедов. – Но есть и божий суд, наперсники разврата, и он придёт, если вы отважитесь на чудовищное насилие против художника и гражданина.

Царевичу, честно говоря, было жаль Мишку Самоедова, который, к слову, хоть и был кругом виноват, но всё-таки не заслуживал столь жестокой участи. Есть же, в конце концов, гуманистические принципы. Хотя, очень может быть, в аду эти принципы как раз не действуют. Во всяком случае, Верка и Наташка были настроены весьма решительно и вполне способны были исполнить свою угрозу применения мер физического воздействия против несчастного художника. Бараны-охранники уже поигрывали мускулами и ждали только команды, чтобы наброситься на Самоедова.

– Может её пристрелить, – неуверенно предложил Костенко. – Если она уже однажды превратилась в девушку после смерти, то почему бы ни попробовать убить её во второй раз.

– Нет, – покачала головой Верка. – Мы сейчас находимся в совершенно другом мире, и убийство «крокодилихи» если ее здесь вообще можно убить, обернётся убийством невинной девушки, что вызовет астральный обвал с непредсказуемыми последствиями. Убив Еву, мы рискуем истребить весь человеческий род, ибо она сейчас олицетворение нашей общей праматери.

Если исходить из логики сумасшедшего дома, в котором пребывал в последнее время Царевич, то, надо признать, что Вера Михайловна совершенно права. Правда, Иван не был уверен, что последствия распространятся на всё человечество, но то, что находящиеся в аду граждане Российской федерации испарятся в один миг, словно их никогда на свете не было, это вполне возможный вариант развития событий.

Ситуация, что ни говори, оказалась практически безвыходной. И, между прочим, вина Царевича во всём происходящем была поболее, чем вина художника. Самоедов, как ни крути, прав – вначале было Слово. И слово это написал Иван Царевич.

– Я пойду, – махнул рукой Иван. – Ну, конечно, – пыхнула гневом фея Моргана. – На свежее мясо тебя потянуло, волк позорный. Девушка ему, видите ли, поглянулась.

Возмущение Веры Михайловны было столь велико, что она не ограничилась лексикой нормативной, но её протесты были отклонены высоким собранием, которое дружно, в один голос, благословило Царевича на подвиг во славу и спасение человеческой цивилизации.

– Что ты за него держишься? – возмутилась Наташка. – Он же разведённый. – Это я буду решать, разведённый он или нет, – вперила руки в боки ведьма Вероника. – Ты своими мужиками командуй, а моего не трогай.

Царевич не стал слушать перебранку милых дам, а решительно толкнул дверь в комнату, где пребывала в ожидании жениха монстриха Ева. Разумеется, как интеллигент и джентльмен, Иван не собирался покушаться на честь невинной девушки, в каком бы обличье она не пребывала. Просто бессмертная строка Михаила Юрьевича Лермонтова, невзначай оброненная Самоедовым, навела его на одну интересную мысль, которую он решил воплотить в жизнь. Идея, что там ни говори, была сомнительная и если бы не стеснённые обстоятельства, то Царевич не стал бы так отчаянно рисковать.

Монстриха скосила на вошедшего налитый кровью глаз и вывалила на сторону длинный, в полметра, розовый язык, словно собака, почуявшая лакомый кусок. Поскольку Царевич и был этим лакомым куском, то он почувствовал некоторое смущение и сильную слабость в ногах. Надо сказать, что расписанная непонятными символами комната, куда ведьмы заманили монстриху, была размерами в зал ожидания средних размеров железнодорожного вокзала. И если для монстрихи этот зал был по габаритам, то Царевич почувствовал себя здёсь муравьем, пришедшим говорить комплименты слонихе. Тем не менее, собравшись с силами, он произнёс заветные строки:

– Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты.

– Чокнутый, что ли? – удивленно спросила монстриха, оценивая гостя теперь уже с точки зрения не только гастрономической.

– Ну, почему же, – пожал плечами Царевич. – Слова были произнесены от чистого сердца. Средь шумного бала случайно, в тревогах мирской суеты тебя я увидел, но тайна твои покрывала черты.

– Скажешь тоже, – покраснела монстриха крокодильей мордой, которая, как показалось Царевичу, стала уже куда менее зверской.

– Я, собственно, к вам пришёл в качестве свата. У меня красный купец, а вы красная девица.

– Бизнесмен, что ли, сватает? – удивилась монстриха. – Молод, хорош собой, – соблазнял воодушевленный успехом миссии Царевич. – Сексуально и экономически активный. Аристократ по происхождению. Владеет двумя замками и виллой на Лазурном берегу.

– Мне Сан Саныч обещал власть над миром, – обиженно рыкнула монстриха. – На что мне какая-то вилла – Ну, милая моя, – разочарованно протянул Царевич, – нашла, кому верить – Шараеву. Тот ещё, я тебе скажу, сват. Он тут одну парижанку отдал за болотного принца. Можешь себе представить ужас девушки, которая из города Парижа вынуждена была перебраться в болота под Бердичевым. А муж до того зарос тиной, что несчастную уже второй год от него тошнит.

– Мой жених живет не в болоте, – обиделась монстриха. – И тиной от него не пахнет. – Твой жених Вельзевул импотент с тысячелетним стажем, и пахнет от него серой. Ты в Париже давно была? – Я там вообще не была, – тяжело вздохнула монстриха.

– Это, знаешь ли, сразу бросается в глаза, – понизил голос до шёпота Царевич. – Ты в курсе, что сейчас крокодилья кожа не в моде? – Да быть того не может, – ахнула монстриха. – А мне с Сан Саныч сказал, что на крокодилих всегда спрос.

– Врёт! – возмутился Царевич. – Тебя же засмеют, если ты в таком виде появиться на пляже не только там, но и у нас. В крокодильей коже сейчас только бабушки ходят.

Монстриха страшно расстроилась, узнав о чужом коварстве, выглядеть смешной, а уж тем более старомодной, в её нежном возрасте было невыносимо. Крокодилья кожа стала сползать с обманутой девственницы буквальна лоскутами. Метаморфоза происходила столь бурно, что Царевич не успел глазом моргнуть, как перед ним вместо ужасной монстрихи стояло чудное создание семнадцати лет, готовое хоть сейчас прогуляться по нудистскому пляжу.

– А как зовут вашего бизнесмена? – спросила Ева. – Адам, – быстро нашелся Царевич. – Но если вас не устроит этот Адам, мы найдём другого. У меня огромный опыт по части бракоразводных процессов.

– А вы кто такой? – Королевич Жан, – щёлкнул каблуками Царевич. – Великий маг игирийской школы. Рыцарь Огненного плаща. Белый Волк и майор Федеральной службы безопасности. Допущен во вселенский бомонд. Недавно был обласкан феей Морганой, моей любви добивались ассирийская царица Семирамида. Трижды я завтракал с богиней Кибелой.

– О, какой вы интересный мужчина. – К сожалению, уже женатый, – быстренько сориентировался в обстановке Царевич. – К тому же заколдован и зачарован своей ревнивой супругой. И в случае серьёзного проступка на интимной почве вынужден буду доживать свой век в шкуре осла. – Какой ужас, – всплеснула руками Ева. – Есть же такие жестокосердные стервы. – Совершенно с вами согласен, – вновь понизил голос до шёпота Царевич. – Но любовь, как извёстно, зла, а приворотное зелье ещё злее, и в нашем мужском положении приходится любить, кого ни попадя, и ведьм, и фей, и всяких других кикимор. – Я вам сочувствую, – искренне вздохнула Ева.

Появление Царевича бок о бок с прелестницей вызвало фурор в почтенном собрании. У Верки нехорошо заблестели глаза, и Иван ждал уже грома и молнии, но, к счастью, положение спасла Ева, очень вовремя задавшая свой вопрос:

– А где Адам? – Адам будет, – клятвенно заверил её Царевич. – Фея Моргана представит тебе жениха в лучшем виде. Надо потерпеть самую малость.

Взгляд Веры Михайловны потеплел, и Царевич уже собирался вздохнуть с облегчением, но тут стены замка потряс злобный и прямо таки раздирающий уши рык: – Он украл мою невесту. Приведите его ко мне.

Хотя имён произнесено не было, Царевич сразу же понял, о ком ведёт речь Вельзевул, продравший глаза после тысячелетнего сна. После страха, пережитого в компании с невестой князя Зла, Царевичу не хотелось встречаться с разочарованным женихом. Он вполне резонно полагал, что женщины ценят красноречие куда больше, чем мужчины.

Распоряжение Вельзевула было услышано, и вполне надёжные двери зала затряслись от глухих ударов расторопных служек злобного князя.

– Ну и где же твой Шараев с заклятьями?! – взвизгнул Мишка Самоедов, хватаясь скрюченными пальцами за плечо Бердова.

– Ничего я не знаю, – дико вскрикнул тот. – Слышите ничего.

А голос Вельзевула гремел уже, казалось, у самой двери: – Всех ко мне, а Царевича в первую голову.

– Не тронь лихо пока оно тихо, – запоздало выдал народную мудрость Васька Кляев.

Дубовые двери пошли трещинами, щепки полетели в разные стороны, и, наконец, в образовавшуюся щель просунулась совершенно свинячья голова с рогами. Кляев уже собирался выстрелить в неё из маузера, но Царевич удержал его руку. Сопротивление было бесполезно. Тем более что с тыла тоже наседали рогатые и хвостатые существа, готовые к крайностям, а возможно даже к убийству. – Мы сдаёмся, – громко произнёс Царевич и с сокрушением оглядел своё дрогнувшее сердцем воинство.

К его удивлению, воинство заметно поредело. Куда-то исчезли обе ведьмы, Вероника и Наташка, а с ними испарились вакханки вместе с бывшей монстрихой Евой. С одной стороны Иван почувствовал облегчение, с другой – недоумение: куда, собственно, могли испариться одиннадцать женщин из вроде бы со всех сторон окруженного помещения? Мужчины же все были в наличии: и Костенко, во главе стада баранов, и художник, и рогатый Синебрюхов, и Бердов, ну и, разумеется, неизменный лорд Базиль, который рванул было во всё горло песню о гордом крейсере, но тут же был сбит с ног и обезоружен превосходящими силами неприятеля, хлынувшими из всех щелей. Вконец ополоумевший от испуга Самоедов стал требовать адвоката и получил, как водится, по морде. Синебрюхов горячо и на полном серьёзе убеждал окруживших его чертей в том, что он местный и показывал на солидные рога, украшающие массивный череп. Бараны тоже были признаны чертями, как социально близкие, а вот Бердову с Костенко не повезло, им таки успели набить физиономии. Сам Царевич сдался благородно, вручив главнокомандующему нечистой силой свой ПМ и щелкнув каблуками. Польщенной черт, с маленькими хитрыми глазками, тоже защёлкал копытами, но вышло это у него хиленько, и он, засмущавшись, поджал хвост.

– Видите нас, маршал, к генералиссимусу, – распорядился Царевич. – Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути.

«Маршал», озадаченный Царевичевой лихостью, почесал затылок, прикидывая, видимо, в уме, где, собственно, может стоять этот бронепоезд, но так ничего не прикинув, скомандовал – вперёд.

Царевича и компанию доставили в тот самый зал, из которого они ещё совсем недавно героически бежали. В зале мало что изменилось, если, конечно, не считать картины, которая растеряла половину персонажей. Если Фея Моргана и окружающие её витязи были на месте, то Вельзевула и его нечистую рать, как корова языком с полотна слизнула. К сожалению, слизнула она их недалеко, в том смысле, что сам князь Зла горделиво восседал на гигантском троне в средине зала, а черти в большом количестве сновали вокруг, стараясь не попадаться патрону под горячую руку. Вельзевул же явно был не в духе, это было заметно по морде, покрасневший от усилий сдержать рвущуюся наружу ярость и по сверкающим лютой злобой глазкам, которые впились в Царевича, как только того ввели в зал. Размерами князь Зла раза в полтора превосходил свою невесту монстриху Еву, а уж сказать о его морде, что она похожа на крокодилью, значит обидеть крокодила. Голову чудища украшали огромные рога, которых, к слову, у монстрихи не было. Царевич, устрашённый жутким видом Вельзевула, не сразу опознал в суетящемся возле трона человечке, одетом в разрисованную звёздами хламиду, Сан Саныча Шараева. У чародея Магона был довольно бледный вид, хотя острая мефистофелевская бородка то и дело горделиво взлетала к потолку, но, увы, только для того, чтобы привлечь к себе внимание всесильного князя Зла, а отнюдь не для того, чтобы отдать ему команду. Судя по всему, заклинания, добытые Наташкой у дэвов, действовали на Вельзевула не больше, чем укус комара на разъярённого быка.

– А где ведьмы и вакханки? – грозно рыкнул с трона Вельзевул. – Ведьмы и вакханки сбежали, – пискнул испуганно «маршал». – Удалось поймать только особь, именующую себя богиней Кибелой.

Особью была Ираида Полесская, начисто утратившая в обществе князя Зла весь свой аристократический вид и не претендовавшая более ни на что, кроме статуса немолодой интеллигентной женщины, случайно угодившей в чужую вакханалию. – Догнать, лоботрясы, – даже привстал с трона Вельзевул. – Всех спалю, дармоеды.

«Маршал» исчез, словно его и не было, зато Царевич так и остался стоять в поле зрения владыки подземного царства, раздосадованного неудачей.

– Кто такой? – вопрос, похоже, адресовался Ивану, и он не стал медлить с ответом – Королевич Жан, наследник трона Беохотийского королевства.

– Врёт он, ваше сиятельство, – высунулся вперёд рогатый Синебрюхов, затаивший, похоже, злобу на ни в чём не повинного Царевича. – Это авантюрист и соблазнитель чужих жён. По его милости я хожу с рогами.

Вот ведь люди, даже настучать по умному не могут. Зачем намекать на рога, как символ бесчестья, если в данном конкретном месте они как раз предмет гордости владельцев? Бывший козёл Ательстан, увлечённый процессом разоблачения соперника, последнее обстоятельство как раз и не учёл.

– А я по чьей милости хожу рогатым? – брызнул слюной в его сторону Вельзевул.

Мишка Самоедов попытался было пинком в зад остановить сбрендившего Синебрюхова, но тот в своей дурости был неудержим.

– По его же милости, ваше сиятельство, это он соблазнил вашу невесту. – Тридцать плетей, этому сукину сыну, – лениво бросил Вельзевул. – За оскорбление князя Зла.

– Мало, – заверещал бывший козёл. – Мало? – удивился его сиятельство такой необычной самоотверженности. – Ты что, мазохист?

– В некотором роде, – заблеял растерявшийся Самоедов. – Я полагал… – Тогда пятьдесят, – смилостивился над «извращенцем» Вельзевул. – Люблю, понимаешь, мазохистов.

Черти подхватили растерявшегося Синебрюхова и потащили в угол, где уже щёлкал кнутом бравый палач с витыми рогами. Сообразивший, что угодил в отрытую другому яму, граф Ательстан завизжал как поросёнок, но, увы, в этих местах визг воспринимался как музыка. Во всяком случае, Вельзевул слушал концерт в исполнении Синебрюхова с большим удовольствием и даже изволил пару раз соединить в качестве поощрения ладони на редкость когтистых лап, не удержавшись при этом от комментариев:

– Редкостный виртуоз, а на верхних нотах даже, пожалуй, гений. А ещё мазохисты среди вас есть?

Увы, к огорчению князя Зла, больше виртуозов среди присутствующих не нашлось. Царевич высказался от имени всех своих спутников в том смысле, что истинный талант всегда редкость. И после столь профессионально исполненного визга вылезать на сцену жалким дилетантам просто стыдно, тем более перед истинным знатоком и ценителем.

– Набить бы тебе морду, – сказал Вельзевул, мечтательно глядя на Царевича. – А то и вовсе сожрать в сыром виде, чтобы чужих девок не портил. Такая, понимаешь, была красавица, пальчики оближешь, нет, превратил её, сукин сын, обратно в белую лягушку. Ты хоть знаешь, поганец, на кого хвост поднял – на Вельзевула! На хозяина мира. На князя Зла! На царя царей. Кабы не отсутствие аппетита, то я бы тобой позавтракал сейчас, но, видимо, придётся отложить удовольствие до обеда. Эй, Магон, ты закончил свои заклинания?

– Слушай, Пётр Семёныч, может, так договоримся? – сморщился Шараев. – Сожру я тебя вечером, – зевнул во всю чудовищную пасть Вельзевул. – Хоть ты, стервец, жутко неаппетитный. Гоните этих обезьян в подземелье, надоели.

Почувствовав увесистую лапу на затылке, Царевич не заставил себя уговаривать и бодро порысил вниз по лестнице вслед за поспешающим Шараевым, который на бегу продолжал шептать непонятные слова, смысла которых Иван так и не смог разобрать.

В подземелье было жарко, как в сауне, и Царевича бросило в пот сразу же, как только он переступил порог камеры, куда согнали всех арестантов за исключением Ираиды Полесской. Чем-то жутко огорченный Шараев в ярости ударил ногой в захлопнувшуюся дубовую дверь. Из-за дверей отозвались злобным хрюканьем и пожеланиями сгореть в аду во славу Вельзевула. На это пожелание пленники отозвались печальными вздохами, а мазохист Ательстан Синебрюхов даже стоном. – Ну, гад, – Шараев плюнул в дверь и в бессилии опустился на пол. – Ведь такой план порушил, скотина.

Таким Сан Саныча Царевичу видеть ещё не доводилось. Человек, можно сказать, был в полном отчаянии, словно продул последний одолженный до получки рубль в «Спортлото». О «Спортлото» Иван вспомнил не случайно, ибо за Шараевым во времена советские водился грешок азарта. Однако в те суровые времена развернуться Сан Санычу было в сущности негде. Иное дело, времена нынешние. Но, увы, и по нынешним временам чересчур азартным, оказывается, уготован ад, в полном соответствии с божественными предписаниями.

– Почему ты назвал его Петром Степановичем? – спросил у Шараева Кляев.

Сан Саныч поднял голову, почесал свалявшуюся до полного безобразия бородку и презрительно скривил тонкие губы:

– Не твоё дело, пролетарий. – А по сопатке? – не стал утруждать себя политесом Васька. – Колись, давай, – цыкнул на Шараева Костенко, слегка очухавшийся от пережитого. – Не то баранов на тебя натравлю. Они из тебя, гад, чучело сделают. Это по твоей милости мы в аду оказались.

– Да не ад это, – сказал Валерка, вытирая пот со лба, – то есть ад, но липовый.

О липовом аде никому из присутствовавших слышать ещё не приходилось, а потому все с удивлением уставились на разоткровенничавшегося писателя. – И Вельзевул ненастоящий.

– Это Куропатин Пётр Семёнович, – осенило вдруг Царевича, вспомнившего Шараевского соседа по дому, чиновника областной администрации. – А я-то всё думал, почему мне знакома морда Вельзевула.

– За моей спиной сговорились, – зашевелился в своем углу мафиози. – Костенко кинуть решили. Ну, Шараев, как только я отсюда выберусь, ни тебе, ни Куропатину несдобровать. Пасти порву обоим.

– Иди, порви, – брезгливо хмыкнул Шараев. – Куропатин наверху. Постучи чертям, они проводят.

После этого заявления боевой пыл в мафиози угас. Испугался он, разумеется, не областного чиновника, редкостную бестию надо признать, а князя Зла Вельзевула, которым все присутствующие налюбовались до тошноты. Настоящий он там или не настоящий, но сожрет за милую душу. С такими-то зубами. – Почему он тебе не подчинился? – спросил Валерка Бердов, который знал о плане Шараева больше всех. – Заклятие не сработало, Валера, – издатель забегал по камере, спотыкаясь о ноги сокамерников. – Ведь всё было сделано правильно, но эта взращённая нами скотина вышла из под контроля.

Царевич вдруг засмеялся. Его нервное хихиканье не на шутку встревожило присутствующих, решивших, что он свихнулся. Но Иван, к несчастью, пребывал в трезвом уме и твердой памяти.

– Он под контролем, этот ваш Вельзевул. – Под чьим контролем? – не понял Шараев.

– Наташка с Веркой обвели вас вокруг пальца, – пояснил Царевичеву мысль Васька Кляев. – Эх вы, мафиози. Комбинаторы хреновы.

До Сан Саныча начало, наконец, доходить. Наташка подсунула Костенко липу, а настоящее заклинание приберегла для себя, чтобы потом, сговорившись с Веркой, устроить весь этот бедлам и наложить лапу на созданного Шараевскими стараниями Вельзевула. Гениальная, что там говорить по своей простоте и незамысловатости комбинация.

– Зачем вам понадобился Вельзевул?

На вопрос Царевича вместо Сан Саныча, пребывающего в глубоком нокдауне, ответил Бердов:

– Вельзевул должен был помочь нам одолеть Кощея и захватить его сад с молодильными яблоками.

План, что там ни говори, был недурён. А и действительно, чем связываться с всякими там витязями и добрыми молодцами, которые, одолев Кощея, чего доброго решат выкорчевать его яблоневый сад, доблестные комбинаторы сделали ставку на ручного Вельзевула, а точнее на Куропатина Петра Семеновича, своего в доску мужика, кровно к тому же заинтересованного в сбыте колдовских фруктов. Однако в хитроумно задуманную комбинацию вмешались, как водится, люди ещё более хитроумные, но кто были эти люди Царевичу ещё предстояло выяснить, ибо как бы ни были самонадеянны Вероника и Наташка, они всё-таки нуждались в крышеваниии своих делишек, если не в Берендеевом царстве, то, во всяком случае, в Российской федерации.

Видимо к такому же выводу пришёл Шараев, который вдруг поднял голову и пристально глянул в глаза Бердову:

– Ты на кого работаешь, Валера?

Мафиози Костенко, тоже не отличавшийся слабоумием, действовал куда решительнее издателя и просто взял за грудки запутавшегося в многослойном предательстве писателя:

– Я тебя сейчас по стенке размажу, гад. – Меня принудили силой, – вскричал струхнувший Валерка. – Грозили тюрьмой. Да, в конце концов, они и без меня могли бы договориться с Наташкой.

– Кто они? – рыкнул ещё похлеще Вельзевула разъярённый Костенко. – Василевич, – сдался Бердов. – Ты его знаешь не хуже меня. – Значит, ты выдал ему наши секреты, – задохнулся от возмущения мафиози. – Показал все ходы и выходы в Берендеево царство.

– Я же сказал, что меня принудили. За Василевичем сила. Эти люди раздавили бы и меня и вас. Просто перестреляли бы и всё. У Василевича в руках власть и деньги, а вы всего лишь жалкие провинциалы, на которых случайно свалилась нечто, оказавшееся вам не по зубам. У этих людей грандиозные планы.

– А нас они собрались устранить? – Ну, зачем же устранять, – усмехнулся Кляев. – Когда вас можно спрятать в подземелье отдаленного замка и забыть о вашем существовании.

Спорить с лордом-пролетарием никто не стал, ибо положение, в которое попали незадачливые охотники за молодильными яблоками, было хуже не придумаешь, ибо находились они даже не в тюрьме, а в аду, причём в аду не настоящем, а липовом. А потому взывать к властям и земным, и небесным было совершенно бессмысленно. В дурацкое положение они попали не волею Закона или Высших сил, а исключительно по собственной глупости, подлости и неудавшемуся коварству. Незадачливые зэки сами выстроили несокрушимые стены своей темницы и сами закрыли за собой засовы с противоположной стороны.

Видимо, осознав безвыходность ситуации, Мишка Самоедов стал бить ногами в двери, призывая все кары небесные на головы недобросовестной охраны. Ответом ему была тишина, настолько глухая и безнадежная, что Царевичу стало не по себе. Похоже, Петр Семенович Вельзевул, понукаемый, ведьмами повёл свое рогатое воинство на штурм замка Кощея Бессмертного, оставив своих пленников на адовы муки в подземелье без воды и питья.

Вообще-то Царевич был лучшего мнения о своей супруге. Нет, Верка, конечно, не сахар и склонна к коварству, но не до такой же степени, чтобы ради коммерческой выгоды жертвовать мужем, пусть даже и бывшим. Ну и кому, спрашивается, после этого можно верить. Каким сердцем надо обладать, чтобы обречь некогда любимого человека даже не на смерть, а на прозябание в каменном мешке, длинною в целую вечность. Мысль о том, что ему придётся провести вечность в компании столь мало симпатичных людей, Царевича ужаснула. Причём даже удавиться от отчаяния ему не удастся. Во-первых, нет подходящей верёвки, а во-вторых, нельзя покончить счёты с жизнью в месте, которое в некотором роде уже не жизнь. Оказывается, бессмертие не такая уж весёлая и желанная штука, если оно сопряжено со многими бытовыми неудобствами.

Царевич до того был расстроен своим незавидным положением, а также невыносимой жарой и навалившейся жаждой, что незаметно для себя то ли уснул, то ли впал в беспамятство. И снился ему очень обнадёживающий сон. В частности оказалось, что находится он не в подземелье Вельзевулова замка, а в самой обыкновенной комнате, самой обыкновенной квартиры. И дверь этой комнаты можно открыть без труда и выйти из неё сначала в коридор, а потом и на кухню, дабы попить воды из крана. Царевич проделал все эти манипуляции с удивившей его самого легкостью и более того почувствовал большое облегчение, когда утолил жажду самой обычной водой из самого обычного крана. Побродив лунатиком по незнакомым помещениям, Иван пришёл к выводу, что его сон разворачивается в Веркиной квартире, сооруженной не циклопами, а самыми обычными нашими строителями. На это указывали и потолки, находящиеся далеко не на циклопической высоте и отдельные недоделки, которые сказочным существам не прощают. Отодвинув штору, Царевич убедился, что за окном наступает рассвет, весьма, к слову сказать, скудный, но, тем не менее, достаточный для оживления многолюдного города, который в Царевичевом сне в эту жуткую пору выглядел отнюдь не краше, чем наяву. – Вставай, лорд, – потряс Иван за плечо разоспавшегося Кляева. – Пора уходить отсюда по-английски.

Васька с трудом продрал глаза и, не задавая лишних вопросов, двинулся за Царевичем, перешагивая через ноги спящих вповалку на полу людей. – Где это мы? – спросил он, выходя в коридор.

– В моём сне, – пояснил Царевич. – Есть возможность выбраться из ада в оставленную кем-то открытой калитку. – А остальные? – У них свои сны, и свои пути выхода из ада.

К сожалению, пока Иван возился с замком на входной двери, в коридоре появился ещё один лунатик, Мишка Самоедов, заимевший претензию смыться из ада на чужом горбу. Царевич от души пожалел, что человек не властен над своими снами и придётся, пожалуй, брать этого паразита с собой.

– Я закричу, – пригрозил художник. – Чёрт с тобой, – ругнулся, сквозь зубы Царевич. – Пошли.

Лифтом Царевич пользоваться не стал, поскольку понятия не имел, работают ли они во сне лучше, чем наяву. В любом случае перспектива застрять между этажами его не устраивала. Столь удачно складывающийся сон сразу же превратился бы в форменный кошмар ожидания лифтёра, который вряд ли согласился бы ремонтировать сложный механизм в потёмках чужого подсознания. Уазик, брошенный у подъезда Веркиного дома наяву, и во сне стоял тут же, к великой радости лорда Базиля, который, проверив самодвижущую тележку на предмет бензина и масла, сообщил коллегам по бегству из ада, что машина в полном порядке. К слову сказать, сумка с молодильными яблоками и канистра с сексуальным стимулятором были на месте. Всё это не могло не зародить в душах беглецов смутные подозрения. Тем более что и окружающий дом пейзаж слегка изменился с тех пор, как они его видели в последний раз.

– Этой канавы не было, – сказал Кляев, указывая рукой на окоп, возникший на месте асфальтированной дорожки.

– Хочешь сказать, что мы находимся не во сне, а в реальности?

– А ты рассуди сам – способен ли человек вырыть такую яму одной лопатой пусть даже и во сне? – Не способен, – поддакнул Самоедов. – А на экскаваторе ты работать не умеешь. Следовательно, канаву вырыли коммунальщики, которые опять забыли проложить к дому сливную трубу. – Логично, – поддержал лорда художник.

Царевичу оставалось только ущипнуть, себя за руку, чтобы убедиться в правильности Васькиных рассуждений. Судя по всему, замок, захваченный Вельзевулом, вновь трансформировался в обычную квартиру, как только хозяйка, ведьма Вероника, его покинула.

– Куда рулить? – спросил Кляев, усаживаясь на своё законное место. – В Берендеево царство, – распорядился Царевич. – Вот только дороги к Кощееву саду я не знаю. Придётся выпытывать у Кабанихи. – Зато я знаю, – встрял в разговор Самоедов, устроившийся на заднем сидении к большому неудовольствию Ивана. – Могу показать. – И уж, конечно, недаром? – прищурился на художника Кляев. – Десять молодильных яблок, – быстро отозвался Самоедов. – Пять, – твёрдо сказал Васька. – Пусть пять, – тяжело вздохнул Мишка. – Но одно сейчас, в качестве аванса, а то у меня мозги будут работать не в ту сторону. – Они у тебя в ту сторону никогда и не работали, – в сердцах бросил Царевич, доставая яблоко из сумки, которую он предусмотрительно поставил себе под ноги, подальше от завидущих Мишкиных глаз. – На, подавись.

Пожелание Царевича, нельзя сказать, что уж очень человеколюбивое, пропало попусту. Самоедов не только не подавился, но прямо-таки ожил на глазах и зачирикал с заднего сидения бодрым чижиком:

– Я вас прямо к Кощею в спальню выведу. Мы его, гада, за жабры возьмём ещё раньше Вельзевула. – Вот они, – сказал вдруг Кляев, трогая машину с места. – Кто они? – аж подпрыгнул на заднем сидении Мишка. – Черти? – Шараев с компанией. Очухались, наконец.

Царевич обернулся и успел заметить через плохо помытое окно бывших сокамерников, потрясающих кулаками вслед удаляющемуся с места происшествия Уазику. – Рога у Синебрюхова пропали, – сообщил Мишка. – И бараны у Костенко теперь безрогие.

Царевич, как человек незлопамятный и где-то даже гуманный, выразил удовлетворение по поводу удачно завершившейся обратной метаморфозы, вернувшей жене-красавице незадачливого мужа. Самоедов цинично усмехнулся и готов был произнести по адресу Ларисы Сергеевны какую-то гадость, но Иван пресёк его словоизвержение в самом зародыше, заявив, что не желает слушать сплетни о своих хороших знакомых.

Поотвыкший от пейзажей родного города Царевич с удовольствием наблюдал из окна Уазика за утренней суетой на улицах, бывшей когда-то привычной глазу, а ныне вызывающей почти что умиление своей обыкновенностью. А ведь ещё совсем недавно Иван считал, что живём мы в натуральном бедламе, где нет простора ни чувствам, ни мыслям, ни здравым идеям, наконец. Но недаром же говорится, что всё познаётся в сравнении. Единственное, что настораживало Царевича, так это канавы, нарытые по городу без всякого порядка. Создавалось впечатление, что кто-то что-то ищет и никак не может найти. И это не могло не действовать раздражающе на взбудораженные необыкновенными происшествиями последних дней нервы писателя. А тут ещё Бердовские признания о некой группе могущественных лиц, которые задались целью подчинить себе с помощью берендеевского колдовства и чародейства наш и без того не шибко свободный мир. Царевич с опасливым пристрастием вглядывался в прохожих и к немалому своему, испугу находил в них некоторые признаки перерождения. Нет, рогатых пока ещё на улицах не было, клыкастых и хвостатых тоже, но попадающие в поле зрения писателя лица могли быть и подобрее. Словом, Царевича не покидало ощущение того, что процесс уже пошёл, и чем завершится эта новая метаморфоза, он лично сказать бы затруднился.

Кляев свернул в привычную нору, и Царевич постарался выбросить из головы дурацкие мысли и сомнения, всегда мешающие, интеллигенту трезво оценивать ситуацию, тем более в ответственный момент выполнения спецзадания. Подземный лабиринт всегда угнетал Царевича своим чудовищным однообразием, и он даже прикрыл глаза, дабы отвлечься от подсчета поворотов и загибов, запомнить которые он всё равно был не в состоянии. Возможно, Иван даже задремал, когда вдруг тишину салона нарушил треск включившейся рации и спокойный голос произнёс: – Майор Кляев, прямо по курсу засада.

Васька среагировал на голос мгновенно и круто развернул машину. Автоматная очередь разодрала тишину, нарушаемую лишь рокотом движка, и Царевич с удивлением обнаружил дырку от пули в боковом стекле машины. Самоедов взвизгнул, кажется, не от попавшей в него пули, а просто от страха.

– Целы? – спросил тот же голос, прорывающийся сквозь эфирные помехи. – Вроде да, – отозвался Царевич без всякой надежды, что его услышат.

– Мы не сможем прикрыть вас в лабиринте, – огорчил его голос. – Постарайтесь прорваться наверх.

Надо отдать должное Кляеву, он действительно старался, развив скорость до совершенно запредельной. Уазик рычал как преследуемый настырными шавками бульдог и метался меж автоматных очередей, которые трещали чуть ли не из-за каждого угла. Так, во всяком случае, казалось струхнувшему Царевичу, который чувствовал себя неуютно в качестве мишени для чьих-то упражнений в стрельбе. Васька, кажется, потерял направление, во всяком случае, Иван не очень удивился, если бы дело обстояло именно так. Какие-то злые и чрезвычайно настырные силы гоняли их по лабиринту, не стесняя себя способами устранения нежелательных лиц. Когда после нескольких автоматных очередей, понаделавших уйму дырок в салоне, буквально в метре, как показалось Ивану, громыхнул взрыв, вздрогнул даже сохранявший до сих пор ледяное спокойствие Кляев: – Из гранатомета бьют.

Самоедов визжал, словно его резали, Царевич в принципе готов был уже к нему присоединиться, но мешала мужская гордость и камуфляж на плечах. Всё-таки майору ФСБ не пристало визжать под пулями.

Кляев каким-то чудом всё-таки вырвался из подземелья наверх. И Царевич не то чтобы почувствовал облегчение, но успел перевести дух. Правда, очень скоро обнаружилось, что на хвосте у беглецов висят целых две машины, а у Царевича как назло, не было даже пистолета, чтобы пальнуть хотя бы для острастки. Кляёв тоже был обезоружен рогатыми слугами Петра Семёновича Вельзевула. Зато у преследователей и оружия и патронов было в избытке, и они не стесняли себя в стремлении отправить в мир иной и Уазик, и его пассажиров. – Это Костенко, – вскрикнул на заднем сидении Мишка. – Гадюка мафиозная! – Чушь, – огрызнулся в его сторону Васька. – Он бы просто не успел. Сдаётся, что эта засада была устроена на Матёрого, а мы просто случайно в неё угодили.

Царевич на слова Васьки только головой кивнул. Впрочем, вполне возможно, что причиной кивка была пуля, неприятно свистнувшая у виска.

– Уходите на окраину, – распорядился голос из рации. – Вертолёты вас прикроют.

Голос оказался прав, не прошло и двух минут бешеной погони по загородной трассе, как из-за соседнего лесочка появились две винтокрылые машины. Грозный рокот с неба и две предупредительные очереди, потревожившие асфальт прямо перед носом настырных преследователей, заставили тех резко притормозить, развернуться вспять и шустренько удалиться по направлению к городу. Вертолёты их не преследовали.

Кляев тоже остановился и вытер рукавом вспотевший лоб. Гонка по подземному лабиринту, а потом и по городским улочкам отняла у него уйму сил. Вертолеты опустились рядом с дорогой в полусотне метров от Уазика. Царевич, прежде чем вылезти из машины, огляделся по сторонам, но ничего подозрительного не обнаружил. Путь до вертолётов они с Кляевым проделали форсированным маршем и не очень удивились, обнаружив в одном из летающих монстров Вадима Матёрого. Выслушав Кляевский доклад о проделанной работе, Матёрый задумчиво кивнул головой.

– Значит, Куропатин Пётр Семёнович, он же Вельзевул, сорока семи лет от роду, не судимый, чиновник областной администрации.

– На руку не чист, – дополнил от себя Кляев, к большому неудовольствию Царевича, который считал, что для подобных обвинений должны быть серьёзные основания.

– Какие там к чёрту основания, – рассердился Кляев. – Убили бы нас сейчас, и дело к стороне. Зря ты, Вадим, их отпустил.

– Эти люди охотились не на вас, а на нас, – пояснил Матёрый. – Теперь наши люди попытаются через шестёрок выйти на заказчиков.

– Это Валерка Бердов всех сдал, – сказал Царевич. – И вас, и нас, и Костенко с Шараевым.

– Взорвать надо этот лабиринт к чертовой матери, – рассердился Кляев. – И оставить город без воды, тепла и канализации, – усмехнулся Матёрый. – К тому же мы ничего этим актом вандализма не достигнем: лабиринт этот создан не только руками, но и воображением. А против воображаемых стен тротиловые шашки бессильны. – Тогда хоть оружие дай, – возмутился Кляев, – чтобы не с голыми руками на Кощея Бессмертного идти.

Матерый распорядился. И усмешливый молодой человек в камуфляже выдал по пистолету Макарова расстроенным майорам. Васька пытался выторговать автомат Калашникова или пулемёт, но понимания не встретил. Матёрый взмахнул рукой, и вертолёт взмыл в небеса, оставив борцов с нечистой силой в раздражении и недоумении. – Бюрократы, – недовольно пробурчал Васька. – Философы. Мочить надо всех подряд. Какие могут быть права человека у нечистой силы.

– В некотором роде они не совсем нечистые, – попробовал заступиться Царевич за упырей. – Хотя, конечно, и не совсем люди.

Кляев только зло плюнул на дорогу, поскольку давно уже утратил способность различать, где тут люди, а где нелюди, так же как, впрочем, и сам Царевич. Оставалось только надеяться, что Матерый владеет большим объёмом информации и сумеет выбраться из лабиринта, нагроможденного из нашего прошлого, настоящего и будущего, реального и воображаемого. Сам Царевич в данную минуту начисто утратил аналитические способности. Сказался, видимо, пережитый нервный стресс. На этот раз Кляев въехал в знакомый туннель без обычной лихости. Самоедов и вовсе ударился в истерику, пришлось Царевичу потратить на художника еще одно яблоко. Мишка яблоко съел, но душевного равновесия не обрёл, продолжая дергаться и взвизгивать при каждом резком повороте Уазика, чем чрезвычайно нервировал Царевича, который беспрестанно хватался за кобуру.

Успокоился Иван только минут через двадцать, когда стало очевидным, что Матёрый прав, и никаких засад в лабиринте действительно больше не предвидится. Впрочем, тут же выяснилось, что успокоился он преждевременно, поскольку в свете фар вдруг мелькнуло белое испуганное лицо, и Кляев едва успел нажать на тормоза, дабы не размазать по дороге неосторожного велосипедиста, вывернувшего на проезжую часть буквально в десяти метрах от железного коня, злобно зафыркавшего на растяпу. Растяпа, однако, быстро сориентировался в обстановке и, бросив велосипед, метнулся в боковой проход.

– Держи его, – закричал Царевич, пришедший в себя после пережитого испуга.

Васька в подобных понуканиях не нуждался, ибо выскочил из машины раньше, чем Иван издал свой душераздирающий вопль. Расхрабрившийся Самоедов порывался поддержать Кляева если не действием, то хоть криком, но Царевич посоветовал ему сидеть и не рыпаться. Лорд-пролетарий вернулся через три минуты, гоня перед собой худенького человека среднего роста и вышесредних лет, со сморщенным хитроватым личиком, в котором Иван без труда узнал соседа Селюнина, родного дядю, как недавно выяснилось, мафиози Костенко, и по совместительству ближайшего сподвижника Кощея Бессмертного, шустрившего в Берендеевом царстве под именем Малюты Селютиновича. «Язык» что там ни говори, был ценный, и Царевич от души порадовался Кляевской прыти. – За яблоками отправился, гад, – кивнул Васька на сумку в руках перепуганного соседа. – Ты, Василий, зря это, – осторожно отозвался Селюнин, обретший дар речи. – Я в погреб полез за грибочками, огурчиками, капусткой и заблудился.

– А велосипед? – На дороге подобрал, – быстро отозвался Селюнин. – Иду и вижу – стоит. Дай, думаю, сяду и поищу хозяина.

– Так, – веско сказал Царевич. – Велосипед, выходит, краденный. Майор Кляев, предъявите гражданину удостоверение и составьте протокол.

Пока Селюнин ахал и закатывал глаза, заявляя, что сроду не брал чужого, лорд Базиль впихнул его в машину, убрал с дороги велосипед и сел за баранку. Уазик рванул с места прямо на просторы Берендеева царства. Царевич, увидев знакомые берёзки, вздохнул с облегчением.

– Так я это, – заволновался Селюнин, – выражаю протест по поводу незаконного задержания и требую адвоката.

– Раньше надо было требовать, – бросил ему через плечо Царевич. – Берендеевским законодательством адвокаты не предусмотрены. А за кражу чужого имущества здесь полагается секир башка.

– Жестоко, – вздохнул Мишка Самоедов, сочувственно глядя на увядшего Малюту Селютиновича. – Но ничего не поделаешь – закон есть закон. Примат права над произволом. – Рубить голову мы ему не будем, – возразил Кляев. – А передадим с рук на руки Вепрю и Михеичу, они где-то здесь на дороге промышляют.

Вепрев с Михеевым были лютыми врагами пенсионера Селюнина, и уж кому как не Ваське Кляеву было это знать. Разумеется, в родной Российской Федерации Селюнин их не шибко боялся, ибо наша хоть и не всегда праведная, но правовая система была на его стороне, в лице, как участкового, так и всего райотдела внутренних дел, куда бдительный пенсионер постукивал на соседей. В крайнем случае, Селюнин мог попросить защиты у племянника Костенко, который дворовых скандалистов согнул бы с помощью своих баранов в дугу. Иное дело Берендеево царство: здесь тебе ни участкового, ни райотдела, ни общественности, неодобрительно настроенной по отношению к хулиганам, ни даже местного мафиози чародея Киндеряя, изгнанного из замка липовыми аргонавтами. Оставался, правда, сам Кощей Бессмертный, но, к удивлению Царевича, Малюта Селютинович на горячо любимого босса ссылаться не стал. Очень может быть, боялся разоблачений со стороны свидетелей своих неблаговидных делишек. Надо полагать, Кощей будет потрясён, узнав, что его верный сановник приворовывает яблоки из принадлежащего Его Бессмертию сада.

– Ты клыки у Вепря видел? – обернулся к подследственному Кляев. – Прямо не клыки, а конноармейские шашки. Приласкает он тебя, кулацкая морда. – Ты, Василий, неправ, – запротестовал Селюнин. – Я тридцать лет на заводе отработал.

– Бумажки ты на том заводе перебирал, – ощерился Кляев. – Счетовод. Да ещё и спекулировал втихую.

– Бизнес у нас ныне дело дозволенное и похвальное, – огрызнулся Селюнин. – А ты Василий, консерватор и враг либеральных перемен. Нехорошо, брат, против законно избранной демократическим путём власти идёшь. А ведь ты майор ФСБ, если верить корочкам. Хотя и скрыл от народа, что происхождением из аристократов будешь. Опять же замком ты владеешь в Беохотии, а меня в кулацком происхождении упрекаешь.

– Каким ещё замком? – не врубился Мишка Самоедов. – По слухам, очень богатым, одних крепостных душ за ним числится десять тысяч, – охотно пояснил художнику осведомлённый пенсионер. – Лорд Базиль Антихойский это тебе, Михаил, не фунт изюма.

– Так это байки, – засмеялся Самоедов. – А сексуальная вода? – возразил Селюнин. – Мне Кузин самолично рассказывал о своих подвигах. А Леонид, подтвердил.

– С Костенко ты, выходит, успел повидаться? – обернулся к нему Царевич.

– Обменялись мнениями, – охотно подтвердил Селюнин. – От него я и узнал, какие, значит, лорды и прынцы жили в нашей хрущобе сначала на правах советских, а потом и российских граждан. А ведь и ты, Василий, в комсомоле состоял. Клятву давал пионерскую. Даже в офицеры ФСБ пробрался. Недоглядели мы, ох, недоглядели. Ну, как же можно лорда – в комсомольцы.

Царевич ждал от Кляева ругательств и протестов в ответ на лицемерные речи Селюнина, но Васька помалкивал – верный признак того, что готовил многоходовую комбинацию. За последние дни Иван открыл в своём старинном друге столько ума, изворотливости и страсти к интриганству, что поневоле усомнился в его пролетарском происхождении.

– Ну, был я лордом в Беохотии, – спокойно отозвался Васька. – Служба такая. Повязали мы там Магона, Аргелая и Тахтуниона, не последних, прямо скажу, магов подлунного мира. Но нынче меня совсем иной чародей интересует, резидент Кощея Бессмертного в Российской Федерации. Ты не помнишь, Селюнин, его имени.

Селюнин заёрзал на заднем сидении, не исключено даже, что хотел выброситься из машины на ходу, но место было уж слишком открытое, а потому резидент решил не рисковать. Но Селюнин не был бы Селюниным, если бы раскололся сразу же, пусть и под давлением майора ФСБ

– Откуда нам знать, мы люди маленькие. – Маленькие, – злобно плюнул в открытое окно Кляев. – Из-за тебя я можно сказать всю жизнь прожил, как пролетарий. Колись, Малюта Селютинович, а то хуже будет. – Так это, Василий, в смысле лорд Базиль, вернее товарищ майор, гражданин начальник, я ведь ничего такого, – заюлил Селюнин. – Я ведь в Берендеево царство попал случайно. Спустился в подвал за квашеной капустой, заблудился, вышел в незнакомую местность, а там садик с яблочками.

– Ты и нарвал целую сумку. – Не пропадать же добру, – развёл руками Селюнин. – А меня, значит, ни за что, ни про что схватили собачки и хотели скушать. Вот я, исключительно для спасения жизни, а не из корысти, назвался сановником Кощея Бессмертного. – И собаки тебе поверили?

– Так они, ваше сиятельство, хоть и о трёх головах, но совсем глупые. Я и Леониду рассказал всё: и про бесхозный замок в том числе. Стоит, говорю, Киндеряев замок, а хозяина нет. Леонид было силой хотел его взять, а ворота перед ним сами открылись. И стал он великим магом Киндеряем. А потом гляжу, и Кабаниха там же обосновалась, и Людка Шишова со своим Сеней. Это они меня Малютой Селютиновичем стали называть, а я что, мне без разницы. А Кощея я, товарищ майор, не видел, от чистого сердца говорю. Не знаю даже, как он выглядит. Может, он давно уже помер, а собачки сад стерегут вместе с гарпиями и ничегошеньки не знают.

Очень может быть, что Селюнин не врал, а если врал, то уж очень складно. Во всяком случае, Царевич не нашёл к чему придраться в его рассказе. Если бы Кощей был не абстрактным злом, а вполне определённым существом, то, наверное, Шараеву удалось бы с ним договориться. Но Шараева к молодильным яблокам безмозглые стражи за версту не подпустили, поскольку чародей Магон был чужд Берендееву царству, и не мог рассматриваться Кощеевой стражей иначе как враг. Сан Санычу ничего другого не оставалось, как выращивать своего Вельзевула, предводителя нечистой рати, которая только и могла совладать с ратью Бессмертного.

– А в Кощеевом замке ты был? – спросил Царевич у Селюнина. – Пустой он, – кивнул головой сановник-пенсионер. – В том смысле, что ни одной живой души я там не обнаружил. Я ведь собачкам сказал, что иду с докладом к его Бессмертию, они меня и пропустили. А когда, значит, Леонид решил туда наведаться, тут такое поднялось, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Почитай девять десятых наших железных рыцарей полегли в той битве, а мы с Леонидом ушли чуть живы.

– А рыцари откуда взялись? – Из пещеры смерти, – нехотя пояснил Селюнин. – Там этих железных истуканов лежит видимо-невидимо. Капнул на него живой водой, он и ожил.

– А живая вода откуда? – Взял я флакончик у Кощея Бессмертного. Надо было больше взять, а я, видишь, поопасился собачек и гарпий – вдруг заметят. А когда во второй раз туда пришёл, то шкатулочка на месте стояла, а оба оставшихся флакончика исчезли.

Живую воду, скорее всего, похитила ведьма Вероника, которая с её помощью и при содействии Мишки Самоедова понаделала гоблинов, способных существовать как в России, так и в Берендеевом царстве. Но каким образом Веронике удалось пробраться в Кощеев замок, и почему она ни словом не обмолвилась об этом разговоре с Царевичем? А главное, если у неё есть доступ в пустой Кощеев замок, то зачем ей понадобилась Наташка с её заклинаниями, дающими власть над Вельзевулом и его нечистой ратью?

– Проводишь нас к Кощееву замку, – распорядился Царевич. – Проводить провожу, – охотно согласился Селюнин, – но за последствия не ручаюсь. В том смысле, что собачкам наплевать, прынц перед ними или лорд, съедят и не поморщатся. – Это мы ещё посмотрим, кто кого съест, – заносчиво произнёс лорд Базиль, выруливая к знакомому лесочку, где милицейскую машину уже поджидал с хлебом-солью Берендеевский «гаишник» Тетеря.

В этот раз леший был облачен в роскошный зелёный кафтан и сапоги со скрипом. Морда, раздобревшая буквально за несколько дней, лоснилась от довольства. Вокруг значительного лица суетился с мешками и корзинами народ. Заметив подъезжающее начальство, Тетеря вытянулся во фрунт. – Здорово, служивый, – бодро приветствовал его Кляев.

– Здравия желаем, ваше благородие.

Из доклада Тетери выяснилось, что на вверенном его заботам участке дороги тишь да гладь, да божья благодать. Народ процветает, нечисть не летает.

– Взятки берешь? – нахмурился Кляев. – Как можно, ваше благородие, – всплеснула руками леший, – исключительно подношения, чтобы дорога намасленной казалась.

По словам Тетери, Вепрь с Михеичем дважды появлялись в трактире, но пили только самогон, который предусмотрительный трактирщик покупал специально у Кабанихи. Надравшись, дворовые хулиганы вели себя соответственно своей дурной славе, приобретённой ещё в Российской Федерации, и Тетере пришлось их усмирять, но это было происшествием мелким и не заслуживающим упоминания в Берендеевских хрониках.

– Этак они разорят трактирщика, – забеспокоился Царевич. – Ни-ни, – запротестовал Тетеря. – Всё окрестное население вносит налог на пропой упырю и чудищу, чтобы они не знали нужды в самогоне. Лучше уж двух пьяниц содержать, чем двух вампиров.

– Логично, – согласился Кляев. – А сам-то шаньпень пьёшь? – Только и исключительно от плоскостопия, ваше благородие. Как вы в прошлый раз посоветовали.

Кажется, Валерка Бердов действительно шутил по этому поводу, но Царевич всех подробностей разговора уже не помнил. Да и чёрт с ним, с Тетерей, по лицу же видать, что он от шаньпень только здоровеет.

– Из Вельзевуловой рати никто у вас здесь не появлялся? – Слух был, – подтвёрдил Тетеря, понизив голос до шёпота. – Вроде как идёт к нам новая элита, а что за элита и какой мерою кровь нашу пить будут, про то пока никому не ведомо.

– А Кощей? – Надысь был воевода Полкан, проверял меня по службе, так он обронил между делом, что с конструктивной оппозиций у нас, значит, беда. В том смысле, что вроде как нет её.

– А на фига Долдону конструктивная оппозиция? – удивился Кляев. – Так демократия у нас, ваше благородие. А какая может быть демократия без конструктивной оппозиции, это же курам на смех, а не демократия. Воевода Полкан сильно озабочен был.

– Политологи вы, однако, с Полканом, – усмехнулся Царевич – Стараемся, ваше благородие. Нонеча не то, что давеча. Так, понимаешь, рванули к прогрессу, что от лаптей подметки поотлетали.

– Значит, о Кощее ничего не слышно? – вернул Тетерю на грешную землю Царевич. – Поговаривают, что он вроде как помер, но это, конечно, клевещут на него, потому как всем же известно, что он Бессмертный.

Разговор с всезнающим и политически подкованным лешим дал Царевичу обильную пищу для размышлений. Выходит, не соврал Малюта Селютинович насчет пустого дворца. Вот и воевода Полкан озабочен тем, что Кощей ничем себя в последнее время не проявляет, а значит, некому противостоять реформам просвещённого Долдона. А раз нет противостояния, то реформы должны успешно завершиться в короткое время, чего в принципе никогда не было и быть не может. Нет, без Кощея в этом деле никак нельзя. Конструктивная оппозиция должна гадить во время реформ и гадить как можно больше, вставляя палки в колёса прогрессистам, иначе они чего доброго понесутся с горы с такой скоростью, что в случае приземления костей не соберут.

Кляев, пользуясь подсказками Селюнина уверенно вёл машину по разбитой вдребезги дороге. Впереди, у горизонта, замаячил драконий лес, ввергший сановника-пенсионера в большое беспокойстве.

– Драконьи гнёзда здесь, – вздохнул Селюнин. – Самое запаршивевшее место в Берендеевом царстве. Первый раз я его чудом проскочил. А во второй кикиморы меня едва до нитки не обобрали.

– Прорвёмся, – оптимистично заверил Кляев. – Мне Полудурок об этих местах рассказывал.

Царевичу драконий лес почему-то сразу не поглянулся. Да, собственно, и лесам его назвать можно было лишь с большой натяжкой. Сплошь один сухостой. Разве что кое-где мелькнет зелёная ветка и тут же скроется среди почерневших словно бы обугленных стволов, окружающих узкую звериною тропу глухой неприветливой стеной. Карканье черного ворона над головой заставило Царевича вздрогнуть и вытащить пистолет из кобуры. В ответ на карканье ворона кто-то нервно и ехидно захихикал всего в каких-нибудь десяти метрах от машины, но как Царевич не вглядывался, ничего примечательного за деревьями он так и не обнаружил. – Заманивают, – прошептал побелевшими губами Мишка Самоедов.

И очень может быть, он был прав. Во всяком случае, тропинка, по которой двигался Уазик, петляла средь мёртвых деревьев столь замысловато, что невольно наводила на мысль о чужом преднамеренном коварстве. Нечто подобное, к слову, Царевич описывал в своём романе, но тогда, поплутав по неживому лесу, его герой так никого здесь и не встретил, если не считать людоеда Пакостника, вздумавшего пообедать случайно забредшим в его берлогу странником.

– Бревно какое-то, – сказал Кляев, останавливая машину. – Бревно здесь лежало, – вспомнил Селюнин, – но я через него просто перелез.

Поваленных деревьев в лесу хватало, но это почему-то сразу не понравилось Царевичу своей толщиной и величиной. Кляев несколько раз пнул по стволу ногой, но не сумел сдвинуть его в сторону ни на сантиметр. Мишка прошелся по дереву взад-вперёд и удивлённо присвистнул:

– Да это не дерево, это трубопровод. – Какие могут быть трубопроводы в Берендеевом царстве, – возмутился Царевич. – Здесь нефтью отродясь не пахло.

– Может Кощей по трубам живую воду за бугор перекачивает. – А трубы он откуда взял?

– Получил по бартеру, – успел ответить Самоедов и тут же с криком полетел вниз.

К величайшему удивлению Царевича, трубопровод зашевелился и в мгновение ока свалил, переломив с хрустом у самого основания два огромных дерева, которые, падая, едва не раздавили беспечно брошенный поодаль Уазик.

– В машину, – крикнул Кляев.

Селюнин из Уазика и не вылезал, а писатель с художником выполнили указание лорда с величайшей готовностью. Васька дал задний ход, но, не проехав и полусотни метров, вынужден был остановиться. Здесь на тропинке лежала ещё одна «труба», диаметром не меньше метра, через которую, увы, не было никакой возможности перескочить с ходу.

– Ещё одна змея, – в ужасе крикнул Самоедов.

Но художник ошибся и в этот раз – змея была та же самая, и попытка Кляева уйти сначала вправо, а потом влево, закончилась полным конфузом – везде было всё то же непреодолимое препятствие. Вокруг стали со страшным треском валиться деревья, сломанные под корень гигантской удавкой. И по тому, в какой последовательности они валились, можно было без труда определить, что кольцо, в которое по неосторожности угодили беспечные искатели приключений, неотвратимо сужается.

– Бегом надо спасаться, – в ужасе крикнул Селюнин, но, похоже, запоздал со своим предложением.

Из-за деревьев возникла сначала одна устрашающего вида голова, потом другая, а следом еще то ли пять, то ли шесть. Царевичу некогда было пересчитывать зубастые пасти, он, можно сказать, оцепенел от ужаса.

– Многоголовая гидра, – определил вид животного сведущий в зоологии Самоедов, и никто его выводов оспаривать не стал, по той причине, что всем было недосуг.

Кляев палил в наступающие со всех сторон разинутые зубастые пасти из пистолета. Царевич было последовал ero примеру, но очень скоро понял, что для гидры серебряная пуля значит еще меньше, чем для слона дробина, оставалось рассчитывать только на помощь неба. И надо сказать, что небо неожиданно оправдало ожидания атеиста Царевича, послав ему на помощь смелого сокола, который спикировал на Уазик и подхватил его когтистыми лапами, сильно попортив при этом кузов.

Мишка Самоедов от неожиданности едва не вывалился из взлетевшей к небесам машины, но Царевич, обернувшись, успел поймать его за ворот куртки. А над их головами со свистом разрывал воздух перепончатыми крыльями зелёный как нильский крокодил трёхглавый дракон. Царевич вообразил, что угодил из огня да в полымя, но его успокоил Кляев. – Это Полудурок. Вовремя он нас вытащил.

И Царевич в этот раз был с соседом согласен. Промедли дракон еще хотя бы пару секунд, и не было бы на свете российского писателя Ивана Царевича. Зато какой бы мог получиться некролог в газетах – сожран гидрой собственного воображения.

Дракон легко пронёс по воздуху Уазик на расстояние пяти-шести километров. Этого оказалось достаточно, чтобы оказаться за пределами драконьего леса. Полудурок опустил машину на весёленькую зелёную полянку, а сам приземлился метрах в тридцати с задумчивым и усталым видом. Вид у дракона, впрочем, был не столько задумчивым, но и на редкость впечатляющим, так что ни Царевич, ни Самоедов, ни Селюнин не посмели высказать ему благодарность лично, а послали с дипломатической миссией лорда Базиля. Полудурок на Кляева среагировал как влюблённая собака на хозяина, то есть завилял хвостом, отчего загудела земля в радиусе полкилометра, и пустил слюну умиления сразу из трёх своих зубастых пастей. Кляев благодушно похлопал дракона по чешуйчатой шее и угостил тремя сигаретами. Дракон взвизгнул от удовольствия и тут же их проглотил.

О чём Кляев беседовал с Полудурком, Царевич не слышал, но похоже, тот сообщил ему что-то очень важное, поскольку Васька вернулся чем-то сильно озабоченным. – Вельзевулова рать на подходе, а Кощеева нечисть волнуется, поскольку босс куда-то запропастился. Чего доброго берендеевская нечисть сдастся без боя. – Ну и хорошо, – пожал плечами Царевич.

– А что хорошего, если вся эта, как Тетеря говорит, элита обрушится на Берендеево царство. Это же будет ад кромешный.

– Так ведь Вельзевул не настоящий, это же Куропатин Пётр Семенович. – Нечисть она и есть нечисть, – возразил Кляев. – Липовая она или настоящая, а кровь из трудового народа пить будет.

В принципе Кляев был, конечно, прав. Царевич припомнил Вельзевулову рать, с которой уже имел дело в замке феи Морганы и пришёл к выводу, что Петру Семёновичу, несмотря на весь его административный опыт, не удержать эту орду в рамках уважительного отношения к человеческой жизни и частной собственности. Конечно, было бы совсем неплохо, если бы Кощеева и Вельзевулова рати схлестнулись в чистом поле и изрядно потрепали бы друг друга. Как природный гуманист и либерал Царевич был против пролития крови живых существ, но можно ли считать таковыми чертей, если в данном случае это всего лишь плод коллективного воображения? Нельзя, наверное, жалеть то, что никогда не существовало, или существовало когда-то, но давно умерло, а если не умерло, то находится за гранью реального мира и давно потеряло свою материальную основу.

– Ну, ты нашёл повод для сомнений, – хмыкнул Кляев. – Нечистую силу ему, видите ли, жаль. А если они обретут свою, как ты выражаешься, материальную основу, наподобие гоблинов и ведьм, и начнут нас беспокоить в реальности? Ты об этом подумал? Твой Шараев просто безответственный тип, а Верка с Наташкой свихнувшиеся стервы.

К Кощееву замку вела широкая, хорошо утрамбованная дорога, а сам сад с молодильными яблоками не был обнесён ни рвом, ни оградой, ни стеной и являл собой изумлённому взору полную беззащитность и доступность. Впрочем, и беззащитность и доступность были всего лишь иллюзией, поскольку стоило только Уазику неосторожно зарулить на садовую аллею, как до десятка жутковатого вида существ окружили машину с явным намерением добраться до укрывшихся в салоне людей, которые, к слову, прибыли в Кощеев замок с самыми добрыми намерениями. Между прочим, Селюнин здорово польстил этим тварям, назвав их собачками, пусть и трёхголовыми. Величиной Церберы чуть не вдвое превосходили лошадей, а уж обличье имели столь волосато-устрашающее, что драконы рядом с ними смотрелись симпатягами. Что же касается клыков, то подобными, с позволения сказать, зубами можно было бы разгрызать и танковую броню, не говоря уже о жестяном кузове милицейского Уазика.

Пока Царевич проклинал себя за беспечность, а Кляева за легкомыслие, с которым тот въехал на охраняемую территорию, Селюнин выскочил из машины и бросился навстречу сказочным псам с громким криком:

– Держите их, это лютые враги Его Бессмертия.

Кляев послал в спину коварному соседу несколько забористых ругательств и попытался было, включив заднюю скорость, уйти от озверевшей собачьей стаи, но, увы, мотор машины заглох в самую неподходящую минуту, и собачья пасть, а точнее далеко не собачья, разнеся стекло, клацнула зубами у самого Царевичева уха. Ухо, впрочем, осталось при Иване, к его немалому удивлению, более того сказочная псина, кажется, была смущена собственным нахальством и умильно завиляла мохнатым хвостом, пробормотав что-то вроде:

– Я извиняюсь, вашество, нечаянно получилось.

После этого вежливый Цербер не только сам отпрыгнул в сторону, но и приказал другим чудищам дать Хозяину дорогу. Успевший завести мотор Кляев мигом воспользовался неожиданным гостеприимством и рванул прямо по аллее, едва не сбив при этом растерявшегося предателя Селюнина.

Аллея закончилась у роскошного крыльца, ещё более роскошного дворца, подобия которого Царевич ещё в своей жизни не видел. Хотя, если сказать честно, в данную минуту его менее всего волновали архитектурные изыски и красоты. Царевич пребывал в шоке и, между прочим, было от чего: во-первых, его сначала чуть не съели, а во-вторых, почему-то всё-таки есть не стали, более того признали если не своим, то, во всяком случае, близким по духу.

– Почему они назвали тебя Хозяином? – спросил с заднего сидения вышедший из прострации Самоедов.

– Каким хозяином? – удивился Кляев, прослушавший, видимо, реплику Цербера. – Обознались, наверное, – пожал плечами Царевич, вылезая из машины. – Пошли, проверим, как Его Бессмертие живет.

Крыльцо у Кощея, как у всякой уважающей себя большой сволочи, было отделано мрамором. А по бокам, у перил, через каждые две ступени, стояли уже знакомые Царевичу скульптурные изображения зверобогов.

– Видал? – ухмыльнулся в сторону Мишки Кляев. – Не твоим крокодилам чета.

И надо сказать, что Кляев был прав: фантазия у сказочного скульптора была

куда отвязнее и изощрённее фантазии художника российского. И, скажем, зелёный крокодил Пётр Семенович Вельзевул сильно уступал если не габаритами, то, во всяком случае, свирепостью морды выстроившимся вдоль лестницы истуканам. Проходя мимо одного из таких истуканов, Царевич осторожно потрогал его пальцами и пришёл к выводу, что вырезаны они, скорее всего, из слоновой кости.

– Где ты найдешь слонов с такими бивнями, – возмутился Кляев.

Что да, то да. Это обстоятельство Царевич как раз и не учёл, но, тем не менее, он остался при мнении, что резались эти статуи из кости, если не слоновой, то какого-нибудь доисторического животного.

Иван ждал ещё чего-нибудь интересненького в зооморфном стиле, но, увы, или к счастью, ничего подобного в холле Кощеева дворца не обнаружил. Его Бессмертие, возможно из снобизма, не пустил богов дальше лестницы. Зато изображений прекрасных дев, как скульптурных, так и живописных в холле было великое множество. И все эти девы были, разумеется, абсолютно неземной красоты. – Женолюб, однако, – заметил вскольз Кляев, оглядывая стены и скульптуры, стоящие к у мраморных колон.

– Живут же люди, – громко позавидовал Кощею Мишка Самоедов. – Приличные люди так не живут, – отрезал в ответ на слова раскатавшего губу художника лорд-пролетарий.

Посреди холла на столике, опять же из кости, стояла большая шкатулка, изысканнейшей резьбы и совершенно запредельной отделки, на которой было столько драгоценных камней, что невозможно оказалось определить сходу, из какого материала она сделана. Шкатулка была пуста и слегка подпорчена перочинным ножичком. Видимо кто-то, скорее всего Селюнин, пытался отковырнуть несколько камней, но неудачно. Похоже, что именно из этой шкатулки Селюнин и ведьма Вероника изъяли живую воду. Пока Царевич любовался произведением сказочного ювелира, Мишка Самоедов попытался проникнуть в соседнее помещение, но дверь его усилиям не поддалась. Если судить по тёмным пятнам на золотом фоне, то художник был не первым ломившимся в эту дверь. Кляев принялся помогать Самоедову, но без всякого успеха. А вот Царевич, похоже, оказался той самой мышкой, которая помогла выдернуть репку, во всяком случае, дверь поддалась, открыв проход в помещение, которое, конечно же, не могло быть ничем иным, как тронным залом. Убранство его было ещё более роскошным, чем убранство холла, и у Царевича зарябило в глазах от обилия рубинов, бриллиантов, изумрудов и прочего подобного же сорта антуража, пребывающего в богатстве и славе властителя. По бокам от трона задумчиво сидели два льва, вырезанных всё из той же кости доисторического мастодонта.

Кляев попытался было посидеть на роскошном троне, но был остановлен непонятно чем у самого подножья. Самоедов тоже упёрся в невидимую глазом стену и принялся шарить по ней руками, смешно перебирая пальцами вроде бы в воздухе. Царевича это зрелище позабавило, и он решил присоединиться к художнику, исследующему чудесную преграду, но никакой преграды не нашёл – его рука прошла сквозь стену, как нож сквозь масло, и не ожидавший ничего подобного Царевич буквально упал на Кощеев трон. И сразу же у него над головой раздался бой часов, и гигантская секундная стрелка бодро побежала по циферблату огромных, но вроде бы совершенно обычных часов. Слегка пришедший в себя после неожиданного падения Царевич решил, что запустил часовой механизм, задев невидимую кнопку на троне. Кляев с Самоедовым, которые, несмотря на все старания, так и не смогли преодолеть барьер, с Иваном согласились, а Васька даже посоветовал потрогать камешки и узорчики, которыми был богато украшен трон. Царевич упрашивать себя не заставил и первым те движением едва не отправил, неосторожного советчика то ли в подземелье, то ли вообще в тартарары, поскольку соседняя с Васькой плита буквально ухнула вниз, чтобы через пару секунд, как ни в чём не бывало вернуться на место.

– Запомнил, на какой камень жал? – спросил не потерявший присутствия духа Кляев. – Запомнил, – кивнул головой Царевич, задумчиво разглядывая изумруд.

– Больше ты эту штуковину не трогай, – проинструктировал Кляев. – Мы сейчас с художником встанем на провалившуюся плиту, а ты тогда сможешь безбоязненно продолжать дело обрушения пола и стен.

Кляевская мысль Царевичу показалась удачной и, подождав пока его приятели займут удобную позицию, он принялся без опасений давить на узоры и камни. Плиты пола стали падать в строгом шахматном порядке, и Иван без труда уяснил, что единственным безопасным местом в зале является как раз трон, на котором он сидит. Но как только Иван, от души за себя порадовавшись, нажал на большой кроваво-красный рубин, так тотчас же и рухнул вместе с троном вниз. Впрочем, падение не было фатальным, и струхнувший Царевич, инстинктивно нажавший на расположенную рядом с рубином белую жемчужину, тут те вернулся в исходное положение.

– Ну, ты даешь, – с облегчением перевёл дух Васька. – А мы думали, что тебе полный каюк.

Перепробовав все камни с правой стороны, Иван переключился на левую и мигом распахнул потайной сейф в стене сразу же привлекший внимание шустрого Самоедова. Сейф или шкаф весь был заставлен шкатулками, подобными той, которую они видели в холле. Царевич не стал засиживаться на троне и присоединился к друзьям. К немалому удивлению исследователей, все шкатулки были помечены двумя буквами «М» и «Ж». Причём шкатулки с буквой «Ж» как крышке стояли на верхней полке, а помеченные буквой «М» – на нижней.

– Обозначения как в сортире, – прокомментировал любопытное обстоятельство Кляев. – Сортир-то здесь при чём? – возмутился Самоедов, открывая шкатулку с буквой «М». – Скорее уж это стимулятор сексуальной активности для мужчин и женщин.

И прежде чем Царевич с Кляевым успели рот открыть, озабоченный художник успел отхлебнуть несколько грамм для пробы из загадочной бутылки, извлечённой из не менее загадочной шкатулки. Результат ждать себя не заставил: Мишка в мгновение ока превратился в статую, причем в статую абсолютно голую и, мягко так скажем, сомнительных пропорций. Царевич на такое преображение художника только рот открыл, а Кляев растерянно почесал затылок: – Куда одежда-то девалась?

– Вот тебе и слоновая кость, – в тон ему отозвался Иван.

Теперь уже ни у писателя, ни у лорда-пролетария не было сомнений, что буквой «М» обозначается мертвая вода, а буквой «Ж» – вода живая. Царевич предложил было сразу побрызгать на Самоедова живой водой, но Кляев предостерёг его от столь поспешного решения.

– Надо на ком-нибудь другом для начала потренироваться.

После недолгого размышления Царевич пришёл к выводу, что Василий скорее всего прав, призывая к осторожности. В бутылке под литерой «Ж» вполне могла оказаться колдовская пакость, способная превратить обездвижившего художника в таракана или монстра.

– А куда у нас Селюнин подевался, – спохватился Васька. – Вот кого бы я с удовольствием превратил в статую и выставил на всеобщее обозрение, в качестве символа стукачества и предательства.

Царевич усомнился, что Селюнин годится в символы предательства, но что касается стукача, то тут Кляев, пожалуй, прав. Вот только нужны ли подобные символы нашему Отечеству?

– Отечеству точно не нужны, – охотно согласился Кляев. – Поэтому мы поставим его здесь, на ступеньках, в ряду окаменевших монстров. – Слишком уж экзотично он будет смотреться, – запротестовал Царевич. – Разрушит композиционную цельность.

– Твой дворец, тебе и решать, – пожал плечами Кляев. – А с чего ты взял, что это мой дворец? – возмутился Царевич. – Церберы тебя опознали – раз, дверь распахнулась только после того, как ты надавил на ручку – два, и, наконец, на трон смог сесть только ты.

– По-твоему, выходит, что я и есть Кощей Бессмертный?

Этот в лоб поставленный вопрос заставил Кляева призадуматься. Видимо, не так-то просто признать в друге детства сказочного отморозка, редкостного злодея, которым тысячу лет пугают людей.

– Давай спросим обслуживающий персонал, – сказал Васька после продолжительного раздумья.

– Церберов, что ли? – А хоть бы и церберов.

Царевич не возражал, хотя в душе его шевельнулась обида на старого друга. Это надо же додуматься до такой ерунды! Разумеется, Кощеем Царевич не был, а был он всего лишь создателем сказочного мира, и именно по этой причине мог быть допущен ко всем его тайнам, другим недоступным.

Кляев выходить на крыльцо не спешил, а задержался в прихожей, с интересом разглядывая собранные здесь скульптуры. Царевич расценил его любопытство как нездоровое, о чём не постеснялся заявить вслух.

– Я есть хочу, – возразил Васька. – А здесь наверняка находится замороженная повариха. – И как ты её найдёшь? – спросил Царевич, в очередной раз поражаясь Васькиной сообразительности.

– Смотрю, какая из них всех толще.

Похоже, Кляев, наконец, обнаружил искомое, поскольку достал из кармана бутылку с живой водой и брызнул ею на приглянувшуюся статую. Статуя тут же ожила и задвигалась, причём не в шокирующем почтенную публику обнаженном виде, а в самом что ни на есть скромном и достойном всяческого одобрения, то есть в платье и белом переднике. Кляев угадал, перед ними действительно стояла повариха, к слову, весьма и весьма симпатичная на вид, но, надо признать, среди Кощеевой обслуги страхолюдин вообще не было. Редкостный, судя по всему, был эстет и ценитель женской красоты.

Кляев щедро разбрызгивал воду, оживляя одну статую за другой, и вскоре обширный холл заполнился весьма аппетитной, на взгляд Царевича, плотью. Служанок было никак не менее трёх десятков, что повергло Ивана в замешательство.

– Ну и что мы будем делать с этим кордебалетом? – Гулять так гулять, – усмехнулся Васька, довольный плодами собственных усилий. – Пир горой нам, девушки, и поживее.

Повариха стрельнула в лорда Базиля глазами и склонила голову в знак послушания. Девушки исчезли столь стремительно, что Царевич не успел даже вдоволь налюбоваться ожившей по воле Кляева клумбой.

– Обрати теперь внимание на живописные полотна, – махнул Васька рукой с видом искусствоведа.

Царевич обратил. Полотен было три, и поражали они воображение не только своей величиной, качеством работы, но и персонажами на них изображенными. Иван даже удивился, как это он с первого взгляда не опознал фею Моргану, блиставшую красотой на залитой лунным светом поляне. В глубине полотна возвышался потрясающей красоты замок, поражающий взгляд изысканностью архитектуры. Лик феи Морганы был задумчивым и нежным, что чрезвычайно умилило расчувствовавшегося от воспоминаний Царевича. Умиление мигом рассосалось, когда он перевел глаза на другую картину, где ведьма Вероника исполняла вакхический танец среди полыхающих огнем медных чаш. Лицо у ведьмы было властным и злым, во всяком случае, так показалось Царевичу, почувствовавшему себя не совсем уютно под взглядом направленных прямо на него заворачивающих глаз. На третьей картине была изображена Вера Михайловна Царевич в до боли знакомом Ивану интерьере родной хрущобы, у кухонной плиты, и с лицом не оставляющим сомнения в том, что дама находится в жутко расстроенных чувствах, и с её уст вот-вот готовы сорваться слова, возможно даже матерные, в адрес неудачника мужа, свихнувшегося придурка и клинического негодяя.

– Ну и что всё это значит? – произнёс растерянно Царевич. – Когда мы в первый раз проходили мимо этих картин, на них были изображены другие персонажи. Я это помню совершенно точно. Причём женщины были обнажённые, а теперь на всех трёх картинах – Верка, да к тому же одетая согласно взятой на себя роли.

Скорее всего, Кляев был прав: не мог же в самом деле Иван не узнать собственную жену, с которой худо-бедно прожил шестнадцать лет, в каком бы там виде художник её не отобразил.

– Похоже, замок решил сделать приятное новому хозяину.

Пока Царевич разбирался в собственных мыслях по поводу портретов, Кляев вышел на крыльцо дворца, сунул два пальца в рот и свистнул. Через десять секунд перед Царевичем и Кляевым предстал трёхголовый «пёсик», который своим видом мог напугать любого и превратить сладкий сон в сон кошмарный. К сожалению, Царевич не спал, а потому и не мог проснуться, как сделал бы на его месте любой нормальный человек, дабы не подвергать психику тяжким испытаниям.

– Где Малюта Селютинович? – с просил Царевич, стараясь держаться как можно более величественно.

Цербер подозрительно засмущался, завертел всеми тремя головами, завилял хвостом и принялся рисовать узоры на песке огромной когтистой лапой.

– Неужели съели? – ужаснулся Царевич. – Как можно, Ваше Бессмертие, – пролаял цербер. – Без вашего приказа. Сбежал он. – Ну и чёрт с ним, – облегчённо вздохнул Царевич, которому совсем не улыбалось брать на душу лишний грех, пусть и невольный. – Впредь всех задержанных в саду ведите прямо во дворец пред мои светлые очи.

– Слушаюсь, – вскинул хвост кверху цербер. – Будет исполнено, Ваше Бессмертие. – Службист, – одобрительно хмыкнул Кляев вслед удаляющемуся стражу Кощеева сада.

Царевич был слегка смущён, что предположения Васьки столь блестяще подтвердились. Если судить по поведению Цербера, то тот нисколько не сомневался, что видит перед собой Кощея Бессмертного. Было во всём этом что-то абсурдное и даже неприличное. Известный российский писатель, интеллигент, либерал и вдруг нате вам – злодей. Да не просто злодей, а в некотором роде олицетворение негодяйства. – У тебя, между прочим, и шкура посерела, – заметил Кляев, пристально оглядывая Царевича.

– Это ты брось, – возмутился Иван. – Просто пропылилась.

Однако стряхнуть эту самую пыль с прежде белоснежной шкуры ему почему-то так и не удалось, что Царевича слегка расстроило, тем более что Васькина шкура прямо таки сверкала белизной.

– Были мы Волки Белые, стали мы Волки Серые, – подлил масла в огонь Кляев. – Думаешь, что в этом есть мистический смысл?

– Кто его знает, – пожал плечами Василий. – У Матёрого надо спросить, чем Белый Волк отличается от Серого.

Пир горой, приготовленный расторопными служанками, прошел в молчании. Царевич впал в настолько глубокую задумчивость, что даже начисто забыл о Мишке Самоедове, который так и стыл у стены недвижимой статуей.

– Тот ещё Аполлон, – усмехнулся Кляев, вытирая рот салфеткой.

Готовить в Кощеевом дворце, надо сказать, умели, и Царевич, несмотря на невесёлые мысли, одолевшие его по поводу собственного неясного статуса, ел с большим аппетитом. Высказанная Кляевым критика по поводу статей Самоедова заставила Ивана встряхнуться и даже испытать чувство неловкости по поводу своей забывчивости. Мишка хоть и был изрядной скотиной, но всё-таки не заслужил совсем уж свинского к себе отношения со стороны давних знакомых.

– Оживи его.

Кляев двинулся было к Самоедову с волшебной жидкостью, но тут у крыльца залаял на три голоса Цербер, и Васька изменил маршрут. Вернулся он один, но с любопытной вестью: – Собачки поймали Селюнина и Сеню Шишова. – Вот тебе раз, – дивился Царевич. – А вурдалак откуда здесь взялся? Ладно, веди сначала Селюнина.

Селюнин настороженной крысой скользнул в зал и замер, словно громом поражённый. И поразил его вовсе не горделивый вид новоявленного Кощея, а статуя Мишки Самоедова, сиротливо притулившаяся у стены.

– Разгневал он Его Бессмертие, – лениво пояснил Кляев, перехвативший взгляд Селюнина. – Пришлось наказать.

– Да как же так, – заохал было Селюнин, но тут же спохватился: – Но если разгневал, то тогда конечно. Порядок в державе должен быть.

Малюта Селютинович с таким страхом покосился в сторону сидящего на троне Кощея Бессмертного, что тому стало неловко и смешно. Царевич, однако, напустил на себя важный и грозный вид, дабы показать хитроватому и подловатому соседу, что шутить шутки с ним в этом дворце не намерены.

– Почто самозвано пролез в мои сановники? – грозно рыкнул с трона Иван – Почто яблоки воровал из моего сада?

Малюта Селютинович ослаб и покрылся потом. Наверняка сейчас проклинает себя за то, что так разоткровенничался сегодня по утру. Но кто же знал, что сосед по дому Ванька Царевич, жалкий писателишка, окажется вдруг могущественнейшим Кощеем Бессмертным, одним взглядом, превращающим живого человека в статую. Было от чего испугаться Селюнину, неосторожно взвалившему на себя бремя забот по обеспечению интересов своего племянника в Берендеевом царстве. – Колись, давай, – бесцеремонно ткнул Кляев Селюнина кулаком в бок. – Видишь, его Бессмертие гневаются. – Так ведь не в чем признаваться, Вася, в смысле лорд Базиль. Чист я перед вами, Ваше Бессмертие, аки голубь.

– У нас собаки кормлены? – зевнул с трона Царевич. – Да Ваше Бессмертие, – взвыл Селюнин. – Я же затем и пришёл, чтобы доверие оправдать. Я ведь, как товарищ майор недавно правильно сказали, был вашим агентом и резидентом в Российской Федерации. Я, можно сказать, всю жизнь для вас сведения собирал, да случая не было в руки передать. Кто ж знал, что Вы в некотором роде это Вы.

Если рассуждать не предвзято, а по государственному, то далеко не всё в словах Малюты Селютиновича было неправдой, тем более что самозваный Кощей Бессмертный и сам совсем недавно узнал, что Он это Он, а не, скажем, кто-то другой.

– Кто тебя подослал? – слегка сбавил тон Царевич.

Селюнин замешкался с ответом, но в эту секунду Царевич очень удачно нажал на нужный камень, обрушив плиту под самым носом у проштрафившегося гостя. Пришедший в ужас Малюта Селютинович отшатнулся назад, но был остановлен твёрдой рукой лорда Базиля.

– Леонид послал, – быстро ответил Селюнин. – Когда я им рассказал, что собачки вас опознали, то Леонид усомнился, а Сан Саныч и вовсе заявил, что вы прохиндей, извиняюсь за резкость, но это не мной было сказано. – Где они сейчас? – Здесь неподалёку. Они следом за нами ехали. Шараев во что бы то ни стало хотел опередить Вельзевула, дабы не дать ему захватить сад с молодильными яблоками.

– Сил у них много? – Полсотни гоблинов, сотня упырей и вурдалаков, ну и всякая шушера из водяных и ведьмочек провинциального разлива.

– И с такой малой ратью Киндеряй рискнул приблизиться к моему замку? – вскинул бровь Царевич. – Мои собаки и гарпии, не говоря уже о драконах, на куски порвут эту мелкую нечисть.

– Так потравить они хотели собачек и прочую живность, Ваше Бессмертие. Мышьяку бы подсыпали, они и передохли бы.

Царевич расстроился не на шутку: потравят ведь и глазом не моргнут. Шутка сказать, такие барыши на кону. Всю берендеевскую живность изведут, но своего добьются. Не поможет химия, нагонят танков, а то и биологическое оружие используют. А у Царевича против такой мощи только живая и мертвая вода. Но не станешь же за каждым с флаконом бегать. А тут еще Вельзевул с неисчислимой ратью.

Утомившись сидением на троне, Царевич принялся расхаживать по залу, мучительно размышляя над создавшейся ситуацией. Конечно, Сан Саныч, как человек умный, не поверит, что Ванька Царевич, это и есть Кощей Бессмертный, обладающий чудовищной силой, способный опрокинуть мощь, накопленную цивилизацией за тысячелетия, и самое обидное, что он прав в своём сомнении. Нужно предъявить этим прагматикам нечто настолько страшное, чтобы оно навсегда отбило у них охоту соваться в Берендеево царство. Иван в эту минуту пожалел, что он не Кощей Бессмертный.

– Веди вурдалака, – распорядился Царевич.

Сеня, в отличие от Селюнина, держался развязно и нагловато. Стоявшего у стены Самоедова он не испугался, на Царевича же и вовсе презрительно щурился, не желая признавать за соседом нового статуса.

– По какому праву ты на моих землях шампунем торгуешь? – надменно бросил ему Царевич. – Не гони волну, Ванька, – презрительно хмыкнул вурдалак. – Какой из тебя к чёрту Кощей. Так и я на трон сяду и объявлю себя Бессмертным. – Садись, – гостеприимно предложил Царевич.

Сеня решительно направился к трону, но, натолкнувшись на невидимое препятствие, остановился, отступил на несколько шагов и попытался преодолеть его с разбегу. Конфуз был полным. Стена отбросила настырного вурдалака к ногам Кляева, который незаметно капнул на Сеню мертвой водой, после чего, к ужасу Селюнина, в тронном зале появилась ещё одна статуя. Кляев с большим трудом установил её на задние конечности.

– Чистая обезьяна, – сказал Васька, оценивающе оглядывая результат своих трудов.

Вообще-то Сеня и в человеческом обличье красотой не блистал, но, став вурдалаком, он и вовсе превратился в гориллу, которая могла напугать любого с человека со слабыми нервами, тем более в голом виде.

– Передай Шараеву и Костенко, что я хочу с ними повидаться, – небрежно бросил обомлевшему Селюнину Царевич. – Свободен.

Кляев отправился провожать парламентера, а Иван решил, наконец, освободить Самоедова от сдерживающих активного художника оков. Мишка ожил мгновенно и тут же едва не одеревенел снова, вознамерившись еще раз отхлебнуть из бутылочки.

– Это, мертвя вода, дурень, – остановил его Царевич.

– Да ты что, – ахнул Самоедов. – А я ведь чуть её не выпил. – Чуть-чуть не считается, – усмехнулся Царевич, довольный, что с Мишкой всё обошлось более-менее удачно.

Заметив стоящую у входа статую, Самоедов задумчиво почесал затылок. С Сеней Шишовым он, похоже, был знаком и никак не мог взять в толк, откуда он здесь появился. – Нужен монстр, способный напугать Шараева и Костенко до икоты и навсегда отбить у них охоту соваться в Берендеево царство.

– Так может, оживим тех дебилов, что на лестнице стоят? – предложил вернувшийся Кляев. – Они способны напугать кого угодно.

– В том числе и нас с тобой, – усмехнулся Царевич. – Да мало напугать, так ещё и сожрать за милую душу.

– Риск, – призадумался Кляев.

Если Царевич не отшибался, то там, у порога Кощеева дворца, стояли злые дэвы, которых Бессмертный победил, пробиваясь к вершинам власти, и если вся эта братия очнётся от тысячелетнего сна, то далеко ещё не факт, что они признают в Иване Царевиче своего победителя. А вдруг, почувствовав его слабину, вздумают свести с ним счёты.

– Мне солидное обличье нужно, – Царевич с надеждой взглянул на Самоедова. – Твой выход, Мишка.

– Создашь гиганта мысли – я налью тебе бутылку такого стимулятора, что перед твоей сексуальной мощью сразу же поблекнут и Дон-Жуан и Казанова, – пообещал Кляев призадумавшемуся художнику.

Надо признать, что поставленная перед Самоедовым творческая задача была более чем трудна, да и заказчик попался жутко капризный. Ему, видите ли, не нравился зооморфизм, и он настаивал на антропоморфном обличье. Художник Самоедов рисовал один эскиз за другим, расходуя небольшой запасец бумаги, найденный во дворце Кощея, а Царевич недовольно морщился и требовал несуразного соединения благолепия и свирепости.

– Нет, вы только посмотрите на него, – возмутился Мишка. – Потрясатель вселенной. Чингиз-хан задрипанный. Мало того, что фактура для Кощея ни к чёрту не годится, так ещё и улучшать её не моги.

– По твоему выходит, что с кабаньими клыками из кошачьей пасти я выгляжу лучше, чем сейчас? – возмутился Царевич.

– Да не кошачья это пасть, а вполне человечья, – надрывался замороченный необоснованными претензиями художник. – Как хочешь, Ванька, но не получится из тебя путного Кощея Бессмертного. С такой физиономией только в писатели идти. Не знаю, что в тебе Верка в своё время путного нашла, видимо, вы с ней потемну встретились.

– Но ты! – взъярился Царевич. – Я тебе сейчас пасть порву! – Стоп, – поднял руку Самоедов. – Сиди, не шевелись и выражение лица не меняй.

Выражение лица Царевич менять и не собирался, поскольку прямо-таки кипел от ярости на подлеца-художника, вздумавшего лезть в дела его совершенно не касающиеся. К чести Самоедова надо признать, что работал он быстро, и Царевич не успел остыть за то время, пока художник, сопя от удовольствия, чертил что-то на бумаге остро оточенным карандашом.

– Блеск, – захихикал Мишка. – Ай да Самоедов, ай да сукин сын! – Впечатляет, – подтвердил Кляев, заглянувший художнику через плечо. – Иван Грозный собирается убивать своего сына. Жаль, что Царевич бороду отрастить не успеет.

– Ни-ни, – замахал руками Мишка, защищая свое детище. – Борода здесь будет лишней деталью. И без того лицо свирепое до не могу.

Иван не выдержал и спустился с трона, чтобы лично убедиться в том, что шкодливый Мишкин карандаш не нанёс его облику большого урона. И надо сказать, что рисунок его не то чтобы потряс, но очень сильно озадачил. Царевич никак не предполагал обнаружить в своем обличье столько свирепости. Причём свирепость была не только в лице, но и в фигуре и в глазах, а точнее в их выражении.

Даже при беглом взгляде на рисунок становилось абсолютно ясно, что перед вами тиран, на счету которого тысячи загубленных жизней. И это тем более было обидно, что Иван ни одной дивой души не загубил и даже по лицу людей бил крайне редко, можно сказать считанные разы в своей жизни, а вот подишь ты, сколько негатива, оказывается, таиться в его душе. И ведь что примечательно: Мишка ни одной Царевичевой черты не исказил и не утрировал. И нос был Иванов, и губы, и подбородок, и глаза, и всё это в привычных пропорциях. Было от чего обладателю этого лица призадуматься. – Тебе какой рост нужен? – спросил довольный произведенным эффектом художник. – Никак не меньше, чем у Вельзевула, – подсказал Васька Кляев. – Дабы внушить уважение.

Мишка упрашивать себя не заставил и в правом углу листа набросал фигурку вурдалака Сени, которая раза в два уступала фигуре сидящего на троне Царевича. – Это лучшая твоя иллюстрация, художник, – одобрил Мишку Кляев. – Жаль, что роман, к которому она создавалась, ещё не написан.

Царевич с Васькой был согласен: Самоедов в этом эскизе прыгнул выше головы, продемонстрировав талант, по меньшей мере, на уровне Васнецова. Польщенный похвалами художник, однако, не упустил случая напомнить работодателям о причитающемся гонораре.

– Моё слово твёрдо, – сказал Кляев. – Но с одним условием, в нашем присутствии эту гадость не пить. Не хватало нам тут второго барана Романа.

По прикидкам Царевича, солидный Кощеев трон вполне способен был вместить зад увеличенного Ивана. Тронный зал, да и весь Кощеев дворец, тоже вполне подходил для циклопов. В общем, больших неудобств Царевич, даже увеличившись в размерах, не испытал бы. Другое дело – удастся ли эта метаморфоза. Нарисовать на листе бумаги можно что угодно, а вот совпадёт ли суть Царевича с созданным Мишкой образом, это большой вопрос.

– Значит так, – тоном эксперта по метаморфозам сказал Мишка. – Кушаешь яблоко, глядя при этом на рисунок, а мы с Кляевым одновременно брызгаем живой водой на лист бумаги и на тебя.

– Давай, – махнул рукой Царевич. – Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Мишка, несмотря на свой самоуверенный вид, явно нервничал. Даже руки у него затряслись, когда он подносил живую воду к листу бумаги. Надо полагать ему грели душу и предавали решимости мысли о сексуальном стимуляторе. Царевич же думал о проблемах глобальных, вроде спасания человечества и долге художника перед обществом, но волновался не меньше Самоедова. Зато Кляев был абсолютно спокоен: превращение друга детства в тирана и потрясателя вселенной волновало его не больше, чем грядущая мировая революция, которая, по мнению Васьки, непременно когда-нибудь разразится по всем законам диалектики. А раз по законам и непременно, то что же по этому поводу икру метать. Неизбежное надо принимать стоически. И Царевич принял, предварительно, правда, закрыв глаза.

Нельзя сказать, что сидел Царевич, прижмурившись, очень уж долго, но и открыв глаза, никаких особых перемен в себе не заметил. Разве что стоявшие в отдалении Кляев и Самоедов уменьшились в размерах и внушали меньше уважения, чем минуту назад. Раздражал так же забытый вурдалак в углу, совершенно ненужная деталь в убранстве тронного зала.

– Оживите его, – махнул рукой Царевич в сторону Сени.

Пожалуй, только по округлившимся после опрыскивания живой водой глазам вурдалака Сени Царевич понял, что метаморфоза состоялась, и на троне сейчас сидит если не Кощей Бессмертный, то, во всяком случае, некто настолько грозный, что способен довести одним взглядом до паралича совсем не робкого и от природы хамоватого Шишова. Додумавшись до столь простой мысли, Царевич здорово вырос в собственных глазах и вопрос задавал вурдалаку, уже полностью осознавая своё величие: – Кому служишь, червь? – А-ва-ва-ва, – отозвался вурдалак, хлопая куцыми и редкими ресницами. – Немой, что ли? – удивился Кощей на неразборчивость чужой речи. – Какому-то Васильевичу, – сделал предположительный перевод Кляев. – Бабарисычу, – поправил вурдалак.

– Так Васильевичу или Борисовичу? – рассердился Кляев. – Юрию, – ответствовал окончательно, похоже, свихнувшийся Сеня.

Царевич уже собрался метать громы и молнии в сторону очумевшего Шишова, но положение спас Самоедов, которого внезапно осенило:

– Он служит Василевичу Юрию Борисовичу. – Чтоб тебя, – только и сумел вымолвить взопревший от усилий казаться Великим Царевич. – Этот Василевич конкурент Костенко, что ли?

– Адада, – подтвердил разговорившийся вурдалак.

Похоже, именно шестерки этого неведомого Василевича едва не отправили в мир иной Царевича и его команду в подземном лабиринте. Шустрый и влиятельный, судя по всему, господин. А предательству вурдалака Сени, Иван нисколько не удивился, тот ещё будучи Шишовым всё время норовил словчить и передёрнуть. Впрочем, хранить верность мафиози Костенко, ни у Сени, ни у его хитроумной Люськи не было причин. – Давно на Василевича работаешь? – Недавно. Нас Верка познакомила.

Царевич почувствовал, что его охватывает новый приступ ярости, причиной которому была банальная ревность. Но вурдалак Сеня этого не понял, а потому прямо-таки окаменел под взглядом Его Бессмертия от ужаса. Сначала Иван подумал, что это Кляев неосторожно плеснул на Сеню мёртвой водой, но потом сообразил, что Васька тут не при чём, а виной всему сам Кощей, которому Царевичева ревность обезобразила лицо до такой степени, что присел от страха даже Мишка Самоедов.

– Где сейчас Василевич находится? – грозно рыкнул с трона Царевич. – У Кабанихи в замке, – прошелестел белыми губами Сеня. – А с ним до сотни мордоворотов на двух грузовиках и вооруженных до зубов. Василевич сказал, что всех тут в бараний рог согнёт. И что чертями да кощеями его не испугаешь.

Героическая, судя по всему, личность. Будь Царевич в своем писательском обличье, он, пожалуй, испугался бы вооруженного до зубов огнестрельным оружием узурпатора, но, став тираном, он считал теперь ниже своего достоинства бояться кого бы то ни было. Не говоря уже о том, что этот Василевич всё-таки не Вельзевул, а так, средней руки олигарх российского разлива.

– Боярин Михайло, подь сюды.

Нежданно-негаданно возведённый в боярское достоинство Самоедов даже подпрыгнул от удивления, но если судить по наглым буркалам, то был польщён оказанным доверием. – Бери лист бумаги и пиши. Как мы есмь царь царей Кощей Бессмертный, то быть по сему. Холопам нашим Шараеву Сашке, Костенко Лёньке и Василевичу Юрке прибыть без промедления к подножью нашего трона безоружно и с раскаянием на челе для суда скорого и правого. Промедление расценивать буду как измену, с последующим отсечением головы. Подпись.

Боярин Михайло сопел от усердия, выводя завитушки на трёх экземплярах грозного указа, которым Царевич гордился и который подмахнул трижды с поистине царским размахом росписью чуть не в пол-листа.

– Печать нужна, – подсказал Самоедов. – Есть печать, – торжествующе вскричал рывшийся в Кощеевых шкафах Кляев. – И воск, между прочим, тоже.

Боярин с лордом в два счета оформили документ согласно всем писанным и неписанным законам Берендеевский бюрократии, после чего торжественно вручили его вконец сомлевшему под грозными Кощеевыми очами вурдалаку.

Сеня на подрагивающих и полусогнутых ногах покинул помещение в сопровождении Самоедова и Кляева, которые внушениями и угрозами вполне могли довести Шитова до обморока. Оставшись один в тронном зале, Царевич наконец-то смог реализовать без помех тайное желание и рассмотреть себя в висевшем в углу огромном зеркале. В жизни, надо признать, он смотрелся ещё отвратнее, чем на рисунке. Натуральный садист и самодур совершенно невероятных размеров. Такому только и делать секир башка своим подданным. А Иван-то в душе надеялся, что с превращением в Кощея у него ничего не получится, не хватит гадского внутреннего ресурса, но вот теперь выяснилось, что ресурс у Царевича есть. И как ни ругай Мишку за искажение светлого облика российского писателя, но дело-то не в Самоедове, а в самом Иване. Расстроенный отвратным зрелищем Царевич вернулся на своё законное место и присел на трон, пригорюнившись. То, что ещё пять минут назад казалось Царевичу правильным и единственно возможным выходом из создавшейся ситуации, вдруг предстало полным абсурдом. Вурдалака Сеню он напугал, но бизнесменов и олигархов грозным рыком и указами в трепет не вгонишь. Сообразив, что Царевич задурил не на шутку, Костенко с Шараевым пойдут на сговор со своим конкурентом Василевичем и, объединив усилия с Веркой, Наташкой и Петром Семёновичем Вельзевулом, в два счёта разделаются с Кощеем и его хилой ратью.

– Я так и знал, – всплеснул руками вернувшийся в тронный зал боярин Михайло. – Рефлексия, вот что всегда метало нашей интеллигенции в воплощении великих замыслов в жизнь. Не бывать тебе, Ванька царём царей, так и помрешь Царевичем, – С кем говоришь, пёс смердящий, – попробовал было рыкнуть Иван, но вышло очень уж неубедительно.

– Не пёс я, а боярин, – гордо ответствовал Самоедов. – А ты, Твоё Бессмертие, сдулся.

Царевич оглядел трон и убедился, что занимает теперь на нём весьма скромную площадь, менее чем в половину против прежнего. Обратная метаморфоза свершилась без всякого видимого участия Ивана ровно через сорок минут после начала представления. – Жиденько, – подтвердил с вздохом Кляев. – Ты можешь подвести нас в самый ответственный момент боя. Только-только выйдем на Вельзевула, как у нас во главе рати окажется не Кощей Бессмертный, а самый что ни на есть обычный российский интеллигент, неспособный к великим деяниям.

– Что значит – неспособный? – возмутился Царевич. – Просто Кощеева во мне меньше чем человеческого.

– Нам нужен агент во вражеском стане, – не стал спорить с писателем-гуманистом Кляев.

Идея была хорошая, да вот только где его взять, этого самого агента, с гарантией, что он не окажется двойным. Ни Сеня Шишов, ни его разлюбезная Люська, ни Кабаниха, ни тем более Селюнин в разведчики не годились. Вот ведь соседи, мама дорогая. Ни в сказке сказать, ни пером описать. Некого даже во вражий стан заслать. Именно отсутствие потенциальных засланцев в ближнем и дальнем окружении и навело Кляева на совершенно бредовую мысль:

– Через Верку надо действовать.

Царевича аж подбросило на троне от возмущения, и он немедленно обвинил лорда Базиля в оппортунизме и предательстве как российских, так и Берендеевских интересов. Контактировать с Веркой да ещё просить поддержки, Иван категорически отказался. Хватит того, что эта ведьма обвела его вокруг пальца в Заколдованном замке, да мало что обвела, так ещё и бросила в подземелье, из которого он выбрался только чудом. А потом, Верка никогда не станет помогать Царевичу по той простой причине, что это именно она затеяла кутерьму с яблоками и дармовой жилплощадью. Не захочет она лишиться доходов от контрабанды и трёх шикарных замков, наоборот: сделает всё возможное, чтобы приумножить и жилую площадь и сумму зелёными на банковском счёте. Уж Царевичу ли не знать своей бывшей супруги, которая за шестнадцать лет совместной жизни плешь ему проела.

– Ну, завелся, – махнул рукой в сторону брызжущего слюной Ивана Васька. – Коварства в тебе нет, Царевич, поэтому в качестве Кощея Бессмертного ты полное фуфло. Я тебе предлагаю действовать не через Веронику-ведьму, не через жену Верку, а через фею Моргану, которая, если мне не изменяет память, бросила свой роскошный замок ради любви к благороднейшему рыцарю Огненного плаща королевичу Жану, к слову лишенному тогда наследства.

– Наследства его лишил не я, а редакторы, – нахмурился Царевич. – Исключительно из идеологических соображений. Это ведь было начало перестройки. Спасибо, что хоть в колхоз их не заставили вступить.

– А за что спасибо-то? – хмыкнул Васька. – Глядишь, из феи Морганы под воздействием коллектива сформировалась бы женщина-труженица и мать семейства. А так получилась самая натуральная ведьма Вероника, которая ради удовлетворения эгоистических потребностей готова сотрудничать и с мафией и с Вельзевулом.

– Чёрт-то ненастоящий, – заступился за Верку Самоедов. – А сотрудничество с чиновником областной администрации нельзя считать сатанизмом. – Ты мне мозги не пудри, интеллигент, – огрызнулся на художника Кляев. – Все эти Василевичи, Костенко, Куропатины – чистой воды уголовка.

– Это ты зря, – запротестовал Мишка. – Василевич – уважаемый столичный предприниматель, вхожий в самые высшие сферы.

– Я сам лорд, – взвился Васька. – И вхож в ещё более высокие сферы, чем твой олигарх.

– Ну, это ты, Вася, уже в мифотворчество ударился, – остудил его пыл Царевич. – А это с какой колокольни посмотреть. Если брать с нашей, пролетарской, то твой Василевич такой же уважаемый предприниматель, как я уважаемый лорд. – Но согласись, Вася, что лорд для Российской Федерации – это слишком. – Конечно, шофёру в лорды – никак нельзя, а вот фарцовщику и спекулянту в олигархи – милости просим.

– Да какой нам прок от таких лордов как ты?! – возмутился Васькиному упрямству Царевич.

– А какой вам прок от таких предпринимателей, как Костенко с Василевичем? Они что, заводы строят, океанские лайнеры на воду спускают? Яблоками они спекулируют, Царевич, но даже яблоки у них ненастоящие. Чистый обман, то бишь воздух, мираж, фантом. И если вы на липовых предпринимателей согласны, то чем вам липовый лорд не угодил. Будут у вас лорды, интеллигенты, будут. Такие же липовые, но зато назначенные сверху, и вы их примите, потому как от власти они, а вы под власть всегда прогибались, прогибаетесь и будете прогибаться.

Царевич после этих Васькиных слов аж завибрировал от возмущения. Изволь тут в собственном дворце слушать коммунистическую пропаганду. Кощей мы, в конце концов, или не Кощей.

– О, – протянул вдруг Мишка. – А ты, Иван, опять раздуваться начал. – Точно, – подтвердил Васька. – И шкура волчья у тебя посерела, и морду опять перекосило.

Царевич бросился к зеркалу почти уверенный в том, что лорд с боярином его разыгрывают, но, увы, кажется, эти двое были правы: лицо у Царевича действительно оставляла желать лучшего, и в росте он вроде бы увеличился, о шкуре и говорить нечего – посерела до полного безобразия и уж, конечно, неспроста. – Тираны критики не любят, – поддел огорчённого Ивана Кляев. – А уж тем более критики народной.

Царевича эта метаморфоза, начавшаяся невесть с чего и без всякого его участия, напугала не на шутку. Нет, надо выбираться из Берендеева царства и выбираться как можно скорее. Доживать свой век Кощеем, благодарю покорно. Тревожные мысли оказали благотворное воздействие на внешность Царевича, и он благополучно вернулся к своему естественному состоянию.

– И каким образом я могу, по-твоему, связаться с феей Морганой? – Через портрет, – подсказал Васька. – Брызнешь на него живой водой, и получай свою красавицу.

План, что ни говори, был недурён. И, скорее всего, осуществим. Но у Царевича были по поводу этого плана кое-какие сомнения этического порядка. В сущности Кляев предлагал, используя фею Моргану, то есть светлую часть души Веры Михайловны Царевич, помещать осуществлению намерений темной части её души, ведьмы Вероники. Вообще-то сам факт раздвоения Веры Царевич на фею Моргану и ведьму Веронику говорил о многом. Ну, например, о том, что ведьма Вероника не в состоянии вместить все качества бывшей супруги Ивана. А, следовательно, Вера Михайловна и ведьма Вероника, это далеко не одно и тоже. И далеко не исключено, что Верка уже тяготится зависимостью от ведьмы, а значит, прямой долг Царевича помочь ей от этой зависимости избавиться, используя фею Моргану и её влюблённость в королевича Жана. Хотя нельзя отрицать и того, что, используя любовь феи к королевичу, Иван тем самым лишает Веру свободы выбора и по сути дела обманом навязывает свою помощь, которую она, скорее всего, от него не ждет.

Лорд с боярином деликатно оставили королевича наедине с возлюбленной, точнее с её портретом. Между прочим, за стенами дворца тоже наступила ночь, и Царевич разглядывал картину при лунном свете, весьма сходном с тем, что царил на холсте. Ивану пришло в голову, что фея Моргана значительно старше Верки той поры, когда он писал роман «Заколдованный замок». Создавалось впечатление, что героиня романа прожила отрезок жизни параллельно с автором и своим прототипом, то бишь Верой. А вот что это была за жизнь, и в каком русле она протекала, Иван не знал. Возможно, жизнь королевича Жана с феей Морганой сложилась иначе, чем жизнь Ивана Царевича с Верой.

Преображение картины началось сразу же, как только Иван брызнул на холст живой водой. Лунный свет, заливающий холл Кощеева дворца, распространился на рисованный пейзаж, фея Моргана чуть повернулась, чтобы увидеть глаза королевича Жана и скользнула по мягкой траве прямо на паркет, словно и не было никакой разницы между жизнью реальной и созданной воображением. Впрочем, вряд ли существование Ивана Царевича в Берендеевом царстве можно было считать реальностью, так что с феей Морганой они были почти что на равных. В общем-то, перед Иваном стояла всё та же Вера Михайловна Царевич, которую он вроде бы знал, как облупленную, но в то же время за привычной вроде бы внешностью угадывалась совсем иная суть, практически неизвестная Ивану. Царевич не сразу нашёл, что ответить этим вопрошающим прищуренным глазам.

– У тебя проблемы, королевич Жан? – Пожалуй, – нехотя подтвердил Царевич. – Может быть, прогуляемся в саду?

Яблоневый сад был заполнен ароматом созревающих фруктов, однако Царевич не спешил насладиться их вкусом, как не спешил предлагать яблоки даме, чем, кажется, её удивил. Фея Моргана с любопытством оглядывала дворец и стоящие на ступеньках статуи, благо лунный свет позволял это.

– Ты осуществил свою мечту, королевич Жан. – Вот как? – удивился Царевич. – А разве я мечтал о таком дворце? – С тех самых пор как тебя лишили наследства. Это ведь сад с молодильными яблоками?

Иван молча кивнул головой, слегка уязвлённый тем, что у королевича Жана, то есть у него самого, были, оказывается, какие-то комплексы по поводу наследства. – Ты прошёл через две реальности, чтобы добиться своего. Так почему же сейчас грустишь?

Иван растерялся под взглядом больших укоризненно устремлённых на него глаз. До сих пор он был твёрдо уверен, что является Ванькой Царевичем, а слова графини Изольды воспринимал как неумные фантазии, но сейчас ему предлагали действовать в этих фантазиях, как в реальности, ибо для феи Морганы бред сивой кобылы был жизнью, и она существовала совсем в иных причинно-следственных связях, чем те, которые казались Царевичу истинными. И самое потрясающее, что с точки зрения феи Морганы тот бред, в котором Иван барахтался все последние дни, не понимая ни сути, ни логики разворачивающихся событий, был абсолютно понятен, логичен и даже являлся результатом усилий королевича Жана, которого Царевич начал потихоньку уже ненавидеть, поскольку тот пытался украсть у него ни много, ни мало реальную жизнь, подсунув взамен нечто сказочное и с точки здравого смысла совершенно абсурдное.

– Тщеславие слишком далеко тебя завело. Ты затеял опасную игру, которая поставила на грань гибели целый мир. Магон обвёл тебя вокруг пальца, и если бы не моё вмешательство, то Магон с Вельзевулом захватили бы и этот дворец с садом и Берендеево царство.

– Мои устремления были благородны, – не очень уверенно возразил Царевич. – О далеко не всегда, Жан. Ты слишком самолюбив, слишком эгоистичен, слишком любишь славу. Разве не ты затеял поиски Золотого замка и воскресил Магона для того, чтобы использовать его знания. Но вышло совсем наоборот, не ты использовал Магона, а он, используя твоё непомерное тщеславие и преступное легкомыслие, почти добился своего.

В речи феи Морганы Ивану послышались знакомые нотки. Во всяком случае, именно таким тоном Вера Михайловна Царевич упрекала Ивана всё в том же эгоизме, себялюбии и прочих грехах. И она же говорила, что Шараев просто использует Ивана для того, чтобы набивать карманы. Упрёк, по мнению Царевича, был довольно глупым, но слышать его из уст мадам Царевич, продвинутой по части бизнеса и рыночных ценностей, было просто смешно. Теперь его практически в том же, но другими словами упрекает фея Моргана, что, возможно, и справедливо по отношению к королевичу Жану, но совершенно несправедливо по отношению к писателю Ивану, который не искал Золотой замок, а о власти над миром даже не задумывался. Самое большое, о чём мечтал писатель Иван Царевич, так это о славе, ну и о возможности влиять на человеческие умы в благородную, разумеется, сторону.

– Я могу рассчитывать на твою помощь? – Разумеется, – тряхнула рассыпавшимися по плечам волосами фея Моргана. – Хоть мы с тобой и расстались, но я не могу бросить бывшего мужа на растерзание злым силам. Я помню о своём долге, королевич Жан. К тому же Магон враг не только твой, но и мой.

– Тогда зачем ты помогла ему в оживлении Вельзевула? Насколько две другие твои ипостаси, я имею в виду Веру Царевич и ведьму Веронику, действую в унисон с тобой?

– Мне пришлось пойти на метаморфозы, чтобы обезопасить мир от происков Магона, – в голосе феи Морганы впервые с начала разговора прозвучало раздражение. – Увы, я не всесильна. Я просчитала ситуацию настолько, насколько её вообще можно было просчитать. Магон оживил бы Вельзевула и без моей помощи, и тогда я стала ведьмой Вероникой, чтобы подчинить князя Зла, ибо заклятия, произнесённые феей, на него не подействовали бы.

– Но, как я успел убедиться, на собственном опыте, личина, одетая во спасение, очень быстро прирастает к лицу и вполне способна изменить и нашу суть и наши устремления.

– Ты заметил это слишком поздно, королевич Жан, – горько улыбнулась фея Моргана. – Правда, ты не только сам охотно носил личины, но и потехи ради напяливал их на других, не слишком задумываясь, к чему это приведёт. А что касается Вероники, то её цель не Кощеев дворец с молодильными яблоками, а Золотой замок, который даёт власть над миром. Тебя же она держит в союзниках, уверенная на все сто процентов, что царевич Иван или, как она тебя называет Иванушка-дурачок, целиком в руках своей любовницы-ведьмы. Она очень надеется, что ты станешь истинным Кощеем Бессмертным.

– И что будет тогда? – Кощей и Вероника одержат победу над Магоном, но это не будет победой добра над злом, а будет лишь меньшее из двух зол.

– Последний вопрос – кто такой Василевич? – В нашем мире никто, пустое место. А в своём, кажется, крупный мошенник. Вера Михайловна пошла с ним на сделку, но сути этой сделки я не до конца понимаю.

Царевич, как отменно любезный кавалер, проводил фею Моргану до её замка, точнее до той самой поляны, освещённой лунным светом, с которой она шагнула ему навстречу. Через полминуты фея Моргана чуть повернула голову вправо и застыла в полной неподвижности.

Царевич отступил на несколько шагов от картины с феей Морганой и бросил взгляд на картину с ведьмой Вероникой. Нет, оживлять её он не собирался, исходя из того, что он услышал от Морганы, Иван без труда мог выстроить свои диалоги, как с ведьмой Вероникой, так и с Верой Царевич. Разумеется, Вероника будет настаивать на том, что это она метаморфизировала в Верку и фею Моргану исключительно для того, чтобы добраться до Золотого замка и помочь Царевичу стать если не Кощеем, то, во всяком случае, Иваном Бессмертным. Что касается собственно Веры Царевич, то от неё Иван услышит новую порцию упрёков по поводу того, что втянул порядочную женщину, озабоченную лишь увеличением жилплощади, в совершенно скандальное дело по переустройству мира. И вообще – как был Ванька Царевич мальчиком на побегушках у сильных мира сего, так им и остался. Единственный светлым пятном в разговоре с феей Морганой было то, что князь Зла Вельзевул, ведомый двумя ведьмами, изменил маршрут и направился прямёхонько к Золотому замку, а значит, Царевич может хотя бы в эту ночь поспать спокойно.

Однако Кляев с Самоедовым оптимизма Царевича не разделяли. По мнению лорда Базиля самое время было нанести упреждающий удар по Василевичу, дабы не допустить объединения врачебных Берендееву царству сил:

– Василевич союзник ведьмы Вероники, – мрачно возразил Царевич. – Это она снабжала его молодильными яблоками.

– Это ведьма думает, что он её союзник, а как дело обернется, не знает никто. Василевич в Золотой замок не полезет, а вот в яблоневый сад полезет обязательно. Перестреляет всех наших собачек и большой привет. Даром, что ли он сюда на грузовиках приехал.

– И что, по-твоему, я должен делать? – Ты Кощей или не Кощей, – возмутился Васька. – Раз на твое царство нападают недобрые молодцы, то изволь защищаться.

– Что же я поубивать их должен? – возмутился Иван. – Живые же люди. – Живыми они были, когда едва не убили нас в лабиринте, а потом на дороге. А здесь в Берендеевом царстве они просто фантомы.

– Нет, Василий, ты не прав, – запротестовал Царевич. – Фантомом был убитый колом вурдалак Сеня, видимо случайно попавший через лабиринт на российский пустырь. Фантомами были гоблины и киллеры, которых с упоением истребляли Вероника

с Наташкой всё на том же пустыре. Но мы с вами не фантомы, и если нас здесь убьют, то убьют взаправду, а не понарошку. То же самое будет с Василевичем и его людьми.

– Подожди, – напрягся Кляев. – А зачем Матерый заметал следы на пустыре? Мы же видели с тобой, как грузили трупы и вывозили сгоревшие машины.

– А ты вспомни Евочку, – подсказал Царевич. – Как только мы ухлопали фантомную крокодилиху, так она сразу же вернулась из небытия.

– Ты хочешь сказать, что на месте убитых гоблинов и киллеров, тут же или немного спустя, появлялись люди, которые были их прототипами?

– Именно. И Матёрый развозил их по домам, во избежание крупного скандала. Киллеры и гоблины были фантомами, появившимися на свет благодаря колдовским манипуляциям с рисунками и живой водой, но мы то с вами живые люди, которые просто покушали яблочек и оказались в воображаемом мире. Но суть наша от этого не изменилась. И если нас убьют, то без всякой надежды на воскрешение, уверяю вас. И вероятно российские сыскари страшно удивятся, обнаружив прошитые пулями тела в подземных сооружениях, вроде бы не приспособленных для крутых разборок. А пресса долго будет размышлять над тем, что заставило московского олигарха спуститься в нашу городскую канализацию, дабы принять там смерть в компании с писателем, художником и шофёром.

Самоедов с Кляевым призадумались. Вопрос жизни и смерти, это, что там ни говори, фундаментальный вопрос. Тем более что умирать тебе придётся практически за голую абстракцию, за мир, который не существуёт в природе, где Добро и Зло всего лишь плод воображения. А все рассуждения, что воображаемое Зло может стать Злом реальным кажутся почти абсурдными и плохо согласующимися с нашими представлениями о том, что в этом мире представляет угрозу, а что нет. Конечно, можно было бы сослаться на борьбу Идей, которая на протяжении всей человеческой истории являлась двигателем прогресса, но в данном конкретном случае эти идеи были воплощены в слишком уж сказочные, почти карикатурные, образы, чтобы серьёзные люди, выросшие в иной системе ценностей, приняли близко к сердцу проблемы магов и королевичей, графинь и нимф, крепостных крестьян и кощеев бессмертных.

– В любом случае нет смысла в нашем сидении в Кощеевом дворце, – сказал Кляев. Сказочный этот мир или не сказочный, но отдавать его, кому ни попадя, я не намерен. Почему, скажите на милость, всегда и везде торжествовать должны чародеи-аферисты, а не благородные лорды-пролетарии. Нет, шалишь, раз уж Кляеву выпало защищать Добро, то он его защитит, сказочное оно или натуральное. – Люблю аристократов, – ехидно заметил Самоедов. – В одном я с Василием согласен, нельзя отдавать искусство в руки торгашам. Фантазия должна быть средством парения духа, а не средством наживы и способом порабощения чужой воли. – Красиво сказал, хотя и по-интеллигентски, – хмыкнул Кляев. – Так я пойду, позову Полудурка?

– Зачем? – удивился Царевич. – Пока как средство передвижения, а потом видно будет. – А этот монстр нас не покусает, – забеспокоился Самоедов, которому враз расхотелось защищать свободу искусства таким вот экзотическим способом. – Кто знает, что на уме у животного.

– За дракона я ручаюсь, – сказал лорд Базиль. – Не станет он есть Кощея Бессмертного и его верных сановников.

Вспомнивший о своём боярском статусе, Самоедов вопросительно взглянул на царя царей Ивана Бессмертного, которому по долгу службы принадлежало право принимать решения. Царевич оказался на высоте положения, в том смысле, что махнул рукой и позволил Кляеву делать всё, что тот сочтёт нужным. И действительно, какой смысл сидеть и ждать, пока освоившийся в Берендеевом царстве Василевич бросит на сказочный дворец своих вооружённых до зубов отморозков.

Кляев достал из сумки фонарик и посигналил им в звёздное небо, а потом и вовсе включил сирену Уазика, чем переполошил всех сторожей Кощеева сада. Полудурок не появлялся, зато сбежались все церберы, аргусы и слетелись гарпии, заполнив все аллеи и обширную площадь перед замком. Дабы не уронить авторитет, Царевичу пришлось выпить рюмку живой воды и раздуться до пределов сказочно-богатырских. Преображение Ивина было встречено ликованием, как в среде «собачек», так и в среде гарпий, совершенно отвратительных особ с перепончатыми крыльями и с тупыми злобными харями, от которых к тому же ещё скверно пахло. Похоже, долгое отсутствие патрона всерьёз волновало Кощееву рать, иначе трудно было объяснить лай торжества, в мгновение разрушивший тишину ночи и слышимый, наверное, даже в Киндеряевом замке. – Внимание, – поднял руку Кляев, и торжествующий лай сразу же стих. – Его Бессмертие будет говорить.

Царевич и сам себе казался жутко внушительным, что же тут говорить о застывшем с открытыми ртами электорате, обретшем, наконец, своего вождя. Поблагодарив всех присутствующих за верную службу, Его Бессмертие оставил под своей рукой только тридцать гарпий, а остальным повелел вернуться к исполнению обязанностей. Похвальная быстрота, с какой жуткие монстры повиновались вождю, навела либерала Царевича на мысль, что и в авторитарном режиме есть своя прелесть.

– Зачем нам гарпии? – зашипел испуганный парадом монстров Самоедов. – Для охраны, – огрызнулся Васька. – И для проведения диверсионно-разведывательной операции в тылу врага.

Полудурок, наконец, услышал Кляевский зов, и ястребом спикировал к ногам Ивана Царевича. То ли солидный рост и Кощеево обаяние были тому причиной, то ли Иван просто притерпелся к жутковатому виду обитателей Берендеева царства, но на этот раз дракон Полудурок не произвёл на него устрашающего впечатления. Царевич рассматривал его сейчас исключительно с прагматично-утилитарной точки зрения и пришёл к выводу, что как летательный аппарат дракон обладает бесспорными преимуществами перед вертолётами, ну хотя бы абсолютной бесшумностью передвижения, что делает его незаменимым при проведении разведывательной операции.

При виде Его Бессмертия дракон закивал всеми тремя своими головами, что, видимо, должно было выражать крайнюю степень верноподданнических чувств. Кощей в долгу не остался и ласково потрепал преданного слугу по крайней шее. Шея, между прочим, была защищена столь толстой бронёй, что Иван даже удивился, как он в свое время не сломал об неё клыки, когда ослепленный яростью атаковал дракона на холме, где Ираида Полесская устроила свою дурацкую вакханалию.

Если верить Ваське Кляеву, то пуля, что автоматная, что пистолетная прошибить драконью броню не могла. Самоедов вслух порадовался и за Полудурка и за себя, устраиваясь с удобствами на его спине. Царевич уселся посредине, вцепившись руками в драконий гребешок, а Кляев был за водителя или кучера, для чего подвинулся поближе к головам, дабы давать дракону направляющие указания. Дракон взмахнул огромными крылами и без труда оторвался от грешной земли. Мишка за спиной у Царевича взвизгнул от ужаса и восторга. И, в общем-то, было чему восхищаться и чем восторгаться. Ибо драконий полёт оказался на удивление плавным, а яркая луна позволяла любоваться землёю с высоты птичьего полёта.

Гарпии, чётко держа строй и не нарушая дистанции, летели справа и слева от дракона, готовые спикировать на врага в любую секунду. Царевич почувствовал что-то вроде гордости адмирала воздушной эскадры, ведущего в бой целую стаю штурмовиков-истребителей. Тем более что искомая цель обнаружилась буквально через десять минут полёта.

Василевич (а раскинувшийся на земле буквально в десяти километрах от Кощеева сада стан мог принадлежать только ему), видимо, не ждал атаки с воздуха. Во всяком случае, зениток вокруг большой армейской палатки Царевич не обнаружил. Судя по всему, олигарх решил ограничиться только стрелковым оружием в борьбе с монстрами Берендеева царства. Сей стратегический просчёт и решил использовать лорд Базиль, которому Кощей Бессмертный, как истинный царь царей передоверил ведение боевых действий.

Лунный свет, заливавший поляну, на которой раскинулся стан, позволял видеть расположение врага во всех подробностях. Кроме палатки здесь были ещё две грузовые машины, затянутые тентами и две легковых, одна из которых, кажется, принадлежала Костенко. Так, во всяком случае, утверждал опознавший её Мишка. Из этого напрашивался очевидный вывод: противоборствующие стороны, оказавшись в Берендеевом царстве, решили объединить усилия против общего врага. А врагом этим, бесспорно, был писатель-придурок Иван Царевич, вздумавший встать поперёк дороги людям, озабоченным деловыми проблемами. Не приходилось так же сомневаться, что олигархически-мафиозная рать набирается сил для решающего утреннего броска на ненавистного врага.

Часовые в стане были, но им почему-то и в голову не приходило полюбоваться лунно-звёздным небом. Это полное отсутствие романтизма в людях, навербованных Василевичем, и позволило гарпиям без труда их обезоружить, спикировав сверху в тот момент, когда их менее всего ждали. Обездвижить врага ударами по головам было для гарпий делом одной секунды. После чего они рассыпались по всему лагерю, собирая оружие у спящих крепким сном незадачливых вояк. Отобранные автоматы гарпии побросали в горевший перед палаткой костёр, после чего благополучно взмыли в воздух, дабы не попасть случайно под пулю из рвущихся в огне патронов.

Видимо в лагере вообразили, что их атакуют превосходящие силы, вооружённые огнестрельным оружием. Во всяком случае, Царевич не без удовольствия наблюдал, как из палатки и из грузовых машин выскакивают люди и, занимая круговую оборону, палят в пустоту. Переполоху добавил дракон Полудурок, дохнувший по наущению Кляева огнём так удачно, что практически сразу же загорелись обе грузовые машины и одна легковая. Воинство Василевича было деморализовано настолько, что, не слушая отцов командиров, сыпануло в разные стороны с криками, которые никак нельзя было назвать победными. Впрочем, отцы-командиры тоже не проявили доблести и попытались скрыться с места происшествия на единственной уцелевшей легковой машине. Далеко отъехать от лагеря им, однако, не дали – спикировавший с ночного неба дракон подхватил иномарку когтистыми лапами. Маневр был очень и очень опасным, и едва не стоил жизни Царевичу, который с трудом удержался на драконьей спине после чудовищного рывка и не менее чудовищного виража.

Перегруженный дракон, резко снизив высоту полёта, а так же скорость, всё-таки сумел дотянуть до Кощеева дворца, к ликованию как отличившихся в бою гарпий, так и поджидавших доблестных воителей Церберов.

Васька Кляев, с пистолетом в руке, лично распахнул двери лимузина. Боярин Самоедов страховал рыцаря Огненного плаща с тыла. Впрочем, мафия была настолько деморализована ночным происшествием, что не оказала ни малейшего сопротивления, а только в ужасе пялилась на окруживших «Мерседес» монстров, среди которых Царевич, к слову, занимал не последнее место.

Гарпии, набравшиеся боевого опыта, обезоружили пленников в мгновение ока, после чего, под водительством лорда Базиля и боярина Михайлы, повели их во дворец. Царевич вошёл в Кощеево логово последним, но на правах хозяина уселся на трон, тогда как пленников выстроили вдоль стены. Пленников, было четверо: Костенко, Валерка Бердов, Малюта Селютинович и незнакомый Царевичу человек среднего роста и средних лет, с лицом напоминающим морду расстроенного бульдога, встретившего отпор там, где по всем приметам можно было рассчитывать на полную капитуляцию. К сожалению, среди захваченных в ночном бою главарей разбойничьей шайки не было Шараева-Магона, а потому и победу нельзя было считать полной. Это обстоятельство настолько расстроило Царевича, что он незаметно для себя опять метаморфизировал в естественное состояние. Впрочем, на пленников обратная метаморфоза произвела не меньшее впечатление, чем устрашающе-величественный вид Кощея Бессмертного. Селюнин испуганно икнул, Валерка Бердов присел, Костенко дёрнулся было к двери, и только расстроенный бульдог никак не отреагировал на свершившееся на его глазах чудо преображения. – Поговорим по-человечески, – объяснил свой каприз Царевич. – Тоже иногда, знаете ли, надоедает бремя власти, хочется пошалить, поиграть в простоту и гуманность. – Может, нам объяснят, наконец, за что нас подвергли аресту, перебив всех наших людей? – дёрнулся расстроенный бульдог.

– Ваши люди живы-здоровы, – возразил лорд Базиль, – и благополучно разбежались по лесам и долам. Если их не съедят гоблины, гидры, вампиры и людоеды, то у них будет шанс вернуться домой к папе и маме.

– А у нас? – вмещался в разговор Костенко. – Ты меня удивляешь, Леонид Петрович, – отозвался с трона Царевич. – Ведь, кажется, обо всём договорились, ты даже получил подтверждение нашего могущества в виде сексуального стимулятора и вдруг такая недружественная акция. – Но позвольте, – запротестовал Костенко. – Вы назвали себя королевичем Жаном и ни словом не обмолвились, что вы Кощей Бессмертный.

– Я путешествовал инкогнито по вашему миру, – пояснил Царевич. – Не скрою, делалось это не только с познавательными целями. Мне нужны были партнёры по бизнесу. Увы, господа, вы не оправдали оказанного вам высокого доверия. – Но мы ведь и ехали для переговоров, Ваше Бессмертие, – попытался оправдаться Костенко.

– С ротой вооруженных до зубов солдат, с батальоном разной нечисти вроде гоблинов, мелких бесов и вампиров, – дополнил лорд Базиль.

– Ах, Леонид, Леонид, – покачал головой Царевич. – Я сделал тебя чародеем и магом Киндеряем, я дал тебе невероятное могущество, а взамен потребовал всего ничего – верной службы, и вот она твоя благодарность. Ты продаешь меня первому же встречному. – Но позвольте, – возмутился расстроенный бульдог. – Я полагал, что господин Костенко из нашего мира, при чём тут маги и чародеи. Мне, извините, надоел этот балаган. Я протестую против насилия. Меня заманили сюда обманом.

– Господин Василевич, если не ошибаюсь? – вскинул бровь в его сторону Царевич. – Не ошибаетесь, – подтвердил олигарх. – Я признаю, что вы великий иллюзионист и гипнотизёр, но давайте же, господа, спустимся, наконец, на землю. – Давайте, – согласился Царевич. – Так вы считайте, господин Василевич, что пребываете в гипнотическом сне?

– А что я, по-вашему, должен считать? Я ведь не идиот, в конце концов. – Утверждение не бесспорное, – возразил Царевич. – Ибо человек, если он не идиот, не станет брать в собственный сон сотню вооружённых охранников, ведь, согласитесь, во сне они абсолютно бесполезны.

– Валерий мне сказал, что это всего лишь наркотик особого рода, я имею в виду молодильные яблоки, и что сад, в котором они растут, это обычный земной сад, но исходящий от него фруктовый аромат вводит людей в особое экстатическое состояние, совершенно безопасное для здоровья, хотя и чреватое расстройством воображения, когда обычные люди начинают казаться чёрт знает чем. В чём я, кстати, и убедился.

– Иными словами, в магов и чародеев вы не верите, господин Василевич? – Разумеется, не верю, я же не псих.

– Это похвально, что вы так уверены в своём здоровье. А ещё более меня радует то, что вы, господин олигарх, как человек трезвый и прагматичный, безусловно, не станете скрывать от меня, где у вас назначена встреча с ведьмой Вероникой и царицей Семирамидой.

– Ни о какой ведьме я и слыхом не слыхивал, не говоря уже о царице, – оскалил зубы Василевич. – А вы шарлатан, милейший, просто шарлатан. – Валера, – обернулся к Бердову Царевич, – ты тоже не в курсе?

Писатель-детективщик, похоже, окончательно запутался в собственной лжи и чужом воображении. Объяснения данные им Василевичу по поводу молодильных яблок были единственно возможным способом заманить сюда пусть и авантюриста, но всё же трезвомыслящего человека. Сам Бердов в столь-примитивные объяснения, разумеется, не верит и уж конечно пытается играть свою игру, используя партнёров, каждый из которых мог уничтожить его мановением руки, что в мире этом, что в мире том. Но в чём суть этой игры Царевич, как не напрягался, уяснить не мог.

– Я ничего не знаю, – запротестовал Бердов. – Ничего. – Ложь наказуема, Валера, – вздохнул Царевич. – А уж предательство тем более. Лорд Базиль, твоё мнение?

– Виновен, – торжественно произнёс Кляев. – Боярин Михайло, что думаешь ты? – Виновен, – не менее торжественно произнёс Самоедов, выпятив при этом живот. – Лорд, приведи приговор в исполнение.

Селюнин взвизгнул, наблюдая как ещё секунду назад живой и полный сил Бердов превращается в статую, которую, если брать за основу выражение лица наказуемого, вполне можно было бы назвать статуей ужаса. На Костенко и Василевича гражданская казнь писателя произвела, пожалуй, даже большее впечатление, чем на Малюту Селютиновича, но, блюдя мафиозно-олигархическое достоинство, вопить они не стали, а всего лишь побелели ликами до синевы.

– Надеюсь, господа, вы обратили вникание на мою коллекцию скульптур, стоящую у входа во дворец? Не скрою, я этой коллекцией горжусь и не только из-за её бесспорных художественных достоинств. В моём собрании гениев зла и порока присутствуют величайшие и могущественнейшие отморозки ушедших в небытиё эпох. Когда-то они претендовали на то, чтобы потрясать основы мироздания. И, уверяю вас, их претензии были подкреплены немалыми возможностями. Но, увы, или к счастью мироздание не поддалось их усилиям, и все они были побеждены и наказаны величайшим из злодеев, то есть мной. У вас есть шанс занять свое место в моей коллекции, господа, пусть и не в первых рядах, но и не совсем на задворках.

По лицам Костенко и Василевича было заметно, что они считают предложение господина Кощея слишком большой для себя честью. В некотором роде ни тот, ни другой вовсе не собирались потрясать основы мироздания, а всего лить пытались делать дозволенный властями бизнес.

– Если мне не изменяет память, то Шараев, он же чародей Магон, утверждал, что ваша цель – мировое господство.

– Я протестую, – взвизгнул Костенко. – Не желаю иметь с этим свихнувшимся негодяем ничего общего.

– Он жулик, этот ват Шараев, – поддержал коллегу олигарх Василевич. – Но согласитесь, господа, чтобы создать Вельзевула, надо обладать недюжинным талантом.

– Какого ещё Вельзевула? – аж подпрыгнул на месте Василевич. – Разве Леонид Петрович не рассказывал вам, что все мы по милости Магона едва не поджарились в аду? Если бы не мой опыт в магии и чародействе, то мы сейчас с вами не разговаривали бы, господин Василевич.

Олигарх посмотрел на мафиози с ужасом, похоже, про ад рассказать ему действительно забыли. Царевич махнул рукой, поднимаясь с трона, и гарпии, повинуясь его жесту, вывели из зала сомлевших от всего увиденного и услышанного Малюту Селютиновича и Киндеряя. Лорд Базиль и боярин Михайло пошли давать руководящие указания дворне по поводу то ли позднего ужина, то ли раннего завтрака, поскольку за окном действительно забрезжил рассвет. Царевич, оставшись наедине с олигархом, решил продолжить разговор на очень интересующую его тему:

– Что связывает вас с Верой Михайловной Царевич, и какую поддержку вы ей обещали, господин Василевич?

– Но позвольте, – набычился олигарх, – При чём здесь Вера Михайловна? – Значит, вы всё-таки знакомы? – нахмурился Царевич.

– Я финансирую один проект, руководство которым осуществляет Вера Михайловна. Её фирма специализируется на информационных технологиях. – В просторечии именуемых пиаром, – усмехнулся Царевич. – Я в курсе. Госпожу Царевич вам рекомендовал Бердов?

– Да. У меня возникли кое-какие проблемы, в связи с происшедшими в стране в последнее время переменами.

– И вы ищите средства, чтобы поправить пошатнувшееся положение? – Это не запрещается законом.

– Разумеется. Итак, Вера Михайловна Царевич пообещала вам власть над общественным мнением, и вы ей сразу поверили?

– Далеко не сразу, – запротестовал олигарх. – Тем более что речь шла о миллионах долларов.

– И тогда вас угостили яблоками и продемонстрировали ряд технологий по оживлению литературных персонажей?

– Но согласитесь, уважаемый, что это впечатляет. Мне, правда, сказали, что всё дело в гипнозе. То есть проводится строго научный эксперимент, ни о каком ведовстве или колдовстве речи не было.

– Вы, значит, не в курсе, что Вера Михайловна является по совместительству ещё и феей Морганой и ведьмой Вероникой и, что ещё более интересно, моей женой. Правда, сейчас мы в разводе. Семейные неурядицы. Вы меня понимаете, господин Василевич?

– Понимаю, – с усилием произнёс побелевшими губами олигарх. – Так в чём суть проекта?

– Да как вам сказать… – А вы говорите правду, – вежливо предложил Царевич. – Я ведь догадываюсь, о чем идёт речь. Какой-нибудь ретранслятор, приёмно-передающее устройство.

– Я не инженер, – быстро проговорил Василевич. – Вы не инженер и вы не чародей, – кивнул головой Царевич. – Поэтому вас и обвели вокруг пальца. Видите ли, господин олигарх, магия и чародейство не могут быть напрямую использованы в вашем мире, но их можно ретранслировать через технические приспособления. Что и собирается сделать моя высокомудрая супруга. Вы догадываетесь, к чему это приведёт?

– Не совсем, – честно признался олигарх.

– Миром будут управлять маги и чародеи, а не олигархи и президенты. Деньги потеряют всякую цену. Вы лично, господин Василевич, обладаете паронормальными способностями?

– Нет.

– Мне вас искренне жаль, – сочувственно похлопал гостя по плечу Царевич. – Вам уготована жалкая участь мелкого прихлебателя либо при ведьме Веронике, либо при чародее Магоне, если вас вообще оставят в живых.

Василевич был крайне расстроен открывшейся перспективой. Уже того, что он видел собственными глазами в Берендеевом царстве, вполне хватало, чтобы сделать неутешительный вывод: Кощей Бессмертный вовсе не шутит, предрекая крах честолюбивого Василевича в мире, где правят бал магические технологии, о которых у бывшего фарцовщика были смутные представления. Василевич мучительно просчитывал ситуацию и искал выход из создавшегося положения. Царевич нисколько не сомневался, что ему будет предложена взятка, вот только олигарх, похоже, не в курсе, чем в Берендеевом царстве дают и берут. Конечно, в крайнем случае, можно предложить душу, но ни Василевич, ни, к слову сказать, сам Царевич понятия не имели, берёт ли подобные подношения Кощей Бессмертный, а если берёт, то что он потом с ними делает.

– Вы предлагаете мне сотрудничество? – не очень уверенно осведомился Василевич. – Ну что вы, – вскинул бровь Царевич. – Кто вы и кто я. Полное и безусловное повиновение. В этом случае я гарантирую вам благополучное возвращение домой. – А в случае отказа?

– У вас будет выбор: либо стать статуей из моей коллекции, либо сгореть в аду у Вельзевула. И там, и там удовольствие на целую вечность.

– Но я же ни в чём не виноват! – Положим совсем уж безвинных нет ни в мире этом, ни в мире том. А потом, согласитесь, глупо требовать справедливого суда от Кощея Бессмертного.

– Но вы совсем не похожи на злодея. Интеллигентный человек, мне было приятно с вами общаться.

– Если вы пытались мне польстить, то сделали это крайне неудачно. Я вас прощаю только потому, что вы новичок в нашей системе ценностей. Так будете работать?

Василевич скосил глаза на Валерку Бердова, стоящего окостеневшей паинькой в углу тронного зала, и тяжело вздохнул:

– Хорошо, согласен. – В таком случае прошу к столу, обсудим детали предстоящей операции.

Как просвещённый монарх Царевич допустил к столу своих сановников, лорда Базиля и боярина Михайлу, а также изъявившего готовность к сотрудничеству олигарха. Костенко-Киндеряй с дядей Селюниным были оставлены у стены, вдали от разносолов и паштетов, что было, возможно, невежливо, но, во всяком случае, справедливо. Уж злодействовать, так злодействовать. Его Бессмертие за столом вёл себя любезно, демонстрируя редкостные познания в различных способах казни. Господин Василевич выказывал к словам Кощея лестный интерес, однако аппетитом не отличался, и почему-то лицо имел весьма бледное. Что касается господ Костенко и Селюнина, то они и вовсе исходили потом, ибо Кощей рассуждал о казнях не отвлечённо, а применительно к вышеозначенным людям.

– Вы по-прежнему собирайтесь хранить гордое молчание? – Но мы готовы хоть сейчас, Ваше Бессмертие…

– Я не чувствую искренности в твоём голосе Киндеряй. Какие планы у Шараева-Магона?

– Не знаю я ничего о его планах, – стоял на своём упорный мафиози. – Лорд Базиль, – коротко распорядился Царевич.

Костенко в качестве статуи смотрелся столь отвратно, что окончательно испортил господину Василевичу аппетит. А у Селюнина и вовсе глаза закатились. – Ты хоть меня не огорчай, Малюта Селютинович, жаль будет потерять столь преданного сановника.

– Так, Ваше Бессмертие, вождь вы наш просвещённый, я же с дорогой душой. Это всё Магон проклятущий, он втравил Леонида в паскудное дело. Миром, мол, будем править. Ты, это он Леониду говорил, придержи здесь Царевича, Вас то есть, а я с бабами разберусь. Вельзевул этот самый у него в дружбанах.

В общем, так Царевич и предполагал, во всяком случае, имел к такому предположению кое-какие основания. Хитроумный Пётр Семёнович, очень удачно корчивший из себя Вельзевула, всего лишь притворился, по сговору с Шараевым, что подчиняется добытым Наташкой-Семирамидой заклятьям. Умён Сан Саныч, ничего не скажешь, истинный колдун Магон. Недаром же тогда ещё совсем молодой Царевич с ходу определил его по чародейской части, чем чрезвычайно развеселил начинающего издателя, сразу уловившего свое портретное сходство со сказочным негодяем. Проблема Шараева была в том, что колдун Магон не знал дороги к Золотому замку, а фея Моргана знала, а через неё узнала эту дорогу ведьма Вероника, грезившая о власти над миром. А Кощеев сад с молодильными яблоками был лишь отвлекающим маневром, ловушкой, куда по простоте угодил Ванька Царевич. И пока он здесь изображал сказочного отморозка, его дражайшая супруга штурмовала Золотой замок во главе Вельзевуловой рати, даже не подозревая, как опасно полагаться в своих расчётах на выкормышей ада, а уж тем более на чиновников областной администрации.

– А что, собственно, такого ценного хранит в себе Золотой замок? – вслух произнёс призадумывавшийся Царевич и тут же спохватился. Однако никто, кажется, его промашки не заметил.

– Шараев сказал, что там хранятся золотые сны человечества, – услужливо подсказал рассеянному Кощею Селюнин.

Царевич ударил себя ладонью по лбу, мысленно, разумеется, дабы не терять царственного достоинства. Именно от Золотых Снов отказались фея Моргана и королевич Жан, дабы трудовыми свершениями преобразовывать реальность. Самое смешное, что финал Царевич переписал по совету Сан Саныча Шараева, который тогда ещё твёрдо стоял на позициях марксизма-ленинизма.

– Лорд Базиль, готовь машины к походу, – распорядился Царевич. – Есть, – чётко, по-военному, отозвался Кляев, поднимаясь из-за стола. – Боярин Михайло, веди сюда Бердова.

– В каком смысле «веди»? – не врубился олигарх Василевич. – Он же в некотором роде статуя.

– У Кощея Бессмертного и статуи ходят, – надменно произнёс Царевич, оживляя Костенко к великой радости его дяди.

– Последний шанс для исправления тебе даю, Киндеряй, – рыкнул на мафиози Царевич. – Первым пойдёшь в штыковую атаку и смоешь вину кровью.

Костенко растерянно хлопал глазами, но в пререкания с находившимся на большом эмоциональном подъеме Кощёем вступить не рискнул.

В милицейский Уазик сели сам Кощей, Мишка Самоедов, Василевич и Валерка Бердов, которого Иван не хотел выпускать из виду. В «Мерседес» посадили Костенко с Селюниным, а также лорда Базиля, с твёрдым наказом стрелять без предупреждения в случае малейших поползновений на предательство. – Будь спокоен, Твоё Бессмертие, – щёлкнул каблуками Васька. – В случае чего рука не дрогнет.

Царевич врубил полный газ и первым вылетел из Кощеева Сада. «Мерседес» пылил следом. У Ивана были опасения по поводу Драконьего леса, но, к счастью, они не оправдались. Многоголовая гидра дремала, видимо, где-то в тенёчке, сморенная припекающим с раннего утра солнышком. Не сбавляя скорости, машины промчались мимо Киндеряева замка и вывернули на ухабистый путь, вверенный заботам лешего Тетери. Дисциплинированный Берендеевский гаишник был уже на посту и вытянулся во фрунт, встречая и провожая кортеж глазами.

– Ты опоздал, Царевич, – зловеще захохотал Бердов. – Магон уже наверняка добрался до Золотого шлема.

Царевич только зло выругался, сворачивая на полном ходу в полумрак лабиринта. По части поворотов Иван уже не ведал никаких сомнений и был твёрдо уверен, что кривая вывезет его куда надо. И словно бы в подтверждение правильности избранного пути послышался треск молчавшей доселе рации. Василевич, сидевший рядом с Царевичем, вздрогнул и отодвинулся к двери.

– У вас опять метаморфоза, Ваше Бессмертие. – Да никакое он не Бессмертие, Василевич, – взвизгнул Бердов. – Хватайте его пистолет.

Этим самым пистолетом, а точнее его рукоятью, Царевич и приветил расходившегося коллегу-писателя во избежание ещё больших осложнений. Не ожидавший подобной резкости от добрейшего Ваньки, Бердов огорчённо хрюкнул и клацнул зубами.

– Будешь дёргаться – пасть порву, – пообещал Царевич коварному приятелю.

Василевич сидел тихо, расправа с Валеркой произвела на него большое впечатление. Впечатлял, видимо, и камуфляж, в который превратилась слегка посеревшая, но ещё довольно светлая шкура на плечах Царевича.

– Ретранслятор собран в Веркином офисе? – спросил Иван у олигарха. – Да, – с готовностью подтвердил тот.

– Матёрый, – окликнул рацию Царевич. – Слушаю, – раздался в ответ спокойный голос. – Двухэтажное здание старинной постройки на улице Академической. В средствах не стесняйтесь, серебряных пуль не жалейте, его защищают черти, гоблины и липовые киллеры. Освободите к моему приезду проход к лабиринту, ведущему в Золотой замок. – Круто, – выдохнул молчавший всю дорогу Мишка Самоедов.

Ошарашенный чужой расторопностью Василевич смущённо помалкивал, Валерка Бердов что-то обиженно бубнил себе под нос, раздражая находящегося на пике нервного напряжения Царевича. Шутка сказать, решалась судьба человеческой цивилизации.

Уазик к большому облегчению Царевича выскочил из тоннеля на оживлённую в эту пору дня городскую магистраль. «Мерседес» увёренно висел у него на хвосте. Царевич нисколько не сомневался, что Кляев потачки мафиози не даст и в случае обострения ситуации поступит с ним, как с контрой. 3астрелить, конечно, не застрелит, но в ухо врежет.

Дабы распугать шмыгающих по дороге забугорный и отечественных утиц, Царевич врубил сирену, и смелым соколом помчался прямо по разделительной полосе, сметая конкурентов на обочину.

– Стреляют, – вскинулся вдруг Самоедов.

Сквозь вой сирены действительно прорывался сухой треск, который с каждым оборотом колёс становился всё громче и громче. У Царевича уже не оставалось сомнений, что стрельба идёт именно на Академической улице, где был расположен Веркин офис. Судя по всему, там шёл нешуточный бой

– Убьют ещё, чего доброго, – забеспокоился Самоедов. – У Вельзевула до десяти тысяч чертей, – подлил масла в огонь Бердов. – Хватит и на Золотой замок и на твоего Матёрого.

Царевич не то, чтобы усомнился в успехе, но кошки у него на душе заскребли. Шутка сказать, такая орда нечисти. Воспоминания о несчастных Веркиных гоблинах, героически павших в Заколдованном замке, были ещё свежи в его памяти. – Врёт Валерка, – опроверг писателя художник. – Не знаю, как в реальности той, а в нашей их не может быть больше сотни, ибо именно столько я их для Шараева нарисовал.

– Ренегат, – скривил губы в сторону Мишки Валерка. – От афериста слышу, – не остался в долгу Самоедов.

Вообще-то Мишка, скорее всего, был прав, но это только если Магон или Верка не добрались до Золотого шлема в реальности той, а в нашей реальности не начал работать ретранслятор. В ином случае все границы уже стерты, и рать бесов, число которых пойдёт не на десятки тысяч, а на миллионы и более того, хлынет на наши улицы из всех щелей треснувшего Мироздания.

Вокруг знакомого Царевичу офиса кружили два вертолёта, из которых по зданию вёлся интенсивный пулеметный огонь. Настолько интенсивный, что это позволило группе спецназовцев приблизиться к стоящему на краю улицы старинному двухэтажному особняку, перестроенному в соответствии с веяниями времени и украшенному гигантскими витражами. В данный момент изрядно подпорченными пулями.

Уже знакомый Царевичу амбал-гаишник, стоящий в оцеплении, тормознул было Уазик у поворота, но, опознав сидящего за рулём майора ФСБ, всего лишь взял под козырек:

– Кино снимают, товарищ майор. – А мы думали – террористы, – встрял в разговор Самоедов.

Ответить гаишник не успел, поскольку тяжелый, кажется даже бронированный, Костенковский «Мерседес», распугав жидкое оцепление, рванулся мимо притормозившего Уазика к огрызающемуся огнём зданию. Царевич раскрыл рот, чтобы крикнуть Кляеву нечто предостерегающее, но опоздал. «Мерседес» на полном ходу взлетел по пологой лестнице к дверям здания и вынес их с треском и грохотом. Расторопные спецназовцы ринулись в образовавшийся проём прямо по крыше забугорного лимузина, застрявшего у входа. Из лимузина выскочил человек и, пригибаясь, побежал в тыл, прикрывая голову руками. В дезертире Царевич без труда опознал Селюнина и очень обеспокоился за лорда Базиля, который по вечной своей заполошности полез в воду, не измерив броду. – Блеск, – восхитился лихостью киношников амбал-гаишник. – Почище, чем в Голливуде.

Царевич с ним согласился и, потея от напряжения, погнал Уазик к месту событий. – С ума сошёл, – крикнул Валерка Бердов.

Иван не успел глазом моргнуть, как милицейский вездеход вынес его на крыльцо и затормозил у разбитого вдребезги «Мерседеса». – Вперёд, – скомандовал Царевич, выскакивая из машины и вытаскивая из кобуры пистолет.

Команду, возможно, и не услышали бы, но тут по Уазику кто-то выпустил сверху очередь из автомата, понаделав чёртову уйму дырок. К счастью, никто из пассажиров, проявивших редкостную прыть, не пострадал. Во всяком случае, Царевич отчётливо слышал за спиной и повизгивания Мишки Самоедова, ругань Бердова, и тяжёлое дыхание олигарха Василевича.

Первым, кого они обнаружили, проникнув в здание, был мафиози Костенко, с разбитым в кровь лицом, но, кажется, целый и почти невредимый, если не считать разодранного в клочья дорогого пальто. Мафиози-оборванец ругался последними словами и приседал, хотя никто вроде бы в него не стрелял. – Где лорд Базиль? – спросил у него Царевич.

– Чтоб он сдох, твой пролетарий, – огрызнулся Леонид Петрович, очумевший от всего пережитого.

Царевич собрался было попенять Киндеряю на непочтительность, но потом передумал. Не та сейчас была ситуация, чтобы считаться чинами и званиями. Голос Васьки донёсся откуда-то сбоку:

– В подвале у них ретранслятор!

После чего стрельба справа усилилась, и даже громыхнули два взрыва, наполнившие помещение дымом, штукатуркой и ещё чёрт знает чем, от чего у Царевича запершило в горле. На его чих с земли поднялся покойник и ошалело уставился на собравшихся в офисе интеллигентных людей.

– Вы не подскажете, где я нахожусь, и что здесь, собственно говоря, происходит.

Царевич, имевший опыт общения в с воскресшими из мёртвых, отнёсся к вопросу с пониманием, а вот олигарх с мафиози грохнулись в обморок, ибо не смогли безболезненно отнестись к ситуации, когда прошитый очередями и вроде бы надежно убитый киллер вновь приготовился жить. – Ничего страшного, – ласково отозвался Самоедов. – У нас здесь кино снимают, а вы в массовке. Вас случайно ударили по голове, это сейчас пройдёт.

Бывший киллер поправил шляпу и побрёл к выходу, качая головой и недоумевая, зачем он, собственно, ввязался в абсолютно ему ненужный кинематографический процесс, и что скажет по этому поводу жена Зина, которая отправила его в булочную. Царевич гражданину посочувствовал, а Мишке пригрозил кулаком. – Зачем вы их оживляете?! – вскричал очнувшийся Василевич. – Это же безумие!

Насчёт оживления олигарх был прав, кругом поднимались граждане, которые ещё минуту назад были надежно убитыми чертями, киллерами и гоблинами, а ныне, узнав, что они всего лишь массовка, обеспокоились гонорарами. Царевич, которого бывшие покойники приняли за режиссера и собрались было брать за грудки, переадресовал их к Мишке Самоедову. Мишка, не будь дурак, перевёл все стрелки на Костенко, обозвав того публично продюсером. Возмущённые граждане, число которых перевалило за пять десятков, окружили плотным кольцом растерявшегося мафиози и вполне резонно, на взгляд Царевича, стали обвинять того в том, что он обманом заставил далёких от искусства людей выполнять чёрную и опасную для здоровья работу.

– Но объясните же мне, что происходит, – вскричал вконец потерявший себя среди обилия воскресших покойников олигарх Василевич.

– Не волнуйтесь, – успокоил его Самоедов. – Это всего лишь издержки принудительной метаморфозы. Когда убивают фантомов, их реальная основа возвращается в нашу скорбную действительность. Процесс этот изучен досконально и ничем наблюдателям не грозит.

– Но позвольте, – продолжал громко негодовать Василевич – Откуда они возвращаются?

– Вероятно из-за кулис, – пожал плечами Самоедов. – Бред, – процедил сквозь зубы олигарх.

– Можно и так назвать, – кивнул головой Царевич. – Можно назвать это и кошмарным сном. Если вас убивают во сне, господин Василевич, то вы ведь спокойно просыпаетесь по утру, и не слишком удивляетесь тому, что живы. Хотя ведь знаете, что во сне вас убили. Точно так же и для этих людей пребывание в образе киллеров, гоблинов и чертей было всего лишь сном.

– Но ведь они же стреляли, они могли нас убить?

– Стреляли не они, а их фантомы, – пояснил дубоватому олигарху Царевич. – Под воздействием живой воды происходит наложение друг на друга двух миров, реального и нереального. Понимаете?

– Ничего я не понимаю, – возмутился Василевич. – А ретранслятор здесь при чём? – Ретранслятор уничтожит разницу между жизнью и сном, между реальностью и кошмаром, между действительностью и фантазией. А тот, кто владеет Золотым шлёмом, будет устанавливать законы Нового Мира.

– Вот чёрт, – только и сказал ошалевший от объяснений олигарх.

Чёрта, высочившего из-за поворота с автоматом наперевес, уложил Царевич выстрелом из пистолета Макарова, донельзя удивившись собственному профессионализму. Ещё секунда и группа мирно беседующих лиц была бы отправлена на тот свет выходцем из ада, а точнее совместным изобретением двух сукиных сынов Бердова и Самоедова.

– Он же с рогами и хвостом, – вскрикнул, хватаясь за сердце, Василевич. – А где вы видели чертей бесхвостых и безрогих? – обиделся на критику дилетанта Самоедов.

– Я их вообще прежде не видел. – Пить больше надо, – дал свою рекомендацию продвинутый художник.

В подвале здания бой ещё продолжался, но не приходилось сомневаться,