Book: Стихи мои, простые с виду...



Игорь Иртеньев

Стихи мои, простые с виду…

Авось

Я не ханжа, не фарисей

И твердо заявляю это —

Мы впереди планеты всей

Не только в области балета.

Чтоб не прервалась жизни нить,

Чтоб не накрыться медным тазом.

Мы пили, пьем и будем пить

Наперекор любым указам.

Ввиду отсутствия дорог,

Метафизическое пьянство

Есть не общественный порок,

Но пафос русского пространства.

Мы проспиртованы насквозь,

Внутри нас все перебродило,

Но знаменитое „авось“

Ни разу нас не подводило.

1998

Автобус

По улице идет автобус,

В нем едет много человек.

У каждого — свои заботы,

Судьба у каждого — своя.

Вот инженер тире строитель.

Он строит для людей дома,

И в каждый дом, что им построен,

Души частицу он вложил.

А рядом с ним в большой зюйдвестке

Отважный едет китобой.

Он кашалотов беспощадно

Разит чугунным гарпуном.

А рядом с ним стоит рабочий.

Его глаза огнем горят.

Он выполнил четыре нормы,

А захотел бы — смог и шесть.

А рядом женщина рожает,

Еще мгновенье — и родит!

И тут же ей уступят место

Для пассажиров, что с детьми.

А рядом — футболист известный

С богиней Никою в руках.

Под иберийским жарким небом

Ее он в честном взял бою.

А рядом — продавщица пива

С косою русою до пят.

Она всех пивом напоила,

И вот теперь ей хорошо.

А рядом в маске Дед Мороза

Коварный едет контролер.

Ее надел он специально,

Чтоб всеми узнанным не быть.

Но этой хитрою уловкой

Он не добьется ничего,

Поскольку есть у всех билеты,

Не исключая никого.

1983

„Американская эскадра…“

Американская эскадра,

Всего живого злейший враг,

Грозится ядерные ядра

Обрушить снова на Ирак.

Она в Персидского залива

Затем вошла в морскую гладь,

Чтоб нефть багдадского разлива

В свой Вашингтон по трубам гнать.

Нет, господа, у вас не выйдет,

Придется вам умерить прыть.

Народы мира правду видят,

Ее ничто не в силах скрыть.

И вместе с вашим Пентагоном

Вы зарубить себе должны —

Ирак не станет полигоном

Для новой ядерной войны.

Дадим друзья, отпор разбою

Со стороны отдельных стран.

Народ Ирака, мы с тобою.

Аллах акбар! Но пасаран!

1998

Астроном

Н. Чугаю

На небе звезд довольно много,

Примерно тысяч двадцать пять,

В одном созвездьи Козерога

Их без очков не сосчитать.

Трудна работа астронома —

Воткнув в розетку телескоп,

В отрыве от семьи и дома

Он зрит светил небесных скоп.

Приникнув к окуляру глазом,

Забыв про сон, за часом час,

Терзает он свой бедный разум,

Постичь картину мира тщась.

Ну что ему земные беды,

Когда он видит Млечный Шлях,

Когда туманность Андромеды

Родней жилплощади в Филях.

Гордись полночный соглядатай,

Своей нелегкою судьбой.

Пускай в разладе ты с зарплатой,

Зато в гармонии с собой.

1985

„Ах, отчего на сердце так тоскливо?..“

Ах, отчего на сердце так тоскливо?

Ах, отчего сжимает грудь хандра?

Душа упорно жаждет позитива,

Взамен „увы“ ей хочется „ура!“.

Повсюду смута и умов броженье,

Зачем, зачем явился я на свет —

Интеллигент в четвертом приближеньи

И в первом поколении поэт?

Безумный брат войной идет на свата,

И посреди раскопанных могил

На фоне социального заката

Библиофила ест библиофил.

Быть не хочу ни едоком, ни снедью,

Я жить хочу, чтоб думать и умнеть,

На радость двадцать первому столетью

Желаю в нем цвести и зеленеть.

Неужто нету места в птице-тройке,

Куда мне свой пристроить интеллект?

Довольно быть объектом перестройки,

Аз есмь ея осознанный субъект!

1987

„Ах, что за женщина жила…“

А. Б.

Ах, что за женщина жила

У Курского вокзала,

Она и ела, и пила,

И на трубе играла.

Ходила голая зимой,

Любила Вальтер Скотта

И открывала головой

Никитские ворота.

Паря меж небом и тюрьмой,

Она в любом контексте

Всегда была собой самой,

Всегда была на месте.

Мы с нею не были близки

И рядом не летали,

Она разбилась на куски

И прочие детали.

А я, я что, я вдаль побрел,

Ушибленный виною,

Ее тифозный ореол

Оставив за спиною.

1992

Баллада о гордом рыцаре

За высоким за забором

Гордый рыцарь в замке жил,

Он на все вокруг с прибором

Без разбора положил.

Не кормил казну налогом,

На турнирах не блистал

И однажды перед Богом

Раньше времени предстал.

И промолвил Вседержитель,

Смерив взглядом гордеца:

— С чем явился ты в обитель

Вездесущего отца?

Есть каналы, по которым

До меня дошел сигнал,

Что ты клал на все с прибором.

Отвечает рыцарь: клал!

Клал на ханжеский декорум,

На ублюдочную власть

И ad finem seculorum[1]

Собираюсь дальше класть.

Сохранить рассудок можно

В этой жизни только так,

Бренна плоть, искусство ложно,

Страсть продажна, мир — бардак.

Не привыкший к долгим спорам,

Бог вздохнул: ну что ж, иди,

Хочешь класть на все с прибором,

Что поделаешь, клади.

Отпускаю, дерзкий сыне,

Я тебе гордыни грех,

С чистой совестью отныне

Можешь класть на все и всех.

И на сем визит свой к Богу

Гордый рыцарь завершил

И в обратную дорогу,

Помолившись, поспешил.

И в земной своей юдоли

До седых дожив годов,

Исполнял он Божью волю,

Не жалеючи трудов.

1991

Баллада о железном наркоме

Москве товарищ Каганович

Нанес неслыханный урон,

И за сто лет не восстановишь

То, что разрушил за год он.

Привык он действовать нахрапом,

Колол рукою кирпичи,

Недаром сталинским сатрапом

Его дразнили москвичи.

Давно его истлели кости

В могиле мрачной и сырой,

Гуляет ветер на погосте

Ненастной зимнею порой.

Но раз в году, в глухую полночь,

Нездешней силою влеком,

Встает из гроба Каганович,

Железный сталинский нарком.

Встает буквально раз за разом

Покойный член Политбюро,

И всякий раз подземным лазом

В метро ведет его нутро.

Вот в освещенные просторы

Ступает он из темноты,

К нему привыкли контролеры,

Его не трогают менты.

Ему спуститься помогают.

— Здорово, деда, — говорят.

Его уборщицы шугают

И добродушно матерят.

Глядит вокруг суровый Лазарь,

Волнения не в силах скрыть,

Ведь это он своим приказом

Народ метро заставил рыть.

Кто, как не он, рукой железной

Людские массы в бой ведя,

Осуществил сей план помпезный,

Дабы порадовать вождя.

Глуша коньяк, дрожа от страха,

Тащил свой груз он как ишак,

Не раз ему грозила плаха,

Не раз светил ему вышак.

Кто укорить его посмеет,

Что избежал он топора?

А что он с этого имеет?

Участок два на полтора.

Он, лбом своим пробивший стену,

Согнувший всех в бараний рог,

Дал имя метрополитену,

Но, правда, отчества не смог.

…Вновь погружается в потемки

Наркома черная душа,

Вокруг товарищи потомки

Спешат, подошвами шурша.

Их дома ждет холодный ужин

И коитус, если повезет.

И, на хер никому не нужен,

Нарком на кладбище ползет.

2000

Баллада о четырех Дедах Морозах

Вечером очень поздно,

Под самый под Новый год

Четыре Деда Мороза

В дальний собрались поход.

Не тратя даром минуты,

Вместе вошли в метро

И там решили маршруты

Выбрать по розе ветров.

— С детства путем караванным

Мечтал пройти я Восток,

Мне снились дальние страны,

Пустынь горячий песок,

Багдада пестрые рынки,

Древний, как мир, Тибет.

Поеду-ка я в Кузьминки, —

Первый промолвил дед.

— Отправился бы с охотой

В Кузьминки я хоть сейчас,

Если б не знал, что кто-то

На Западе нужен из нас.

Так что чиста моя совесть,

У каждого жребий свой —

С такими словами в поезд

До Тушинской сел второй.

— А мы на Север поедем, —

Третий вздохнул тогда. —

К свирепым белым медведям,

В царство вечного льда.

Звезды холодные светят,

Полярная ночь тиха.

Право же стоит за этим

Махнуть на ВДНХ.

Четвертый сказал: — Отлично,

Достался мне, кажется, Юг.

Не знаю, кто как, но лично

Я подустал от вьюг.

Поеду в Беляево — это

Хотя и не Индостан,

Но все ж по соседству где-то

Находится Теплый Стан.

Вечером очень поздно

Зашли с четырех сторон

Четыре Деда Мороза,

Каждый на свой перрон.

В жизни каждому надо

Правильный выбрать путь.

Об этом моя баллада,

А не о чем-нибудь.

1984

Беззащитные

То ли им на нас там наплевать,

То ли не на тех мы уповали…

В общем, плохо стали подавать,

Раньше как-то лучше подавали.

Не могу, хоть ты убей, понять,

Отчего они там жмутся, гады,

Может, место стоит поменять

Или позу обновить нам надо?

А иначе, целый век сиди

Беззащитной Божьею коровкой,

Чахлое дитя свое к груди

Прижимая ядерной головкой.

„Благодарен вам, папаша…“

Благодарен вам, папаша,

Вы, папаша, мне как мать,

Но поддержка эта ваша,

Как помягче бы сказать…

Если вдруг чего-то надо,

Будем рады подсобить,

А работу — лучше на дом,

Чтобы ноги зря не бить.

2000

„Блестят штыки, снаряды рвутся…“

Блестят штыки, снаряды рвутся,

Аэропланов слышен гуд,

Куда-то белые несутся,

За ними красные бегут.

Повсюду реки крови льются,

Сверкают сабли там и тут,

Куда-то красные несутся,

За ними белые бегут.

А в небе жаворонок вьется,

В реке играет тучный язь,

И пьяный в луже у колодца

Лежит, уткнувшись мордой в грязь.

1981

Борода

Чей портрет на стенке в школе

Под стеклом висел всегда?

Чья знакома нам до боли

С малолетства борода?

Кто попал однажды в точку,

Спирт водою разведя?

Кто за Блока выдал дочку

Без единого гвоздя?

Элементов всех таблицу

Кто увидел в страшном сне?

Кем Россия вся гордится,

А евреи — так вдвойне?

Чей из всех из юбилеев

Самый, дети, основной?

Это, дети, Менделеев,

Дмитрий Иваныч наш родной.

1998

„Бросаться такими словами…“

Бросаться такими словами

Сегодня нельзя, генерал,

И я, окажись я вдруг вами,

Другие б слова подобрал.

В детали вдаваться не буду,

Но было бы проще всего

Назвать пахана бы „иудой“

И „бандою“ банду его.

Сегодня в обычной газете

Такое возможно читать,

Что даже на стенке в клозете

Не каждый рискнет начертать.

И вы, генерал, бы спросили,

С присущею вам прямотой,

У той же „Советской России“,

У „Правды“, к примеру, же той:

— И как же под страшным зажимом

Вы так наловчились, друзья:

Бороться с преступным режимом,

Чтоб хрен подкопался судья?!

„Будь я малость помоложе…“

Будь я малость помоложе,

Я б с душою дорогой

Человекам трем по роже

Дал как минимум ногой.

Да как минимум пяти бы

Дал по роже бы рукой.

Так скажите мне спасибо

Что я старенький такой.

1994

Букет цветов

На рынке женщина купила

Букет цветов, букет цветов,

И мне, безумцу, подарила

Букет цветов, букет цветов.

И чтобы не увял он сразу,

Букет цветов, букет цветов,

Я тот букет поставил в вазу,

Букет цветов, букет цветов.

И вот стоит теперь он в вазе,

Букет цветов, букет цветов,

И повторяю я в экстазе:

„Букет цветов, букет цветов“.

Навек душа тобой согрета,

Букет цветов, букет цветов,

Лишь два отныне в ней предмета:

Один — букет, другой — цветов.

1990

„Бывало, выйдешь из трамвая…“

Бывало, выйдешь из трамвая,

Бурлит вокруг тебя Москва,

Гремит музыка половая,

Живые скачут существа.

Цыгане шумною толпою

Толкают тушь по семь рублей,

Еврей пугливый к водопою

Спешит с еврейкою своей.

Дитя в песочнице с лопаткой

На слабых корточках сидит,

А сверху боженька украдкой

За всеми в дырочку следит

Озонную.

1991

„Бывают в этой жизни миги…“

Бывают в этой жизни миги,

Когда накатит благодать,

И тут берутся в руки книги

И начинаются читать.

Вонзив пытливые зеницы

В печатных знаков черный рой,

Сперва одну прочтешь страницу,

Потом приступишь ко второй,

А там, глядишь, уже и третья

Тебя поманит в путь сама…

Ах, кто придумал книги эти —

Обитель тайную ума?

Я в жизни их прочел с десяток,

Похвастать большим не могу,

Но каждой третьей отпечаток

В моем свирепствует мозгу.

Вот почему в часы досуга,

Устав от мирного труда,

Я книгу — толстую подругу —

Порой читаю иногда.

1986

„Был ты, Лева, раньше бедный…“

Л. Новоженову

Был ты, Лева, раньше бедный,

Лишь один имел пиджак,

Жил-тужил на грошик медный

И питался кое-как.

До зарплаты в долг канючил:

„Гадом буду, старичок“,

Да курил „Пегас“ вонючий,

Да вонючий пил „сучок“.

А теперь под облаками

Ты свой, Лева, правишь бал

И своими пиджаками

Всю Москву заколебал,

Ты меня измучил прямо,

Дырку сделал в голове,

Неизбежный, как реклама

На канале НТВ.

Каждый вечер, сидя дома,

Я в тебя вперяю зрак.

Ты — ведущий, я — ведомый,

Ты — начальник, я — дурак.

Впрочем, Лева, эта шутка

Нам понятна лишь двоим,

Симпатичен ты мне жутко

Внешним имиджем своим:

Скорбь библейская во взоре,

Неизбывный груз забот,

И вокруг чужое горе,

И оно тебя, Лева,

     глубоко по-человечески трогает.

Впрочем, Лева, наше слово

Всех больных не исцелит.

Ты ж не мать Тереза, Лева,

И не доктор Айболит.

Так что дуй по жизни, Лева,

Не взирая ни на что —

Все не так уж и фигово,

Пятьдесят — еще не сто.

1996


„В Москве довелось мне родиться…“

В Москве довелось мне родиться,

И в этом души моей боль,

Поскольку любимой столице

Навару от этого ноль.

А будь президент я, допустим,

Навар получился б густой,

Родись я хоть в той же капусте,

Хоть в Бутке, допустим, же той.

Я б голос народа услышал,

Я вник бы в глубинную суть,

Не весь из народа я вышел,

А только по самую грудь.

Уж я землякам порадел бы,

По мере отпущенных сил,

Обул, накормил бы, одел бы

И медом бы всех напоил.

Любимых уральских умельцев

Своих бы не бросил в беде:

Борис Николаевич Ельцин,

Ну что б вам родиться везде!

„В одном практически шнурке…“

В одном практически шнурке

Да с носовым платком

Из дома выйду налегке

Я, замыслом влеком.

Ступая с пятки на носок,

Пойду за шагом шаг,

Мину лужок, сверну в лесок,

Пересеку овраг.

И где-то через две строки,

А может, и одну,

На берег выберусь реки,

В которой утону.

Меня накроет мутный ил

В зеленой глубине,

И та, которую любил,

Не вспомнит обо мне.

Какой кошмар — пойти ко дну

В расцвете зрелых лет!

Нет, я обратно разверну

Свой гибельный сюжет.

Мне эти берег и река

Нужны как греке рак.

Неси меня, моя строка,

Назад через овраг.

Преодолей в один прыжок

Бездарный тот кусок,

Где прежде, чем свернуть в лесок,

Я миновал лужок.

Верни меня в родимый дом,

Откуда налегке

Ущербным замыслом ведом

Поперся я к реке.

Взамен того, чтоб в холодке,

Колеблем сквозняком,

Висеть спокойно на шнурке,

Прикрыв лицо платком.

1992

„В помойке роется старушка…“

В помойке роется старушка

На пропитания предмет,

Заплесневелая горбушка —

Ее бесхитростный обед.

Горбушку съест, попьет из лужи,

Взлетит на ветку — и поет,

Покуда солнце не зайдет.

А там, глядишь, пора на ужин…

1990

„В тоске французы, в панике японцы…“

В тоске французы, в панике японцы,

Поник зулус кудрявой головой,

Как с дуба рухнул индекс Доу-Джонса,

Что предвещает кризис мировой.

На биржах Рима, Токио, Парижа

Анархия, смятенье и разброд —

Курс акций опускается все ниже,

Накал страстей растет, наоборот.

Но лично я тревогу бить не стану —

Вселенский этот хипеш не про нас —

Что Джонс, что Доу нам по барабану,

Да нам и Джоуль с Ленцем не указ.

Все тихо-мирно в нашем огороде,

Нас греет свет далеких маяков,

Которые зажгли Сергей Мавроди

И незабвенный Леня Голубков.

1997

Василию Белову (другому)

Нам тайный умысел неведом

Того, в чьих пальцах жизни нить.

Однажды мы пошли с соседом

На хутор бабочек ловить.

Среди занятий мне знакомых,

А им давно потерян счет,

Пожалуй, ловля насекомых

Сильней других меня влечет.

Итак, мы вышли спозаранок,

Чтоб избежать ненужных встреч

И шаловливых хуторянок

Нескромных взоров не привлечь.

Ступая плавно друг за другом,

Держа сачки наперевес,

Мы шли цветущим майским лугом

Под голубым шатром небес.

„Была весна“ (конец цитаты).

Ручей поблизости звенел,

На ветках пели демократы,

Повсюду Травкин зеленел.

Вдруг из кустов раздался выстрел,

И мой сосед, взмахнув сачком,

Вначале резко ход убыстрил,

Но вслед за тем упал ничком.

Как написала бы про это

Газета „Красная звезда“:

„Кто хоть однажды видел это,

Тот не забудет никогда“.

Пробила вражеская пуля

Навылет сердце в трех местах.

Но кто же, кто же, карауля

Соседа, прятался в кустах?

Кто смерти был его причиной?

Чей палец потянул курок?

Под чьей, товарищи, личиной

Скрывался беспощадный рок?

Где тот неведомый компьютер,

Чьей воле слепо подчинясь,

Пошли с соседом мы на хутор

В тот страшный день и страшный час?

Смешны подобные вопросы,

Когда сокрытыя в тени,

Вращая тайныя колесы,

Шуршат зловещия ремни.

И мы — что бабочки, что мушки,

Что человеки, что грибы —

Всего лишь жалкие игрушки

В руках безжалостной судьбы.

1991

Версия

— Не ходи, Суворов, через Альпы, —

Говорил ему Наполеон.

— Здесь твои орлы оставят скальпы,

У меня тут войска — миллион.

Говорю тебе я как коллеге,

Как стратег стратегу говорю,

Здесь твои померзнут печенеги

На конфуз российскому царю.

Знаю, ты привык в бою жестоком

Добывать викторию штыком,

Но махать под старость альпенштоком

Нужно быть последним дураком.

Но упрямый проявляя норов,

В ратной сформированный борьбе,

Александр Васильевич Суворов

Про себя подумал: „Хрен тебе“.

И светлейший грянул, как из пушки,

Так, что оборвалось все внутри:

— Солдатушки, бравы ребятушки,

Чудо вы мои богатыри!

Нам ли узурпатора бояться?!

Бог не выдаст, не сожрет свинья!

Где не пропадала наша, братцы?!

Делай, православные, как я!

И, знаменьем осенившись крестным,

Граф по склону первым заскользил,

Этот миг на полотне известном

Суриков, как мог, отобразил.

Так накрылась карта Бонапарта

Ни за грош, пардон, ни за сантим.

…С той поры мы в зимних видах спорта

Делаем француза, как хотим.

1988

Вертикальный срез

Посвящается А. С.

Я лежу на животе

С папиросою во рте,

Подо мной стоит кровать,

Чтоб я мог на ней лежать.

Под кроватию паркет,

В нем одной дощечки нет,

И я вижу сквозь паркет,

Как внизу лежит сосед.

Он лежит на животе

С папиросою во рте,

И под ним стоит кровать,

Чтоб он мог на ней лежать.

Под кроватию паркет,

В нем другой дощечки нет,

И он видит сквозь паркет,

Как внизу другой сосед

На своем лежит боке

С телевизором в руке.

По нему идет футбол,

И сосед не смотрит в пол.

Но футбол не бесконечен —

Девяносто в нем минут,

Не считая перерыва

На пятнадцать на минут.

Вот уж больше не летает

Взад-вперед кудрявый мяч,

И служитель запирает

Расписныя ворота.

И сосед, разжавши пальцы,

Уроняет на паркет

Совершенное изделье

Из фанеры и стекла.

И, следя усталым взглядом

Телевизора полет,

Он фиксирует вниманье

На отверстии в полу.

Но напрасно устремляет

Он в него пытливый взор,

Потому что в нашем доме

Этажей всего лишь три.

1979

„Весь объят тоской вселенской…“

Весь объят тоской вселенской

И покорностью судьбе,

Возле площади Смоленской

Я в троллейбус сяду „Б“.

Слезы горькие, не лейтесь,

Сердце бедное, молчи,

Ты умчи меня, троллейбус,

В даль туманную умчи.

Чтобы плыл я невесомо

Мимо всех, кого любил,

Мимо тещиного дома,

Мимо дедовских могил.

Мимо сада-огорода,

Мимо Яузских ворот,

Выше статуи Свободы,

Выше северных широт.

Выше площади Манежной,

Выше древнего Кремля,

Чтоб исчезла в дымке нежной

Эта грешная земля.

Чтоб войти в чертог твой, Боже,

Сбросив груз мирских оков,

И не видеть больше рожи

Этих блядских мудаков.

1993

„Ветерок полощет флаги…“

Ветерок полощет флаги,

Всюду шутки, песни, смех,

Здравствуй, наш чудесный лагерь,

Ты на свете лучше всех!

Повара здесь не воруют,

Не лютуют опера,

До обеда отфильтруют —

И свободен до утра.

Мы живем себе, не тужим,

Мы тут все — одна семья,

С надзирателями дружим,

Конвоиры нам друзья.

Мы довольны жизнью нашей

И не ведаем забот,

Нас тут кормят вкусной кашей,

Каждый день дают компот.

И конфеты, и печенье,

И кино, и домино:

Что сказать вам в заключенье?

Очень нравится оно!

2000

„Взметнул восторг электоральный…“

Взметнул восторг электоральный

На высшую ступень его,

Теперь он самый натуральный,

А не какое-то и. о.

Кому-то вид его противен,

А я люблю таких ребят —

Подтянут, выдержан, спортивен,

Открытый лоб и ясный взгляд,

Что наподобие рентгена

Пронзает души и тела.

По мне — уж лучше он, чем Гена,

Раз Грише фишка не легла.

Страна застыла на распутье,

Руководителя избрав,

Читатель ждет уж рифмы „Путин“,

Ну что сказать, товарищ прав.

Кумира, разом сотворив мы

По воле собственной себе,

Не заслужили лучшей рифмы,

Чем подполковник КГБ.

Винегрет

Что-то главное есть в винегрете.

Что-то в нем настоящее есть,

Оттого в привокзальном буфете

Я люблю его взять да и съесть.

Что-то в нем от холодной закуски,

Что-то в нем от сумы и тюрьмы.

Винегрет — это очень по-русски,

Винегрет — это, в сущности, мы.

Что-то есть в нем, на вид неказистом,

От немереных наших широт?

Я бы это назвал евразийством,

Да боюсь, что народ не поймет.

1998

„Власть, как положено, ворует…“

Власть, как положено, ворует,

На то и выбрали ее,

Народ в колоннах марширует,

Пытаясь выгрызти свое.

Как и положено поэту,

Имея все и всех в виду,

И я в хвосте колонны где-то

Плетусь, рифмуя на ходу.

И красный, словно Дед Мороз,

Но в белом венчике из роз,

Партийный лидер впереди

В казенной черной Ауди.

„Внешний вид товарный…“

Внешний вид товарный,

Честные глаза,

Утвердили парня

С первого раза.

Генерал Степашин,

Козырной валет,

Генерал Степашин,

Черный пистолет.

Не гляди так строго,

Не гони понты,

Погоди немного —

Отдохнешь и ты.

1999

„Во дни державных потрясений…“

Во дни державных потрясений,

В процессов гибельных разгар

На что употребить свой гений?

Куда приткнуть мятежный дар?

Разрушив прежние заносы

На историческом пути,

Национальные вопросы

В порядок должный привести?

Иль в область устремив иную

Полет свободного пера,

Рывком промышленность больную

Поднять со смертного одра?

Смягчить общественные нравы,

Введя оплату по труду?

А избирательное право?

С ним разве всё у нас в ладу?

А офицера злая доля

Культурных центров в стороне?

А потребленье алкоголя?

А рубль, что падает в цене?

Грядет в стране великий голод,

Гудят подземные толчки,

Тупеет серп,

Ржавеет молот,

Хрустят разбитые очки.

Лишь я, не изменив присяге,

Судьбой прикованный к перу,

Забив на все,

Слагаю саги

На диком вечности ветру.

1989

Вожатый и трамвай

Что за ужас, ай-ай-ай!

Мчится под гору трамвай.

А за ним бежит вожатый

С головой в дверях зажатой.

Вышел он на остановке,

Чтобы выпить газировки,

Очень жажду иногда

Утоляет нам вода.

В это время тормоза ли

У трамвая отказали,

Или кто-то шутки ради

Подтолкнул беднягу сзади,

Только, с ходу взяв разгон,

Сам поехал вдруг вагон.

И за ним со страшным топом,

Не допив стакан с сиропом,

Но в руке его держа,

Наш вожатый побежал.

Вот бежит он за трамваем,

Вешним ветром овеваем,

И у самого кольца

Настигает беглеца,

Головой бодает дверь

И ревет, как дикий зверь:

— Граждане пассажиры,

Своевременно и правильно

Оплачивайте свой проезд.

Не имеющие разменной монеты,

Покупайте абонементные книжечки.

Удивились пассажиры:

— Ты чего кричишь, служивый?

Опустили мы монеты,

Оторвали мы билеты,

Едем тихо, честь по чести,

На своем законном месте.

И вообще, ты кто такой,

Чтоб тревожить наш покой?!

Мы тебя не знаем даже,

Мы вожатому все скажем.

Тут вожатый входит в раж.

— Я, — кричит, — вожатый ваш.

Вышел я на остановке,

Чтобы выпить газировки,

Но пока я сдачу брал,

От меня трамвай удрал,

И от Яузских ворот

Я бежал, смеша народ.

Я догнал вас еле-еле,

Рад, что все вы уцелели,

Все прекрасно, но теперь

Я прошу открыть мне дверь.

У вожатых, как известно,

Есть положенное место,

И, прошу меня понять,

Я спешу его занять.

Обещаю, что кабину

Я отныне не покину,

Газированную воду

Позабуду на три года

И даю себе зарок —

Пить один морковный сок.

Тут старушка рядом с кассой

Говорит приятным басом:

— Мы тебе, вожатый, верим,

Мы тебе откроем двери.

Ты внутри трамвая нужен

Даже больше, чем снаружи.

Раз уж ты частично здесь,

Так и быть, присутствуй весь.

И когда ведешь трамвай

Больше рот не разевай.

1981

„Возьмем, товарищи, козла…“

Возьмем, товарищи, козла,

Чей внешний вид весьма противен,

Его концепция гнила

И общий вектор негативен.

Теперь пойдем возьмем бобра,

Но — чтоб не рухнула плотина.

Его наружность пусть мокра,

Но сущность в целом позитивна.

Картины мировой разлом

Меж их проходит полюсами,

И мы в борьбе бобра с козлом

Должны свой выбор сделать сами.

1999

„Вот дождь прошел, и солнце вышло…“

Вот дождь прошел, и солнце вышло,

Собою местность осветив,

Природы повернулось дышло,

И светлых полон перспектив,

Надежд, проектов, вожделений,

Я лиру верную беру.

Нет, нипочем я не умру

В сердцах ближайших поколений

Семи-восьми.

1989

„Вот и конец нашим бедам…“

Вот и конец нашим бедам,

Ждет нас всеобщий подъем.

Вместе с богатым соседом

Дружной семьей заживем.

Новых успехов добьемся,

Злобных врагов победим,

Вот уж „зубровки“ напьемся,

Бульбы ужо поедим.

Будет победа за нами

Проискам всем вопреки,

Снова разгоним парламент,

К ружьям привинтим штыки.

В царстве любви и покоя

Вновь обретем благодать,

Свергнув могучей рукою

Все, что успели создать.

„Вот ползет по стенке клоп…“

Вот ползет по стенке клоп —

Паразит домашний,

Я его по морде — хлоп!

„Правдою“ вчерашней.

Знают пусть, ядрена вошь,

Все клопы да блохи —

Против „Правды“ не попрешь,

С „Правдой“ шутки плохи!

1989

„Вот уж что у нас в полном порядке…“

Вот уж что у нас в полном порядке,

Так уж это аспект правовой.

В этом плане мы в первой десятке,

Просто лидер, считай, мировой.

Мы права экспортировать можем,

То есть что значит — можем? Должны!

Этим самым, глядишь, и поможем

Поддержать государству штаны.

Чтоб продукт валовой наш утроить,

Чтобы жить наконец-то начать,

Надо вышек кругом понастроить

И права человека качать.

„Вот человек какой-то мочится…“

Вот человек какой-то мочится

В подъезде дома моего.

Ему, наверно, очень хочется,

Но мне-то, мне-то каково?

Нарушить плавное течение

Его естественной струи

Не позволяют убеждения

Гуманитарные мои.

Пройти спокойно мимо этого

Не в силах я, как патриот…

Что делать, кто бы посоветовал,

Но вновь безмолвствует народ.

1989

Враскосяк

Пусть не тщатся русофобы,

Не постичь им нашу суть.

У России путь особый —

Из варяг да в греки путь.

Рюрик, тот что нами правил

В достославные года,

Впечатление оставил

У потомков навсегда.

Наглотавшись мухоморов,

Ибо зелья он не пил,

Проявлял державный норов,

Государственность крепил.

Всем в стране всего хватало,

Жизнью был доволен всяк,

А как Рюрика не стало,

Все поперло враскосяк.

Чтобы нынешнего века

Дотянуть нам до конца,

Не послать ли к братьям-грекам

За подмогою гонца?

Нам без импортной опеки

Не исправить общий крен,

А варяги или греки —

Не один ли, в общем, хрен.

1999

„Все накрылось медным тазом…“

Все накрылось медным тазом,

Но покуда тлеет разум

Ощущения конца

Все же нету до конца.

1992

Все отлично!

Отличные парни отличной страны

Недавно вернулись с отличной войны,

В отличье от целого ряда парней,

Которые так и остались на ней.

Отлично их встретил отличный народ,

Который в стране той отлично живет,

Отличных больниц понастроил для них,

Где коек больничных — одна на двоих.

Отличным врачам поручил их лечить,

Что руки не могут от ног отличить.

Отлично остаться живым на войне,

Но выжить в больнице — отлично вдвойне.

Отличных наград для героев отлил,

Отличных оград для приличных могил,

А кто не успел долететь до небес —

Отличные пенсии выдал собес.

Отлично, когда на глазах пелена,

Привычно наличье публичного сна.

Неужто не взвоем от личной вины,

Отличные люди отличной страны?

1989

„Все реже пользуюсь трамваем…“

Все реже пользуюсь трамваем,

Все чаще пользуюсь такси.

Я стал настолько узнаваем —

Хоть маску черную носи.

Питомец муз, певец свободы,

Любимец кошек и собак —

И рад бы выйти я из моды,

Да не выходит все никак.

Пятнадцать лет уж минет скоро,

Как вознесен людской молвой

Через леса, поля и горы

Влачу я тяжкий рейтинг свой.

Вершу свой подвиг благородный,

Здоровью причиняя вред,

Дубиною любви народной

До глубины души согрет.

Всем трем

Три раза в ЗАГС меня водили,

Три раза Мендельсон звучал,

Я извивался и кричал,

А вы глаза лишь отводили.

Рвалось к свободе естество

Мое высокое, а вам бы

Хотелось только одного —

Всем трем — заветной этой блямбы.

Как ненавижу я всех вас

И в ЗАГС вам гордого поэта

Не затащить в четвертый раз,

Чего б не стоило мне это.

1997

„Встретил как-то раз девицу…“

Встретил как-то раз девицу

Я в саду среди ветвей,

Хвать ее за ягодицу —

Так и так, мол, будь моей.

Называй любую цену,

Я за ней не постою,

Хошь — в шелка тебя одену,

Хошь — в сосиску напою.

Отвечает дева юна:

Не губи, прошу добром,

Не отдам тебе иммуно-

Дефицитный свой синдром.

Я еще в начальной школе

Тот синдром приобрела

И с тех пор его для дроли

Все хранила, берегла.

Сохраняла что есть мочи,

Недотрогою росла,

И до первой брачной ночи

Донесла, не растрясла.

А как свадьбу мы сыграли,

Так наутро мил-дружка

В Красну Армию забрали,

В регулярные войска.

Служит милый на границе,

Служба близится к концу,

И ему ночами снится

Все, что следует бойцу.

Стыдно стало мне, ребята,

Застучала кровь в висках,

Ведь и сам давно когда-то

Я служил в погранвойсках.

И родимая сторонка

Так же снилась мне во сне,

И ждала меня девчонка,

И хранила верность мне.

И, простившись с недотрогой,

От стыда едва живой,

Я побрел своей дорогой

Путь-дорожкой половой.

1994

Встреча

День весенний был погож и светел,

Шел себе я тихо, не спеша,

Вдруг американца я заметил,

Гражданина, значит, США.

Он стоял, слегка расставив ноги,

Глядя на меня почти в упор.

Как тут быть?

Уйти ли прочь с дороги?

Лечь пластом?

Нырнуть в ближайший двор?

Сотворить ли крестное знаменье?

Словом, ситуация не мед.

Кто бывал в подобном положеньи,

Тот меня, я думаю, поймет.

Вихрем пронеслись перед глазами

Так, что не успел я и моргнуть,

Детство,

Школа,

Выпускной экзамен,

Трудовой,

А также ратный путь.

Вот уже совсем он недалече,

Обитатель чуждых нам широт,

И тогда, расправив гордо плечи,

На него пошел я, как на дзот.

Сжал в руке газету, как гранату,

Шаг, другой — и выдерну кольцо.

Было мне что НАТО,

что СЕАТО —

Абсолютно на одно лицо.

Побледнев от праведного гнева,

Размахнулся я, но в этот миг

Вдруг возникла в памяти Женева

И Рейкьявик вслед за ней возник.

Ощутив внезапное прозренье

И рассудком ярость победив,

Подавил я старого мышленья

Этот несомненный рецидив.

И пошел, вдыхая полной грудью

Запахи ликующей весны…

Если б все так поступали люди,

Никогда бы не было войны.

1987

Вступающему в жизнь



Пока остры твои глаза

И волосы густы,

Пока ты гибок как лоза

И мышцы налиты,

Пока пылает жар в груди,

Пока рука тверда,

Пока сияет впереди

Счастливая звезда,

Пока горит твоя заря

И горизонт открыт,

Не трать, товарищ, время зря

Устраивай свой быт!

1982

„Всходит месяц чинно…“

Всходит месяц чинно

Над большой страной,

Голые мужчины

Спят во тьме ночной.

Только я одетый,

Стоя на посту,

Охраняю этой

Ночи красоту.

„Вчера явился мне во сне мужик…“

Вчера явился мне во сне мужик,

Его был страшен и причудлив лик,

Глаза огнем горели, а из уст

Свисал сухой смородиновый куст.

Внезапный ужас члены мне сковал,

Видением сраженный наповал,

Не в силах удержать в коленях дрожь,

Я прошептал: — Ну ты, мужик, даешь!

Видал я разных мужиков во сне,

Порою адекватных не вполне.

Но ни один из них, клянусь крестом,

Не посещал меня во рту с кустом.

Мужик воскликнул: — Что за ерунда!

Попал я, вероятно, не туда.

Ты сплюнь-ка через левое плечо,

А я приснюсь кому-нибудь еще.

И он исчез, как был, во рту с кустом,

А я один лежал во сне пустом,

Пока забвенья черная река

Не поглотила на фиг мужика.

1991

„Выпивать поэтам нужно в меру…“

Выпивать поэтам нужно в меру,

А иначе портится рука.

Взять того же Пушкина, к примеру,

Или, я не знаю, Маршака.

1997

„Выхожу один я на дорогу…“

Выхожу один я на дорогу

В старомодном ветхом шушуне,

Ночь тиха, пустыня внемлет Богу,

Впрочем, речь пойдет не обо мне.

На другом конце родного края,

Где по сопкам прыгают сурки,

В эту ночь решили самураи

Перейти границу у реки.

Три ложноклассических японца —

Хокусай, Басё и Як-Цидрак

Сговорились до восхода солнца

Наших отметелить только так.

Хорошо, что в юбочке из плюша,

Всем известна зренья остротой,

Вышла своевременно Катюша

На высокий на берег крутой.

И направив прямо в сумрак ночи

Тысячу биноклей на оси,

Рявкнула Катюша, что есть мочи:

— Ну-ка брысь отседа, иваси!

И вдогон добавила весомо

Слово, что не сходу вставишь в стих,

Это слово каждому знакомо,

С ним везде находим мы родных.

Я другой страны такой не знаю,

Где оно так распространено.

И упали наземь самураи,

На груди рванувши кимоно.

Поделом поганым самураям,

Не дождется их япона мать.

Вот как мы, примерно, поступаем,

Если враг захочет нас сломать.

1996

„Города похожи друг на друга…“

Города похожи друг на друга,

Будь то Душанбе или Сидней,

Или та же самая Калуга,

Впрочем, речь сегодня не о ней.

Несмотря на внешнее несходство,

Но об этом следующий раз,

Главное в них — внутреннее сходство,

Вот что их роднит на первый глаз.

Есть у них в любое время года —

Лето, осень или же зима,

Все что только нужно для народа,

А народу главное — дома.

В каждом доме этажей немало,

У меня их около восьми,

Раньше это сильно отвлекало,

А теперь — хоть хлебом не корми.

…Или, например, возьмем Воронеж,

Впрочем, что с Воронежа возьмешь,

И с балкона толком не уронишь,

И на стенку сходу не прибьешь.

…Да, чуть не забыл, наземный транспорт.

С этим просто полный караул,

Тут на Майне приезжал во Франкфурт,

Так никто и глазом не моргнул.

…А вообще-то здесь у нас неплохо,

Кормят так, что просто на убой,

Суп дают на завтрак из гороха,

Кто спускает воду за собой.

Над рекой в пруду склонилась ива,

За рекой заката синева,

Вот и все, родная. Будем живы.

С добрым утром. Говорит Москва.

Городским поэтам

Люблю я городских поэтов,

Ну что поделаешь со мной.

Пусть дикой удали в них нету,

Пусть нет раздольности степной,

Пусть нету стати в них былинной,

Пусть попран дедовский завет,

Пусть пересохла пуповина,

Пусть нет корней, пусть стержня нет.

Зато они в разгаре пьянки

Не рвут трехрядку на куски

И в нос не тычут вам портянки,

Как символ веры и тоски.

1983

Гриппозное

Я болен.

Скрутил меня вирусный грипп,

Умолкли веселые песни,

Из легких моих вырывается хрип —

Исхода летального вестник.

Жены моей нет.

На работе она,

А может, сидит в ресторане

На чьих-то коленях

С фужером вина,

Морального краха на грани.

И в воздухе машет

Нагою ногой,*

И тушит окурок в салате,

И стан ее нежный

Ласкает другой,

Покамест лежу на кровати.

Таков этой жизни суровый закон —

В то время как муж умирает,

Жена его честь

Уже ставит на кон

И ею бесстыдно играет.

Все бабы на свете

Друг другу под стать —

Им только мужьям

Изменять бы.

Я их повидал —

Это ж страшно сказать!

Но все это было

До свадьбы.

* Вариант: ногою нагой.

1983

„Гуляли мы по высшей мерке…“

Гуляли мы по высшей мерке,

Ничто нам было нипочем,

Взлетали в небо фейерверки,

Лилось шампанское ручьем.

Какое время было, блин!

Какие люди были, что ты!

О них не сложено былин,

Зато остались анекдоты.

Какой вокруг расцвел дизайн,

Какие оперы лабали,

Каких нам не открылось тайн,

Какие нам открылись дали.

Какие мощные умы

Торили путь каким идеям.

А что теперь имеем мы?

А ничего мы не имеем.

1990

„Дал маху Виктор наш Степаныч…“

Дал маху Виктор наш Степаныч,

Вконец расслабившись, забыл

Привычно помолиться на ночь,

За что с утра наказан был.

Судьба Степаныча щадила.

Уравновешенный такой,

Пять лет по проволоке ходил он,

Махая пухлою рукой.

Но вдруг внезапно закатилась

Его счастливая звезда,

И первый раз не получилось,

Не получилось как всегда.

Судьба с политиком играет,

Крапленых карт ее не счесть,

То вознесет, то покарает,

Все у нее в запасе есть.

И край работы непочатый,

И путь широкий впереди,

И сзади четкий отпечаток,

И яркий орден на груди.

„Два месяца они там упирались…“

Два месяца они там упирались,

Скажи спасибо, что еще не год,

На славу ребятишки постарались,

И вот созрел ночей бессонных плод.

Не зря в тиши умельцы колдовали,

Решительные сделаны шаги,

Теперь они свой мозг отцентровали,

И можно дальше пудрить нам мозги.

Двести лет спустя (маленькая кукольная пьеса)

Евг. Бунимовичу

Действующие лица:

МАРАТ

ДАНТОН

РОБЕСПЬЕР

СЕН-ЖЮСТ

ЕЛЬЦИН

ЗАСЛАВСКАЯ

ГДЛЯН

ШМЕЛЕВ

Действие первое

Картина первая

13 июля 1789 года. Париж.

Адвокатская контора Робеспьера.

РОБЕСПЬЕР

Прошу у всех пардон за беспокойство,

Но я вас пригласил сюда затем,

Чтоб обсудить могли мы ряд проблем

Весьма безотлагательного свойства.

Настал момент себя проверить в деле,

Ле жур де глуар нам упустить нельзя.

А где Дантон?

СЕН-ЖЮСТ (мрачно)

Известно где – в борделе!

появляется Дантон.

ДАНТОН

Привет, Максимка! Бон суар, друзья!

Я до краев пресытился любовью,

Зизи творила нынче чудеса,

Но, проведя волшебных два часа,

Я вновь к услугам третьего сословья.

РОБЕСПЬЕР

Итак, продолжим. Франция в беде.

Благодаря правлению Капета

Мы оказались по уши в мерде,

И выхода у нас иного нету,

Как завтра совершить переворот.

Начав с утра, управимся к обеду.

СЕН-ЖЮСТ

Но вот вопрос – поддержит ли народ?

Нам без него не одержать победу.

Уж больно узок, господа, наш круг.

Скажи, Марат, ведь ты народа друг.

МАРАТ

Народ, заметим антр ну, дурак,

Но без него не обойтись никак.

И чтоб увлечь его нам за собой,

Потребен лозунг ясный и простой.

ДАНТОН (догадывается)

Земля – крестьянам?

МАРАТ (укоризненно)

Извини, мон шер,

Никак не ожидал, что ты – эсер.

Призыв доступен должен быть ежу.

Один момент, сейчас соображу.

Свобода. Братство. Равенство. Любой

За эту чушь пожертвует собой.

Картина вторая

14 июля 1789 года.

Париж.

Площадь перед Бастилией.

Много народа.

Бум-бум! Ба-бах!

Вжик-вжик! Та-та-та-та!

Ура! Ура!

Бастилия взята!

Действие второе

Картина третья

24 мая 1989 года. Москва. Квартира Ельцина.

ЕЛЬЦИН

Товарищи, пардон за беспокойство,

Но я вас пригласил сюда затем,

Чтоб обсудить могли мы ряд проблем

Весьма безотлагательного свойства.

Друзья мои! Советский наш Союз

Идет ко дну, как „Адмирал Нахимов“,

И если власть не взять, то я боюсь,

Придется нам кормить собой налимов,

Которых я привык на завтрак есть,

Пока далек был страшно от народа,

Его сменив на совесть, ум и честь,

Но в сердце постучала мне свобода,

И, жизнь свою поставив на ребро,

Я с треском вышел из Политбюро,

Теперь опять с народом я навеки.

А где Шмелев?

ГДЛЯН (мрачно)

Где, где – в библиотеке!

По мне – собрать все книги да и сжечь,

А перья все перековать на меч.

появляется Шмелев

ШМЕЛЕВ

Привет Госстрою! Добрый день, друзья!

Сегодня мной написана статья.

ЗАСЛАВСКАЯ

А как назвал?

ШМЕЛЕВ (гордо)

„Авансы и долги“!

ЗАСЛАВСКАЯ (задорно)

Дрожите, перестройкины враги!

ШМЕЛЕВ

Я представляю возмущенья шквал,

Но, впрочем, я вас, кажется, прервал.

ЕЛЬЦИН (мучительно вспоминая)

О чем бишь я? Да, о народном благе.

О нем одном все помыслы мои.

Пора нам доставать из ножен шпаги,

Друзья, нас ждут великие бои.

Грядет народных депутатов съезд,

Момент, который упустить нам глупо.

ЗАСЛАВСКАЯ

Но там у нас всего полсотни мест.

Что сможем мы одной московской группой?

Мы страшно от народа далеки!

(всхлипывает)

ГДЛЯН (мрачно)

Но уж не дальше, чем большевики.

ЗАСЛАВСКАЯ

Молчи! Тебя заслали дашнаки!

ГДЛЯН

Народ – он кто? Он был и есть дурак,

Но без него не обойтись никак.

И чтоб поднять его в последний бой,

Потребен лозунг ясный и простой,

Способный пробудить активность масс.

„Бей партократов!“ было б в самый раз.

Картина четвертая

25 мая 1989 года.

Кремлевский дворец съездов.

Много народа.

– Ура! Долой! -

Несутся крики с мест.

Хлоп-хлоп!

Дзынь-дзынь!

Открылся Первый съезд.

Занавес

1989

Девичья

Отпусти меня, тятя, на волю,

Не держи ты меня под замком.

По весеннему минному полю

Хорошо побродить босиком.

Ветерок обдувает мне плечи,

Тихо дремлет загадочный лес.

Чу, взорвалась АЭС недалече.

Не беда, проживем без АЭС.

Гулко ухает выпь из болота,

За оврагом строчит пулемет,

Кто-то режет в потемках кого-то,

Всей округе уснуть не дает.

Страшно девице в поле гуляти,

Вся дрожу, ни жива, ни мертва,

Привяжи меня, тятя, к кровати

Да потуже стяни рукава.

1991

„Дело пахнет керосином…“

Дело пахнет керосином,

Чую, каша подгорит,

Снова Саша в небе синем

Белым дембелем парит.

Александр Иваныч Лебедь,

Чую, года через два,

Полканом тебе в Кремле быть,

Помяни мои слова.

Нам чего — мы только рады,

Под вождем, так под вождем,

Отожмемся, если надо,

Коли надо — упадем.

Прилетай же, бляха муха,

Из сибирского даля,

Чтоб скорей нам стала пухом

Вся советская земля.

1998

День открытых дверей

Первым к нам пришел Василий,

Хоть его и не просили.

А потом пришел Олег —

Неприятный человек.

А потом пришел Аким,

Непонятно за каким.

А потом и Валентин,

Просто редкостный кретин.

А потом еще Вадим

(Девятнадцать раз судим).

А потом еще Андрей,

Хоть бы сдох он поскорей!

Навестил нас также Фима,

Хоть бы раз прошел он мимо.

А за ним ввалился Павел,

Три часа мозги всем парил.

Очень кстати и Ванек

Заглянул на огонек.

Тут же следом и Витек,

Этот сразу хоть утек.

Только дух перевели,

Как приперлась Натали,

Приведя подругу Шуру,

Феерическую дуру.

А потом нагрянул Стас,

Это был ваще атас!

А потом невесть откуда,

Неизвестно почему,

Вдруг возникла эта Люда,

(Люда — полное му-му).

А потом явился Марк

И по морде Люду — шварк!

А когда пришел Илья,

То не выдержал и я.

Все!

1998

Депутатская прощальная

Здесь с умным видом лысину скребя,

Четыре года я сидел подряд,

Как неохота выезжать мне из тебя

Охотный ряд, Охотный ряд.

Четыре года жил я, не тужил

И министерский получал оклад.

Ну, ты, в натуре, мне и удружил,

Охотный ряд, Охотный ряд.

Прощайте ж, тачки с номерами спец,

И спецбуфет, и праздничный наряд,

Слезайте, граждане, приехали, конец,

Охотный ряд, Охотный ряд.

1999

Депутатский запрос

Куда пропало мыло?

Кому оно мешало?

Его навалом было —

И вдруг совсем не стало.

Мне надо вымыть руки

И ноги тоже надо.

Верните мыло, суки!

Верните мыло, гады!

1989

Джентльмен и обмен (басня)

А. Кабакову

Один какой-то джентльмен

Затеял раз произвести обмен.

Он был, заметим, страшным снобом,

В родном благоустроенном дому

Ничто не нравилось ему,

Как это свойственно любым высоколобым,

Что мыло русское едят,

А сами в сторону глядят.

Так вот,

Моральный этот, стало быть, урод,

А может быть, наоборот,

Урод, быть стало, аморальный этот,

Чтоб цели той достичь,

Порочный выбрал метод,

Не наш, отметим, кстати говоря.

Примерно в середине октября,

Идя по улице, столкнулся со столбом,

Представьте, лбом.

И, вследствие такого столкновения,

Он на столбе заметил объявленье.

Его такая же писала джентльменка,

По ней, понятно, тоже плачет стенка.

Короче, текст такой на этом был листке:

„Квартиру от кольца невдалеке,

Две комнаты, метро почти что рядом,

Поблизости к тому же с зоосадом,

Что даст возможность вникнуть в быт фазанов,

Плюс в двух шагах живет Эльдар Рязанов,

На площадь большую желаю поменять, раз в пять,

И за мечту за эту голубую

Готова сумму отвалить любую“.

И наш герой,

Вместо того

Чтоб путь продолжить свой

И делом наконец каким-нибудь заняться,

Решил, представьте, обменяться.

Содрав с обменщицы весьма солидный куш,

Сей муж,

Нечистый на руку к тому ж,

Живет теперь в двухкомнатной квартире.

Мораль: доколе можно прибегать к сатире,

Когда давно пора топить таких в сортире.

1986

„Довольно топтаться тебе на пороге…“

Довольно топтаться тебе на пороге,

Входи в мою горницу, брат-белорус,

Пока ещё здравствует наш колченогий,

Идущий на убыль бумажный союз.

Пускай он вид анемичный и квёлый,

С пути его злая беда не свернёт,

И солнце с небес ему задницей голой

Сквозь черные тучи хоть раз, да сверкнёт.

2002

Дождусь ли?

Дождусь ли пламенного мига

На склоне лет,

Когда единственная книга

Увидит свет?

Слова, что с уст моих слетали

И душу жгли,

Осуществленными в металле

Увижу ли?

Неужто станут документом

Моей судьбы

Сугубо личные моменты,

Казалось бы?

Ужель понять сумеет каждый

Из всех из вас,

Как я страдал высокой жаждой

И сколько раз?

И все, что было трепетаньем

Души больной,

Духовным станет пропитаньем

Страны родной?

Должникам

Не будем к должникам строги,

Пока у нас на жизнь хватает.

Им трудно отдавать долги —

Счастливцы в облаках витают.

О, как прекрасен их полет,

Лишенный низкого расчета,

До наших мелочных забот

Им нету никакой заботы.

Покуда мы, как дураки,

Их у подъезда ждем часами,

Парят беспечно должники

Под голубыми небесами.

Нам не подняться к облакам,

Мы, видно, что-то упустили.

Простим же нашим должникам,

Как нам они давно простили.

Глядим из ямы долговой,

Реестр горестный листая,

Как высоко над головой

Парит свободная их стая.

Дорожное

Вы стояли на перроне,

Мимо поезд проносился

Темиртау — Воркута.

Вы кричали что-то громко,

Я пытался вас услышать,

Но мешал колесный стук.

Вот перрон пропал из виду,

Ваша стройная фигура

Тоже скрылася из глаз.

Я лежал на верхней полке,

Напряженно размышляя

Над значеньем ваших слов.

За окном столбы мелькали,

Водокачек вереницы

Уносились в никуда.

Так под стук колес вагонных

В тишине бессонной ночи

Эти строки родились.

1982

„Дружно катятся года…“

Дружно катятся года

С песнями под горку,

Жизнь проходит, господа,

Как оно ни горько.

Елки-палки, лес густой,

Трюфели-опята,

Был я раньше мен крутой,

Вышел весь куда-то.

Ноу смокинг, ноу фрак,

Даже хау ноу,

У меня один пиджак

Да и тот хреновый.

Нету денег, нету баб,

Кончилась халява,

То канава, то ухаб,

То опять канава.

Пыльной грудою в углу

Свалена посуда,

Ходит муха по столу,

Топает, паскуда.

На гвозде висит Ватто,

Подлинник к тому же,

На Ватто висит пальто,

Рукава наружу.

У дороги две ветлы,

Вдоль дороги просо,

Девки спрыгнули с иглы,

Сели на колеса.

Не ходите, девки, в лес

По ночам без мамки,

Наберете лишний вес,

Попадете в дамки.

Не ходите с козырей,

Не ходите в баню,

Ты еврей и я еврей,

Оба мы цыгане.

1992

„Ероплан летит германский…“

Ероплан летит германский —

Сто пудов сплошной брони.

От напасти бусурманской

Матерь Божья, сохрани!

Кружит, кружит нечестивый

Над Престольной в небеси,

Отродясь такого дива

Не видали на Руси.

Не боится сила злая

Никого и ничего,

Где ж ты, Троица Святая?

Где родное ПВО?

Где же ты, Святой Егорий?

Или длинное твое

Православию на горе

Затупилося копье?

Кружит адово страшило,

Ищет, где б ловчее сесть…

Клим Ефремыч Ворошилов,

Заступись за нашу честь!

Острой шашкою своею

Порази врага Руси,

Чтоб не смог у Мавзолея

Супостат раскрыть шасси.

А и ты, Семен Буденный,

Поперек твою и вдоль!

Иль не бит был Первой конной

Федеральный канцлер Коль?

Невский-князь, во время оно

У Европы на виду

Иль не ты крошил тевтона

На чудском неслабом льду?!

Но безмолвствуют герои,

Крепок их могильный сон…

Над притихшею Москвою

Тень простер Армагеддон.

1987

„Есть у меня один эрдель…“

Есть у меня один эрдель,

Зовут его Тото.

Он бородатый, как Фидель,

Но раз умнее в сто.

А я его умнее в два

И больше может быть,

Поскольку разные слова

Умею говорить.

— Вот ты имеешь в жизни цель?

Я, например, так нет, —

Я говорю, и мой эрдель

Виляет мне в ответ.

— Что наша жизнь? Сплошной бордель!

Кругом обман и бред, —

Я говорю, и мой эрдель

Кивает мне в ответ.

— Корабль наш посадил на мель

Центральный Комитет!

Я говорю, и мой эрдель

Рыдает мне в ответ.

— В науке, в спорте ли, в труде ль

Нам не достичь побед, —

Я говорю, и мой эрдель

Зевает мне в ответ.

— Ты невоспитанный кобель,

А я большой поэт, —

Я говорю, и мой эрдель

Чихает мне в ответ.

1989

Ёлка в Кремле

В. Коркии

Объявлен Новый год в Кремле

Декретом ВЧК.

Играет Ленин на пиле

Бессмертного „Сурка“.

Смешались нынче времена

За праздничным столом,

Идет Столетняя война,

Татары под Орлом.

Какая ель, какая ель

В Кремле под Новый год!

Такой не видывал досель

Видавший все народ.

На ней усиленный наряд

Из пулеметных лент,

Висит матрос, висит солдат,

Висит интеллигент.

Метет, метет по всей земле

Железная метла,

Играет Ленин на пиле,

Чудны его дела.

Его аршином не понять

И не объять умом,

Он сам себе отец и мать

В лице своем одном.

В ночи печатая шаги,

Проходит через двор

До глаз закутан в плащ пурги

Лубянский командор.

Железный лях, а может Лех,

Руси Первочекист,

Он принял грех за нас за всех,

Но сам остался чист.

Подводит к елке Дед Мороз

Снегурочку-Каплан,

Он в белом венчике из роз,

Она прошла Афган.

В носу бензольное кольцо,

Во лбу звезда горит,

Ее недетское лицо

О многом говорит.

Играет Ленин на пиле

Заветы Ильича,

Плутает разум мой во мгле,

Оплавилась свеча.

На хорах певчие блюют,

И с криками „ура!“

Часы на Спасской башне бьют

Бухие любера.

1989

„Женщины носят чулки и колготки…“

Женщины носят чулки и колготки

И равнодушны к проблемам культуры.

20% из них — идиотки.

30% — набитые дуры.

40% из них — психопатки.

Это нам в сумме дает 90.

10% имеем в остатке.

Да и из этих-то выбрать не просто.

1997

„Жизнь проходит как-то глупо…“

Жизнь проходит как-то глупо,

Тусклы стали будни.

Съешь в обед тарелку супа

Да тарелку студня.

Ну еще стакан компота,

Два уже накладно.

Нет, неладно в жизни что-то,

Что-то в ней неладно.

1992

„Жизнь человека — это дар…“

„Жизнь человека — это дар,

Причем, что характерно, Божий“,

Сказал наш главный коммунар

И главный теоретик тоже.

С трудом смирив свой гордый нрав,

Что временами столь неистов,

Я признаю, товарищ прав,

Пора прищучить атеистов.

Позор — клонировать людей,

Наш человек богоподобен

И лишь отъявленный злодей

На эти гадости способен.

А с тех, кто соблазнил умы

Идеей сей богопротивной,

С них непременно спросим мы

Со всею строгостью партийной.

За день до выборов

Закон велит сомкнуть уста,

Хоть просятся слова наружу,

Моя задача непроста —

Шаг в сторону — и сядешь в лужу.

Того я помню хорошо,

На нем я крепко фраернулся,

Я с ним в разведку бы пошел,

Чтоб он оттуда не вернулся.

А тот, ну типа, ну такой,

Весь из себя такой, короче,

Ему давно бы на покой,

А он опять лицом хлопочет..

А этот грозен и мордаст,

И все горюет о народе.

Я удивляюсь каждый раз —

С таким лицом — и на свободе.

Я лично выбрал бы того,

Хоть все в него швыряют комья,

Мужик он вроде ничего,

Ну, сами знаете, о ком я.

Его идеи мне милы,

Принципиальность всем известна.

А в общем, все они — козлы!

И мы не лучше, если честно.

1999

За новый КоАП!

Я легитимно за рулём

Могу отныне пить,

Никто меня большим рублём

Не будет больно бить.

Я справедливости алкал,

И вот она она,

Я поднимаю свой бокал

И пью его до дна.

Забудем о былой вражде,

Хорошие мои,

Пью за тебя, ГИБДД,

(По-старому ГАИ).

За то, что враг мой вечный, мент,

Стал брат отныне мне,

Что истины настал момент,

И что она — в вине!

2002

Забытый вальс

Вы играли на рояле,

Тонкий профиль наклоня,

Вы меня не замечали,

Будто не было меня.

Из роскошного „Стейнвея“

Дивных звуков несся рой,

Я стоял,

Благоговея

Перед вашею игрой.

И все то, что в жизни прежней

Испытать мне довелось,

В этой музыке нездешней

Странным образом сплелось.

Страсть,

Надежда,

Горечь,

Радость,

Жар любви

И лед утрат,

Оттрезвонившая младость,

Наступающий закат.

Слезы брызнувшие пряча,

Я стоял лицом к стене,

И забытый вальс

Собачий

Рвал на части

Душу мне.

1984

„Задержимся на частном эпизоде…“

Задержимся на частном эпизоде,

Что повернул истории сюжет.

Представим на минуту, что Володе

Окончить дали б университет.

Студент Ульянов стал бы адвокатом

На радость многочисленным родным,

Поскольку быть здоровым и богатым

Приятнее, чем бедным и больным.

Забивши клин на пролетариате

С его вульгарной классовой борьбой,

Он по утрам пил кофий бы в халате

Из чашечки с каемкой голубой.

С Надюшей летом ездил бы на воды,

Играл бы в буриме в кругу коллег

И вечно жил бы в памяти народа,

Как глубоко приличный человек.

„Закончен творческий простой…“

Закончен творческий простой,

И вновь, друзья, я с вами вместе,

Российский правдоруб простой,

Невольник НТВ и чести.

Мое разящее перо

К борьбе по-прежнему готово,

Все так же метко и остро

Мое решающее слово.

Защитник павших и сирот,

Бельмо в глазу бездушной власти,

Я всей душою за народ,

Поскольку сам народ отчасти.

Я весь ему принадлежу —

И в этом высшая награда.

На нем стоял, на нем сижу,

На нем и лягу, если надо.

1999

Застойная песнь

Не говори мне про застой,

Не береди больную душу,

Мне прожужжали им все уши,

Меня тошнит от темы той.

Не говори мне про застой,

Про то, что Брежнев в нем виновен,

А я-то думал, что Бетховен,

Ну, в крайнем случае, Толстой.

Не говори мне про застой,

Про то, что нет в стране валюты,

Ведь нашей близости минуты

Летят со страшной быстротой.

Не говори мне про застой,

И про инфляцию не надо,

И в даль арендного подряда

Мечтою не мани пустой.

Не говори мне про застой,

Не объясняй его причину,

Не убивай во мне мужчину

Своей наивностью святой,

Дай мне отпить любви настой!

1989

Заявление для печати

„Я хочу пойти в МГИМО, но я боюсь, что в эту фирму не берут дебилов.“

А. Еременко

Я б вступил в писателей Союз,

Чтоб улучшить свой моральный климат,

Только, честно говоря, боюсь,

Что они меня туда не примут.

Там у них крутые мужики,

Знающие толк в литературе,

На фига нужны им леваки,

Разной нахватавшиеся дури?

Это так. Но разве ж я левак,

Хоть и волос кучерявый малость?

У меня прадедушка словак,

От него и метрика осталась.

Я корову с „ятями“ пишу,

Я прочел Проскурина до корки,

Я в упор на дух не выношу

Разных там Еременок да Коркий.

Пусть масонский точат мастерок

Под аплодисменты Уолл-стрита,

Не заменит мне весь ихний рок

Нашего разбитого корыта.

Ядовитой брызгая слюной,

Пусть исходит злобою Арабов,

Что готов продать свой край родной

За пучок соленых баобабов.

Им не отскрести поганых рук

От золы отеческих пожарищ.

Заявляю вам, товарищ Друк, —

Вы теперь мне больше не товарищ!

Мы сметем вас с нашего пути,

Всех, по ком давно рыдает стенка,

Так что, Нина Юрьевна, прости,

Вы теперь мне больше — не Искренко!

Мне большое дело по плечу,

И, душой стремясь к добру и свету,

Я в Союз писателей хочу,

Так хочу, что просто мочи нету.

1988

Землекоп

Вот землекоп траншею роет,

Вгрызаясь в грунт

За пядью пядь.

То пыль со лба стряхнет порою,

То потную откинет прядь.

Русоволосый, конопатый,

Предрасположенный к вину,

Сжимая верную лопату,

Кряхтя, уходит в глубину.

Вот он в земле почти по шею,

Вот он совсем пропал из глаз.

Растет и ширится траншея,

Такая нужная для нас.

А завтра утром

В час рассветный

Сюда он явится опять

И будет столь же беззаветно

Ее обратно засыпать.

О, Русь, загадочная Русь,

Никак в тебе не разберусь.

1983

„Зря обидел я Альфреда…“

В ответ на статью в „Известиях“.

Зря обидел я Альфреда,

Ради красного словца,

Не похож на людоеда

Ни с какого он конца.

Обаятельный мужчина

Зрелых лет, в расцвете сил,

Никогда он сроду чина

„Штурмбаннфюрер“ не носил.

Лишь запаса лейтенантом

Стал, закончив ЛГУ,

В чем могу поклясться Кантом,

И нисколько не солгу.

И в рядах зондеркоманды

Не провел Альфред ни дня,

Сионистской пропаганды

Это грязная стряпня.

Непорочен, как невеста

Он, невинная душа,

От продажи „Связьинвеста“

Не присвоил ни гроша.

И трёхкомнатной квартиры

Не оттяпал наш пострел,

И бичом своей сатиры

Зря Альфреда я огрел.

Видно сильно я занесся,

Обуян гордыней злой,

И облил партайгеноссе

Незаслуженной хулой.

Люди все по сути братья

С незапамятных годов,

И слова свои забрать я

Хоть сейчас назад готов.

Сам являясь иноверцем,

Тяжкий крест всю жизнь несу

И готов любить всем сердцем

Немца-перца-колбасу.

2003

„— И неимущим, и богатым…“

— И неимущим, и богатым

Мы в равной степени нужны, —

Сказал патологоанатом

И вытер скальпель о штаны.

1983

Иван Петрович и какаду

Как-то раз Иван Петрович

Летним днем гулял в саду

И увидел там на ветке

Попугая какаду.

— Добрый день, Иван Петрович, —

Вдруг промолвил какаду,

— Что-то вас давно не видно

В нашем маленьком саду.

Ничего Иван Петрович

Не ответил какаду —

Не привык он с кем попало

Разговаривать в саду.

1982

Иван Петрович и НЛО

Идя домой порою позднею

И очень сильно торопясь,

Иван Петрович неопознанный

Объект заметил как-то раз.

Летел он меж землей и звездами,

Не причиняя людям вред,

Никем покуда не опознанный

Чужого разума привет.

Кто в мысли погружен серьезные,

Не будет времени терять.

Иван Петрович неопознанный

Объект не стал опознавать.

Горел закат на небе розовый,

И, оставляя белый след,

Из виду скрылся не опознанный

Иван Петровичем объект.

1986

„Идет по улице скелет…“

Идет по улице скелет,

На нас с тобой похож,

Ему совсем немного лет,

И он собой хорош.

Возможно, он идет в кино,

А может, из гостей,

Где пил игристое вино

И был не чужд страстей.

А может, дома сигарет

Закончился запас,

И в магазин решил скелет

Сходить в полночный час.

Идет себе, ни на кого

Не нагоняя страх,

И все в порядке у него,

Хоть с виду он и прах.

Идет он на своих двоих

Дорогою своей,

Идет, живее всех живых

И мертвых всех мертвей.

1990

„Иду я против топора…“

Иду я против топора,

В руке сжимая лом

Как символ торжества добра

В его борьбе со злом.

1993

Из хорватского дневника

Сказать по правде, никогда симпатии

Я к братии двуногой не питал,

Но прошлым летом, будучи в Хорватии,

К хорватам это чувство испытал.

Открытые, беспечные, наивные,

Простые, как дубовая кора?

Я полюбил их песни заунывные

И медленные танцы у костра.

Они едят душистые корения

И лакомятся медом диких пчел?

Я им читал свои стихотворения

И это, кстати говоря, прочел.

Исполненный высокого служения,

Я, бремя белых тяжкое неся,

Дал им азы таблицы умножения,

При том, что мне она известна вся.

А на прощанье лидеру их племени,

Чтоб родины поднять авторитет,

Торжественно вручил я бюстик Ленина,

А он мне — банку „Гиннесса“ в ответ.

1999

Из хорватского дневника II

На полу стоит кроватка,

Маленькие шишечки,

А на ней лежит хорватка,

Маленькие сисечки.

1999

К 40-летию Евгения Бунимовича

Не ищу я милостей монарших

И толпы признанья не ищу,

Поселюсь-ка я на Патриарших,

Бороду лопатой отращу.

     Пусть жлобы живут на Патриарших,

     Я и на Сивашской не грущу.

Н2О в асфальтовом квадрате

Приравняв к квадрату a+b,

Буду сибаритствовать в халате,

Воздавая похвалы судьбе.

     Буду сибаритствовать в кровати,

     Подавая кофе сам себе.

Жаль, что не дано мне поселиться

Для литературного труда

В центре историческом столицы

Близ литературного пруда.

     На хрена, скажите мне, селиться

     Возле идиотского пруда,

     Где противно даже утопиться,

     До того там грязная вода.

За кривой ухмылкой пряча горечь,

Признаю, скрывая боль в груди,

Ты один на свете — Бунимович,

А таких, как я, — хоть пруд пруди.

     Что любой сегодня — Бунимович,

     А таких, как я, — пойди-найди.

Ты сегодня молод и нахален,

Рвешь, подлец, колготки на ходу,

Я ж, как этот пруд, патриархален

И в тираж, того гляди, сойду.

     Я сегодня молод и нахален,

     Ты немолод, робок и пархат,

     И хоть с виду ты патриархален,

     Но в семье царит матриархат.

Отсырел в пороховницах порох,

И суставы при ходьбе хрустят.

Слава тем, кому сегодня сорок!

Горе тем, кому под пятьдесят!

     Сух в моих пороховницах порох,

     И глаза по-прежнему блестят,

     Мне вчера исполнилось семь сорок,

     Попрошу налить сто пятьдесят!

К NN

Твои глаза синее озера,

А может быть, еще синей,

Люблю тебя сильней бульдозера,

А может быть, еще сильней.

1990

К годовщине „Газеты“

Я много странствую по свету,

Вдоль по планете голубой,

И каждый раз беру „Газету“,

Подругу верную, с собой.

Она мне помощь и отрада,

Замена сердцу и уму,

В ней всё, что человеку надо,

А надо многое ему.

Её читаю я в трамвае,

Ей развожу костёр в лесу,

С друзьями детства выпивая,

На ней же режу колбасу.

„Газетой“ свёрнутой на даче

Из мух я выбиваю дух,

В „Газету“ воблу заворачи-

ваю от тех же самых мух.

Повсюду место есть „Газете“,

И всё ж есть главное одно —

Читатель рифмы ждёт „в клозете“,

Но не дождётся всё равно.

2002

К первой годовщине Официального сайта

Пока не требует поэта

К священной жертве интернет,

Он весь дитя добра и света —

Красавец, умница, брюнет.

Иную видим мы картину,

Когда поэт на склоне дней

Вдруг попадает в паутину

И словно муха бьется в ней,

И каждый пользователь может

Его использовать сполна.

Вот что, друзья, меня тревожит,

Лишая отдыха и сна.

2001

„Казалось, кризис миновал…“

Казалось, кризис миновал,

Но тут дождались мы обвала.

Недолго киндер танцевал,

Недолго музыка играла.

Не дали порулить дитю.

А был он вроде честный малый,

И снова денежки тю-тю,

А что всего тошней, пожалуй,

Так это старое кино

С концом известным всем заране…

Механик пьян, кругом черно

И те же мырды на экране.

„Как доносят нам скрижали…“

Как доносят нам скрижали,

На дворе росла трава,

А на той траве лежали

Испокон веков дрова.

Никого не раздражали,

Не мешали никому,

Но кому принадлежали,

До сих пор я не пойму.

Мог бы кто-то, предположим,

Предъявить на них права,

Но чудесным даром Божьим

Почитала их молва.

Лично я про то не слышал,

Но твердили все окрест,

Мол, дрова — знаменье свыше,

И судьбы счастливый перст.

Потому-то старожилы,

Дорожа своим добром,

Их ночами сторожили,

Кто с колом, кто с топором.

Только как они не бдели,

Обходя дозором двор,

Но в ночи не углядели,

Как туда прокрался вор.

И однажды на рассвете,

Лишь забрезжил он едва,

Прибежали в избу дети

С диким криком: „Где дрова?!“.

Всё бы вроде честь по чести,

Нарушений явных нет —

Вот он двор, трава на месте,

Только дров простыл и след.

Равно, кстати, как и татя,

Что злодейство совершил

И небесной благодати

Бедных жителей лишил.

…И поникли головою

Старожилы с этих пор,

И порос бурьян-травою,

И пришёл в упадок двор.

И в умах настала смута,

И в делах пошел разброд.

…Сильно, знать, мешал кому-то

Мой бесхитростный народ.

Рассказал я эту сказку,

Дабы, вывод сделав свой,

Наконец сорвал он маску

С закулисы мировой.

2002

„Как на площади Таганской…“

Как на площади Таганской,

Возле станции метро,

Ветеран войны афганской

Мне в живот воткнул перо.

Доконала, вероятно,

Парня лютая тоска,

Мне тоска его понятна

И печаль его близка.

Жалко бедного афганца —

Пропадет за ерунду,

И себя мне жаль, поганца,

К превеликому стыду.

1990

„Как прекрасно, что первое мая…“

Как прекрасно, что первое мая

Удалось нам в сердцах сохранить,

Есть преемственность в этом прямая,

Неразрывной традиции нить.

Несмотря на невзгоды и беды,

Этот праздник с годами не чах,

В этот праздник несли наши деды

Наших юных отцов на плечах.

Время шло, а порою летело,

Незаметно отцы подросли

И продолжив великое дело,

Нас на крепких плечах понесли.

А с годами и мы повзрослели,

И теперь уже наши сыны

С полным правом на шею нам сели

В светлый праздник труда и весны.

„Как у нашей Яночки…“

Как у нашей Яночки

На щеках две ямочки,

Сверху три волосика

И сопля из носика.

1990

„Как хорошо, что мы успели…“

Как хорошо, что мы успели.

А ведь могли бы опоздать,

Как хорошо, что все не съели,

И даже было что поддать.

И что положено вручили,

И был к столу допущен всяк.

Как хорошо, что проскочили,

Могли б и мордой об косяк.

1993

„Как это исстари ведется…“

Как это исстари ведется

И в жизни происходит сплошь,

Он незаметно подкрадется,

Когда его совсем не ждешь.

И ты узришь в дверном проеме

Его суровые черты

Во всем пугающем объеме

Их абсолютной полноты.

1999

„Как я жару переношу?..“

Как я жару переношу?

Как и положено, на даче,

Где строки данные пишу,

Поскольку не могу иначе.

Хожу по даче наг и бос,

Как древнегреческие боги,

Гоняю оборзевших ос

В своем бревенчатом чертоге.

Воды ни капли нет с утра,

И к вечеру дадут едва ли,

Жара на то и есть жара,

Чтоб людям воду не давали.

Её уже неделю нет,

Хоть ты в лепешку расшибайся,

Намедни заходил сосед,

Ругали Грефа и Чубайса.

Ведь если в кране нет воды,

Не надо объяснять народу,

Ни то, куда ведут следы

Ни имя тех, кто выпил воду.

Я от жары едва живой,

Нет сил уж на ногах держаться.

…Уйти бы в бизнес теневой,

И в той тени да отлежаться.

2002

„Каков итог недели?..“

Каков итог недели?

Итог недели прост —

Нас снова поимели,

Как в гриву, так и в хвост.

Но мы покажем хрен им

Со всею прямотой,

Поскольку только крепнем

От процедуры той.

Камелия

Женщина в прозрачном платье белом,

В туфлях на высоком каблуке,

Ты зачем своим торгуешь телом

От большого дела вдалеке?

Ты стоишь, как кукла разодета,

На ногтях сверкает яркий лак,

Может, кто тебя обидел где-то?

Может, кто сказал чего не так?

Почему пошла ты в проститутки?

Ведь могла геологом ты стать,

Или быть водителем маршрутки,

Или в небе соколом летать.

В этой жизни есть профессий много,

Выбирай любую, не ленись.

Ты пошла неверною дорогой,

Погоди, подумай, оглянись!

Видишь — в поле трактор что-то пашет?

Видишь — из завода пар идет?

День за днем страна живет все краше,

Неустанно двигаясь вперед.

На щеках твоих горит румянец,

Но не от хорошей жизни он.

Вот к тебе подходит иностранец,

Кто их знает, может, и шпион.

Он тебя как личность не оценит,

Что ему души твоей полет,

Ты ему отдашься из-за денег,

А любовь тебя не позовет.

Нет, любовь продажной не бывает!

О деньгах не думают, любя,

Если кто об этом забывает,

Пусть потом пеняет на себя.

Женщина в прозрачном платье белом,

В туфлях на высоком каблуке,

Не торгуй своим ты больше телом

От большого дела вдалеке!

1986

Картинка с рынка

Лежит груша —

Нельзя скушать.

1990

Клеветнику

Твоих стихов охульных звуки

До слуха чуткого дошли,

Была охота пачкать руки,

А то б наелся ты земли.

Но не покину пьедестала,

Хоть мести жар в груди горит,

С зоилом спорить не пристало

Любимцу ветреных харит.

Тебе отпущено немного,

Так задирай, лови момент,

Свою завистливую ногу

На мой гранитный постамент!

1984

„Ко мне тут киллер приходил…“

Ко мне тут киллер приходил

Да видно дома не застал,

В прихожей только наследил,

Но я уж возникать не стал.

1996

„Когда в вечернем воздухе порой…“

Когда в вечернем воздухе порой

Раздастся вдруг щемящий голос флейты,

О днях прошедших, друг мой, не жалей ты,

Но флейты звуку сердце приоткрой.

Когда в вечернем воздухе порой

Раздастся вдруг призывный голос горна,

Ты сердце приоткрой свое повторно

Звучанью горна, друг бесценный мой.

Когда ж в вечернем воздухе порой

Раздастся вдруг громовый глас органа,

Не шарь в серванте в поисках нагана,

Но и органу сердце приоткрой.

И всякий раз так поступай, мой друг,

Когда очередной раздастся звук,

Не важен тут источник колебанья…

Ну, я пошел. Спасибо за вниманье.

1990

„Когда грядущее темно…“

Когда грядущее темно

Для большинства мужчин,

Тогда из всех искусств кино

Опять становится важнейшим.

Идет борьба добра со злом

В стране огромными шагами,

Не постоим же за баблом,

Как не стояли за деньгами.

Пора, товарищи, всерьёз

Решать проблему кинозала,

Чтоб фабрика, так скажем, грёз

План, как положено, давала.

Чтоб был расширен и обдолблен

Любой, досель простой, экран.

И лишь тогда среди колдобин

Мы обретем дорогу в храм.

2002

„Когда сгорю я без остатка…“

Когда сгорю я без остатка

В огне общественной нужды,

Идущий следом вспомнит кратко

Мои невнятные труды.

И в этот миг сверкнет багрово

Во тьме кромешной и густой

Мое мучительное слово

Своей суровой наготой.

Причинно-следственные связи

Над миром потеряют власть,

И встанут мертвые из грязи,

И упадут живые в грязь.

И торгаши войдут во храмы,

Чтоб приумножить свой барыш,

И воды потекут во краны,

И Пинском явится Париж.

И сдаст противнику без боя

Объект секретный часовой,

И гайка с левою резьбою

Пойдет по стрелке часовой.

И Север сделается Югом,

И будет Западом Восток,

Квадрат предстанет взору кругом,

В лед обратится кипяток.

И гильза ляжет вновь в обойму,

И ярче света станет тень,

И Пиночет за Тейтельбойма

Опустит в урну бюллетень.

И дух мой, гордый и бесплотный,

Над миром, обращенным вспять,

Начнет туда-сюда витать,

Как перехватчик беспилотный.

1986

„Кого и как, и где мочить…“

Кого и как, и где мочить —

Есть дело внутреннее наше,

Не вам нас, господа, учить,

Как расхлебать крутую кашу.

Ничто Российскому ремню

Сегодня помешать не в силе,

Да, напороли мы Чечню,

Зато вы сербов накосили.

Что наша жизнь? Игра в войну,

Как пел один в „Пиковой даме“.

Такие бабки на кону,

А мы о неприятном с вами.

Колыбельная

Месяц светит, но не греет,

Только зря висит, сачок.

Засыпай, дружок, скорее,

Засыпай, мой дурачок.

Прислонившись носом к стенке,

В темноте едва видны,

Спят брюнетки и шатенки,

Спят евреи и слоны.

Свет на землю серебристый

Тихо льется с высоты,

Спят дантисты и артисты,

Рекетиры и менты.

Сквозь волнистые туманы

Продирается луна,

Спят бомжи и наркоманы,

Лишь путанам не до сна.

Спят, забывшись сном усталым,

Сладко чмокая во сне,

Спят под общим одеялом,

Спят на общей простыне.

Все заснуло в этом мире —

Тишь, покой да благодать,

Лишь скрипит в ночном эфире

Наша общая кровать.

Спи, мой милый, спи, хороший,

А не то с кровати сброшу,

Баю-баюшки-баю,

Спи спокойно, мать твою.

1991

„Коммерсант“ сегодня — не просто газета…“

„Коммерсант“ сегодня — не просто газета,

„Коммерсант“ — это ужас сплотивший нас.

Я всю свою звонкую силу поэта

Тебе отдаю, атакуемый класс.

Кинут властью, раздавлен дефолтом,

На „Фольксваген гольф“ поменявший джип,

Серпом — по яйцам, по пальцам — молотом

Сполна получивший, ты, верю, — жив!

Тебе ли быть истории шлаком?

Не ты ли удачу держал за грудь?

Путь твой, отмеченный твердым знаком,

Сегодня единственно верный путь.

Шагай же вперед, generation P,

Как завещал великий Пелевин,

Дружбу свою с газетой крепи,

Читай „Коммерсант“ без унынья и лени.

Хочу, чтоб ты из широких штанин,

Из рук отцов приняв эстафету,

Не шприц доставал бы, не кокаин,

А газету. Причем, не любую — но эту!

1999

„Компартия с „Медведем“…“

Компартия с „Медведем“ —

Надежные друзья,

Мы едем, едем, едем

В далекие края.

Ведет наш бронепоезд

Веселый машинист,

Везет нас в красный пояс,

Хоть сам не коммунист.

Везет нас всем кагалом

За сотую версту.

По шпалам, блин, по шпалам,

По рельсам, блин, ту-туу!

2000

„Кому-то в этот день ни холодно, ни жарко…“

Кому-то в этот день ни холодно, ни жарко,

Для многих он простой листок в календаре,

А для меня в году желанней нет подарка —

Торчит Октябрь во мне, как Ленин в Октябре.

Любой свой в жизни шаг я мерю этой датой,

Сверяю с Октябрем и мысли, и дела.

Пишу ль в ночи стихи, бреду ль домой поддатый

Или в парной сижу в чем мама родила.

И пусть его враги в бессильной злобе хают,

Но как сказал поэт, что всех живых живей:

„Октябрь уж наступил, уж роща отряхает

Последние листы с нагих своих ветвей“.

„Кому-то эта фраза…“

Кому-то эта фраза

Покажется пошла,

Но молодость как фаза

Развития прошла.

Беспечные подруги

Давно минувших дней

Уже не столь упруги,

Чтоб не сказать сильней.

А те, что им на смену

Успели подрасти,

Такую ломят цену,

Что господи прости.

1991

„Конечно, это горько, но…“

Конечно, это горько, но

Бессмертье мне не суждено —

Оно великим лишь награда.

Нет, не воздвигнут мавзолей

Во славу памяти моей,

Да мне, признаться, и не надо.

И двое строгих часовых,

От холода едва живых,

Но неподвижных, словно камень,

Не будут около меня,

Судьбу курсантскую кляня,

Стоять с примкнутыми штыками.

Мне предстоит иной покой,

Я знаю, кажется, какой —

Простая гипсовая урна

Да ниша в каменной стене,

Пусть непрестижно будет мне,

Но в остальном вполне недурно.

1981

„Кончался век, XX век…“

Кончался век, XX век,

Мело, мело во все пределы,

Что характерно, падал снег,

Причем, что интересно, белый.

Среди заснеженных равнин,

Как клякса на листке тетради,

Чернел какой-то гражданин,

Включенный в текст лишь рифмы ради.

Он был беспомощен и мал

На фоне мощного пейзажа,

Как он на фон его попал,

Я сам не представляю даже.

Простой советский имярек,

Каких в стране у нас немало.

Увы, забвению обрек

Мой мозг его инициалы.

Лишенный плоти аноним,

Больной фантазии причуда,

Диктатом авторским гоним,

Брел в никуда из ниоткуда.

Вот так и мы — бредем, бредем,

А после — раз! — и умираем,

Ловя бесстрастный окоем

Сознанья гаснущего краем.

И тот, кто вознесен над всеми,

И отмеряет наше время,

На этом месте ставит крест

И за другой садится текст.

1989

„Кончилось время военных походов…“

Кончилось время военных походов,

Мирное время берет свой разбег.

Крепни, великая дружба народов,

Ельцин и Клинтон — братья навек.

Выколем глаз, кто былое помянет,

Нам ли сегодня грустить о былом.

Клинтон и Ельцин сидят на диване,

Ельцин и Клинтон лежат за столом.

Клинтон и Ельцин кружат над планетой,

Людям земли посылая привет.

Есть ли картина прекраснее этой?

Этой картины прекраснее нет!

Мог ли когда-то об этом мечтать я?

Нет, и мечтать я об этом не мог!

Ельтон и Клинцин — сиамские братья,

Клинцин и Ельтон — наш общий итог.

1995

Короткие встречи

Как-то в штрафной Марадону я встретил.

Первенства мира был, помню, финал.

Я сделал вид, что его не заметил,

Он сделал вид, что меня не узнал.

Встретил Толстого я как-то за плугом,

Оба отделались легким испугом.

С Папою Римским тут в лифте столкнулся

Прямо в разгаре рабочего дня.

Я отвернулся, и он отвернулся.

Я — от смущенья, он — от меня.

Мы с Ельциным встречались мало.

Все было как-то недосуг,

То он пролетом из Непала,

То я проездом в Кременчуг.

С Николаем встречался я Первым,

Петербургом гуляя сырым.

Он обычно здоровался первым,

А прощался обычно вторым.

Встретился с Лайзой я как-то Миннелли

На Павелецком вокзале у касс.

Оба в какой-то момент онемели,

Но подошла электричка как раз.

С N. встречали мы рассвет.

Я-то встретил, он-то нет.

На перекрестке встретясь с Пьехой,

Не мог поверить я глазам,

Махнул рукой — давай, мол, ехай,

И Пьеха резко по газам.

Почему-то с Вадимом Жуком

От жены я встречаюсь тайком,

Но при этом с женою Хаита

Почему-то встречаюсь открыто.

1997

„КПСС антинародной…“

КПСС антинародной

Покажем орган детородный!

1991

„Кто активный? Кто стабильный?..“

Кто активный? Кто стабильный?

Кто в любое время дня?

Кто всегда такой мобильный

Наготове у меня?

Это он, это он,

Мой веселый чудозвон.

„Кто из нас не знает Мишку?..“

Кто из нас не знает Мишку?

Миша Мишин всем нам мил.

Замечательную книжку

Написал наш Михаил.

В зашибенном переплете,

Шрифт, бумага — все при ней,

Посильней, чем „Фауст“ Гете

И раз в десять посмешней.

Потерявши стыд и совесть,

Он во всей предстал красе,

Есть рассказы в ней и повесть,

Пьесы, очерки, эссе.

Пульс эпохи в книге слышен,

Слышен гул лихих годин,

Молодец, товарищ Мишин,

Извиняюсь, господин.

Он, мятежный просит бури,

Дышит гневом и тоской,

В нашей, блин, литературе

Он всего один такой.

1995

„Куда Россия подевалась?..“

Куда Россия подевалась?

Неужто канула во мглу?

Вчера ведь только продавалась

На каждом что ни есть углу.

1995

„Куда ушли товарищи мои…“

Куда ушли товарищи мои,

Что сердцу были дороги и милы?

Одни из них заплыли за буи,

А сил назад вернуться не хватило.

Другие в неположенных местах

Копали от рассвета до заката.

Они сложили головы в кустах,

Не вняв предупреждению плаката.

А третьих бес попутал, говорят.

Кого из нас не искушал лукавый?

Забыв про все, рванули в левый ряд,

Хоть был еще вполне свободен правый.

Четвертые — народец удалой,

Те никого на свете не боялись,

Стояли — руки в боки — под стрелой

И, по всему похоже, достоялись.

Ушли друзья в неведомую даль,

Наделав напоследок шуму много,

Но не скажу, что мне их очень жаль,

Ушли и ладно — скатертью дорога.

Я на своем остался берегу,

Решать свои конкретные задачи.

Я здесь стою и не могу иначе,

Но за других ручаться не могу.

1986

„Лежишь бессонными ночами…“

Лежишь бессонными ночами

И вспоминаешь со стыдом,

Как пил вчера со сволочами

И приглашал мерзавцев в дом.

А завтра те же мизерабли,

Хоть повод вроде не даешь,

Тебе протягивают грабли,

И, что ж вы думаете? Жмешь.

1999

Лесная школа

Шел по лесу паренёк,

Паренёк кудрявый,

И споткнулся о пенёк,

О пенёк корявый.

И про этот про пенёк,

Про пенёк корявый

Все сказал, что только мог

Паренёк кудрявый.

Раньше этот паренёк

Говорил коряво.

Научил его пенёк

Говорить кудряво.

1987

Летающий орел

Летит по воздуху орел,

Расправив дерзостные крылья,

Его никто не изобрел —

Он плод свободного усилья.

В пути не ведая преград,

Летит вперед,

На солнце глядя.

Он солнца — брат

И ветра — брат,

А самых честных правил — дядя.

Какая сила в нем и стать,

Как от него простором веет!

Пусть кто-то учится летать,

А он давно уже умеет.

Подобно вольному стиху —

Могуч и малопредсказуем —

Летит он гордо наверху.

А мир любуется внизу им.

Но что ему презренный мир,

Его надежды и страданья…

Он одинокий пассажир

На верхней полке мирозданья.

1986

Лето наступило

Куда ни плюнь —

Кругом июнь.

1987

„Листья желтые медленно падают…“

Листья желтые медленно падают

В нашем богом забытом саду,

Ничего меня больше не радует,

Даже цирк на Охотном ряду.

Ощущение общей усталости,

Да и вид у артистов несвеж:

Не любому под силу до старости

Выходить колесом на манеж.

Но, боюсь, не придется расстаться нам.

Вопреки уговорам врачей,

Снова рвется к цветам и овациям

Нерушимый союз циркачей.

Боевой их накал не снижается,

Предстоят нам веселые дни,

Наше шоу, друзья, продолжается,

Новый цирк зажигает огни.

„Любовь. На вид простое слово…“

Любовь. На вид простое слово,

А говорили — тайна в нем.

Но я проник в ее основу

Своим мозолистым умом.

Напрягши всю мускулатуру,

Собрав запас душевных сил,

Свой мощный ум, подобно буру,

С размаху в тайну я вонзил.

Взревел как зверь могучий разум

И, накалившись докрасна,

Вошел в нее, заразу, разом,

Лишь только ойкнула она.

И что же разуму открылось,

Когда он пообвыкся там?

А ничего. Сплошная сырость,

Да паутина по углам.

1982

„Максимыч справный был служака…“

Максимыч справный был служака,

Все вроде делал по уму,

Как и положено, однако

Не пофартило и ему.

Хотя в его сужденьях резких

Порою громыхал металл,

Он избегал движений резких,

Он вообще их избегал.

Он улыбался крайне редко,

Был нрав его местами крут,

Таких берут с собой в разведку,

Хотя и не таких берут.

Он дипломатом был неслабым,

Он все планету облетел,

А если тяготел к арабам,

То кто же к ним не тяготел.

Непроницаемый как Будда,

На мир взирая тяжело,

Он все надеялся на чудо,

Но чуда не произошло.

1999

„Мальчик Сережа подрастает быстро…“

Мальчик Сережа подрастает быстро.

Вчера еще он был пионер,

Потом комсомолец, потом министр,

Сегодня Сережа — всем ребятам премьер.

Мальчик Сережа не похож на наших,

Мальчик Сережа совсем другой,

Мальчик Сережа слушается старших,

Головой кивает, шаркает ногой.

Но запомните, дети, слова правдоруба,

Пусть не станет это сюрпризом для вас —

У мальчика Сережи отличные зубы

И активный кислотно-щелочной баланс.

Любит Сережу дедушка Боря,

Ласковой рукою гладит по волосам,

И если не съест он Сережу вскоре,

То вскоре Сережа вас скушает сам.

1998

„Международные бандиты…“

Международные бандиты

Всех рангов, видов и мастей,

Пытались навязать кредиты

Стране застенчивой моей.

Хоть ей выламывали руки

И раздевали догола,

Она терпела молча муки,

Но, стиснув зубы, не брала.

И все же, опоив дурманом,

Под сладкий рокот МВФ,

Кредит всучили ей, обманом

Сопротивленье одолев.

Кто ж соблазнив ее халявой,

Потом использовал вовсю?

Французик жалкий и вертлявый,

Плешивый щеголь Камдессю.

Простоволосая, босая,

Она лежала на стерне

И, губы черные кусая,

Сжимала деньги в пятерне.

Напрасно вкруг нее сомкнувшись,

Толпились подлые враги,

В надежде, что она, очнувшись,

Начнет им возвращать долги.

Но нет, не такова Россия,

Она свободна и горда.

Ей можно что-то дать насильно,

Но взять обратно — никогда.

1999

Меланхолический пейзаж

Девица склонилась

В поле над ручьем.

Ну скажи на милость,

Я-то здесь при чем?

Хочется девице

В поле из ручья

Жидкости напиться,

А при чем здесь я?

Солнышко садится,

Вечер настает,

Что мне до девицы?

До ее забот?

На вопросы эти

Не найду ответ.

Сложно жить на свете

В тридцать девять лет.

1987

„Меня зовут Иван Иваныч…“

Меня зовут Иван Иваныч.

Мне девяносто восемь лет.

Я не снимаю брюки на ночь

И не гашу в уборной свет.

Я по натуре мирный житель,

Но если грянет вдруг война,

Надену я защитный китель,

К груди пришпилю ордена.

И в нижнем ящике буфета,

Где у меня военный склад,

Возьму крылатую ракету.

Ужо, проклятый супостат!

Ее от пыли отряхну,

Стабилизатор подогну,

Взложу на тетиву тугую,

Послушный лук согну в дугу,

А там пошлю наудалую —

И горе нашему врагу!

1982

„Меня спросили на иврите…“

Меня спросили на иврите:

— Вы на иврите говорите?

А я в ответ на чистом идиш:

— Ты че, в натуре, сам не видишь?!

1991

Меркантильное (про денежки)

Кто-то любит свежий ветер,

Кто-то мягкий каравай,

Кто-то ребусы в газете,

Мне же — деньги подавай.

Я, признаться по секрету,

Очень денежки люблю.

Ничего приятней нету,

Чем копить их по рублю.

И шагаю с этой ношей

Я по жизни, весь звеня.

Вот какой я нехороший,

Полюбуйтесь на меня!

1982

Мечта о крыльях

Если б кто на спину мне бы

Присобачил два крыла,

Я б летал себе по небу

Наподобие орла.

Я бы реял над планетой,

Гордый пасынок стихий,

Не читал бы я газеты,

Не писал бы я стихи.

Уклоняясь от работы

И полезного труда,

Совершал бы я налеты

На колхозные стада.

Я б сырым питался мясом,

Я бы кровь живую пил,

Ощущая с каждым часом

Прибавленье новых сил.

А напившись и наевшись,

Я б ложился на матрас

И смотрел бы не мигая

Передачу „Сельский час“.

1982

„Минуло семь всего лишь лет…“

Минуло семь всего лишь лет,

С тех пор как гордо

Он им швырнул свой партбилет

Буквально в морду.

Как шел он через этот зал,

Расставшись с ксивой.

Жене я, помнится, сказал:

— Какой красивый!

Увидишь, он еще придет,

Не минет года.

Такой чувак не пропадет,

Не та порода.

И он ушел, покинув съезд

На вольный выпас,

Он твердо знал — свинья не съест,

А Бог не выдаст.

У всей планеты на виду,

Шарахнув дверью,

В свою кремлевскую звезду

Он свято верил.

„Мне для Алки ничего не жалко…“

А. Б.

Мне для Алки ничего не жалко, —

Кто бы там чего не говорил.

Я недавно Алке зажигалку

За пятнадцать тысяч подарил.

Чтоб сумела Алка искру высечь

От которой можно прикурить,

Мне пришлось ей за пятнадцать тысяч

Зажигалку эту подарить.

Приобрел я зажигалку эту

По такой неистовой цене,

Чтобы, прикуривши сигарету,

Вспоминала Алка обо мне.

На свои купил, на трудовые,

Те, что получил за этот стих.

Бабки, прямо скажем, — ломовые.

Алка, прямо скажем, стоит их.

1994

„Много лет ты славно правил…“

Много лет ты славно правил,

Дорогой товарищ Коль.

На кого ж ты нас оставил,

Нас, прожорливую голь.

Твой приемник жесткий малый,

Не тебе, видать, чета,

Но в ментальности, пожалуй,

Он не смыслит ни черта.

Много ль надо человеку,

Чтоб не впасть ему в коллапс —

Яйки, курки, масло, млеко,

Ну еще, понятно, шнапс.

Так что мы и дальше рады

Ваши трескать пироги.

А советов нам не надо.

Для других прибереги.

1998

„Много разных тайн непознанных…“

Много разных тайн непознанных

У истории на дне.

Вот и с Павликом Морозовым

Дело темное вполне.

В той истории трагической

Не понять нам нипочем,

Был фигурой он эпической

Или мелким стукачом.

Но копаться в деле Павлика,

Пыль глотая не хочу,

А пойду-ка я поставлю-ка

За мальчоночку свечу.

За его за душу детскую,

Что сгубили на корню,

И за нашу власть Советскую,

Чтоб ее сто раз на дню.

А кулацкую компанию,

Если б я в то время жил,

Во-первых строках с папанею

Сам бы первым заложил.

„Мой друг, побудь со мной вдвоем…“

Мой друг, побудь со мной вдвоем,

Вдвоем со мной наедине,

Чтоб каждый думал о своем —

Я — о себе, ты — обо мне.

Пусть в окружающей тиши,

Располагающей ко сну,

Две одинокие души

Сплетутся в общую одну.

Чтоб узел их связал двойной

В одно единое звено,

Мой друг, побудь вдвоем со мной

И я с тобою, заодно.

Мой друг, ты мне необходим,

Не уходи, со мной побудь,

Еще немного посидим

Вдвоем с тобой на чем-нибудь.

1996

Мой ответ Альбиону

Еще в туманном Альбионе

Заря кровавая встает,

А уж в Гагаринском районе

Рабочий день копытом бьет.

Встают дворцы, гудят заводы,

Владыкой мира правит труд

И окружающей природы

Ряды радетелей растут.

Мне все знакомо здесь до боли

И я знаком до боли всем,

Здесь я учился в средней школе.

К вопросам — глух, в ответах — нем.

Здесь колыбель мою качали,

Когда исторг меня роддом,

И где-то здесь меня зачали,

Что вспоминается с трудом.

Здесь в комсомол вступил когда-то,

Хоть нынче всяк его клеймит,

Отсюда уходил в солдаты,

Повесток вычерпав лимит.

Прошел с боями Подмосковье,

Где пахнет мятою травой,

Я мял ее своей любовью

В период страсти роковой.

Сюда с победою вернулся,

Поскольку не был победим

И с головою окунулся

В то, чем живем и что едим.

Я этим всем как бинт пропитан,

Здесь все, на чем еще держусь,

Я здесь прописан и прочитан,

Я здесь затвержен наизусть.

И пусть в кровавом Альбионе

Встает туманная заря,

В родном Гагаринском районе

Мне это все — до фонаря!

1989

„Моника дала…“

Моника дала

Ненароком Биллу,

И пошла волна,

Набирая силу.

Подлый этот Старр

Только ждал момента,

Нанести удар

В спину Президента.

Есть еще одна

Версия скандала —

Вроде как жена

Старру не давала.

Раскрутили СМИ

Тему эту споро,

Хлебом не корми

Гнусную их свору.

Билл туда-сюда,

Что-то делать надо

И решил тогда

Жахнуть по Багдаду.

Тут уж удила

Закусила Дума,

Дело довела

До большого шума.

И козе под хвост

ОСВ заткнулось,

Словом, в полный рост

Дума оттянулась.

И Саддам бандит

Да и Билл не лучше,

Но теперь кредит

Хрен-то мы получим.

Рухнули стропила,

Дом сгорел дотла…

Ох, некстати Биллу

Моника дала.

Монолог на выдохе

В. Долиной

Нет, мы империя добра!

А не империя мы зла,

Как мы тут слышали вчера

От одного тут мы козла.

Не будем называть страну,

Главой которой был козел,

Мечтавший развязать войну,

От наших городов и сел

Чтоб не осталось и следа,

Но мы ему сказали: „Нет!“

И он был вынужден тогда,

Чтоб свой спасти авторитет

Козлиный, с нами заключить

Один известный договор,

Который должен исключить

Саму возможность всякий спор

Решать насильственным путем,

А нам такой не нужен путь,

Поскольку к миру мы идем,

А если вдруг когда-нибудь

Другой козел захочет вдруг

С пути нас этого свернуть,

Ему мы скажем: „Знаешь, друг,

Вали, откудова пришел!“,

И он отвалит — тот козел.

1982

Моя Москва

Я, Москва, в тебе родился,

Я, Москва, в тебе живу,

Я, Москва, в тебе женился,

Я, Москва, тебя люблю!

Ты огромная, большая,

Ты красива и сильна,

Ты могучая такая,

В моем сердце ты одна.

Много разных стран я видел,

В телевизор наблюдал,

Но такой, как ты, не видел,

Потому что не видал.

Где бы ни был я повсюду,

Но нигде и никогда

Я тебя не позабуду,

Так и знайте, господа!

1986

„Моя неизбывная вера…“

Моя неизбывная вера

Незнамо в кого и во что

Достигла такого размера,

Что еле влезает в пальто.

Такого достатка картины

Рисует рассудок больной,

Что пламенный лох Буратино —

Печорин в сравненье со мной.

И глаз не смыкая бессонных,

Мечтаю всю ночь в тишине,

Как в белых солдатских кальсонах

Спешит мое счастье ко мне.

1999

„Мужчина к женщине приходит…“

Мужчина к женщине приходит,

Снимает шляпу и пальто,

И между ними происходит,

Я извиняюсь, черт-те что!

Их суетливые движенья,

Их крики дикие во мгле,

Не ради рода продолженья,

Но ради жизни на земле.

И получив чего хотели,

Они, уставясь в потолок,

Лежат счастливые в постели

И пальцами шевелят ног.

1995

„Мы с тобой, правительство родное…“

Мы с тобой, правительство родное,

В этот трудный для отчизны час,

Повышая цены на спиртное,

Можешь вновь рассчитывать на нас.

Понимаем, повышенье это,

Как ни крой его, ни поноси,

Служит укреплению бюджета,

То есть, процветанию Руси.

Чтоб врачу, шахтеру, инженеру

Вовремя зарплату заплатить,

С пониманьем встретим эту меру,

Стиснув зубы, дальше будем пить.

Роста экономики добиться —

Вот девиз сегодняшних властей,

Если скажут до чертей напиться,

Всей страной напьемся до чертей.

Проложить дорогу к райским кущам

Можем мы лишь только сообща.

Да помогут пьющие непьющим,

На себе их волоком таща.

„На душе, товарищи, такое…“

На душе, товарищи, такое,

Что наружу выплеснуть не грех.

Звонкой поэтической строкою

Левых сил приветствую успех.

Неудачи нас не подкосили,

Паровоз наш вновь летит вперед.

Нынче в ногу с трудовой Россией

Трудовая Англия идет.

Красный флаг над Эйфелевой башней

Рвется ввысь, как символ перемен,

Водрузил его наш друг бесстрашный

Лионель, прошу пардон, Жоспен.

Всюду торжествует дело наше,

Как бы ни злословили враги.

Снова революция на марше,

Мир сегодня с левой встал ноги.

„На Павелецкой-радиальной…“

А. Еременко

На Павелецкой-радиальной

Средь ионических колонн

Стоял мужчина идеальный

И пил тройной одеколон.

Он был заниженного роста,

С лицом, похожим на кремень.

Одет решительно и просто —

Трусы,

Галоши

И ремень.

В нем все значение имело,

Допрежь неведомое мне,

А где-то музыка гремела

И дети падали во сне.

А он стоял

Мужского рода

В своем единственном числе,

И непредвзятая свобода

Горела на его челе.

1991

На смерть героя

За что убили Чаушеску?

Ведь он ни в чем не виноват,

С ним поступили слишком резко,

В живот направив автомат.

Невинной жертвы образ чистый

Навек впечатался в сердца.

Как подобает коммунисту,

Он им остался до конца.

Ряды героев поредели

В теченье считанных недель.

Друзья, мне страшно за Фиделя,

Скажи, ты жив еще, Фидель?

Я не могу без седуксена

В тревожной мгле сомкнуть очей,

Все представляю Ким Ир Сена

В кровавых лапах палачей.

Герои смерть не выбирают,

А я поэт — считай, герой.

Поэты тоже умирают

Не так, как хочется порой.

Но если мой черед настанет,

То я бы так вопрос решил:

Уж если умирать — как Сталин,

А жить — как Чаушеску жил.

1989

„На стуле женщина сидела…“

На стуле женщина сидела

С улыбкой легкой на устах

И вдаль задумчиво глядела,

Витая мыслью в небесах.

Поток мерцающего света

Струил ее нездешний взор,

Она курила сигарету,

Роняя пепел на ковер.

И молвил я, от дыма морщась:

— Прошу прощения, но вы

Отнюдь не чтите труд уборщиц

И этим крайне не правы.

Понятья ваши о культуре

Большой пробел в себе несут,

В местах общественных не курят

И пепел на пол не трясут.

Советской женщине негоже

Табачный дым в себя глотать,

Какой пример для молодежи

Вы этим можете подать!

Дымилась в пальцах сигарета,

Молчал за стенкой телефон.

Я долго ждал ее ответа

И, не дождавшись, вышел вон.

1984

„Набирает силу летняя жара…“

Набирает силу летняя жара,

Трудовая подошла к концу страда,

Депутаты, как из дома детвора,

Разлетаются из Думы кто куда.

Потянулся отдыхающих поток,

Выбирай маршрут по вкусу, депутат,

Кто на запад, кто на юг, кто на восток,

Кто на север. Нет. На север? Виноват.

Их счастливей в целом мире не найти,

Детской радостью наполнены сердца,

Им открыты все дороги, все пути

И оплачены при этом в два конца.

Наблюдение

В здоровом теле —

Здоровый дух.

На самом деле —

Одно из двух.

1983

„Назови мне такую обитель…“

Назови мне такую обитель,

Я такого угла не видал,

Где бы наш рядовой потребитель

Ни за что, ни про что не страдал.

Взять к примеру, того же меня бы,

Чтоб за ним далеко не ходить,

Я и сам потребляю неслабо,

Что и сам же готов подтвердить.

И в процессе того потребленья,

Что никак не стремится к нулю,

Сплошь и рядом одни оскорбленья

От своих же сограждан терплю.

То амбре им мое не по нраву,

То им слух мои режут слова…

По какому такому по праву

Мне мои ущемляют права?

Во всемерной нуждаясь защите,

Я дождался Всемирного дня.

Вы, товарищ, меня не тащите,

Отпустите, товарищ, меня.

„Нам избирательное право…“

Нам избирательное право,

Сказать по правде, ни к чему.

Сия мудреная забава —

Помеха русскому уму.

На кой нам эти бюллетени,

Опросы, списки, округа,

Когда без этой хренотени

Заходит за мозгу мозга.

И я бы памятник поставил

На Красной площади в Москве

Тому, кто нас бы всех избавил

От лишней дырки в голове.

„Нам обвинения с Иваном…“

Нам обвинения с Иваном

Признать в свой адрес нелегко,

Иван ни разу не был пьяным,

Он пил лишь сок да молоко.

И я, равняясь на Ивана,

За дело трезвости борец,

Давно не поднимал стакана,

Не тыкал вилкой в огурец.

Тянулось время без просвета,

Года катились под уклон,

Как вдруг потребовал поэта

К священной жертве Аполлон.

Заказ мне обломился срочный,

Как будто с неба канул гром —

Черкизовский завод молочный

Восславить пламенным пером.

Как там в пакеты разливают

То, что на завтрак люди пьют…

О, знал бы я, что так бывает,

Когда пускался на дебют,

Что отомстит мне так жестоко

Неуправляемый подтекст,

От шуток с этой подоплекой

Я б отказался наотрез.

Поэт всегда за все в ответе,

Прости, любимая страна,

Что не сумел в простом пакете

Я разглядеть двойного дна.

Народ. Вход-выход

Когда я вышел из народа,

Мне было двадцать с чем-то лет.

Оставлен напрочь без ухода,

Небрит, нечесан, неодет,

Я по стране родной скитался

Пешком, голодный и худой,

Сухою корочкой питался,

Сырою запивал водой.

Но годы шли, летели годы,

Короче, где-то через год,

Наевшись досыта свободы,

Решил я вновь войти в народ.

Ему я в пояс поклонился,

Как пионеры Ильичу:

Прости, народ, я утомился

И снова быть в тебе хочу.

Прими меня в свои объятья,

Свои холщовые порты,

Готов за это целовать я

Тебя, куда укажешь ты.

Прости мне прежние метанья,

Мои рефлексии прости,

Прости фигурное катанье

На трудовом своем пути.

Ты дан навеки мне от Бога,

Ты мой навеки господин.

Таких, как я, довольно много,

Таких, как ты, — всего один.

Кто есть поэт? Невольник чести.

Кто есть народ? Герой труда.

Давай шагать с тобою вместе

По жизни раз и навсегда.

Так я стенал, исполнен муки,

В дорожной ползая пыли,

И, видно, пламенные звуки

Куда положено дошли.

Внезапно распахнулись двери

С табличкой „Enter“ т. е. „Вход“,

И я, глазам своим не веря,

Увидел собственно народ.

Он мне совсем не показался,

Хоть дело было ясным днем,

Он как-то сильно не вязался

С расхожим мнением о нем.

Он не был сущим и грядущим

В сиянье белоснежных крыл,

Зато он был довольно пьющим

И вороватым сильно был.

Я ослеплен был идеалом,

Я в облаках всю жизнь витал,

А он был занят черным налом

И Цицерона не читал.

Он не спешил в мои объятья,

И тут я понял, что народ

Есть виртуальное понятье,

Фантазии поэта плод.

И понял я, что мне природа

Его по-прежнему чужда,

И вновь я вышел из народа,

Чтоб не вернуться никогда.

1999

„Наш Ту-154…“

Т. Догилевой

Наш Ту-154,

Смекалки русской буйный плод,

Над территорией Сибири

Вершил свой плановый полет.

Под самолетное гуденье

В момент набора высоты

Я погрузился в сновиденье,

Где фигурировала ты.

И лишь в него я погрузился,

Как вдруг, ну словно как живой,

Явился и не запылился

Мне незабвенный образ твой.

Короче говоря стихами,

На полном, так сказать, лету,

Дыша французскими духами,

Возник он прямо на борту.

Являя всю себя народу,

Ты, внешних данных не тая,

Передвигалась по проходу

(Аллитерация моя — И. И.).

В руках неопытных держала

Младенца ты не тем концом

И что-то смутно выражала

Своим неправильным лицом.

С подобным выраженьем каждый

Смотрел на мир тогда, когда

Бывал он матерью однажды

Или хотя бы иногда.

…Турбины мощные шумели,

Пилот в руке сжимал штурвал,

В салоне плакали и пели,

И кто-то даже вышивал.

Лишь я один не шевелился,

Боясь спугнуть волшебный сон,

Покуда он не удалился,

В другой проследовав салон.

Как жаль, что в некогда могучей,

В единой некогда стране

Столь яркий материнства случай

Увидишь разве что во сне.

1995

„Не Англия, не Турция…“

Не Англия, не Турция,

Не Клинтон-паразит,

Проклятая коррупция

Россию поразит.

Грозит нас сила черная

Разрушить изнутри,

Вставай, страна огромная,

Вставай, глаза протри.

Пора настала грозная,

В поход зовет труба.

Идет борьба серьезная,

Нанайская борьба.

„Не выношу ночной горшок…“

Не выношу ночной горшок

За неприятный запашок.

„Не доливайте водку в пиво…“

Не доливайте водку в пиво,

Во-первых, это некрасиво.

А во-вторых, снижает слог,

А в-третьих, просто валит с ног.

Не прочищайте пальцем носа,

На это в свете смотрят косо.

Как светских тонкостей знаток,

Рекомендую всем платок.

Не зажимайте дам в парадном,

При здешнем климате прохладном

Столь безыскусный стиль сулит

Партнерам лишь радикулит.

Не гладьте брюки на ночь глядя,

Поскольку брюки на ночь гладя,

Придется снять их все равно,

Чтобы не выглядеть смешно.

Не доверяйте акушерам,

Они завидуют в душе вам.

Когда ж придет пора рожать,

Услуг их следует бежать.

Не ешьте курицу с соседом,

По понедельникам и средам.

А, впрочем, и в другие дни

Старайтесь есть ее одни.

Не все, прочитанное вами,

Возможно выразить словами,

Но тайный смысл заветных строк

И вам откроется в свой срок.

1993

„Не мешайте мне лежать…“

Не мешайте мне лежать…

Старость нужно уважать.

И года мои не те,

Чтоб елозить на тахте.

„Не могу не вспомнить факта…“

Не могу не вспомнить факта,

Происшедшего со мной,

На коне я ехал как-то

В день весенний выходной.

Ехал, значит, на коне я,

Ехал, стало быть, на нем,

У него я на спине я

Ехал я весенним днем.

Так и ехали мы двое,

По дороге семеня —

На спине я у него я,

Между ног он у меня.

Были мы душой одною,

Были телом мы одним,

То ли он ли подо мною,

То ли я ли по-над ним.

1993

„Не нам бродить по тем лугам…“

Не нам бродить по тем лугам,

Не нам ступать на те отроги,

Где зреет дикий чуингам,

Пасутся вольные хот-доги.

Не с нашей трудною судьбой,

Во власть отдавшись томной неге,

Небрежно закурить плейбой,

Лениво отхлебнув карнеги.

Не наши стройные тела

Гавайским обдувать пассатам,

Не нас природа родила

Под небом звездно-полосатым.

А в том краю, где нас на свет

Произвела она когда-то,

Почти и разницы-то нет

В словах „зарплата“ и „заплата“.

1991

„Не рядовая это дата…“

Не рядовая это дата,

Не просто день календаря.

Мы восемь лет бредем куда-то

И материм поводыря.

И пусть он мелет, наш Емеля,

Что видит свет в конце туннеля.

Но в том, что это красный свет

И у ежа сомнений нет.

„Не шофером, не гипнотизером…“

Не шофером, не гипнотизером,

Не шахтером, на худой конец,

Нет, мечтал быть с детства прокурором

Я, худой, веснушчатый малец.

Представлял, как строгий, неподкупный,

Я сижу, затянутый в мундир,

Повергая в трепет мир преступный,

Да и прочий, заодно уж, мир.

И как он идет, шатаясь, к двери,

Старый, кривоногий и хромой,

Весь приговоренный к высшей мере,

С детства ненавистный, завуч мой.

„Невиданной доселе масти…“

Невиданной доселе масти,

Досель неведомых пород

Вдруг появился этот плод

На самой верхней ветви власти.

Такой загадочный гибрид

Не в силах объяснить наука

В названье явный привкус лука,

Что многим портит аппетит.

Да ну и мать бы их етит.

Возможно, в чем-то я и груб,

Но что попишешь — правдоруб.

Пошел шестой по счету год,

Как этот плод настырный зреет,

Но все никак не покраснеет

И все никак не упадет.

Невольное

Я Аллу люблю Пугачеву,

Когда, словно тополь стройна,

В неброском наряде парчовом

Выходит на сцену она.

Когда к микрофону подходит,

Когда его в руки берет

И песню такую заводит,

Которая вряд ли умрет.

От диких степей Забайкалья

До финских незыблемых скал

Найдете такого едва ли,

Кто песню бы эту не знал.

Поют ее в шахтах шахтеры,

И летчики в небе поют,

Солдаты поют и матросы,

И маршалы тоже поют.

О чем эта песня — не знаю,

Но знаю — она хороша.

Она без конца и без края,

Как общая наша душа.

Пою я, и каждое слово

Мне сердце пронзает иглой.

Да здравствует А. Пугачева,

А все остальное — долой!

1984

„Некомпетентность правит бал…“

Некомпетентность правит бал,

Упала вниз боеготовность,

Цинизм вконец заколебал,

Заколебала бездуховность.

Споили начисто народ,

Идею свергли с пьедестала,

Вдов стало меньше, чем сирот,

Сирот практически не стало.

Наука полностью в огне,

Искусство там же, но по пояс.

Никто не моется в стране,

Лишь я один зачем-то моюсь.

1992

Неопубликованная стенограмма

Любимец уральских умельцев,

Кумир пролетарской Москвы,

Борис Николаевич Ельцин

Седой не склонил головы.

Последний октябрьский пленум

Не выбил его из седла,

Явился он вновь на коне нам,

И конь закусил удила.

Возникнув с карельским мандатом

На главной трибуне страны,

Он бросил в лицо делегатам:

— Винить вы меня не должны.

Имею я полное право

Любые давать интервью.

Даю их не ради я славы,

А ради их правды даю.

Грозит перестройке опасность,

Повсюду разлад и раздор,

Да здравствует полная гласность!

Да сгинет навеки Егор!

Своим выступленьем оратор

Поверг в изумление зал,

От ужаса встал вентилятор,

И в обморок кто-то упал.

Настало такое молчанье,

Какое бывает в гробу,

Не веря себе, свердловчане

Застыли с росою на лбу.

Но Бондарев крикнул: — Полундра!

Гаси эту контру, братва!

Загоним в карельскую тундру

Его за такие слова.

Затем ли у стен Сталинграда

Кормил я окопную вошь,

Чтоб слушать позорного гада,

Нам в спину вогнавшего нож?!

Тут, свесясь по пояс с галерки,

Вмешался какой-то томич:

— Пора бы дать слово Егорке,

Откройся народу, Кузьмич.

Свои разногласья с Борисом

До нас доведи, не таясь,

Коль прав он — так снова повысим,

А нет — сотворим ему шмазь.

— Секретов от вас не имею, —

Степенно ответил Егор, —

Сейчас объясню, как умею,

В чем наш заключается спор.

Таиться от вас мне негоже,

Коль речь тут на принцип пошла,

Мы были в стратегии схожи,

Но тактика нас развела.

Борис — экстремист по натуре,

С тенденцией в левый уклон,

Троцкистской наслушавшись дури,

Он делу наносит урон.

И пусть за красивую фразу

Сыскал он в народе почет,

Но нашу партийную мазу

Бориска в упор не сечет.

Родную Свердловскую область,

В которой родился и рос,

На хлеб посадил и на воблу,

А пива, подлец, не завез.

Да хрен с ним, товарищи, с пивом,

Не в пиве, товарищи, суть,

Пошел он вразрез с коллективом,

А это не кошке чихнуть.

Теперь, когда все вам известно,

Пора бы итог подвести,

Нам с Ельциным в партии тесно,

Один из нас должен уйти.

При этом не хлопая дверью,

Тут дело не в громких хлопках,

Я требую вотум доверья,

Судьба моя в ваших руках.

И маком расцвел кумачевым

Взметнувший мандаты актив:

— С Егором навек! С Лигачевым!

А Ельцина мы супротив.

Я в том не присутствовал зале,

Не дремлет Девятый отдел,

Но эту картину едва ли

Забудет, кто в зале сидел.

Цепляясь руками за стены,

Белей, чем мелованный лист,

Сошел с политической сцены

Освистанный хором солист.

1986

„Ничего мне так не надо…“

Ничего мне так не надо,

Ничего мне так не нужно,

Как гулять с тобой по саду

Органично, ненатужно.

Как забывши, час который

И какое время года,

Наслаждаться дивной флорой,

Достиженьем садовода.

Как, обняв тебя рукою,

Чувств отдаться Ниагаре,

Как упасть с тобой в левкои

В ботаническом угаре.

И волос твоих коснуться,

И, как контур, возбудиться,

И забыться, и уснуться,

И вовек не разбудиться.

1993

„Ночь темна, как камера-обскура…“

Ночь темна, как камера-обскура,

Дремлет населения душа

У высоких берегов Амура

И на диком бреге Иртыша.

Наготу слегка прикрыв рукою,

Спишь и ты, откинув простыню…

Что бы мне приснить тебе такое?

Хочешь, я себя тебе присню?

Знай, что я не снюсь, кому попало,

Редким выпадала эта честь.

Денег я беру за это мало —

У меня и так их много есть.

Я в любом могу присниться виде,

Скажем, в виде снега и дождя,

Или на коне горячем сидя,

Эскадрон летучий в бой ведя.

Хочешь — стану юношей прекрасным,

Хочешь — благородным стариком,

Хочешь — сыром обернусь колбасным,

А не хочешь — плавленым сырком.

Иль, принявши образ чайной розы,

У Хафиза взятый напрокат,

Я вплыву в твои ночные грезы,

Источая дивный аромат.

Я войду в твой сон морским прибоем,

Шаловливым солнечным лучом…

Спи зубами, милая, к обоям

И не беспокойся ни о чем.

1982

„Ну сколько можно о говне…“

Ну сколько можно о говне,

Давайте лучше обо мне.

1997

„Ну ты делов наделал, Билл…“

Ну ты делов наделал, Билл,

Все Штаты на уши поставил,

Ты дядю Сэма оскорбил,

Который самых честных правил.

Вообще-то я и сам не прочь,

Но надо ж меру знать при этом,

Ведь у тебя жена и дочь

Плюс дом с Овальным кабинетом.

Вот наш, смотри, себя блюдет,

Он, правда, возрастом постарше.

Ему и в мысли не придет

Нырять под юбку секретарше.

И ты б два срока оттрубил,

Не погори на той Левински.

Похоже, Билл, твой час пробил.

А не веди себя по-свински!

1998

О вдохновении

Чтобы написать стихотворение,

Кроме авторучки и листа,

Требуется также вдохновение,

Без него не выйдет ни черта.

Вдохновенье — штука ненадежная,

Есть оно — валяй себе строчи,

Не пришло, что вещь вполне возможная, —

И хана, хоть лбом об стол стучи.

Чтобы было все по справедливости,

Чтобы мог поэтом каждый стать,

Мы должны не ждать от музы милости,

А за горло побыстрей хватать.

Стихотворство — дело всенародное,

Каждому второму по плечу.

Не пора ли сеть водопроводную

Подвести к кастальскому ключу?

1983

„О чем мечтаешь ты, товарищ…“

О чем мечтаешь ты, товарищ,

Когда в рассветный тихий час

Себе яйцо на кухне варишь,

Включив для этой цели газ?

В каких ты эмпиреях реешь,

Когда, на завтрак съев яйцо,

Электробритвой „Харьков“ бреешь

Еще не старое лицо?

Какие жгучие проблемы

Терзают твой пытливый мозг

В тот миг

Когда посредством крема

На обувь ты наводишь лоск?

Какой пленительной надеждой

Ты тешишь мысленный свой взор,

Когда, окутав плоть одеждой,

Упругим шагом меришь двор?

Мой друг,

Мой брат,

Мой современник,

Что мне сказать тебе в ответ?

Конечно, плохо жить

Без денег.

А где их взять,

Когда их нет?

1983

„О, дай воспеть мне силы, муза…“

О, дай воспеть мне силы, муза,

Как натянули мы француза,

Последний ухвативши шанс,

В тот славный день на Стад де Франс.

Мы долго молча отступали,

Очки теряя на бегу,

И, наконец, туда попали,

О чем при детях не могу.

Но тут пружина распрямилась,

И, катастрофу упредив,

Явил Господь внезапно милость,

Свое наличье подтвердив.

Ликуй, великая Россия!

Твои отважные сыны,

Полураздетые, босые,

Не абы как, не хоть бы хны,

Но в самом логове злодея

Ему вогнали в сердце кол.

Так славься ж, Русская идея,

Под гордым именем Футбол.

1999

„Об отношении к Курилам…“

Об отношении к Курилам

Мы все задуматься должны,

Оно является мерилом

Гражданской совести страны.

Иной из нас в душевной лени

Нет-нет, да и махнет рукой,

Отдать, мол, их к едрене фене,

Один хрен пользы никакой.

Но гневно голос возвышая,

Я так скажу ему в ответ:

— Возможно, польза небольшая,

Но и вреда большого нет.

Пускай политики решают,

Не будем в это дело лезть.

А мне Курилы не мешают,

И пусть уж будут, раз уж есть.

„Об этом, товарищ, не вспомнить нельзя…“

Об этом, товарищ, не вспомнить нельзя,

А вспомнить не стоит труда.

В одном комитете служили друзья,

Центральным он звался тогда.

Советский народ они дружно вели

Под знаменем взад и вперед

И даже представить себе не могли,

Что фишка другая попрет.

Внезапно штурвал отпустил рулевой,

О чем-то задумавшись вдруг,

И судно накрыло волной штормовой,

И все потемнело вокруг.

И оба покинули борт корабля,

Но каждый на шлюпке своей,

Но что характерно — опять у руля

Встал каждый из наших друзей.

Обоих года не согнули дугой,

Лишь только добавив седин,

И в полном порядке один и другой,

И каждый себе господин.

И все, чем мужчине пристало блистать

В избытке у каждого есть —

Красивое имя, высокая стать,

Ум, совесть, короче, и честь.

„Одиноко брожу средь толпы я…“

Одиноко брожу средь толпы я

И не вижу мне равного в ней.

До чего же все люди тупые,

До чего же их всех я умней.

Все другие гораздо тупее,

Нет такого, чтоб равен был мне.

Лишь один себе равен в толпе я.

Лишь один. Да и то не вполне.

1996

„Она лежала на кровати…“

Она лежала на кровати,

Губу от страсти закусив,

А я стоял над ней в халате,

Ошеломительно красив.

Она мою пыталась шею

Руками жадными обнять,

Ей так хотелось быть моею.

И здесь я мог ее понять.

1992

„Они неделю тут трендели…“

Они неделю тут трендели,

А мы неделю напролет

У телевизоров сидели

И вслух гадали, чья возьмет.

А в довершение картины

У них в мозгу возник сюжет,

Как к ним из знойной Аргентины

Приедет доктор Пиночет.

А мы по вековой привычке,

От дедов перешедшей в нас,

Смели с прилавков соль и спички

И мыла взяли про запас.

Не первый раз нас тут обули,

И все бы было ничего,

Но что хохлам в футбол продули —

Вот что обиднее всего!

„Опа-опа-опа-опа…“

Опа-опа-опа-опа,

Ламца-дрица-гоп-ца-ца!

Веселись-гуляй Европа!

Жди, Америка, конца!

Пролетел я мимо кассы,

Не касаяся земли,

Ой, вы, баксы, мои баксы,

Как меня вы подвели!

А копил бы, скажем, евро,

Как практичные друзья,

Ан, глядишь, и стал бы первый

На деревне парень я.

2002

Опять к NN

И за что такую тлю

Я, козел, тебя люблю?

1992

Орёл

Такого, блядь, как я орла

Мир сроду не видал!

Я „спрайт“ херачил из горла

И „твиксом“ заедал.

2002

„Оставил мясо я на кухне…“

Оставил мясо я на кухне,

А сам пошел в консерваторию,

Оно возьми да и протухни,

Такая вышла с ним история.

Но над утратой я не плачу

И на судьбу роптать не смею,

Ведь стал духовно я богаче,

Хотя физически беднее.

1989

„От униженья и обиды…“

От униженья и обиды

Тряслась страна буквально вся,

Следя, как прихвостни Фемиды

Сломить пытались Михася.

Но не дождался враг добычи,

И показав Фемиде хрен,

Откинулся намедни с кичи

Простой российский бизнесмен.

И снова дышится легко нам,

И сердце рвется к облакам,

Наш бизнес чист перед законом,

Поскольку он в законе сам.

1999

„Ответь мне, искусственный спутник Земли…“

Ответь мне, искусственный спутник Земли,

Продукт необузданной мысли,

Зачем ты летаешь от дома вдали

В космической гибельной выси?

Зачем ты, вводя в искушенье Творца

Своим вызывающим видом,

В любую минуту дождаться конца

Рискуешь при встрече с болидом?

Затем я летаю от дома вдали,

Чертя за кривою кривую,

Чтоб темные силы вовек не смогли

Войну развязать мировую.

Чтоб мать в колыбели качала дитя,

Не ведая грусти-печали,

Чтоб девы венки из ромашек сплетя,

Их юношам пылким вручали.

Спасибо тебе, мой искусственный друг,

Иного не ждал я ответа,

Летай же и дальше планеты вокруг

Со скоростью звука и света,

А если когда-нибудь вниз упадешь,

Лишившись физической силы,

Навеки Советской страны молодежь

Запомнит твой облик красивый.

1988

„Отвратительно, страшно, мохнато…“

Отвратительно, страшно, мохнато,

Воплощая всемирное зло,

На восток расширялося НАТО

И до нас невзначай доползло.

Над страною нависло зловеще,

Заслонивши нам солнечный свет,

И зажало в железные клещи,

От которых спасения нет.

Мы тут сеяли мирно и жали,

Добиваясь рекордов в труде,

На соседей мы зла не держали,

Мы добром их держали в узде.

Достигали совместных успехов

И кормили их щедрой рукой,

Всяких разных поляков да чехов,

Что сдались нам незнамо на кой.

А теперь эти самые братья,

Не вернув миллиардных долгов,

Жадной сворой рванулись в объятья

Наших общих недавних врагов.

А раз так, мы должны, я считаю

Как один всей великой страной,

Обратив свои взоры к Китаю,

Повернуться к Европе спиной.

И, слегка наклонившись при этом,

Брючный пояс ослабить чуток…

Что и явится лучшим ответом

Расширеньям любым на восток.

1997

Отец и сын

— Скажи мне, отец,

Что там в небе горит,

Ночной озаряя покров?

— Не бойся, мой сын,

Это метеорит —

Посланец далеких миров.

— Я слова такого не слышал, отец,

И мне незнакомо оно,

Но, чувствую, свету приходит конец

И, стало быть, нам заодно.

— Не бойся, мой милый,

Авось пронесет,

Не даст нас в обиду Господь,

Он наши заблудшие души спасет,

А если успеет — и плоть.

— А вдруг не успеет?

Отец, я дрожу,

Сковал меня гибельный страх.

— Уж больно ты нервный, как я погляжу,

Держи себя, сын мой, в руках.

— Отец, он все ближе,

Минут через пять

Наступит последний парад,

Не в силах я больше на месте стоять,

Настолько здоровый он, гад!

— Не бойся, мой сын,

Я когда-то читал,

Теперь уж не помню когда,

Что это всего лишь железный металл,

Отлитый из вечного льда.

— С небесным железом, отец, не шути,

С обычным-то шутки плохи,

Похоже, что нету другого пути,

Давай-ка рванем в лопухи.

— В какие, мой сын?

— Да вон, за бугром,

Отсюда шагах в двадцати.

Да что ты стоишь,

Разрази тебя гром!

Нам самое время идти.

— Скажу тебе, сын,

Как тунгусу тунгус,

Чем шкуру спасать в лопухах,

Я лучше сгорю, как последний Ян Гус,

И ветер развеет мой прах.

Найду себе гибель в неравном бою,

Прости, коли был я суров,

Дай, сын, на прощанье мне руку твою.

— Как знаешь, отец.

Будь здоров.

1985

„Откровенно говоря…“

Откровенно говоря,

После выпада такого,

Я б на месте главаря

Тоже кликнул постового.

Но чуток повременив,

Пусть их, думаю, бранятся,

Нам-то с вами что до них,

Что ли нечем нам заняться?

Будем живы — не помрем,

Подскребемся по сусекам,

Что с царем, что с главарем,

Лишь бы только не с генсеком.

Палехская роспись

Озаряя ярким светом

Вековую темноту,

Едет по небу ракета

С человеком на борту.

Человек с научной целью

Из ракеты смотрит вниз,

Вот уж ровно две недели,

Как он в воздухе повис.

В рамках заданной программы

Дни и ночи напролет

Он в пролет оконной рамы

Наблюдение ведет

Из глубин межзвездной бездны.

Через толстое стекло

Ископаемых полезных

Он фиксирует число.

Независимый как птица,

Он парит на зависть всем

И на землю возвратиться

Не торопится совсем.

Но когда придет команда

Прекратить ему полет,

Приземлится там, где надо,

И домой к себе пойдет.

1985

Пастораль

Гляжу в окно. Какое буйство красок!

Пруд — синь,

Лес — зелен,

Небосклон — голуб.

Вот стадо гонит молодой подпасок,

Во рту его златой сияет зуб.

В его руках „Спидола“ именная —

Награда за любимый с детства труд.

Волшебным звукам

Трепетно внимая,

Ему вослед животные идут.

На бреге водоема плачет ива,

Плывет по небу облаков гряда,

Симптом демографического взрыва —

Белеет аист

В поисках гнезда.

Младые девы

Пестрым хороводом

Ласкают слух,

А также тешат глаз…

Все это в сумме

Дышит кислородом,

А выдыхает — углекислый газ.

1985

Пастораль-2

Как увидишь над пашнею радугу —

Атмосферы родимой явление,

Так подумаешь, мать твою за ногу

И застынешь в немом изумлении.

Очарован внезапною прелестью,

Елки, думаешь, где ж это, братцы, я?

И стоишь так с отвисшею челюстью,

Но потом понимаешь: ДИФРАКЦИЯ.

1995

Песенка о бесхвостой кобыле

Печальна и уныла

По улице села

Бесхвостая кобыла

Бессмысленно брела.

В глазах ее застыла

Безбрежная печаль,

И было всем кобылу

Ни капельки не жаль.

„Тому, кто в жизни этой

Родился без хвоста,

Пути другого нету,

Чем вниз сигать с моста“.

Так думала кобыла,

Соломинку грызя,

И так ей тошно было,

Что передать нельзя.

Вы, лошадь, зря раскисли,

Вы, лошадь, не правы,

Вам нужно эти мысли

Прогнать из головы.

Замечу по секрету,

Что выход очень прост —

Достаточно поэту

Пришить кобыле хвост.

И тут же к вам вернется

Былая красота,

И счастье улыбнется

Вам с кончика хвоста.

1984

Песнь

Словно коршун в синем небе,

Кружит серый самолет.

А во ржи, срывая стебель,

Дева юная поет.

Песнь ее летит с мольбой

В неба кумпол голубой,

И слова ее просты,

Как репейника цветы:

„Летчик, летчик, ты могуч,

Ты летаешь выше туч,

Ты в воздушный океан

Устремляешь свой биплан.

Гордо реешь в облаках ты,

Распыляя химикаты.

Ты возьми меня с собой

В неба кумпол голубой.

Там в ужасной вышине

Ты поженишься на мне.

Обязательно должна

Быть у летчика жена!“

Но не слышит авиатор

Девы пламенный напев.

От вредителей проклятых

Опыляет он посев,

Чтоб не смел коварный враг

Портить наш могучий злак.

1982

Песнь о юном кооператоре

Сраженный пулей рэкетира,

Кооператор юных лет

Лежит у платного сортира

С названьем гордым „туалет“.

О перестройки пятом годе,

В разгар цветения ея,

Убит при всем честном народе

Он из бандитского ружья.

Мечтал покрыть Страну Советов,

Душевной полон чистоты,

Он сетью платных туалетов,

Но не сбылись его мечты.

На землю кровь течет из уха,

Застыла мука на лице,

А где-то рядом мать-старуха,

Не говоря уж об отце,

Не говоря уже о детях

И о жене не говоря…

Он мало жил на этом свете,

Но прожил честно и не зря.

На смену павшему герою

Придут отважные борцы

И в честь его везде построят

Свои подземные дворцы.

1989

„Печален за окном пейзаж…“

Печален за окном пейзаж,

Как песня должника,

Но, тем не менее, он наш,

Советский он пока.

И мы его не отдадим

Ни НАТО, ни ОПЕК,

Покуда жив хотя б один

Непьющий человек.

1989

Пират дядя Петя

Дядя Петя, мамин брат,

По профессии пират,

Из-за слабого здоровья

Падал в обморок от крови,

А от качки килевой

Целый день ходил не свой.

Если дружный экипаж

Судно брал на абордаж,

Где был храбрый дядя Петя?

Ну конечно, в лазарете.

И пока свистели пули,

Потихоньку ел пилюли.

И, заслышав пушек гром,

Пил не ром, как все, а бром.

Но когда он в отпуск свой

Приезжал к себе домой,

То, едва надев камзол,

Становился дик и зол.

Он по городу гулял

И по вывескам стрелял,

На высоких каблуках

С острой саблею в руках.

1980

Плач по атаману

Гей ты, Петр Афанасьич,

Удалой наш куренной,

Ты лежишь, упавши навзничь,

Из груди сочится гной.

По Донской степи ковыльной

Стелет сотня злой намет,

Телефон звонит мобильный,

Друга милого зовет.

Аль и впрямь даешь ты дуба,

Сердце греючи врагу,

Так кому ж теперь мы „любо!“

Грянем хором на кругу?

Кто, коня огревши плетью,

Рубанет жида сплеча

В атаманском кабинете

Под портретом Ильича?

Вороной твой „шестисотый“

Над тобой копытом бьет.

Весь ты век прожил босотой,

Все отдал ты за народ.

Ты весь Дон прошел с боями,

А оставил по себе

Лишь недвижимость в Майами

Да расписку в КГБ.

1998

Пловец

Плывет пловец в пучине грозной моря,

Разбился в щепки ненадежный плот,

А он себе плывет, с волнами споря,

Плывет и спорит, спорит и плывет.

Над ним горят бесстрастные Плеяды,

Под ним ставрида ходит косяком,

А он, считай, шестые сутки кряду

Живет в открытом море босиком.

В морской воде процент высокий соли,

К тому ж она довольно холодна.

Откуда в нем такая сила воли,

Что он никак достичь не может дна?

Быть может, воспитание причиной?

А может быть, с рожденья он такой?

Факт тот, что с разъяренною пучиной

Он борется уверенной рукой.

Он будет плыть,

Покуда сердце бьется,

Он будет плыть,

Покуда дышит он,

Он будет плыть,

Покуда не спасется

Либо не будет кем-либо спасен.

1985

„Подайте, граждане, поэту!..“

Подайте, граждане, поэту!

Ему на гордость наплевать.

Гоните, граждане, монету,

Поэтам нужно подавать.

Остановись на миг, прохожий,

И очи долу опусти —

Перед тобой посланник Божий,

Поиздержавшийся в пути.

Отброшен силой центробежной

За социальную черту,

Сидит он в позе безмятежной

На трудовом своем посту.

Под ним струя,

Но не лазури,

Над ним амбре —

Ну нету сил.

Он, все отдав литературе,

Сполна плодов ее вкусил.

Гони, мужик, пятиалтынный

И без нужды не раздражай.

Свободы сеятель пустынный

Сбирает скудный урожай.

1987

Подражание древним (гекзаметры)

Вот и настало оно — время великих свершений,

Вот и настало оно, вот и настало оно…

Цивилизованный строй кооператоров Ленин

Нам завещал уходя, свет за собой погасив.

„Сталина личности культ много принес нам несчастий“ —

Так мне в селенье одном мудрый поведал старик.

Тут кое-где на местах разные мненья бытуют,

Это, товарищи, нас с вами смущать не должно.

„Надо почаще бывать нам в трудовых коллективах“ —

Так мне в селенье одном мудрый поведал старик.

Тот же поведал старик, что масоны во всем виноваты.

В чем-то, товарищи, да, но далеко не во всем.

Ельцин, Коротич, Попов, Сахаров, Гранин, Заславский,

Власов, Станкевич, Дикуль, Друцэ, Собчак, Горбачев.

Мазуров, Гроссу, Белов, Карпов, Масол, Родионов,

Червонопиский, Патон, Гвоздев, Касьян, Горбачев.

Есть преимущество у однопартийной системы,

Но в чем оно состоит, смертному знать не дано.

1989

Подражание тезке

Все черней мой становится юмор

Год от года и день ото дня.

Я вчера чуть от смеха не умер,

Когда вы хоронили меня.

Подражание французскому

Один кюре, слуга усердный Бога,

Известный благочестием своим,

Решил купить французского бульдога.

Откладывая каждый день сантим,

К страстной неделе накопил он сумму,

Которая позволила кюре

Приобрести породистую суку.

Он сколотил ей будку во дворе,

Купил ошейник из мягчайшей кожи

И красоты нездешней поводок.

О, если б знал он, милостивый Боже,

Какую шутку с ним сыграет рок!

Раз в воскресенье, отслуживши мессу,

Узрел кюре, придя к себе домой,

Что тварь, поддавшись наущенью беса,

Кусок стащила мяса.

— Боже мой! — Вскричал святой отец

И в гневе диком,

Забыв когда-то данный им обет,

Весь почернел и с искаженным ликом

Сорвал висящий на стене мушкет.

И грянул выстрел по законам драмы,

А вечером, когда взошла звезда,

Он во дворе киркою вырыл яму

И опустил собачий труп туда.

Смахнув слезу и глянув исподлобья

На дело обагренных кровью рук,

Соорудил он скромное надгробье

И незабудки посадил вокруг.

Потом кюре передохнул немного

И высек на надгробье долотом:

„Один кюре, слуга усердный Бога…“

А дальше всё, что с ним стряслось потом.

Перевод с русского сперва на французский, а потом обратно на русский. 1984

„Поймали арабы еврея…“

Поймали арабы еврея

И стали жестоко пытать,

А ну, говори нам скорее,

Как звать тебя, мать-перемать.

Коль скажешь, дадим тебе злата,

Оденем в шелка и парчу,

Подарим портрет Арафата,

Короче, гуляй — не хочу.

Не скажешь — живым не надейся

Тюремный покинуть подвал.

Но имя герой иудейский

Сиона врагам не назвал.

Молчал до последнего вздоха,

Как те ни пытали его,

Он „р“ выговаривал плохо

И очень стеснялся того.

1990

Попытка к тексту

Снег падал, падал и упал,

На юг деревья улетели,

Земли родной в здоровом теле

Зимы период наступал.

Проснулись дворников стада,

К рукам приделали лопаты

И, жаждой действия объяты,

На скользкий встали путь труда.

Зима входила в существо

Вопросов, лиц, организаций

И в результате дней за двадцать

Установился статус-кво.

Застыл термический процесс

На первой степени свободы…

Зимы ждала, ждала природа,

Как Пушкин отмечал, А. С.,

И дождалась…

1987

„Порой мне кажется, как будто…“

Порой мне кажется, как будто

Вы в грезе мне являлись где-то,

Во что-то легкое обута,

Во что-то светлое одета.

С ленивой грацией субретки,

В призывной позе нимфоманки

Сидели вы на табуретке,

Лежали вы на оттоманке.

Причем ну ладно бы сидели,

Да пес с ним — хоть бы и лежали,

Но не меня в виду имели

И не меня в уме держали.

И не унизившись до просьбы,

Я вас покинул в экипаже,

Хотя и был совсем не прочь бы

И даже очень был бы даже.

1996

Портрет

На стене висит картина,

Холст, обрамленный в багет,

Нарисован там мужчина

Тридцати примерно лет.

У него густые брови

И холеные усы,

Он отменного здоровья

И невиданной красы.

На груди его медали

В честь немыслимых побед.

Да, друзья,

Вы угадали,

Это мой висит портрет.

1981

„Посмотришь с вниманьем вокруг…“

Посмотришь с вниманьем вокруг

Не то что б с холодным, но все же,

Перо выпадает из рук,

Мороз продирает по коже.

Народ, закусив удила,

Ни страха не знает, ни меры,

Такие творятся дела,

Такие вершатся карьеры.

Словесности русской служить,

Призванье, понятно, святое,

Но хочется бабки вложить

Порою во что-то крутое.

Да что ж мне, в натуре, слабо

Служенье вконец не бросая,

Рабов продавать, как Рембо,

Курей разводить, как Исаев?

Но нет, не унижу стило,

De-lux свой раздолбанный т. е.

Мне бабки крутить западло,

Поскольку я нации совесть.

1996

Похвала движению

О. Чугай

По небу летят дирижабли,

По рельсам бегут поезда,

По синему морю корабли

Плывут неизвестно куда.

Движенье в природе играет

Большое значенье, друзья,

Поскольку оно составляет

Основу всего бытия.

А если в процессе движенья

Пройдешь ты, товарищ, по мне,

То это свое положенье

Приму я достойно вполне.

И, чувствуя вдавленной грудью

Тепло твоего каблука,

Я крикну: „Да здравствуют люди,

Да будет их поступь легка!“

1979

„Похоже, день критический…“

Похоже, день критический

Тот самый наступил,

И к жизни политической

Я резко поостыл.

Напрасны все старания,

Угас былой запал,

Исчезло вдруг желание,

И тонус враз упал.

Прочь, прочь, структуры властные,

Объелся вами всласть,

В объятья ваши страстные

Мне больше не упасть.

Нет более поганого

Удела, чем в кровать

Пустить к себе Зюганова

С Чубайсом ночевать.

На ниве политической

Нет сил уже служить.

Отныне эротической

Я жизнью стану жить!

„Похоже, чувствую, не врут…“

Похоже, чувствую, не врут

Глубокой старины преданья —

Способен стать обычный фрукт

Предметом самовозгоранья.

Жаль, забывает кое-кто

И кое-где у нас порою,

Про то, как яблоко (не то)

Сгубило ненароком Трою.

Непрочен мир, что нам дарим,

Он хрупок и местами тонок,

В нем может мирный мандарин

Рвануть сильней, чем сто лимонок.

И пусть я цитрусы люблю,

Но личный интерес отринув,

Я зубы намертво сцеплю,

Но обойдусь без мандаринов.

Я за Содружество боюсь.

Вопрос поставлен — или-или.

Без мандаринов перебьюсь,

Чтоб нас они не перебили.

Поэт и Муза

Поэт (мечась по комнате)

Опять в душе пожар бушует

И пальцы тянутся к перу.

Ужель сегодня напишу я

Стихотворенье ввечеру?

Ужель наитие проснется,

Чтоб с уст немых

Сорвать печать?

Ужель, как прежде, содрогнется

В ответ центральная печать?

Появляется Муза. Подходит к Поэту, кладет ему ладонь на лоб.

Муза

Ах, полно, друг мой,

Успокойся,

Не расточай свой скромный дар.

Водой холодною умойся,

Глядишь, уляжется пожар.

Глаза горят,

Власы подъяты,

Несутся хрипы из груди…

Сними с себя шлафрок измятый

И срочно в ванную поди.

Там под струей упругой душа

Недуг твой снимет как рукой,

И вновь в израненную душу

Войдет целительный покой.

Поэт (отпрянув)

Чур-чур! Изыди! Сгинь, виденье!

Растай! Исчезни без следа!

Наперекор тебе сей день я

Вкушу желанного плода.

Ты, словно камень, тяжким грузом

Висишь на шее у меня.

Нет, ты не муза,

Ты — обуза.

Коня!

Подайте мне коня!

Муза (в сторону, встревоженно)

Совсем свихнулся бедный малый!

Последний разум в нем угас.

Еще мгновенье — и, пожалуй,

Сюда заявится Пегас.

Опять носиться до рассвета,

Пути не ведая во тьме…

Ах, эти чертовы поэты!

У них одно лишь на уме.

В моем ли возрасте почтенном,

Пустившись в бешеный галоп,

Скакать с безумцем дерзновенным

Всю ночь

Того лишь ради, чтоб

Пяток-другой четверостиший

Под утро из себя, кряхтя,

Он выжал?

(Поворачиваясь к Поэту)

Эй, нельзя ль потише?

Ведь ты не малое дитя,

И потакать твоим причудам

Моей охоты больше нет.

Иди-ка спать,

Давай отсюда,

А я закрою кабинет.

Поэт

Молчи, проклятая старуха!

Твой рот беззуб,

Твой череп гол!

Коль моего коснулся слуха

Испепеляющий глагол,

Ничто сдержать меня не сможет!

Все поняла?

Тогда вперед!

Муза (в сторону)

Ну, что вы скажете?

О боже,

Из всех щелей безумство прет!

Я не хотела, право слово,

Его губить во цвете лет,

Но, видно, выхода иного

В подобном положенье нет.

(Наполняет стоящий на столе бокал вином, незаметно подсыпая в него яд. Затем протягивает Поэту)

Ну что ж, согласна.

И в дорогу

С тобой мы тронемся сейчас.

Глотни, мой друг, вина немного,

Пока не подоспел Пегас.

Поэт (поднимая бокал)

Вот так давно бы!

Неужели

Нельзя нам было без помех

Отправиться к заветной цели?

За мой успех!

(Пьет)

Муза (в сторону)

За наш успех!

ЗАНАВЕС

1984

Поэт и прозаик (А. Кабакову)

Квартира Прозаика. Появляется Поэт, приглашенный по случаю дня рождения хозяина.

Поэт (светясь)

Какие, друг мой, наши годы!

Нам генетические коды

Сулят на много лет вперед,

Что жизнь внутри нас не умрет.

Прозаик (брюзгливо)

Такие, друг мой, наши годы,

Что ломит кости от погоды,

И атмосферы перепад

Душевный нарушает лад.

Поэт (с идиотским энтузиазмом)

Какие, друг мой, перепады,

Когда стихов моих громады

И прозаический твой дар

В сердцах людей рождают пар!

Прозаик (сварливо)

Такие, друг мой, перепады,

Что большей нет душе отрады,

Чем, ноги войлоком обув,

Их водрузить на мягкий пуф.

Поэт (пламенея)

Какие, друг мой, наши ноги,

Когда бессмертье на пороге?

Оно звонит в дверной звонок,

Держа под мышкою венок.

Прозаик (страдальчески морщась)

Такие, друг мой, наши ноги,

Что не поднять мне с пуфа ноги,

А что касается венка,

То шутка явно не тонка.

Поэт (из последних сил)

Какие, друг мой, наши шутки!

Вставай, в прудах проснулись утки,

Заря за окнами горит

И радость в воздухе парит.

Прозаик (прислушиваясь к себе)

Такие, друг мой, наши шутки,

Что мне седьмые кряду сутки

Пищеварительный мой тракт

Не может краткий дать антракт.

Поэт (внезапно обмякнув)

Какие, друг мой, наши тракты!

Всего возвышенного враг ты.

До глубины душевных пор

Меня измучил этот спор.

(падает)

Прозаик (не меняя позы)

Такие, друг мой, наши тракты

Что частые со мной контакты

Иных служителей искусств

Лишить способны многих чувств.

Поэт (помертвевшими губами чуть слышно)

Какие?

Прозаик (с раздражением)

Такие.

ЗАНАВЕС

1985

„Прелюдией Баха хоральной…“

Прелюдией Баха хоральной

Наполнив квартиры объем,

Душой ощущаю моральный

Последнее время подъем.

Казалось всегда — на фига нам

Унылый напев немчуры,

А ныне, пленен Иоганном,

Иные постиг я миры.

За ангелов дивное пенье

У райских распахнутых врат,

За дивные неги мгновенья

Спасибо, далекий камрад.

Затянут рутины потоком,

Воюя за хлеба кусок,

Я редко пишу о высоком,

Хотя интеллект мой высок.

Но чувствую в области паха

Предательский я холодок,

Едва лишь прелюдии Баха

Заслышу протяжный гудок.

1999

„Привет тебе, мой друг Виталий…“

В. Шленскому

Привет тебе, мой друг Виталий,

Во глубину сибирских руд,

Где отмерзает гениталий,

Настолько местный климат крут.

В столице нынче перестройка,

Народ совсем сошел с ума,

Лишь я незыблемо и стойко

Торчу по пояс из дерьма.

И верхней частию своею,

Которой имя — голова,

Стихи слагаю как умею,

А я умею хорошо.

Так приезжай скорей в столицу

Великой родины моей,

Там всюду радостные лица,

А посредине — Мавзолей.

Там целый день гремят салюты,

Там в магазинах колбаса,

Там можно щупать за валюту

Продажных женщин телеса.

Но в этом нет нам интереса,

Ведь наша нравственность тверда —

И ты, уверен, не повеса,

И я им не был никогда.

Писать кончаю, душат слезы,

Ведь я слезлив, имей в виду,

Читатель рифмы ждет „колхозы“,

А я тебя, Виталий, жду.

1987

Приглашение в Мытищи

Г. Кружкову

Если дома нету пищи,

Газа, света и воды —

Приезжайте к нам в Мытищи,

Полчаса до нас езды.

Вас накормят, и напоят,

И оставят ночевать,

Обогреют, успокоят,

Руки будут целовать.

Все недуги вам излечат,

Все условья создадут,

И работой обеспечат,

И семьей обзаведут.

И детей пристроят в ясли,

Как родятся, сей же час,

Словно сыр, кататься в масле

Вы здесь будете у нас.

А когда на этом свете

Вы устанете душой,

Напечатают в газете

Некролог про вас большой.

Место тихое подыщут,

Добрым словом помянут,

Приезжайте к нам в Мытищи

Хоть на несколько минут!

1988

Про искусство

Искусство — достоянье масс

И достижение природы.

Оно сияет, как алмаз,

Когда его почистишь содой.

Оно не терпит суеты

И в то же время —

Волокиты.

Его прекрасные черты

Для всех желающих открыты.

Оно вести способно в бой

И может вывести

Из строя.

Оно растет само собой,

Как бюст

На родине героя.

„Ars longa, vita brevis est“ —

Сияет надпись горделиво.

Кто не работает — не ест.

И это очень справедливо!

1983

Про любовь

Желаю восславить любовь я,

Хвалу вознести ей сполна.

Полезна она для здоровья,

Приятна для сердца она.

Любовь помогает в работе,

Любовь согревает в быту,

Наш дух отрывая от плоти,

Бросает его в высоту.

И дух наш по небу летает,

Как горный орел все равно,

То крылья свои распластает,

То ринется камнем на дно,

То тайны познает Вселенной,

То съест на лету червяка —

Отважный, как будто военный,

Привольный, как Волга-река,

Взирая с высот равнодушно

На трудности местных властей,

Парит он в пространстве воздушном,

Охвачен игрою страстей.

А не было б в мире любови,

Сидел бы, забившись в углу,

Поскольку подобных условий

Никто не создал бы ему.

1984

Про Петра (опыт синтетической биографии)

Люблю Чайковского Петра!

Он был заядлый композитор,

Великий звуков инквизитор,

Певец народного добра.

Он пол-России прошагал,

Был бурлаком и окулистом,

Дружил с Плехановым и Листом,

Ему позировал Шагал.

Он всей душой любил народ,

Презрев чины, ранжиры, ранги,

Он в сакли, чумы и яранги

Входил — простой, как кислород.

Входил, садился за рояль

И, нажимая на педали,

В такие уносился дали,

Какие нам постичь едва ль.

Но, точно зная, что почем,

Он не считал себя поэтом

И потому писал дуплетом

С Модестом, также Ильичом.

Когда ж пришла его пора,

Что в жизни происходит часто,

Осенним вечером ненастным

Недосчитались мы Петра.

Похоронили над Днепром

Его под звуки канонады,

И пионерские отряды

Давали клятву над Петром.

Прощай, Чайковский, наш отец!

Тебя вовек мы не забудем.

Спокойно спи

На радость людям,

Нелегкой музыки творец.

1986

Про Семена

Есть у нас в квартире дядя,

Он известен в доме всем.

У него во лбу семь пядей.

На неделе пятниц семь.

Семимильными шагами

По квартире ходит он,

За семью живет замками

И зовут его Семен.

Про Федота

Был Федот хороший слесарь,

Им гордился весь завод,

„Вечный двигатель прогресса“

Называл его народ.

В цех придя без опозданья,

Он трудился день-деньской

И за смену три заданья

Выполнял одной рукой.

На Доске висел почета,

Был по шашкам чемпион,

И с идеей хозрасчета

Всей душой сроднился он.

Если б так и дальше длилось,

Стал бы он Герой Труда,

Но однажды приключилась

С нашим Федею беда.

Как-то раз в конце недели,

А точней, под выходной,

Он смотрел программу теле

На диване в час ночной.

И хоть ту программу кто-то

Окрестил невинно „Взгляд“,

Оказался для Федота

Этот „Взгляд“ страшней, чем яд.

Охмурили неформалы

Трудового паренька,

Стал читать он что попало,

Начиная с „Огонька“.

Из семьи уйдя рабочей,

Позабыв родной завод,

На тусовках дни и ночи

Он проводит напролет.

За версту бывает слышно,

Как подкуренный Федот

С диким криком „Хари Кришна!“

Вдоль по улице идет.

От его былого вида

Не осталось ничего,

Он вот-вот умрет от СПИДа,

И не только от него.

И не зря в народе люди

Меж собою говорят:

— Так с любым Федотом будет,

Кто программу смотрит „Взгляд“!

1988

„Провел я молодые годы…“

Провел я молодые годы

На лоне девственной природы,

Природы девственной на лоне,

Режима строгого на зоне.

На зоне строгого режима,

На фоне полного зажима

Считал закаты и восходы

В местах лишения свободы.

И все моральные уроды,

И все духовные кастраты

Со мной считали те восходы,

Со мной считали те закаты.

И покидая мир греховный,

Перемещался в мир астральный

То вдруг один кастрат духовный,

То вдруг другой урод моральный.

1992

Прогулка на два оборота

„Я не был никогда в Австралии,

Где молоко дают бесплатно,

Где, может быть, одни аграрии

Да яблоки в родимых пятнах.“

Ю. Арабов „Прогулка наоборот“

Я не был никогда в Монголии,

Где от кумыса нету спасу,

Где круглый год цветут магнолии,

Согласно сообщеньям ТАССа.

Там что ни житель — то монгол,

А что ни лошадь — то Пржевальского,

Там все играют в халхинбол,

Но из ключа не пьют кастальского.

Я не был никогда в Венеции —

Шамбале кинематографии,

Где драматургов нету секции,

Что в переводе значит — мафии.

Там время сжато, как пропан,

И вечность кажется минутою,

Там чуть не помер Томас Манн,

А может, Генрих — я их путаю.

Я не бывал в стране Муравии,

Где ям не меньше, чем ухабов,

Я также не бывал в Аравии,

Ну что ж, тем хуже для арабов.

Но я бывал в Голопобоево,

Чьи жители клянут Арабова,

Раскаты дикой лиры коего

Лишает их рассудка слабого.

Там низок уровень культуры

И редко слышен детский смех.

Ты лучше их не трогай, Юра,

Убогих, Юра, трогать грех.

1989

„Промышленность не может быть тяжелой…“

Промышленность не может быть тяжелой.

Ей надлежит быть легкой и веселой.

1997

„Прости-прощай, ушедший век двадцатый…“

Прости-прощай, ушедший век двадцатый,

Здорово-здравствуй, двадцать первый век!

Я поздравляю с грандиозной датой

Сограждан, современников, коллег.

Столетия итоги подбивая,

Отмечу, что народ непобедим,

Уверен, что нас вывезет кривая

Из места, где мы столько лет сидим.

И мы, едва сведя концы с концами,

Задравши хвост победною трубой,

Рванемся вновь на тройке с бубенцами,

Оставив все народы за собой.

Что вам сказать в конце тысячелетья?

Тысячелетье в целом удалось.

Дай Бог, чтоб не последним было третье,

А там и дальше пронесет, авось.

„Просыпаюсь с бодуна…“

Просыпаюсь с бодуна,

Денег нету ни хрена.

Отвалилась печень,

Пересохло в горле,

Похмелиться нечем,

Документы сперли,

Глаз заплыл,

Пиджак в пыли,

Под кроватью брюки.

До чего ж нас довели

Коммунисты-суки!

1991

Прощание

Попрощаемся, что ли, родная,

Уезжаю в чужие края.

Эх, кровать ты моя раскладная,

Раскладная подруга моя!

Не стираются в памяти даты,

Знаменуя истории ход.

Я купил тебя в семьдесят пятом

У Петровских тесовых ворот.

Дело было двадцатого мая,

Запоздалой московской весной.

Чем ты мне приглянулась, не знаю,

Но вполне допускаю — ценой.

Пусть не вышла ты ростом и статью,

Нет причины о том горевать,

Ты была мне хорошей кроватью,

Это больше, чем просто кровать.

Я не брошу тебя на помойку

И не сдам в металлический лом.

Пусть покрытая славою койка

Под музейным хранится стеклом.

И пока не остыла планета,

Свой последний свершив оборот,

У музея-кровати поэта

Будет вечно толпиться народ.

1987

Прощание матроса с женой

Уходит в плаванье матрос,

На берегу жена рыдает.

Его удача ожидает,

Ее судьба — сплошной вопрос.

На нем широкие штаны.

Он в них прошел огонь и воду,

Но моде не принес в угоду

Их непреклонной ширины.

На ней забот домашних груз,

Ночей бессонных отпечаток,

Да пара вытертых перчаток,

Да полкило грошовых бус.

Мгновений бег неумолим.

В преддверьи горестной разлуки

Она заламывает руки,

Расстаться не желая с ним.

Со лба откинув прядь волос,

В глаза его глядит с мольбою.

Перекрывая шум прибоя,

Целует женщину матрос.

И утерев бушлатом рот,

Он говорит, прощаясь с нею,

Что море вдаль его зовет,

Причем чем дальше, тем сильнее.

Матрос уходит в океан.

Его шаги звучат все глуше,

А женщина стоит на суше,

Как недописанный роман.

Мне эту сцену не забыть —

Она всегда передо мною.

Я не хочу матросом быть

И не могу — его женою.

1987

„Пусть продукты на исходе…“

Пусть продукты на исходе,

Пусть кончается вода,

Чувство юмора в народе

Не иссякнет никогда.

Даже смерть нам не помеха,

Ну а если вдруг помрем,

То, скорей всего, от смеха

С нашим дедом Щукарем.

Размышления о Японии

В Стране восходящего солнца,

Где сакура пышно цветет,

Живут-поживают японцы,

Простой работящий народ.

Живут они там и не тужат,

Японские песни поют,

Им роботы верные служат

И гейши саке подают.

Но водки при этом ни грамма

Не выпьет японец с утра.

Еще там у них Фудзияма —

Большая такая гора.

Там видео в каждой квартире,

Там на нос по десять „Тойот“.

Там сделать решил харакири,

Бери себе меч — и вперед.

Еще там у них император,

Проснувшись, является вдруг,

На нем треугольная шляпа

И серый японский сюртук.

И пусть там бывает цунами —

Японский народный потоп,

Но я вам скажу между нами,

Что все у японцев тип-топ.

Я зависти к ним не питаю,

Но все же обидно подчас,

Что нам до них — как до Китая,

А им — как до лампы до нас.

1989

Романс на двоих

Я спою о безумной любви,

О крушении хрупких надежд.

Ты, Колян, там фанеру вруби

Да высокие малость подрежь.

О прогулках по саду в ночи,

О луне, утонувшей в пруду,

Ты звучи, моя запись, звучи,

Я в тебя как-нибудь попаду.

О сияньи волос золотом,

О венке, что из роз тебе сплел…

Ты чего там, уснул за пультом?

Ты ж меня подставляешь, козел!

О губах твоих алых, как мак.

О зубах твоих белых, как лед.

Это ж крупная лажа, чувак,

Это ж с бабками полный пролет.

О словах, от которых я пьян,

О немеркнущем чувстве святом.

Все. Линяем отсюда, Колян,

За базар я отвечу потом.

Ряд допущений

Надену я пиджак в полоску,

Или, допустим, брюки в клетку.

Достану с понтом папироску,

Или, допустим, сигаретку.

Поеду к девушке любимой,

Или, допустим, нелюбимой,

Зовут ее, допустим, Риммой,

Или, допустим, Серафимой.

Куплю, допустим, два букета,

Гвоздик, допустим, и пионов,

Или, допустим, два билета

На фильм румынский про шпионов.

Скажу ей, будь моей женою,

Или, допустим, не женою.

Ты будешь счастлива со мною,

Или, допустим, не со мною.

Она в ответ позеленеет,

Или, допустим, покраснеет,

Или, допустим, почернеет —

Значенья это не имеет.

А после скажет, знаешь, Вася,

Или, допустим, знаешь, Петя,

Не для того я родилася

И не затем живу на свете,

Чтоб слушать мне такие речи,

А я на это ей отвечу:

Иди-ка ты заре навстречу,

И сам пойду заре навстречу.

1988

„С другом мы пошли к путанам…“

С другом мы пошли к путанам,

Там сказали: — от винта! — нам.

— За бумажные рубли

Вы бы жен своих могли.

1989

„С улыбкой мимолетной на устах…“

С улыбкой мимолетной на устах,

В поток различных мыслей погруженный,

Брожу порой в общественных местах,

Толпой сограждан плотно окруженный.

Как мне они физически близки,

Те, за кого пред небом я в ответе —

Солдаты, полотеры, рыбаки,

Саксофонисты, женщины и дети.

Предмет их лихорадочных надежд,

Весь замираю от стыда и муки,

Когда моих касаются одежд

Их грязные доверчивые руки.

Чем я могу помочь несчастным им,

Чего им ждать от нищего поэта,

Когда он сам отвержен и гоним,

Как поздний посетитель из буфета.

1990

„Свой путь земной на две прошедши трети…“

Свой путь земной на две прошедши трети,

Познав богатство, славу и гастрит,

Одно я понял — счастья нет на свете,

И зря народ насчет него шустрит.

1992

„Сгущалась тьма над пунктом населенным…“

Сгущалась тьма над пунктом населенным,

В ночном саду коррупция цвела,

Я ждал тебя, как свойственно влюбленным,

А ты, ты, соответственно, не шла.

Я жаждал твоего коснуться тела,

Любовный жар сжигал меня дотла,

А ты прийти ко мне не захотела,

А ты, смотрите выше, все не шла.

Полночный сад был залит лунным светом,

Его залил собою лунный свет.

Сказать такое — нужно быть поэтом,

Так написать — способен лишь поэт.

Поэт, он кратким должен быть и точным,

Иначе не поэт он, а фуфло.

Короче, я сидел в саду полночном.

А ты, как чмо последнее, не шло.

1994

Сделай сам

Из куска цветной бумаги,

Взявши ножницы и клей,

Если хватит вам отваги,

Можно сделать пять рублей.

Это слабая подмога

Вашим детям и жене,

Пять рублей совсем немного —

Деньги нынче не в цене.

Можно, правда, сделать десять,

Но и десять не спасут,

Ведь за это срок навесить

Может вам народный суд.

Чтоб могли вы с потрохами

Суд народный закупить,

Нужно деньги ворохами

Круглый год туда носить.

Так что, братцы, в этом деле

Торопиться не резон,

Раз решили делать деньги,

Надо делать миллион.

1989

Это стихотворение несколько потеряло актуальность из-за галопирующей инфляции. Однако Игорь Иртеньев оперативно отреагировал на изменение ситуации. Все-таки, имидж поэта-правдоруба обязывает:

Эти пламенные строки

Много лет тому назад,

Возведя себя в пророки,

Написал я наугад.

Но не знал, чем обернется

Мой финансовый прогноз,

Что настолько сковырнется

Деревянный наш с колес.

Предлагаю старой феньки

Обновленный вариант —

Раз решили делать деньги,

Надо делать миллиард.

1998

„Сияло солнце над Москвою…“

Сияло солнце над Москвою,

Была погода хороша,

И наслаждалася покоем

Моя уставшая душа.

Внезапно сделалось темно,

Затрепетали занавески,

В полуоткрытое окно

Ворвался ветра выдох резкий,

На небе молния зажглась

И долго там себе горела…

В вечернем воздухе, кружась,

По небу кошка пролетела.

Она летела, словно птица,

В сиянье грозовых огней

Над изумленною столицей

Великой Родины моей.

По ней стреляли из зениток

Подразделенья ПВО,

Но на лице ея угрюмом

Не отразилось ничего.

И, пролетая над Арбатом,

К себе вниманием горда,

Она их обложила матом

И растворилась без следа.

1980

Скороговорка

Три Петра и два Ивана,

Два Ивана, три Петра

Просыпались утром рано

И херачили с утра.

И завидовал им пьяным,

Двум Иванам, трем Петрам,

Трем Петрам и двум Иванам

Черной завистью Абрам.

1993

„Скрывали правду долго, но довольно!..“

Скрывали правду долго, но довольно!

Упала с глаз народа пелена.

Политика в России — алкогольна,

Не зря ее проводят с бодуна.

Но я ее такую одобряю,

Поддержку выражая ей свою

И в целом руководству доверяю,

Поскольку сам давно и прочно пью.

Ну я поэт, допустим, но любого

Спросите гражданина у ларька,

Он скажет, социальная основа

Политики как никогда крепка.

И лишний раз нас в этом убеждает,

Наполнив сердце радостным теплом

Тот факт, что это дело обсуждают,

Собравшись, честь по чести, за столом.

Случай в больнице (художественная быль)

Острым скальпелем хирург

Разрезал больного,

И узнал в несчастном вдруг

Он отца родного.

Бросил тот свое дитя

В жизни час суровый,

И вот много лет спустя

Свел их случай снова.

Инструмент в руках дрожит,

Сын глядит не видя,

Перед ним отец лежит

В искаженном виде.

Распростерся недвижим,

К жизни вкус утратив,

И не знает, что над ним

Человек в халате.

И не ведает того,

Что внутри халата

Сын находится его,

Брошенный когда-то.

Много лет искал отца

Он, чтоб расплатиться,

И нашел в конце конца

В собственной больнице.

Вот сейчас злодей умрет

От меча науки!

Но хирург себя берет

В золотые руки,

Ощущает сил прилив,

Все отцу прощает

И, аппендикс удалив,

К жизни возвращает.

Со стола отец встает,

Взор смущенный прячет,

Сыну руку подает

И от счастья плачет.

Мы не скажем, случай тот

Был в какой больнице.

Ведь подобный эпизод

В каждой мог случиться.

1987

Случай возле бани

Атос, Портос и Арамис

Однажды в баню собрались.

Они туда по вторникам ходили.

Атос принес с собой насос,

Портос — шампуня для волос,

А Арамис — мочалку (де Тревиля).

Стоял погожий банный день.

У Нотр-Дам цвела сирень,

А в Лувре тихо музыка играла.

И надо ж было в этот час

Случиться вдруг у банных касс

Гвардейцам господина кардинала.

Отвесив вежливый поклон,

Сказал гвардейцам дю Валлон,

Известный всем под именем Портоса:

— Я рад приветствовать вас здесь,

Но нам в парилку всем не влезть,

Там, господа, не хватит места просто.

Я предлагаю вам пока

Махнуть по кружечке пивка

Или по парку погулять немного,

А часиков примерно в пять

Вернетесь вы сюда опять

И парьтесь на здоровье, ради бога.

На что гвардеец де Жюссак,

Красавец в завитых усах,

Всегда подтянут, выбрит и надушен,

Ответил, взявшись за эфес:

— Раз в бане не хватает мест,

Придется, господа, вам мыться в душе.

В ответ на эту речь Атос

Мгновенно выхватил насос,

Портос — шампунь, а Арамис — мочало,

Встав в порядок боевой,

Атаковали вражий строй —

Решительность всегда их отличала!

Но в схватке ни один не пал —

По счастью, кто-то прочитал

Висевшее над входом объявленье:

„Сегодня в бане пару нет —

У нас котел не разогрет.

Месье, примите наши извиненья“.

Про это дело кардинал

Через миледи разузнал

И принял кардинальное решенье:

Чтоб понапрасну кровь не лить,

Он бани приказал закрыть,

А банщиков казнить для устрашенья.

1979

Случай на воде

Мощным взмахом поднимает…

Из песни

Степан Тимофеевич Разин,

Известный донской атаман,

Немало творил безобразий,

Особенно будучи пьян.

Однажды с крутой похмелюги

С ватагой он плыл по реке

На белом ушкуйничьем струге

С персидской княжною в руке.

Страшась атаманского гнева,

От ужаса бледная вся,

Дрожала несчастная дева,

Монистами робко тряся.

Плескалась медовая брага

Во фряжских черненых ковшах,

Лежала вповалку ватага,

Густым перегаром дыша.

Макая усы в ерофеич,

Хлеща за стаканом стакан,

Все слабже Степан Тимофеич

Удерживал девичий стан.

И после шестого стакана —

Пожалуй, что лишним был он —

Орлиные очи Степана

Смежил исторический сон.

Почуяв нехватку контроля,

Разжалась злодейка рука.

Печальна невольницы доля,

Не быть ей женой казака.

Напрасно хрипела бедняга

В надежде вниманье привлечь.

С оттягом храпела ватага

В ответ на шиитскую речь.

Агония длилась недолго,

Не больше минуты одной,

И воды холодные Волги

Сомкнулись над бывшей княжной.

1982

„Соком живым брызнем…“

Соком живым брызнем,

В солнечный диск метя,

Да — половой жизни!

Нет — половой смерти!

1986

„Сообщаю вам интимно…“

Сообщаю вам интимно,

По секрету, тет-а-тет,

Чтой-то вдруг нелегитимно

Стало мне на склоне лет.

Паспорт есть и в нем прописка,

Плюс работа и семья,

Но, похоже, в зоне риска

Оказался, братцы, я.

Вдруг в роддоме по запарке,

Что случается вполне,

Ненароком санитарки

Поменяли бирку мне.

Я растерян, я в смятенье,

Намекните мне хотя б,

Вдруг я вовсе не Иртеньев,

А какой-нибудь Хоттаб.

Вдруг покажет картотека,

Что я вождь боевиков,

Что родился у Казбека,

Вскормлен грудью облаков.

И мечусь я по квартире

В ожиданьи крайних мер.

Вдруг начнет мочить в сортире

Наш решительный премьер.

„Соответствуя в чем-то друг другу…“

Соответствуя в чем-то друг другу,

Не припомню за давностью в чем,

Мы с тобой по весеннему лугу

Шли, к плечу прикасаясь плечом.

Между нами любовь начиналась

И наметилась было почти.

Юность, юность, куда ты умчалась,

За вопрос неуместный прости.

Но тебя я запомнил такую —

В белом платье, почти босиком.

Потому это все публикую.

Без утайки,

Как есть,

Целиком.

„Спаянные общим идеалом…“

Спаянные общим идеалом,

По понятьям поделивши нал,

Под семейным ватным одеялом

Почивали власть и криминал.

Положив супругу-криминалу

Голову на крепкое плечо,

Власть его любовно обнимала

И дышала в ухо горячо.

Так они и спали б тихой сапой,

Одеялко мирно теребя,

Если б криминал мохнатой лапой

Вдруг его не дернул на себя.

Всю-то ночку, лежа с милым рядом,

Власть во сне от холода тряслась

И во тьме, белея голым задом,

Не смыкала до рассвета глаз.

„Среди толпы мятежной…“

Среди толпы мятежной

Какой-то неформал

На площади Манежной

Рога мне обломал.

Понятно, что свобода

Не падает к ногам,

Но что ж это за мода —

Чуть что, так по рогам?

1992

„Средь шумной халявной тусовки…“

Средь шумной халявной тусовки,

Где запросто вилки крадут,

Я встретил небесной фасовки

На диво стерильный продукт.

В углу притулившись несмело

На периферии стола,

Она нечто постное ела

И легкое что-то пила.

Взирая на хрупкое чудо,

Мешая с бурбоном вино,

Я думал — откуда, откуда

Она здесь, вернее, оно?

Что общего в ней с этим местом,

Где зверя витает число?

Каким, извиняюсь, зюйд-вестом

Ее в сей вертеп занесло?

Меж тем запустили цыганов,

В гостиной затеяли штос,

И рядом стоящий Зюганов

Влепил мне дежурный засос.

И я, человек закаленный

И трезвый не то чтоб всегда,

Поймав ее взгляд изумленный,

Покрылся румянцем стыда.

Вот так, среди адского чада,

Свой свет несказанный лия,

Явилася мне Хакамада,

Неспетая песня моя.

1999

Старинная казачья песня

Как в Ростове-на-Дону,

На Дону в Ростове

Встретил бабу я одну

С шашкой наготове.

Ой ты, конь мой вороной,

Звонкая подкова,

Уноси меня, родной,

Срочно из Ростова.

Ждут с тобой в родном дому

Жены нас да дети,

А в Ростове-на-Дону

Только шашки светят.

1991

„Старый барабанщик…“

Старый барабанщик,

Старый барабанщик,

Старый барабанщик

Крепко спал,

Он проснулся,

Перевернулся,

И указ тотчас издал.

Всю свою команду,

Всю свою команду,

Всю свою команду —

За порог.

Чтобы знали

И не забывали,

Кто у нас тут царь и бог.

Старый барабанщик,

Старый барабанщик.

Старый барабанщик,

Наш пахан,

Ищет хмуро,

Чью еще бы шкуру

Натянуть на барабан.

„Стихи мои, простые с виду…“

Стихи мои, простые с виду,

Просты на первый только взгляд

И не любому индивиду

Они о многом говорят.

Вот вы, к примеру бы, смогли бы

В один-единственный присест

Постичь их тайные изгибы

И чудом дышащий подтекст?

Да я и сам порой, не скрою,

Вдруг ощущаю перегрев

Всей мозговой своей корою,

Пред их загадкой замерев.

В них разом густо, разом пусто,

А иногда вообще никак,

Но всякий раз из них искусство

Свой подает товарный знак.

Идет в моем культурном слое

Неуправляемый процесс,

Формально связанный с землею,

Но одобряемый с небес.

1995

„Стоит могила…“

Стоит могила

Незнамо чья,

А все же мило,

Что не моя.

„Страна моя не так уж и проста…“

Страна моя не так уж и проста,

Как кое-кто наивно полагает,

Не подставляет каждому уста,

Не перед каждым ноги раздвигает.

Немало в ней таится разных „но“,

Неразличимых посторонним взором,

Ее понять от века не дано

Заезжим верхолазам-гастролерам.

Вся тайна, вся загадка, вся секрет,

Неразрешимый ни людьми, ни Богом…

Другой такой на целом свете нет.

И это, кстати, говорит о многом.

1998

„Страна у нас, товарищи, большая…“

Страна у нас, товарищи, большая,

За что средь прочих слава ей и честь.

В ней можно жить друг другу не мешая,

Поскольку место, слава богу, есть.

Так отчего же два достойных мужа,

Сединами покрытые уже,

И властью облеченные к тому же,

На самом дальнем нашем рубеже

Взамен того, чтоб в солнечное завтра

Вести своих сограждан за собой,

Не сдерживая юного азарта,

Сцепились, увлеченные борьбой?

А мы следим лишь, разводя руками,

За схваткой двух враждебных лагерей,

Что битыми чревата черепками

И жутким видом порванных ноздрей.

Странный гость

А. Кучаеву

Как-то утром за обедом

     засиделся я с соседом,

Что живет со мною рядом

     на другом конце страны,

Был сырой осенний вечер

     зимней скукою отмечен,

Но вплетались краски лета

     в синь зеленой белизны.

Не в преддверьи ли весны?

Помню, темой разговора

     были тезы Кьеркегора

И влияние кагора

     на движение светил.

Нить беседы прихотливо

     извивалась и на диво

Обстановка климатила

     и сосед был очень мил —

Он практически не пил.

Словом, было все прекрасно,

     но, однако, не напрасно

Я от тяжести неясной

     все отделаться не мог.

Тишину моей гостиной

     вдруг нарушил очень длинный

И достаточно противный

     электрический звонок.

Кто вступил на мой порог?

Кто же этот гость нежданный,

     что с настойчивостью странной

В этот вечер столь туманный

     нарушает мой покой?

Это кто возник из ночи

     и на кнопку давит очень?

Неужели на мерзавца

     нет управы никакой?

А милиция на кой?!

Звон меж тем раздался снова.

     — Что за наглость, право слово?! —

И нахмурив бровь сурово,

     повернул я ключ в замке.

Предо мною на пороге

     неулыбчивый и строгий

Вырос странник одинокий

     в старомодном сюртуке

С черной птицей на руке.

Позабытые страницы

     мне напомнил облик птицы,

Утлой памяти границы

     вдруг раздвинулись на миг,

Вспомнил я: все это было —

     „…мрак, декабрь, ненастье выло…“

И как будто из могилы

     доносился хриплый крик,

Вызывавший нервный тик.

Уловив мое смятенье,

     он шагнул вперед из тени:

— Извините, вы Иртеньев?

     У меня к вам разговор:

Мой кисет, увы, непрочен,

     а табак дождем подмочен,

Что вы курите, короче?

     Я ответил: — „Беломор“.

— Боже мой, какой позор, —

Прошептал он с возмущеньем

     и, обдав меня презреньем,

Устремился по ступеням

     темной лестницы во двор.

Хлопнув дверью что есть мочи,

     из подъезда вышел прочь он

И исчез. Но с этой ночи

     не курю я „Беломор“.

Никогда. О, nevermore!

1979

Страшная картина

Какая страшная картина,

Какой порыв, какой накал!

По улице бежит мужчина,

В груди его торчит кинжал.

— Постой, постой, мужчина резвый,

Умерь стремительный свой бег! —

Вослед ему кричит нетрезвый

В измятой шляпе человек.

— Не для того тебя рожала

На божий свет родная мать,

Чтоб бегать по Москве с кинжалом

И людям отдых отравлять!

1980

Считалочка для всех

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Семь.

Восемь.

Девять.

Десять.

1986

Съедобное

Маша ела кашу,

Мама ела Машу,

Папа маму ел.

Ела бабка репку,

Лопал бабку дедка,

Аж живот болел.

Славно жить на свете.

Громче песню, дети!

Шире, дети, круг!

Ни к чему нам каша

На планете нашей,

Если рядом — друг.

1980

Сюжет впотьмах

Какая ночь, едрит твою!

Черней Ремарка обелиска,

Стоит звезда, склонившись низко

У бездны мрачной на краю.

Звезда стоит… А что Ремарк?

Он пиво пьет, поскольку немец.

При чем тут пиво?.. Вечер темец…

Уже теплей… Пустынный парк

Спит, как сурок; без задних ног,

Тот, от которого Бетховен

Никак отделаться не мог,

Поскольку не был бездуховен,

Не то, что нынешние мы…

Но тут опять отход от темы,

От темы ночи… темы тьмы…

Никак в проклятой темноте мы

Повествование загнать

Не можем в заданное русло….

Ах, отчего душе так грустно

Рукой усталой окунать

Перо в чернильницыно лоно?..

Опять знакомо все до стона…

Как там? „…волшебницыных уст“.

Там вроде все куда-то плыли…

По направленью к Свану… Или

В том направленьи плавал Пруст?..

Марсельцы не забудут Пруста,

Который чуть не сбился с курса

ВКП(б), что Верном был,

Пока компас не подложил

Ему в топор один предатель,

Но, впрочем, видел все Создатель,

И тот потом недолго жил.

Короче ночь… чем день зимой…

Зимой короче день, а летом

Короче ночь… Ах, боже мой,

Не проще ль написать об этом,

Сюжет направив в колею,

Куда-то сносит все с которой

Рукой уверенной и скорой:

„Какая ночь, едрит твою!“

1989

Табель о рангах

Нет, не люблю я этих марсиан,

Народец, скажем прямо, хероватый,

К тому же пьющий, да и вороватый,

В отличие от нас, от россиян.

1998

Так и живу

Когда родился я на свет,

Не помню от кого,

Мне было очень мало лет,

Точней, ни одного.

Я был беспомощен и мал,

Дрожал, как студень, весь

И, хоть убей, не понимал,

Зачем я нужен здесь.

Больное детство проплелось,

Как нищенка в пыли,

Но дать ответ на тот вопрос

Мне люди не смогли.

Вот так, умом и телом слаб,

Живу я с той поры —

Ни бог, ни червь, ни царь, ни раб,

А просто — хрен с горы.

1988

„Такого кризиса…“

Такого кризиса

Еще не видел свет.

Пиздец уж близится,

А кризиса все нет.

1998

Танго в стиле кич

В лазурь залива солнце село,

Стояли вы, глаза закрыв,

Я вашу руку взял несмело,

Сдержать не в силах свой порыв.

Пьянящий аромат азалий

Все тайной наполнял вокруг.

Вы с дрожью в голосе сказали:

— Я умоляю вас, без рук.

Волна ласкала, набегая,

Покров прибрежного песка.

И я ответил: — Дорогая,

То лишь рукав от пиджака.

Вы мне в лицо захохотали,

Сверкая золотом зубов:

— А я-то думала вначале,

Что вы способны на любов.

Вам не хватает безрассудства,

Вас не манит страстей игра.

Нет, я не верю в ваше чувство,

К тому же мне домой пора.

Блестело море под луною,

Молчал о чем-то кипарис.

Я повернулся к вам спиною,

И мы навеки разошлись.

1983

Тик-так

На столе часы стоят,

Но на первый только взгляд.

На второй они идут,

Отмеряя ход минут.

Отмеряя ход минут,

По столу часы идут,

Вот до краешка дойдут

И оттуда упадут.

На пол часики упали

И лежат. На третий взгляд.

А на первый, как вначале

Было сказано, стоят.

Это что ж это такое?

И на что ж это похоже?

Ведь лежать не можно стоя

И стоять не можно лежа.

Можно ж нервный тик

Заработать так.

Тик-

Так.

1992

„Только было мы настроились…“

Только было мы настроились

Запасать себе гробы,

Братья-сербы успокоились,

Слава Богу, без пальбы.

Но опять запахло порохом

Посреди планеты всей —

Это снова дал всем шороху

Наш старинный друг Хусейн.

Просто жить уже не хочется.

Так достали, что беда.

И когда ж все это кончится…

Да, боюсь, что никогда.

„Только сел — звонят. Давай скорее…“

Только сел — звонят. Давай скорее.

Тут у нас такое — обалдеешь.

Я такси хватаю. Мчимся пулей.

По дороге мужика сбиваем.

Приезжаем. Вроде все нормально.

Ну не то, чтоб прямо все в ажуре,

Но, по крайней мере, чисто внешне,

Чисто визуально, как обычно.

Я, как идиот, обратно еду.

По дороге в самосвал въезжаем.

Хорошо еще таксист был пьяный.

А иначе б — страшно и подумать.

Слава богу, жив еще остался,

Но пока мотался по больницам,

Дочка замуж вышла. За румына.

Только нам румынов не хватало.

1991

Точный адрес

Мы живем недалеко,

Нас найти совсем легко.

Сперва направо вы пойдете,

Потом налево повернете,

И прямо тут же, за углом,

Семиэтажный будет дом.

Такой большой красивый дом,

Но только мы живем не в нем.

Потом войдете вы во двор

И там увидите забор.

В заборе этом есть дыра,

Ее мы сделали вчера.

Но через эту дырку лезть

Старайтесь осторожно,

Там потому что гвозди есть

И зацепиться можно.

Потом свернете резко вправо

И упадете там в канаву.

Пугать вас это не должно,

Поскольку так заведено.

В нее все падают всегда,

Но вылезают без труда.

Потом на землю нужно лечь

И метров сто ползти,

Потом придется пересечь

Трамвайные пути.

А дальше будет детский сад,

А рядом с садом автомат,

Где вам по номеру 05

Помогут адрес наш узнать.

Ведь мы живем недалеко

И нас найти совсем легко.

1983

„Трудно тем на свете очень…“

Трудно тем на свете очень,

У кого сосед маньяк,

Всю дорогу озабочен —

Где, когда, кого и как.

Тем живется много проще,

У кого сосед енот,

И мозги он прополощет,

И рубашку простирнет.

У кого сосед японец,

Тем легко на свете жить,

Можно запросто червонец

У японца одолжить.

У кого сосед Каспаров,

Тем не жизнь, а благодать,

Ведь с Каспаровым на пару

Можно партию сгонять.

Лучше всех тому живется,

У кого майор сосед,

Если вдруг война начнется,

Всех убьет, майора — нет.

1992

„Тут как-то раз мне дали в глаз…“

Тут как-то раз мне дали в глаз,

Вот, собственно, и весь рассказ.

1990

„Ты куда бежишь, нога…“

Ты куда бежишь, нога,

Поздней ночью

От родного очага,

Крыши отчей?

Из домашнего тепла

И уюта

Босиком одна ушла

Почему ты?

Или чем тебя, нога,

Кто обидел,

Что пустилась ты в бега

В голом виде?

Иль нездешние блага

Соблазнили?

Иль чужие берега

Поманили?

Будь там Лондон, будь Париж,

Будь хоть Штаты,

От себя не убежишь

Ни на шаг ты.

Ты ж не баба, не Яга

Костяная,

Ты как есть моя нога,

Коренная.

Так зачем тебе чулки

Да колготки,

Пропадешь ты от тоски

Да от водки.

1989

Угасший костер (романс)

Костер пылающий угас,

Его судьба задула злая.

Я больше ненавижу вас,

Я знать вас больше не желаю.

Моей любви прервался стаж,

Она с обрыва полетела,

И позабыл я голос ваш,

Черты лица и форму тела,

И адрес ваш, и телефон,

И дату вашего рожденья

Я вычеркнул из сердца вон

С жестоким чувством наслажденья.

Любовь исчезла без следа,

Хотя имела в прошлом место.

Прощаясь с вами навсегда,

Хочу сказать открытым текстом:

— Пусть любит вас теперь другой,

А я покой ваш не нарушу.

С меня довольно. Ни ногой

К вам не вступлю отныне в душу.

1985

Удивительные вещи

Каждый вечер регулярно

Кто-то, крадучись тайком,

Ходит с лестницей пожарной

И огромным молотком.

Из бездонного кармана

Вынимает горсть гвоздей

И в ночное небо прямо

Забивает их, злодей.

А наутро, взявши клещи,

Выдирает их, ворча.

Удивительные вещи

Происходят по ночам!

„Уронил я в унитаз…“

Уронил я в унитаз

Как-то тут намедни

Свой любимый карий глаз.

Правый. Предпоследний.

Глянул он прощальным взором,

Голубиным оком

Прямо в душу мне с укором,

Уносясь потоком.

И с тех пор все снится мне

Ночью в тишине,

Как он там ресницами

Шевелит на дне.

1991

„Уход отдельного поэта…“

Уход отдельного поэта

Не создает в пространстве брешь,

В такой большой стране, как эта,

Таких как мы — хоть жопой ешь.

Не лейте горьких слез, мамаша,

Жена, не бейся об порог,

Тот, кто придет на место наше,

Создаст вакансию в свой срок.

И снова, натурально, слезы,

Транспортировки скорбный труд,

Друзей искусственные позы,

Шопен, опять же, тут как тут.

Но не прервется эстафета

И к новому придет витку,

В такой большой стране, как эта

(см. четвертую строку).

И новым женам и мамашам

Настанет свой черед рыдать…

А мы не сеем и не пашем,

За это можно все отдать.

1996

Философическое

Пока душа не отлетела,

Как светло-белый самолет,

Она имеет форму тела,

Внутри которого живет.

Метафизического газа

Полна телесная сума,

И это не пустая фраза,

А вывод крепкого ума.

Все, чем, считается от века,

Богат и славен индивид,

Есть эманация молекул,

Душа из коих состоит.

Амбивалентная по сути,

Она из множества путей

Себе избрала перепутье

Свободы, Славы и Страстей.

В координатной этой точке

Пересечения всех драм

Душа, расставшись с оболочкой,

Стартует вверх

К иным мирам.

И там,

Во мраке вечной ночи,

Не зная отдыха и сна,

Она рыдает и хохочет,

Надежд несбывшихся полна,

Поправ физические нормы,

Экстраполирует в века,

Как символ неизбывной формы

Существования белка.

„Ходил недолго в президентах…“

Ходил недолго в президентах

Михал Сергеич Горбачев.

Но был на разных континентах

Любим при этом горячо.

Простые люди всей планеты —

Я сам свидетелем тому —

Дарили мелкие предметы

На день рождения ему.

Он наихудшую систему

Из существующих систем

Разрушил, как тараном стену

До основанья, а затем

На радость порешил потомкам

Построить мир, где все равны,

Но тут придавлен был обломком

Той самой рухнувшей стены.

А дальше баррикады, танки,

Героев жуткое число…

Три дня трясло нас в лихоманке,

Но, слава Богу, пронесло.

А вскоре с гиканьем и плясом,

Под троекратное „ура“,

Смещен был лысый седовласым

По наущению двора.

Так и сошел со сцены Горби,

Так и покинул пьедестал.

Предметом всенародной скорби

Его уход отнюдь не стал.

И все ж сказать ему спасибо,

Хотя б подать ему пальто

Вполне мы, думаю, могли бы.

Да воспитание не то.

1998

Ходоки

Увязав покрепче узелки,

Запася в дорогу хлеба-соли,

Шли в Москву за правдой ходоки

В Комитет народного контроля.

Шли они огромною страной,

Били их дожди, стегали ветры,

Много верст осталось за спиной,

Не считая просто километров.

Встретил их суровый Комитет

Как родных — заботой и приветом,

Пригласил в огромный кабинет,

Ленина украшенный портретом.

Обещал порядок навести

Не позднее будущей недели,

Пожелал счастливого пути

И успехов в благородном деле.

Подписал на выход пропуска,

Проводил сердечно до порога.

И, от счастья обалдев слегка,

Ходоки отправились в дорогу.

Шли они огромною страной,

Далека была дорога к дому,

Но настрой их был совсем иной,

И сердца их бились по-другому.

Не утратив веры ни на малость,

Бедам и невзгодам вопреки,

Позабыв про страшную усталость,

Возвращались с правдой ходоки.

1989

Хозяйке на заметку

Нас ебут, а мы крепчаем

И того не замечаем,

Что, покуда нас ебут,

Годы лучшие идут.

1978

„Хорошо ли это или плохо…“

Хорошо ли это или плохо,

Плохо это или хорошо…

Что рядить — закончилась эпоха,

И со сцены дедушка ушел.

Был актером дедушка масштабным,

Хоть нетвердо текст читал порой,

Мир следил с вниманьем неослабным

За его отвязанной игрой.

Приводя в отчаянье помрежей

И суфлеров доводя до слез,

Он резвился с грацией медвежьей

И такое с этой сцены нес!

Мы над ним тут всласть поизмывались,

На углу на каждом понося,

Но при этом деда не боялись —

Вот в чем загогулина-то вся.

Он ушел, не требуя оваций,

Как обычно, всех врасплох застав,

Дальше — перемена декораций,

Дальше — труппы сменится состав.

Дальше — не успеешь оглянуться,

Как, былые вспомнив времена,

В свой черед за публику возьмутся —

Больно распоясалась она.

2000

„Хорошо, что рядом тот, кто за все в ответе…“

Хорошо, что рядом тот, кто за все в ответе,

Кто на порку, чуть чего, первый кандидат.

Если в кране нет воды — виноваты эти,

Если в жизни счастья нет — этот виноват.

Скажем, сперли у кого кошелек с зарплатой,

Или на ногу упал чайник со стола,

Или грохнули в углу дедушку лопатой —

Это все как есть его, рыжего дела.

Всероссийский аллерген, он нам хуже грыжи,

Но пускай себе живет, полагаю я,

Потому что позарез нужен всем нам рыжий,

Сорока с немногим лет, мальчик для битья.

1998

Цветы и чувства

Когда я нюхаю цветы,

Живой рассадник аромата,

Мне вспоминается, как ты

Со мной их нюхала когда-то.

Мы подносили их к лицу

И, насладясь благоуханьем,

Сдували с пестиков пыльцу

Совместным трепетным дыханьем.

Ты обрывала лепестки,

Народным следуя приметам,

Любовь до гробовой доски

Тебе мерещилась при этом.

Но я-то знал, что жизнь — обман

И должен поздно или рано

Любви рассеяться туман,

Как это свойственно туману.

И я решил начистоту

Поговорить тогда с тобою,

Поставить жирную черту

Под нашей общею судьбою.

Наш откровенный разговор

Вошел в критическую фазу,

И в результате с этих пор

Тебя не видел я ни разу.

Но вновь несут меня мечты,

Когда в саду в часы заката

Один я нюхаю цветы,

Что вместе нюхали когда-то.

1986

Часовой

Стоит на страже часовой,

Он склад с горючим охраняет.

О чем он в этот час мечтает

Своей могучей головой?

Картины мирного труда

Пред ним проходят чередою:

Вот он несет ведро с водою,

Чтоб ею напоить стада.

Вот он кладет умело печь,

Кирпич в руках его играет,

А сердце сладко замирает:

Он в ней оладьи будет печь.

Вот он, мечи с большим трудом

Перековавши на орала,

Надел свой бороздит удало,

Инстинктом пахаря ведом.

Мечта солдата вдаль зовет,

Несет его к родным пенатам…

О, если был бы он пернатым,

Тотчас пустился бы в полет.

Но, как известно, неспроста

Стоит солдат на страже мира,

И не оставит он поста

Без приказанья командира.

1983

Чей старичок?

Вот раздался страшный стук,

А за ним ужасный крик,

Потому что это вдруг

На асфальт упал старик.

Вот упал он и лежит,

Словно с сыром бутерброд,

А вокруг него спешит

По делам своим народ.

Я поднял его с земли,

И спросил я напрямик:

— Чей, товарищи, в пыли

Тут валяется старик?

Кто владелец старичка?

Пусть сейчас же заберет!

Он живой еще пока,

Но, того гляди, помрет.

Это все же не бычок,

Не троллейбусный билет,

Это все же старичок

И весьма преклонных лет.

Тут из тела старичка

Тихо выползла душа,

Отряхнулась не спеша

И взлетела в облака.

Прислонив его к стене,

Я побрел печально прочь.

Больше нечем было мне

Старичку тому помочь.

1989

„Человек сидит на стуле…“

Человек сидит на стуле,

Устремив в пространство взгляд,

А вокруг летают пули,

Кони бешено храпят.

Рвутся атомные бомбы,

Сея ужас и печаль,

Мог упасть со стула он бы

И разбиться невзначай.

Но упорно продолжает

Никуда не падать он,

Чем бесспорно нарушает

Равновесия закон.

То ли здесь числа просчеты,

Что сомнительно весьма,

То ли есть на свете что-то

Выше смерти и ума.

1989

„Человек я закрытого типа…“

Человек я закрытого типа,

Маскирующий сущность свою.

Существую неброско и тихо,

В ресторанах посуду не бью.

Не трудясь на общественной ниве,

Промышляя на частных полях,

Я с рождения в любом коллективе

На четвертых и пятых ролях.

Сексуален, по отзывам, в меру,

(Тут поправка на длительный стаж),

Но при этом, заметьте, гетеро,

Что сегодня — почти эпатаж.

По ночам, имитируя тягу

К демонстрации снов наяву,

Покрываю словами бумагу

И к утру с наслаждением рву.

Родом я из советских плебеев,

Неизбывных в труде и в бою,

Есть сосед у меня, Конобеев,

Я с ним водку по пятницам пью.

Что зачем

Для чего дано мне тело?

Для того оно дано,

Чтоб в нем жизнь ключом кипела

И бурлила заодно,

Чтобы, сняв с него фуфайку,

Как диктует естество,

Милой деве без утайки

Демонстрировать его.

Для чего даны мне руки?

Чтобы ими пищу есть.

Чистить зубы, гладить брюки,

Отдавать военным честь,

Заниматься разным спортом

И физическим трудом,

Окружать себя комфортом

И достатком полнить дом.

Для чего даны мне ноги?

Есть ли прок какой от ног?

Есть. И даже очень многий.

Их не зря придумал Бог.

Семимильными шагами,

Распевая на ходу,

День за днем

Вперед

Ногами

Вдоль по жизни я иду.

1983

„Чтоб облегчить процедуру прописки…“

Чтоб облегчить процедуру прописки,

Я, всенародно любимый поэт,

Взятку был вынужден дать паспортистке

В виде позорной коробки конфет.

Кто-то поморщится — тоже мне тема,

Мало ли всякой кругом ерунды.

Нет, — возражу я, — вся наша система

В ней отразилась, как в капле воды.

Если уж ЖЭКи так низко упали,

Где на казенных сидят пирогах,

Что ж говорить о паденьи морали

В так называемых властных кругах.

Всюду проникли коррупционеры,

В Думе сегодня их — каждый второй,

Надо принять неотложные меры,

В бой нас веди, Константин Боровой!

Больше мириться мы с этим не вправе,

Надо вязать их, злодеев, подряд!

Тут одного отловили в Варшаве,

Где-то еще одного, говорят.

Пусть поэтический голос мой зычный

Всем возвестит, что настал наконец

Не Сосковец им какой-то частичный,

А окончательный, полный Кобец.

Чудное виденье

Было холодно и жутко,

На дворе мороз трещал,

Шел по улице малютка,

Он замерз и обнищал.

Лишь пальтишко немудрено,

Согревало бедну плоть,

А „Растишку от Данона“

Не послал ему Господь.

Спят родители в могиле,

Спят, объяты вечным сном,

Все вокруг о нем забыли,

О несчастном и больном.

Но недаром говорится,

Что в Рождественскую ночь

Может всякое случиться

С тем, кому страдать невмочь.

Вдруг в ночи блеснули фары,

И огромный черный ЗИЛ,

Прижимаясь к тротуару,

Рядом ним затормозил.

Словно чудное виденье,

Вышним светом осиян,

Восседал в нем на сиденьи

Повелитель россиян.

И стакан смирновской водки

Сам наливши до краев,

Он подал в окно сиротке,

Низших жителю слоев.

И целуя крепко в губы,

Как законную жену,

Снял с плеча соболью шубу

А за ней еще одну.

И умчалась в ночь машина,

И рассеялся гипноз,

И пропал во тьме мужчина

В белом венчике из роз.

Рад поздравить с Новым годом

Население страны,

Этим славным эпизодом

Вдохновляться мы должны.

Можно жизнью насладиться

И покончить с нищетой,

Если вовремя родиться

В нужном месте сиротой.

2002

Элегия

Он тихо умер на рассвете

Вдали от бога и людей.

Светило солнце,

Пели дети,

Омыта струями дождей,

Планета мерно совершала

Свой долгий повседневный путь.

Ничто страдальцу не мешало

Спокойно ноги протянуть.

1964

Электрический ток

Электрический ток,

Электрический ток,

Погоди, не теки,

Потолкуем чуток.

Ты постой, не спеши,

Лошадей не гони.

Мы с тобой в этот вечер

В квартире одни.

Электрический ток,

Электрический ток,

Напряженьем похожий

На Ближний Восток,

С той поры, как увидел я

Братскую ГЭС,

Зародился к тебе

У меня

Интерес.

Электрический ток,

Электрический ток,

Говорят, ты порою

Бываешь жесток.

Может жизни лишить

Твой коварный укус,

Ну и пусть,

Все равно я тебя не боюсь!

Электрический ток,

Электрический ток,

Утверждают, что ты —

Электронов поток,

И болтает к тому же

Досужий народ,

Что тобой управляют

Катод и анод.

Я не знаю, что значит

„Анод“ и „катод“,

У меня и без этого

Много забот.

Но пока ты течешь,

Электрический ток,

Не иссякнет в кастрюле

Моей кипяток.

1984

Электромонтерам

До чего же электромонтеры

В электрическом деле матеры!

Невозможно понять головой,

Как возможно без всякой страховки,

Чудеса проявляя сноровки,

Лезть отверткою в щит силовой.

С чувством страха они незнакомы,

Окрылены заветами Ома

Для неполной и полной цепей,

Сжав зубами зачищенный провод,

Забывают про жажду и голод.

Есть ли в мире работа святей?!

Нету в мире святее работы!

Во всемирную книгу Почета

Я б занес ее, будь моя власть.

Слава тем, кто в пределах оклада

Усмиряет стихию заряда,

Чтобы людям во тьме не пропасть!

Слава им, незаметным героям,

Энергичным в оценках порою,

Что поделаешь, служба не мед…

В некрасивых штанах из сатина

Электрический строгий мужчина

По огромной планете идет.

1985

Это кто? (считалочка для одного)

Это кто такой красивый вдоль по улице идет?

Это я такой красивый вдоль по улице иду.

Это кто такой везучий кошелек сейчас найдет?

Это я такой везучий кошелек сейчас найду.

Это кто такой проворный кошелечек подберет?

Это я такой проворный кошелечек подберу.

Это кто его, чистюля, аккуратно оботрет?

Это я его, чистюля, аккуратно оботру.

Это кто его откроет, от волненья чуть дыша?

Это я его открою, от волненья чуть дыша.

Это кто такой наивный не найдет там ни гроша?

Это я такой наивный не найду там ни гроша.

Это кто такой поникший вдоль по улице идет?

Это я такой поникший вдоль по улице иду.

Это кто свою находку тихо за угол кладет?

Это я свою находку тихо за угол кладу.

1982

Это что?

— Это что растет у вас

Между глаз?

Извиняюсь за вопрос.

— Это нос.

— И давно он там растет?

— Где-то с год.

— А что было до него?

— Ничего.

— Не мешает ли он вам

По утрам?

— Утром нет. Вот ночью — да,

Иногда.

— Может, как-нибудь его

Вам того?..

Обратились бы к врачу.

— Не хочу.

Он, глядишь, и сам пройдет

Через год,

А пока пускай растет

Взад-вперед.

1989

„Я в детстве сильно поддавал…“

Я в детстве сильно поддавал

И образ жизни вел развратный,

Я с детства не любил овал,

Но обожал трехчлен квадратный.

1995

„Я в юности во сне летал…“

Я в юности во сне летал

И так однажды навернулся,

Что хоть с большим трудом проснулся,

Но больше на ноги не встал.

С тех пор лежу я на спине,

Хожу — ну разве под себя лишь.

Уж лучше б ползал я во сне.

Так ведь всего не просчитаешь.

1996

„Я всю Америку проехал…“

Я всю Америку проехал

Буквально вдоль и поперек,

Но, хоть убей меня, не въехал,

Кому там нужен Игорек.

Нет, никому он там не нужен

Как гражданин и как поэт,

Там каждый лишь собой загружен,

А до меня им дела нет.

Они устроены иначе

В связи с отсутствием корней,

Пусть в чем-то нас они богаче,

Но в чем-то главном мы бедней.

Я заработал там не много,

Хотя немало повидал,

Была оправдана дорога,

Чего никто не ожидал.

И вот теперь я снова дома,

Среди родных берез и стен.

Мне все до боли здесь знакомо

И незнакомо вместе с тем.

Вернулся я к родным пенатам,

Где, подведя итог земной,

Седой патологоанатом

Склонится молча надо мной.

1999

„Я вчера за три отгула…“

Я вчера за три отгула

Головой упал со стула.

Поначалу-то сперва

Подписался я за два,

Но взглянув на эти рожи,

Нет, решил, так не пойдет,

И слупил с них подороже —

Я ж не полный идиот.

1992

„Я женщину одну любил…“

Я женщину одну любил

Тому назад лет двадцать,

Но у нее был муж дебил

И нам пришлось расстаться.

А может быть, не прав я был?

Ведь если разобраться:

Ну эка невидаль, дебил,

Так что ж теперь, стреляться?

Нет, все же прав тогда я был,

Хоть и обидно было,

А то б он точно нас прибил,

Ну что возьмешь с дебила?

1989

„Я как дурак его лоббировал…“

Я как дурак его лоббировал,

В центральной прессе освещал,

А он жену мою зомбировал

И малолеток совращал.

1997

„Я наравне со всей страною…“

Я наравне со всей страною,

Как гражданин, желаю знать,

О чем там шепчется с женою

Мой Президент, ложась в кровать.

Исправно я плачу налоги,

Так что ж, нельзя мне в темноте,

Калачиком свернувшись, в ноги

Приткнуться к царственной чете?

Не мылюсь к ним под одеяло,

Что было б явно через край.

Вчера мне гласности хватало.

Сегодня слышимость давай.

„Я обычно как напьюсь…“

Я обычно как напьюсь,

Головой о стенку бьюсь.

То ли вредно мне спиртное,

То ли просто возрастное.

1994

„Я пережил внезапный шок…“

Я пережил внезапный шок

И в землю чуть не врос,

Когда с подарками мешок

Раскрыл мне Дед Мороз.

Оттуда выпрыгнул презент

Весь новенький такой,

Я, говорит, твой президент,

Причем не только твой.

Ну, ты мне, дед, и удружил,

Да ладно б только мне —

Такой подарок подложил

На Новый год стране!

Зачем тебе, несчастный дед,

Открыл я сдуру дверь?

С тебя, понятно, спросу нет,

А мне с ним жить теперь.

1999

„Я признаюсь вам, ребята…“

Я признаюсь вам, ребята,

С чувством легкого стыда,

Что законов шариата

Не учил я никогда.

Мариотта, правда, с Бойлем

И Люссака, хоть он Гей,

Проходил я в средней школе,

Но не помню, хоть убей.

Было б здорово, однако,

Если б мы бы всей землей

По законам Гей-Люссака

Дружной зажили семьей.

Я б своей центральной властью

Отменил бы шариат,

Но с годами вот к несчастью

Стал здоровьем слабоват.

Что поделаешь, обидно,

Но судьбы не миновать.

Остается мне, как видно,

Только щеки надувать.

А законы шариата

Со статьями УПК

По законам диамата

Не стыкуются пока.

„Я раньше был подвижный хлопчик…“

Я раньше был подвижный хлопчик,

Хватал девчонок за трусы,

Но простудил однажды копчик

В интимной близости часы.

Недвижность мною овладела

Заместо прежнего огня,

Ах, девы, девы, где вы, где вы,

Почто покинули меня?

Весь горизонт в свинцовых тучах,

Где стол был яств, стоит горшок,

Умчался фрикций рой летучих,

Веселый петтинг-петушок,

Откукарекавшись навеки,

Вот-вот начнет околевать,

Подайте, граждане, калеке,

Подайте женщину в кровать.

1991

„Я человек язвительный и колкий…“

Я человек язвительный и колкий

И в личном плане, говорят, непрост,

Но стоя здесь, у новогодней елки,

Произнести хотел бы добрый тост.

Пусть скажут, что объелся белены я,

Что мой светильник разума угас,

Я пью за вас, политики родные,

Поскольку кто-то должен пить за вас.

За вашу неустанную заботу,

Покуда в жилах кровь еще течет,

Я вам обязан по большому счету,

Хоть оплатить не в силах этот счет.

И как бы вас в газетах не пинали,

Я вам симпатизирую тайком,

Когда б не вы, кого б мы вспоминали,

По пальцам попадая молотком.

Позвольте же поздравить с Новым годом

От всей души ваш пестрый хоровод.

А то, что вам не повезло с народом —

Так мы другой подыщем вам народ.

1997

„Я шел к Смоленской по Арбату…“

Я шел к Смоленской по Арбату,

По стороне его по правой,

И вдруг увидел там Булата,

Он оказался Окуджавой.

Хотя он выглядел нестаро,

Была в глазах его усталость,

Была в руках его гитара,

Что мне излишним показалось.

Акын арбатского асфальта

Шел в направлении заката…

На мостовой крутили сальто

Два полуголых акробата.

Долговолосые пииты

Слагали платные сонеты,

В одеждах диких кришнаиты

Конец предсказывали света.

И женщины, чей род занятий

Не оставлял сомнений тени,

Раскрыв бесстыжие объятья,

Сулили гражданам забвенье.

— Ужель о том звенели струны

Моей подруги либеральной?! —

Воскликнул скальд, меча перуны

В картины адрес аморальной.

Был смех толпы ему ответом,

Ему, обласканному небом…

Я был, товарищи, при этом,

Но лучше б я при этом не был.

1989

Примечания

1.

До скончания веков (лат.)


home | my bookshelf | | Стихи мои, простые с виду... |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 4.4 из 5



Оцените эту книгу