Book: Врата Смерти



Стивен Эриксон (Steven Erikson)

Врата Смерти (Deadhouse Gates–2)

Перевод — И. Иванов

Этот том я посвящаю Дэвиду Томасу-младшему, который радушно встретил меня в Англии и познакомил с замечательным литературным агентом, а также Патрику Уолшу, тому самому литературному агенту.

Все эти годы они искренне верили в меня, за что я выражаю им обоим свою не менее искреннюю признательность.


ВЫРАЖЕНИЕ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ

Выражаю свою глубочайшую благодарность персоналу Cafe Rouge в лондонском пригороде Доркинг за их прекрасный, неиссякаемый кофе; компьютерной компании «Псион», чья модель портативного компьютера явилась хранилищем чернового варианта этого тома; Дарилу и персоналу Cafe Hosete и, конечно же, Саймону Тейлору и всем остальным в «Трансуорлд». Я безмерно благодарен своей семье и друзьям: спасибо вам за вашу веру и поддержку, без которых все мои достижения почти ничего не значат. Я благодарю Стивена и Росс Дональдсонов за их добрые слова; Джеймса Барклая, Шона Рассела и Эриела. И наконец, большое спасибо всем читателям, нашедшим время, чтобы оставить свои комментарии на различных веб-сайтах. Писательский труд требует уединения, а отзывы читателей позволяют уменьшить чувство оторванности от остального мира.

ПРОЛОГ

Да сыщется ль такая грязь,

На изможденном лике горизонта,

Которую б не стерли вы, к ней руки протянув?

Сжигатели мостов. Тук-младший

1163 год сна Верны

Девятый год правления императрицы Ласэны

Год Очищения от высокородной скверны


Нетвердой старческой походкой он вышел с улицы Заблудших Душ на площадь, называемую площадью Судей (в просторечии — Судилище). Его лицо и тело скрывались за плотным покровом, состоявшим из живых мух. Покров не был однородным: иссиня-черные клочья хаотично перемещались. Иногда они падали вниз и исчезали в крошечных вспышках света, ударяясь о камни мостовой.

Час Алчущих близился к завершению. Мухи, окружавшие служителя, делали его слепым и глухим ко всему, что происходило за пределами их покрова. Он служил Клобуку — Властителю Дома Смерти. Как и все, кто входил в его процессию, он разорвал на себе одежды и обильно полил тело кровью казненных убийц. Она хранилась в громадных амфорах, собранных в нефе храма. Затем процессия вышла на улицы Анты, дабы приветствовать всех духов и призраков, почитающих Клобука и наслаждающихся этим танцем смертных. Сегодня был последний день сезона Тления.

Стража, окружавшая Судилище, расступилась, пропуская служителя, а затем отошла еще дальше, чтобы пропустить тянувшееся за ним живое облако. Небо над Антой ощутимо посерело: это мухи, на рассвете слетевшиеся в столицу Малазанской империи, поднялись в воздух. Ветер медленно относил их к заливу, к прибрежным солончаковым болотам и едва торчавшим из воды островкам. Редкий сезон Тления обходился без какого-нибудь морового поветрия. За последние десять лет он был уже третьим по счету, чего раньше никогда не случалось.

Пространство Судилища продолжало сотрясаться от жужжания мух. С одной из соседних улиц донесся отчаянный вой издыхающего пса. Посреди площади располагался фонтан. Рядом с ним слабо сучил ногами сотоварищ пса по несчастью — чей-то мул. Мухи покрыли его блестящим панцирем. Мул упрямо боролся за жизнь, однако силы покидали животное. Завидев служителя, мухи тут же бросили свою жертву и присоединились к живому покрову.

Фелисина и все, стоявшие рядом, наблюдали, как служитель направляется прямо к ней. Она не видела его глаз; вместо них на нее смотрели тысячи крошечных мушиных глазок. Нараставший ужас так и оставался поверхностным; сознание Фелисины не пропускало его сквозь завесу безучастности, овладевшей ею. Внутри ее тоже что-то бурлило, но это скорее была память о прошлых страхах.

Первый в своей жизни сезон Тления Фелисина помнила плохо, зато второй крепко врезался ей в память. Это было чуть более трех лет назад. Тогда ее защищали крепкие стены родного дома. Слуги плотно закрыли все окна и заткнули тряпками каждую щель. У крыльца поставили жаровни, и над двором, обнесенным высокими стенами (их верх был обильно усеян острыми осколками стекла), поднимались клубы едкого дыма. В жаровнях тлели листья истарля, отпугивающие мух. Тогда последний день сезона Тления с его часом Алчущих вызвал в Фелисине легкое отвращение, недолгое раздражение и не более того. Она не задумывалась о бездомных нищих, которым было некуда спрятаться, и о таких вот псах и мулах, имевших несчастье оказаться на пути процессии. Не думала Фелисина и о городской бедноте, которую потом насильно сгоняли убирать улицы Анты.

Город остался прежним, но окружающий мир стал совсем иным.

В мозгу Фелисины вяло шевельнулась мысль: «Попытается ли стража хоть как-то остановить служителя, приближавшегося к жертвам Очищения?» Она и все ее собратья по несчастью теперь были государственной собственностью, за которую отвечала Ласэна. Еще немного — и служитель Клобука неминуемо натолкнется на них, как слепец, не имеющий поводыря. Может, он даже не подозревает об их существовании? Интуиция подсказывала Фелисине: если столкновение произойдет, оно не будет случайным. Неужели эти стражники в медных шлемах не вмешаются и не помогут служителю обогнуть Судилище?

— Вряд ли, — словно прочитав ее мысли, произнес человек, примостившийся на корточках справа от нее.

В его глубоко посаженных полузакрытых глазах мелькнул странный огонек. Он словно предвкушал скорое развлечение.

— Они видели, как у тебя бегают глаза: от служителя к стражникам и обратно, — добавил тот, что сидел на корточках.

Другой человек (он сидел слева от Фелисины) вдруг встал, потянув за собой цепь. Фелисина вздрогнула — железная скоба на левой ноге впилась ей в кожу. Человек скрестил руки на широкой, изборожденной шрамами груди и стал молча следить за приближающимся служителем.

— Что ему нужно от меня? — прошептала Фелисина. — Чем я могла привлечь внимание жреца Клобука?

Человек справа качался на пятках, подставив лицо предвечернему солнцу.

— Повелительница снов, чей голос слышу я из этих пухлых румяных губок? Голос эгоистичной юности, по заблуждению мнящей себя средоточием вселенной? Или голос родовой знати, привыкшей считать, что вселенная вращается вокруг нее? Ответь мне, ветреная Повелительница снов.

Фелисина сердито покосилась на него.

— А я-то думала, что вы спите или уже умерли.

— Милая девушка, мертвецы не в состоянии сидеть на корточках. Они валяются, как рогожные кули. Можешь не волноваться: служитель идет не к тебе, а ко мне.

До сих пор Фелисина как-то не обращала внимания на этого человека, но теперь решила приглядеться к нему. Видом своим он больше напоминал жабу с впалыми глазами. Человек этот был лысым. Его лицо густо покрывала татуировка — множество крошечных черных значков, окаймленных черными квадратиками. Сливаясь воедино, они превращались в подобие мятого пергаментного свитка. Всю одежду человека составляла выцветшая красная набедренная повязка. Над ним густо вились мухи, но их танец был иным; эти мухи словно не являлись частью свиты таинственного служителя Клобука. Неожиданно в глазах Фелисины все эти крошечные квадратики татуировки сложились в целостную картину, и она увидела на лице лысого человека… морду вепря. Более того: «шкура» татуировки покрывала все его тело, доходя до ступней ног, где виднелись тщательно вырисованные звериные копыта. До этого момента Фелисина была слишком погружена в себя, чтобы обращать внимание на товарищей по несчастью. А ведь лысый человек являлся не кем иным, как жрецом Фенира — Летнего вепря. Похоже, мухи «знали» об этом или хотя бы «чувствовали». У жреца Фенира не было обеих кистей. Мухи кружились над его культями, однако ни одна из них даже случайно не задела узоров татуировки. Их танец можно было бы назвать «танцем отчуждения».

Жрец Фенира замыкал собой цепь узников. Запястья остальных сковывали тесные железные обручи. Лодыжки лысого человека, стертые до крови, служили лакомой приманкой для мух, и все же ни одна не отваживалась опуститься на его ноги.

На жреца упала тень, и сейчас же его глаза открылись. Рядом стоял служитель Клобука. Натянутая цепь больно впилась Фелисине в левое запястье. Плиты стены, разогретые солнцем, вдруг сделались скользкими. Тонкая ткань арестантского балахона не сдерживала скольжения, и Фелисине пришлось упереться лопатками, чтобы не сползти вниз. Таинственное существо, окруженное саваном мух, замерло напротив жреца Фенира. Тот продолжал сидеть на корточках. Кем же он был — этот служитель Клобука? Живая завеса из мух не пропускала внутрь ни лучика солнца, обрекая его на жизнь во мраке. Когда лапки насекомых коснулись и ее кожи, Фелисина торопливо поджала ноги к телу, прикрыв их балахоном.

Жрец Фенира улыбнулся одними губами и произнес:

— Час Алчущих уже миновал. Возвращайся в свой храм, служитель Клобука.

Служитель Клобука не ответил. Фелисине почудилось, что жужжание его свиты стало иным. Теперь жутковатая музыка мушиных крылышек отдавалась даже в ее костях.

Лысый сощурился. Его голос тоже зазвучал по-иному.

— Понимаю твой вопрос… Когда-то я и впрямь служил Фениру, но это было давно. Очень давно. А это осталось от него на память. Сдирается только вместе с кожей. И хоть Летний вепрь не особо жалует меня, ты ему и вовсе не по вкусу.

Душа Фелисины содрогнулась: мушиное жужжание превратилось в ясно различимые слова.

— Тайна… явить… сейчас.

— Так давай! — рявкнул в ответ бывший жрец Фенира. — Яви свою тайну.

Фелисина запомнила этот момент и потом часто его вспоминала… Возможно, тогда вмешался сам разгневанный Фенир; возможно, тайна была всего лишь насмешкой бессмертных над смертными, либо смысл ее превосходил понимание младшей дочери Дома Паранов. У нее на глазах мухи разлетелись, обнажив… пустоту. За их покровом не оказалось никакого служителя Клобука.

Весь ужас, копившийся внутри Фелисины, вдруг вырвался наружу, и оцепенение, владевшее ее душой, спало. Бывший служитель Фенира дернулся всем телом. Из немых глоток ошеломленных стражников не вырвалось ни звука. Цепи натянулись, как будто узники, воспользовавшись замешательством, решили бежать. Казалось, они вот-вот вырвут из стены железные кольца. Но и кольца, и цепи выдержали. Стражники бросились к арестантам и быстро превратили их в покорное стадо.

— А уж это было совсем ни к чему, — растерянно пробормотал лысый.


Прошел час. За это время тайна, потрясение и ужас перед служителем Клобука слились в сознании Фелисины еще в один слой; самый свежий, но наверняка не окончательный в кошмарной действительности ее нынешней жизни. Служитель Клобука, оказавшийся… пустотой. Мухи, жужжащие… словами.

«Да и был ли это Клобук? — думала Фелисина. — Неужели Властитель Смерти снизошел до хождения среди смертных? И зачем он остановился перед бывшим жрецом Фенира? Какой смысл содержало это неожиданное откровение?»

Но постепенно вопросы меркли, и Фелисина вновь цепенела, впадая в прежнее отчаяние. Императрица провозгласила этот год годом «очищения от высокородной скверны». Знатные дома и фамилии лишили всего, что у них было, наспех обвинили в государственной измене и заковали в цепи. Но как сюда попали бывший жрец Фенира и другой, свирепого вида узник, наверняка промышлявший разбоем? Ни в том, ни в другом не было и капли аристократической крови.

Тихий смех Фелисины удивил обоих ее сотоварищей.

— Что, милая девушка, Клобук раскрыл тебе свою тайну? — спросил ее бывший жрец.

— Нет.

— Тогда чему же ты смеешься?

Она покачала головой.

«Я ожидала оказаться в достойном обществе, но императрица и здесь нас обманула. А бедноте, жаждущей растерзать узников, совершенно нет дела, кто каких кровей. И наверное, очень скоро они получат такую возможность».

— Дитя мое!

Старушечий голос, окликнувший Фелисину, еще хранил былое высокомерие, но оно оставалось лишь фасадом, за которым скрывались растерянность и отчаяние. Фелисина скользнула глазами и нашла эту сухопарую старуху. Та соседствовала с разбойником, только по другую сторону. На ней был ночной халат, рваный и запачканный кровью.

«Наверняка это ее кровь».

— Госпожа Гэсана?

— Да, ты не ошиблась. Это я, Гэсана, вдова господина Хильрака.

Слова она произносила с оттенком неуверенности, будто сомневалась, кто она на самом деле. Морщинистое лицо с покрасневшими глазами и остатками румян на коже повернулось к Фелисине.

— Я тебя узнала. Ты — Фелисина, младшая дочь из Дома Паранов!

Фелисина поежилась. Ей не хотелось ни говорить со старухой, ни глядеть на нее. Караульные, что стерегли узников, стояли, опираясь на копья. Они передавали друг другу фляжки с элем и отгоняли последних мух. За сдохшим мулом приехала телега. Оттуда слезли четверо чумазых крючников и принялись лениво разматывать свои нехитрые снасти. За стенами, окаймлявшими площадь Судей, лежали с детства знакомые улицы Анты, высились расписные башенки и купола зданий. Фелисине до боли захотелось оказаться сейчас на какой-нибудь прячущейся в тень улочке. Подумать только, еще какую-то неделю назад она жила совсем в другом мире. Девушка вспомнила, как их конюший Себрий всегда сердился, что она смотрит в небо, а не на дорожку для верховой езды. Но все равно Фелисине удавалось точно и с изяществом разворачивать свою любимую кобылу, чтобы не заехать в пределы виноградников.

— Клянусь мочой Клобука, эта сука умеет шутить, — проворчал разбойник.

«Какая сука?» — недовольно подумала Фелисина, которой прервали приятные воспоминания. Лицо ее осталось бесстрастным.

Бывший жрец Фенира передернул плечами.

— Нежный сестринский плевок, так вроде? — Он помолчал, затем добавил: — Малость хватила через край.

Разбойник усмехнулся и подался вперед, накрыв своей тенью Фелисину.

— Стало быть, поперли тебя из жрецов? Говорят, императрица не больно-то жалует храмы.

— Ты прав. Только я ушел из жрецов гораздо раньше. Уверен, императрица предпочла бы видеть меня в монастыре, а не здесь.

— Как будто ей не все равно! — презрительно хмыкнул разбойник, снова приваливаясь к стене.

— Фелисина, ты должна поговорить с нею! Нужно подать прошение! У меня есть богатые друзья…

— Друзья? — накинулся на нее разбойник. — Протри глаза, старая карга, и пошарь ими по цепи. Чем ближе к ее началу, тем больше твоих богатых друзей!

Фелисина молча покачала головой.

«Поговорить с нею? Последний раз они говорили много месяцев назад. И с тех пор — ни слова. Даже когда умер отец».

Казалось, разговор на этом и иссякнет, но бывший жрец откашлялся, сплюнул себе под ноги и пробормотал, обращаясь к Гэсане:

— Знаете, госпожа, бесполезно искать спасения у той, кто лишь послушно исполняет чужие приказы. Эта девушка имеет не больше влияния на свою сестру, чем мы с вами.

Фелисину передернуло.

— Вы полагаете… — начала она.

— Ничего он не полагает, — сердито ответил ей разбойник. — Можешь забыть про кровное родство и про все, что ты до сих пор о нем думала. Конечно, учитывая то, кто ты есть, тебе больше нравится считать это личной местью.

— А кто я есть? — с вызовом спросила Фелисина. — Я-то знаю, кто я. Но вот какой Дом признает вас своей родней?

Разбойник только усмехнулся.

— Какой дом? Дом Срама. Не знаешь такого? А он ничем не хуже ваших благородных Домов.

Фелисина с трудом сделала вид, что последние слова ее ничуть не задели.

— А почему мы до сих пор здесь сидим? — спросила она, чтобы переменить направление разговора.

Бывший жрец опять плюнул себе под ноги.

— Час Алчущих прошел. Теперь нужно должным образом подготовить толпу. — Он вскинул глаза на Фелисину. — Разъярить городскую бедноту. Мы, милая девушка, послужим примером. Происходящее в Анте затем повторится во всех уголках империи, и каждый аристократ на своей шкуре ощутит «праведный гнев» Ласэны.

— Чепуха! — гневно возразила госпожа Гэсана. — С нами должны обращаться учтиво. Императрица просто обязана уважать наше происхождение.

Разбойник в очередной раз хмыкнул.

— Ох, старуха! Если бы глупость считалась преступлением, тебя бы схватили еще давным-давно. Жрец, хоть и бывший, прав. Далеко не все из нас добредут до сходней невольничьих кораблей. Путь по Колоннаде станет нашей бойней.

Он сощурился на стражников.

— Но запомни: Бодэн не позволит, чтобы его растерзала толпа оборванцев.

У Фелисины от страха свело живот. Перебарывая дрожь, она спросила:

— Бодэн, вы не против, если я буду держаться поближе к вам?

Разбойник смерил ее взглядом.

— Ты малость толстовата для меня, если говорить правду. — Он отвернулся. — Но можешь держаться поближе. Мне-то что?

Бывший жрец Фенира наклонился к Фелисине.

— Учти, милая девушка: твоя противница вряд ли решила просто попугать тебя. Скорее всего, сестра захочет убедиться…



— Адъюнктесса Тавора мне больше не сестра, — перебила его Фелисина. — По приказу императрицы она отреклась от нашего Дома.

— Но даже в этом случае я не исключаю личного сведения счетов.

— А откуда вам все это известно? — нахмурилась Фелисина.

Свои слова лысый человек предварил легким насмешливым поклоном.

— Я прошел богатую школу жизни. Сначала вор, потом жрец, теперь историк. Я прекрасно знаю, в каком тяжком положении нынче оказалась родовая аристократия.

Фелисина уставилась на него во все глаза, ругая себя за недогадливость. Даже Бодэн, явно слышавший их разговор, с любопытством подвинулся ближе.

— Так ты — Геборий? Геборий Легкокрылый?

Геборий поднял изуродованные руки.

— Правда, крылышки мне успели подрезать.

— Так это вы переписали историю? — спросила Фелисина. — Обвинили знать в предательстве?

Геборий изогнул кустистые брови, делая вид, будто встревожен такими словами.

— Да хранят меня боги от подобных обвинений! Просто иной взгляд на исторические события. Всякий философ имеет на это право. Так говорил Дюкр на суде, выступая в мою защиту, да благословит его Фенир.

— Только императрица не захотела слушать никаких оправданий, — напомнил ему улыбающийся Бодэн. — Ты и по ней проехался. Назвал убийцей да еще имел наглость заявить, будто она скверно управляет империей.

— А ты, поди, читал какой-нибудь запрещенный памфлет?

Вместо ответа Бодэн заговорщически ему подмигнул.

— В любом случае, — продолжал Геборий, — твоя сес… адъюнктесса позаботится, чтобы ты добралась до невольничьего корабля. Я слышал… исчезновение твоего брата в Генабакисе подкосило вашего отца. А еще я слышал, будто бы твой брат замешан в государственной измене. Эти слухи и настропалили твою сестру. Решила смыть позор с вашего рода. Или я ошибаюсь?

— Нет, Геборий, вы не ошибаетесь, — с горечью подтвердила Фелисина. — Мы с Таворой разошлись во мнениях, и теперь вы видите результат.

— Во мнениях по поводу чего? — спросил историк. Фелисина промолчала.

Цепь арестантов неожиданно всколыхнулась, будто затронутая ветром. Караульные встали навытяжку и повернулись в сторону Западных ворот. Фелисина побледнела: на площадь въехала ее сестра Тавора, а ныне — адъюнктесса Тавора, унаследовавшая этот титул от погибшей в Даруджистане Лорны. Она восседала на породистом жеребце.

«Наверняка из наших конюшен», — подумала Фелисина.

Рядом с адъюнктессой ехала ее вечная спутница Тамбера — миловидная молодая женщина с волосами цвета меди. Никто не знал, откуда она родом, однако это не помешало Тамбере стать ближайшей помощницей Таворы. Следом за обеими женщинами двигалось два десятка кавалерийских офицеров и полк легкой кавалерии. Судя по необычному виду солдат, те явно были иноземцами.

— Забавно, ничего не скажешь, — пробормотал Геборий, разглядывая всадников.

Бодэн подался вперед и, поглядев на солдат, смачно плюнул.

— «Красные мечи». Защитнички имперских интересов.

Историк с нескрываемым любопытством обернулся к нему.

— Что, Бодэн, поносило тебя твое ремесло по белу свету? Может, и Аренскую гавань видел?

Разбойник с напускным безразличием пожал плечами.

— Пришлось. А потом, — добавил он, — в городе уже больше недели болтали об этих молодцах.

Ряды «красных мечей» зашевелились. Руки в кольчужных перчатках сжали оружие, остроконечные шлемы качнулись в сторону адъюнктессы.

«Тавора, сестра моя, неужели исчезновение нашего брата так сильно ударило по тебе? Неужели его прегрешения показались тебе настолько серьезными, что ты решила отомстить и ему, и всем нам? Но этого тебе показалось мало; ты захотела доказать свою безраздельную верность императрице, пожертвовав мамой и мною. Неужели ты не понимала, что любая дорога все равно оканчивается у врат Клобука? Маме повезло больше; сейчас она рядом со своим любимым мужем…»

Тавора бросила беглый взгляд на всадников, затем что-то сказала Тамбере. Помощница адъюнктессы послушно развернула свою лошадь в направлении Восточных ворот.

Бодэн в который уже раз хмыкнул.

— Выше нос! Час Алчущих кончился. Начинается «веселый час». Желаю вам дожить и до его конца.


Одно дело назвать императрицу убийцей и совсем другое — предугадать следующий ее шаг.

«Если бы только они прислушивались к моим предостережениям», — подумал Геборий, когда цепь арестантов тронулась и железо кандалов впилось ему в лодыжку.

Люди благородной внешности и утонченного воспитания в непривычных условиях всегда проявляли слабые стороны своей душевной организации. Они начинали призывать к милосердию и справедливости, вспоминали о незыблемости законов, без которых любое государство погружается в хаос. Для них это было проще, нежели оказать вооруженное сопротивление. Как ни странно, высокопарные слова разжигали ненависть бедноты куда сильнее, чем роскошное убранство домов.

Обо всем этом Геборий писал в своем трактате и теперь лишь горестно вздыхал, видя, сколь внимательно отнеслись к его словам императрица и ее новая адъюнктесса, желавшая быть совершенным орудием Ласэны. Чрезмерная жестокость ночных арестов, когда солдаты вышибали двери и вытаскивали своих жертв из постелей под вопли перепуганных слуг, стала первым и самым сильным потрясением для обреченной знати. Полусонных и полуодетых аристократов скручивали, заковывали в кандалы и заставляли стоять перед пьяным судьей и «присяжными» — сбродом, набранным с городского дна. Откровенная пародия на правосудие выбивала из жертв последние упования на уважительное отношение к арестованным. Она наглядно показывала, что никаких законов нет, а есть хаос и торжество низшей человеческой природы, опьяненной вседозволенностью.

Тавора хорошо знала мир, в котором выросла, знала слабые стороны родовой знати и беспощадно била по ним. Каждый час приносил обреченным новые потрясения и унижения. Что побудило новоиспеченную адъюнктессу быть столь жестокой? Ответа на этот вопрос Геборий не находил.

Как и следовало ожидать, столичная беднота с восторгом восприняла начавшиеся расправы над знатью. Сотни глоток выкрикивали здравицы в честь императрицы. Затем последовали тщательно подготовленные стычки. По аристократическому кварталу Анты прокатилась волна грабежей и убийств. Аресты знати не были поголовными; Ласэна намеренно оставляла пищу для глумления толпы и удовлетворения кровожадных инстинктов. Только напрасно чернь думала, будто ей теперь позволено верховодить в городе. Едва «выплески народного гнева» начали подходить к опасной черте, Ласэна распорядилась восстановить порядок. И все же императрица допустила несколько ошибок. Она воспользовалась случаем, чтобы расправиться с недовольными и вольнодумствующими и попутно зажать столицу в военный кулак. Империи нужно больше солдат, больше новобранцев, ибо только так можно защититься от вероломства аристократии, не оставляющей своих коварных замыслов. Конфискованного богатства вполне хватало для оплаты разбухающей армии. Однако этот решительный шаг, подкрепленный имперским декретом, обещал скорые вспышки жестокости в каждом большом и малом городе Малазанской империи.

Геборию вдруг захотелось сплевывать под ноги, как в юности, когда он обчищал карманы в Мышатнике (так назывался один из бедных кварталов Малаза — бывшей столицы империи). Надо же, в нем пробуждаются давние привычки! В те дни он очень не любил богатых. Наверное, тогда ему было бы приятно видеть ужас, застывший на лицах арестантов. Большинство из них так и оставались в нижнем белье, в котором их выволокли из постелей. Да и сами их лица покрывали не помада и румяна, а грязь сточных канав. Прислужники императрицы постарались унизить поверженную знать сполна, и им это удалось. Растрепанные волосы, потухшие взгляды, согбенные спины — все, как нужно разгоряченной толпе, которая собралась за стенами Судилища и жаждала расправы…

«Идем в народ», — мрачно усмехнулся Геборий, когда стражники древками копий заставили узников двигаться.

Адъюнктесса Тавора, застыв в высоком седле, следила глазами за цепью. Ее худощавое лицо напоминало маску с щелочками для глаз, тонкие, едва заметные губы были плотно сжаты.

«Клобук ее накрой, но ведь не могла же она родиться таким чудовищем!»

Геборий впился глазами в Тавору, ожидая увидеть на гладком ее лице хоть какой-то отблеск чувств. Может, злобное торжество или такое же злобное наслаждение. Но нет. Глаза адъюнктессы чуть дольше задержались на своей поверженной сестре. Она узнала Фелисину… и не более того. Потом взгляд скользнул дальше.

Впереди, в двухстах шагах от историка, стражники отперли Восточные ворота. И сразу же в старинную арку ворвался рев толпы, одинаково ударивший по караульным и узникам. Испуганные голуби вспархивали с карнизов, торопясь убраться подальше. Хлопанье их крыльев можно было принять за вежливое рукоплескание. Правда, Геборию подумалось, что только он один слышит эту шутку богов. Не удержавшись, он ответил на нее легким поклоном.

«Ну что, Клобук, сколько поганых тайн еще осталось у тебя в запасе? А ты, Фенир, божественный хряк? Хочешь узнать, что произойдет в ближайший час с твоим заблудшим сыном? Тогда не отворачивай морду. Зрелище стоит того».


Только не потерять рассудок. Что-то внутри Фелисины повторяло эти слова, как отчаянную молитву. По обеим сторонам улицы, в просторечии называемой Колоннадой, в три шеренги стояли солдаты. Но даже они не могли сдерживать беснующуюся толпу, которая находила бреши и торопилась учинить расправу над узниками. Фелисину бесстыдно разглядывали, словно она была коровой или лошадью, пригнанной на ярмарку скота. Чьи-то руки рвали на ней арестантский балахон, чьи-то кулаки остервенело молотили по ее телу, чьи-то губы выплевывали на нее комья слюны. Но разум все равно оставался ее внутренней защитой. А снаружи ее ограждали сильные, уверенные руки. Руки, которые вместо пальцев оканчивались гноящимися культями. И тем не менее эти руки толкали ее вперед, только вперед. Бывшего жреца Фенира не трогал никто. К нему даже не осмеливались прикоснуться. Вторым защитником Фелисины был Бодэн, чей вид устрашал сильнее, нежели зрелище разъяренной толпы.

Он с легкостью убивал тех, кто напрашивался на смерть. Разбойник с презрением отшвыривал от себя очередного напавшего и гоготал, подзадоривая других отправиться в гости к Клобуку. Солдаты ему не мешали. Сжимая рукоятки мечей и древка копий, они провожали взглядом странного узника и, должно быть, недоумевали, как он оказался среди этой хилой знати.

Удивительно, Бодэн еще мог смеяться! В него летели камни. Умело пущенным кирпичом ему расквасило нос. Арестантский балахон разбойника был разорван в клочья и густо покрыт пятнами крови и плевками. Всех, кого удавалось схватить, Бодэн сжимал в своих ручищах и сгибал, будто подковы, ломая шеи и ребра. Он не знал устали. Эта живая мельница остановилась только дважды: первый раз, когда под напором толпы дрогнуло солдатское оцепление, а второй — когда у госпожи Гэсаны подкосились ноги. Бодэн грубо схватил старуху за плечи, встряхнул и с руганью толкнул вперед.

Страх перед беспощадным арестантом передавался по толпе. Число желающих оказаться его жертвами заметно уменьшилось, хотя камни и кирпичи по-прежнему летели в узников.

Шествие по Колоннаде продолжалось. Все звуки слились в ушах Фелисины в один болезненный гул, зато ее глаза видели ясно. Слишком много жутких картин видели они, которые тут же отправлялись в хранилище памяти.

Впереди уже показались городские ворота, когда произошло самое страшное. Толпа наконец прорвалась сквозь оцепление. Солдаты, боясь оказаться сметенными, разбежались, и обезумевшие горожане со всех сторон устремились к арестантам.

— Я так и думал, — услышала Фелисина слова Гебория.

Бодэн рычал и ревел, как божественный вепрь Фенир. Его зажали в кольцо; десятки рук обхватили разбойника и впились в него ногтями. С Фелисины содрали последние остатки одежды. Кто-то схватил ее за волосы и сильно дернул, видимо, намереваясь сломать ей шею. Фелисина услышала отчаянный крик и только потом поняла, что он исходит из ее глотки. Сзади послышалось звериное рычание; рука, державшая ее, сжалась еще сильнее, потом вдруг исчезла. Окружающее пространство сотрясалось от криков, воплей и стонов.

На какое-то время Фелисина потеряла сознание. Очнувшись, она увидела лицо Гебория. Историк отплевывался кровавой слюной. Вокруг Бодэна было пусто. Сам он стоял, исторгая из разбитых губ поток отборнейшей брани. Правое ухо разбойника было вырвано с мясом и изрядным клоком волос в придачу. Виски блестели от крови. Вокруг в скрюченных позах валялись тела нападавших. Лишь немногие из них шевелились. У самых ног Бодэна лежала госпожа Гэсана. Разбойник поднял ее за волосы. Толпа замерла.

Бодэн оскалил зубы и засмеялся.

— Ну что? — спросил он присмиревшую толпу. — Как вы убедились, я — не изнеженный аристократ. Что желаете теперь? Крови этой высокородной старухи?

Толпа завопила, протягивая жадные до расправы руки. Бодэн опять засмеялся.

— Мы все равно доберемся до кораблей. Слышите?

Он выпрямился, таща за собой тело Гэсаны.

Возможно, старуха была уже мертва. Ее грязное, исцарапанное лицо дышало покоем и умиротворением. Казалось, госпожа Гэсана даже помолодела. Лучше, если она умерла. Фелисина молила об этом, предчувствуя продолжение кошмара.

Толпа чего-то ждала. Она словно не видела погибших и искалеченных. Живые по-прежнему жаждали мести.

— Ну так она ваша! — проревел Бодэн.

Другой рукой он сжал подбородок Гэсаны и повернул голову. Хрустнули сломанные шейные позвонки. Тело старухи дернулось и обмякло. Бодэн накинул ей на шею цепь и принялся… отпиливать голову. Хлынувшая кровь мигом залила ржавые звенья цепи.

Фелисину охватил немой ужас. Она хотела закрыть глаза, но не могла.

— Фенир, яви свое милосердие, — прошептал сзади Геборий. Толпа начала медленно пятиться назад. Появился какой-то молодой солдатик, без шлема, с белым от страха лицом. В отдалении возвышались всадники «красных мечей». Они ехали шагом.

Все замерло, кроме окровавленной цепи, равномерно двигавшейся взад-вперед. Бодэн хмыкал, сплевывал на землю и пилил дальше.

Фелисина видела, как вместе с движением цепи дергается голова несчастной старухи. «Подобие жизни». Она помнила госпожу Гэсану: надменную, властную, давно утратившую красоту, которую та пыталась заменить положением в обществе. Можно ли было уберечься от такого конца? Какой смысл думать теперь об этом? Знать недолюбливала Гэсану, да и покойный муж не питал к ней особого расположения. Но разве это меняло дело? Да будь она радушной хозяйкой, нежной женой и заботливой бабушкой, это не остановило бы толпу.

Голова оторвалась со странным звуком, похожим на всхлипывание. Бодэн огляделся по сторонам.

— Итак, мы с вами заключили сделку, — отчеканил он. — Получайте то, что просили. Этот денек вы запомните надолго.

Размахнувшись, он швырнул голову Гэсаны в толпу. В воздухе повисли капельки крови. Из того места, куда упала голова, послышался душераздирающий вопль.

К цепи узников возвращались солдаты. Следом за ними, все так же медленно, двигались «красные мечи», тесня оцепеневших горожан. Словно в отместку за нарушенный порядок, солдаты и всадники восстанавливали его ударами мечей и копий. Когда первые жертвы распластались на мостовой, толпа бросилась врассыпную.

По подсчетам Фелисины, к моменту выхода из Восточных ворот в цепи было около трехсот человек. Сейчас тех, кто мог держаться на ногах, осталось не больше сотни. Многие лежали неподвижно или корчились от боли. В иных скобах болтались оторванные по локоть руки.

— Вовремя явились, медноголовые, — презрительно бросил Бодэн, щурясь на приближающихся солдат.

Геборий сердито сплюнул. Глаза его пылали гневом.

— Что, Бодэн? Думал, толпа тебя вызволит? Хотел задобрить оборванцев, погубив чужую жизнь? Солдаты так и так разогнали бы это отребье, и старуха могла бы остаться в живых.

Бодэн медленно повернул к нему окровавленное лицо.

— Остаться в живых? Ради чего, жрец?

— Ты взял на себя право решать, сколько ей жить? Подумал, что она все равно не выдержит плавания?

— Терпеть не могу заключать сделки со всякой швалью, — с расстановкой произнес Бодэн.

Фелисина смотрела на три фута цепи, отделявшей ее от Бодэна. Ей не хотелось думать ни о прошлом, ни о будущем. Ей вообще не хотелось думать.

— Довольно сделок, Бодэн, — неожиданно для себя сказала она разбойнику.

Бодэн сощурился. Слова этой девчонки, которая была не в его вкусе, почему-то задели его.

Геборий тоже посмотрел на Фелисину. Поймав на себе взгляд историка, она отвернулась, охваченная смешанным чувством бунтарства и природный стыдливости.



Тех, кто мог двигаться, солдаты вывели за городские стены и погнали дальше — по Восточной дороге, которая оканчивалась у портового городишки с выразительным названием Горемыка. Там их уже поджидали адъюнктесса Тавора со свитой и невольничьи суда, готовые отплыть в Арен.

Крестьяне, стоявшие вдоль дороги, не плевались и не швыряли камней. Тупая опечаленность — так оценила Фелисина выражение на их лицах. Она не знала, чем вызвана их печаль. Фелисина убедилась, что очень многого не знает. Но синяки и ссадины на ее нагом теле говорили ей, что жизнь уже начала восполнять этот пробел.

КНИГА ПЕРВАЯ

Рараку

Он плавал возле ног моих,

Руками мощно рассекая волны

Пустынного песка.

Спросил его я:

«В моря какие ты плывешь?»

И он ответил мне:

«Среди песчинок я видел ракушки морские,

Их много здесь.

Плыву я в памяти пустыни,

Когда-то бывшей дном морским, и ей приятно это»

«Далек ли путь твой?»

«То знать мне не дано», — ответил он. —

Я утону намного раньше,

Чем доплыву».

Болтовня дурака. Тений Буле

ГЛАВА 1

Собрались вы, чтобы запомнить,

Как те пойдут

По своему пути;

Сопровождаемые жарким ветром,

Что ввысь летит,

Пресытившись пустыней.

Путь Рук. Месремб

1164 год сна Верны

Десятый год правления императрицы Ласэны

Шестой год семилетия Дриджны (Откровения)


Вращающийся столб песчаной пыли удалялся в просторы Панпотсун-одхана — пустыни, где нет дорог. Еще немного — и он станет призрачным. Сидя на кромке плоской, выветренной горы, Маппо Рант смотрел ему вслед. Глубоко посаженные беспокойные глаза трелля были одного цвета с песком, почти не выделяясь на бледном скуластом лице. В волосатой руке Маппо держал зеленый клин эмрага — местного кактуса, который он ел, не обращая внимания на ядовитые колючки. Стекавший сок окрашивал подбородок в голубоватый цвет. Откусив очередной кусок, Маппо принялся медленно жевать.

Икарий, сидящий рядом, развлекался тем, что бросал вниз камешки. Вот еще один голыш, подпрыгивая, понесся по каменистому склону. Поношенное одеяние странника духа давно утратило свой первоначальный оранжевый цвет. Солнце пустыни изменило и серую кожу Икария, сделав ее оливково-зеленой, будто кровь его отца откликнулась на древний зов этих земель. Длинные, заплетенные в косичку черные волосы были мокрыми от пота.

Маппо выковырял из передних зубов сплющенную колючку.

— Твоя одежда совсем выгорела, — сказал он, готовясь снова приложиться к кактусу.

— Теперь это не имеет значения, — пожал плечами Икарий. — Особенно здесь.

— Даже моя слепая бабка не вынесла бы твоего наряда. Помнишь, как в Эрлитане все на нас пялились? Танносы, как ты заметил, низкорослые и кривоногие.

Маппо повернулся к другу.

— В следующий раз найди себе племя, где твой рост не будет колоть глаза.

На морщинистом, обветренном лице Икария мелькнула тень улыбки, затем оно вновь приобрело бесстрастное выражение.

— Кто узнал нас в Семиградии, узнает и здесь. Остальные, быть может, удивятся нам, и только.

Кивком головы Икарий указал в сторону порядком удалившегося песчаного столба.

— Что ты видишь, Маппо?

— Плоскую голову, длинную шею. Тело черное и сплошь волосатое. Если только это, вполне сойдет за одного из моих дядьев.

— Но там не только это.

— Там еще есть одна передняя нога и две задних.

Икарий задумчиво почесал нос.

— Нет, это явно не твой дядя. Может, апторианский демон?

Маппо медленно кивнул.

— Похоже, все это было несколько месяцев назад. Наверное, Повелитель Теней что-то учуял и послал своих ищеек…

— А что еще ты скажешь мне про этого?

Маппо усмехнулся, обнажая крупные клыки.

— Крошка слишком далеко отсюда. Ручная зверюшка у Шаик.

Он доел кактус, обтер широкие ладони и встал. Поглядев вниз, Маппо поежился и стал по-кошачьи выгибать спину. Ночь он проспал на месте, где под песком скрывалось несчетное множество узловатых корней. Треллю казалось, что его мышцы запомнили все изгибы и узлы. Потом он протер глаза и оглядел свою ветхую, покрытую коркой грязи одежду.

— Говорят, где-то неподалеку отсюда есть колодец, — вздохнув, сказал Маппо.

— И куча солдат Шаик вокруг.

Маппо что-то буркнул себе под нос.

Икарий тоже встал и посмотрел на своего давнишнего спутника. Даже для трелля Маппо был весьма рослым и плечистым. Плечи украшали длинные черные волосы. Глядя на длинные жилистые руки Маппо, с трудом верилось, что им уже тысяча лет. Да, годы…

— Можешь его выследить? — спросил Икарий.

— Если тебе нужно, могу.

Икарий поморщился.

— Дружище, сколько мы с тобой знакомы?

— Много. А почему ты спрашиваешь?

— Когда тебе чего-то не хочется делать, я сразу чувствую это по голосу. Тебя тревожит моя просьба?

— Меня тревожит любой куст, за которым могут прятаться демоны. И ты это знаешь, Икарий. Маппо пуглив, как заяц.

— Но я сгораю от любопытства.

— Знаю.

Странная пара вернулась к месту привала, устроенного между двумя остроконечными выветренными скалами. Торопиться было некуда. Икарий уселся на плоский камень и стал тщательно смазывать свой боевой лук. Этим он предохранял роговое дерево от высыхания. Удовлетворившись состоянием лука, Икарий принялся за меч. Он извлек старинное оружие из кожаных ножен, скрепленных бронзовыми обручами, растер масло по точильному камню и принялся править кромку меча.

Маппо разобрал их шатер и, кое-как свернув, запихнул в большой кожаный мешок. Следом он затолкал туда нехитрую утварь и подстилки. Завязав тесемки, трелль взвалил мешок на плечо и двинулся туда, где ждал Икарий. Смазанный лук с заново натянутой тетивой висел у него на плече.

Икарий кивнул, и они оба — джагат-полукровка и чистокровный трелль — двинулись дальше. Яркие звезды над головой серебрили песок высохшего русла. Вместе с дневным зноем исчезли и мухи-кровососки, уступив пространство стаям мотыльков и ризанским ящерицам. Эти твари, видом и повадками напоминающие летучих мышей, кормились исключительно мотыльками.

Свой очередной привал Маппо с Икарием устроили в развалинах крестьянской усадьбы. Стены, сложенные из глиняных кирпичей, давно утратили былые цельность и высоту и теперь едва доходили до щиколоток, окаймляя старинный высохший колодец. Плитки внутреннего дворика были припорошены мелким песком. Маппо казалось, что песчинки слегка светятся. По-видимому, где-то очень глубоко вода еще оставалась, ибо возле колодца росли чахлые кустики с узловатыми корнями.

На просторах равнины Панпотсун-одхан и священной пустыни Рараку, примыкавшей к ней с запада, было полным-полно таких развалин — свидетельств исчезнувших государств. В своих странствиях Икарий и Маппо не раз встречали высокие тлели — холмы с плоскими вершинами. Каменистые, поросшие жесткой травой склоны когда-то были ярусами городов. Тлели отстояли друг от друга примерно на пятьдесят лиг. Глядя на пустынные, почти лишенные растительности пространства, почти не верилось, что в давние времена здесь бурлила жизнь и между городами ходили караваны богатых торговцев. В пределах священной пустыни родилась и легенда о Дриджне — страшном пророчестве грядущего запустения и смерти. Маппо не раз задумывался о том, что же стало причиной гибели всех этих процветающих городов. Многие развалины, попадавшиеся им на пути, хранили следы стихийных бедствий и сражений.

Мысли трелля вновь обретали привычное направление.

«Прошлое не торопится раскрывать нам все свои тайны, и сегодня мы ничуть не ближе к ним, чем вчера. А посему у меня нет никаких оснований не доверять собственным словам».

Маппо знал, к чему это приведет, и заставил себя думать о другом.

Невдалеке от колодца стояла единственная уцелевшая колонна из розового мрамора. Со стороны ветров, дующих в направлении Панпотсунских холмов, она была изборождена бесчисленными ударами песчинок. Противоположная сторона сохранила спиральные узоры, нанесенные древними ремесленниками.

Войдя во дворик, Икарий сразу же направился к колонне и осмотрел ее со всех сторон. Знакомое хмыканье подсказало Маппо, что его друг нашел то, что искал.

— Здесь? — спросил трелль, снимая с плеча мешок.

Икарий сдул пыль с ладоней.

— У основания колонны полно следов от когтистых лапок. Ищущие вышли на тропу.

— Крысы? Их что, более одного выводка?

— Диверы, — кивнул Икарий.

— И кто теперь напрашивается к нам в гости?

— Скорее всего, Гриллен.

— Приятного мало.

Икарий окинул взглядом плоскую равнину, простирающуюся к западу.

— Будут и другие. И странствующие, и диверы. Не важно, кто из них ближе к Властителям, кто дальше. Обе ветви этого проклятого ордена ищут Путь.

Маппо оставалось только вздыхать. Внутри зашевелился страх.

«Диверы и странствующие — двойная чума ордена переместителей душ. Чума, от которой нет никакого снадобья. И теперь они собираются здесь, в этом месте».

— А разумно ли мы поступаем, Икарий? — негромким голосом спросил Маппо. — Мы движемся к твоей извечной цели и попадаем в весьма скверное общество. Если ворота откроются, у нас на пути окажется орда кровожадных идиотов, свято уверенных, что по другую сторону ворот их ожидают лавры Властителей.

— Если проход существует, быть может, там я найду свои ответы, — не поворачивая головы, отозвался Икарий.

«Друг мой, они не принесут тебе благодати. Уж здесь ты можешь мне верить», — подумал трелль, но вслух произнес другое:

— Ты так и не рассказал мне, что станешь делать, когда найдешь ответы.

Теперь Икарий повернулся к нему. Улыбка полуджагата, как всегда, была чуть заметной.

— Ах, Маппо, я — проклятие самому себе. Я прожил не один век, но что я знаю о своем прошлом? Где прячется моя память? Как мне без всего этого судить о своей жизни?

— Другие сочли бы такое проклятие даром богов, — возразил ему Маппо.

— Я так не считаю. А вдруг предстоящая встреча принесет мне долгожданные ответы? Надеюсь, меня не вынудят пустить в ход оружие. Но если вынудят…

Трелль опять вздохнул и встал во весь рост.

— Скоро ты убедишься, насколько прочны твои надежды. С юго-востока сюда приближаются шестеро пустынных волков.

Икарий снял с плеча лук и попробовал пальцем тетиву.

— Пустынные волки не нападают на людей.

— Верно, — согласился Маппо.

До восхода луны оставался час. Икарий приготовил шесть стрел с кремневыми наконечниками. Его глаза напряженно вглядывались в темноту. Страх полз у него по спине, подбираясь к затылку. Волков еще не было видно, однако Икарий чувствовал их присутствие.

— Их шестеро, но управляет ими один дивер.

«Лучше бы, конечно, если бы это был странствующий. Вселяться в одного зверя — и то поганое занятие, а в нескольких…» Икарий нахмурился.

— Чтобы завладеть шестью волками, этот дивер должен быть очень сильным. Ты случаем не знаешь, кто это?

— Догадываюсь, — коротко ответил Маппо.

Они замолчали и стали ждать.

Из темноты вынырнули шесть рыжевато-коричневых силуэтов. На расстоянии двадцати шагов они образовали полукруг. В ночном воздухе разлился знакомый резкий запах, присущий диверам. Один из волков рванулся было вперед, но замер, увидев, что Икарий поднял лук.

— Не шесть, а всего один, — пробормотал Икарий.

— Я его знаю, — сообщил Маппо. — Ему же хуже, что он не знает нас. Уверенности у него нет, однако он принял кровожадное обличье. Сегодня в пустыне охотится Рилландарас. Интересно, на нас или на кого-то другого?

Икарий неопределенно пожал плечами.

— Кому говорить первым?

— Мне, — ответил трелль, делая шаг вперед.

Этот маневр требовал хитрости и смекалки. Любая промашка грозила смертью. Маппо намеренно сделал свой голос тихим и вкрадчивым.

— Что-то далеко от родных мест забрели мы с тобой. Твой братец Трич уверен, что убил меня. Только вот где это было? В Даль Хоне? Или в Ли Хенге? Помнится, тогда вы оба избрали себе обличье шакалов.

В ответ раздался трескучий, запинающийся от долгого молчания голос Рилландараса. Маппо и Икарий услышали его своим внутренним слухом: «Прежде чем убить тебя, трелль, меня так и подмывает посостязаться с тобой в остроумии».

— На твоем месте я бы не стал поддаваться искушению, — беззаботно произнес Маппо. — Не забудь, я не один, Рилландарас. В отличие от нас с тобой мой спутник пока не разучился убивать.

Светло-голубые глаза волка-вожака скользнули по Икарию.

— У меня недостает мозгов мериться с тобой остроумием, — совсем тихо сказал полуджагат. — И вдобавок я начинаю терять терпение.

«Как глупо! Правильное поведение — только оно может тебя спасти. Скажи мне, храбрый лучник, никак ты вверяешь свою жизнь уловкам твоего спутника?»

Икарий покачал головой.

— Разумеется, нет. Но себя он оценивает верно, и я разделяю его взгляды.

Эти слова несколько озадачили Рилландараса.

«Похоже, только выгода заставляет вас странствовать вдвоем. Вы ни в чем не доверяете друг другу. Значит, куш, который вы намереваетесь сорвать, весьма велик».

— Маппо, мне становится скучно, — сказал Икарий.

Волки слегка поежились и замерли.

«А-а, Маппо по прозвищу Коротышка и Икарий. Теперь я узнал вас. Но у меня нет намерения ссориться с вами».

— Благоразумие возобладало, — сказал Маппо, сопроводив эти слова короткой улыбкой. — Так что, Рилландарас, охоться в других местах, пока Икарий благосклонен к Тричу. «Пока ты не выпустил наружу все, чему я поклялся противостоять». Ты меня понял?

«На нашей тропе видны следы демона Тени», — мысленно ответил дивер.

— Нет больше никакой Тени, — возразил Маппо. — Это следы армии Шаик. Священная пустыня пробудилась.

«Похоже, что так. Вы запрещаете нам охотиться?»

Маппо взглянул на Икария. Тот опустил лук и пожал плечами.

— Если вам не терпится сцепиться с апторианским демоном — воля ваша. Мы — всего лишь путники, которым нет дела до ваших стычек.

«Тогда мы не прочь вцепиться в глотку этому демону».

— Хотите сделать Шаик своим врагом? — спросил Маппо.

Вожак надменно вскинул голову.

«Это имя ничего мне не говорит».

Волки поднялись и исчезли во тьме. Маппо молча оскалил зубы. Икарий вздохнул, высказывая вслух то, о чем они оба подумали:

— Скоро оно тебе многое скажет.


Виканские кавалеристы покидали борт корабля. Они двигались по сходням, ведя за собой лошадей и сопровождая прибытие дикими восторженными криками. Впрочем, криков в имперской гавани Хиссара хватало и без них. Неподалеку от сходней шумно переговаривались смуглые, пестро одетые мужчины и женщины из какого-то местного племени. Тут же толкались солдаты со сдвинутыми набок остроконечными шлемами (жара заставляла забыть об уставных требованиях). Грузчики тащили на спинах тяжелые мешки, осыпая руганью всех, кто не успевал отойти с дороги. Дюкр наблюдал за всем этим, стоя на парапете воротной башни. Суета гавани вызывала в нем смешанное чувство презрения и настороженности.

Рядом с имперским историком стоял Маллик Рель — первый советник Железного кулака. Пухлые, изнеженные руки советника покоились на внушительном животе, а его лоснящаяся кожа источала аромат аренских благовоний. Трудно поверить, что этот человек занимал столь высокую должность при главнокомандующем малазанской армией в Семиградии. До того как стать советником, Рель был джистальским жрецом, служившим Мэлю — древнему богу морей. Сейчас он явился в гавань, чтобы от имени Железного кулака официально приветствовать нового командующего Седьмой армией, а неофициально — нанести тому замаскированное оскорбление, как и было задумано. Правда, надо отдать Релю должное: этот человек на удивление быстро возвысился и оказался среди главных имперских игроков Семиградия. Только солдатские языки не удержишь в узде: по армии ползли слухи об этом гладеньком, сладкоречивом жреце и его способах воздействия на Железного кулака Пормкваля. Но слухи передавались опасливо, с оглядкой, ибо с каждым, кто оказывался на пути Реля к посту первого советника, происходили загадочные и по большей части трагические истории.

Степень скрытности закулисных интриг в кругах малазанских хозяев Семиградия была пропорциональна степени их опасности. Вряд ли новый командующий уловит этот завуалированный плевок. Он привык иметь дело с явными противниками. Историка занимал другой вопрос: сколько времени Кольтен из клана Вороны сумеет продержаться на новом посту.

Маллик Рель надул свои пухлые губы и медленно выдохнул.

— Рад вас видеть, господин историк, — произнес он с едва заметным семиградским акцентом. — Не скрою своего любопытства. Что привело вас в это захолустье? В Арене жизнь куда интереснее и разнообразнее…

Он улыбнулся, стараясь не показывать зубы, покрытые, по местному обычаю, зеленой краской.

— На вас подействовал отзвук столичных гонений? Что ж, предосторожность еще никому не мешала.

«Его слова, как плеск волн, обманчивых в своем спокойствии. Четвертый раз мне приходится говорить с Релем, и опять я с трудом сдерживаю раздражение. До чего он мне противен!»

— Императрица слишком занята другими делами, чтобы обращать на меня внимание, — ответил Дюкр бывшему джистальскому жрецу.

Тихий смех Маллика Реля напоминал шелест змеиного хвоста.

— Историк, оставленный без внимания, или невнимательное отношение к истории? Конечно, горько, когда советы отвергаются или остаются незамеченными. Но можете быть спокойны: отсюда до башен Анты очень и очень далеко.

— Приятно слышать, — пробормотал Дюкр, раздумывая над тем, из каких источников Рель получает сведения. — Только вы не угадали — меня в Хиссар привели научные изыскания. Отправка узников на отатаральские рудники — дело не новое. Такое уже случалось во времена прежнего императора, хотя он предпочитал ссылать туда исключительно магов.

— Магов? Как интересно.

Дюкр кивнул.

— Действенный способ расправы, хотя и непредсказуемый. Ученые до сих пор ломают голову над загадочными свойствами отатаральской руды, отвращающей магию. Как известно, большинство сосланных магов лишились рассудка. Только вопрос, произошло ли это от их соприкосновения с рудой, или же они сошли с ума, не имея доступа к своим магическим Путям.

— А среди нынешней партии узников есть маги?

— Несколько человек.

— В таком случае вы скоро получите ответ на свой вопрос.

— Надеюсь, — кратко ответил Дюкр.

Сверху гавань напоминала большую бутылку, где вместо жидкости бурлила смесь из разъяренных виканцев, перепуганных грузчиков и не менее перепуганных боевых лошадей. Пробкой для этой бутылки служил кордон хиссарских гвардейцев, выстроившихся у самого ее горлышка, за которым начиналось мощеное полукружье площади. Гвардейцы — уроженцы Семиградия — подняли над головой круглые щиты и угрожающе размахивали своими кривыми саблями. В ответ виканцы отрывисто выкрикивали оскорбления и подзадоривали помериться силами.

На парапет поднялись еще двое. Дюкр приветствовал их легким поклоном, Маллик Рель не удостоил даже кивком. Грубоватый армейский капитан и единственный уцелевший боевой маг Седьмой армии были слишком мелкими сошками для первого советника.

— Ваше присутствие, Кульп, здесь не помешает, — сказал Дюкр, обращаясь к седовласому коренастому магу.

Вытянутое загорелое лицо Кульпа болезненно поморщилось.

— Я явился сюда из простого чувства самосохранения. Вот так-то, Дюкр. Мне не хочется становиться мягким ковром на пути Кольтена к его новому посту. Виканцы — его люди. Если их пребывание в Семиградии начнется с потасовки, это не сулит нам ничего хорошего.

— Кольтен здесь — как кость в горле, — согласился капитан. — Половина здешних офицеров получили свои первые раны, сражаясь с этим мерзавцем. А теперь он будет ими командовать? Такое даже Клобуку не снилось.

Он сердито плюнул на грязные плиты пола.

— Если хиссарцы порешат Кольтена и его забияк прямо в гавани, никто слезинки не уронит. Седьмая армия обойдется и без них.

— Мы и так находимся перед угрозой мятежа, — прикрыв глаза, сказал Рель (он по-прежнему обращался только к Дюкру). — Семиградие являет собой змеиное гнездо. Кольтен — более чем странный выбор.

— Не такой уж странный, — возразил Дюкр. Обстановка внизу все более накалялась. Виканцы, бряцая оружием, прохаживались взад-вперед в опасной близости от гвардейцев. Казалось, еще немного, и начнется настоящий бой. У Дюкра все внутри похолодело, когда виканские солдаты сняли с плеч луки. На подмогу хиссарским гвардейцам прискакал полк копьеносцев.

— Я что-то не понял, — сказал Кульп.

Дюкр вспомнил свои недавние слова и опять пожал плечами.

— Вы, должно быть, знаете, что Кольтен начинал с объединения виканских кланов, которые он поднял на борьбу против империи. Императору тогда пришлось туго — кое-кто из вас видел это собственными глазами. Но потом, верный своей привычке, император превратил заклятого врага в союзника.

— Как это ему удалось? — спросил насупленный маг.

— Спросите у покойного императора, — улыбнулся Дюкр. — Он редко раскрывал секреты своих успехов. Ну а поскольку императрица Ласэна не испытывала доверия к военачальникам Келланведа, Кольтена отправили в какую-то дыру на имперском континенте. Потом положение изменилось. В Даруджистане убили адъюнктессу Лорну, Железный кулак Дуджек и его армия восстали против императрицы, Генабакийская кампания провалилась, а тут еще — год Дриджны. Все Семиградие знает, что в этот год должны вспыхнуть мятежи. Тут уж не до личных антипатий. Ласэне нужны опытные командиры, иначе она рискует потерять власть. Новая адъюнктесса Тавора пока слишком неопытна, и потому…

— Кольтена прислали сюда командовать Седьмой армией и задушить мятеж, — досказал капитан, все более хмурясь.

— Разумный шаг, — сухо заметил Дюкр. — Кто лучше всех справится с мятежом, как не бывший мятежник?

— Если начнется заваруха, я ему не завидую, — процедил Маллик Рель, глядя вниз.

Несколько гвардейцев, не выдержав, взмахнули саблями. Виканцы попятились, но тут же выхватили мечи. Дюкр заметил среди них вожака — рослого, свирепого виканца с длинными косами, в которые было вплетено множество амулетов. Размахивая мечом, он громко подбадривал соплеменников.

— Клобук накрой этого Кольтена! — выругался историк. — Где он прохлаждается?

— Да вот он, — со смехом ответил капитан. — Да-да, тот самый, кто их подзадоривает.

Дюкр едва верил своим ушам.

«Этот безумный дикарь — новый командующий Седьмой армией?»

— Как вижу, он ни капельки не изменился, — сказал капитан. — Надо знать виканцев. Если хочешь оставаться предводителем кланов, ты должен быть воинственнее всех своих соплеменников. Думаете, за что покойный император так его ценил?

— Да он просто демон, — пробормотал историк.

Дюкр ожидал чего угодно, только не этого… Улюлюкающий крик Кольтена вдруг утихомирил всех виканцев. Мечи послушно вернулись в ножны, стрелы — в колчаны, а луки — на плечи. Даже фыркающие, норовящие встать на дыбы лошади замерли, навострив уши. Пространство вокруг Кольтена очистилось. Свирепый воин подал знак, и все виканцы проворно оседлали лошадей. Не прошло и минуты, как виканские всадники выстроились в безупречное парадное каре, которому позавидовали бы и отборные малазанские войска.

— Потрясающе, — сказал восхищенный Дюкр.

— Я бы сказал, звериное чутье вкупе с умело показанным высокомерием, — заметил Маллик Рель. — Думаю, зрелище предназначалось не только для гвардейцев, но и для нас.

— Если желаете знать мое мнение, Кольтен — хитрая змея, — вступил в разговор капитан. — Если верховное командование в Арене думает, что они смогут заставить Кольтена плясать под свою дудку, их ждет жестокое разочарование.

— Учтем, — пробормотал Рель.

Капитан поперхнулся, будто проглотил кусок дерева. Дюкр мысленно усмехнулся: этот бесхитростный вояка совсем забыл, что советник Железного кулака тоже являлся частью верховного командования.

— Будем надеяться, что виканцы доберутся до казарм без приключений, — предположил Кульп.

— Должен сознаться, мне просто не терпится познакомиться с новым командующим Седьмой армией, — сказал историк.

Тяжелые веки Реля дрогнули.

— Мне тоже.


Рыбачья лодка под треугольным парусом плыла на юг. Позади остались острова Скара, впереди ее ждало Кансуанское море. Ветер скрипел в снастях. Если он удержится, через каких-нибудь четыре часа они достигнут эрлитанского побережья. Скрипач глядел на воду и все сильнее хмурился.

«Эрлитанское побережье. Семиградие. Ненавижу этот континент. Возненавидел с первого раза, а сейчас ненавижу еще сильнее».

Он перегнулся через борт и выплюнул в теплые зеленые воды комок отвратно пахнущей слизи.

— Тебе получше? — участливо спросил сидящий на носу Крокус.

Старому саперу хотелось как следует двинуть по загорелому мальчишескому лицу, но вместо этого он только буркнул что-то невразумительное и распластался на дне лодки.

Калам, исполнявший обязанности рулевого, громко расхохотался.

— Скрипач и вода не смешиваются, парень. Глянь-ка на него. Он зеленее, чем твоя крылатая тварь.

Возле щеки Скрипача кто-то заботливо пофыркивал. Скрипач открыл один воспаленный глаз и увидел сморщенную мордочку крылатой обезьянки.

— Убирайся прочь, Моби, — прохрипел сапер.

Моби, некогда живший у Мамота — дяди Крокуса, — теперь прибился к Скрипачу. На этот счет Калам заявил, что еще неизвестно, кто к кому прибился.

«Калам мастерски умеет врать, — думал Скрипач, лежа с закрытыми глазами. — По его милости мы целую неделю проторчали в Руту Джелбе. У него, видите ли, было ощущение, что в гавань зайдет какой-нибудь скрейский торговый корабль. Как красочно он расписывал предстоящее плавание в каюте! А потом, когда все надежды на появление корабля рухнули, он не менее красочно принялся расписывать замечательное плавание на парусной лодке. Надо же, целая неделя в этом отвратительном городе, кишащем ящерицами! Я думал, что с ума сойду от оранжевых стен домов. Выгребная яма эта Руту Джелба, по-другому не скажешь. И вот его "замечательное плавание"! Восемь джакатов за бочонок, из которого то и дело приходится вычерпывать воду».

Равномерное покачивание убаюкало Скрипача. Позывы на рвоту прекратились. Заснуть не удавалось. Мысли вновь вернулись к невообразимо длинному путешествию. Половина пути осталась позади. Неизвестно, что принесет им вторая половина.

«Мы почему-то всегда избираем самые трудные тропы… Как хорошо, если бы все моря разом высохли. Людям свойственно ходить, а не плавать, и потому у них вместо плавников ноги. Впрочем, долгий путь по суше вряд ли будет приятнее морского. Пустыня, где не сыщешь пресной воды, зато полно мух-кровососок, и где люди улыбаются лишь тогда, когда собрались тебя убить».

А день все тянулся и никак не мог кончиться.

Скрипач вспомнил о боевых товарищах, оставшихся на Генабакисе, и пожалел, что не отправился вместе с ними. Куда? На войну с религиозным фанатиком — паннионским пророком. Это будет почище, чем все передряги, через которые они проходили до сих пор. В таких войнах пленных не берут. Но как ни крути, взвод Бурдюка много лет был ему и домом, и семьей. Теперь остались лишь воспоминания.

«Калам — единственная ниточка в прошлое. Но Калам родился в Семиградии; он здесь дома. Калам тоже улыбается перед тем, как убить. Я ведь до сих пор толком не знаю, что они с Быстрым Беном задумали».

— Сколько здесь летучих рыб! — воскликнула Апсалара, дотрагиваясь до его плеча. — Их сотни!

— Значит, что-то гонит их из глубины, — сказал ей Калам.

Охая, Скрипач сел. Моби тут же пристроился у него на коленях, закрыл желтые глазки и заверещал. Держась за борт, Скрипач вместе со всеми стал следить за косяками летучих рыб. Они держались совсем близко от лодки. Зрелище было по-своему красивым: неожиданно из зеленоватых волн появлялось молочно-белое тело летучей рыбы, проносилось по воздуху и снова ныряло в воду. Длиной они были с человеческую руку. В Кансуанском море летучие рыбы отличались не меньшей прожорливостью, чем акулы. Их стая за несколько минут могла расправиться с целым китом, обглодав его до костей. Способность вылетать на поверхность помогала им в охоте.

— Какое чудовище могло выгнать их в таком количестве? — проворчал Скрипач.

Калам перестал улыбаться.

— В Кансуанском море вроде бы некому. Вот в Пучине Мудрых — там дхенраби шалят.

— Дхенраби? — переспросил Скрипач. — Ну, спасибо, Калам. Успокоил.

— Это такие морские змеи? — поинтересовался Крокус.

— Они больше похоже на громадных сороконожек, — ответил Скрипач. — Им ничего не стоит заглотнуть кита или корабль, а потом камнем уйти под воду.

— Не бойся, парень. Дхенраби встречаются редко. На таком мелководье их вообще не видели, — добавил Калам.

— Пока не видели, — дрогнувшим голосом произнес Крокус.

Буквально в следующую секунду среди гущи летучих рыб показалась морда дхенраби! Пасть, усеянная острыми зубами, заглатывала рыб десятками. Крокусу почудилось, будто все это ему снится. Он кое-что слышал от дяди об этих чудовищах, но не мог представить себе их истинных размеров. Тело дхенраби покрывал темно-зеленый панцирь. Чудовище и впрямь напоминало сороконожку, только каждая «ножка» была толщиной с человеческое тело.

— Кто мне говорил, что дхенраби в длину бывают не более восьмидесяти локтей? — прошипел Скрипач.

— Держи парус, Крокус, — велел вставший от руля Калам. — Сейчас мы будем улепетывать от него. Сделаем поворот на запад.

Скрипач согнал с колен Моби и полез в мешок за арбалетом.

— Если эта тварь посчитает нас съедобными…

— Знаю, — оборвал его ассасин.

Скрипач быстро собрал тяжелый боевой арбалет. Подняв голову, он встретился глазами с Апсаларой. Лицо девушки было совсем бледным. Сапер подмигнул ей.

— То-то будет смеху, если эта гусеница попрет на нас. Апсалара кивнула.

— Я помню…

Дхенраби заметил лодку. Вывернув из гущи летучих рыб, чудовище по-змеиному заскользило прямо к ней.

— А тварь-то непростая, — пробормотал Калам. — Чуешь, Скрипач, чем пахнет?

«Горьковато-пряный запах. Очень знакомый».

— Клобук его накрой, это же кто-то из странствующих!

— Каких еще странствующих? — не понял Крокус.

— Так называют тех, кто умеет перемещать свою душу в другие тела, — пояснил Калам.

В мозгу Скрипача зазвучал хриплый голос. По лицам своих спутников он понял, что и они слышали слова дхенраби: «Смертные! Вы стали свидетелями моего появления в этих местах. Тем хуже для вас!»

— Какое любезное предупреждение, — буркнул Скрипач, вставляя в арбалет большую стрелу.

Железный наконечник стрелы был заменен куском глины размером с большое яблоко.

«Вот и еще одна рыбачья лодка таинственным образом сгинет в морской пучине. Увы!» — язвительно произнес странствующий.

Скрипач, прячась за спиной Калама, добрался до кормы. Ассасин стоял, держа руку на руле.

— Эй, странствующий! Плыви своей дорогой! Нам нет дела, куда и зачем ты направляешься.

«Я постараюсь убить вас помилосерднее».

Дхенраби, широко разинув пасть, понесся прямо на лодку.

— Тебя предупредили, — прошептал Скрипач.

Вскинув арбалет, он прицелился и выстрелил. Стрела влетела в пасть дхенраби. Тот легко перекусил древко и с еще большей легкостью раздавил глиняный шар. Странствующий не знал, что порошок, заключенный внутри глиняной оболочки, при соприкосновении с воздухом очень странно себя ведет.

Взрывом странствующему снесло голову. Вода покрылась обломками черепа и серой плоти. А порошок продолжал уничтожать все, что попадалось у него на пути. Из тела дхенраби повалил пар. Обезглавленная туша на какое-то мгновение поднялась из воды и навсегда скрылась в зеленых волнах. Тающее облачко дыма — это все, что напоминало о грозном чудовище.

— Не на тех рыбаков напал, — сказал Скрипач, опуская арбалет.

Калам вновь уселся и развернул лодку в прежнем направлении. Скрипач молча разобрал арбалет и завернул все части в промасленную тряпку. Потом снова сел посреди лодки, и Моби тут же взобрался к саперу на колени.

— Что скажешь, Калам? — спросил Скрипач, почесывая обезьянку за ухом.

— Сам удивляюсь, — сознался ассасин. — С чего бы это вдруг странствующий забрел в Кансуанское море? И зачем такая таинственность?

— Эх, если б здесь был наш Быстрый Бен…

— Но его здесь нет, дружище. Так что придется оставить тайну нераскрытой. Будем надеяться, второй дхенраби нам не попадется.

— Думаешь, это связано с… Калам нахмурился.

— Нет.

— С чем связано? — не выдержал Крокус. — О чем вы оба толкуете?

— Да так. Мысли вслух, — ответил ему Скрипач. — Странствующий, как и мы, держал путь на юг.

— Ну и что?

— Ничего особенного.

Скрипач исторг в морские волны еще одну порцию слизи и рухнул на дно лодки.

— Из-за этой твари я даже про морскую болезнь позабыл. Теперь вспомнил.

Все замолчали, однако хмурое лицо Крокуса подсказывало саперу, что парень если и удовлетворился таким туманным ответом, то совсем ненадолго.

Ветер продолжал дуть ровно и гнал лодку на юг. Не прошло и трех часов, как Апсалара возвестила, что видит землю. Еще через некоторое время, когда до эрлитанского берега оставалось пол-лиги, Калам развернул лодку, направив ее параллельно береговой линии. Теперь они плыли на запад, сверяясь по кромке кедровых лесов. День постепенно клонился к вечеру.

— Кажется, я вижу всадников, — сказала Апсалара. Скрипач приподнялся и вместе с остальными стал следить за цепочкой всадников, двигавшихся по берегу.

— Их шестеро, — сообщил Калам. — У второго всадника…

— Имперский штандарт, — докончил за него Скрипач, покусывая губы. — Похоже, вестовой с отрядом охраны.

— И скачут они в Эрлитан, — добавил Калам. Скрипач встретился с темными глазами капрала: «Беда?» «Возможно».

Разговор был беззвучным; за годы сражения бок о бок они научились переговариваться взглядами.

— Что-то случилось? Эй, Калам? Скрипач? Да ответьте же вы!

«А парень чутьем не обделен».

— Пока трудно сказать, — уклончиво ответил Скрипач. — Лодку они, конечно, видели. Эка невидаль — рыбачья лодка! Четверо рыбаков. Какое-нибудь семейство со Скрея плывет в Эрлитан подышать городским воздухом.

— Тут к югу от леса должна быть деревня, — сказал Калам. — Следи за берегом, Крокус. Скоро ты увидишь устье речки и берег, свободный от обломков дерева. Дома там стоят с подветренной стороны. Их за утесом не видать. Ну как, Скрипач, память у меня еще не ослабла?

— Ничего удивительного. Ты ж здесь родился. И сколько от той деревни до города?

— Пешком часов десять.

— Так близко?

— Представь себе.

Скрипач замолчал. Имперский вестовой и его охрана скрылись за утесом. Скорее всего, он вез в Эрлитан совсем другие сведения и даже не обратил внимания на какую-то рыбачью лодку. До сих пор четверка путешественников передвигалась практически незаметно. Из Генабакиса они на торговом корабле голубых морантов доплыли до имперского порта Каракаранг. Чтобы не тратить лишние деньги, в пути работали наравне с матросами. До Руту Джелбы добирались по тропе паломников, огибавшей Талгайские горы. Там они всю неделю не высовывали носа с постоялого двора, не считая ночных прогулок Калама в гавань, где он искал корабль, идущий через Отатаральское море в Эрлитан.

В худшем случае какой-нибудь чиновник мог получить сообщение, что два дезертира вместе с уроженцем Генабакиса и девчонкой непонятного происхождения прибыли на подвластные малазанцам земли. Не такая уж новость, чтобы потревожить здешнее осиное гнездо на всем протяжении от Каракаранга до Эрлитана. Похоже, Калама просто обуяла его всегдашняя подозрительность.

— Вижу устье речки, — сообщил Крокус, указывая на берег.

Скрипач покосился на Калама: «Враждебная земля. Поползем неслышно?»

«Поскачем, как кузнечики».

Скрипач прищурился, разглядывая берег.

. — Ненавижу Семиградие, — прошептал он.

Крылатая обезьянка зевнула, показывая острые зубки. Скрипач передернул плечами.

— Вот бестия. Везде себя чувствует как дома.

Калам повернул руль. Двухмесячное плавание по Менингэльскому океану (или Пучине Мудрых, как называли его малазанцы) научило Крокуса ловко управляться с парусами. Теперь он знал, как надо повернуть их единственный парус, чтобы лодка послушно скользнула по ветру. Апсалара пересела на другую сторону, одарив Скрипача улыбкой.

Сапер насупился и отвернулся: «Клянусь спящей Верной, у меня всегда отвисает челюсть, когда эта девчонка мне улыбается. Я помню ее другой: безжалостной убийцей, орудием Котиллиона. Она такое творила, что вспомнить страшно… И зачем она мне улыбается? Она же вроде втюрившись в Крокуса. Вообще-то парню повезло. Недаром в Каракаранге все местные конопатые шлюхи тоскливо облизывались, глядя на него…»

Скрипач покачал головой: «Да, дружище, тебе вредно так долго плавать по воде».

— Я что-то не вижу лодок, — сказал Крокус.

— Они должны быть чуть выше по реке, — подсказал Скрипач.

Ногтем он ковырял в бороде, вылавливая застрявшую вошь. Поймав ее, Скрипач выбросил непрошеную гостью за борт.

«Десять часов пешком и — Эрлитан. Лохань с горячей водой, бритва и кансуанская девчонка с частым гребнем. А потом — целая ночь свободы».

Крокус толкнул его в бок.

— Волнуешься, Скрипач?

— Ты не знаешь и половины всего.

— Но я знаю, что вы оба были здесь, когда шло завоевание Семиградия. Так? Калам тогда сражался на другой стороне за священный город Фаладан, а тлан-имасы выступали на стороне императора и…

— Помолчи, — отмахнулся Скрипач. — Мы с Каламом не любители воспоминаний. Все войны отвратительны, но та была дерьмовее всех.

— А это правда, что полк, в котором ты служил, гнался по пустыне Рараку за Быстрым Беном и Калам был вашим проводником? Но только они с Беном сговорились выдать вас всех, а Бурдюк пронюхал про их сговор. Так оно и было?

Скрипач сердито зыркнул на Калама.

— Стоило этому парню провести в Руту Джелбе одну ночь за кувшином фаларийского рома, и он узнал больше, чем все хваленые имперские историки.

Затем сапер повернулся к Крокусу.

— Знаешь, сынок, забудь-ка ты лучше все, что тогда наболтал тебе тот пьяный чурбан. Прошлое и так кусает нас за пятки.

Крокус провел рукой по своим длинным черным волосам.

— Если Семиградие — такое опасное место, почему мы сразу не поплыли на Квон Тали, где родина Апсалары? Зачем вы вообще здесь оказались? В Даруджистане и речи не было ни о каком Семиградии.

— Не все так просто, как ты думаешь, — отрезал Калам.

— Почему? Я считал, что мы все помогаем Апсаларе вернуться домой.

Крокус взял Апсалару за руку и сжал ее ладонь в своих, но взгляд у него был сердитым.

— Вы оба говорили, что чувствуете себя обязанными Апсаларе, что хотите исправить какие-то прошлые ошибки. Похоже, это была лишь половина правды. Вы оба задумали что-то еще. Вы взялись проводить Апсалару, найдя повод, чтобы вернуться на землю империи, хотя вы оба считаетесь государственными преступниками. Вы еще в Даруджистане знали, что мы поплывем в Семиградие, где будем таиться и замирать от каждого шороха, словно вся малазанская армия охотится за нами.

Крокус перевел дух.

— Мы с Апсаларой имеем право знать о ваших замыслах. Вы подвергаете нас опасностям, а мы даже не знаем почему. Мы не знаем, чего именно нам остерегаться. Хватит играть в молчанку! Скажите нам прямо сейчас.

Скрипач прислонился к борту лодки и подмигнул Каламу.

— Ну как, капрал? Нас спрашивают.

— Давай ты первым, — сказал Калам.

— Императрица хочет заполучить Даруджистан. С этим ты согласен? — спросил сапер, выдерживая жесткий взгляд Крокуса.

Парень подумал, затем кивнул.

— До сих пор Ласэна рано или поздно получала желаемое. Так было, и Калам не даст мне соврать. Она попыталась завладеть Даруджистаном. Этого-то ты не станешь отрицать? Попытка стоила ей гибели адъюнктессы Лорны, уничтожения двух имперских демонов, измены Дуджека, не говоря уже о безвозвратной потере верности «сжигателей мостов». Достаточно, чтобы заставить задуматься всех, у кого есть мозги.

— Понятно. Но какое отношение…

— Не перебивай. Ты задал вопросы, на которые хочешь получить обстоятельные ответы. Вот я тебе и отвечаю. Пока что тебе понятны мои объяснения? Прекрасно. Завоевать Даруджистан с первой попытки императрица не смогла. Но она обязательно сделает вторую. Представь, что вторая попытка окажется удачной.

— Ну и чему тут удивляться? — закусил губу Крокус. — Ты же сам говорил, что Ласэна всегда получала желаемое.

— Крокус, ты любишь свой город?

— Разумеется.

— И ты готов сделать все, только бы помешать императрице его завоевать?

— Конечно, но…

— Теперь ваш черед отвечать, господин капрал, — сказал Скрипач, поворачиваясь к Каламу.

Могучий чернокожий человек вздохнул, потом кивнул, будто вел мысленный разговор с самим собой.

— Настало время, Крокус. Я намерен добраться до нее.

Лицо даруджистанского парня выражало полное непонимание, но Скрипач увидел, как округлились глаза Апсалары. Лицо ее вновь стало бледным. Апсалара уперлась спиной в переборки лодки. На губах появилась знакомая полуулыбка, от которой у Скрипача всегда ползали по спине мурашки.

— Я не понимаю тебя, Калам, — признался Крокус. — До кого ты намерен добраться? До императрицы? Но как?

Апсалара продолжала улыбаться так, как в те времена, когда она была… совсем другой.

— Калам говорит, что намерен попытаться убить императрицу.

— Что?

Крокус вскочил и наклонился, сильно качнув лодку.

— Ты и сапер с ломаной скрипкой за спиной — вы собрались убить императрицу? И вы думаете, что мы с Апсаларой станем помогать вам в этом безумии? Это же самоубийство!

— Я помню, — вдруг сказала Апсалара, взглянув на Калама.

— Что ты помнишь? — выкрикнул Крокус.

— Я помню Калама. Он был фаладанским «клинком», и «Коготь» поручил ему командовать «рукой». Калам — опытный ассасин. А Быстрый Бен…

— Находится за три тысячи лиг отсюда! — снова крикнул Крокус — Он — всего-навсего взводный маг! Обыкновенный взводный маг.

— Не совсем, — спокойно возразил Скрипач. — То, что он далеко отсюда, не значит ровным счетом ничего. Быстрый Бен — наша карта в рукаве.

— Какая еще карта в рукаве?

— У опытного игрока всегда найдется в рукаве нужная карта. Думаю, тебе такие вещи объяснять не надо. «Рукав» — это магический Путь Быстрого Бена. Если понадобится, он мигом окажется здесь. Теперь, Крокус, ты знаешь правду. Калам намерен убить императрицу, но такие дела с бухты-барахты не делаются. Нужно тщательно подготовиться. И подготовка начинается здесь, в Семиградии. Ты же хочешь, чтобы Даруджистан навсегда оставался свободным? Тогда императрица Ласэна должна умереть.

Крокус медленно опустился на лодочную скамью.

— Но почему Семиградие? Императрица, насколько знаю, находится совсем на другом континенте.

К этому времени Калам ввел лодку в устье речки. От земли, разогретой за день, поднимались невидимые волны жаркого воздуха.

— Спрашиваешь, почему Семиградие? Потому что Семиградие сейчас на грани.

— На грани чего?

— Всеобщего бунта, — обнажив зубы, ответил ассасин. Скрипач глядел на низкорослые прибрежные кустарники, от которых отчаянно несло гнилью.

«Да, Семиградие на грани бунта. И эта часть замысла мне противнее всего. Мало нам диких замыслов Быстрого Бена, так теперь еще и здесь будем раздувать пожар».

За изгибом реки показалась деревушка: полтора десятка мазанок, стоявших неправильным полукругом. На песчаном берегу лежали опрокинутые плоскодонные лодки. Калам повернул руль, и их лодку вынесло на отмель. Под килем заскрипел песок. Скрипач переступил через борт и выбрался на берег. Проснувшийся Моби отчаянно цеплялся за него всеми четырьмя лапками. Не обращая внимания на его писки и верещание, Скрипач выпрямился во весь рост.

Какая-то деревенская дворняжка почуяла чужаков и залилась звонким лаем.

Скрипач вздохнул.

— Вот и началось.

ГЛАВА 2

И до сих пор все почему-то проходят мимо очевидного факта, что в среде высшего командования Арена пышным цветом цвели предательство, разброд и злобное соперничество… Предполагать, будто оно (высшее командование Арена) не догадывалось об этих, скрытых от глаз волнениях в провинции, в лучшем случае — наивность, а в худшем — крайний цинизм…

Мятеж Шаик. Кулларан

Рисунок стремительно таял под дождевыми струями. Вода размывала очертания руки, выведенные красной охрой. Цветные ручейки текли между кирпичами стены и исчезали внизу. Ежась под невесть откуда взявшимся ливнем, Дюкр с сожалением глядел на тающий рисунок. Ну почему сейчас не светит солнце? Ему хотелось получше рассмотреть изображение и поразмышлять о смельчаке, отважившемся нарисовать руку на внешней стене старого Фалахадского дворца, что стоял в самом центре Хиссара.

Племена Семиградия представляли собой весьма пеструю картину, и жизнь каждого из них была густо пронизана такими вот символическими рисунками. Для аборигенов они значили очень много. То были послания, смысл которых оставался полностью скрытым от малазанцев. Прожив несколько месяцев на континенте, Дюкр понял, сколько опасностей таит подобное неведение. В преддверии года Дриджны эти картинки заполняли все стены в любом городе. Предостережения Дюкра натыкались на снисходительные улыбки малазанских властей. «Племенные предрассудки» — и не более того. А тем временем городские стены с завидным постоянством покрывались все новыми и новыми посланиями.

«Им есть что сказать сегодня».

У Дюкра одеревенели шея и плечи. Он разогнулся и несколько раз резко тряхнул головой. Все тревоги, которыми историк делился с верховным командованием, были напрасным сотрясанием воздуха. Малазанцы отмахивались от него как от назойливой мухи.

«Эти дикарские картинки могут нести какой-то смысл? Не смешите нас, господин историк…»

Дюкр подтянул капюшон. Вода успела проникнуть в широкие рукава телабы — местного плаща, уберегавшего историка от дождя и ветра. Со стены исчез последний след красной охры. Вздохнув, Дюкр пошел дальше.

Дождь в это время года был здесь большой редкостью, тем более сильный ливень. Ноги Дюкра по щиколотки утопали в воде. Пенные потоки неслись по желобам дворцовых стен и наполняли сточные канавы. Напротив дворцовой стены теснились лавчонки, хозяева которых предусмотрительно натянули над входами навесы. Сами они стояли тут же и с кислыми минами наблюдали за проходящим Дюкром.

Пешеходов на улицах не было. Редкие жители, попадавшиеся историку, передвигались либо на жалкого вида ослах, либо на таких же понурых лошадках. Даже во время редких ливней, пригоняемых ветрами со стороны Сахульского моря, Хиссар оставался сухопутным городом. Он жил по законам пустыни. Невзирая на то что местная гавань являлась главной имперской гаванью в Семиградии, город и его обитатели словно не желали замечать моря.

Дюкр покинул лабиринт узких улочек, окружавших дворец, и вышел на главную улицу Хиссара. Она называлась улицей Дриджны и перерезала весь центр города. Широкие, охристые (опять охристые!) листья деревьев гулъдинга, росших по обеим сторонам, не выдерживали напора дождевых струй и слетали вниз. Дома в здешней части Хиссара принадлежали богатым горожанам. Отсутствие заборов делало их предметом всеобщего любования и зависти. Ливнем сорвало цветы с кустарников и невысоких деревьев, и теперь садовые дорожки превратились в белые, красные и розовые ковры из лепестков.

Новый порыв ветра заставил историка подтянуть тесемки капюшона. Вода на губах имела соленый привкус — единственное напоминание о море, сердито плещущемся в какой-то тысяче шагов отсюда. Историка всегда поражало отсутствие предместий. Хиссар заканчивался внезапно: улица Дриджны сужалась и превращалась в вязкую проселочную дорогу, а величавые ореховые деревья уступали место чахлым пустынным кустарникам. Дюкр не успел опомниться, как его ноги ступили в коричневатую жижу — смесь воды с навозом. Щурясь, Дюкр огляделся по сторонам.

Слева сквозь завесу дождя виднелась Имперская цитадель — ряд малазанских строений, обнесенных крепостной стеной. Оттуда поднимались тонкие струйки дыма, которые тут же подхватывал и начинал нещадно трепать ветер. Справа и намного ближе цитадели тянулось хаотическое скопище шатров, повозок, лошадей и верблюдов. То был лагерь торговцев, недавно явившихся из пустыни Сиалк-одхан.

Ежась от порывов ветра, Дюкр повернул направо и двинулся к этому живописному стойбищу. Шум непогоды сделал его появление незаметным для местных собак. Историк свернул в узкий грязный проход между шатрами, заменявший улицу. Пройдя еще немного, он остановился возле громадного шатра, стенки которого были в желтоватых разводах. Помимо следов природной стихии их в изобилии украшали какие-то письмена и рисунки. Из полуоткрытого полога валил дым. Почти не задумываясь, Дюкр откинул полог и вошел.

Внутри было гораздо шумнее, чем снаружи. Пока историк отряхивал с плаща воду, его атаковали волны горячего спертого воздуха. Отовсюду слышались хохот, ругань и громкие восклицания. Ноздри улавливали неповторимый букет запахов, соединявший в себе аромат благовоний, горьковатый привкус дурханга, дым которого уносил курившего в неведомые миры, запахи мясных кушаний, кислого вина и сладкого эля. Неподалеку десятка два человек играли в какую-то азартную игру, собирая монеты в глиняные миски. Через толпу навстречу Дюкру двигался many. В обеих руках он держал по длинному железному вертелу с насаженными кусками мяса и фруктами. Историк поднял руку и поманил торговца. Тот быстро засеменил к Дюкру.

— Нежнейшая козлятина! — возвестил он на дебралийском наречии, распространенном на побережье северной части Семиградия. — Козлятина, а не какая-нибудь собачина. Слышишь, досинец? Ты только понюхай этот божественный аромат. А цена! Всего один «щербатый» за такое объедение. Не то что у вас в Досин Пали.

Тапу принял Дюкра за уроженца Досин Пали — города на южном берегу Отатаральского острова. Историка это не удивило. Он родился на равнинах Даль Хона и своей смуглой кожей почти не отличался от дебралийцев. Плащи, такие, какой был сейчас на нем, носили в Досин Пали все моряки с торговых кораблей, а дебралийским наречием Дюкр владел свободно.

— Знаешь, тапухарал, я бы не отказался и от собачины, — усмехнулся историк в ответ на хвастливые утверждения торговца.

Он достал две местные монеты в виде полумесяца; в сумме они равнялись одному «щербатому», как здесь называли серебряные имперские джакаты.

— Если вы тут вообразили, будто мезлы со своим серебром чувствуют себя вольготнее, вы либо глупцы, либо хуже того.

Мезлами в Семиградии именовали малазанцев.

Беспокойно озираясь по сторонам, тапухарал снял с вертела кусок сочного мяса, добавил к нему пару янтарных шариков терпких фруктов и все это завернул в листья.

— Опасайся мезланских шпионов, досинец, — тихо предостерег он. — Слова легко вывернуть наизнанку.

— Слова — единственный доступный им способ общения, — с презрением ответил Дюкр, принимая листья с едой. — А это правда, что теперь мезланской армией командует какой-то дикарь, у которого все лицо в шрамах?

— У него лицо демона, досинец. — Торговец покачал головой. — Даже мезланцы его побаиваются.

Спрятав монеты, тапу двинулся дальше, выкрикивая:

— Нежнейшая козлятина!

Дюкр нашел укромный уголок возле стены шатра и стал есть. Ел он торопливо и жадно, подражая местным жителям. «Каждая трапеза может оказаться для тебя последней» — такова была философия Семиградия. Мясной жир стекал у Дюкра по подбородку, капал с пальцев. Затем он обтер руки и швырнул скомканные листья на грязный пол, после чего дотронулся пальцами до лба. Жест этот, запрещенный малазанцами, был выражением благодарности безвестному фалахадскому воину, чьи кости гнили в илистом дне Хиссарского залива.

Внимание историка привлекла кучка стариков, соседствовавших с игроками, но занятых отнюдь не игрой. Дюкр пошел к ним.

Старики стояли кружком, образовав подобие Колеса времен. Внутри находились двое и вели странный и весьма сложный разговор на языке танца и жестов. Подойдя ближе, Дюкр увидел их лица. Один танцующий был седобородым морщинистым шаманом, судя по всему — семкийцем (племена семкийцев жили далеко в пустыне). Ему отвечал мальчишка-подросток никак не старше пятнадцати лет. Дюкра пробрала дрожь, когда он увидел пустые глазницы с гноящимися шрамами. Худенькие конечности и обвислый живот ясно свидетельствовали о крайнем истощении этого мальчишки. Скорее всего, он лишился и глаз, и своих близких во время малазанского вторжения и жил на улицах Хиссара. Там его и нашли члены секты Колеса времен, верившие, что боги избирают таких страдальцев своими глашатаями.

По серьезным, молчаливым лицам стариков Дюкр понял: танец являлся предсказанием, причем исполненным значительной силы. Слепота ничуть не мешала мальчишке в точности повторять движения семкийского шамана. Тот двигался медленно; его ноги переступали по белому песку, а руки изгибались, чертя в воздухе узоры. Тоненькие руки мальчишки чертили ответные узоры.

— Что они предсказывают? — шепотом спросил Дюкр, слегка толкнув одного из наблюдавших.

Тот был местным. Скорее всего, служил в каком-нибудь из прежних хиссарских полков и успел повоевать с малазанцами. Лицо этого коренастого человека покрывали шрамы и следы от ожогов. Услышав вопрос историка, он процедил, почти не раскрывая рта:

— Они ничего не предсказывают. Через них говорит дух Дриджны. Здесь все видят этот дух. Он предрекает огонь.

— Неужели то, что я видел…

— Да… Смотри! Вот опять…

Сплетенные руки старика и мальчишки как будто коснулись чего-то невидимого. За пальцами тянулся красноватый огненный след. Появившееся сияние очертило человеческую фигуру. Она делалась все отчетливее. Огненная женщина! Она подняла руки, и на запястьях что-то блеснуло — не то браслеты, не то кандалы. Женщина присоединилась к танцующим, и они закружились втроем.

Вдруг слепой мальчик запрокинул голову. К собравшимся полетели слова, больше похожие на стук камней:

— Два фонтана бурлящей крови! Один рядом с другим. В каждом — одна и та же кровь. Соленые волны омоют берега Рараку. Священная пустыня помнит о своем прошлом!

Огненная женщина исчезла. Мальчишка упал навзничь и затих. Семкийский шаман присел возле него на корточки, коснувшись мальчишеского лба.

— Он вернулся к своей семье, — наконец произнес шаман. — Этому ребенку было даровано редчайшее милосердие Дриджны.

Кто-то из его суровых соплеменников заплакал, другие встали на колени. Потрясенный Дюкр тихо покинул круг собравшихся. Он вытер пот, скопившийся на ресницах, и вдруг ощутил, что за ним следят. Историк огляделся. Возле противоположной стены стоял человек, закутанный в черную одежду из шкур. Лицо его скрывал капюшон. Едва он отвернулся, как Дюкр поспешил покинуть шатер.


История Семиградия своими корнями уходила в седую древность. Когда-то Властители ходили здесь едва ли не по каждой дороге и тропке, соединявшей давно исчезнувшие города и селения. Говорили, что в Семиградии даже песчаные бури несут магическую силу. Магия исходила здесь от любого камня; ею, словно кровью, была пропитана вся земля. Под нынешними городами скрывались остатки древних городов — вплоть до тех, что стояли во времена первой империи. Дюкру приходилось не раз слышать: здесь каждый город покоится на спинах призраков. Их души никуда не исчезли. Глубоко внизу продолжается своя жизнь с ее смехом и слезами, с криками торговцев и цоканьем копыт. Там все так же кто-то возвещает о своем приходе в жизнь и тихо уходит из нее. Под мостовыми улиц — не земля и камни. Там покоятся мудрость и глупость, мечты и страхи, ярость, горе, страсть, любовь и ненависть.

Историк поплотнее натянул плащ и с наслаждением вдохнул чистый прохладный воздух. Дождь все так же падал на Хиссар и окрестности.

Завоеватели могли покорять города этого континента, сокрушать стены, убивать жителей, изгонять их и устанавливать свои порядки. Им казалось, что их власть продлится вечно. На самом же деле им была подвластна лишь тонкая кожура настоящего. Пройдет не так уж много времени, и она превратится в очередной слой истории Семиградия.

«Этого врага нам никогда не одолеть, — думал Дюкр. — Наша история красочно повествует о подвигах тех, кто отправлялся покорять Семиградие. Читая ее, кажется: еще один решительный натиск, и континент окончательно покорится империи. Малазанцы ошибаются. Победа над Семиградием заключается не в подавлении врага, а в слиянии с ним».

Забыв о дожде, Дюкр продолжал свои рассуждения: «Императрица прислала сюда нового наместника, рассчитывая, что он справится с вековыми традициями. Может, как я и предполагал, она спровадила Кольтена подальше, предпочтя ему более покладистого Маллика Реля? Или же она намерена держать виканца наготове, как оружие, предназначенное для особой битвы?»

Дюкр шел в сторону Имперской цитадели. Возможно, ближайший час принесет ответы на часть его вопросов. Во всяком случае, это время он проведет в обществе Кольтена.

Огибая лужи и стараясь не угодить ногами в заполненные водой колеи, историк поднялся по скользкому склону. У ворот его остановили двое караульных в плащах.

— Поворачивай назад, досинец, — грубо обратился к нему один из малазанских солдат. — Сегодня прошения не принимаются. Завтра придешь.

Дюкр не спеша расстегнул плащ и показал имперскую диадему, прикрепленную к камзолу.

— Новый наместник созвал совещание. Или я запамятовал?

Солдаты попятились назад, вскинув руки в приветствии. Нагрубивший историку виновато улыбнулся.

— Мы думали, вы придете вместе с другим.

— С кем же?

— Ну… с тем. Он пришел незадолго до вас, господин историк.

— Значит, мы разминулись, — сказал Дюкр, проходя в ворота.

По другую сторону ворот начинался крытый проход. На плитах его пола отчетливо выделялись глинистые следы башмаков. Проход вел к задней двери приземистого, невыразительного штабного здания. Поскольку Дюкр и так уже изрядно промок, путешествие по крытому проходу ничего не меняло. Историк махнул рукой и зашагал к парадному крыльцу. По пути он заметил, что его кривоногий предшественник (на это указывал рисунок следов) поступил точно так же.

На крыльце Дюкра встретил еще один караульный, сообщивший, где искать Кольтена. У дверей историк нагнулся, ища глазами следы своего кривоного предшественника, но так и не нашел. Возможно, тот шел не на встречу с Кольтеном, а по каким-то иным делам.

Новый наместник принимал в помещении с низким потолком и голыми каменными стенами, выкрашенными в белый цвет. Стульев не было, отчего длинный мраморный стол выглядел чужеродным предметом. Войдя, Дюкр увидел Маллика Реля, Кульпа и незнакомого ему виканского офицера. При появлении историка головы всех обернулись в его сторону. Рель удивленно вскинул брови. Видно, не знал, что Кольтен пригласил и Дюкра. Может, новый кулак (так именовали командующих, являвших собой высшую власть в подчиненном малазанцам городе) решил позлить Реля? Вряд ли. Просто он еще не успел разобраться, кто есть кто в Хиссаре.

Узкие борозды на пыльном полу свидетельствовали о том, что стулья из помещения убрали намеренно. И Маллик Рель, и Кульп чувствовали себя весьма неуютно, не зная, где им встать. Бывший джистальский жрец переминался с ноги на ногу. В каплях пота на его лбу отражался свет масляных ламп, которые Кольтен приказал поставить на стол. Руки свои Рель засунул внутрь рукавов. Кульпу явно хотелось прислониться к стене, но он не знал, как виканцы отнесутся к столь вольной позе.

Мысленно посмеиваясь, Дюкр снял промокший плащ и повесил его на скобу для факела, вбитую в стену возле двери. Затем он представился: сначала новому наместнику, стоявшему возле ближнего края стол, а затем и незнакомому офицеру, плоское лицо которого было обезображено диагональным шрамом. Шрам тянулся от правой челюсти к левому виску.

— Позвольте представиться: Дюкр, имперский историк. Добро пожаловать в Хиссар, господин Кольтен, — произнес Дюкр, отвесив неглубокий поклон.

Кольтену было около пятидесяти. Чувствовалось, он привык жить под открытым небом, заслоняясь от природных стихий лишь стенами походного шатра. Худощавое бесстрастное лицо покрывала густая сеть морщин. Помимо щек и лба, они окаймляли его широкий тонкогубый рот и прятались в уголках темных, глубоко посаженных глаз. Волосы Кольтена были обильно смазаны маслом и заплетены в несколько длинных косиц, украшенных амулетами из вороньих перьев. Одежда нового наместника не знала излишеств: старая кольчужная жилетка, надетая поверх кожаной рубахи, да долгополый плащ (тоже с вороньими перьями). Наряд дополняли узкие кожаные штаны, какие носят всадники. На левом боку висели ножны, из которых торчала костяная рукоятка кинжала.

Услышав слова Дюкра, Кольтен прищурился.

— В прошлый раз, когда мы с тобой виделись, — произнес он с сильным виканским акцентом, — ты удостоился чести лежать на койке императора. Помнится, тогда ты бредил в горячке. Все думали: еще немного, и ты отправишься прямехонько к вратам Клобука.

В лексиконе Кольтена отсутствовало обращение «вы», а сам он был по-солдатски прямолинеен.

— Если не забыл, тебя вспорол молоденький воин по имени Балт, за что другой солдат, которого звали Дуджек, прошелся мечом по его лицу.

Улыбаясь, Кольтен повернулся к седовласому офицеру со шрамом.

Тот довольно сердито взглянул на Дюкра, затем покачал головой и выпятил грудь.

— Я помню какого-то безоружного человека. Если б я в последнее мгновение не отвернул копье, все было бы хуже. И Дуджека помню. Его меч попортил мне лицо, но зато и лошадь подо мной не осталась в долгу и так цапнула его за руку, что только косточки захрустели. Лекари сколько ни бились, так ему руку и не спасли. Пришлось оттяпать. Только вот Дуджек и без руки продолжал славно воевать. А мне с моим уродством пришлось довольствоваться одной женой, которая у меня к тому времени уже была.

— Постой, Балт. Она ж была твоей сестрой, — возразил Кольтен.

— Да, Кольтен. И вдобавок слепая.

Оба виканца замолчали, бросая друг на друга сердитые взгляды.

Со стороны Кульпа послышался звук, похожий на прорвавшееся хмыканье. Дюкр повернулся к изуродованному ветерану.

— Прошу прощения, Балт. Меня тогда действительно ранили, но я не помню ни Кольтена, ни вас. Судя по вам, я бы не сказал, что рана уменьшила вашу привлекательность.

Балт кивнул.

— С ходу это незаметно. Нужно вглядываться.

— Может, мы все-таки перейдем от приятных воспоминаний к более насущным делам? — спросил теряющий терпение Маллик Рель.

— Когда я буду готов, тогда и перейдем, — небрежно бросил ему Кольтен, продолжая разглядывать Дюкра.

— А скажи-ка, историк, что надоумило тебя сунуться в заварушку без оружия? — усмехнувшись, спросил Балт.

— Наверное, я потерял его во время битвы,

— Ничего подобного. У тебя не было оружейного пояса с ножнами. И щита в руках тоже не было.

— Если меня послали создавать летопись империи, я должен был находиться в гуще событий, господин Балт. Все остальное не имеет значения.

— Так ты до сих пор не растерял пыла и безрассудства? Если Кольтену придется воевать, опять сунешься в самую гущу?

— Пыл, пожалуй, остался прежним. А вот что касается безрассудства, — вздохнул Дюкр, — храбрости во мне поуменьшилось. Теперь, отправляясь наблюдать за сражением, я надеваю доспехи, беру меч и щит. И телохранителей тоже. Да и от гущи событий стараюсь держаться на расстоянии лиги.

— Вижу, годы научили тебя уму-разуму, — сказал Балт.

— В чем-то — да, а в чем-то — не совсем, — растягивая слова, ответил историк и обернулся к Кольтену. — Безрассудство тоже осталось, посему я рискнул бы дать господину наместнику кое-какие советы.

Кольтен скользнул глазами по Маллику Релю.

— И ты боишься, что они могут мне не понравиться. Возможно, выслушав их, я велю Балту докончить начатое и лишить тебя жизни. Слушая тебя, я начинаю понимать, что творится в Арене.

— Я мало что знаю о тамошних событиях, — сказал Дюкр, ощущая, как вся его спина взмокла от пота. — Наверное, даже меньше, чем вы, господин наместник.

Лицо Кольтена оставалось непроницаемым. Его немигающий взгляд напомнил Дюкру змею, приготовившуюся к броску.

— Позвольте вопрос, — не выдержал Маллик Рель. — Наше совещание уже началось?

— Нет еще, — бесстрастно ответил Кольтен. — Мы ждем моего колдуна.

Услышав эти слова, бывший жрец Мэля шумно втянул в себя воздух. Кульп шагнул ближе. У Дюкра пересохло в горле, но любопытство пересилило в нем страх.

— Насколько я помню, в первый же год правления императрица постаралась, образно говоря… извести виканских колдунов под корень. Разве не так? Разве не было многочисленных казней? Я хорошо помню, как в те дни выглядели внешние стены Анты…

— Наши колдуны умирали не сразу, — ответил ему Балт. — Они висели на железных крюках, сохраняя жизнь, пока вороны не забирали их души. Мы тогда намеренно привели к городским стенам своих детей, чтобы те видели, как по приказу коротковолосой женщины обрывается жизнь наших племенных старейшин. Такие воспоминания оставляют шрамы на памяти, и уже никакая ложь не вытравит правду.

— Однако теперь вы служите императрице, — напомнил Дюкр, глядя Кольтену в глаза.

— Коротковолосая женщина ничего не знает о виканской магии, — продолжал Балт. — Вороны забрали души наших сильнейших колдунов и воротились к нам. Они ждали, когда у нас родятся дети, чтобы передать им силу и мудрость.

Дюкр не заметил, как открылась боковая дверь, и в помещение вошел высокий кривоногий человек, лицо которого скрывал знакомый историку капюшон. Едва войдя, человек откинул капюшон… Дюкр не верил своим глазам: перед ним стоял долговязый мальчишка, которому было от силы лет десять. Темные глаза спокойно глядели на историка.

— Сормо Энат, — представил мальчишку Кольтен.

— Когда Сормо Эната казнили в Анте, он был стариком, — резко возразил Кульп. — Среди виканских колдунов он считался самым могущественным. Императрица убедилась в этом воочию. Сормо Энат умирал целых одиннадцать дней. Я еще могу поверить, что вы назвали этого мальчика в его честь. Но уверять, будто перед нами — Сормо Энат…

— Да, он умирал одиннадцать дней, — рявкнул Балт. — И ни одна ворона не смогла целиком вместить его душу. Каждый день прилетала другая. Одиннадцать дней, одиннадцать ворон. Такова была магическая сила Сормо, и потому чернокрылые духи оказали ему особое почтение. Одиннадцать их было. Не простое это число.

— Древняя магия, — прошептал Маллик Рель. — В старинных свитках есть туманные намеки на это. Значит, мальчика зовут Сормо Энат. Неужели он и впрямь — воплощение казненного колдуна?

— У ривийских племен, которые живут на Генабакисе, есть схожие верования, — сказал Дюкр. — Они считают, что новорожденный ребенок может стать вместилищем души, которая еще не успела войти во врата Клобука.

— Да, я и есть Сормо Энат, и моя грудь хранит память о железном крюке, — гнусавым голосом возвестил мальчишка. — Когда я родился, ко мне слетелось одиннадцать ворон.

Он поправил плащ.

— Сегодня я был на гадании. Там же находился и историк Дюкр. Мы вместе наблюдали видение, посланное духом необычайной силы. Лицо его не спутаешь ни с чьим. И дух возвестил смертный бой.

— Да, я видел этот ритуал, — подтвердил Дюкр. — Неподалеку отсюда остановился торговый караван.

— И в вас не заподозрили малазанца? — удивился Маллик Рель.

— Он хорошо знает язык этого племени, — сказал Сормо. — И еще он делал жесты, показывающие его ненависть к империи. Все это обмануло кочевников. Скажи, историк, ты когда-нибудь уже видел такой ритуал?

— Такой откровенный… нет, — сознался Дюкр. — Но я видел достаточно признаков нарастающей беды. Новый год принесет нам мятеж.

— Смелое предположение, — заметил Рель. Он вздохнул. Необходимость стоять явно тяготила первого советника. — Думаю, господину командующему не стоит особо доверять подобным утверждениям. В Семиградии нет недостатка в пророчествах и пророчествующих, и их число позволяет сомневаться в истинности предсказаний. С тех пор как малазанцы завоевали Семиградие, нам каждый год обещали мятежи. И что же? Все обещания оказались пустыми.

— Говорящий сейчас — бывший жрец одного древнего бога, и у него есть тайные побуждения, — заявил Сормо.

Дюкр едва не поперхнулся собственной слюной. Круглое потное лицо Маллика Реля побледнело.

— У всех людей есть тайные побуждения, — сказал Кольтен, желая сгладить остроту слов мальчишки. — Один предостерегает меня, другой призывает к осмотрительности. Что ж, оба совета уравновешивают друг друга. Магу, который желал бы размышлять возле каменных стен, я кажусь змеей, заползшей к нему в постель. Его страх передо мной он распространяет на всех солдат Седьмой армии. — Кольтен поморщился и плюнул на пол. — Меня не заботит, что солдаты думают обо мне. Если они будут подчиняться моим приказам, я обещаю заботиться о них как о собственных детях. Если нет — я повырываю у них сердца из груди. Ты слышал мои слова, боевой маг?

— Слышал, — хмуро ответил Кульп.

— Я пришел сюда передать вам приказы Железного кулака Пормкваля, — почти выкрикнул Рель.

— Вы сделаете это до или после приветственных слов Пормкваля, которые он вам тоже велел передать господину Кольтену?

Едва закончив фразу, Дюкр уже пожалел о сказанном. Балт между тем встретил его слова громким хохотом. Маллик Рель выпрямился.

— Железный кулак Пормкваль приветствует вас в Семиградии, господин Кольтен, и желает вам успешного командования. У Седьмой армии — богатая и славная история. Она — одна из трех главных армий Малазанской империи, и Железный кулак ожидает, что вы, господин Кольтен, с должным уважением отнесетесь к этому.

— Прошлые заслуги армии меня не волнуют, — сказал Кольтен. — Оценивать солдат и командиров я буду по их умению воевать. Продолжай.

Чувствовалось, Рель едва сдерживается.

— Теперь о приказаниях, которые Железный кулак Пормкваль передает вам через меня. Сейчас корабли адмирала Нока стоят под погрузкой. Как только она закончится, адмиралу велено покинуть Хиссарскую гавань и отплыть в Арен. Вам, господин Кольтен, приказано начать подготовку к пешему перемещению Седьмой армии… также в Арен. Прежде чем окончательно расквартировать армию, Железный кулак желает проверить ее состояние.

Рель извлек запечатанный свиток и положил на стол.

— Здесь Железный кулак письменно изложил свои приказания.

По лицу Кольтена пробежала тень недовольства. Он демонстративно повернулся к Релю спиной.

Балт засмеялся, хотя чувствовалось, что ему не до шуток.

— Значит, Железному кулаку угодно взглянуть на Седьмую армию. Одному или вместе с кем-нибудь из своих боевых магов и «когтей»? Если он желает увидеть солдат Кольтена, мог бы и сам явиться сюда по магическому Пути. У Кольтена нет намерений гнать людей полторы тысячи лиг по пустыне, чтобы Пормкваль поглядел на них и отчитал за пыльные сапоги. Такой маневр оставит восточные провинции Семиградия без наших войск. Время сейчас неспокойное, и наш уход отсюда вполне могли бы посчитать отступлением, тем более что уходит и сахульский флот. Нельзя управлять Хиссаром из-за аренских стен.

— Вы отказываетесь подчиниться приказам Железного кулака? — угрожающе прошептал Рель, испепеляя глазами широкую спину Кольтена.

— Советую ему изменить свои приказы, — сказал он. — А пока жди моего ответа.

— Нет, это я передам вам ответ, — бросил Маллик Рель.

Кольтен только хмыкнул.

— Ты? — переспросил Балт. — Ты — всего-навсего бывший жрец Мэля, а никак не солдат и не командир. Ты даже не числишься в списках верховного командования.

Гневные глаза Реля переместились на Балта.

— Ошибаетесь! Меня…

— Императрица Ласэна тебя не знает, — спокойно обрезал его Балт. — Да, жрец. Все упоминания о тебе в донесениях Пормкваля для нее ничего не значат. Запомни: императрица не наделяет властью тех, кого она никогда не видела в глаза. Ты у Железного кулака вроде мальчишки-посыльного. Таким же будет отношение к тебе и у Кольтена. Ты здесь не командир, и не только для нас с Кольтеном, но и для последнего вшивого солдата в Седьмой армии.

— Все эти слова я в точности передам Железному кулаку.

— Я и не сомневаюсь. А теперь можешь идти.

— Идти? — переспросил изумленный Рель.

— Ты нам все сказал. Больше нам твоего присутствия здесь не надобно.

Все молча следили за уходящим Релем. Едва за ним закрылась дверь, Дюкр повернулся к Кольтену.

— Возможно, не стоило говорить с ним таким тоном, господин командующий.

Кольтен сонно прищурился.

— Я с ним и не говорил. Это Балт.

Изуродованное лицо виканца довольно улыбалось.

— Расскажи-ка мне лучше о Пормквале, — попросил историка Кольтен. — Ты встречался с ним?

— Доводилось.

— И как он правит? Умело?

— Насколько могу судить, он вообще не занимается управлением, — ответил Дюкр. — Большинство распоряжений отдает человек, которого вы… которого Балт только что выпроводил отсюда. За кулисами хватает тех, кто оказывает влияние на Пормкваля. В основном это знать и богатые торговцы. Они непосредственно ведают снижением пошлин на ввозимые товары и повышением пошлин на вывоз. Разумеется, себе они при этом делают всяческие послабления. По сути, имперское управление Семиградием находится в руках малазанских торговцев. Так было и четыре года назад, когда Пормкваль стал Железным кулаком, так остается и сейчас.

— А кто заправлял в Арене до него? — спросил Балт.

— Картерон Краст. Он погиб.

— Убили? — задал новый вопрос Балт.

— Нет, утонул в Аренской гавани. Ночью.

Кульп фыркнул.

— Краст мог плавать даже в штормовом море, сам будучи мертвецки пьяным, а тут вдруг пошел ко дну, как и его брат Арко. И в обоих случаях утонувших не нашли.

— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился Балт.

Кульп лишь пожал плечами, но не ответил.

— Краст и Арко были соратниками императора, — пояснил Дюкр. — Сдается мне, они разделили участь большинства тех, кто окружал Келланведа, включая Тука-старшего и Амерона. Что интересно, все они как будто бесследно исчезали. Ни одного мертвого тела. Впрочем, теперь это — давняя история. И к тому же запретная.

— Ты считаешь, что их убили по приказу Ласэны? — спросил Балт, обнажая острые корявые зубы. — А представь обстоятельства, когда самые умелые командиры императрицы просто… исчезали. Ты забываешь, историк: прежде чем стать императрицей, Ласэна находилась в самых дружеских отношениях с Крастом, Арко, Амероном, Дассемом и прочими. Представь, каково ей теперь одной, оставленной теми, на кого она полагалась. Такие раны не заживают.

— Неужели она думала, что после убийства Келланведа и Танцора — кстати, они тоже были ее близкими друзьями — старые командиры захотят водить с ней дружбу?

Дюкр чувствовал горечь своих слов. «Эти люди были и моими друзьями».

— Есть ошибки, которые не исправишь, — сказал Балт. — Император и Танцор были умелыми воинами. Но так ли умело они правили?

— Этого мы уже не узнаем, — резко ответил Дюкр. Ему показалось, что Балт насмешливо хмыкнул.

— Не узнать-то не узнаем, но если и был кто-то, способный увидеть грядущие события, — так это Ласэна.

Кольтен опять плюнул на пол.

— Достаточно об этом, историк. Если тебе не горьки услышанные здесь слова, запиши их.

Командующий вспомнил о Сормо Энате, тихо стоявшем в углу.

— Даже если бы эти слова встали мне поперек горла, я бы все равно их запомнил. Иначе мне было бы стыдно называться историком.

— Пожалуй, ты прав, — сказал ему Кольтен, повернувшись к воплощению знаменитого колдуна. — А скажи, историк, что дает Маллику Релю такую власть над Пормквалем?

— К сожалению, этого я не знаю, господин Кольтен.

— Так разнюхай.

— Вы просите меня стать шпионом?

Кольтен одарил его едва заметной улыбкой.

— А чем ты занимался в шатре кочевников?

Дюкр наморщил лоб.

— Мне пришлось бы отправиться в Арен. Не думаю, что Маллик Рель удостоит меня приглашением на важные заседания. Я же явился невольным свидетелем его унижения. Уверен: сегодня он причислил меня к своим врагам, а его враги имеют обыкновение бесследно исчезать.

— Я исчезать не намерен, — заявил Кольтен. Он подошел ближе и сжал историку плечо. — В таком случае мы вообще выкинем этого Маллика Реля. А ты войдешь в мою свиту.

— Как прикажете, — ответил Дюкр.

— Совещание окончено.

Произнеся эти слова, Кольтен обернулся к малолетнему колдуну.

— Сормо, ты обязательно расскажешь мне про то, что было утром… в шатре. Только не сейчас. Позже.

Колдун поклонился.

Дюкр снял подсохший плащ и вслед за Кульпом покинул помещение. Когда они очутились в коридоре, историк коснулся руки боевого мага и негромко сказал:

— Мне хотелось бы переговорить с вами наедине.

— Вы как будто прочли мои мысли, — ответил Кульп. Они нашли небольшую комнату, забитую ломаной мебелью.

Похоже, туда давно никто не заходил. Кульп плотно закрыл дверь и запер ее на задвижку. Глаза мага блестели от бешенства.

— Он — не человек. Он — зверь и все воспринимает не разумом, а звериным чутьем. Балт улавливает все хмыканья и хрюканья своего хозяина и переводит их в слова. Никогда еще не встречал такого разговорчивого виканца.

— Но Кольтену было что сказать, и немало, — спокойно ответил Дюкр.

— Думаю, теперь этот жрец Мэля вынашивает мстительные замыслы.

— Возможно. Но меня потрясло другое — слова Балта в защиту императрицы.

— Вы согласны с его доводами?

— То, что Ласэна сожалеет о своих поступках и страдает от тягот одиночества, которые принесла ей власть? Возможно, оно и так. Только события далекого прошлого не переиграешь заново.

— Вы полагаете, Ласэна прониклась доверием к этим виканским дикарям?

— Я знаю лишь, что она дала аудиенцию Кольтену. Возможно, вместе с ним там был и Балт, раз он повсюду таскается с хозяином. Однако мы можем только гадать, о чем императрица говорила с ними в своих покоях.

Историк передернул плечами.

— Во всяком случае, кто-то успел рассказать им про Маллика Реля. А что вы думаете, Кульп, об этом малолетнем колдуне?

— Малолетнем? — нахмурился боевой маг. — Я ощущаю в нем не мальчишку, а старика. Я понял, что он проходил ритуал вкушения кобыльей крови. Для колдуна этот ритуал означает переход в стадию Железа — время наибольшей силы. Вы следили за Сормо? Он пустил стрелу в Реля и молча смотрел, как тот себя поведет.

— Однако вы предпочли усомниться в возможностях переселения души.

— Сормо незачем знать, что я чувствую на самом деле. Я и дальше намерен относиться к нему как к мальчишке-самозванцу. Если моя уловка сработает, он перестанет меня замечать.

В тесной комнате отчаянно пахло пылью. Дюкр глотнул застоялый воздух.

— Кульп, у меня к вам есть одна просьба.

— Какая же, господин историк?

— Не волнуйтесь, она не имеет ни малейшего отношения к Кольтену, Релю или Сормо.

— Я вас слушаю, Дюкр.

— Я прошу вас помочь мне освободить одного узника.

— Из хиссарской тюрьмы? — Кульп покачал головой. — Увы, господин историк, у меня нет знакомых среди хиссарских тюремщиков.

— Берите выше, Кульп. Этот человек — узник империи.

— Где он содержится?

— Его продали в рабство, Кульп. Сейчас он на отатаральских рудниках.

Кульп опешил.

— Клобук вас накрой, Дюкр. Вы решаетесь просить помощи у меня? У мага?И вы думаете, я охотно соглашусь приблизиться к тем рудникам? Отатаральская руда разрушает магию, а самих магов делает безумцами.

— Мне достаточно, чтобы вы ждали в лодке, на берегу, — перебил его Дюкр. — Обещаю, что не поволоку вас дальше.

— А как вы себе это представляете? Вы приводите на берег своего узника, мы садимся в лодку и гребем, как демоны, улепетывая от военной галеры с погоней?

— Что-то вроде этого, — усмехнулся Дюкр.

Кульп бросил взгляд на закрытую дверь, затем стал рассматривать ломаную мебель.

— Кому принадлежала эта комната?

— Торломе, предшественнице Кольтена. В ночь убийства сюда пробрался ассасин приверженцев Дриджны.

— Будем надеяться, что мы с вами забрели сюда случайно.

— Искренне на это надеюсь. Так вы поможете мне?

— Кто он — ваш узник?

— Геборий Легкокрылый.

Кульп вздохнул.

— Мне нужно подумать.

— А можно узнать почему?

— Потому что в Семиградии уже есть один вероломный историк, гуляющий на свободе.


Священный белокаменный город Эрлитан начинался с гавани и тянулся вверх по склонам обширного плоского холма Дженраб. Утверждали, будто внутри Дженраба скрыт один из первых в мире городов, где среди земли и мусора покоится трон Семи защитников. Существовала легенда, что это вовсе и не трон, а пещера, в которой стоят семь помостов и каждый освящен одним из Властителей, некогда создавших первые семь городов континента, откуда и пошло его название. Эрлитан стоял не менее тысячи лет, а древний город, погребенный внутри Дженраба, был в девять раз старше.

Один из первых фалахадов Эрлитана задумал увековечить память о том древнем городе. В каменоломнях северного побережья закипела работа. Оттуда отесанные глыбы белого мрамора везли на кораблях в Эрлитанскую гавань и по пандусам поднимали на вершину Дженраба. Прошло время, и среди девственной зелени холма, словно драгоценные камни, поднялись храмы с куполами и башнями, выросли дома богатых горожан, окруженные садами. Там же фалахад выстроил себе дворец и назвал его Короной.

Всего три года и пожил фалахад в своем дворце, а затем древний, скрытый внутри холма город вдруг… согнул плечи. Не выдержав тяжести Короны, подземные пустоты просели. Зашатались и стали рушиться стены. Камни фундамента, вытолкнутые наружу, поползли на окрестные улицы. За ними тянулись густые облака пыли. Пыль клубилась по улицам и переулкам, проникала внутрь домов, забивалась между плитками пола. Все это случилось на рассвете знаменательного дня — годовщины правления фалахада. Дворец вздрогнул. Обрушились его башни, раскололись купола, подняв новые облака мраморной пыли. Великолепный дворец, еще вчера горделиво возвышавшийся над Эрлитаном, пополз вниз.

Жители Нижнего города все это видели своими глазами. Им показалось, будто невидимая рука великана протянулась с небес к Короне, сплющила дворец, а затем столкнула его с холма. И еще несколько дней над уцелевшей частью Эрлитана висело густое облако мраморной пыли, едва пропуская солнечный свет.

Более тридцати тысяч погибло в то утро в Верхнем городе, включая самого фалахада. В одном только дворце было не менее трех тысяч слуг и работников. Единственным, кто каким-то непостижимым чудом спасся, был молоденький поваренок с дворцовой кухни. Он считал себя главным виновником трагедии, ибо за несколько секунд до землетрясения уронил на пол серебряный кубок. Напрасно ему пытались втолковать, что он здесь ни при чем. Обезумевший поваренок проткнул себя кинжалом на площади Мерикры, что в Нижнем городе, и его кровь окрасила камни мостовой…

Сейчас на этом месте стоял Скрипач. Прищурив голубые глаза, сапер следил за отрядом «красных мечей». Отряд двигался по площади, и жители торопились убраться прочь с дороги.

Скрипач был одет в плащ из беленого полотна и видом своим напоминал кочевника из племени гралийцев. Он стоял на священном камне, выцветшие письмена которого напоминали об участи несчастного поваренка. Его сердце бешено колотилось, и он раздумывал, слышат ли эти удары эрлитанцы, беспокойно снующие вокруг. Скрипач проклинал себя за то, что отправился шататься по Эрлитану. Он проклинал Калама, которому понадобилось встретиться с кем-то из своих прежних друзей. Если бы не Калам, они давно убрались бы из этого опасного города.

— Мезла эбдин! — сердито произнес чей-то голос.

«Мезланские шавки». Сказанное относилось к «красным мечам». Будучи уроженцами Семиградия, они приносили клятву полного и беспрекословного подчинения императрице. Редкий прагматизм для континента, кишащего фанатичными пророками и духовидцами. Желая доказать свою верность императрице, «красные мечи» занимались самовольным истреблением приверженцев Дриджны.

На белесых камнях площади остались лежать бездыханные тела жертв очередного налета. Рядом валялись опрокинутые корзины, свертки материи, битая посуда и раздавленная конскими копытами пища. Две маленькие девочки безуспешно тормошили женщину, упавшую рядом с высохшим фонтаном. Вместо воды стенки фонтана были обильно политы ее кровью. Вдалеке послышались отрывистые звуки сигнального рожка. К площади ехал отряд эрлитанских гвардейцев. Видимо, наместнику успели доложить, что «красные мечи» вновь творят самосуд.

Гвардейцы явно не спешили, а «мечи» и не думали прекращать своих бесчинств. Они покинули площадь и двинулись по одной из улиц, продолжая сеять смерть. Пространство вокруг Скрипача наполнилось воплями и стонами. К ничейному добру потянулись нищие и городские воришки. Сапер заметил, как к детям подскочил какой-то горбатый человек и потащил их в ближайший переулок.

Скрипач и сам едва не лишился жизни. Забредя на площадь Мерикры, он вдруг оказался на пути у какого-то «меча». Скрипача спас лишь его солдатский опыт. Он перебежал перед самой мордой лошади, и всадник был вынужден качнуться влево, отчего ударил мечом по собственному щиту. Скрипачу хватило нескольких секунд, чтобы отскочить на безопасное расстояние. Всадник и не подумал гнаться за ним. Вокруг хватало других жертв, и всю ярость удара «меч» обрушил на женщину, убегавшую вместе с двумя детьми.

Скрипач вполголоса выругался. Расталкивая прохожих, он бросился в переулок, куда горбун увел девочек.

Его сразу обступил полумрак. Высокие дома загораживали солнце. В воздухе отвратительно пахло гниющими объедками и еще чем-то, похожим на трупное зловоние. Переулок был пуст. Под ногами Скрипача тихо шуршали сухие пальмовые листья. По обеим сторонам переулка, за высокими стенами, располагались сады. Над головой сапера смыкались кроны искривленных пальм, образуя густой полог. Переулок оказался тупиком. Впереди, шагах в тридцати, Скрипач увидел горбатого. Тот сидел на корточках. Одним коленом он удерживал младшую девочку. Старшую, запутавшуюся в своих шароварах, он прижал к стене. Услышав шаги, горбун проворно обернулся. Судя по белой коже, он был родом со Скрея. Горбун понимающе улыбнулся, оскалив почерневшие зубы.

— Бери ее, гралиец. Всего за полджаката, поскольку я поцарапал ей лицо. Вторая помладше и потому будет стоить тебе дороже.

— Беру обеих, — сказал Скрипач, подходя к нему. — У меня для них работа найдется. Два джаката.

Горбун поморщился.

— Через неделю они будут стоит шестнадцать джакатов.

Скрипач выхватил гралийский кинжал, купленный им всего час назад, и приставил к горлу симхарала (так в этих местах называли торговцев малолетними детьми).

— Два джаката, симхарал, и мое милосердное отношение к твоей шкуре.

Удивительно, но горбун даже не стал торговаться.

— Решено, гралиец, — пролепетал он, выпучив глаза. — Договорились, Клобук мне свидетель.

Скрипач вынул из-за пояса две серебряные монеты и швырнул на землю.

— Я забираю их.

Симхарал стоял на коленях и рылся в сухих листьях, разыскивая джакаты.

— Бери их, гралиец, они твои.

Скрипач усмехнулся. Подхватив девочек, он зашагал к выходу из этой крысиной дыры. Вряд ли горбун подстроит ему какую-нибудь пакость. С гралийцами предпочитали не связываться. Люди этого племени сами напрашивались на оскорбления, чтобы получить повод для своего любимого занятия — кровной мести. Мстить они умели. Напасть на гралийца сзади — такое вряд ли приходило в голову жителям Эрлитана. Во всяком случае, толстый ковер листьев не позволил бы горбуну подкрасться бесшумно.

Скрипач выбрался на улицу. Девочки висели у него под мышками, как громадные тряпичные куклы. Они еще не успели опомниться после случившегося. Сапер посмотрел на старшую. Девять, от силы — десять лет. Темные испуганные глаза следили за каждым его движением.

— Больше тебе нечего бояться, — сказал он девочке. — Если я спущу тебя на землю, ты сможешь идти? Ты мне покажешь, где ваш дом?

Некоторое время девочка молча смотрела на него, затем кивнула.

Улица, по которой они пошли, больше напоминала проселочную дорогу. Младшая девочка спала. Старшая крепко держалась за одежду Скрипача, чтобы не потеряться в толпе, сквозь которую они проталкивались.

Миновав торговый квартал, они очутились в более спокойном месте, где стояли скромные, но опрятные дома. Старшая девочка кивком указала на боковую улицу. Едва они туда свернули, как откуда-то появилась ватага детей. Спустя мгновение из садовой калитки вышли трое людей, вооруженных кривыми саблями. Увидев оружие, дети сбились в кучку и затихли.

— Женщину, с которой были эти девочки, убил какой-то негодяй из «красных мечей», — пояснил Скрипач. — Потом дети попали в лапы к симхаралу. Я вовремя подоспел и купил их. Как видите, обе целы и невредимы. Три джаката за мои услуги.

— Два, — поправил один из вооруженных людей, плюнув Скрипачу под ноги. — Мы нашли того симхарала.

— Два я потратил, чтобы купить у него девочек. Еще один джакат полагается мне за хлопоты. — Скрипач с усмешкой поглядел на стражников. — Приемлемая цена. Совсем дешево для чести гралийца и защиты, которую он дал этим несчастным детям.

— И вы еще смеете с ним торговаться, ослы? — послышалось за спиной сапера. — Да вы бы и сотней золотых джакатов не расплатились, случись что с детьми. Между прочим, это вам доверили охранять няньку и девочек, а вы трусливо бежали, едва завидели «красных мечей»! Мне даже страшно подумать, где бы сейчас были несчастные дети, если б не этот благородный гралиец. Так что заплатите ему без пререканий и не забывайте поминать в молитвах его и его семью.

Человек, произнесший эти слова, был капитаном караульных. На его скуластом лице Скрипач заметил знакомую татуировку. Ветеран Игатана. На руках виднелись следы ожогов. Его суровые глаза скользнули по Скрипачу.

— Назови нам твое имя, гралиец, чтобы мы поминали тебя в молитвах.

Скрипач помешкал, затем назвал капитану свое настоящее имя, от которого сам давным-давно отвык.

Услышав его, седовласый капитан нахмурился, однако ничего не сказал. Один из стражников вынул деньги. Сапер передал капитану спящую девочку и только потом взял монеты.

— Меня тревожит ее сон, — добавил Скрипач.

Ветеран Игатана осторожно взял ребенка на руки.

— Не волнуйся, у нас умелый домашний лекарь.

Скрипач озирался по сторонам. В таких домах жили мастеровые и мелкие торговцы. А девочки, судя по всему, были из богатого и знатного рода. Что же заставило их родителей поселиться в этой части города?

— Не желаешь ли разделить с нами пищу, гралиец? — спросил капитан. — Дед этих девочек будет рад встрече с тобой.

Снедаемый любопытством, Скрипач кивнул. Капитан повел его к приземистым воротам в стене. Стражники поспешили вперед, чтобы открыть ворота. Первой туда вбежала старшая девочка.

За воротами простирался на удивление обширный сад. Воздух был прохладным и влажным — где-то среди густой травы и кустов протекал ручей. По саду тянулась дорожка, окаймленная старыми фруктовыми и ореховыми деревьями. Дорожка упиралась в стену, целиком возведенную из темного стекла. На ней блестели радужные узоры, все в капельках воды. Скрипачу еще ни разу в жизни не доводилось видеть стеклянных стен. В стене имелась небольшая дверь из… полотна, натянутого на тонкую железную раму. Возле нее стоял старик в мятом оранжевом одеянии. Его кожа была почти такого же цвета, что и одежда, и это еще сильнее подчеркивало седину его волос. Старшая девочка подбежала и обняла старика. Он же не сводил своих янтарных глаз со Скрипача. Сапер преклонил одно колено.

— Благословите меня, странник духа, — произнес с сильным гралийским акцентом Скрипач.

Смех таноанского жреца был похож на шелест песка.

— Я могу благословлять лишь своих единоверцев, добрый господин, — тихо сказал старик. — Однако я прошу тебя разделить скромную трапезу со мной и капитаном Турквой. Думаю, внутри сада бравые стражники проявят больше храбрости и сумеют последить за детьми.

Морщинистой рукой он коснулся лба спящей младшей девочки.

— Селалия умеет себя защитить. Капитан, скажи лекарю, чтобы со всеми предосторожностями вернул ребенка в наш мир.

Капитан передал девочку одному из стражников.

— Слышали, что велел хозяин? Выполняйте, и поживей.

Стражники и дети скрылись за полотняной дверью. Туда же неспешным шагом направился и таноанский жрец. Скрипач с капитаном шли сзади.

В комнате со стеклянными стенами их ожидал невысокий железный стол и такие же низкие стулья с обивкой из звериных шкур. На столе красовались подносы с фруктами и холодным мясом, богато приправленным соусом и пряностями. В открытом графине желтело вино. На дне графина виднелся странный осадок: лепестки пустынных цветов и тельца белых пчел. Вся комната была пропитана изысканным ароматом этого вина.

Другая дверь, ведущая во внутренние покои, была из прочного дерева. В неглубоких нишах мраморной стены стояли зажженные свечи, дававшие пламя разного цвета. Их огоньки отражались на стеклянной поверхности остальных стен, завораживая своим танцем.

— Садись, гость, — произнес жрец, опускаясь на стул. — Признаться, я удивлен. Чтобы малазанский шпион так рисковал, спасая жизнь эрлитанских детей? Тебя же могли разоблачить. Какие же сведения ты желаешь получить у тех, чьи сердца переполнены благодарностью?

Скрипач со вздохом откинул капюшон и сел.

— Вы угадали. Я — малазанец, но не шпион. Я нарядился гралийцем, чтобы меня не узнали… малазанцы.

Старик разлил вино и подал бокал саперу.

— Ты ведь солдат, верно?

— Да.

— Дезертир?

Скрипач поежился.

— Вынужденный. Императрица соизволила объявить мой полк изменническим.

Он сделал несколько маленьких глотков, наслаждаясь густым сладким вином.

Капитан Турква понимающе кивнул.

— Ты — из «сжигателей мостов»? Солдат армии Дуджека Однорукого?

— Какая осведомленность, господин капитан, — усмехнулся Скрипач.

Таноанский жрец указал на подносы с угощениями.

— Не стесняйся, солдат. Скажи, а кто тебя надоумил искать покоя на земле Семиградия? Здесь — еще большее пекло, чем на Генабакисе.

— Я это быстро понял, — ответил Скрипач, принимаясь за еду. — Я не стану здесь задерживаться и при первой возможности поплыву на Квон Тали.

— Кансуанский флот ушел из Эрлитана, — сказал капитан. — Сегодня редко какое из торговых судов плавает через океан. Высокие пошлины…

— И возможность обогатиться, если дело дойдет до гражданской войны, — кивая, согласился Скрипач. — Тогда придется двигать пешком до самого Арена. Там легче найти корабль.

— Опасное это путешествие, — сказал жрец.

— Знаю.

— Вряд ли. Дело не только в надвигающейся войне. Тебе придется пересечь Панпотсун-одхан и обогнуть священную пустыню Рараку. Все ждут, когда оттуда вновь подуют ветры Откровения. Более того, там ожидается слияние.

Скрипачу сразу вспомнился странствующий, принявший облик дхенраби.

— Вы говорите о слиянии сил Властителей?

— О них, солдат.

— А что так влечет их всех туда?

— Врата. Пророчество о Пути Рук. Странствующие и диверы стремятся найти этот портал, обещающий… нечто. Они тянутся туда, как мотыльки на огонь.

— Но с чего это у переместителей душ вдруг появился интерес к магическому порталу? Их ведь не назовешь ни братством, ни опытными магами.

— Ты удивляешь меня своими познаниями, солдат.

— Нас привыкли недооценивать, — сказал Скрипач. — Если солдаты молчат, это не значит, что у них нет глаз. Я провел в армии пятнадцать лет. Успел всякого насмотреться. Я помню, как император сражался с Тричем и Рилландаросом близ Ли Хенга.

Таноанский жрец склонил голову в молчаливом извинении.

— Я не знаю ответов на твои вопросы, солдат, — тихо произнес он. — Едва ли странствующие и диверы сами до конца понимают, чего ищут. Их влечет инстинкт. Некое утробное чувство, за которым едва угадывается упомянутое тобой обетование.

Старик сложил ладони.

— В их рядах нет единства. Каждый сам по себе. Путь Рук… победителю он обещает место среди Властителей. Правда, это только мои догадки.

Скрипач, забыв о фруктах, медленно втягивал в себя воздух.

— Властительство означает силу. А сила дает власть. Он посмотрел в янтарные глаза жреца.

— Если какой-нибудь странствующий или дивер достигнет состояния Властителя…

— Да, солдат, он получит власть над подобными себе. Но и последствия его тоже не обойдут. Пустыня, друг мой, никогда не была безопасным местом. Однако через несколько месяцев она превратится в бурлящий котел, и все нынешние ужасы покажутся детской забавой. Это я тебе говорю с полной уверенностью.

— Спасибо вам за предостережение.

— Чувствую, мои слова все равно не остановят тебя.

— Думаю, что нет.

— В таком случае мне остается хоть как-то обезопасить твой путь. Капитан, ты не сходишь за моим ларцом?

Капитан молча поднялся и вышел.

— Если солдат, объявленный изменником, возвращается в самое сердце империи, где его ждет верная смерть… должно быть, у тебя на то есть очень серьезные причины.

Скрипач сжался.

— В Семиградии помнят «сжигателей мостов». Их проклинают, но ими же и восхищаются. Вас считают достойными солдатами, которым пришлось участвовать в грязной войне. Говорят, ваш полк прошел закалку в аду священной пустыни Рараку, преследуя фалахадских магов. Мне очень бы хотелось услышать рассказ об этом. Я превратил бы его в балладу.

У Скрипача округлились глаза. Магия странников духа передавалась через пение. Других ритуалов у них не было. Хотя таноанские баллады не предназначались для войны, они несли в себе громадную магическую силу. Еще неизвестно, как такая баллада отозвалась бы на участи «сжигателей мостов».

Похоже, таноанский жрец прочел мысли сапера.

— Пока никто не пытался сложить такую балладу. Наши песнопения помогают восхождению. Но чтобы целый полк примкнул к сонму Властителей? Воистину вопрос, заслуживающий ответа.

— Будь у меня побольше времени, я бы рассказал вам всю эту историю.

— Мне понадобится всего лишь мгновение.

— Я что-то не понимаю вас, — вздохнул Скрипач.

Старый жрец протянул к нему морщинистую руку с длинными пальцами.

— Достаточно, если ты позволишь мне дотронуться до тебя. Я все узнаю и без твоего рассказа.

Скрипач отпрянул.

— Должно быть, ты боишься, что я небрежно обойдусь с твоими тайнами?

— Я боюсь другого. Мои тайны только добавят вам бед. Не все, что я делал, достойно баллады.

Старик запрокинул голову и рассмеялся.

— Если бы все твои поступки были достойны баллады, я бы охотно отдал тебе эти одежды, солдат. Вижу, просьба моя была неуместна. Прости меня.

Вернулся капитан Турква, неся деревянную шкатулку. Он молча поставил ее перед хозяином. Жрец откинул крышку и достал белую витую раковину.

— Когда-то Рараку была дном моря, — сказал он. — Такие раковины и сейчас можно найти в священной пустыне, если знать местонахождение прежних берегов. Поднеси ее к уху — и ты услышишь неумолчную песнь исчезнувшего моря. Но к ней можно добавить и другие песни.

Жрец пристально поглядел на Скрипача.

— Я говорю о своих песнях силы. Прими этот дар в знак благодарности за спасение жизни и чести моих внучек.

Скрипач с поклоном взял протянутую ему раковину.

— Благодарю вас, странник духа. Ваш дар даст мне защиту?

— В какой-то степени — да, — с улыбкой ответил жрец и вновь сел. — Не смеем больше тебя задерживать, «сжигатель мостов».

Сапер быстро встал.

— Капитан тебя проводит.

Старый жрец опустил руку на плечо гостя.

— Еще раз прими благодарность от Кимлока, одного из странников духа.

Выйдя в прохладу сада, Скрипач рукавом отер изрядно вспотевший лоб.

— Кимлок, — прошептал он. — Надо же!

— Ты был его первым гостем за эти одиннадцать лет, — сообщил капитан Турква. — Теперь тебе понятно, какой чести ты удостоился, «сжигатель мостов»?

— Мне понятно, насколько он дорожит своими внучками, — ответил Скрипач. — Ты говоришь — одиннадцать лет? Выходит, тогда у него в гостях был…

— Железный кулак Дуджек.

— Дуджек тогда вел переговоры о капитуляции Каракаранга, священного города таноанцев. Кимлок, насколько помню, заявлял, что способен уничтожить малазанскую армию. Полностью, до последнего солдата. Однако он капитулировал, и с тех пор его имя треплют как образец пустых угроз.

— Это малазанцы так считают, — недовольно бросил ему Турква. — Кимлок открыл городские ворота, поскольку человеческая жизнь для него дороже всего. Он верно оценил могущество вашей империи и понял, что малазанцы не дорожат жизнью своих солдат. Им ничего бы не стоило погубить несколько тысяч и взять Каракаранг.

— Твой хозяин поступил мудро. Он правильно понял принцип империи: получать желаемое любой ценой. Даже если бы пришлось вводить в Каракаранг войска тлан-имасов. Они бы и там учинили то, что сделали в Арене. Сомневаюсь, чтобы магия помогла Кимлоку остановить тлан-имасов.

Капитан открыл садовую калитку. В темных глазах ветерана мелькнула давняя боль.

— Жаль, что в Арене не было своего Кимлока. Бойня, устроенная там тлан-имасами, показала нам все безумие империи.

— Случившееся во время Аренского мятежа было досадной ошибкой, — сердито возразил Скрипач. — Логросские тлан-имасы действовали самовольно.

Турква лишь горестно улыбнулся и махнул рукой в сторону улицы.

— Что теперь говорить о прошлом? Ступай с миром, «сжигатель мостов».

Рассерженный Скрипач зашагал прочь.


Едва скрипнула дверь, Моби, вереща и хлопая крыльями, устремился навстречу своему любимцу. Он ударился Скрипачу в грудь и вознамерился вцепиться ему в шею. Сапер молча смахнул крылатую обезьянку, затем закрыл дверь.

— Я уже начал беспокоиться, — проворчал Калам с другого конца узкой комнатенки.

— Пришлось подзадержаться, — коротко объяснил Скрипач.

— Надеюсь, без приключений?

Вместо ответа сапер пожал плечами. Он сбросил белый плащ, оставшись в кольчужной рубахе.

— А где остальные? — спросил он.

— В саду, — усмехнулся Калам.

Скрипач ненадолго остановился возле своего заплечного мешка. Подарок таноанского жреца он завернул в смену белья и запихнул на самое дно.

Калам подал ему кружку с разбавленным вином, потом налил и себе.

— Ну как?

— Как в «шипучке» перед взрывом. — Скрипач залпом осушил половину кружки. — Стены изрисованы вдоль и поперек. Думаю, еще неделя — и здесь все станет красным от крови.

— У нас есть лошади, мулы и припасы. К тому времени мы уже будем далеко отсюда. В пустыне куда безопаснее.

Скрипач смотрел на темное, чем-то похожее на медвежью морду, лицо Калама. В комнатке было сумрачно — окошко из предосторожности занавесили тряпкой. На щербатом столе лежало оружие ассасина и точильный камень.

— Кто его знает, где сейчас безопаснее, — сказал сапер.

— На стенах есть изображения рук? — спросил Калам.

— Значит, ты их тоже заметил?

— Еще бы! Призывы к восстанию, места встреч, ритуалы Откровения — мне все это знакомо. Я тебе прочту и растолкую любую картинку. Но вот отпечатки рук — здесь совсем другое дело.

Калам наклонился, взял в руку по кинжалу и скрестил их голубоватые лезвия.

— Отпечатки рук указывают направление. На юг.

— Панпотсун-одхан. Там должно произойти слияние.

Ассасин молча разглядывал свое оружие.

— Новый слух?

— Говорят, это пророчество Кимлока.

— Кимлок, — с шипением повторил Калам. — Он что, в городе?

— Никто толком не знает, — уклончиво ответил Скрипач, допивая вино.

Если только ассасин узнает о его приключениях и, главное, о встрече с Кимлоком — старику конец. И всем в том доме — тоже. В таких делах Калам хладнокровен и беспощаден.

«Нет, Калам, про Кимлока я тебе ничего не скажу. Пусть это будет еще одной моей услугой старику».

В коридоре послышались шаги Крокуса.

— Темно у вас, как в пещере, — посетовал он, входя в комнатку.

— Где Апсалара? — спросил Скрипач.

— В саду осталась, где ж еще?

Сапер мысленно одернул себя. Он никак не мог избавиться от воспоминаний прошлого.

«Когда девчонка пропадала из виду, это всегда предвещало какую-нибудь беду, — думал он, мысленно рассуждая сам с собой. — Я постоянно озирался — не появится ли она у меня за спиной. До сих пор трудно поверить, что Апсалара не имеет ничего общего с той хладнокровной убийцей. Но если Котиллион вдруг опять возымеет над нею власть, она с прежним хладнокровием перережет нам глотки».

Вздохнув, Скрипач принялся растирать затекшую шею.

Крокус плюхнулся на стул и потянулся к кувшину.

— Мы устали ждать, — заявил парень. — Если так уж нужно пересечь эту проклятую пустыню, давайте поскорее убираться из Эрлитана. Дышать нечем! У задней стены сада — целая гора разной гнилой дряни. Сточную канаву забило. Крысы там так и пасутся. Ночью спать невозможно. Духота и мухи. Того и гляди, мы здесь чуму подцепим.

— Скорее «синюху».

— Это еще что?

— Болезнь такая. Язык распухает и становится синим, — объяснил Скрипач.

— И чего потом?

— Болтать не сможешь.


Луна еще не успела взойти, и путь к Дженрабу освещали только звезды. На вершину холма вел старый пандус. Местами в нем зияли провалы — каменные глыбы нашли себе применение в других частях города. Из дыр торчали спутанные ветви кустарников, чьи длинные корни уходили глубоко в землю.

Калам осторожно огибал эти дыры, стараясь, чтобы его ненароком не увидели снизу. В Верхнем городе было неестественно тихо. Редкие малазанские караульные чувствовали себя как на кладбище, окруженные сонмами призраков. Чтобы хоть как-то преодолеть гнетущее чувство, они громко стучали коваными сапогами, и потому ассасину удавалось вовремя убраться с их дороги.

Калам дошел до самой вершины, проскользнув между двумя глыбами известняка — остатками внешней дворцовой стены. Над ярко освещенным зданием возвышалась покосившаяся Первая крепость — некогда жилище священного эрлитанского фалахада. Она была похожа на руку со стиснутым кулаком, простертую из догорающего костра. Теперь в крепости дрожал от страха малазанский наместник, не желавший слушать ни возбужденных нашептываний «красных мечей», ни предупреждений малазанских шпионов и местных прихвостней, которых еще не успели разоблачить и убить. Опасаясь за свою жизнь, наместник приказал стянуть сюда все малазанские силы из фортов, окружавших Эрлитан. Крепость не могла вместить такого количества солдат, и многим приходилось ночевать во дворе, под открытым небом. Дрянная вода в засорившемся колодце угрожала поносом и более серьезными бедами. В гавани, под охраной небольшого отряда военных моряков, на якоре стояли две старинные фаларийские триремы. Пока что никто не нападал на малазанцев и открыто не выступал против них, однако захватчики уже ощущали себя осажденными со всех сторон.

Калам испытывал смешанные чувства. По рождению он принадлежал к тем, кого империя подчинила своей власти. Тем не менее, в свое время он предпочел встать под имперские знамена. Он сражался на стороне императора Келланведа, на стороне Дассема Ультора, Бурдюка, Дуджека Однорукого. Но не на стороне Ласэны. Он не простил императрице предательского убийства Келланведа и Танцора… Теперь в Семиградии назревал чудовищный мятеж. Император одним ударом поразил бы самое сердце этого мятежа. Конечно, не обошлось бы без жестокого кровопролития, но оно было бы недолгим, а после наступил бы прочный мир. Ласэна не потушила пожар мятежа, а загнала огонь вглубь, где он и тлел многие годы. Сейчас уже поздно; когда пламя вырвется наружу, здесь случится такое, что даже Клобук затихнет в немом изумлении.

Калам шел дальше, пробираясь через лабиринт опрокинутых глыб, битых кирпичей, вонючих прудов и кустов с узловатыми корнями. Над темной поверхностью воды висели тучи мошкары, за которой охотились летучие мыши и ризанские ящерицы.

Невдалеке показалась покосившаяся башня. Уцелели лишь три ее этажа. На вершине росло дерево, корни которого змеились по стенам. Внизу темнел квадрат дверного проема.

Калам немного постоял, затем шагнул прямо к входу. Подойдя ближе, он вдруг заметил лучик света, мелькнувший внутри. Ассасин достал кинжал и дважды постучал рукояткой по стене, готовясь войти. Его остановил голос, донесшийся из темноты.

— Остановись здесь, Калам Мехар.

Калам смачно плюнул.

— Мебра, ты думаешь, я забыл твой голос? Ползучие твари вроде тебя всегда держатся вблизи своих гнезд. Так что найти тебя мне было куда как просто.

— У меня важные дела, — зло бросил Мебра. — Зачем ты вернулся? Что тебе от меня надо? Моя задолженность касалась «сжигателей мостов», но их больше нет.

— Твоя задолженность касается меня, — возразил Калам.

— И когда очередной малазанский пес с эмблемой пылающего моста найдет меня, он снова начнет требовать уплаты долга? А потом придет другой, третий, десятый. Нет, Ка…

Мебра никак не рассчитывал, что Калам прыгнет в темноту. Еще меньше он рассчитывал ощутить стальные пальцы ассасина у себя на горле. Он запищал, точно крыса. Калам поднял Мебру и придавил к стене. Острие кинжала уперлось должнику в грудь, заставив его выронить какой-то предмет, который он судорожно прижимал к себе. Калам даже не оглянулся на тяжелый стук, раздавшийся у самых его ног. Он безотрывно смотрел на Мебру.

— Долг, — тихо повторил Калам.

— Мебра — честный человек, — прохрипел шпион. — Мебра платит все долги. И твои тоже!

Калам ухмыльнулся.

— Советую тебе, Мебра, не снимать руку с эфеса кинжала, не то можно и без пальцев остаться. Я насквозь вижу весь твой замысел. Тебя выдают глаза. А теперь загляни в мои. Что ты видишь?

Мебра глотал ртом воздух. По лбу текли струйки пота.

— Пощаду, — сказал он.

— Грубая ошибка, — сказал Калам.

— Нет, Калам! Подожди! Ты меня не так понял. Это я прошу тебя о пощаде, Калам. В твоих глазах я вижу только смерть! Гибель Мебры! Мой старый друг, я верну долг сполна. Я много знаю. Я знаю все, что нужно знать наместнику! Я могу отдать Эрлитан в его руки…

— Не сомневаюсь, — ответил Калам, разжимая пальцы и отступая назад.

Мебра сполз по стене и не решался подниматься.

— А наместника ты предоставь его судьбе.

Глаза шпиона понимающе блеснули.

— Ты же объявлен изменником. У тебя нет желания возвращаться в малазанскую западню. Ты вновь стал сыном Семиградия! Калам, пусть наша земля благословит тебя!

— Мне нужны знаки, Мебра. Знаки, чтобы спокойно пересечь пустыню.

— Но ведь ты их знаешь.

— Я знаю старые. С тех пор они изменились. Меня убьет первое же племя.

— Тебе достаточно одного знака, Калам. С ним ты можешь спокойно путешествовать по всему Семиградию. Клянусь тебе.

— Какой это знак? — спросил ассасин.

— Ты же дитя Дриджны, воин Откровения. Изобрази знак вихря. Надеюсь, ты помнишь его?

Калам недоверчиво покачал головой.

— Я видел много других. Новых. Что ты скажешь о них?

— Они не более чем облако саранчи, — торопливо заверил его Мебра. — Уловка для «красных мечей». Пусть ломают свои медные головы. Прошу тебя, Калам, уходи. Я сполна заплатил свой долг…

— Но если только ты меня предал, Бен Адефон Делат обязательно узнает об этом. Не мне тебе говорить, что от магии Быстрого Бена ты не улизнешь.

Мебра неохотно кивнул.

— Значит, вихрь? — еще раз спросил Калам.

— Да, клянусь Семью городами.

— Не шевелись, — велел ассасин.

Рука Калама была в любое мгновение готова выхватить кинжал. Не сводя глаз с Мебры, Калам нагнулся и поднял оброненный им предмет. Услышав, как шумно задышал шпион, он улыбнулся.

— А это я возьму с собой. Для большей надежности.

— Прошу тебя, Калам…

— Помолчи, шпион.

В руках у Калама оказалась книга, завернутая в кусок муслина. Развернув засаленную ткань, ассасин даже присвистнул.

— Клобук тебя побери, Мебра! Из аренского логова Железного кулака… в руки эрлитанского шпиона!

Он поднял глаза на Мебру.

— Знает ли Пормкваль о краже этой книжечки? Тут и впрямь недолго поверить в пророчества Дриджны!

Низкорослый Мебра презрительно усмехнулся, обнажив острые зубы. По здешней моде самые кончики зубов были оправлены в серебро.

— У этого дурака можно не то что книгу — подушку вытащить из-под щеки, он все равно не заметит. Но учти, Калам: если ты намерен сделать эту книгу залогом собственной безопасности, ты станешь мишенью для каждого воина Откровения. Священная книга Дриджны вызволена и должна вернуться в Рараку, где пророчица…

— Поднимет священный вихрь, — докончил за него Калам.

Древняя книга весила не меньше куска гранита. Ее переплет из кожи бхедрина был весь в потеках и царапинах. Пергаментные страницы пахли животным салом и чернилами, приготовленными из особых ягод, называемых кровавыми. А на самих страницах… слова безумия… Священная пустыня ждет пророчицу Шаик — обещанную Дриджной предводительницу мятежа…

— Ты должен еще кое-что мне рассказать, Мебра. Поскольку книга теперь у меня, я должен это знать.

Шпион испуганно глядел на него.

— Калам! Священная книга не может быть твоей заложницей. Умоляю тебя, верни мне ее!

— Я отвезу книгу в священную пустыню Рараку, — сказал Калам. — Отдам самой Шаик в руки, и это обеспечит мне беспрепятственное путешествие. Запомни, Мебра: если я обнаружу предательство, если хоть один воин Дриджны посмеет меня преследовать, я уничтожу вашу реликвию. Тебе понятны мои слова?

Мебра заморгал, смахивая пот, затем неуклюже кивнул.

— Ты должен ехать на жеребце цвета пустыни, облаченный в красную телабу. Каждый вечер тебе нужно будет вставать на колени, разворачивать книгу и произносить имя Дриджны. Только это слово и никаких других. Тогда богиня священного вихря услышит и подчинится тебе. Она сотрет все следы, что ты оставил за день. Произнеся имя Дриджны, ты должен провести в молчании не менее часа, затем вновь завернуть книгу в муслин. Ни в коем случае не позволяй солнечным лучам упасть на страницы книги, потому что время ее пробуждения принадлежит Шаик. Я повторю эти наставления…

— Достаточно одного раза. Я запомнил.

— Так ты и в самом деле теперь считаешься у малазанцев изменником?

— Тебе мало того, что знаешь?

— Нет, Калам. Я тебе верю. Если ты вручишь Шаик книгу Дриджны — твое имя будут вечно восхвалять на небесах. Но если предашь…

Ассасин завернул книгу в ткань и положил себе за пазуху.

— Разговор окончен, — бросил он Мебре.

— Да пребудет с тобой благословение Семи городов, Калам Мехар.

В ответ на это пожелание Калам лишь хмыкнул. Подойдя к проему, он остановился. Двор, залитый лунный светом, был пуст. Ассасин выскользнул наружу и исчез.

Все еще скрючившись у стены, Мебра следил за его уходом. Зная, что через окрестные завалы нельзя пробраться бесшумно, он напрягал слух, ловя звук шагов Калама. Вокруг по-прежнему было тихо, словно ассасин упорхнул на крыльях. Тогда Мебра вытер потный лоб, привалился к прохладным камням стены и закрыл глаза.

Вскоре у входа послышалось приглушенное лязганье доспехов.

— Вы его видели? — не открывая глаз, спросил Мебра.

— Лостара идет за ним следом, — ответил басистый голос. — Книга у него?

Тонкие губы Мебры растянулись в улыбке.

— Сюда пожаловал тот, кого я никак не ждал. Честное слово, даже представить не мог, что ко мне в гости заявится Калам Мехар.

— «Сжигатель мостов»? Да чтоб Клобук поцеловал тебя в зад, Мебра! Если б мы знали, мы бы не дали ему сделать и десяти шагов.

— Если б вы знали! Попробуй вы напасть на него, и ты, и Аральт с Лостарой поили бы сейчас своей кровью здешние кусты.

Рослый воин грубо расхохотался и зашел внутрь. Позади него маячил Аральт Арпат, охранявший вход. Внушительная фигура заслоняла собой изрядный кусок неба.

Тенэ Баральта встал. Руки в кольчужных перчатках покоились на рукоятках мечей,

— Что скажешь о человеке, которого ты ждал вместо этого Калама?

Мебра вздохнул.

— Я же тебе говорил: быть может, нам понадобится дюжина таких ночей, как эта. Тот человек испугался. Сейчас он, возможно, где-то на полпути к Годанисбану. Но он… одумается, как всякий разумный человек.

Шпион поднялся, отряхивая пыль со своей телабы.

— Такая удача, Баральта. До сих пор не могу поверить.

Мебра видел, как мелькнула в лунном свете кольчужная перчатка… Тенэ Баральта ударил его с размаху, оставив на лице шпиона кровавые вмятины. Кровью забрызгало стену. Мебра откатился назад, зажимая руками изуродованное лицо.

— Вы слишком хорошо знакомы, — прошипел Баральта. — Сдается мне, ты подготовил Калама. Отвечай! Ты все ему рассказал?

Мебра выплюнул кровь и кивнул.

— Зато, командир, тебе будет виден каждый его шаг.

— До самого лагеря Шаик?

— Только прошу тебя, будь осторожен, командир. Если Калам почует погоню, он уничтожит книгу. Держись от него в дне пути, а то и больше.

Тенэ Баральта вынул лоскуток бхедриновой кожи.

— Теленка всегда тянет к своей матке, — сказал он.

— Которую он безошибочно находит, — угодливо договорил Мебра. — Но учти, командир: чтобы уничтожить Шаик, тебе понадобится целая армия.

Командир «красных мечей» усмехнулся.

— А это уже наша забота, Мебра.

— Командир, я прошу только об одном, — помолчав, сказал шпион.

— Ты еще смеешь просить?

— Да, командир.

— О чем же?

— Сохраните Каламу жизнь.

— Видно, я мало тебя погладил, Мебра. Сейчас исправлю.

— Выслушай меня, командир! Здесь все не так просто. Смотри, что получается. Калам вернулся в Семиградие. Он называет себя воином Откровения. Но на самом ли деле он намерен влиться в армию Шаик? Может ли родившийся командовать довольствоваться участью подчиненного?

— Говори яснее!

— Командир, у Калама другие замыслы. Ему нужно благополучно пересечь Панпотсун-одхан. Книгу он взял только как залог своего безопасного путешествия. Ассасин отправляется на юг. Зачем? Как раз это-то и должны узнать «красные мечи» и империя. Вот почему я просил сохранить ему жизнь.

— У тебя есть догадки, куда он направляется?

— В Арен.

Тенэ Баральта презрительно хмыкнул.

— Уж не собрался ли он воткнуть Пормквалю кинжал между ребрами? Мы бы только поблагодарили его за это.

— Каламу вообще нет дела до Железного кулака.

— Тогда зачем ему Арен?

— У меня есть лишь одна догадка, командир. Каламу нужно добраться до Квон Тали, а в Арене легче найти корабль, чем здесь.

Превозмогая боль, Мебра следил, какое впечатление произвели его слова на командира «красных мечей».

— Выкладывай свои соображения, — после долгого молчания потребовал Тенэ Баральта.

Мебра улыбнулся и сразу же почувствовал боль в скуле.


Слои массивных известняковых глыб тянулись ввысь на несколько сот локтей. Они не были сплошными и потому в одной из расщелин поместилась целая башня высотою в полторы сотни локтей. В верхней ее части темнело единственное стрельчатое окно.

— Должна же здесь быть хоть какая-то дверь, — сказал Маппо. — Ты и вправду думаешь, что в этой башне кто-то живет?

Икарий молча кивнул, соскребая со лба запекшуюся кровь. Затем он выдвинул меч из ножен и угрюмо поглядел на приставшие к лезвию кусочки кожи.

Дивер застал их врасплох. Путники едва собрались устроить привал, как из оврага выскочила дюжина леопардов. Песчаный цвет шкур делал зверей почти незаметными. Один из леопардов прыгнул Маппо на спину, подбираясь к его затылку. Острые зубы впились в толстую кожу трелля. Леопард намеревался перекусить ему горло и опрокинуть наземь. Однако Маппо не был антилопой, и зубы зверя наткнулись на мощные жилы мускулов. Разъярившись, трелль скинул леопарда со спины, а потом, схватив за шею и задние лапы, ударил головой о ближайший валун, размозжив хищнику череп.

Остальные одиннадцать устремились к Икарию. К тому времени, когда Маппо расправился со своим противником, возле полуджагата уже валялось четыре бездыханных зверя. Взглянув на Икария, трелль невольно сжался от страха.

«Как далеко зайдет этот джаг? — испуганно подумал он. — Неужели нам нужна бойня? Беру милосердный, помоги нам!»

Леопард впился Икарию в левую ляжку. Маппо не успел и глазом моргнуть, как взмахом старинного меча зверь был обезглавлен. Осторожного трелля едва не вытошнило, когда он увидел окровавленную голову леопарда. Она отпала не сразу, и тем отвратительнее и страшнее было зрелище разжимающихся мертвых челюстей.

Остальные леопарды окружили путников тесным кольцом. Маппо метнулся вперед и схватил одного из них за хвост. С громким ревом он подбросил леопарда в воздух. Извивающийся комок пролетел менее десятка шагов и ударился о скалу, сломавшую зверю хребет.

Дивер понял, какую ошибку допустил, однако было слишком поздно. Он попытался выскользнуть, но Икарий не собирался никого щадить. Что-то бормоча себе под нос, полуджагат двинулся на оставшихся леопардов. Напрасно они пытались скрыться. Куски разрубленных тел, валяющиеся в лужах быстро уходящей в песок крови, — таким был конец двенадцати леопардов и одного вселившегося в них дивера.

Икарий продолжал озираться вокруг — не появятся ли новые противники. Встретившись глазами с Маппо, он нахмурился. Со лба полуджагата капала кровь. Его устрашающее бормотание смолкло. Однако на душе у трелля все равно было неспокойно.

«Мы все время идем по тонкой кромке… Какой же я глупец, что вообще согласился отправиться с ним. И это еще только начало…»

Запах крови дивера, да еще столь изобильно пролитой, мог привлечь сюда других диверов и странствующих. Это вынудило путников, забыв о привале, отправиться дальше. Перед уходом Икарий достал из колчана стрелу и вонзил в песок.

Они шли в прохладной ночной тишине. Ни у Икария, ни у Маппо не было страха смерти. Необходимость убивать — вот что наполняло ужасом каждого из них. Маппо молил богов о том, чтобы стрела Икария оказалась достаточным предостережением.

Незаметно начало светать. За холмами в утренней мгле проступала цепь гор, отделявших Рараку от Панпотсун-одхана.

И все же кто-то, не вняв предостережению, шел за ними следом, отставая на лигу. Трелль еще раньше почуял странствующего, имевшего весьма солидное обличье.

— Ведь предупреждал же, — проворчал Икарий, натягивая тетиву лука.

Повернувшись назад, он выпустил несколько стрел. Там, где они упали, поднялась пышущая жаром завеса. Магическая сила, заключенная в стрелах, могла бы свалить дракона, однако по лицу Икария было видно, насколько ему противно новое сражение.

Маппо потрогал искусанную шею. Раны от леопардовых зубов вспухли и воспалились. По ним ползали мухи. Любой поворот шеи, любой взмах руки сразу же отзывался волной острой боли. Трелль достал из сумки лист джегуры — целебного кактуса — и его соком смазал раны. Тело одеревенело, но зато исчезла боль, мешавшая идти. Потом Маппо вдруг стало холодно. Сок этого кактуса был очень сильным снадобьем, злоупотребление которым грозило удушьем и остановкой сердца. Хуже всего, что джегура очень нравилась мухам.

Путники подошли к расщелине. Вход в нее напоминал вход в пещеру. Маппо не умел лазать по горам (трелли жили на равнинах), и предстоящий подъем его вовсе не радовал. Расщелина оказалась очень глубокой (на дне было темно), но узкой. Плечи трелля почти касались ее острых стен. Прохладный затхлый воздух заставил его поежиться. Глаза быстро привыкли к сумраку. На стенах, окружающих башню, трелль не увидел ни ступенек, ни хотя бы скоб, позволяющих уцепиться руками. Он запрокинул голову. Вверху расщелина была шире; здесь же она сужалась, оставаясь такой до самого дна. Как прикажешь подниматься, если нет даже обыкновенной веревки с узлами? Досадливо ворча, Маппо выбрался на солнечный свет.

Икарий держал в руках лук со вставленной стрелой. Шагах в тридцати от него стоял громадный бурый медведь. Зверь слегка покачивался на лапах и принюхивался. Итак, странствующий все-таки добрался до них.

— Этот мне знаком, — шепнул Маппо.

Икарий опустил лук.

— Мне тоже.

Медведь побрел к ним.

Глаза Маппо заволокло пеленой, и он стал лихорадочно моргать. На зубах заскрипел песок, в ноздри ударил острый и пряный запах. Треллю стало страшно. Каждый вдох царапал ему пересохшее горло. Пелена рассеялась. Медведь исчез. К ним шел человек. Совсем нагой, с бледной кожей, на которую изливалось жгучее послеполуденное солнце.

Маппо недоверчиво качал головой. Месремб, вернувший себе человеческий облик, не имел ничего общего с грозным медведем. Ростом он был не более пяти футов. Волос на голове почти не осталось, а худоба граничила с измождением. На вытянутом лице лукаво блестели красноватые глазки. Крупные зубы скалились в улыбке.

— Мой нос меня не подвел. Это ты, трелль Маппо!

— Я, Месремб. Давно мы не виделись.

Странствующий покосился на Икария.

— Да, давно. И было это к северу от Немиля.

— Кажется, тамошние сосновые леса нравились тебе больше, — сказал Маппо.

Как же давно это было! Маппо вспомнились вольные дни, большие караваны его соплеменников и далекие странствия.

— Славные были времена, — вздохнул Месремб. Его улыбка погасла. — А твой спутник — не кто иной, как Икарий. Создатель удивительных механизмов и с недавних пор — гроза диверов и странствующих. Должен сказать, у меня сразу же отлегло от сердца, когда ты опустил свой лук. Пока ты целился, в моей груди все сотрясалось.

— Думаешь, мне нравится быть для вас грозой? — без тени улыбки спросил Икарий. — Но когда нападают без предупреждения…

В его словах звучала странная растерянность.

— Должно быть, у тебя не было возможности предостеречь моего несчастного собрата. Мне остается лишь скорбеть о его душе, разорванной в клочья. Однако я не настолько смел. Любопытен — это да. Здесь мы с треллем очень похожи. Что ж, я получил ответ и могу продолжить свой путь.

— И ты знаешь, куда он тебя приведет? — спросил Маппо.

Месремб сжался.

— Вы видели врата?

— Нет. А что ты рассчитываешь найти за ними?

— Ответы, мой дорогой и давний друг. Теперь же я должен избавить вас от своего присутствия. Ты пожелаешь мне счастливого пути, Маппо?

— От всей души, Месремб. Хочу тебя предостеречь: четыре дня назад мы наткнулись на Рилландароса.

В глазах странствующего появился звериный блеск.

— Я его выслежу.

С этими словами Месремб скрылся за скалами.

— Им движет безумие, — сказал Икарий.

Трелля эти слова заставили вздрогнуть.

— Безумие внутри каждого из них, — сказал он. — Кстати, я так и не нашел пути на вершину. Пещера мне ничего не подсказала.

Внимание путников привлек равномерный стук копыт. По тропе, тянущейся вдоль подножия скалы, ехал человек на черном муле. Скрестив ноги, он восседал на высоком деревянном седле. Одежду седока составлял рваный вылинявший плащ. Руки, лежащие на седельной луке, были цвета ржавчины. Разглядеть его лицо мешал капюшон. Мул, на котором он ехал, был от ушей до кончика хвоста совершенно черным. Только бока припорашивал слой дорожной пыли, сквозь которую проступали следы засохшей крови.

Мул остановился. Человек раскачивался в седле.

— Путь внутрь заказан, — резким, шипящим голосом провозгласил он. — Свободен только путь вовне. Час еще не настал. Отдавая одну жизнь, взамен получаешь другую. Запомните эти слова, крепко запомните. Вы оба ранены. Раны воспалились. Мой слуга позаботится о вас. Он — усердный человек с солеными руками: одна сморщенная, другая — розовая. Вам понятен смысл? Пока еще нет. Пока еще рано. Гости… их так мало у меня. Но вас я ждал.

Седок попытался выпрямить скрещенные ноги. Каждое движение сопровождалось стоном, а лицо незнакомца корчилось от боли. Кончилось тем, что он потерял равновесие и вывалился из седла прямо в дорожную пыль.

Увидев ярко-красные пятна на телабе незадачливого седока, Маппо приблизился к нему.

— Да ты сам ранен, путник!

Теперь этот странный человек был похож на опрокинувшуюся черепаху. Его ноги так и остались скрещенными. Откинувшийся капюшон обнажил смуглое лицо с лысым татуированным черепом, большим ястребиным носом и курчавой седой бородой. Рот с безупречными белыми зубами был полуоткрыт в болезненной гримасе.

Маппо опустился перед ним на корточки, желая получше разглядеть раны незнакомца. Но вместо крови ноздри трелля уловили характерный железистый запах. Маппо сунул руку ему под плащ и вытащил… незакрытую фляжку. Хмыкнув, трелль поглядел на Икария.

— Это не кровь. Краска. Красная охра.

— Да помоги же мне, дурачина! — закричал старик. — Мои бедные ноги!

Не переставая удивляться, Маппо помог ему расцепить ноги, что добавило новых гримас и причитаний. После этого владелец черного мула уселся в дорожной пыли и принялся колотить себя по ляжкам.

— Слуга! Подай вина! Вина, дурья твоя башка!

— Я тебе не слуга, — сухо ответил Маппо, отходя в сторону. — И вина в пустыню я с собой не беру.

— Да не ты, дикарь! — огрызнулся старик. — Где же он?

— Кто?

— Слуга, разумеется. Он думает, будто его единственная обязанность — таскать меня… А вот и он!

— Может, это у тебя от падения? — спросил Маппо. — Не знаю, где ты оставил слугу, но твой мул вряд ли способен налить тебе вина.

Трелль мигнул Икарию, думая, что тот посмеется вместе с ним. Однако его спутник молча снял с плеча лук, сел на камень и принялся чистить лезвие меча.

Старик зачерпнул пригоршню песка и швырнул в мула. Животное взбрыкнуло и понеслось к расщелине, скрывшись внутри. Кряхтя, старик встал, выставив перед собой трясущиеся руки.

— Как неучтиво я встречаю гостей, — пробормотал он, силясь улыбнуться. — В высшей степени неучтиво. Я имел в виду приветствия. Бессмысленные извинения и благожелательные жесты очень важны. Прошу меня простить за некоторую неуклюжесть в моем гостеприимстве. Да, и не надо уверять меня в обратном. Не будь я хозяином этого храма, у меня оставалось бы больше времени для упражнений в гостеприимстве. Новичок обязан всячески лебезить и угодничать. Потом он научится тихо жаловаться и сквалыжничать со своими товарищами по несчастью… Вот и слуга идет.

Из расщелины появился широкоплечий кривоногий человек в черном одеянии. Он держал поднос с кувшином и глиняными чашками. Лицо человека скрывала вуаль, какую носят слуги. Сквозь узкие щелки были видны его темно-карие глаза.

— Ленивый болван! Ты нашел паутину?

Маппо удивил выговор слуги. Малазанец, что ли?

— Нет, Искарал, не нашел.

— А где мой титул?

— Досточтимый верховный жрец.

— Неверно!

— Досточтимый верховный жрец Искарал Паст из тесемского храма Тени.

— Идиот! Если ты — слуга, значит, я…

— Хозяин.

— Наконец-то!

Искарал повернулся к Маппо.

— Мы редко разговариваем, — пояснил он. К ним подошел Икарий.

— Стало быть, это Тесем. Говорят, здесь когда-то был монастырь, освященный Повелительницей снов.

— Они ушли, — раздраженно бросил ему Искарал. — Забрали с собой светильники, оставив мне только…

— Тени.

— Умно сказано, джаг. Но меня предостерегали, что так может случиться. Предостерегали. Вы оба выглядите как недоваренные свиньи. Вы нездоровы. Слуга приготовил вам покои и особые отвары, настои и эликсиры из целебных снадобий. Белый паральт, эму лор, тральб.

— Так это же яды, — не выдержал Маппо.

— Неужели? Тогда понятно, отчего свинья сдохла. Кстати, не пора ли нам совершить восхождение?

— В таком случае веди нас, — предложил Икарий.

— Отдавая жизнь, взамен получаешь другую. Идите за мной. Никто не в силах перехитрить Искарала Паста.

Верховный жрец свирепо глянул в сторону расщелины. Некоторое время путники провели в ожидании, сами не зная, чего ждут. Наконец Маппо не выдержал.

— Может, твои послушники спустят нам лестницу?

— У меня нет послушников. Мне некого давить своей властью. Как ни печально, но я не слышу у себя за спиной ни ворчаний, не перешептываний, которые так приятны уху верховного жреца. Если бы не голос моего бога, я бы вообще не стал ничего делать. Так и запомните. Думаю, это объяснит вам все, что я совершил до сих пор и что намерен совершить в будущем.

— В расщелине кто-то есть, — заметил Икарий.

— Бхокаралы, — усмехнулся старик. — Они живут на склонах. Скверные твари: вечно все вынюхивают, во все вмешиваются. Иногда хоть уши затыкай. Представляете, до чего они дошли? Мочатся на алтарь и гадят мне на подушку. Просто чума какая-то! Но почему они избрали меня своей жертвой? Я ни с кого из них не сдирал живьем шкуру и не вычерпывал мозги из их поганых черепов. Я не ставил на них ловушек, не травил снадобьями, а они никак не желают оставить меня в покое. Иногда я просто впадаю в отчаяние.

День клонился к вечеру, и бхокаралы заметно осмелели. Громко хлопая крыльями, они перелетали с уступа на уступ, цепляясь руками и ногами за малейшую трещину в скалах. Они выискивали крылатых ризанских ящериц, у которых с приходом темноты начиналось время охоты. В отличие от простых обезьян бхокаралы не имели хвостов, зато могли летать. Их шкуры представляли собой мозаику пыльно-желтых и бурых пятен. Если не обращать внимания на длинные клыки, морды бхокаралов удивительно напоминали человеческие лица.

Из единственного окна башни поползла вниз узловатая веревка. Следом за нею высунулась любопытная круглая мордочка.

— Надо признать, что некоторые из этих тварей весьма полезны, — добавил Искарал.

Маппо разочарованно вздохнул. Он думал, что их поднимут наверх каким-нибудь магическим способом, достойным верховного жреца Тени.

— Тогда мы полезли.

— Ничего подобного, — сердито возразил Искарал. — Полезет слуга, а затем он поднимет каждого из нас.

— В таком случае твой слуга должен обладать изрядной силой. Мы с Икарием далеко не пушинки.

Слуга молча опустил поднос, поплевал на ладони и подошел к веревке. Взявшись за нее, он весьма проворно полез вверх. Искарал, склонившись над подносом, разлил вино по чашкам.

— Мой слуга — наполовину бхокарал. Длинные руки. Железные мускулы. Водит дружбу с этими тварями, из-за чего на меня и валятся все беды.

Взяв чашку, старик кивнул Маппо и Икарию, приглашая последовать его примеру.

— Ему повезло, что у него такой кроткий и терпеливый хозяин… Эй, пошевеливайся, бесхвостый пес!

Слуга достиг окна и скрылся внутри.

— Он — дар Амманаса. Отдаешь одну жизнь, взамен получаешь другую. Одна рука старая, другая — новая. Остается только сожалеть. Впрочем, сами увидите.

Веревка колыхнулась. Верховный жрец залпом допил вино, бросил чашку в песок и поковылял к веревке.

— Только бы не перетерлась. Давай, поднимай!

Старик обхватил руками и ногами узлы веревки.

— Верти! Ты оглох, что ли? Поднимай, говорю тебе!

Искарал вместе с веревкой пополз вверх.

— Подъемный ворот, — сказал Икарий. — Штука нехитрая, но удобная.

Маппо поморщился: действие сока джегуры кончилось, и у него опять заныли плечи.

— Ты, надо понимать, ожидал чего-то другого.

— Тесемский монастырь, — произнес Икарий, наблюдая, как старик перелезает через окно. — Место врачевания, место уединенных размышлений. Хранилище древних свитков и книг. Когда-то здесь было полно ненасытных монахинь.

— Ненасытных? — переспросил Маппо.

Полуджагат кивнул.

— Представь себе.

— Жаль, что они погибли.

— Очень жаль.

Веревка снова поползла вниз.

— Монахинь не стало, а одни лишь уединенные размышления повреждают разум. Искаралу не позавидуешь. Воюет с бхокаралами и слушает голос бога, а на самом деле — голос собственного безумия…

— Однако в этом месте осталась сила, — тихо сказал Икарий.

— Согласен. Когда мул подбежал к пещере, там открылся проход.

— Тогда почему верховный жрец им не пользуется?

— Сомневаюсь, друг мой, что мы легко поймем Искарала Паста, — ответил Маппо.

— Сейчас для нас главное — попасть наверх. — Ты прав, Икарий.

Неожиданно полуджагат коснулся его плеча.

— Маппо, я хочу тебя спросить.

— О чем?

— Из моего колчана пропало несколько стрел. На лезвии меча я обнаружил следы крови. И потом, эти жуткие раны у тебя на шее. Скажи, мы… сражались? Я ничего не помню.

Трелль ответил не сразу.

— Видишь ли, Икарий, пока ты спал, на меня напал леопард. Я сначала выпустил в него стрелы, а потом добил твоим мечом. Такой пустяк. Если бы ты не спросил, я бы и не вспомнил.

— Опять, — прошептал Икарий. — Опять я выпал из времени.

— Успокойся, дружище. Ты ничего не потерял.

— Почему я всегда слышу от тебя только этот ответ? Неужели тебе больше нечего мне сказать?

— Я же не виноват, Икарий, что в такие моменты не происходит ничего важного.

ГЛАВА 3

Из всех промалазанских сообществ, существовавших в те времена на захваченных землях, наиболее известными были «красные мечи». Они считали себя носителями нового мышления, видевшими в укреплении Малазанской империи несомненное благо. Однако жестокое обращение с инакомыслящими соплеменниками сделало этот псевдовоенный культ предметом откровенной ненависти.

Жизнь под ярмом. Илем Трот

Фелисина неподвижно лежала, придавленная Бенетом. Наконец его тело содрогнулось в последний раз. Спазм страсти погас. Бенет отвалился и схватил прядь ее волос. Фелисина увидела его пылающее чумазое лицо и сверкающие глаза, в которых отражался свет масляной лампы.

— Скоро, девочка, это начнет тебе нравиться, — сказал он. Стоило Бенету лечь с ней, как внутри Фелисины вспыхивала едва сдерживаемая дикость. Нет, не отвращение, а что-то иное, чему она не могла дать названия. Она знала: это состояние пройдет. Должно пройти.

— Да, Бенет, — покорно сказала Фелисина. — Скажи, ты дашь ему день отдыха?

Пальцы Бенета больно дернули ее за волосы, потом отпустили.

— Раз обещал, дам.

Он отодвинулся и стал застегивать штаны.

— Не понимаю только, чего ты так хлопочешь об этом старике. Ему и месяца здесь не протянуть.

Шумно дыша, Бенет разглядывал Фелисину.

— Клобук тебя накрой, девчонка, а ведь просто красавица. Только не лежи подо мной бревном. В следующий раз будь поживее. Не пожалеешь. Я сумею тебя отблагодарить. Добуду тебе мыла, новый гребень, вошебойку. Обещаю, ты будешь работать здесь, в Закавыках. Доставь мне удовольствие — и у тебя будет все.

— Подожди еще немного, — попросила она. — Скоро боль пройдет.

Вдали ударил колокол одиннадцатой стражи. Фелисина и Бенет находились в дальнем конце рудника, называемого Закавыки. Эту штольню пробивали «гнилоногие» — каторжники, у которых от отатаральской руды начинали пухнуть и гнить ноги. Штольня была невысока; добираться сюда пришлось чуть ли не ползком. В воздухе удушливо пахло отатаральской пылью и известняком, покрытым мелкими капельками влаги.

К этому времени все каторжники были обязаны вернуться в поселение, однако Бенет — правая рука капитана Саварка — находился на особом положении. Заброшенную штольню он объявил своей собственностью. Сегодня была их третья встреча. Фелисина успела немного привыкнуть, а тогда, в первый раз, ей казалось, что она умрет. Не успели их пригнать в Макушку — поселение каторжников в Досинской яме, — как Бенет ее заприметил. Он был рослым, в плечах даже шире Бодэна. Сам каторжник и подневольный, Бенет, по сути, владычествовал над другими каторжниками. Местные власти это устраивало. Бенет был человеком опасным, жестоким и… на удивление обаятельным.

Плавание на невольничьем корабле преподало Фелисине столько уроков жизни, что она едва успевала перевести дух. Очень скоро она поняла: ее тело — это товар, который можно выгодно продавать. Покупателей хватало. За это Фелисина получала от корабельных стражников дополнительную пищу, поддерживая себя, Гебория и Бодэна. Разумеется, никто не дал им отдельной каюты. Но от тех, под кого ложилась Фелисина, зависело, в каком месте приковать того или иного узника. Их троих поместили на пандусе, что выгодно отличалось от вонючего, залитого водой трюма. Вода, смешанная с нечистотами, доходила там почти до колен. Узники заживо гнили в ней, дыша губительными испарениями. Некоторые тонули: кто от истощения и болезней, кто от безысходности.

Узнав, чем куплены их относительные удобства, Геборий возмущался и говорил, что ему такие жертвы не нужны. Поначалу Фелисина сжималась от стыда. Но затем историк прекратил свои гневные речи — ему тоже хотелось жить. Бодэн вел себя по-иному. Он оставался бесстрастным, как будто Фелисина была ему совершенно незнакома. Он молчаливо поддерживал ее сторону, а в Макушке сразу же постарался снискать расположение Бенета. Между Фелисиной и Бодэном возникло нечто вроде взаимовыгодного союза, и, когда рядом не было Бенета, малазанский разбойник оберегал ее от превратностей каторжной жизни.

Еще на корабле Фелисина изучила вкусы мужчин, а также вкусы нескольких стражниц, в чьих объятиях она тоже побывала. Казалось, все это подготовило ее к встрече с Бенетом. Почти подготовило, если не считать тяжести его тела и величины его мужской снасти.

Вздрагивая, Фелисина натягивала на себя арестантское одеяние.

Бенет наблюдал за ней. Дрожащий свет лампы освещал его скуластое лицо и блестел на длинных курчавых волосах, смазанных китовым жиром.

— Если хочешь, я переведу старика работать на пашню, — сказал он.

— Это правда? — спросила Фелисина.

Он кивнул.

— Если будешь делать то, что велю, я не стану брать себе других женщин. Я — король Макушки. Я сделаю тебя своей королевой. Бодэн станет твоим телохранителем. Я ему доверяю.

— А Геборию?

Бенет передернул плечами.

— Ему — нет. Да и толку от него мало. Таскать повозку — это все, что он может. Либо повозка, либо плуг на пашне.

«Король» Макушки подмигнул Фелисине.

— Но раз он тебе друг, я ему что-нибудь подыщу.

Фелисина провела руками по своим давно не мытым волосам.

— Эта повозка его доконает. На пашне ему придется опять впрягаться. Какая разница: повозка или плуг? Я же просила помочь Геборию.

Бенет недовольно сощурился. Фелисина поняла, что забылась; жизнь, в которой она могла требовать и приказывать, осталась далеко позади.

— Ты думай, девчонка, прежде чем языком трепать. Тебе еще не приходилось тянуть повозку, доверху набитую камнями. Волочешь ее с пол-лиги, почти ползком. Потом сгружаешь добытое, возвращаешься назад и опять нагружаешь. За три-четыре таких поездки язык высунешь. А на пашне — земля мягкая, плуг сам по ней идет. Чуешь разницу? И учти: если я перевожу кого-то из штолен в другое место, я должен объяснить причину. В Макушке каждый обязан работать.

— И это все или ты мне что-то недоговариваешь?

Вместо ответа Бенет повернулся и пополз в обратном направлении. Фелисина последовала за ним.

— Торопись, красавица. Нас ждет вино с Итко Кана, свежий хлеб и сыр. Була приготовила караульным жаркое. Мы тоже получим по большой миске.

Фелисина едва не поперхнулась слюной. Если на столе будет достаточно хлеба и сыра, она сумеет кое-что припрятать и для Гебория. Правда, старик утверждал, что ему нужны лишь мясо и фрукты. Но в поселении каторжан и мясо, и фрукты считались громадной роскошью и ценились на вес золота. Все эти разговоры были нужны историку для поддержания духа. А бренное тело он подкармливал тем, что добывала Фелисина.

Бенет обладал достаточной властью и мог без особых объяснений перемещать каторжников. Если с Геборием не все так просто, причина ясна: капитану Саварку приказали умертвить историка. Не убить (зачем поднимать шум?), а именно умертвить. Уморить скудной пищей и непосильной работой. У Гебория нет кистей рук. Нечем держать кирку или лопату. Куда его еще, увечного? Пусть волочет повозку. И Геборий, кряхтя от натуги, ежедневно впрягался и тащил доверху нагруженную повозку с рудой. Он еле брел по штольням Глубокого рудника, добираясь до выхода на поверхность, который здесь называли Ближним светом. Все остальные повозки тащили волы. Правда, к ним прицепляли по три повозки. Геборий тащил одну. Единственное «послабление», сделанное ему стражниками Ямы.

Фелисина не сомневалась: Бенет знает, какая участь предрешена историку. Как бы «король» Макушки ни хвалился перед нею, его власть имела свои пределы.

Штольня вывела их в главный проход. Отсюда до Ближнего света было шагов четыреста. Если Глубокий рудник, уходя в недра холмов, разрабатывал изобильную жилу отатаральской руды, штольни Закавык шли через вторичные жилы, без конца змеясь, опускаясь, поднимаясь и пробиваясь сквозь пласты известняка.

У отатаральской руды была еще одна особенность. Ее жилы никогда не уходили слишком глубоко и не соприкасались с коренной породой. Их находили лишь в пластах известняка. Чем-то они были похожи на ржавые реки, текущие среди останков древних растений и животных.

— Известняк — это окаменевшие кости некогда живых существ, — заявил Геборий на второй день их прибытия в Макушку.

Разговор происходил в жалкой лачуге на окраине улочки, прозванной Плевательницей. Это потом Бенет нашел им жилье поприличнее, невдалеке от питейного заведения Булы.

— Я кое-что читал об этом, и подобные рассуждения казались мне очередной теорией. Теперь я убеждаюсь в их правильности. Так вот: отатаральская руда не является природным образованием.

— Не все ли тебе равно? — удивился тогда Бодэн.

— Очень даже не все равно! — торжествующе возразил историк. — Отатаральская руда — проклятие магии — сама порождена магией. Если бы не моя исследовательская дотошность, я бы написал об этом трактат.

Фелисина тогда не поняла его слов, и Бодэн ей растолковал:

— Наш старик хочет созвать сюда магов и алхимиков — пусть проверят его домыслы.

Но Геборий, увлеченный своими рассуждениями, даже не заметил колкости.

— Жилы, в которые мы вгрызаемся, — продолжал он, — чем-то похожи на слои растопленного и потом застывшего сала. Недаром они, будто реки, извиваются среди слоев известняка. Чтобы их создать, нужно было расплавить весь остров.

— К чему ты клонишь? — не выдержал Бодэн.

— Магия, создавшая отатаральскую руду, вырвалась из-под власти магов, кем бы они ни были. Не хотел бы я стать свидетелем нового выплеска этой магии.

У ворот Ближнего света стоял всего один малазанский караульный. За его спиной виднелась дорога, тянувшаяся по пологим холмам к поселению каторжников. Еще дальше, за другой грядой холмов, неспешно садилось солнце. Макушку успели покрыть тени. Прохлада, желанная перемена после дневного зноя.

Караульный был совсем молод. Он стоял, опираясь на крестообразное лезвие копья.

— А где ж твой напарник, Пелла? — с ухмылкой спросил Бенет.

— Опять где-то шляется, досинская свинья! Бенет, может, Саварк тебя послушает? Досинские солдаты начисто забыли про дисциплину. В караул не ходят. Дни напролет торчат у Булы и режутся в свои игры. Нас здесь всего семьдесят пять, а их — более двухсот. Понимаешь, Бенет? И все эти слухи о мятеже… растолкуй Саварку.

— Ты не знаешь истории, — усмехнулся Бенет. — Досинцы уже триста лет живут на коленях. Они считают, что это и есть жизнь. Сначала их давили жители континента, потом фал арийские колонисты, теперь пришли вы, малазанцы. Так что успокойся, парень, пока тебя не сочли трусом.

— История служит утешению тупиц, — произнес молодой малазанец.

Бенет раскатисто засмеялся.

— Чьи это слова, Пелла? Уж явно не твои.

— Иногда я забываю, что ты, Бенет, — корелиец. Хочешь знать, чьи это слова? Императора Келланведа.

Пелла бросил пристальный взгляд на Фелисину.

— Они записаны в первом томе «Имперских кампаний» Дюкра. Ты же малазанка, Фелисина. Помнишь, как будет дальше?

Напористость караульного удивила Фелисину, однако она не показала виду и равнодушно покачала головой.

«Я научилась читать по лицам. Бенету это недоступно. Наверное, он думает, что караульный просто решил поболтать от скуки».

— Я мало читала Дюкра, — ответила Фелисина.

— Зря. Его стоит читать, — с улыбкой произнес Пелла.

Чувствуя нетерпение Бенета, Фелисина прошла за ворота.

— Сомневаюсь, чтобы в Макушке нашлись исторические сочинения.

— Может, здесь найдутся те, чья память заменяет свитки. Не хочешь поискать?

Фелисина ответила ему хмурым взглядом.

— Вижу, парень заигрывает с тобой? — спросил Бенет, когда они вышли на дорогу. — Не груби ему. Он тебе может пригодиться.

Фелисина заставила себя улыбнуться: сначала Пелле, затем Бенету.

— Больно он беспокойный. Не люблю таких, — сказала она.

— Я рад, девочка, что ты умеешь выбирать, — усмехнулся довольный «король» Макушки.

«Благословенная Повелительница снов, сделай так, чтобы я и в самом деле умела выбирать».

По обе стороны дороги темнели ямы, заполненные гниющими отбросами. Впереди торчали два приземистых здания досинских казарм. Место это называлось перекрестком Трех судеб. Дорога, что была справа, уходила на север и называлась дорогой Глубокого рудника. Вторая вела на юг. Ее называли Последним путем. Она оканчивалась возле заброшенных штолен, куда каждый вечер свозили умерших за день.

Бенет поискал глазами «труповозку». Должно быть, задержалась в поселении. Такое случалось в «урожайные» на покойников дни. Тогда телегу с высокими бортами, прозванную «труповозкой», нагружали доверху.

Миновав развилку, Бенет и Фелисина двинулись по средней — Работной — дороге. Позади одной из досинских казарм поблескивала гладь Утопки — глубокого озера, тянущегося до самой северной стены. Вода в нем была странного бирюзового цвета. Говорили, что она проклята и каждый, кто отважится нырнуть в озеро, бесследно исчезнет. Некоторые верили, будто в Утопке водится демон. Геборий, услышав эти россказни, только усмехнулся. Тем не менее находились отчаянные узники, пытавшиеся бежать по воде. Затея была нелепой с самого начала: противоположный берег Утопки представлял собой отвесную стену, сочившуюся влагой.

Фелисину удивило, когда Геборий попросил ее понаблюдать за уровнем воды в озере, сказав, что близится засушливое время. Вспомнив его просьбу, она добросовестно, насколько позволяли сгущавшиеся сумерки, рассмотрела противоположный берег. Нижняя часть стены была сухой. Ее покрывала известковая корка. Неужели и Геборий задумал бежать через озеро? По другую сторону стены расстилалась безжизненная пустыня с выщербленными скалами. Какое бы направление ни избрал беглец, его ожидали долгие дни пути без единой капли воды. Последним препятствием на пути к свободе была Жучиха — дорога, огибавшая озеро. Если беглец не нарывался на отряд караульных, он получал свободу… умереть среди красных песков пустыни. Но до них добирались считанные единицы; остальных ловили вблизи Жучихи. Пойманных беглецов вывешивали для всеобщего назидания на «крюках спасения», вбитых в стену сторожевой башни, что стояла возле Ржавого пандуса. Едва не каждую неделю там появлялись новые жертвы. Не только беглецы. «Крюки спасения» служили еще и местом казни особо строптивых каторжников. Большинство казнимых не выдерживали и суток, хотя кое у кого мучительное умирание длилось два-три дня.

Достигнув поселения, Работная дорога превращалась в главную улицу. Здесь были сосредоточены все нехитрые развлечения, доступные свободным обитателям Макушки: питейное заведение Булы, несколько игорных лачуг и борделей. Улица упиралась в Крысиную площадь, в центре которой высилась «Крепость Саварка» — шестиугольная трехэтажная башня, сложенная все из того же известняка. Каторжников, за исключением Бенета, внутрь не допускали.

Макушка. Двенадцать тысяч узников, три сотни караульных. А еще — бордельные шлюхи, обслуга заведения Булы и игорных лачуг, обслуга местного малазанского гарнизона, их жены и дети. В Макушке нашли себе пристанище и торговцы. По выходным дням Крысиная площадь на несколько часов превращалась в рыночную, и торговцы, как могли, заманивали к себе покупателей, соперничая друг с другом. Еще один слой населения Макушки составляли изгои и оборванцы всех мастей, которые предпочли эту дыру трущобам Досин Пали.

— Жаркое, наверное, уже остыло, — проворчал Бенет, когда они подходили к заведению Булы.

Фелисина отерла вспотевший лоб.

— Это даже хорошо. Не могу есть ничего горячего.

— Ты пока не привыкла к здешней жаре. Через пару месяцев тебе тоже будет зябко по вечерам.

— Сейчас еще все стены пышут жаром. Вот в полночь и ранним утром мне бывает по-настоящему холодно.

— Перебирайся ко мне. Я не дам тебе замерзнуть.

Фелисина почувствовала: Бенет опять впадает в мрачное расположение духа. Такие перемены в настроении случались у него внезапно, без всяких причин. Она молчала, надеясь, что Бенету станет не до нее.

— Крепко подумай, прежде чем отказываться, — добавил «король» Макушки.

— Була звала меня к себе в постель, — сказала Фелисина. — Хочешь посмотреть на нас? А можно и втроем.

— Она тебе в матери годится, — сердито бросил Бенет.

«Да и ты мне в отцы годишься», — подумала Фелисина. На этот раз Бенет не поддался дурному настроению. Дыхание его стало ровнее.

— Чем тебе не нравится Була? Такая пышечка, мягкая и теплая. Подумай, Бенет.

Он обязательно задумается над ее словами и, скорее всего, останется у Булы. Фелисина это знала. «Теперь можно не бояться, что он потащит меня к себе. По крайней мере сегодня. Геборий ошибается. Здесь бессмысленно думать о завтрашнем дне. Здесь живешь от часа к часу. Ты должна выжить, Фелисина, чего бы это ни стоило. Дожить до мгновения, когда окажешься лицом к лицу с Таворой, и тебе будет мало океана крови, который выльется из жил твоей сестры. Ты должна дождаться этого мгновения, Фелисина. А потому выживай. Час за часом. День за днем…»

Рука Бенета была потной. Он уже предвкушал ночь с Булой.

«Однажды мы снова встретимся с тобой, сестра».


Геборий не спал. Укутавшись в одеяло, он скрючился возле очага. Он следил глазами за вошедшей Фелисиной. Она заперла дверь лачуги и набросила на плечи грубое покрывало из овечьей шкуры.

— Похоже, тебе все больше нравится такая жизнь. Или я ошибаюсь, Фелисина? — спросил историк.

— А ты еще не устал судить чужую жизнь, Геборий?

Она сняла с крюка винный бурдюк и стала рыться в мисках, сделанных из половинок тыквы. Все они были грязными.

— Бодэн все еще гуляет. Ему ты тоже будешь читать назидания, когда вернется? Бесполезное это занятие, Геборий. Бодэна нельзя попросить даже о такой мелочи, как вымыть миски.

Отыскав миску почище, Фелисина плеснула туда вина.

— Это иссушает тебя, — сказал Геборий, пропуская ее колкости мимо ушей. — Ночь за ночью. Тебя надолго не хватит.

— У меня уже был отец. Второго мне не надо, — огрызнулась Фелисина.

Геборий вздохнул.

— Клобук накрой твою сестру! — пробормотал он. — Погубить тебя — это слишком просто. Ей захотелось издевательств поизощреннее — чтобы изнеженная четырнадцатилетняя девчонка превратилась в общедоступную шлюху. Если Фенир услышит мои молитвы, Тавору ждет страшная участь.

Фелисина молча пила вино, затем сказала:

— Ты ошибся, старик. В прошлом месяце мне исполнилось пятнадцать.

Геборий и в самом деле показался ей невероятно старым. Он выдержал ее дерзкий взгляд, затем снова отвернулся к очагу.

Фелисина налила себе еще, после чего тоже расположилась возле квадратного очага. Вместо дров здесь жгли сухой навоз, который почти не давал дыма. Очаг имел высокие стенки, сложенные из обожженного кирпича, и чем-то напоминал крепостную башню. Его окружало подобие рва, заполненного водой. Благодаря такому остроумному устройству в лачуге не было недостатка в горячей воде для мытья и стирки. Высокие стенки очага дольше удерживали тепло. Пол покрывали куски тканых досинских дорожек и камышовые подстилки. Сама лачуга стояла на сваях высотою в пять футов.

Фелисина села на деревянную скамеечку и принялась греть озябшие ноги.

— Я сегодня видела, как ты волок свою повозку, — сонным голосом сказала она историку. — Ганнип шел рядом и размахивал хлыстом.

Геборий усмехнулся.

— Они забавлялись целый день. Ганнип объяснял всем подряд, что ему велели отгонять от меня мух.

— Он поранил тебе кожу?

— Пустяки. Ты же знаешь: узоры Фенира прекрасно затягивают все раны.

— Раны — да. Но не боль. Я же вижу, что тебе больно.

Историк язвительно скривил губы.

— Неужели ты еще способна что-то замечать, девочка? Дурханг отбивает эту способность. Хоть ты и пренебрегаешь моими советами, но будь осторожна с зельем. Его дым утащит тебя в пропасть.

Фелисина катала по ладони черный шарик дурханга.

— Бери, старик. Дурханг снимает мою боль. Снимет и твою.

Историк покачал головой.

— Спасибо за предложение, но не сейчас. Кстати, такой вот шарик стоит месячного жалованья досинского караульного. Советую приберечь его. Ты всегда сможешь обменять дурханг на что-нибудь нужное.

Фелисина передернула плечами и убрала шарик в поясную сумку.

— Бенет достает мне все, что нужно. Стоит только попросить.

— И ты думаешь, он делает это просто из щедрости?

Фелисина отхлебнула вина.

— Тебя это не касается. Кстати, я выговорила тебе другую работу. Завтра ты начнешь работать на пашне. И никакого Ганнипа с его «мухобойкой».

Геборий прикрыл глаза.

— Но почему слова благодарности оставляют у меня во рту столь горький привкус?

— Ты просто старый лицемер, Геборий.

Лицо историка побледнело. Фелисина спохватилась.

«Может, он прав, и я не замечаю, как дурханг и вино завладели мною? Хотела сделать ему добро, а лишь насыпала соли на раны. Зачем? Я ведь совсем не жестокая».

Фелисина достала из-за пазухи мешочек с едой, которую ей удалось собрать для Гебория. Наклонившись, она положила принесенное ему на колени.

— Утопка обмелела на целый локоть, — сказала Фелисина, вспомнив о его просьбе.

Геборий молчал, сосредоточенно разглядывая культи своих рук.

Фелисина поморщилась. Кажется, она хотела сказать Геборию что-то еще… или спросить о чем-то. Забыла. Она допила вино и выпрямила спину, проведя руками по волосам. Затылок и лоб совсем одеревенели. Потом Фелисина заметила, что историк украдкой поглядывает на ее полные круглые груди. Натянувшаяся ткань балахона делала их еще рельефнее. Фелисина задержалась в этой позе («Пусть полюбуется!»), потом медленно опустила руки.

— Между прочим, тобой интересовалась Була, — сказала она старику. — Есть… кое-какие возможности. Тебе бы стало… полегче.

Геборий порывисто встал. Еда свалилась на пол.

— Клобук тебя накрой, девчонка!

Фелисина засмеялась, видя, как историк шмыгнул за занавеску, отделявшую его угол от остального пространства лачуги. Культей он неуклюже задернул линялую ткань. Смех Фелисины стих. Судя по донесшемуся скрипу, Геборий улегся на койку.

Ей хотелось объяснить историку, что все это было сказано шутки ради, чтобы заставить его улыбнуться.

«Я не собиралась… издеваться над тобой. Я совсем не такая, какой тебе кажусь. Или… такая?»

Фелисина нагнулась за оброненным мешочком и положила его на полку.

Спустя час, когда и Фелисина, и Геборий ворочались без сна на своих койках, вернулся Бодэн. Стараясь особо не шуметь, он расшевелил очаг, подбросив туда еще несколько сухих навозных лепешек. Разбойник не был пьян. Где же тогда он шатался и куда вообще исчезает по вечерам? Расспрашивать Бодэна было занятием напрасным: говорил он неохотно, а с Фелисиной — тем более.

Она попыталась уснуть, но не смогла. Кажется, Бодэн качнул занавеску. Геборий еще не спал и что-то ему ответил. Слов Фелисина не разобрала. Беседа длилась не более минуты, потом Бодэн по обыкновению хмыкнул и завалился на свою койку.

Они что-то затеяли. Фелисину потрясло не это. Они что-то затеяли втайне от нее! Ее обдало волной гнева.

«А я-то заботилась о них. Как могла, облегчала им жизнь и на корабле, и здесь! Вот она, благодарность. Була права: каждый мужчина — скот, годный лишь на то, чтобы им помыкали. Отныне я больше не собираюсь о вас заботиться. Теперь ваша жизнь в Макушке станет такой же, как у всех каторжников. А тебе, неблагодарный старикашка, придется снова таскать повозки. Обещаю, я добьюсь этого, и тебя вернут на рудник».

Фелисина кусала губы, борясь с подступающими слезами. Все ее мысленные угрозы были пустыми. Она знала, что не станет жаловаться на Гебория. Да, она нуждалась в покровительстве Бенета и была готова за это платить. Но она нуждалась и в обществе Гебория с Бодэном. Фелисина цеплялась за них, как ребенок цепляется за родителей, ища у них защиты от жестокостей окружающего мира. Потерять их означало бы потерять… все.

Наверное, они думают, что она продаст их доверие с той же легкостью, с какой продает собственное тело. Нет, это не так.

«Клянусь вам, вы ошибаетесь», — мысленно твердила Фелисина.

Она смотрела в темный потолок, не пытаясь унять струящихся слез.

«Я совсем одна. У меня есть только Бенет. Бенет, его вино, его дурханг и его тело».

У нее до сих пор болело лоно. Глядя, как они с Булой ласкают друг друга, Бенет не выдержал и тоже бросился на широкую кровать трактирщицы. А дальше было как всегда.

«Все зависит от силы воли, — твердила себе Фелисина. — И тогда боль превращается в наслаждение».

Здесь не живут. Здесь выживают. Час за часом.


Рынок близ хиссарской гавани стал заполняться народом. Утро как утро, одно из многих. Но так лишь казалось. Дюкра колотил озноб, неподвластный даже солнечному теплу. Имперский историк сидел на волноломе, поджав под себя ноги. Он глядел в сторону Сахульского моря и искренне желал возвращения кораблей адмирала Нока. Дюкру было по-настоящему страшно.

Однако существовали приказы, отменить которые не мог даже Кольтен. Виканский полководец не обладал властью над малазанскими военными кораблями. Выполняя приказ Пормкваля, сахульский флот на рассвете покинул хиссарскую гавань и отплыл в Арен. При благоприятных условиях морской путь туда занимал месяц.

Естественно, уход флота не остался незамеченным в городе, и голоса на рынке сегодня звучали куда громче и возбужденнее, чем прежде. До ушей Дюкра постоянно долетали взрывы хохота. Коренное население праздновало свою первую победу, доставшуюся без кровопролития. Бескровных побед больше не будет, но сейчас ликующие хиссарцы предпочитали об этом не думать.

Одно утешало историка: вместе с флотом из Хиссара уплыл и Маллик Рель. Историк только усмехался, представляя, какое донесение Пормквалю приготовит бывший джистальский жрец.

Среди волн залива мелькнул малазанский парус. К хиссарской гавани двигался небольшой корабль. Может, из Досин Пали, а возможно, и из более отдаленных мест. И что погнало его в Хиссар?

Дюкр почувствовал, что рядом кто-то есть. Обернувшись, он увидел Кульпа. Боевой маг подошел и сел рядом, свесив ноги над белесой водой.

— Дело сделано, — произнес он таким тоном, будто речь шла о каком-нибудь злодейском убийстве. — Туда посланы все необходимые распоряжения. Если ваш друг еще жив, он непременно их получит.

— Спасибо за помощь, Кульп.

Чувствовалось, магу тоже не по себе. Он чесал лоб и следил за кораблем, входившим в пределы гавани. Навстречу судну устремился баркас береговой охраны. На палубе его ждали двое людей в блестящих доспехах. Когда баркас достаточно приблизился, один из них перегнулся через борт и что-то крикнул гребцам. Баркас тут же развернулся и быстро поплыл в обратную сторону.

— Видели? — усмехнулся Дюкр.

— Видел, — сердито отозвался Кульп.

Корабль подошел к имперскому пирсу и сбросил причальные канаты. Гаванские матросы быстро привязали их к причальным тумбам. С борта спустили широкие сходни.

— Глядите, они вывели на палубу лошадей, — сказал имперский историк. — Да это же «красные мечи»!

— Явились из Досин Пали, — сообщил Кульп. — Кое-кого я даже знаю. Видите тех двоих? Того, что слева, зовут Бари Сетрал. Рядом — его брат Мескер. У них есть еще один брат — Орто. Он командует аренским полком.

— «Красные мечи», — задумчиво повторил Дюкр. — Вот уж у кого нет ни малейших иллюзий по поводу назревающих событии. Говорят, в других городах они пытаются стать хозяевами положения. Теперь и в Хиссар свое подкрепление прислали.

— Неужели Кольтен ничего не знает?

Ликование, царившее на рынке, сменилось напряженным ожиданием. Десятки глаз следили за «красными мечами», двигавшимися по пирсу. Впереди ехали Бари и Мескер. С первого взгляда было ясно, что пришельцы явились воевать: полное боевое облачение, шлемы с опущенным забралом, луки с вложенными стрелами. Вооружены были даже лошади, на передних ногах которых поблескивали прикрепленные клинки.

Кульп озабоченно сплюнул в воду.

— Не нравится мне все это, — пробормотал маг.

— Такое впечатление… — начал Дюкр.

— Что они намерены атаковать рынок, — перебил его Кульп. — Клянусь копытом Фенира, Дюкр, они и впрямь готовы устроить бойню.

У имперского историка пересохло во рту.

— Чувствую, вы открыли свой Путь.

Не ответив ему, боевой маг соскользнул с волнолома. Его глаза продолжали следить за «красными мечами». Отряд выстроился у выхода с пирса. Несколько сотен присмиревших горожан начали спешно отходить, забивая проходы между телегами и лотками. Неизбежная давка грозила вызвать панику, на что и рассчитывали «красные мечи».

Дюкр не верил своим глазам: оголтелые приверженцы императрицы вооружились так, словно в Хиссаре их поджидала многочисленная армия. Руки в кольчужных перчатках натягивали тетиву луков. Тут же, вдетые в кожаные петли, висели копья. Из ножен торчали наполовину извлеченные мечи.

Дюкру показалось, что сквозь толпу кто-то проталкивается. Так и есть! Навстречу непрошеным гостям торопились какие-то люди.

Кульп прошел десяток шагов и замер.

Перед «красными мечами» стояли виканские воины. Они спешно сбрасывали плащи, оставаясь в легких кожаных доспехах с металлическими нагрудниками. В руке у каждого был зажат меч. Темные глаза виканцев с холодным спокойствием смотрели на всадников Бари и Мескера.

Их было всего десять против полусотни «красных мечей».

— Прочь отсюда, или вам несдобровать! — закричал разъяренный Бари Сетрал.

Виканцы презрительно расхохотались ему в лицо.

Кульп торопливо двинулся вперед. Дюкр пошел за ним следом.

Увидев приближающегося мага, Мескер выругался. Его брат хмуро посмотрел на Кульпа.

— Бари, не будь глупцом! — предостерег его маг. Глаза командира «мечей» сузились в щелочки.

— Только попробуй применить против нас свою магию, и я срублю тебя под корень.

Подойдя ближе, Дюкр заметил, что кольчуга Бари частично сделана из отатаральского металла.

— Мы перережем глотки этой кучке варваров, — объявил Мескер, — и кровью предателей возвестим о своем прибытии в Хиссар.

— А пять тысяч виканцев отомстят вам за гибель своих соплеменников, — возразил ему Кульп. — И не только молниеносными ударами мечей. Нет, вас живьем повесят на крючьях здесь же, на волноломе. То-то чайкам будет потеха. Кольтен пока что вам не враг, Бари. Уберите оружие и доложите новому наместнику о своем прибытии. Иначе и ты, и твой брат погибнете напрасно и погубите своих людей.

— Я за себя отвечу сам, — сказал Мескер. — Бари мне не указ.

— Такие слова простительны зеленому юнцу, но не взрослому человеку, — резко ответил Кульп. — Я знаю, кто из вас ведущий, а кто — ведомый. Или, Мескер, ты готов силой оружия оспаривать свое первенство, сражаясь с родным братом?

— Довольно, Мескер, — осадил брата Бари.

Мескер выхватил кривую саблю.

— Ты еще будешь мною командовать?

Виканцы начали подзуживать Мескера. Несколько осмелевших горожан громко засмеялись. У Мескера от злости побагровело лицо.

— Брат, сейчас не время сводить счеты, — вздохнул Бари. За спинами толпы появились всадники хиссарской гвардии.

Громкие крики, раздавшиеся слева, заставили Дюкра и всех остальных повернуть головы в ту сторону. Там стояли неизвестно откуда появившиеся виканские лучники. Каждый из полусотни стрелков целился в «красных мечей».

Бари качнул левым плечом. Его воины опустили оружие. Рыча от ярости, Мескер шумно задвинул свою кривую саблю в ножны.

— Вот и ваше сопровождение, — сухо заметил Кульп. — Как видите, Кольтен вас ждал.

Дюкр стоял рядом с магом, наблюдая, как Бари повел своих воинов навстречу хиссарским гвардейцам.

— Послушайте, Кульп, а ведь была непредсказуемая игра!

Маг усмехнулся.

— Ну, Мескер Сетрал — существо предсказуемое. Мозгов у него не больше, чем у кошки, непостоянства — тоже. Мне вдруг показалось, что Бари примет вызов. Тогда одним Сетралом стало бы меньше. Теперь уже поздно. Момент упущен.

— А эти переодетые виканцы… Кольтен намеренно послал их на рынок.

— Кольтен — хитрая бестия, — сказал Кульп.

— Он предвидел, что может случиться всякое.

— Неужели горстка виканцев была готова пожертвовать собой, защищая хиссарскую толпу? — удивился маг.

— Окажись Кольтен на рынке, сомневаюсь, чтобы он приказал им атаковать «красных мечей». Просто надо знать виканцев, Кульп. У них вечно кулаки чешутся. Да, им не терпелось сразиться с «мечами», но не ради защиты хиссарских обывателей.

Маг почесал затылок.

— Хорошо, что горожане об этом не догадываются.

— Пойдемте-ка, промочим горло, — предложил Дюкр. — На площади Империи есть неплохое местечко. По дороге вы мне расскажете, как Седьмая армия проникается любовью к Кольтену.

Боевой маг расхохотался.

— Уважением — да, но только не любовью. Он полностью поменял приемы солдатской выучки. Не успел вступить в должность — в тот же день устроил нам боевой смотр.

— Я слышал, Кольтен доводит солдат до полного изнеможения. Не надо даже ужесточать комендантский час. Едва пробьют восьмую стражу — все только и мечтают поскорее добраться до казарм и залечь спать. Неужели всеми этими «колесами», «черепахами» и «стенками» можно так доконать солдат?

— Знаете разрушенный монастырь на холме? Это к югу от Хиссара. От строений, кроме главного храма, остались лишь фундаменты. Зато сохранились стены высотой почти в человеческий рост. Они опоясывают весь холм, превращая его в подобие города. Кольтен приказал некоторые из них надстроить и кое-где сделать крыши. Там уже имелся целый лабиринт из закоулков и тупиков, однако господину наместнику этого показалось мало. Стараниями своих виканцев он превратил лабиринт в настоящий кошмар. Бьюсь об заклад: кто-то из заблудившихся солдат до сих пор там бродит. Каждый день виканцы устраивают нам учебные сражения. Показывают, как захватывать улицы, нападать на дома, прорываться вперед, оттаскивать раненых и так далее. Виканцы изображают взбунтовавшуюся толпу или мародеров. Честное слово, Дюкр, у них природный талант.

Он замолчал, переводя дыхание.

— Представляете, каждый день мы жаримся там на солнце. Каждому взводу ставят совершенно немыслимые задачи и заставляют их выполнять. При новом командующем все солдаты успели не один десяток раз «погибнуть» в учебных боях. Нашего капрала Листа так «доубивали», что парень едва не тронулся умом, а виканские дикари лишь гогочут и улюлюкают.

Дюкр слушал молча.

— Похоже, между Седьмой армией и виканцами существует соперничество, — наконец сказал имперский историк.

— Не без этого. Через несколько дней в игру включатся виканские копьеносцы. Тогда нас начнут теснить с двух сторон.

Они подходили к площади Империи.

— А что там делаете вы? — спросил Дюкр. — Какое задание Кольтен мог дать единственному боевому магу Седьмой армии?

— Создаю всевозможные обманные штучки. Занимаюсь этим дни напролет, пока голова не начинает раскалываться.

— Обманные штучки? В учебных сражениях?

— Представьте себе. Для усугубления трудностей. Поверьте, Дюкр, меня уже начинают проклинать.

— И кого же вы создаете? Драконов?

— Если бы их! Нет, господин историк, я создаю… малазанских беженцев. Сотнями. Кольтену мало тысячи чучел, торчащих повсюду. Он заставляет меня создавать не просто беженцев, а стадо упрямцев. То они бегут не в ту сторону, то отказываются покидать свои дома или волокут с собой мебель и прочие пожитки. Короче говоря, мои иллюзии творят больше хаоса, чем все остальные уловки виканцев. Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему на меня косо смотрят.

— А как там Сормо Энат? — спросил историк, ощутив внезапную сухость во рту.

— Вы про малолетнего колдуна? Что-то я давно его не видел.

Дюкр мысленно кивнул. Он угадал ответ Кульпа.

«Я знаю, где ты скрываешься, Сормо. Читаешь письмена на пустынных камнях. Пока Кольтен муштрует Седьмую армию, ты занимаешься совсем другими делами».

— Знаете, Кульп, можно тысячу раз умереть в учебном бою, и все это будет пустяком. В настоящем сражении погибают только один раз. Не жалейте солдат Седьмой, Кульп. Пусть ваши штучки выжмут из них все соки. Покажите Кольтену, на что способна Седьмая армия. Я советую вам этим же вечером поговорить с командирами взводов. Пусть завтра солдаты добьются невозможного. Я поговорю с Кольтеном, чтобы он дал им день отдыха. Поверьте, настоящих солдат он ценит.

— Почему вы в этом так уверены? — спросил боевой маг. «Потому что времени остается все меньше, а Кольтену нужны умелые, обученные воины».

— Покажите вашу выучку. Об остальном я позабочусь сам.

— Хорошо. Обещаю вам придумать новые каверзы.

Капрал Лист «погиб» в первые же минуты учебного сражения. Балт был предводителем толпы мародеров, бесчинствующей на главной улице разрушенного города. Он самолично влепил капралу ощутимую затрещину, после чего тот без сознания свалился в уличную пыль. Бывалый воин нагнулся, перекинул Листа через плечо и вынес с «поля боя».

Ухмыляясь, Балт поднялся к тому месту, откуда Кольтен с несколькими офицерами наблюдали за ходом учебного сражения. Там он остановился и молча опустил капрала возле ног наместника. Дюкр горестно вздохнул.

— Эй, лекарь! — крикнул Кольтен. — Займись парнем!

Подбежал один из армейских лекарей и опустился на корточки перед капралом.

Кольтен поискал глазами Дюкра.

— Что-то я не вижу никаких обещанных перемен, — сказал он имперскому историку.

— Сражение только началось, господин Кольтен.

Виканец хмыкнул и вновь повернулся к запыленным монастырским развалинам. Там сейчас было жарко и солдатам Седьмой армии, и виканцам. Появились настоящие раненые, хотя и не сильно. Кое у кого была сломана рука или нога.

Балт вертел в руках здоровенную дубину — «оружие» мародера.

— Рано делаешь выводы, Кольтен, — сказал он. — Сегодняшний бой отличается от прежних.

Пострадавших виканцев было заметно больше, чем солдат Седьмой армии, и с каждой минутой эта пропорция только увеличивалась. Малазанцам впервые удалось повернуть ход сражения в свою пользу.

Кольтен велел подать ему лошадь. Он прыгнул в седло, бросив Балту:

— Оставайся здесь, дядя. А где мои копьеносцы?

Наместник нетерпеливо дожидался появления четырех десятков всадников. Их боевые копья были обмотаны кусками кожи. Правда, от этого копья не становились менее опасными. Дюкр знал, что даже затупленным концом можно легко переломать кости.

Дождавшись копьеносцев, Кольтен повел их к развалинам. Балт сплюнул в пыль.

— Своевременно, — сказал он.

— Вы о чем? — спросил Дюкр.

— Седьмая наконец-то заслужила подкрепление. Кольтен целую неделю ждал, когда ваши малазанцы по-настоящему озвереют, и не торопился вводить копьеносцев в бой. А ваши только кисли. Кто ж им добавил такой прыти? Уж не ты ли? Тогда берегись, историк, не то Кольтен быстро сделает тебя капитаном.

— Мне лестно отнести это на свой счет, но здесь заслуга не моя, а Кульпа и взводных сержантов, — ответил Дюкр.

— Так им помогает Кульп? Тогда понятно, как они добились перевеса.

Имперский историк покачал головой.

— Кульп выполняет приказы Кольтена. Если вы ищете причину поражения виканцев, маг здесь ни при чем. Начнем с того, что Седьмая армия решила показать свою настоящую боевую злость.

— Допустим, — сощурил свои темные глазки Балт.

— Я слышал, как Кольтен назвал вас дядей.

— Назвал. Ну и что?

— Так вы и в самом деле его дядя?

— Кто? Я?

Дюкр прекратил расспросы. Он уже кое-что понимал в особенностях виканского юмора. Балту нужно было бы задать еще полдюжины подобных вопросов, чтобы наконец вытянуть из него ответ.

Из-за серой пелены появилось два десятка «беженцев». У них была странная, спотыкающаяся походка, ибо каждый сгибался под тяжестью непомерного груза: шкафа, комода, сундука с провизией, канделябров или старинных доспехов. Их с двух сторон окружали солдаты Седьмой армии. Они смеялись, кричали и колотили мечами по щитам.

Балт тоже усмехнулся.

— Когда увидишь Кульпа, историк, передай ему мои поздравления. Хорошо сработано.

— Думаю, Седьмая армия честно заработала день отдыха, — сказал Дюкр.

Виканец сдвинул свои жидкие брови.

— Всего за одну победу?

— Они должны прочувствовать вкус победы, господин Балт. Да и лекарям найдется дело: кое у кого раны нешуточные. Не заниматься же всем этим, когда настанут жаркие дни.

— А они настанут скоро. Правда, историк?

— Да, — кивнул Дюкр. — И Сормо Энат согласился бы со мной.

Балт опять плюнул в пыль.

— Мой племянник возвращается.

Кольтен и его копьеносцы служили прикрытием для солдат Седьмой армии. Многие из них тащили в руках или волокли за собой чучела беженцев. Все говорило о том, что Седьмая армия одержала сегодня полную победу.

— Никак я видел улыбку на лице Кольтена? — спросил Дюкр. — Совсем мимолетную, но, по-моему, я ее видел.

— Ты явно ошибся, — прорычал Балт.

Но Дюкр, уже знакомый с особенностями виканцев, уловил в его голосе шутливые нотки.

— Передай солдатам Седьмой армии, историк: они заслужили день отдыха.


Скрипач сидел в старом саду, окружавшем колодец и каменную полукруглую скамью. Сквозь густые ветви пробивались лишь редкие звезды. Луны не было. Сапер вскинул голову.

— Молодец, парень. Умеешь подкрадываться почти бесшумно.

Крокус постоял у него за спиной, затем тоже сел.

— Допустим, ты не ждал, что он так с тобой обойдется, — сказал Крокус.

— Ты считаешь, он поступил нечестно?

— Со стороны это выглядит так.

Скрипач не ответил. Из зарослей выпорхнула ризанская ящерица, привлеченная бабочками-плащовками, которые вились над колодцем. Прохладный ночной воздух отравляло зловоние помойной ямы по другую сторону стены.

— Апсалара переживает, — сказал Крокус.

Сапер покачал головой: «Она переживает!»

— Мы не пытали пленных, — сказал он.

— Апсалара ничего не помнит.

— Зато я помню, парень. Такие воспоминания из памяти не вытравишь.

— Но ведь она — просто девчонка из рыбачьей деревни.

— Большую часть времени — да. Только иногда…

Скрипач мотнул головой, не закончив фразу. Крокус вздохнул и заговорил о другом.

— Значит, это не было частью замысла? Калам по собственному выбору решил все переиграть? Да?

— Это называется голосом крови, парень. Не забывай: Калам родился и вырос в Семиградии. Ему захотелось встретиться с Шаик — пустынной ведьмой. Ее еще называют Рукой Дриджны.

— Ну вот, теперь ты принимаешь его сторону, — с тихим отчаянием произнес Крокус. — Совсем недавно ты почти обвинял Калама в предательстве.

Скрипач поморщился.

— Трудные сейчас времена, парень. Ласэна объявила нас предателями, но разве от этого мы перестали быть солдатами империи? Ласэна и империя — понятия разные.

— Что-то я не вижу особой разницы.

— Спроси нашу девчонку. Может, она тебе лучше растолкует.

— Но ведь вы с Каламом ждете восстания. Я так понял, оно вам даже на руку.

— Только это не значит, что мы собирались собственными руками поднять вихрь Дриджны. Калам хочет быть в гуще событий. Что ж, такой у него характер. Судьба неожиданно пошла ему навстречу. В книге Дриджны, если верить легендам, заключено сердце богини вихря. Чтобы началась Дриджна — как здесь называют Откровение, — книгу должна открыть пророчица Шаик. Только она, и никто другой. Калам сознает, что путешествие может стоить ему жизни, однако он готов передать Шаик эту проклятую книгу. Власть Ласэны шатается. Восстание в Семиградии нанесет ей ощутимый удар. Скажем Каламу спасибо за то, что он отправится к этой ведьме один и не потащит туда нас.

— Ну вот, ты опять его защищаешь. Вы же собирались убить Ласэну, а не влезать в здешние мятежи. Я до сих пор не понимаю, зачем мы приплыли в Семиградие.

Скрипач поднял глаза к звездам. Пустынные звезды, яркие и… кровожадные.

— В Анту ведут разные дороги. Нам нужно найти ту, по которой еще никто не ходил. Может, мы ее вообще не найдем, но мы будем искать. С Каламом или без него. Одному Клобуку известно, умно мы поступили или сглупили. Кто знает, парень: может, разделение путей окажется мудрейшим решением. Так у нас больше шансов, что хоть кто-то пройдет эту дорогу до самого конца.

— А если Калама убьют в пустыне? — огрызнулся Крокус. — Кто тогда станет палачом Ласэны? Ты? Храбрый сапер, один из «сжигателей мостов»! Я теперь не знаю, как тебе верить, Скрипач. Мы ведь хотели проводить Апсалару в ее родные края. Или уже и это отпало?

— Не дави на меня, парень, — холодно ответил ему Сапер. — Когда ты развлекался на даруджистанских улицах, лазая по чужим кошелькам, я попадал в такие переделки, что тебе и не снилось. Ты уже не настолько мал, чтобы твои слова простились, как детская болтовня.

На соседнем дереве зашевелились ветви, и оттуда высунулась мордочка Моби. Он висел на одной руке. В зубах у него билась пойманная ризанская ящерица. Поблескивая глазками, Моби принялся за свой ужин.

— Когда мы вернемся на Квон Тали, — продолжал Скрипач, — у нас будет столько сторонников, что ты не поверишь своим глазам. В жизни нет ни незаменимых, ни совершенно бесполезных. Нравится тебе, парень, или нет, но пора взрослеть.

— Напрасно ты считаешь меня безмозглым юнцом! Я чувствую: вам с Каламом ваш замысел важнее всего, и ты продумал запасной ход. Я говорю не про Быстрого Бена. Калам — умелый ассасин. Он сумеет расправиться с Ласэной. А если Калам не доберется до императрицы — тоже не беда. Есть другое орудие, служившее покровителю ассасинов, которого ты назвал Веревкой. Ты рассчитываешь, что в Апсаларе проснутся ее прежние страшные навыки. Она мечтает забыть о них, но ты не даешь. И сопровождать ее домой вы с Каламом вызвались не потому, что «задолжали» ей. Вам и тогда было все равно, найдет она своего отца или нет. Девчонка из рыбачьей деревни вам не нужна. Вам нужен хладнокровный, безотказный убийца.

Скрипач молча смотрел, как Моби аппетитно хрустел косточками ризанской ящерицы. Когда последний кусок скрылся в глотке крылатой обезьянки, сапер сказал:

— Я не лазаю в такие дебри. Я привык действовать по наитию.

— Хочешь сказать, тебе и в голову не приходило разбудить в Апсаларе убийцу?

— Мне? Нет.

— А Каламу?

Скрипач пожал плечами.

— Может, Быстрый Бен… Он мастак придумывать такие штучки.

— Я так и знал! — торжествующе воскликнул Крокус. — Не надо считать меня дураком.

— Клобук тебя накрой, парень! Никто и не считает тебя дураком.

— Учти, Скрипач, я не позволю, чтобы кто-то из вас толкнул Апсалару в ее прошлое.

Кивком головы сапер указал на Моби.

— А этот бхокарал — он действительно был духом-хранителем твоего дяди? Но если Мамот мертв, почему Моби никуда не исчез? Я хоть и не маг, однако знаю: такие твари магически связаны со своими хозяевами.

— Не знаю.

По тону его голоса Скрипач понял: Крокус догадался, куда он клонит.

— Мне, знаешь ли, тоже в голову не приходило раздумывать над особенностями Моби, — продолжал Крокус. — Возможно, он — просто домашняя зверюшка. Тебе же лучше, чтобы это так и было. Я уже сказал, что не позволю помыкать Апсаларой. Но если Моби и впрямь — дух-хранитель моего дяди, тебе придется иметь дело не только со мной.

— Я никуда не собираюсь толкать Апсалару. А тебе, Крокус, пора оставить детские замашки. Рано или поздно ты поймешь, что не можешь решать за Апсалару. Она поступит так, как решит сама, и тебя не спросит. Может, Веревка уже и не властен над нею. Но навыки, которые он укоренил в этой дочке рыбака, остались. Они вросли ей в кости.

Скрипач медленно повернулся к Крокусу.

— И что, если она вспомнит про них и решит пустить в ход?

— Это невозможно, — возразил Крокус, только прежней уверенности в его голосе уже не было.

Он махнул крылатой обезьянке, и Моби плюхнулся ему в руки.

— Как ты его назвал? Бхо… бхок…

— Бхокарал. Моби здесь тоже дома. Семиградие — родина этих тварей.

— Ну и ну!

— Идем-ка спать, парень. Завтра мы уезжаем.

— И Калам тоже.

— Да. Но наши пути не пересекутся.

Крокус побрел в дом. Моби цеплялся за него, как малый ребенок.

«Что-то мне никуда не хочется ехать», — подумал Скрипач.


Неподалеку от Караванных ворот была площадь, где собирались путники, покидавшие Эрлитан. Большинство отправлялось на юг по насыпной дороге, которая тянулась по берегу залива, повторяя все его очертания. При малазанцах эту дорогу замостили. Там было достаточно деревень и сторожевых постов. Дорога хорошо охранялась вплоть до самого последнего времени, когда наместник Эрлитана стянул все войска для охраны собственной персоны.

Из разговоров с торговцами и караванными стражниками Скрипач узнал, что после ухода войск разбойники не торопились показываться на дорогах. Нападать на караваны решались только самые отчаянные, но таких можно было пересчитать по пальцам. Тем не менее владельцы караванов не желали рисковать. Число наемной стражи возросло более чем вдвое.

Отправляясь на юг, троим малазанцам было бессмысленно выдавать себя за торговцев. На это требовались деньги; к тому же торговцы не могли ехать без товара. Оставалась другая возможность — нарядиться паломниками. Паломничество в каждом из Семи священных городов было самым почитаемым на континенте. Корни этой традиции уходили в далекое прошлое. Паломников уважали все; ни враждующие племена, ни разбойники не осмеливались посягнуть на их имущество и жизнь.

Скрипач сохранял обличье гралийца, играя роль стража и проводника у Крокуса и Апсалары. Они изображали пару новобрачных, решивших посетить священные города и заручиться благословением Семи небес. Считалось, что такое паломничество делает семейные узы по-настоящему крепкими и счастливыми. Скрипач выбрал себе норовистую лошадку гралийской породы, которая чуть ли не с первой минуты возненавидела седока. Для Крокуса и Апсалары были куплены чистопородные эрлитанские лошади. Помимо них для путешествия купили еще трех запасных лошадей и четырех мулов.

Калам уехал на рассвете, скупо простившись со Скрипачом и остальными. Накануне они с сапером крупно поспорили. Скрипач понимал: Каламу не терпится измазать Ласэну в крови семиградского мятежа. Однако мятеж был чреват непредсказуемыми последствиями и для империи, и для того, кто взойдет на ее трон. Давние соратники едва сдерживались, чтобы не сцепиться. На душе у Скрипача остался горький осадок. Он чувствовал себя обманутым.

Нет, они не просто вспылили и наговорили друг другу резкостей. Их пути разошлись. Пусть не сразу, но Скрипач это понял. Общего дела, связавшего и сдружившего их, больше не было. Никогда еще сапер не чувствовал себя таким одиноким и потерянным.

Их «паломнический караван» покидал Эрлитан одним из последних. Скрипач решил еще раз проверить упряжь на мулах. В это время послышался цокот копыт. На площадь въехал отряд из шести «красных мечей». Скрипач взглянул туда, где возле своих лошадей стояли Крокус и Апсалара. Поймав взгляд парня, он покачал головой и стал подтягивать ремни упряжи. Отряд разделился; каждый из «мечей» направился к одному из караванов. Усилием воли Скрипач заставил себя не оборачиваться. Он вел себя как настоящий гралиец, пускающийся в путь. Дорога случайностей не прощает, а потому надежность упряжи была ему важнее каких-то задир на конях.

— Эй, гралиец!

Скрипач сплюнул, как делали все гралийцы, встречаясь с «малазанскими шавками», затем медленно обернулся.

Всадник тоже знал, что означает этот плевок. Из щели забрала на Скрипача глядели злые черные глаза.

— Когда-нибудь «красные мечи» очистят окрестные холмы от гралийцев, — прошипел он, оскалив почерневшие зубы.

Скрипач лишь хмыкнул.

— Если ты имеешь что-то мне сказать, говори, всадник. Солнце уже высоко, а у нас впереди длинный путь.

— У меня к тебе всего один вопрос. Отвечай правду — твое вранье я сразу раскушу. Итак, видел ли ты человека, который ранним утром выехал отсюда на чалом жеребце?

— Никого я не видел, — ответил Скрипач. — Но как всякому путнику, я желаю ему благополучной дороги. И да хранят его Семь божеств на протяжении всех дней пути.

— Предупреждаю тебя, гралиец: твоя кровь не защитит тебя, — угрожающе произнес всадник. — Отвечай: ты был тут на рассвете?

Скрипач склонился над мулом.

— Ты только что сказал: один вопрос. За остальные, всадник, нужно платить.

Солдат плюнул Скрипачу под ноги, хлестнул лошадь и помчался догонять товарищей.

Сапер проводил его едва заметной улыбкой.

— Зачем они приезжали? — шепотом спросил подошедший Крокус.

Скрипач пожал плечами, будто и в самом деле ничего не знал.

— «Красные мечи» опять за кем-то охотятся. Но нам какое дело? Иди к своей лошади, парень. Скоро тронемся в путь.

— Они ищут Калама?

Скрипач разглядывал камни мостовой, блестевшие на солнце.

— Должно быть, «мечи» узнали, что священной книги в Арене больше нет. Значит, кто-то попытается передать ее Шаик. А про Калама они и не догадываются.

Крокус недоверчиво замотал головой.

— Позапрошлой ночью Калам с кем-то встречался.

— А-а, кто-то из его прежних связных. Кажется, задолжал Каламу.

— Вот тебе и причина, чтобы выдать Калама. Кому понравится напоминание о долгах?

Скрипач промолчал. Он похлопал мула по спине, подняв облачко пыли, затем направился к своей лошади. Едва только сапер взялся за поводья, гралийский жеребец оскалил зубы. Скрипач взял его под уздцы. Жеребец попытался было мотнуть головой, но не смог.

— Со мной такие трюки не пройдут. Хватит мне норов показывать, иначе пожалеешь, — сказал коню Скрипач.

Потом он взял поводья и влез в высокое седло.

Насыпная дорога начиналась сразу за Караванными воротами. Насыпь избавляла ее от подъемов и спусков, неизбежных на обычных дорогах. С западной стороны тянулись песчаные холмы, подступавшие к самому берегу залива. С востока, в лиге от дороги, вилась цепь Арифальских холмов. Их зубчатые вершины троим путникам предстояло созерцать еще достаточно долго — до самой реки Эб, что текла почти в сорока лигах от Эрлитана. На склонах Арифальских холмов обитали дикие и воинственные племена. Больше всего Скрипач опасался встречи с «соплеменниками» — гралийцами. Правда, в это время года они перегоняли стада коз в горы, где есть вода и пещеры, спасавшие от жгучего солнца.

Завидев двигавшийся впереди караван, путники пришпорили лошадей и обогнали его, чтобы не дышать дорожной пылью. Отъехав на достаточное расстояние, они сбавили скорость и двинулись медленным шагом. Становилось все жарче. Ближайшей целью была деревушка Салик, лежавшая в восьми лигах. Там они намеревались сделать остановку, чтобы подкрепиться и переждать наиболее жаркое время дня. Дальнейший их путь лежал к реке Троб.

Если все пойдет гладко, где-то через неделю они достигнут Гданисбана. По расчетам Скрипача, Калам к тому времени должен будет опередить их на два или даже три дня. За Гданисбаном лежал Панпотсун-одхан — громадное засушливое пространство с редким населением, сглаженными холмами, развалинами древних городов, ядовитыми змеями и кровососущими насекомыми. Но была опасность куда страшнее змей и скорпионов. Скрипач вспоминал услышанное в доме Кимлока.

«Слияние. Клянусь задними лапами Зимней волчицы, мне противна сама мысль о нем».

Скрипач вспомнил о подаренной стариком раковине. Предметы, наделенные магической силой, лучше с собой не таскать. Этого правила Скрипач придерживался всю жизнь. Кто знает, какую беду может накликать такой подарок. А что, если какой-нибудь странствующий учует раковину и захочет забрать ее себе? Скрипач поморщился. Раковина и три сверкающих черепа. Недурное сочетание!

Чем больше сапер думал о подаренной раковине, тем тревожнее становилось у него на душе. Нет, уж лучше он продаст подарок Кимлока какому-нибудь гданисбанскому торговцу. Дополнительные деньги никогда не помешают. Эта мысль успокоила Скрипача. Решено: в Гданисбане он расстанется с раковиной. Никто не отрицает силу странников духа, однако их сила — обоюдоострый меч. Таноанские жрецы, не раздумывая, умирали во имя мира. Хуже того — они жертвовали собственной честью. Кимлок навсегда опозорил свое имя. Нет, уж лучше рассчитывать на силу «морантских гостинцев», чем на магию таноанского жреца. «Огневушка» и без всякой магии разнесет в клочки любого странствующего.

К Скрипачу подъехал Крокус.

— О чем задумался? — спросил парень.

— Да так, о разных пустяках. А где твой бхокарал?

Крокус насупился.

— Не знаю. Наверное, Моби все-таки был обыкновенным домашним зверьком. Представляешь, вчера среди ночи исчез и не вернулся.

Тыльной стороной ладони Крокус вытер лицо, однако Скрипач успел заметить у него на щеках блестящие полоски, оставленные слезами.

— Может, это глупо, но когда Моби был рядом, мне казалось, что и Мамот где-то поблизости.

— Скучаешь по дяде? Крокус кивнул.

— Память надежнее зверюшек. Если ты помнишь о Мамо-те и продолжаешь его любить — значит, он и сейчас с тобой. А Моби… может, учуял сородича и сбежал. В здешних городах многие держат дома бхокаралов. Как-никак, забавные существа.

— Наверное, ты прав, Скрипач. Сколько себя помню, Мамот вечно корпел над свитками. Я привык считать его книжным червем. А оказалось, моя дядя — верховный жрец. Далеко не последний человек в Даруджистане. И кто бы мог подумать, что такая важная шишка, как Барук, — дядин друг? Я даже не успел свыкнуться с этой мыслью, а дяди уже не стало. Твои «сжигатели мостов» его убили…

— Не путай небеса с собачьим дерьмом, парень! Тот, кого мы убили, уже не был твоим дядей. Мы убили джагатского тирана.

— Знаю я все это, Скрипач. Тысячу раз слышал. Да, вы убили тирана и спасли Даруджистан.

— Что случилось, того не вернешь, Крокус. И ведь ты скучаешь по дяде не потому, что он был верховным жрецом. Ты скучаешь по человеку, который любил тебя и заботился, как умел. Думаю, Мамот сказал бы тебе то же самое.

— Неужели ты не понимаешь? Он обладал силой. Силой, Скрипач! И при этом занимал две жалкие комнаты в ветхом доме. А мог бы жить, как Барук, заседать в Городском совете. Чувствуешь разницу?

— Я чувствую, что вы с девчонкой опять чего-то не поделили. Или она погладила тебя против шерсти. Угадал?

Крокус бросил на него сердитый взгляд и поехал вперед. Вздохнув, Скрипач обернулся в сторону Апсалары, ехавшей чуть поодаль.

— И не лень вам цапаться на такой жаре?

Апсалара лишь сонно моргнула.

«Нянька я им, что ли? Или у меня других забот нет?» — подумал Скрипач, возвращаясь к мысли о продаже раковины.


Лихорадочно вращая метлой, Искарал Паст все дальше проталкивал ее в дымоход. Оттуда вылетали черные облачка, оседая на очаге и серой одежде верховного жреца.

— А дрова у тебя есть? — спросил Маппо.

Он сидел на каменном подиуме, служившем ему кроватью. Искарал остановился.

— Дрова? Ты думаешь, дрова лучше моей метлы?

— Они не лучше и не хуже, — ответил трелль. — Но без дров не зажжешь огня и не прогонишь холод.

— Ах, дрова? Как же я сразу не понял?.. Нет. Откуда здесь дрова? Зато полно навоза. Разжечь огонь? Прекрасная мысль. Сожги их так, чтобы все вокруг трещало! Неужели трелли отличаются сообразительностью? Что-то не припомню. О треллях у меня мало что есть. Если народ неграмотен, ему приходится довольствоваться упоминаниями в чужих летописях.

— Трелли достаточно грамотны, — возразил Маппо. — Во всяком случае, семь-восемь веков назад были таковыми.

— Надо пополнить мою библиотеку, хотя это крайне разорительно. Мне пришлось бы напустить теней на величайшие библиотеки мира и похитить оттуда книги и свитки.

Искарал Паст уселся на корточки перед очагом. Лицо его, перепачканное в саже, было весьма хмурым. Маппо кашлянул.

— А кого нужно сжечь, чтобы вокруг все трещало? — спросил трелль.

— Пауков, разумеется. Храм кишит пауками. Убивай их везде, где только заметишь. Слышишь, трелль? Возьми вон те ноги на толстой подошве, возьми руки из жесткой кожи. Перебей всех до единого. Понял?

Маппо кивнул и поплотнее закутался в меховую шкуру. Он лишь слегка вздрогнул, когда жесткая изнанка задела вспухшие раны на затылке. Опять приступ лихорадки, вызванной укусами, и не только ими. Трелль подозревал, что тут повинны и странные снадобья, которые накладывал на него молчаливый слуга Иска-рала. Раны, оставленные клыками и когтями диверов и странствующих, вызывали страшную болезнь. Чаще всего она вела к бредовым состояниям, умопомешательству и заканчивалась смертью. У оставшихся в живых едва ли не каждый месяц случались приступы ночного безумия, когда хотелось убивать всех, кто попадется под руку.

Искарал Паст считал, что Маппо избегнул подобной участи, но сам трелль не торопился делать выводы. Если два полнолуния подряд с ним ничего не случится, значит, верховный жрец оказался прав. Маппо не хотел даже мысленно представлять, как повел бы себя, если бы его обуяла жажда убивать. Давным-давно, во время битвы на Джагодхане, он намеренно вогнал себя в такое состояние. Чтобы одолеть врага, воины часто становились «добровольными безумцами». С тех пор воспоминания о зверствах, которые он сотворил, сопровождали его повсюду. Маппо знал, что от них ему не избавиться до конца жизни.

Если проклятая отрава все-таки осталась в нем, лучше лишить себя жизни, чем повторить тогдашний кошмар.

Искарал Паст тыкал метлой по все углы скромной кельи. Раньше здесь останавливались нищенствующие паломники. Теперь келья стала временным жилищем Маппо.

— Не жалей их, трелль, — приговаривал старик. — Убивай всех, кто кусается и жалит. Это священный предел Тени, и в нем должно быть чисто! Убивай всех, кто ползает и снует под ногами. Потом вас обоих внимательно проверят — нет ли на вашей коже или в складках одежды этих отвратительных насекомых. Незваные гости сюда не допускаются. Их ожидает лохань со щелоком. Но вас не будут мыть в щелоке, хотя мои подозрения остаются.

— Давно ли ты здесь, верховный жрец?

— Странное слово ты употребил — «давно». Нелепое и неуместное. Важны лишь сделанные дела и достигнутые цели. Время — приготовление и не более того. Каждый приготавливается столько, сколько нужно. Нужно признать, что приготовление начинается с самого рождения. Мы рождаемся, и нас погружают в тень, пеленают в священную двойственность, чтобы мы вбирали в себя сладостный нектар существования. Я живу ради приготовлений, трелль, и они близки к завершению.

— Где Икарий?

— Отдавая одну жизнь, взамен получаешь другую. Передай ему это. Он в библиотеке. Монахини оставили здесь жалкую кучку книг, В основном трактаты о том, как себя ублажать. Я убедился, что подобные сочинения лучше читать в постели. Все остальное собрано мной. Ужасающе мало, и это обстоятельство не перестает меня ошеломлять. Ты голоден?

Маппо вздрогнул. Болтовня верховного жреца действовала на него усыпляюще. На каждый заданный вопрос Искарал Паст отвечал монологом, вытягивавшим из Маппо силы и отбивавшим всякое желание спрашивать еще о чем-либо. Рядом с этом стариком ход времени и вправду становился бессмыслицей.

— Ты спросил, голоден ли я? Да.

— Слуга готовит еду.

— Он ее может принести в библиотеку?

Верховный жрец сдвинул брови.

— Вообще-то это опрокидывает весь этикет. Но если ты настаиваешь…

Трелль заставил себя встать.

— Где библиотека?

— Поверни направо, пройди тридцать четыре шага, потом опять поверни направо и пройди двенадцать шагов. Дальше войдешь в правую дверь и сделаешь тридцать пять шагов. Справа от тебя будет арка. Войдешь в нее и пройдешь одиннадцать шагов. Там ты в последний раз повернешь направо, пройдешь пятнадцать шагов и откроешь правую дверь.

Маппо очумело взирал на старика. Верховный жрец переминался с ноги на ногу.

— Есть и другой путь, — усмехнулся трелль. — Повернуть налево и пройти всего девятнадцать шагов.

— Вот-вот, — пробормотал Искарал.

Маппо подошел к двери.

— В таком случае я пойду коротким путем.

— Иди, если тебе это так нужно, — сердито бросил старик и погрузился в разглядывание своей почтенной метлы.


Этикет и в самом деле опрокидывался. Маппо это понял, едва переступив порог библиотеки, одновременно служащей… кухней. Икарий сидел в нескольких шагах от него, расположившись за массивным, заляпанным черными пятнами столом. Рядом, чуть ли не впритык, стоял слуга. Он сосредоточенно глядел внутрь котла, подвешенного над очагом. Голова слуги постоянно скрывалась в клубах пара. В руке у этого странного существа был деревянный черпак, которым он постоянно перемешивал содержимое котла.

— Будем надеяться, что твое варево еще и съедобное, — сказал слуге Маппо.

— Книги гниют, — произнес Икарий, разглядывая Маппо. — Никак выпутался?

— Да вроде того.

Продолжая разглядывать трелля, Икарий наморщил лоб.

— Насчет съедобности варева ты ошибся, друг мой. Это не суп. Слуга изволит стирать белье. Нечто более съедобное ты найдешь вон там.

Икарий указал на разделочный столик у стены и вновь склонился над осклизлыми страницами старинной книги.

— Просто поразительно!

— Если учесть, что эти монахини жили своим маленьким мирком, все вполне понятно. Меня удивляет, чему ты поражаешься, — сказал Маппо.

— Да я не про их книги, Маппо. Я про собрание Искарала. Я нашел здесь книги, о которых ходили лишь туманные слухи. А про такие, как эта, я вообще не слыхал. «Трактат по возделыванию растений на орошаемых землях, составленный в пятом тысячелетии Аракраля». Каково? Писавших было четверо, если не больше.

Маппо нагрузил поднос ломтями хлеба и сыра и вернулся к «библиотечному» столу. Стоя за спиной друга, он вглядывался в подробные рисунки и чертежи, изображенные на тонких пергаментных страницах. Пояснения к ним были написаны прихотливой вязью. Во рту трелля сделалось сухо.

— До сих пор не понимаю, что тут поразительного, — пробормотал он.

Икарий оторвался от книги.

— Поразительное… легкомыслие, что ли. Растрата ума, сил и времени на какие-то пустяшные темы. Ты только взгляни… «Распространение семян цветка пуриллии на островах архипелага Скар». Или как тебе это? «Болезни, коим подвержены белесые моллюски, обитающие в водах Лекорского залива». Уверен: этим книгам тысячи лет. Понимаешь — тысячи!

«Вот уж не думал, что ты способен понимать этот язык», — пронеслось в голове у Маппо.

Он сразу вспомнил, когда в последний раз видел такую вязь письмен. Как же давно это было. Треллю вспомнился полог густого леса на северной границе владений его племени. Тогда он был в числе небольшого отряда стражников, сопровождавших племенных старейшин на встречу. Для Маппо она оказалась судьбоносной…

С неба падал осенний дождь. Они сидели полукругом, обратив лица к северу, и следили за семью приближавшимися. Идущие были облачены в длинные плащи. Капюшоны скрывали лица. У каждого в руке был посох. Подойдя к старейшинам, фигуры в плащах остановились и замерли. Маппо изо всех сил старался подавить дрожь в теле. У посохов появились змеящиеся корни, а может — и не корни, но нечто вроде плюща, который оплетал стволы деревьев, высасывая из них жизнь. И вдруг он сообразил: извивы корней — это… письмена. Чья-то невидимая Рука неустанно выводила их, словно торопилась дописать все послание… А потом один из держащих посох откинул свой капюшон. То мгновение полностью изменило всю дальнейшую жизнь Маппо.

Трелль не позволил себе погрузиться в воспоминания. Ощущая дрожь (как и тогда!), Маппо сел, поставив рядом с собой поднос.

— Неужели тебе так интересны эти древности? — спросил он, стараясь ничем не выдать своего волнения.

— Захватывающе интересны, Маппо, — ответил Икарий. — Народ, оставивший эти книги, был необычайно богат. Язык очень похож на наречия нынешнего Семиградия, хотя кое в чем сложнее и полон иносказаний. Видишь этот знак? Он выдавлен на корешке каждой книги. Изогнутый посох. Я уже видел его когда-то. Не помню где, но видел.

— Говоришь, они были богаты?

Трелль всеми силами старался отвести разговор от опасной черты, за которой скрывалась пропасть.

— По-моему, они погрязли в мелочах. Наверное, потому от них ничего и не осталось, кроме чудом уцелевших книг. Сам подумай: варвары ломятся в крепостные ворота, а ученые мужи поглощены размышлениями о семенах, разносимых ветром. Вялость многолика, но она непременно поражает каждую расу, утратившую волю к жизни. Ты это знаешь не хуже меня. Когда раса становится вялой, она начинает гоняться за знаниями ради знаний, искать ответы на самые пустяшные вопросы. Расам в одинаковой степени грозит гибель как он невежества, так и от избытка знаний. Вспомни-ка «Глупость Гофоса». Проклятие Гофоса было в том, что он знал… все. Как опытный игрок, он предвидел развитие событий на много ходов вперед, и потому каждое его слово, каждая фраза несли яд увядания. Гофос сознавал и это. Как только его не разорвало?

— Тебе повезло больше, — язвительно заметил Икарий. — Твой мрачный взгляд на вещи тебя не погубил. Как бы там ни было, я получил зримые свидетельства о блистательном прошлом этих земель. Когда-то на просторах Рараку и Панпотсун-одхана кипела жизнь. Может, именно здесь и была колыбель человечества.

«Прекрати об этом думать, Икарий. Ты встаешь на опасный путь».

— Ты лучше скажи, чем эти сведения помогут нам? Икарий слегка помрачнел.

— Ты же знаешь, какую власть надо мной имеет ход времен. Летописи заменяют память. Люди пишут, и это меняет их язык.

Вспомни все мои механизмы. Они измеряют проходящие часы, дни, годы. Все движется по кругу, возвращаясь в исходную точку. Так и слова. Их можно запереть внутрь разума и потом воспроизвести с потрясающей точностью. Мне сдается: будь я неграмотным, я бы обладал более цепкой памятью. Он вздохнул и заставил себя улыбнуться.

— Тогда бы и я сам был проходящим временем, Маппо.

Трелль постучал морщинистым пальцем по страницам открытой книги.

— Наверное, сочинители этого трактата разделили бы твои мысли. Мои заботы более насущны.

— И что же тебя заботит? — с заметным удивлением спросил полуджагат.

— Прежде всего эта башня. Я никогда не был приверженцем Верховного Дома Тени. Гнездо ассасинов, рассадник всяких пакостей. Иллюзии, обман, предательство. Искарал Паст хочет замаскировать все это под безобидные чудачества, но меня не проведешь. Он ждал нас. Он предвидел, что втянет нас в свои замыслы. Нам опасно здесь оставаться.

— Как же так, Маппо? — растерянно спросил Икарий. — Как раз здесь я и рассчитывал достичь своих целей.

— Я боялся услышать от тебя эти слова. Ты ведь до сих пор мне ничего толком не объяснил.

— Не могу, друг мой. Пока не могу. Сейчас это лишь догадки, предположения, и только. Объяснения требуют большей уверенности. Ты можешь потерпеть?

Перед мысленным взором Маппо встало другое лицо — не джагата, а человеческое, худое и бледное. Капли дождя стекали по впалым щекам. Холодные серые глаза обвели круг старейшин, потом переместились дальше и встретились с глазами Маппо.

— Вы знаете нас? — хрипло спросил сероглазый.

Один из старейшин кивнул.

— Вас называют безымянными.

— Ты прав, — ответил сероглазый, продолжая глядеть на Маппо. — Безымянные измеряют жизнь не годами, а веками.

— Избранный воин, — обратился он к Маппо, — что может научить тебя терпению?

Воспоминание погасло. Маппо выдавил из себя улыбку, обнажив блестящие клыки.

— Я только и делаю, что терплю. Но Искаралу Пасту я все равно не доверяю.

Слуга голыми руками начал вытаскивать из кипящего котла обжигающие комки белья. Трелль внимательно смотрел на его руки. Одна из них была розовой и нежной, словно принадлежала молодому парню; другая соответствовала человеку зрелому: загорелая, мускулистая, густо покрытая волосами.

— Эй, слуга! — позвал Маппо.

Тот даже не обернулся.

— Ты что, глухой? Или еще и немой? Эти вопросы тоже остались без ответа.

— По-моему, это хозяин сделал его глухим к нашим вопросам, — сказал Икарий. — Не желаешь ли побродить по храму, Маппо? Но помни: любая тень запомнит наши слова, и они эхом отзовутся в ушах верховного жреца.

Трелль шумно встал.

— Мне наплевать, если старик узнает о моем к нему недоверии.

— Он уже знает о нас больше, чем мы о нем, — сказал Икарий и тоже встал.

Они ушли. Слуга продолжал выкручивать белье. Жилы его рук напряглись, словно он ворочал камни, а на лице плясала дикая улыбка.

ГЛАВА 4

В Семиградии дорожная пыль — и та с глазами.

Дебральская поговорка

Эти были последними, кого удалось откопать. Запыленные, провонявшие потом каторжники стояли молча, окружив их тела. Над входом в штольню висело сизоватое облако. Оно висело уже несколько часов подряд, с тех самых пор, как на Глубоком руднике завалило один из дальних участков. Бенет сразу же послал туда самых сильных и выносливых каторжников. Те работали, как демоны, и сумели откопать тридцать с лишним человек. Мертвых.

Фелисина вместе с другими каторжниками стояла на пятачке для отдыха и безучастно смотрела на мертвецов. Живые ожидали, когда подвезут воду. Зной пробрался и под землю, наполнив штольни горячим удушливым воздухом. Число обмороков росло с каждым часом.

А по другую сторону Геборий неспешно тянул плуг, бороздя иссохшую пашню. Он работал здесь вторую неделю. На поверхности всегда дышится легче, чем в самой просторной штольне. Да и плуг заметно отличался от тяжелогруженой повозки. Перемены благотворно сказались на здоровье историка. Бенет распорядился, чтобы Геборию давали лимоны, что тоже прибавило ему сил.

Если бы Фелисина тогда не похлопотала за него, сейчас тело Гебория лежало бы под землей, раздавленное известковыми глыбами. По сути, она спасла ему жизнь. Но мысль об этом не доставляла ей никакой радости; теперь они с Геборием почти не разговаривали. Вечера Фелисина обычно проводила в заведении Булы. Там она затуманивала голову дурхангом и потом еле добиралась до своей лачуги. Она много спала, однако сон не приносил отдыха. Работа в Закавыках слила все дни в одну бесцветную полосу. Даже Бенет сетовал, что Фелисина превратилась в куль с соломой.

Скрипя колесами и добавляя пыли, к пятачку подъехали телеги водовозов. Фелисина продолжала наблюдать за каторжниками, укладывавшими в ряд изуродованные тела погибших. Для «труповозки» этот день был особо «урожайным». Где-то глубоко внутри шевельнулись остатки сострадания к жертвам обвала. Но сострадание требовало сил, а их у Фелисины не было. Сил не хватало даже на то, чтобы повернуть шею и отвести глаза от мертвецов.

Из всех чувств у нее осталась только похоть. Фелисина желала отдавать свое тело, и это желание делалось все сильнее. Она искала Бенета, особенно когда он был пьян. В такие моменты «король Макушки» щедро предлагал Фелисину своим приятелям, Буле и другим женщинам.

— Ты одеревенела, девочка, — как-то сказал ей Геборий. — Потому ты и стараешься распалить себя чувствами. Скоро даже боль будет доставлять тебе удовольствие. Но ты ищешь не в тех местах.

Не в тех местах. А что он вообще знал о «тех» и «не тех» местах? Дальний участок Глубокого рудника явно был «не тем» местом. И Последний путь, куда сваливали мертвые тела, — тоже. И где он здесь видел хотя бы одно «то» место?

Фелисина была готова перебраться к Бенету, всячески подчеркивая, что это ее выбор. Конечно не завтра. Через несколько дней. На следующей неделе. Вскоре. Неопределенностью даты она желала подчеркнуть свою независимость… Независимость? Кто здесь независим, если уж на то пошло?

— Девушка, постой.

Фелисина подняла голову. Перед ней стоял молодой малазанский стражник. Помнится, он еще о чем-то предостерегал Бенета. А когда это было? Давно.

— Ты нашла окончание высказывания? — улыбаясь, спросил солдат.

— Что?

— Я говорю о высказывании Келланведа. Неужели не помнишь? — Стражник внимательно глядел на нее и уже не улыбался. — Я предложил, чтобы ты поискала кого-нибудь, кто помнит окончание слов покойного императора.

— Не знаю, о чем ты толкуешь.

На большом и указательном пальце его правой руки были мозоли. Они были у всех, кому приходилось сжимать рукоятку меча. Этими мозолистыми пальцами солдат приподнял ей подбородок, чтобы лучше видеть лицо. Фелисина поморщилась, щурясь от солнечного света.

— Дурханг, — прошептал стражник. — Я видел тебя каких-то две недели назад, и за это время ты постарела на десять лет. Слышишь? Дурханг съедает твою молодость.

— Попроси Бенета, — промямлила Фелисина, высвобождаясь из его пальцев.

— О чем?

— Чтобы пустил меня к тебе в постель. Он согласится, но только если пьян. А сегодня вечером он напьется, поминая погибших. Сильно напьется. И отдаст меня тебе, если попросишь.

Стражник отпрянул.

— Где Геборий?

— Геборий? На пашне.

Фелисина хотела спросить, почему ему нужен этот старик, а не она, но вопрос куда-то уплыл. Странный парень. Он мог бы затащить ее к себе в постель. Теперь ей даже нравились мозолистые руки.


Отправляясь к капитану Саварку, Бенет решил взять с собой Фелисину. Она лишь потом догадалась: Бенет собирался о чем-то договариваться с капитаном, а ее предлагал в качестве взятки.

Они шли мимо заведения Булы, направляясь к Крысиной площади. Несколько досинских стражников, стоящих у входа, провожали их скучающими взглядами.

— Не горбись, девчонка, — проворчал Бенет, беря ее за руку. — И перестань шаркать ногами. Тебе же это нравится. Вечно хочешь, и все больше и больше.

В его тоне сквозило недовольство. Бенет перестал ей что-либо обещать. А ведь совсем недавно он хрипло шептал ей: «Я сделаю тебя своей королевой. Перебирайся ко мне. Нам будет хорошо вдвоем». Обещания кончились. Фелисину это не особо расстроило: она никогда до конца не верила Бенету. Издали башня Саварка напоминала стершийся зуб. Ее тяжелые, грубо обтесанные плиты покрывали следы сажи. Ничего удивительного: дымное марево было постоянным спутником Макушки. У входа стоял караульный, лениво вертя в руках копье.

— Бывает же! — произнес он, заметив подходящих Бенета и Фелисину.

— Ты о чем? — не понял Бенет.

— Об утреннем обвале, разумеется.

— Если бы Саварк прислал подмогу, кое-кого мы бы спасли, — сказал Бенет.

— Значит, все уже были холодненькими? Слушай, ты никак жаловаться явился? Капитан и так сидит мрачнее тучи.

Глаза караульного скользнули по Фелисине.

— Ну, если ты с подарком — это другое дело. — Караульный распахнул тяжелую дверь. — Он у себя.

Бенет что-то пробурчал себе под нос и втащил Фелисину внутрь.

Первый этаж занимал арсенал. Оружейные стойки были отгорожены цепями, закрытыми на внушительные замки. Возле одной стены притулился столик с остатками трапезы стражников и три колченогих стула. На верхние этажи вела железная винтовая лестница.

Кабинет Саварка занимал второй этаж. Капитан сидел за письменным столом. Фелисине показалось, будто стол сколочен из обломков дерева, выброшенных на морской берег. Таким же было и кресло, устланное шкурой. Перед Саварком лежала толстая книга в кожаном переплете — реестр каторжников. Заслышав шаги, капитан отложил перо и привалился к спинке кресла.

Фелисина еще ни разу не видела этого человека. Бенет рассказывал ей, что Саварк редко показывается на людях. Капитан был бледнолицым, худощавым и жилистым. Вопреки нынешней моде, он носил бороду, смазывая ее завитки благовонным маслом. Волосы он предпочитал стричь коротко. Широкие губы, окаймленные глубокими морщинами, были плотно сомкнуты. Водянистые зеленые глаза прищурились и вопросительно остановились на Бенете. Присутствия Фелисины капитан словно не замечал.

Бенет указал ей на стул возле стены, а сам уселся на другой.

— Дрянные слухи, Саварк. Хочешь о них узнать?

— И сколько мне это будет стоить? — негромко спросил капитан.

— Нисколько. Я тебе просто их расскажу.

— Давай, рассказывай.

— Досинские стражники вовсю горланили об этом у Булы. Говорили, что скоро начнется вихрь Дриджны.

Саварк поморщился.

— Опять эта чушь. Я не удивляюсь, что ты рассказываешь мне о ней бесплатно. За такое не платят, Бенет.

— Поначалу я тоже так подумал, но…

— Хватит об этом. Что у тебя еще?

Бенет покосился на реестр каторжников.

— Вижу, помечал тех, кто погиб утром. И как, нашел имя, которое искал?

— Я не искал никаких имен, Бенет. Иногда меня забавляют твои домыслы. Но сейчас я уже начинаю терять терпение.

— Среди погибших были четверо магов…

— Довольно! — оборвал его Саварк. — Я хочу знать, зачем ты пришел?

Бенет пожал плечами, будто отбрасывая все свои догадки, которыми намеревался поделиться с капитаном.

— Это тебе подарок, — сказал «король» Макушки, кивнув в сторону Фелисины. — Совсем молоденькая. Страстная, но покладистая. Противиться не станет. Будет делать все, что пожелаешь.

Капитан хмурился и молчал.

— А за это я прошу ответить всего на один вопрос, — продолжал Бенет. — Утром арестовали каторжника Бодэна. За что?

Фелисина вздрогнула. Бодэн? Она встряхнула головой, прогоняя оцепенение, постоянно владевшее ею. Бодэн арестован? Наверное, это важно, если Бенет пришел сюда спросить о нем.

— Его задержали на улице Плетей — шатался в неположенное время. Он сумел вырваться, но мои ребята запомнили его и утром арестовали.

Наконец Саварк удостоил своим взглядом Фелисину.

— Как ты сказал? Совсем молоденькая? И сколько ей, по-твоему? Восемнадцать или девятнадцать? Похоже, ты стареешь, Бенет, если уже такие девки для тебя — «совсем молоденькие».

Глаза капитана ощупывали Фелисину. Обычно мужские взгляды возбуждали ее, но сейчас ей почему-то было противно, и она изо всех сил подавляла дрожь.

— Саварк, ей всего пятнадцать. Но девочка умелая. Ее пригнали к нам всего две партии назад.

Капитан вперился в нее взглядом. Фелисина побледнела, не зная, чего ожидать.

Бенет поспешно вскочил.

— Хорошо, капитан. Не хочешь ее — я приведу других. С последней партией пригнали двух хорошеньких девчонок.

Он подошел к Фелисине и сдернул ее со стула.

— Они тебе понравятся, капитан. Через час будут здесь.

— Слушай, Бенет, а почему тебя так волнует этот Бодэн? Он что, работал на тебя?

— Что ты, Саварк! Нет, он не из моих людей. Просто его недавно поставили в мой отсек. Там такие нужны. Вот я и хотел спросить: его отпустят к завтрашнему утру или мне искать другого?

— Ищи другого, Бенет.

«Здесь никто никому не доверяет».

Эта мысль ненадолго всколыхнула одурманенное сознание Фелисины. Она шумно втянула в себя воздух.

«Вокруг что-то происходит. Нужно внимательно слушать. Слушать».

— Ну что ж, капитан, значит, так тому и быть, — разочарованно протянул Бенет. — Буду искать другого. Счастливо оставаться, капитан.

Бенет толкнул ее вниз по лестнице, затем выволок наружу. Караульный отпустил какую-то грубую шутку, но Бенет даже не обернулся. Тяжело дыша, он втащил Фелисину в ближайший закоулок и развернул лицом к себе.

— Ты как себя вела, девка? — хрипло спросил он. — А ну, собирай остатки мозгов! Отвечай, почему ты там головой дергала и плечиками ерзала, когда услыхала про Бодэна? Кто он тебе? Может, отец? Говори!

— Он… никто.

Тыльная сторона ладони, ударившей Фелисину по лицу, была тверже камня. Из глаз посыпались искры. Фелисину зашатало. Она повалилась в кучу гниющих отбросов. Лежа ничком, Фелисина отупело смотрела на лужицу собственной крови.

Бенет рывком поставил ее на ноги и прислонил к дощатому забору.

— А ну-ка, девка, назови мне свое полное имя! Живо!

— Фелисина, — пробормотала она. — Другого нет.

Бенет взревел и снова замахнулся.

— Клянусь тебе, Бенет! Я знаю только это имя. У меня не было родителей. Я — подкидыш.

Он недоверчиво поглядел на нее.

— Как ты сказала?

— Подкидыш. Меня нашли вблизи монастыря Фенира на Малазанском острове. Ты же знаешь, потом начались гонения на приверженцев Фенира, и Геборий…

— Что ты врешь, тварь? Ваш корабль приплыл из Анты. За кого ты меня принимаешь? Ты — высокородная сука!

— Нет! Монахи просто заботились обо мне. Поверь мне, Бенет. Я не вру. Может, это Бодэн наврал про меня, чтобы спасти свою шкуру?

— Что ты мне зубы заговариваешь? Корабль приплыл из Анты. Ты никогда не была на Малазанском острове… Сейчас проверим. Твой монастырь — он возле какого города находился?

— Возле Джакаты. На острове только два города — Джаката и Малаз. В Малаз меня посылали всего на одно лето. Учиться. Я готовилась стать жрицей. Прошу тебя, Бенет, спроси Гебория. Он подтвердит.

— А ну-ка, скажи, как называется самая бедная часть Малаза?

— Самая бедная?

— Говори! — зарычал Бенет.

— Я не знаю. Храм Фенира находится неподалеку от гавани. Может, она и есть самая бедная? И еще я помню какие-то трущобные предместья на Джакатской дороге. Бенет, я же была там совсем недолго! Я и Джакату почти не видела — нам не позволялось выходить в город… Прошу тебя, Бенет! Почему ты на меня рассердился? Я же делала все, что ты велел. Я ложилась с твоими друзьями, позволяла тебе торговать мною. Я была для тебя выгодным товаром…

Бенет ударил ее снова. Ему больше не требовались ее ответы. «Короля» Макушки уже не интересовало, лжет она или говорит правду. Саварк унизил его на глазах этой девки, и теперь вся ярость и вся досада достались Фелисине. Он бил ее молча и сосредоточенно. После первого же удара Фелисина упала и сжалась в комок. Прохладная пыль казалась ей целительным бальзамом, помогавшим справляться с болью. Фелисина пыталась сосредоточиться на дыхании. Превозмогая боль, она делала вдох, потом медленно, как можно медленнее, выдыхала. Пока воздух покидал ее легкие, боль притуплялась.

Постепенно она сообразила, что Бенет ее уже не бьет. Возможно, он ударил ее всего несколько раз, а потом ушел. Она лежала одна. Над головой темнело сумеречное небо. Где-то вдали слышались голоса и потом стихали.

Когда Фелисина очнулась, было совсем темно. Должно быть, она потеряла сознание, пытаясь доползти до конца закоулка. В двух десятках шагов чадили факелы, освещавшие Работную дорогу. По дороге двигались какие-то люди. Фелисина так и не разобрала, кто именно — каторжники или солдаты. Их крики пробивались сквозь нескончаемый звон в ее ушах. Воздух отвратительно пах дымом. Фелисина решила ползти дальше, однако вновь потеряла сознание.

В следующий раз ее разбудила прохладная мокрая тряпка, лежавшая на лбу. Фелисина открыла глаза. Над ней склонился Геборий. Историк внимательно разглядывал ее зрачки.

— Девочка, ты меня слышишь? — спросил Геборий.

У Фелисины болела челюсть; спекшаяся кровь мешала разлепить губы. Она кивнула и только сейчас увидела, что лежит на своей койке.

— Я сейчас смажу тебе губы. Постарайся держать рот открытым. А потом дам воды.

Фелисина опять кивнула. Кое-как зажав левой культей тряпку, Геборий смочил ее маслом и принялся протирать окровавленные губы Фелисины. Попутно он рассказывал ей о последних событиях.

— Ну и ночка вчера была. Бодэн сбежал из тюрьмы, а чтобы отвлечь от себя внимание — поджег несколько домов. Он прячется где-то в пределах Макушки. Больше негде. На Жу-чихе сразу выставили кордон. Солдаты следят за Утопкой на случай, если Бодэн вдруг попытается бежать через озеро и преодолеть стену. Пока оттуда никаких новостей. Саварк пообещал награду тому, кто возьмет Бодэна живьем. Наш герой убил троих его стражников, но, думаю, дело не только в этом. А ты как считаешь?

Фелисина молчала.

— Когда Бенет утром сказал, что ты пропала, меня это сразу насторожило. Я едва дождался полудня и стал донимать его расспросами. По его словам, он в последний раз видел тебя вчера вечером у Булы. Еще он сказал, что прогнал тебя, поскольку ты уже никуда не годишься и дым дурханга заменяет тебе воздух. А этот подлец забыл, кто пристрастил тебя к зелью? Пока он говорил, я смотрел на его пальцы. И знаешь, что я заметил? Следы зубов! Значит, Бенет кого-то бил, и обороняющийся его укусил. Я ушел от него и стал думать, где тебя искать. Прополку я кончил еще утром. Никто за мной не следил. И я решил пройтись по закоулкам Макушки. Честно говоря, уже не думал, что найду тебя живой.

Фелисина оттолкнула его руку. Она с трудом открыла рот. Смазанные губы саднили. Морщась от боли, она едва выговорила:

— Бенет…

Геборий сердито посмотрел на нее.

— Чего тебе от него нужно?

— Передай ему… от меня… скажи… я прошу… прощения.

Историк медленно отодвинулся от нее.

— Пусть он… меня… не прогоняет… Скажи ему… Пожалуйста.

Геборий встал.

— Тебе надо отдохнуть, — каким-то не своим голосом произнес он и исчез из ее поля зрения.

— Дай воды, — простонала Фелисина.

— Дам, когда поспишь.

— Не могу… спать.

— Почему?

— Не засну… без трубки. Не засну.

Старик опять склонился над нею.

— У тебя поранены легкие. И несколько ребер сломано. Какая трубка? Чай с дурхангом сгодится?

— Сделай покрепче.

Она закрыла глаза и слушала, как Геборий наливает воду.

— Хорошую сказку ты придумала, девочка, — сказал Геборий. — Подкидыш! Тебе повезло, что я почти сразу тебя нашел. Думаю, теперь Бенет тебе поверит.

— А зачем… ты мне… все это… рассказываешь?

— Да, наверное, затем, чтобы тебя успокоить.

Зажав культями миску с растворенным зельем, Геборий поднес ее к губам Фелисины.

— Может, он простит тебя и снова возьмет под свое крылышко.

— Я… я не понимаю тебя, Геборий.

Он смотрел, как Фелисина жадно пьет настой дурханга.

— Конечно не понимаешь, — тихо произнес старик.


Песчаная буря накрыла западные склоны Эстарских холмов и теперь с завыванием неслась к береговой дороге. Полуостров почти не знал песчаных бурь, но уж если они налетали, то успевали наделать немало бед. Калам это знал. Сейчас ему нужно было поскорее съехать с дороги. Местами она слишком близко подходила к прибрежным скалам, а они могли не выдержать напора ветра и обрушиться.

Калам свернул с насыпи, направив коня в западину. Мускулистому, норовистому животному это очень не понравилось.

— Можно подумать, что ты разгуливал только по дворцовому саду, — проворчал ассасин.

Конь упирался; его ноги тонули в горячем песке. Он дергал шеей, мотал головой, однако всадник был неумолим.

В полутора лигах от этого места, на берегу речки, которая летом обычно полностью высыхала, стояла Ладронская крепость. Каламу очень не хотелось там появляться. Весь гарнизон крепости состоял из малазанцев. Калам рассчитывал объехать крепость стороной, а затем вернуться на дорогу и ехать дальше на юг. Проклятая буря спутала ему все расчеты.

Охристая завеса поглотила холмы. Вокруг заметно потемнело. Вместе с Каламом от бури стремительно убегали ризанские ящерицы. Ассасин пришпорил коня, пустив его галопом.

Теперь от кромки бури их отделяла какая-то сотня шагов. Ветер закружил столб песка и понес прямо на Калама. Хуже всего, что вместе с песчаными струями в вихрь попадали довольно увесистые камни. Рев ветра становился все оглушительнее. До столкновения с вихрем оставалась пара минут.

На охристом облаке Калам заметил серое пятно. Он резко натянул поводья, сбив жеребца с галопа. Конь недовольно заржал и остановился.

— Еще спасибо мне скажешь, — проворчал Калам. Серое пятно было не чем иным, как скоплением чиггеров — пустынных блох. Если кто и любил песчаные бури — так только они. Ветер подхватывал этих кровожадных тварей и нес туда, где могла оказаться добыча. Самое скверное, что вблизи чиггеры были почти прозрачными и заметить их удавалось только на расстоянии.

Серое пятно понеслось дальше. Калам с конем остались, застигнутые вихрем.

Жеребец перебирал ногами, силясь удержаться на месте. Вокруг господствовал только один цвет — пыльно-охристый цвет песчаной бури. Калам что есть силы натягивал поводья, не позволяя коню становиться на дыбы. Но и задерживаться на одном месте тоже было опасно. Пустынные племена, изучившие нрав песчаных бурь, знали: безопаснее всего медленно двигаться вместе с бурей. Калам опустил капюшон и обмотал лицо шарфом, оставив лишь узкую щель для глаз. Ассасин припал к конской шее и протянул руку, защищая левый глаз жеребца от песка и камней. Потом он тронул поводья.

Калам не знал, сколько времени они двигались почти вслепую, окруженные стеной летящего песка. Вдруг конь зафыркал и встал на дыбы. Под копытами хрустело и трещало, будто жеребец ступал по сухому хворосту. Но это был не хворост. Калам глянул вниз. Так и есть — человеческие кости. Целое кладбище, взрытое песчаной бурей. Калам, как мог, успокаивал фырчащего коня. Их по-прежнему окружала охристая стена. Что ж, надо ехать дальше. Вид раскиданных костей и черепов удручающе действовал и на Калама.

Ассасин не ожидал, что их вынесет на прибрежную дорогу. Впереди проступили силуэты сторожевых домиков. Калам помнил, что они стояли по обе стороны въезда на мост… Мост исчез. А где же деревушка? Она, помнится, находилась справа. Неужели буря смела и ее?

Оба сторожевых домика были пусты. Издали они казались глазницами огромного черепа.


Выйдя из приземистой конюшни, где он оставил жеребца, Калам направился в крепость. Ветер не унимался. Переставляя одеревеневшие ноги, Калам добрался до будки у крепостной двери и зашел в нее. Внутри было непривычно тихо. Ветер намел песка по углам, однако пыльный воздух не сотрясался от его порывов. Каменная скамья пустовала. Караульные отсиживались за крепостными стенами.

Калам несколько раз ударил по массивной двери. Открывать ему не торопились. Наконец с другой стороны лязгнул засов. Дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял одноглазый старик; судя по одеянию — местный повар.

— Ну, входи, раз ветер принес, — проворчал он, впуская Калама.

Ассасин попал в достаточно просторное квадратное помещение. Все лица сразу же обернулись в его сторону. В дальнем конце громоздкого стола, тянущегося во всю длину зала, сидело четверо малазанских солдат. Вид у них был недовольный и даже сердитый. Перед ними, утопая в лужицах вина, стояли три кувшина. На некотором расстоянии от малазанцев сидела тощая женщина с впалыми глазами. Бледность своего лица она восполняла румянами, отчего напоминала раскрашенную куклу. Рядом сидел эрлитанский торговец — вероятно, ее муж.

Калам поклонился присутствующим, затем прошел к столу. Появился слуга, по возрасту — почти ровесник повара. В руках у него были кувшин и чаша. Слуга ждал, пока Калам выберет себе место. Ассасин расположился напротив супружеской пары. Слуга налил ему вина и отошел.

Торговец приветливо улыбнулся. Его зубы имели характерный оттенок, вызванный употреблением дурханга.

— С севера едешь? — осведомился он.

Вино оказалось приторно-сладким настоем из местных трав. Калам поморщился и отодвинул от себя чашу.

— А эль здесь водится? — спросил он.

Торговец кивнул.

— Конечно. Даже охлажденный. Но, увы, за него нужно платить. Вино же наши любезные хозяева предлагают даром.

— Кто будет пить такую дрянь за деньги? — вполголоса пробормотал ассасин.

Он махнул рукой, подзывая слугу.

— Принеси-ка, любезный, кружку настоящего эля.

— Один «щербатый», — назвал цену слуга.

— Грабеж какой-то, но моя жажда заставляет закрыть на это глаза.

Достав монету, Калам бросил ее на стол.

— Скажи, а деревню, часом, не снесло в море? — спросил торговец. — И в каком состоянии мост?

Жена торговца держала в руках бархатный мешочек. Встретившись глазами с Каламом, женщина слегка подмигнула ему.

— Беркру, дорогой, ну что ты пристал к путнику? Он едва пробился сюда сквозь бурю.

Один из малазанцев поднял голову.

— В такую погоду только и скрываться. Правда, приятель? Или ты отбился от каравана? Что-то не похоже. Скорее, сбежал из эрлитанского гарнизона. А может, ты баламутишь народ россказнями про Дриджну? Теперь явился сюда и думаешь, что малазанцы окажут тебе радушный прием?

Калам обвел глазами всех четверых. Все они с нескрываемой враждебностью глядели на него. Оскорбивший его был в чине сержанта. Сержант явно ждал ответа Калама и уже заранее не верил никаким объяснениям. Что дальше? Его схватят, и не потому, что эти четверо бдительно несут службу. Скуки ради. Так у них появится развлечение на целый вечер.

Он мог бы справиться со всеми, но к чему напрасно проливать кровь? Калам медленно поднялся из-за стола.

— Сержант, пойдем поговорим. Наедине.

Сержант скорчил гримасу.

— Чтобы ты перерезал мне глотку?

— Никак ты принимаешь меня за разбойника? — удивился Калам. — Или боишься? Странно. На тебе кольчуга, ты вооружен мечом. Рядом — трое твоих товарищей. А я предлагаю всего-навсего переброситься парой слов.

Сержант тоже встал.

— Да я один с тобой справлюсь, — угрюмо бросил он.

С этими словами сержант направился в дальний угол. Калам пошел за ним. Приблизившись к сержанту, ассасин расстегнул телабу, извлек небольшой медальон и показал задиристому вояке.

— Тебе знакома эта картинка? — негромко спросил Калам. Сержант боязливо нагнулся, чтобы получше разглядеть знак, выгравированный на плоской поверхности медальона. Раскрасневшееся лицо мгновенно побледнело.

— Командир «Когтя», — прошептал сержант.

— Надеюсь, я больше не услышу от тебя вопросов и упреков, — усмехнулся Калам. — О том, что увидел, остальным ни слова. По крайней мере, пока я здесь. Понял?

Сержант торопливо кивнул.

— Прошу прощения, господин, — прошептал он.

Калам снисходительно улыбнулся.

— Понимаю твое состояние. Нас обоих занесло в такие места, что и Клобуку не пожелаешь. Сегодня ты ошибся, но бдительность терять ни в коем случае нельзя. Ваш командир понимает, что происходит вокруг? Или тоже отмахивается, как многие?

— Он понимает, господин.

— В таком случае тебе и твоим ребятам повезло, — сказал Калам.

— Так точно.

— Тогда возвращаемся за стол.

Пока они шли к столу, сержант перехватил вопросительные взгляды солдат и покачал головой.

Калам уселся и с наслаждением отхлебнул эля. Жена торговца как будто дожидалась его возвращения. Она стала развязывать свой мешочек.

— Здешние солдаты попросили меня погадать об их будущем, — сказала женщина, извлекая колоду Драконов.

Она держала карты обеими руками, продолжая глядеть на ассасина.

— А ты, путник? Хочешь узнать свое будущее? Карты скажут, кто из богов тебе улыбается, а кто хмурит брови…

— По-моему, богам сейчас не до нас, — насмешливо ответил ей Калам. — Так что не втягивай меня в эти игры.

— Сначала ты напугал сержанта, — улыбнулась женщина. — Теперь собираешься напугать меня? Видишь, я уже трясусь от страха!

Калам брезгливо поморщился и отвернулся. С внешней стороны двери раздались громкие, требовательные Удары.

— Вот и новые таинственные путники, — закудахтала гадалка.

Повар (вероятно, он исполнял здесь и обязанности привратника), шаркая башмаками, пошел открывать. Первой вошла женщина, за нею — мужчина. Они оба были в доспехах. Шумно ступая и звеня металлом доспехов, женщина прошла в центр зала. Она равнодушно оглядела лица собравшихся, мимолетно остановившись на каждом. Калам понял, что его лицо не вызвало у незнакомки ни интереса, ни подозрений.

Возможно, в прошлом эта женщина имела чин повыше, нежели сейчас. Во всяком случае, вид ее доспехов не говорил о начальствующем положении вошедшей. Да и ее спутник, скорее всего, был простым солдатом.

Увидев на их лицах многочисленные следы укусов, Калам мысленно усмехнулся. Оба попали в самую гущу чиггеров. Похоже, пустынные блохи их не только покусали, но и решили сопроводить в крепость. Ежась и дергая плечами, мужчина принялся развязывать крепления доспехов.

— Прекрати! — одернула его женщина. Судя по ее лицу, она была из племени пардуанцев, обитавшего на южных равнинах. Мужчину Калам отнес к эрлитанцам.

— Клобук тебя накрой! — рявкнул на женщину сержант. — Не вздумай к нам приближаться! Вы оба кишите чиггерами. Отправляйтесь вон на тот конец стола. Слуга приготовит вам лохань с кедровой хвоей, но не задаром.

Каламу подумалось, что незнакомка начнет возражать, однако она подчинилась. Ее спутник выдвинул из-под стола пару стульев, и они уселись.

— Принеси нам кувшин эля, — потребовала пардуанка, обращаясь к слуге.

— Эль здесь недешев, — криво усмехаясь, сообщил ей Калам.

— Семь священных городов! Ну, что рот разинул? — крикнула она слуге. — Тащи нам по кружке, а там я решу, стоит ли вообще за это платить. И шевелись!

— Здесь тебе не таверна, — заметил ей один из солдат.

Сержант не выдержал.

— Вас сюда пустили по милости командира. Даже на постоялых дворах за все берут деньги, а потому вам придется заплатить за эль, за купание в кедровой хвое и за право спать вот на этом полу.

— Хороша милость!

Сержант заметно побагровел. Мало того, что он был малазанцем; в зале находился командир «когтей», и сержанту очень не хотелось ударить лицом в грязь.

— Стены, потолок, очаг и конюшня бесплатные. Остальное — за деньги. Либо ты соглашаешься с нашими условиями, либо отправляйся в другое место.

Женщина смерила его презрительным взглядом. Запустив руку в поясную сумку, она вынула горсть джакатов и швырнула на стол.

— Вижу, ваш милосердный командир дерет за эль даже со своих солдат. Ладно, сержант, нам нет дела до чужих порядков. Но даже командир не смеет запретить мне угостить вас всех элем.

— Щедрое предложение, — сдержанно кивнув, произнес сержант.

— А я совершенно бесплатно расскажу всем о будущем, — встрепенулась гадалка, тасуя колоду.

Увидев карты, пардуанка почему-то дернулась. Калам это заметил.

— А вот без твоих щедрот мы прекрасно обойдемся, — заявил он гадалке. — Очень сомневаюсь, чтобы ты была настоящей предсказательницей. Наверное, просто балуешься картами от скуки. Но вряд ли твое занятие уместно здесь. Неподходящая закуска к элю!

Не обращая внимания на его слова, гадалка обратилась к солдатам.

— Судьба каждого из вас зависит от… этой карты!

Она положила на стол первую карту.

Калам нарочито громко рассмеялся.

— Что это за карта? — полюбопытствовал кто-то из солдат.

— Обелиск, — ответил ему Калам. — Вот и доказательство, что дама просто дурит вам голову. Любой настоящий предсказатель знает: Обелиск в Семиградии силы не имеет.

— О, какой знаток тонкостей гадания! — огрызнулась жена торговца.

— Перед любым путешествием я всегда навещаю опытного предсказателя, — ответил Калам. — Глупо пускаться в путь, не зная, чего ожидать. Я знаком с колодой Драконов и хоть не гадаю сам, сразу чувствую, когда предсказание истинно, а когда нет. Я не обвиняю тебя в злом умысле. Думаю, ты наговорила бы этим солдатам обыкновенной чепухи. Пообещала бы богатство, удачную женитьбу и кучу сыновей, которые вырастут и станут настоящими героями. И конечно же — долгую жизнь до глубокой старости.

Гадалка вдруг сердито вскрикнула и запустила картами в Калама. Ударившись о его грудь, они упали на стол. Можно ли было придавать значение тому, в какой последовательности они легли? Однако пардуанка, увидев расклад, шумно вздохнула. Это был единственный звук, нарушивший тишину зала.

Едва Калам взглянул на расклад, его прошиб пот. Шесть карт окружали седьмую. Ассасин безошибочно знал: седьмая — его карта. Веревка. Ассасин Верховного Дома Тени. Все шесть карт относились к другому Дому… Король, Вестник, Каменщик, Пряха, Рыцарь, Дама… все были из Верховного Дома Смерти… Все сгрудились вокруг одного, в чьих руках находилась священная книга Дриджны.

Калам взглянул на пардуанку.

— Думаю, мне сегодня придется спать одному.


Капитан «красных мечей» Лостара Йиль и солдат ее отряда покидали Ладронскую крепость последними. Они уезжали через час с небольшим после того, как объект их преследования вскочил на своего жеребца и скрылся за пыльной завесой.

Вопреки всем предостережениям, они не могли выпускать Калама из виду. Ассасин был искусен в обмане, но и Лостара ему не уступала. Две надежные маски — пустое бахвальство и высокомерие — позволяли ей скрывать свои истинные намерения.

Суматошная гадалка пришлась как нельзя кстати. Ее расклад многое поведал Лостаре, и не только о Каламе и его миссии. Сержант оказался его пособником; вот и еще один малазанец, готовый предать императрицу. Нет, Калам отнюдь не случайно появился в Ладронской крепости.

Лостара проверяла упряжь их лошадей, когда из крепости вышел ее улыбающийся спутник.

— Здорово ты разделалась с ними, как всегда: быстро и наверняка, — сказал он. — А их командир меня позабавил. Я настиг его в арсенале, где он пытался влезть в доспехи, которые последний раз надевал лет пятьдесят назад. Но тогда он был гораздо тоньше.

Лостара забралась в седло.

— Живых не осталось? Ты хорошо проверил? А слуги? Те, что в коридоре? Я слишком торопилась.

— После тебя не остается ни одного бьющегося сердца, капитан.

— Превосходно. Пора ехать. Конь у этого ассасина — можно только позавидовать. В Интесаруме нужно будет сменить лошадей.

— Если, конечно, Баральта об этом позаботился. А то… Поймав на себе суровый взгляд Лостары, солдат прикусил язык.

— Ты обязан доверять Баральте, — отчеканила она. — И радуйся, что на этот раз я ничего не сообщу о твоих сомнениях.

Солдат поджал губы и виновато кивнул.

— Спасибо, капитан.

Вскоре они уже были на береговой дороге, повторяя путь Калама.


В самой середине первого этажа башни была небольшая комната. Там начиналась винтовая лестница, уводящая вниз. Маппо уселся на корточки, вглядываясь в темноту.

— Скорее всего, лестница ведет в подземный склеп. Икарий остановился у входа в комнату.

— Насколько помню, когда монахини Повелительницы снов умирали, их тела заворачивали в полотно и помещали в ниши склепа. Ты никак собрался искать среди останков?

— Я не об этом, — отозвался трелль. — Я заметил: лестница неоднородна. Она сложена из разного камня.

— Неужели? — удивился Икарий.

— Верхние ступени вытесаны из известняка. А дальше они становятся гранитными. Получается, что склеп, или подземелье — называй, как хочешь, — появился раньше. Либо это, либо… монахини подчинялись каким-то требованиям их культа. Выбирали для склепа надежное место с крепкими стенами.

Икарий недоверчиво качал головой.

— Очень странно. Повелительница снов связана с Верховным Домом Жизни. Чем строить догадки, можем, спустимся вниз?

Маппо полез первым. И он, и его спутник хорошо видели в темноте, а потому не нуждались в фонарях или факелах.

Когда-то верхние ступени были облицованы мрамором, но время и монашеские ноги почти стерли облицовку. Зато нижние от времени почти не пострадали.

Лестница уходила все глубже и глубже. Семидесятая ступенька оказалась последней. Маппо с Икарием оказались в восьмиугольном помещении. Каждую стену украшал бордюр; цвет стен состоял из многочисленных оттенков серого. Но интереснее всего был пол. Когда-то его выложили плитками, однако позднее в полу выдолбили ряды прямоугольных ниш, в каждую из которых поместили тело умершей монахини. Все гранитные глыбы были сосредоточены возле одной стены. Если их не вынесли отсюда, значит… значит, в этой стене существовал проем, и кому-то очень понадобилось заложить его камнями.

Воздух в подземелье был сухим, без каких-либо запахов.

— Смотри, а ведь картины на стенах никак не связаны с Повелительницей снов, — заметил Маппо.

Икарий пригляделся. Их с Маппо окружали густые ели с черными замшелыми стволами. На мгновение ему показалось, будто они оба стоят на опушке древнего леса. Между деревьями виднелись силуэты каких-то зверей, чьи глаза странно блестели, словно отражая лунный свет.

Икарий присел на корточки, водя ладонью по сохранившимся плиткам.

— Видишь остатки общего узора? Ведь его выкладывали не просто так. Жаль, что монахини почти все уничтожили, когда долбили ниши.

Маппо повернул голову к нагромождению камней.

— Может, узорчатый пол мешал им. Или пугал. Если разгадка и существует, искать ее надо по другую сторону этого завала.

— К тебе вернулись силы, дружище?

— Кажется, да.

Трелль подошел к стене и потянул на себя самый верхний камень.

— Не думал, что он такой тяжелый, — шумно выдохнул Маппо. — Помоги!

Икарий подхватил камень.

— Это тебе не известняк, — усмехнулся полуджагат. — Не торопись, сейчас мы расчистим себе дорогу.

Где-то через полчаса они сумели разобрать завал настолько, чтобы перебраться на другую сторону. Привлеченные шумом и голосами, по винтовой лестнице спустилась целая стая бхокаралов. Раскачиваясь на перилах, они молча наблюдали за работой. Но стоило Маппо и Икарию протиснуться через проход, как крылатые обезьяны поспешили наверх.

Впереди открывался широкий коридор. Колоннами, поддерживающими свод, служили кедровые стволы толщиной в человеческую руку. Кора с них давно осыпалась, хотя в некоторых местах сохранились ее темные островки.

Маппо дотронулся до старинного дерева.

— Представляю, каких сил стоило дотащить их сюда.

Икарий принюхался.

— Их перемещали по магическому Пути. Я и сейчас ощущаю его следы. А ведь столько веков прошло.

— Веков? И ты даже можешь сказать, какой это был Путь?

— Могу. Куральд Гален, Путь Тьмы. Путь Древних.

— Так это же Путь тистеандиев! Я не слышал, чтобы тистеандии когда-нибудь появлялись в Семиградии. Их не было ни в моих родных краях, ни по другую сторону Джаг-одхана. Странно. Ты не ошибся?

— Я ничего не утверждаю, Маппо. Просто я почуял Куральд Гален. Вернее, поймал ощущение Тьмы. Могу сказать наверняка, что это не Омтоз Феллак, не Теллан и не Старвальд Демелен. Других Путей Древних я не знаю.

— Я тоже.

Они молча двинулись по коридору.

По подсчетам Маппо, длина коридора составляла триста тридцать шагов. Он выводил в другое восьмиугольное помещение, пол которого был приподнят на высоту одного локтя. Его покрывали восьмиугольные плитки, испещренные затейливыми узорами. Полу серьезно досталось и здесь. Кто-то в слепой ярости колотил по узорам, стремясь изуродовать как можно больше плиток.

Трелль остановился у порога. Он чувствовал, как шевелятся волосы у него на затылке. Икарий встал рядом.

— Не думаю, что нам нужно заходить внутрь, — сказал он. Маппо кивнул. Тяжелый, застоявшийся воздух был густо пропитан древней магией. Изуродованные плитки до сих пор струили невидимые волны магической силы. Икарий недоуменно качал головой.

— Если это и Куральд Гален, то какой-то незнакомый. Похоже… он загрязнен.

— Ты хочешь сказать, осквернен?

— Возможно. Но зловоние исходит не от самих плиток. От борозд и царапин на них. Тебе знаком этот запах, Маппо?

Трелль вгляделся в ближайший искореженный восьмиугольник. У него раздулись ноздри.

— Странствующие. Диверы. Такой запах всегда сопровождает переместителей душ.

Он вдруг громко рассмеялся, и эхо несколько раз повторило его смех.

— Путь Рук! Икарий, врата, которые они ищут, — здесь.

— Здесь нечто большее, чем врата, — возразил Икарий. — Взгляни на неповрежденные узоры. Что они тебе напоминают?

Маппо знал ответ. Он глядел на узоры, и его уверенность только возрастала. Но других ответов он не находил. Только новые вопросы.

— Они похожи… и не похожи. Они словно дразнят меня свой похожестью. А вот что напоминают, так и не могу понять.

— Здесь тебе не найти ответов, — сказал ему Икарий. — Нужно добраться туда, куда мы собирались с самого начала. Мы приближаемся к пониманию. Вот в этом я уверен.

— Ты думаешь, Искарал Паст готовится к приему новых гостей? Неужели он ждет странствующих и диверов и готов сразу же показать им, где врата? Неужели и он, и Дом Тени — это самое сердце слияния?

— Не знаю, Маппо. Давай спросим у него.

Они повернулись и пошли обратно.


«Мы приближаемся к пониманию»… От этих четырех слов Маппо сделалось страшно. Он чувствовал себя зайцем, которого охотник держит на прицеле лука. Куда ни беги — все равно не спасешься, и потому обреченный зверек беспомощно застывает на месте. Трелль ощущал силы, угрожавшие поколебать его разум… Безымянные силы с их видениями и туманными намеками, скрытыми целями и такими же скрытыми желаниями. Эти силы были порождениями седой древности. О них рассказывали легенды треллей, если, конечно, легендам можно доверять… И рядом со всем этим — Икарий.

«Друг мой, я ничего не могу тебе рассказать. Мое проклятие в том, что вместо ответов на твои вопросы я вынужден отмалчиваться. Дружеская рука, которую я тебе протягиваю, лишь заводит тебя в дебри обмана. Я делаю это во имя любви к тебе, делаю на свой страх и риск. И знал бы ты, какою ценой…»

Стая бхокаралов встретила их у лестницы и с почтением проводила на первый этаж.

Когда Маппо и Икарий поднялись наверх, они обнаружили, что верховный жрец решил устроить здесь спальню. Бормоча себе под нос, Искарал Паст запихивал в мусорный чан сгнившие фрукты, дохлых летучих мышей и растерзанных ящериц. Услышав шаги, он обернулся.

— Если эти гадкие обезьяны будут вам докучать, пусть берегутся моего гнева, — прошипел он. — Какое бы помещение я ни выбрал, они тут же превращают его в помойку. Я потерял всякое терпение! Они смеют насмехаться над верховным жрецом Тени! Только еще неизвестно, кто будет смеяться последним.

— Мы нашли врата, — сказал Маппо.

Искарала его слова ничуть не удивили.

— Говоришь, нашли? Эх, дуралеи. Видимость обманчива. Одну жизнь отдаешь, другую получаешь взамен. Вы что же, успели заглянуть в каждый угол, обследовать каждую щелочку? Глупцы, набитые глупцы! Бахвальство, которое распирает от самоуверенности, — вот вернейший признак невежества. Думали поразить меня вашей находкой? Ха-ха! У меня свои тайны, свои замыслы. Искарал Паст — непревзойденный гений, и его дела недоступны разуму таких, как вы. Взгляните на себя. Вы веками бродите по земле смертных. Так почему же вы до сих пор не вознеслись в сонм Властителей? Я отвечу: число прожитых лет само по себе не приносит мудрости. Даже не надейтесь. Полагаю, вы поубивали всех пауков, какие только попались вам на глаза. Нет? А зря, ибо в этом сокрыт путь к мудрости. Представьте себе, в этом!

Маппо и Икарий молча слушали его монолог.

— У бхокаралов мало мозгов. Много и не поместится в их маленькие круглые черепушки. Они хитры, как крысы, и глазки у них блестят, словно черные камешки. Как-то я целых четыре часа глядел в глаза бхокаралу, а он — в мои. Никто из нас не отвел взгляд; это было состязание, которое я не смел проиграть. Четыре часа. Лицом к лицу. Почти впритык, ибо я ощущал на себе его зловонное дыхание. Кто должен был победить? Решение находилось в руках богов.

Маппо переглянулся с Икарием, затем спросил:

— Ну и кто же выиграл эту… величайшую битву умов?

Искарал Паст сощурился.

— Присмотритесь к тому, кто ни на мгновение не уклоняется от своих занятий, какими бы скучными и никчемными они ни казались, и вы постигнете суть тупоголовых. Бхокарал мог бы целую вечность глядеть мне в глаза, поскольку за ними нет никакого разума… Стойте! Я перепутал. Я хотел сказать, что это за его глазами нет никакого разума. Меня же все отвлекало, и это является доказательством моего превосходства.

— Скажи, Искарал Паст, ты намерен показать странствующим и диверам местонахождение врат?

— До чего же тупоголовы трелли, исполненные безграничного упрямства и такой же тупоголовой решимости. Повторяю: вы ничего не знаете о тайнах, окружающих замыслы Повелителя Теней. Вам неизвестны многочисленные секреты Серой башни где высится трон Тени. А я знаю. Мне, единственному из смертных, была оказана величайшая милость и явлена истина. Мой бог щедр, мой бог мудр и в то же время изворотлив, как крыса. Пауки должны погибнуть. Пока вы шлялись по подземелью, случилась ужасная беда. Бхокаралы украли мою метлу. И теперь я поручаю вам, Икарий и Маппо, опасное задание. Вы должны найти метлу.


Когда они вышли в коридор, Маппо вздохнул:

— Бесполезно расспрашивать этого безумца. Что будем теперь делать, друг мой?

Икарий с некоторым изумлением посмотрел на него.

— Ответ очевиден, Маппо. Мы должны выполнить это опасное задание и найти Искаралу его метлу.

— Но мы же облазали монастырь вдоль и поперек, — устало напомнил ему трелль. — И нигде нам не попадалась его метла.

У полуджагата слегка дрогнули губы.

— Это называется «облазали»? Разве мы с тобой заглянули в каждый угол, обследовали каждую щелочку? Однако прежде всего мы должны отправиться на кухню. Нужно основательно подготовиться к незамедлительным поискам.

— Икарий, ты это… серьезно?

— Вполне.


Солнце нещадно палило, и столь же нещадно кусались озверевшие от жары мухи. До полудня жители Хиссара плескались в фонтанах, пытаясь освежиться теплой, мутной водой, а затем торопились внутрь домов, где было прохладнее. В такой день не хотелось даже шевелиться, не то что куда-то ехать. Дюкр хмуро натягивал на себя легкую телабу, пока Балт дожидался его у двери.

— Неужели нельзя было отложить все это до вечера? — бубнил имперский историк. — Вечерняя прохлада, яркие звезды над головой. В такие часы сами боги обращают свой взор к миру смертных. Ну почему непременно сейчас?

Балт слушал его сетования и только язвительно усмехался. Дюкр застегнул пояс и повернулся к седому воину.

— Ну что, идемте… дядя.

Виканец заулыбался еще шире, пока изогнувшийся шрам не превратил его улыбку в две.

Кульп ждал снаружи, восседая на своей низкорослой выносливой лошадке. Дюкр со злорадством заметил, что боевому магу еще тошнее, чем ему.

Они ехали по вымершим улицам. Послеполуденное время здесь называли маррок. В такие часы все здравомыслящие люди прятались в тени своих жилищ, пережидая самую знойную и тяжелую часть дня. Дюкр привык в это время ложиться вздремнуть и сейчас клевал носом. Меньше всего ему хотелось наблюдать магический ритуал Сормо. Колдуны славились своим полным отрицанием здравого смысла и презрением к общепринятым представлениям.

«Если причина истребления виканских колдунов была связана с этим, я бы, пожалуй, оправдал императрицу», — подумал Дюкр.

Он было собрался поделиться своей мыслью с Кульпом, но вовремя вспомнил о Балте.

Покинув город, всадники еще с пол-лиги ехали по прибрежной дороге, а затем свернули в пустоши одхана. Через час они достигли бывшего оазиса. Колодец, питавший эту землю, давным-давно высох. О зеленом островке среди песков теперь напоминали лишь чахлые кедры, окруженные рухнувшими пальмами.

Дюкра поразили… звериные рога, торчавшие из кедровых стволов. Кульп их тоже заметил.

— Наверное, бхедрины, — предположил имперский историк. — Застревали рогами меж ветвей. Рога обламывались, бхедрины уходили, а деревья продолжали расти. Сдается мне, колодец высох не менее тысячи лет назад.

Маг недоверчиво огляделся по сторонам.

— В здешних краях так ценится дерево. Удивляюсь, что эти кедры до сих пор не срубили. Они же почти рядом с Хиссаром.

— Рога служат предостережением, — пояснил Балт. — Священная земля, пусть даже и бывшая. Память-то осталась.

— В таком случае Сормо должен был бы держаться подальше от священных мест, — сказал Дюкр. — Чужие святыни могут оказаться враждебными для виканского колдуна.

— Я давно научился доверять суждениям Сормо Эната, историк. И тебе советую.

— Плох тот ученый, который доверяет чьим-либо суждениям. И прежде всего — своим собственным, — возразил Дюкр.

— Ты идешь по зыбучим пескам, — вздохнул Балт, затем опять улыбнулся. — Так здесь говорят.

— А как говорят у виканцев? — спросил Кульп.

— У виканцев ничего не говорят, — хмыкнул Балт. — Мудрые слова — они как стрелы, что летят тебе в лоб. Как ты поступишь? Понятное дело, пригнешься. Эту истину виканец постигает, едва научившись держаться в седле. А ездить верхом у нас начинают гораздо раньше, чем ходить.

Колдун ожидал их на расчищенном пятачке. Он стоял на остатках горбатого, растрескавшегося кирпичного пола, с которого смели весь песок. В пазах между кирпичами блестели полоски обсидиана.

Сормо застыл, словно изваяние. Кисти рук были засунуты в тяжелые рукава. Кульп спешился.

— Что здесь было? Древний храм? — спросил маг, прихлопнув докучливую муху.

Юный виканец лениво моргнул.

— Мои помощники заключили, что здесь была конюшня. Потом они ушли, не став вдаваться в подробности.

— Ненавижу виканский юмор, — шепнул Кульп, наклоняясь к уху Дюкра.

Кивком головы Сормо велел им подойти ближе.

— Я вознамерился предстать перед магическими силами этого керора. Таким именем виканцы называют священные места под открытым небом.

Кульп побледнел.

— Ты никак спятил? Здешние духи мигом перегрызут тебе глотку, мальчик. Они же принадлежат Семи…

— Эти не принадлежат, — невозмутимо ответил колдун. — Духи здешнего керора древнее Семи городов. Они принадлежат этой земле. Если тебе непременно нужны сравнения, скажу, что их магия подобна Теллану.

— Клобук нас всех накрой, — простонал Дюкр. — Если это и впрямь Теллан, тогда тебе придется иметь дело с тлан-имасами. После убийства императора эти бессмертные воины обернулись против императрицы и всей империи.

Глаза колдуна были по-детски невинными и лучистыми.

— А ты никогда не задумывался, почему они это сделали?

Историк закусил губу. У него имелись кое-какие соображения на сей счет, однако он никогда и ни с кем не делился ими. Разговоры на такие темы попахивали обвинением в государственной измене.

Резкий вопрос Кульпа прервал мысли имперского историка.

— Никак императрица Ласэна поручила тебе докопаться до причин? Что привело тебя сюда, Сормо? Хочешь узнать о событиях будущего или просто решил поиграть?

Балт стоявший неподалеку, все это время лишь слушал. Но после вопроса боевого мага он с силой плюнул в песок.

— Будущее всем нам ясно и без предсказателей, маг.

Колдун поднял руки, разведя их в стороны.

— Вставай рядом, — приказал он Кульпу.

Затем глаза Сормо повернулись к Дюкру.

— А ты, историк, смотри и запоминай все, чему станешь свидетелем.

— Я уже начал, — коротко ответил Дюкр.

Сормо кивнул и закрыл глаза. Волны его магической силы едва ощутимым ветерком пронеслись над головами Дюкра и остальных. Потом они окутали все расчищенное пространство. Стало заметно темнее. Сухой пустынный воздух вдруг наполнился влагой и запахом болот.

Теперь вокруг стояли не чахлые кедры, а высокие, стройные кипарисы. С их ветвей свисали пласты зеленоватого мха, напоминавшие складки занавеса.

Магия Сормо Эната была похожа на теплый плащ. Дюкр еще никогда не встречался с магией такой природы: сильной, спокойной, оберегающей. В ней не ощущалось жесткости. Что потеряла империя, уничтожив виканских колдунов? Теперь ошибка запоздало исправляется. Но не слишком ли поздно императрица спохватилась? Сколько колдунов погибло безвозвратно?

Сормо издал гортанный крик. Эхо гулко повторило его.

Еще через мгновение в воздухе повеяло ледяным ветром. Сормо зашатался; в широко раскрытых глазах ясно читался ужас. Колдун глотнул воздух и брезгливо поморщился. Дюкр вполне разделял его отвращение. Воздух наполняло отвратительное зловоние, которое становилось все непереносимее.

Мшистый занавес угрожающе заколыхался. Оттуда вырвалось клубящееся облачко. Сзади раздался предостерегающий крик Балта. В руках виканца мелькнули кинжалы. Он пытался отмахиваться от нападающих ос, но безуспешно.

— Диверы! — заорал Кульп и, схватив Дюкра за рукав телабы, потащил туда, где в оцепенении стоял Сормо.

Отвратительно извиваясь, к ним ползли невесть откуда взявшиеся змеи. Змей атаковали крысы, оглашая воздух пронзительным писком.

У имперского историка вспыхнули ноги. Взглянув вниз, он увидел вереницу огненных муравьев, взбиравшихся по его ступням. Жар сделался нестерпимым. Дюкр закричал.

Бормоча проклятия, Кульп открыл свой магический Путь. Раздавленные муравьи, словно пыль, посыпались с ног Дюкра. Диверы отступили, но ненадолго. Часть крыс окружила Сормо. Тот отупело глядел на них, не пытаясь что-либо сделать.

Балт продолжал сражаться с жалящими осами. Неожиданно у него появился более грозный противник — жидкий огонь. Языки пламени перехлестывали через голову виканского воина.

Поискав глазами источник странного огня, Дюкр увидел громадного демона. Темнокожий, вдвое выше человеческого роста, Демон с ревом надвигался на белого медведя. Пространство кишело диверами и странствующими. Рев, вой, крики слились в один оглушающий поток. Демон обрушился на медведя, подминая его собой и с хрустом ломая зверю кости. Затем, оставив медведя корчиться в судорогах, демон снова взревел.

— Он нас предостерегает! — крикнул Дюкр Кульпу.

Подобно магниту, демон стянул к себе странствующих и диверов. Между ними возникла ожесточенная потасовка; каждый стремился поскорее напасть на чернокожего великана.

— Нужно выбираться отсюда! — сказал Дюкр. — Кульп, сделайте что-нибудь!

— Что я сделаю? — сердито спросил маг. — Поймите же, книжный червь, это не мой ритуал, а Сормо!

Демона теснили со всех сторон, тем не менее, он еще ухитрялся держаться на ногах. Диверы и странствующие карабкались на него, будто на каменную колонну. Массивные черные руки лихорадочно мелькали, сбрасывая мертвых и умирающих противников. Но было ясно: надолго демона не хватит.

— Клобук вас накрой, Кульп! Придумайте что-нибудь!

Лицо мага напряглось.

— Тащите Балта к Сормо. Быстро! Колдуна предоставьте мне.

Кульп подскочил к юному колдуну и закричал ему прямо в ухо, пытаясь разорвать чары, владевшие Сормо. Дюкр бросился к лежащему Балту. Ноги историка едва двигались, отяжелев после муравьиного нашествия.

Укусы на лице и руках Балта исчислялись десятками. Покрасневшая кожа вспухла. Балт был без сознания. Возможно, он даже погиб. Схватившись за ремень, Дюкр потащил бездыханного виканца туда, где Кульп пытался разбудить Сормо Эната.

Едва историк приблизился к ним, как демон, издав прощальный крик, исчез. Диверы и странствующие сразу же устремились к людям.

Колдун глядел на Кульпа остекленевшими, отсутствующими глазами.

— Разбудите его, или нам всем конец, — прохрипел Дюкр.

Он переступил через Балта, приготовившись встретить нападающих тварей. Небольшой кинжал — это все, что у него было. Бесполезное оружие, особенно против ос…

Сильный толчок заставил Дюкра закрыть глаза. Когда он их открыл, то вновь увидел мертвый оазис. Диверы и странствующие бесследно пропали.

— Как вы это сделали? — спросил он Кульпа.

Маг молча указал на стонущего Сормо Эната. Юный колдун валялся на песке.

— Мне еще придется за это расплачиваться, — пробормотал Кульп. — Как сделал? Все оказалось на удивление просто. Я так въехал ему по лицу, что едва не сломал себе руку. Сормо завяз в кошмаре, из которого ему было не выбраться. Пришлось его оттуда вышибать.

Дюкр склонился над Балтом.

— Яд убьет его раньше, чем мы сумеем добраться до Хиссара.

Кульп опустился на корточки и левой рукой провел по искусанному лицу виканца.

— Это не яд. Просто множественные укусы. С их последствиями я справлюсь. И припухлость с ваших ног тоже сниму.

Кульп закрыл глаза и сосредоточился.

Сормо Энат шевельнулся, затем кое-как сел. Оглядевшись по сторонам, он осторожно коснулся своей челюсти, на которой остались следы от костяшек Кульпа. Они казались островками в кроваво-красном море.

— У Кульпа не было иного выбора, — сказал Дюкр, обращаясь к юному колдуну.

Тот медленно кивнул.

— Говорить можешь? Зубы не шатаются?

— Где-то ворона бьет сломанным крылом по земле, — сказал Сормо. — Их осталось всего десять.

— Что случилось? Ты можешь нам объяснить? — допытывался Дюкр.

В глазах Сормо опять вспыхнула тревога.

— Случилось то, чего я никак не ожидал, историк. Начинается слияние. Путь Рук. Врата, которые ищут странствующие и диверы. Неудачное совпадение.

Дюкр сдвинул брови.

— Но ты говорил про Теллан.

— Так оно и было, — огрызнулся колдун. — Но я не знаю, что произошло потом. Не знаю, почему переместителей душ занесло в Теллан. Может, подумали, что тлан-имасов тут нет, а Других противников они не встретят. Тлан-имасы и не стали бы вмешиваться в их свары.

— Ты бы видел! Эти странствующие и диверы были готовы уничтожить друг друга, — проворчал Дюкр.

Устав стоять на распухших ногах, он тоже сел.

— Подождите еще немного. Я скоро вам помогу, — пообещал Кульп.

Дюкр рассеянно кивнул. Его вниманием завладел жук-навозник. Жук изо всех сил старался отпихнуть со своего пути кусочек пальмовой коры. Дюкр чувствовал за всем этим какой-то глубокий смысл, однако сейчас ему было не до размышлений.

ГЛАВА 5

По всей видимости, родиной бхокаралов следует считать пустынные пространства Рараку. Оттуда эти смышленые крылатые существа постепенно расселились по всему Семиградию. Поскольку бхокаралы умело истребляли крыс, люди терпимо относились к соседству с крылатыми обезьянами. Вскоре бхокаралы превратились в домашних животных, а торговля ими стала существенной статьей дохода для жителей Семиградия.

Что касается демонических качеств бхокаралов, из-за которых их так любят держать у себя маги и алхимики, — этот вопрос выходит за рамки данного сочинения и требует обращения к специальным источникам. Некоторые сведения об этой стороне бхокаралов заинтересованные читатели смогут почерпнуть из Триста тридцать первого трактата алхимика Барука.

Животный мир Рараку. И. чригин Таллобант

До Гданисбана оставалось совсем немного — городок уже виднелся вдали. Путь сюда для Скрипача, Крокуса и Апсалары оказался на редкость спокойным и небогатым событиями. Разве что песчаная буря, которую им пришлось пережидать в деревушке на берегу реки Троб, и тревожная весть о резне в Ладронской крепости. Об этом им рассказал караульный торгового каравана, шедшего в Эрлитан.

К югу от Гданисбана начинались просторы Панпотсун-одхана, при одной мысли о которых у Скрипача сводило все кишки. И все же он радовался скорому отдыху на каком-нибудь из местных постоялых дворов. Чего сапер никак не ожидал — так это разношерстной армии мятежников, вставшей близ городских стен.

Скрипач ругал себя за утрату бдительности. Размечтавшись об отдыхе, он и не заметил, как все трое уперлись в заграждение, воздвигнутое на дороге. Возле него толкались солдаты мятежников, придирчиво разглядывающие и внимательно допрашивающие каждого, кто ехал в Гданисбан. Им помогали два десятка всадников племени араков. Эти вылавливали хитрецов, пытавшихся обойти или объехать заграждение.

Зная об уважительном отношении к паломникам, Скрипач рассчитывал без особых проволочек миновать кордон, хотя интуиция твердила ему обратное. Его «гралийская» внешность почему-то насторожила троих солдат, стоявших возле заграждения.

— Город закрыт, — процедил низкорослый конопатый солдатик, подкрепляя эти слова плевками под ноги лошади Скрипача.

Позже Скрипач вспомнил поговорку: «У гралийцев и лошадь обиды не прощает». Не дав саперу опомниться, его конь мотнул головой, вырвал поводья и укусил солдата в лицо. Крупные зубы впились тому в щеку, нос и верхнюю губу. Хлынула кровь. Испуская пронзительные вопли, солдат тяжело рухнул на землю.

Видя, что ему не дотянуться до поводьев, Скрипач схватил жеребца за уши и что есть силы дернул, помешав рассерженному коню ударить солдата копытом. Желая скрыть растерянность, Скрипач придал лицу еще более свирепое выражение. Двое товарищей бедняги пятились, опустив копья. Сапер обрушил на них поток гралийских ругательств.

— Вы, блевотина бешеных псов! Засохшее дерьмо козьего поноса! Хорошенькое зрелище этот ублюдок устроил молодым супругам, которые женаты всего две недели! Или мне напустить на вас блох, чтобы сожрали вашу никчемную плоть до самых костей?

Пока Скрипач низвергал на очумевших солдат спешно вспоминаемые гралийские проклятия, к заграждению примчались всадники-араки.

— Десять джакатов за твою лошадь! — предложил один из них.

— Не слушай его! Даю двенадцать! — крикнул другой.

— Пятнадцать и мою младшую дочь в придачу!

— Пять джакатов за три волоска из конского хвоста!

Забыв о солдатах, Скрипач обратил свою напускную ярость на всадников:

— И вы еще смеете торговать у меня коня? Да вы недостойны нюхать воздух из-под его хвоста!

При этом он, улыбаясь, достал бурдюк с элем и протянул ближайшему араку.

— Позвольте нам остановиться на ночлег в вашем лагере, и за один «щербатый» я дам вам насладиться этим воздухом. Но всего только раз. За большее нужно будет платить!

Скаля зубы и ухмыляясь, араки пустили бурдюк по кругу, и каждый делал большой глоток. Сапер знал этот гралийский ритуал. Угощая араков выпивкой, Скрипач показывал им, что считает их равными. Тогда его достаточно обидные слова превращались в шутку, по-солдатски грубую, но шутку.

Скрипач оглянулся на Крокуса и Апсалару. Вид у них был довольно испуганный. Превозмогая тошноту, сапер ободряюще им подмигнул.

Двое солдат пришли в себя. Подняв копья, они устремились к Скрипачу, однако араки быстро их оттеснили.

— А ну, поехали с нами! — крикнул саперу кто-то из всадников.

Все дружно развернулись. Скрипачу не оставалось иного, как натянуть поводья и пришпорить своего жеребца. Крокус с Апсаларой двинулись следом.

Соперничество у араков в крови; неудивительно, что и по пути к лагерю они затеяли состязаться в скорости. Гралийский жеребец, овеянный недавней славой, был готов лечь костьми, но прийти первым. Скрипачу еще не приходилось ездить на таком азартном коне. Он скакал и невольно улыбался, хотя изуродованное лицо солдата все время стояло у него перед глазами.

Лагерь араков был разбит на самой вершине холма. Между шатрами они оставляли достаточное пространство, ибо тень от соседнего шатра считалась оскорблением. Завидев всадников, женщины и дети племени столпились на самом высоком месте и с нетерпением ждали, кто придет первым. Под удивленные крики жеребец Скрипача раньше других миновал раскрашенный шест, обозначавший границу лагеря. Сапер едва сумел увернуться, чтобы не задеть плечом другого всадника. Лошадь под тем споткнулась, и арак только каким-то чудом удержался в деревянном, обитом войлоком седле. Его негодующий возглас слился с сердитым ржанием лошади, которая остро переживала свой позор.

Жеребец Скрипача молнией взлетел по травянистому склону. Толпа зрителей расступилась. Поравнявшись с первыми шатрами, сапер натянул поводья и остановился.

Как и любые кочевники равнин, араки выбирали для своих стоянок возвышенные места. Там всегда дул ветер, отгоняя крылатых кровососов. Правда, этот же ветер иногда грозил опрокинуть хижины, отчего их приходилось со всех сторон подпирать камнями. Вершины холмов имели и еще одно неоспоримое преимущество — позволяли беспрепятственно наблюдать восход и заход солнца, необходимые для ежедневных благодарственных ритуалов.

Во времена императора Скрипачу довелось побывать в этих местах с отрядом виканских дозорных. Он помнил лагеря араков. С тех пор в их устройстве ничего не изменилось. Как и тогда, хижины стояли по кругу. В середине круга находился сложенный из камней очаг. Рядом была устроена незамысловатая конюшня — просто четыре врытых в землю деревянных столба, соединенных с трех сторон толстой пеньковой веревкой. Никакого навеса лошадям не полагалось. Чуть поодаль сушились свернутые войлочные подстилки и шкуры. Тут же стояли треножники с кусками вялящегося на солнце мяса.

Фыркающего жеребца сразу же окружило не менее дюжины тощих псов. Если они привыкли облаивать всех чужаков — это еще полбеды. Потявкают и успокоятся. Но если собаки окажутся настырными, араки могут что-нибудь заподозрить. Этого Скрипач опасался больше всего.

Вскоре на холме уже собрался весь отряд. Возбужденные, хохочущие всадники спрыгивали на землю. Крокус и Апсалара подъехали последними. Чувствовалось, что им обоим не до веселья. Глядя на них, Скрипач опять вспомнил искалеченного солдата. Прогоняя жуткое воспоминание, сапер нахмурился, изображая рассерженного гралийца. Он спешился и подошел к аракским воинам.

— Кто вздумал закрыть въезд в город? — недовольным тоном спросил Скрипач. — Опять своеволие мезлов? Совсем обнаглели!

Арак, предлагавший ему десять джакатов за коня, сверкнул глазами. На скуластом лице появилась торжествующая улыбка.

— Нет, гралиец! На этот раз не мезлы. Гданисбан свободен! А эти трусливые зайцы бежали под натиском вихря Дриджны!

— Тогда почему нас не пускают в город? Мы что, мезлы?

— Не торопись, гралиец. Гданисбан освобожден, но в нем еще нужно навести порядок. Знал бы ты, сколько там мезланских торговцев и высокородной шушеры. Вчера их всех схватили, а сегодня казнят. Завтра ты и твои новобрачные въедете в свободный город. А сегодня мы славно повеселимся!

Подражая гралийцам, Скрипач присел на корточки.

— Никак Шаик пробудила священный вихрь?

Он оглянулся на своих спутников. Дела принимали совсем дрянной оборот.

— Так значит, война наконец-то началась?

— Скоро начнется. Знал бы ты, как нам не терпится в бой, — с ухмылкой добавил арак.

Крокус и Апсалара тоже спешились и подошли к Скрипачу. Арак отправился помогать соплеменникам. Восхищенные кочевники ходили вокруг гралийского жеребца. Они бросали под копыта мелкие монеты и гладили коня по шее и бокам. На какое-то время о путниках все забыли.

— В первый раз я захотел, чтобы мне отшибло память, — признался Крокус. — Слушай, он будет жить?

Скрипач неопределенно пожал плечами.

— Будет… если согласится жить с таким…

Он не договорил.

— Нам что, придется здесь ночевать? — спросила Апсалара, озираясь по сторонам.

— Придется, иначе мы смертельно обидим араков. А они скоры на расправу: чуть что — и кишки наружу.

— Мы не сумеем долго их дурачить. Крокус не знает ни слова на здешнем языке, а во мне сразу же признают малазанку — стоит только рот открыть.

— Тот парень… он одного возраста со мной, — бормотал Крокус, будучи не в силах прогнать кошмарные воспоминания.

— Хватит скулить, — оборвал его Скрипач. — Сам нарвался. Слишком рано почувствовал себя победителем. А нам теперь нужно думать, как выбраться отсюда. Единственный способ — заявить аракам, что мы хотим своими глазами увидеть месть Дриджны.

— Еще один дурацкий праздник? — обозлился Крокус. — В честь Откровения, о котором ты без конца нам говоришь? По-моему, в Семиградии из всего умеют устроить балаган.

— Кому балаган, а кому гореть заживо, парень, — медленно произнес Скрипач. — Сегодня в Гданисбане сожгут несколько сот малазанцев. Если мы заявим аракам, что хотим своими глазами увидеть благословенный огонь Дриджны, у нас будет повод пораньше убраться из их лагеря.

Апсалара покосилась на нескольких араков, идущих к ним.

— Давай, Скрипач, постарайся убедить их.

Сапер поймал себя на том, что едва не отсалютовал. Опомнившись, он выругался.

— С каких это пор новобранцы будут отдавать мне приказы?

Апсалара не улыбнулась.

— Я отдавала приказы… когда ты еще держался за мамкину юбку, Скрипач. Я знаю… не я, а тот, кто подчинил меня своей воле… Я будто слышу его слова. Они звенят у меня в ушах. Не упрямься, Скрипач. Делай, как я говорю.

Скрипач не успел вымолвить ни слова. Подошедший арак огорошил его еще одной новостью:

— До чего же ты удачлив, гралиец! Мы узнали, что сюда движется клан твоих соплеменников. Они тоже хотят отпраздновать пробуждение вихря Дриджны. Надеюсь, и у них тоже найдется такой же отменный эль, как твой.

Сапер начертил в воздухе знак, каким гралийцы сопровождали упоминание о соплеменниках, затем горестно вздохнул.

— Я бы рад встретиться с соплеменниками, но я изгой. Насмешки и упреки — это все, что я от них услышу. И потом, новобрачные горят желанием увидеть казнь мезлов… Это еще сильнее укрепит их союз. Раз я взялся их сопровождать, я не могу им перечить.

Апсалара встала рядом и поклонилась аракам.

— Думаю, своим желанием мы не обидим вас, добрые люди.

«Глупая девчонка! — подумал Скрипач. — Не знает местных обычаев, а суется».

Лица араков сразу же помрачнели. Кочевники с нескрываемой враждебностью смотрели на Скрипача.

— Изгой? А может, ты еще и скрываешься от справедливого возмездия? Мы тебя не отпустим. Пусть соплеменники воздадут тебе по заслугам, а нам достанется твой конь.

Апсалара вдруг топнула ногой, словно была избалованной дочкой богатых родителей, не привыкшей, чтобы ей в чем-то отказывали.

— Знайте же: я беременна. Только посмейте задержать меня, и на вас падет проклятие. Мы едем в город. Немедленно!

— Мы дадим своего провожатого. А этого поганого гралийца оставь нам. Он недостоин служить вам.

Дрожа от гнева, Апсалара взялась за край вуали, скрывавшей ее лицо. Араки попятились.

— Вам приглянулся конь? Ради алчности вы готовы нас погубить? Так пусть мое проклятие падет на всех вас!

— Прости нас, милосердная женщина! — закричали суеверные араки. — Проклятие из уст беременной — большая беда. Прости нас. Можете ехать.

Апсалара колебалась. Скрипач испугался, что она может войти в раж и проклясть араков. Но вместо этого Апсалара обернулась к нему.

— Что встал, гралиец? Садись и поехали.

Испуганные кочевники смотрели, как трое путников садятся на коней. Один из араков шепнул Скрипачу:

— Не задерживайтесь в городе больше чем на одну ночь. А потом поскорее уносите ноги. Соплеменники пустятся за тобой в погоню.

— Скажи им, что коня я выиграл в честном поединке, — на ходу придумал сапер.

— А они знают, с кем ты сражался? — всерьез спросил арак.

— Какой клан сюда движется?

— Клан Себарка.

Скрипач покачал головой.

— Эти не знают.

— Ладно. Я передам им твои слова, а дальше пусть сами решают. Честно скажу: за эту лошадку не грех тебе и глотку перерезать.

Скрипач вспомнил о пьяном гралийце, продавшем ему жеребца всего за три джаката.

— Желаю вам славно повеселиться. Думаю, до подхода гралийцев моего эля вам хватит.

— Мы тоже так думаем. Удачи тебе!


На подъезде к северным воротам Гданисбана Апсалара спросила Скрипача:

— Нам действительно грозит беда?

— А что тебе подсказывает тот, кто привык отдавать приказы?

Она поморщилась.

— Да, — сказал Скрипач. — Похоже, спокойная часть нашего путешествия кончилась. Напрасно я сболтнул им про изгоя. Остается надеяться, что угроза твоего проклятия подействовала на араков и они не слишком много наплетут про нас гралийцам.

— Мы что, будем глазеть на эту казнь? — спросил Крокус.

— Нет, конечно, — успокоил парня Скрипач. — Задерживаться в Гданисбане нам нельзя. — Он обернулся к Апсаларе. — А вот там чтобы без лицедейства! Поняла? Тебя с Крокусом они, может быть, и уложат на золотую постель, но вот что будет со мной — даже Клобук не знает.

Апсалара криво усмехнулась.

«Старый идиот! — мысленно одернул себя Скрипач. — Только не вздумай влюбиться в эту девчонку. Ты же погубишь парня и назовешь это стечением обстоятельств…»


Камни мостовой за аркой северных ворот покрывала запекшаяся кровь. Повсюду валялись сломанные и раздавленные деревянные игрушки. Откуда-то неподалеку слышались крики и стоны умирающих детей.

— Они не пропустят нас, — прошептал Крокус. Парень был совсем бледен. Он ехал рядом со Скрипачом, а Апсалара сзади. Вдали маячили фигуры вооруженных людей; откуда-то доносился гогочущий смех мародеров. И все. Никто не охранял въезд в Гданисбан. Воздух густо пропах дымом. Повсюду чернели остовы лавок и жилых домов.

Дальнейший путь пролегал среди обгоревшей мебели, битой посуды, искореженной утвари и трупов. Чувствовалось, этих людей убивали жестоко, издеваясь над предсмертными страданиями. Детские крики смолкли, сменившись другими, раздававшимися из центральной части города. По-видимому, там еще продолжалось «наведение порядка».

Неожиданно откуда-то выскочила девушка. Одежды на ней не было совсем. Тело покрывали синяки и царапины. Словно не замечая троих путников, она спряталась под опрокинутой повозкой.

Вскоре из переулка появились шестеро бродяг. Они были вооружены чем попало; на рваных телабах темнели пятна крови.

— Эй, гралиец! — крикнул один из них. — Тут девка не пробегала? Гонимся за ней, никак прикончить не можем.

Он еще не успел договорить, как другой бродяга толкнул его в бок и с ухмылкой указал на опрокинутую повозку. Оттуда виднелись ступни ног беглянки.

— Мезланка, что ли? — спросил Скрипач.

Главарь шайки передернул плечами.

— Похоже. Не бойся, гралиец, мы своих не трогаем.

У себя за спиной сапер услышал угрожающее сопение Апсалары.

Шайка разделилась, обходя путников и лошадей. Скрипач как бы невзначай склонился к ближайшему бродяге и кинжалом ударил его в затылок. Гралийский жеребец сразу понял, что от него требуется. Он с силой лягнул второго бродягу, отшвырнув того в сторону. Пролетев по воздуху, нападавший распластался на камнях и затих.

Скрипач натянул поводья и пришпорил коня. Жеребец рванулся вперед и подмял под себя главаря шайки. Никто не услыхал даже крика — только хруст костей и глухой звук раздавленного черепа.

Оставалось еще трое. Обернувшись, Скрипач увидел, что двое из них корчатся в судорогах по обе стороны от Апсалары. Она сидела, с ледяным спокойствием сжимая в руках окровавленные ножи кетра.

Крокус слез с лошади и теперь вытаскивал метательный нож из глотки последнего, шестого бродяги.

Спасенная девушка выбралась из-под повозки и скрылась в другом переулке.

Со стороны северных ворот послышался цокот копыт.

— Вперед! — крикнул спутникам Скрипач.

Крокус вскочил в седло. Апсалара спрятала ножи и молча кивнула, натягивая поводья.

— Поезжайте к южным воротам! — велел им Скрипач. — Я вас догоню.

Оба без вопросов поскакали вперед. Сапер спрыгнул на землю и подошел к двоим бродягам, с которыми расправилась Апсалара. Обоим она нанесла удары в промежность.

— Вот такой я тебя помню, девчонка, — прошептал Скрипач.

Подъехали всадники в кольчугах. Грудь каждого украшала широкая охристая лента, повязанная наискось. Не дав командиру и рта раскрыть, Скрипач обрушился на него с упреками:

— Это что же получается! Кто хозяйничает в этом семикратно проклятом городе, если всякой швали позволяется безнаказанно насиловать молодых девчонок? Это и есть священная война Дриджны? Тогда я молю Клобука, чтобы приготовил вам семь ям, кишащих змеями!

— Так ты утверждаешь, гралиец, что эти люди были насильниками?

— А кем же еще? Добро бы они гнались за какой-нибудь мезланской шлюхой. Но несчастная девчонка — не мезланка.

— Стало быть, ты с ними расправился. Со всеми шестерыми?

— Я и мой конь.

— Мы видели еще двоих всадников. Кто они?

— Паломники, которых я поклялся оберегать.

— Поклялся и… отпустил их одних?

Скрипач понял, что лучше промолчать. Командир оглядел валявшиеся тела.

— Двое еще живы.

— Виноват, допустил оплошность. Сейчас исправлю.

Командир поглядел на него и неодобрительно покачал головой.

— Ты лучше догони своих подопечных, гралиец. А эти сдохнут и без твоей помощи.

Ворча себе под нос, Скрипач забрался в седло.

— Так кто сейчас правит в Гданисбане? — спросил он.

— Никто. Пока армия Дриджны удерживает небольшую часть города. Но к утру весь город будет наш.

Скрипач пустил коня галопом. Погони за ним не было. Он тихо выругался. Прав командир: нельзя было отпускать Крокуса и девчонку одних. Задним числом сапер понял, что ему крупно повезло. Командир знал замашки гралийцев, которым только дай похвастаться своей храбростью да подрать глотку, изрыгая проклятия. Но командиру не больно-то понравилось столь легкомысленное отношение к подопечным, которых Скрипач поклялся защищать. Надо умерить пыл, иначе его «гралийское» поведение может вызвать подозрения.

Сапер пришпорил коня. До него вдруг дошло, что жеребец чутко отзывается на каждое его прикосновение. Напрасно, отправляясь в путь, он клял это животное последними словами. Конь сообразил, что его всадник — не гралиец, но изо всех сил старался приспособиться. Скрипач вздохнул: за весь тревожный и трагический день это была его единственная маленькая победа.

Бойня на главной площади Гданисбана закончилась совсем недавно. Здесь Скрипач нагнал Крокуса и Апсалару, лошади которых с трудом пробирались сквозь нагромождение мертвых тел.

Даже храбрый гралийский жеребец остановился, словно раздумывал, идти ли дальше. Трупы, валявшиеся на каменных плитах, исчислялись сотнями. Больше всего среди убитых было стариков и детей. Почти всех их изрубили на куски и только некоторых сожгли заживо. Кровь, желчь, кал, смрад горелого человеческого мяса — все запахи слились в тошнотворное, удушливое зловоние, усугубленное жарой.

Скрипач делал все, чтобы его не вывернуло.

— Похоже, дальше этой площади воины Дриджны не продвинулись, — сказал он.

— Это что… все малазанцы? — дрожащим голосом спросил Крокус.

— Да, парень.

— А когда империя завоевывала Семиградие, малазанские солдаты тоже вот так убивали всех без разбору?

— Ты хочешь сказать, это — запоздалая месть? — спросил Скрипач.

— Император воевал с армиями, но не с мирными жителями, — с необычной для нее горячностью сказала Апсалара.

— Везде, кроме Арена, — иронически добавил Скрипач, вспоминая свой разговор с таноанским жрецом. — Когда тлан-имасы вломились в город…

— Но не по приказу Келланведа! — возразила Апсалара. — Кто приказал тлан-имасам войти в Арен? Забыл? Я тебе напомню: приказ отдала Угрюмая. Тогда она командовала «Когтем». Потом эта женщина взяла себе другое имя.

— Это сделала… Ласэна? — недоверчиво спросил сапер. — Я слыхал разные догадки, но о такой слышу впервые. Ты не ошибаешься, Апсалара? Ведь письменного приказа не было. Во всяком случае, его не нашли.

— Мне нужно было убить ее прямо тогда, — пробормотала Апсалара.

Скрипач недоуменно посмотрел на Крокуса. Уроженец Даруджистана лишь покачал головой.

— Послушай, Апсалара, ты и о восстании в Арене можешь знать лишь по чужим рассказам. Ты же тогда была совсем маленькой.

— Понимаю, это звучит глупо и странно, но… я помню. Меня… послали в Арен… разузнать, что же там произошло. Я… я тогда поспорила с Угрюмой. Кроме нас, в комнате никого не было. Только Угрюмая и… я.

Наконец путникам удалось добраться до противоположного конца площади. Скрипач остановил коня и долго глядел на Апсалару.

— Конечно, тебя там не было. Но там был Веревка, бог ассасинов. Это он завладел твоим сознанием. Но твои воспоминания принадлежат не ему. Они принадлежат…

— Танцору.

Услышав это имя, Скрипач понял, что Апсалара говорит правду.

— У Веревки тогда было другое имя — Котиллион. Клобук нас побери, как же мы раньше не додумались? Никто не сомневался, что императора и Танцора убили… Это сделала не Ласэна. Их убили преданные ей «когти». Но куда Ласэна дела их тела? Никто не знает.

— Получается, Танцор остался жив, — морща лоб, произнес Крокус. — Он поднялся на ступень Властителей и сделался богом магического Пути Тени.

Апсалара молчала. Она слушала, намеренно сохраняя на лице полное равнодушие.

Скрипач мысленно ругал себя за непростительную тупость.

— Вскоре после этого в колоде Драконов появился новый Дом — Дом Тени. И двое новых Властителей: Котиллион… и Повелитель Теней.

У Крокуса округлились глаза.

— Получается, что Повелитель Теней — это… Келланвед. Их обоих не убили. Они спаслись через восхождение.

— И попали в мир Тени, — язвительно усмехаясь, досказал Скрипач. — Там они стали пестовать мысли о возмездии. Все их замыслы привели к тому, что Котиллион завладел сознанием обыкновенной деревенской девчонки с Итко Кана, надеясь с ее помощью… не сразу, конечно, добраться до Ласэны. Однако его замысел провалился. Что скажешь, Апсалара?

— Ты прав, — бесстрастно подтвердила она.

— Но почему тогда Котиллион не раскрыл нам свое истинное лицо? — почти закричал Скрипач. — Бурдюку, Каламу, Дуджеку? Он же всех их прекрасно знал. Или у этого мерзавца сразу же память отшибло? А ведь они все были его друзьями.

Апсалара вдруг заливисто расхохоталась, удивив своих спутников.

— Я могла бы соврать и сказать, что он стремился защитить вас всех. Но хочешь знать неприкрытую правду, «сжигатель мостов»?

— Говори, — прорычал Скрипач, чувствуя, как его лицо заливается краской.

— Танцор доверял всего двоим. Одним из них был Келланвед. Другим — Дассем Ультор, первый меч империи. Если тебе это больно слышать, прости меня, Скрипач. Но ты хотел узнать правду. Я много думала об этом. Мне кажется, что нынешний Котиллион не доверяет никому. Даже Повелителю Теней. Император Келланвед и… Властитель Келланвед, ставший Повелителем Теней… они сильно отличаются друг от друга.

— Какой же он был дурак, — сплюнул Скрипач, подбирая поводья.

В улыбке Апсалары сквозила странная грусть.

— Давайте-ка поскорее выбираться из этого проклятого города, — предложил Крокус.


Путь от площади до южных ворот Гданисбана был недолгим и, как ни странно, очень спокойным. На город опускались сумерки. Где-то поблизости горели дома, и вскоре у всех троих заслезились глаза и запершило в горле. Волна слепой мести стихала. Наступало время прозрения, наполненное ужасом и стыдом за содеянное.

«Мы пожинаем плоды того, что сами когда-то посеяли», — думал Скрипач.

Крокус как-то спросил его: «А кто дал империи право вторгаться в Семиградие?» Тогда он посмеялся над этим вопросом как над мальчишеской глупостью. Нет, Крокуса глупым не назовешь. Он задал опасный вопрос. Если позволить себе размышлять об этом, поневоле приходишь к выводу, что многие годы ты занимался грязным ремеслом. Наверное, император подобных вопросов себе не задавал. Он привык действовать. Келланвед и сейчас действовал бы решительно и быстро. Вихрь Дридж-ны? Император задушил бы этот вихрь в зародыше.

Почерневшие от копоти южные городские ворота никто не охранял. Дальше начинались просторы Панпотсун-одхана. С запада тянулась горная гряда, отделявшая эту пустыню от священной пустыни Рараку.

В сиреневом небе заблестели первые звезды.

— В двух лигах от Гданисбана есть деревушка, — нарушил долгое молчание Скрипач. — Если нам повезет, там мы найдем кров и ночлег. Думаю, до нее они еще не успели добраться. Пока не успели.

— Скажи, Скрипач: а если бы Калам знал про… Танцора… то есть про Котиллиона…

— Да, парень, тогда бы он увез Апсалару с собой.

Дальнейший разговор был прерван неистовым хлопаньем крыльев и громкими писками. Откуда-то с неба на Крокуса упал темный комочек и вцепился парню в волосы.

— Ну вот и Моби объявился, — сказал Скрипач, которого тоже напугало внезапное появление крылатой обезьянки. — Похоже, малышу досталось.

Крокус взял Моби на руки.

— Да он весь в крови!

— Не волнуйся. Это-то как раз пустяки, — заявил Скрипач.

— Почему пустяки?

Сапер усмехнулся.

— Ты когда-нибудь видел, как бхокаралы спариваются?

— Скрипач, за нами погоня, — вмешалась Апсалара.

Сапер привстал в стременах и оглянулся. Вдали клубилось облачко пыли. Скрипач выругался.

— Гралийский клан. Так я и думал.

— Наши лошади устали, — напомнила ему Апсалара.

— Других пока нет. Посмотрим, что нам удастся найти в той деревушке.


Там, где сходились три теснины, Калам свернул с дороги и пересек узкий оросительный канал. Он помнил все дороги и тропинки Рараку; эта память осела у него не только в мозгу, но и в костях.

«Как все изменилось», — подумал он.

Следом пришла другая мысль: «Это только на первый взгляд. Стоит присмотреться — и все как когда-то».

Среди бесчисленных троп, перерезающих холмы, настоящими были лишь единицы. Остальные намеренно уводили подальше от редких колодцев и источников, а без воды солнце Рараку превращалось в смертельно опасного попутчика. Карта пустыни, которую он десятки лет хранил в памяти, теперь вновь разворачивалась перед его глазами. Он узнавал каждую примету: вершину холма, причудливо наклоненный камень, изгибы сухих русел. Он как будто никогда не покидал Рараку. В этих просторах служба в имперской армии казалась Каламу чем-то призрачным, похожим на сон. А здесь он был дома. Сын пустыни, готовый вновь послужить священной земле.

Солнце и ветры Рараку оставляли свои отметины не только на камнях. Пустыня проникала в душу каждого, кто сюда попадал. Здесь прошли особую закалку три роты, которых впоследствии стали называть «сжигателями мостов».

«Мы и не могли придумать себе другого названия. Рараку выжгла наше прошлое, превратив все, что было прежде, в горстку пепла».

Калам ехал по осыпи. Конь медленно взбирался на склон, выбрасывая камни из-под копыт. Этот путь (истинный путь) пролегал вдоль горной гряды. Чем дальше к западу, тем все ниже она становилась, пока не исчезала совсем.

Над головой сверкали звезды. Неяркий лунный свет серебрил известняк утесов. Впереди показались развалины двух сторожевых башен. Калам направил коня туда. Вскоре под копытами затрещали обломки кирпичей и черепков. Мимо с легким шелестом крыльев проносились ризанские ящерицы. Калам чувствовал: он вернулся домой.

— Стой! Ни шагу дальше! — предупредил хриплый голос.

Улыбаясь, Калам остановился.

— А ты дерзок, путник, — продолжал голос. — Конь песчаного цвета, красная телаба…

— Я именно тот, кого вы ждете, — спокойно ответил Калам. Он понял, откуда исходит голос. Говоривший скрывался в тени левой башни, в том месте, где когда-то был колодец. Человек держал наготове арбалет, но это не испугало ассасина. Калам мог бы спокойно увернуться от стрелы, а вот стрелок от его кинжалов — едва ли. Пусть покомандует.

— Разоружить его, — приказал человек с арбалетом.

И сейчас же чьи-то могучие руки впились Каламу в запястья и стащили с коня. Когда ассасин, бормоча проклятия, оказался на земле, те же руки довольно грубо развернули его лицом вниз. Каламу стало тяжело дышать.

Человек с арбалетом покинул укрытие и подошел ближе. Он что-то сказал возбужденно храпящему коню, и тот успокоился. Калам слышал, как незнакомец развязывает и снимает его седельную сумку.

— Это все-таки он, — тихо сказал человек с арбалетом.

Его спутник убрал руки. Кряхтя, Калам перевернулся на спину. Над ним стоял великан, лицо которого покрывали узоры татуировки. В лунном свете они казались крошечными осколками стекла. Волосы были заплетены в длинную косицу. Калама удивила его кольчуга, сделанная словно из ракушек. На плечи великана был накинут плащ из шкуры бхедрина. Из ножен выступал деревянный меч с каменной рукояткой. Широкий пояс, застегнутый у самых чресл, украшали весьма странные предметы, напоминавшие высушенные шляпки грибов. Роста в незнакомце было не менее семи футов. Из-за мускулистого туловища он казался более широкоплечим, чем на самом деле. Плоское лицо великана оставалось бесстрастным. Калам сел.

— Попахивает магией, — пробормотал он.

Человек, который вместо арбалета держал теперь в руках книгу Дриджны, услышал его шепот и презрительно усмехнулся.

— Ты было решил, что ни один смертный не в состоянии бесшумно подкрасться к тебе. Когда это случилось, ты торопишься объяснить свою неудачу магическим вмешательством. Но ты ошибся. Мой спутник — он из тоблакаев — бывший раб, бежавший с Лидеронских высот в Генабакисе. За свои семнадцать лет он убил более сорока врагов. Их уши он носит на поясе.

Человек протянул Каламу руку.

— Мы давно тебя ждали, посланник. Теперь наше долгое ожидание окончилось. Добро пожаловать в Рараку.

Морщась, ассасин принял протянутую руку и удивился, с какой легкостью его подняли и поставили на ноги.

— Я принял вас за разбойников, — сказал Калам, отряхивая телабу.

Незнакомец звучно рассмеялся.

— Как видишь, мы не разбойники. Я — Леом, командир телохранителей Шаик. Мой спутник предпочитает не называть своего имени, так что зови его просто тоблакаем. Шаик велела нам встретить тебя.

— Спасибо за встречу, — огрызнулся Калам. — Но книгу Дриджны я должен передать только самой Шаик.

Леом (судя по одежде и манере речи, он был уроженцем пустыни) протянул книгу Каламу.

— Я не оспариваю твоего права.

Ассасин взял книгу.

— Я готова принять от тебя книгу Дриджны, посланник, — произнес женский голос.

Калам медленно закрыл глаза. Появление Шаик было слишком неожиданным, и ему требовалось некоторое время, чтобы совладать с собой. Потом он открыл глаза.

Перед ним стояла невысокая желтокожая женщина. От нее распространялись волны магической силы. Эта сила обостряла все запахи: запах песка, дорожной пыли, пота и крови. Простое и внешне невыразительное лицо женщины было густо покрыто морщинами. Калам попытался определить ее возраст. Наверное, лет сорок, а может, и того меньше. Жизнь в Рараку довольно рано старила людей.

Припав на одно колено, Калам протянул ей книгу.

— Прими же, Шаик, книгу Дриджны, — сказал он.

«И море крови в придачу. Сколько невинных жизней нужно еще погубить, чтобы низвергнуть Ласэну? Клобук меня побери, что же я наделал?»

Книга перешла в хрупкие руки Шаик.

— Как ей досталось, — прошептала пророчица.

Ассасин медленно встал. Шаик, наморщив лоб, водила пальцем по кожаному переплету.

— Неудивительно, ведь ей тысяча лет, — продолжала Шаик, будто разговаривая сама с собой.

Калам молчал, ожидая, что будет дальше.

— Спасибо тебе, посланник. Вольешься ли ты теперь в отряд моих воинов? Я ощущаю, что ты весьма искусен в ратном ремесле.

Калам поклонился.

— Нет, пророчица. Моя судьба зовет меня в иные места.

«Беги, Калам, пока тебе не пришлось испытать на себе хватку ее телохранителей. Беги, пока сомнения не сгубили тебя».

Темные глаза Шаик сощурились, разглядывая Калама.

— Ты хорошо прячешь свои намерения, но кое-что о них я сумела узнать. Что ж, не стану тебя удерживать. Путь на юг тебе открыт. Более того, я дам тебе провожатого.

— Благодарю, пророчица, но это лишнее. Мне не нужен провожатый.

— Позволь мне решать, что тебе нужно в странствиях по пустыне.

Она махнула рукой, и из темноты показалось нечто большое и неуклюжее, чему Калам не сразу нашел название.

— Пророчица! — предостерегающе шепнул ей Леом.

— Ты смеешь сомневаться в моих силах? — насмешливо бросила ему Шаик.

— Тоблакай один стоит целой армии, и мои силы еще не исчерпаны. Однако, пророчица…

— С самого детства меня не оставляло одно видение, — резким голосом прервала его Шаик. — Оно повторялось. Я тысячу раз видела это мгновение, Леом. На рассвете я открою книгу Дриджны и подниму священный вихрь. Он окутает меня, но затем я выйду из него… обновленной. «Мудрость выбьет мечи из рук». Так говорит вихрь. Как молодо звучат эти древние слова. Одна жизнь прожита целиком, другая нет. Я все это видела, Леом.

Она замолчала, будто собираясь с мыслями.

— Я видела только такое будущее, и вам не о чем тревожиться.

Шаик повернулась к Каламу.

— Недавно мне прислали… зверюшку, которую я даю тебе в прожатые. Я чувствую в тебе большие возможности, посланник.

Она еще раз махнула рукой.

«Зверюшка» вышла на освещенное луной пространство. Калам невольно попятился назад. Его жеребец испуганно заржал и затрясся всем телом.

— Твоим провожатым будет апторианский демон из мира Тени, — пояснил Леом. — Его прислал сюда Повелитель Теней, чтобы… шпионить. Сейчас он принадлежит Шаик.

Демон был порождением кошмарного сна. Рост «зверюшки» достигал почти девяти футов. Существо стояло на двух тонких задних ногах. Передняя нога, длинная, с несколькими суставами, торчала прямо из раздвоенной груди. Над покатыми плечами изгибалась длинная тонкая шея, оканчиваясь плоской вытянутой головой. Разинутая пасть была усеяна острыми зубами. Голова, шея и ноги демона были черными, а туловище — серо-коричневым. Единственный черный глаз внимательно разглядывал Калама.

Кожу демона покрывали многочисленные шрамы, едва успевшие затянуться.

— Он никак побывал в схватке? — спросил Калам.

— Диверы, — ответила Шаик. — Пустынные волки. Он раскидал их, как камешки.

— Демон не нуждается ни в еде, ни в питье, — добавил Леом. — К тому же он совершенно безмозглый, хотя пророчица придерживается иного мнения.

— Леом изводит меня сомнениями, — сказала Шаик. — Он почему-то принял на себя этот странный обет — сомневаться, но я очень устала выслушивать его сомнения.

— Иногда сомнения полезны, — заметил Калам, но тут же прикусил язык.

Пророчица лишь улыбнулась.

— Чувствую, вы с ним похожи. Так что не задерживайся, посланник. Клянусь святостью Семи городов, мне хватит одного Леома.

Бросив прощальный взгляд на юного тоблакая, ассасин вскочил в седло и покинул развалины.

Апторианский демон шел следом, отставая на двадцать шагов. Когда Калам оборачивался, он постоянно видел движущееся темное пятно. При своей потрясающей неуклюжести демон ухитрялся двигаться почти бесшумно, прыгая на трех костлявых ногах.

Отъехав на достаточное расстояние, Калам пустил коня шагом. Итак, он вручил пустынной пророчице книгу Дриджны, собственными руками подтолкнув вихрь. Он ответил на призыв крови, хотя и не совсем из чистых побуждений.

Свидание с родным домом окончилось. Он не мог остаться в Рараку. Его звала другая жизнь и другие цели. Он убьет Ласэну и спасет империю. Если все пройдет так, как он задумал, мятеж Шаик обречен. Вопреки всем древним пророчествам империя восстановит свою власть в Семиградии. А если нет? Тогда… они обе будут биться до последнего вздоха… Шаик и Ласэна — женщины одной породы; недаром они и внешне похожи… Тогда на его совести окажутся сотни тысяч смертей. Наверное, уже сейчас по всему Семиградию прорицатели склоняются над колодой Драконов и видят пробудившегося вестника Дома Смерти. И у них трясутся руки.

«Боги милосердные, я сделал это».

Рассвет был совсем близок. Скрестив ноги, Шаик сидела на подстилке. Книга Дриджны лежала перед нею. Два верных стража пророчицы затаились в развалинах сторожевых башен. Тоблакай стоял, опираясь на двуручный меч из железного дерева. На голове у него был помятый бронзовый шлем, у которого отсутствовала одна щечная пластина. Из полуопущенного забрала блестели глаза великана. Леом расположился в другой башне. Его руки были скрещены на груди. Рядом лежал заряженный арбалет. Поверх остроконечного шлема Леом повязал выцветший платок. За тридцать лет жизни под солнцем и ветрами пустыни Рараку и его лицо успело приобрести достаточно морщин, а в голубых глазах сквозила вечная настороженность.

Свет раннего утра озарил лицо Шаик. Пророчица нагнулась и открыла священную книгу Дриджны…

Стрела ударила ее чуть выше левого глаза. Железная головка пробила кость, взбаламутила мозг и вышла через затылок, оставив зияющую дыру.

Шаик упала.

Тенэ Баральта испустил радостный крик. Тем временем Аральт Арпат, Лостара Йиль и двенадцать воинов из «красных мечей» устремились на двух телохранителей пророчицы.

Леом успел залечь и выстрелить. Его стрела ударила Аральта Арпата в нагрудник доспехов и застряла там. Рослый сержант «мечей» зашатался и рухнул.

Бормоча проклятия, Тенэ Баральта выхватил из ножен кривую саблю и бросился вслед за нападавшими.

Отряд Лостары приближался к башне, где находился тоблакай. Вскоре в великана полетели копья… Глаза Тенэ Баральты расширились от изумления: из шести копий ни одно не попало в цель. С непостижимой легкостью великан отшвыривал их от себя, будто прутики. Затем он взмахнул своим старинным мечом и косым ударом подрубил ближайшего воина Лостары. Тот опрокинулся навзничь и затрясся в предсмертных судорогах.

Тоблакай ворвался в самую гущу нападавших. Пока Баральта бежал к ним, он увидел, что Лостара Йиль зашаталась. Шлем капитана отлетел в сторону, гулко запрыгав на обломках. Зажимая рукой окровавленный лоб, Лостара упала. Рядом с нею рухнул солдат с перерубленным горлом.

Отряд Арпата, атаковавший Леома, сразу же ощутил на себе весь блеск «утренних звезд» — излюбленного оружия жителей пустыни, состоявшего из железного шара на длинной цепи. Преимуществом «утренних звезд» было то, что шар всегда возвращался назад, хотя это требовало некоторого времени. Однако, к изумлению и ужасу Тенэ Баральты, Леом успевал наносить удары обеими руками. Шары «утренних звезд» крушили кольчуги «красных мечей», создавая непреодолимый барьер. У Баральты на глазах одному воину снесло верхнюю часть шлема вместе с черепом.

Командир «красных мечей» понял: нужно срочно отступать. Их миссия удалась. Шаик мертва. Вихрь Дриджны захлебнулся, даже не начавшись. Глупо тратить жизни солдат, пытаясь уничтожить двоих озверелых фанатиков. Они не сумели уберечь свою пророчицу и теперь, обезумев от мести, не щадили никого, в том числе и самих себя. Баральта выкрикнул приказ отступать. Но и отступление не обошлось без жертв. Еще трое «мечей» пали, прежде чем остальным удалось бежать.

К счастью, двое солдат не забыли про своего капитана и сумели вынести раненую Лостару.

Тенэ Баральта следил за отступавшими солдатами. Обеспечивая им прикрытие, он сделал себя единственной мишенью для телохранителей Шаик. Размахивая кривыми саблями, он ждал, что оба противника выскочат из развалин и бросятся к нему. Но он ошибся. Леом, бросив «утренние звезды», подхватил арбалет и прицелился.

Тенэ Баральта достаточно ценил свою жизнь и не желал погибать столь глупым образом. Не дожидаясь, пока Леом выстрелит, он пригнулся и побежал к лощине, где «красные мечи» оставили своих лошадей.

Из нападавших уцелел всего один арбалетчик. Тенэ Баральта велел ему занять позицию на вершине холма. Он знал, что телохранители Шаик не отважатся сюда сунуться. Теперь можно было отдышаться и осмотреть раны. Чуя запах крови, беспокойно ржали лошади. Один из солдат плеснул водой на окровавленное лицо Лостары. Ее веки дрогнули. Капитан открыла глаза.

Тенэ Баральта склонился над ней.

— Нечего разлеживаться, капитан, — сердито произнес он. — Поедешь вслед за Каламом.

Она кивнула, ощупывая рану на лбу.

— У него был деревянный меч.

Почему-то это обстоятельство потрясло ее больше всего.

— Бывает дерево покрепче любого железа. Клобук накрой этого тоблакая и его дружка. Охоты на них не будет. Пусть остаются.

Пряча язвительную усмешку, Лостара вновь кивнула. Тенэ помог ей подняться.

— Поздравляю с метким ударом, Лостара. Ты убила эту проклятую ведьму. Пророчество Дриджны превратилось в пустой звук. Императрица будет довольна. Очень довольна.

Пошатываясь, Лостара подошла к своей лошади и с заметным усилием забралась в седло.

— Мы отправляемся в Панпотсун, — сказал ей Тенэ Баральта. — Понесем весть об убийстве Шаик, — добавил он со зловещей улыбкой. — А ты, капитан, следуй за Каламом и не упусти его.

— Я его уже упустила, — сказала она.

«Ты знала, что я все равно отнесу это на твой счет, и решила меня опередить. Умный шаг, красавица».

Он проводил взглядом отъехавшую Лостару, затем прикрикнул на солдат:

— Жалкие трусы! Вам повезло потому, что было кому прикрыть ваши спины. А ну, живо в седло!

Леом положил завернутое в полотно тело Шаик на ту же подстилку, на какой пророчица встречала рассвет. Сам он встал на колени и некоторое время стоял молча, отирая грязный и потный лоб.

Тоблакай встал рядом.

— Она мертва, — прошептал великан.

— Без тебя вижу, — огрызнулся Леом.

Он взял книгу Дриджны, забрызганную кровью пророчицы, и завернул ее в грязный муслин.

— Что нам теперь делать?

— Главное, она успела раскрыть книгу на рассвете.

— Ну и что? Сразу после этого ее убило стрелой!

— Зачем повторять то, что я и без тебя знаю? — сорвался Леом.

Тоблакай замолчал. Несколько минут они оба смотрели на неподвижное тело Шаик.

— Пророчество исполнилось, — сказал Леом.

Он встал, растирая затекшие ноги.

— Что нам теперь делать? — еще раз спросил великан.

— Она говорила, что придет снова… Обновленная.

Леом вздохнул и взял в руки тяжелую книгу.

— Будем ждать.

Тоблакай задрал голову и принюхался.

— Похоже, начинается буря.

КНИГА ВТОРАЯ

Вихрь Дриджны

В тот день шагал я

По дорогам старым;

Ночь наступала, и они

Привычно таяли во тьме.

Потом светало,

И дороги появлялись снова.

Таков был путь мой…

Я сквозь века переносился

По солнечным лучам.

Пардуанская эпитафия

ГЛАВА 6

В начале правления Келланведа в имперской армии пышным цветом процветали различные культы. В особенности этим отличались военные моряки. Не следует забывать, что в то время первым мечом империи и главнокомандующим малазанской армией был Дассем Ультор… человек, поклонявшийся Клобуку.

Малазанские кампании, том II. Дюкр

Бенет сидел в заведении Булы и острием кинжала чистил себе ногти, которые и без того были в безупречном состоянии. Фелисину не удивляло это, казалось бы, бессмысленное занятие. За внешней вальяжностью Бенет прятал ярость, граничащую со страхом. Его жизнь вдруг лишилась привычной определенности. События последних дней чем-то напоминали личинки мух-кровососок, проникшие под кожу. Только вгрызались они не в тело, а в душу Бенета.

Лицо, лоб и крупные, исполосованные шрамами кисти рук блестели от пота. Оловянный кувшин с охлажденным салтоанским вином стоял нетронутым. По горлышку кувшина ползали мухи. Круг за кругом.

Фелисина смотрела на мух и вспоминала свой последний день в Анте. Страшный день…

— Вижу, девочка, у тебя в глазах опять вспыхнул огонек, — сказал Бенет. — А значит, ты чувствуешь, в кого превратилась. Дрянной это огонек.

Бенет пододвинул ей кожаный мешочек.

— Потуши его.

Дрожащей рукой Фелисина потянулась к мешочку, развязала тесемки и достала шарик дурханга.

Бенет следил, как она торопливо разминает влажный порошок дурханга в чашечке трубки.

Шесть дней прошло, а Бодэна до сих пор не поймали. За это время капитан Саварк несколько раз требовал Бенета к себе. Солдаты без конца устраивали обыски, разворошив в Макушке едва ли не каждую лачугу. По Жучихе взад-вперед сновали разъезды стражников. С лодок солдаты шарили баграми в водах Утопки. Бодэн бесследно исчез.

«Король» Макушки был вне себя. Еще бы: Бодэн своим побегом грозил поколебать его власть над судьбами каторжников. Бенет вернул Фелисину, но не потому, что раскаялся в содеянном. Он ей больше не доверял. Девчонка наверняка что-то знала о Бодэне. И сама она вовсе не та, какой хочет казаться. Пусть уж лучше торчит рядом.

Когда Фелисина слегка оправилась после избиения, у них с Геборием произошел разговор.

— Будь осторожна, девочка, — сказал ей тогда историк. — Бенет и Саварк сговорились. Бенет принял тебя отнюдь не из милосердия. Ему нужно, чтобы ты умирала у него на глазах. Я почти уверен: Бенет кое-что разузнал про тебя.

— Опять твои домыслы! — вспылила Фелисина.

— Если я и ошибаюсь, то лишь в мелочах. Хочешь, порассуждаем вместе? — предложил Геборий. — Побег Бодэна позволил Бенету надавить на капитана Саварка и потребовать для себя большей власти. Здесь они единодушны: ни ему, ни Саварку новые Бодэны не нужны. Не сомневаюсь, Бенет получил просимое, а заодно и выведал кое-какие сведения о тебе. В этом мире, девочка, все так странно переплетено.

Настой дурханга, который давал ей Геборий, успокаивал боль в сломанных ребрах и распухшей скуле, но не мог заглушить мысли. Разум стал врагом Фелисины; он медленно и неотвратимо доводил ее до отчаяния. Не выдержав, Фелисина сбежала из их лачуги к Бенету.

Видя, как она раскуривает трубку, Бенет усмехнулся.

— А ведь Бодэн был не просто ворюгой, промышлявшим в гавани. Правда, девочка?

Фелисина молчала, загородившись от Бенета и его вопроса облачком дыма.

Бенет положил кинжал на стол и закрутил наподобие волчка. Лезвие завертелось, отбрасывая блики, а когда остановилось, его острие указывало на «короля» Макушки. Он поморщился и повторил свой трюк. И опять острие показало на него. Бенет торопливо засунул кинжал в ножны и потянулся к оловянному кувшину. Мухи лениво разлетелись.

Бенет поднес кувшин ко рту и сделал несколько больших глотков.

— Я, кажется, тебя о чем-то спросил, — напомнил он Фелисине.

— Не знаю я, откуда он. Я вообще ничего не знаю про Бодэна.

Глубоко посаженные глаза Бенета недоверчиво разглядывали Фелисину.

— Ты что, до сих пор так ничего и не поняла? Тогда ты либо совсем поглупела от дурханга, либо… нарочно не желаешь замечать, что творится вокруг.

Фелисина молчала. Долгожданное оцепенение обволакивало ее разум.

— Или ты на меня сердишься, красотка? — допытывался Бенет. — Ты еще скажи, что наступила себе на горло, отдавшись мне в первый раз. Я тогда очень тебя хотел. Ты была по-настоящему красива. Тогда. И своенравна. Я это сразу понял по твоим глазам. А теперь, выходит, я во всем виноват?

Бенет заметил, с какой жадностью Фелисина смотрит на его мешочек с дурхангом, и криво усмехнулся.

— Кстати, ты могла бы отказаться еще тогда, в первый раз.

— Я и сейчас могу отказаться, — сказала Фелисина, отводя глаза.

— Не моя вина, что ты пристрастилась к этому зелью, глупая девчонка.

— Знаю, Бенет. Я сама во всем виновата.

Он резко встал.

— Конец прохладным вечерам. Сегодня подул шегай. Так зовут здесь жаркий ветер из пустыни. Настоящая жара, девочка, еще не начиналась. С шегаем ты поймешь, каково бывает летом в Макушке. Но сегодня…

Бенет не договорил. Он вдруг выдернул Фелисину из-за стола.

— Пойдем прогуляемся со мной.

У Бенета имелось нечто вроде «каторжной гвардии». Вечером и ночью они несли караул на улочках Макушки. После побега Бодэна комендантский час ужесточили. Любого каторжника, пойманного на улице после наступления темноты, ожидали жестокие побои и затем казнь. Казнями ведали стражники. «Гвардейцам» Бенета хватало возможности всласть поиздеваться над жертвой.

Бенет и Фелисина примкнули к отряду «гвардейцев». Их было около десятка. Фелисина хорошо знала каждого; их преданность Бенету покупалась ее телом.

— Если ночь пройдет без приключений, мы и отдохнуть успеем, — пообещал ей Бенет.

«Гвардейцы» угодливо заулыбались.

Они прошли несколько улочек. Дозорные Бенета пристально вглядывались в темноту, но вокруг было пусто. Напротив игорного заведения Сурука отряд заметил досинских стражников. Среди них находился и капитан Ганнип. Досинцы сразу же уставились на людей Бенета.

«Король» Макушки замедлил шаг, будто собирался подойти и поговорить с Ганнипом, но потом шумно выдохнул и пошел дальше. Пальцы сжимали рукоятку кинжала.

Фелисина тупо брела вместе с «гвардейцами». Мыслей в голове почти не было. Кроме одной, кружившейся с назойливостью мухи. Фелисине вдруг показалось, что жаркий ветер принес с собой новую опасность. Наверное, так оно и было. Оживленно болтавшие «гвардейцы» приумолкли, а их взгляды сделались настороженными и беспокойными. Фелисина достала шарик дурханга и отправила в рот. За щекой сразу стало прохладно.

— Ты напоминаешь мне Саварка, — вдруг сказал ей Бенет.

— Саварка? Почему? — вяло спросила Фелисина.

— Чем паршивее становится вокруг, тем сильнее он прикрывает глаза.

— А что, вокруг становится паршиво?

Ответом ей был оглушительный хохот досинцев, донесшийся сзади. Бенет подал знак остановиться, а сам развернулся и зашагал назад, к перекрестку. Оттуда ему были хорошо видны и заведение Сурука, и досинцы.

Подойдя к перекрестку, Бенет остановился. Фелисина видела, насколько он напряжен. В ее одурманенном сознании шевельнулась тревога.

— Идемте к Бенету, — сказала она «гвардейцам».

Они тоже почуяли неладное. Один из «гвардейцев» взялся за дубинку, но с места не стронулся.

— Бенет велел нам оставаться здесь, — буркнул «гвардеец». Остальные молча закивали. «Гвардейцы» переминались с ноги на ногу и явно не желали ни во что ввязываться.

— Он там один, — упрекнула их Фелисина. — Его же могут убить.

— Заткнись, девка, — огрызнулся «гвардеец». — Мы туда не пойдем.

Бенет стоял и как будто чего-то ждал.

— Его сейчас схватят! — громко прошептала Фелисина. Она не ошиблась. Досинские солдаты встали полукругом, направив на Бенета заряженные арбалеты.

— Бегите к нему! — потребовала Фелисина.

— Клобук тебя накрой! — ответил ей кто-то из «гвардейцев» и смачно плюнул.

«Гвардия» бросилась врассыпную и исчезла в темноте.

— Никак, красавица, они оставили тебя в одиночестве? — крикнул Фелисине капитан Ганнип.

Его солдаты дружно загоготали.

— Иди к нам. Не бойся. Мы просто дружески беседуем с твоим Бенетом, только и всего.

Бенет повернулся, собираясь ей что-то сказать, но досинский стражник с размаху ударил его по лицу кольчужной перчаткой. «Король» Макушки пошатнулся, зажав разбитый нос.

Первым порывом Фелисины было броситься к Бенету. Но вместо этого она попятилась назад, затем повернулась и побежала прочь. Над головой просвистела пара стрел, пущенная ей вдогонку. Вместе с ними эхо принесло раскатистый смех досинцев.

Не останавливаясь, Фелисина побежала дальше. Улочка тянулась параллельно Ржавому пандусу. До малазанских казарм оставалось не более сотни шагов. Фелисина не понимала, почему она бежит именно туда. Когда она выскочила на открытое пространство перед зданиями казарм, ее сердце едва не выпрыгивало из груди. Фелисина задыхалась. Она ощущала себя не пятнадцатилетней девушкой, а дряхлой старухой.

Кто-то бежал ей навстречу. Топот ног перемежался с цокотом конских копыт. Вскоре из темноты показались бегущие каторжники. Их было человек двадцать. Они неслись прямо на Фелисину. Каторжников преследовало около полусотни досинских стражников. Мелькнули копья. Несколько бегущих рухнули в дорожную пыль. Остальные пытались прорваться вперед, но досинцы сумели их окружить. Вместе с безоружными каторжниками в это кольцо попала и Фелисина.

«Мне не вырваться, — подумала она. — Бенет, наверное, уже убит. Теперь и меня убьют».

Лошади досинцев топтали каторжников. Над головами обреченных мелькали кривые сабли. Фелисину поразило, что люди гибли почти беззвучно. Двое всадников устремились к ней. Фелисина с какой-то отрешенностью следила за ними. Кто же успеет раньше? У одного в руках было копье, нацеленное Фелисине в грудь; второй замахнулся широким мечом, намереваясь, видимо, разрубить ее пополам. Лица обоих раскраснелись от неистовой, животной радости.

Но вместо Фелисины оба всадника получили по стреле, выбившей каждого из седла. Обернувшись, Фелисина увидела малазанских арбалетчиков. Они наступали двумя шеренгами. Арбалетчики дали первый залп и почти сразу же — второй. Досинские всадники и их кони гибли не беззвучно.

Третий залп заставил досинцев ретироваться в темноту. Горстка каторжников чудом уцелела. Малазанцы собрали их вместе, видимо собираясь куда-то отвести.

— Идем со мной, — послышалось рядом.

Фелисина с трудом вспомнила лицо солдата. Это был Пелла.

— Куда? — заплетающимся языком спросила она.

— Мы загоним каторжников в конюшню. Думаю, ты не хочешь туда попасть.

Он осторожно взял ее за руку.

— Нас слишком мало, и нам сегодня не до защиты каторжников. Саварк требует, чтобы к утру мятеж был подавлен.

Фелисина оторопело глядела на молодого солдата.

— О чем ты?

Каторжников вели по Ржавому пандусу- Пелла с Фелиси-ной держались чуть поодаль. Убедившись, что рядом нет въедливого сержанта, Пелла окликнул своих товарищей.

— Мне нужно троих на подмогу.

— Никак опонны запорошили тебе мозги, Пелла? — усмехнулся один из солдат. — Тут и так жареным пахнет, а ты собираешься разделить наш отряд.

— Ты совсем ополоумел, парень, — огрызнулся другой. — Нам нужно поскорее запереть это стадо в конюшне и догонять сержанта. У капитана Саварка каждый малазанец на учете.

— Это подружка Бенета, — сказал им Пелла.

— Скорее, бывшая, — вздохнула Фелисина. — Думаю, Бенета уже убили.

— Что за чушь? — отмахнулся Пелла. — Я видел его совсем недавно. Нос разбит, это точно. Сейчас он собирает своих людей.

Пелла оглядел солдат.

— Ты-то меня понимаешь, Реборид. Как бы Саварк ни храбрился, люди Бенета нам очень пригодятся. Мне нужно всего троих. Здесь недалеко.

Хмуро озираясь, солдат по имени Реборид подозвал еще двоих.


Небо над западной частью Макушки заметно посветлело. Пожар полыхал где-то возле Плевательницы. Его никто не тушил, и огонь быстро разрастался. На фоне оранжевого зарева клубился черный дым.

Пелла с Фелисиной шли впереди. Сзади шел безумолчно болтавший Реборид.

— Ну и где этот хваленый отряд Бетры? Или они явятся, когда мы все будем маршировать в гости к Клобуку? Им что, огня оттуда не видать? Ведь посылали за ними на Жучиху. Давным-давно должны были прискакать. А где они?

Повсюду валялись трупы, застывшие в неестественных позах. Не оглядываясь на них, Фелисина и солдаты шли дальше.

— Один Клобук знает, о чем думает этот поганый Ганнип, — продолжал свой монолог Реборид. — Но ничего: Саварк позаботится о том, чтобы на пятьдесят лиг вокруг не осталось ни одного живого досинца. А их трупы пусть валяются на пустынном солнце.

— Вот мы и дошли, — объявил Пелла. — Займите оборонительную позицию. Я быстро.

Фелисина узнала свою лачугу. Теперь в ней жил один Геборий. Внутри было темно. Дверь оказалась запертой. Усмехнувшись, Пелла ногой вышиб хлипкую дверь. Он подтолкнул Фелисину, затем вошел сам.

— Тут никого нет, — сказала Фелисина.

Пелла молча подвел ее к занавеске, отделявшей закуток Ге-бория.

— Отодвинь занавеску, — велел Пелла.

Фелисина послушно взялась за край тряпки.

Геборий встретил их молчаливым взглядом. Он сидел на койке.

— Не знаю, захотите ли вы взять ее с собой, — тихо произнес Пелла.

Бывший верховный жрец Фенира усмехнулся.

— А ты сам, Пелла? Мы бы смогли…

— Нет. Берите ее вместо меня. Я нужен Саварку. Сейчас для вас — самое лучшее время. Мятеж стянул на себя все силы.

Геборий вздохнул.

— Похоже, ты прав… Бодэн, вылезай. Это свой парень.

Из темноты появился беглец. Его близко посаженные глаза светились, как у кошки. Бодэн молчал. Вздрогнув от неожиданности, молодой солдат попятился назад.

— Да хранит тебя Фенир, Геборий.

— Спасибо тебе, парень. Спасибо за все.

Слегка поклонившись, Пелла покинул лачугу.

— Почему ты мокрый? — спросила у Бодэна Фелисина.

Тот не ответил. Геборий встал.

— У тебя все готово? — обратился он к разбойнику.

Бодэн кивнул.

— Мы… бежим отсюда? — удивилась Фелисина.

— Да, девочка, — ответил Геборий.

— Но как?

— Скоро увидишь.

Бодэн поднял два больших кожаных мешка, один из которых он легко перебросил Геборию. Историк ловко поймал мешок, зажав его между культями рук. Если тщедушный Геборий с такой легкостью удерживал мешок, значит… это вовсе и не мешок, а плавательный пузырь, наполненный воздухом.

— Мы что же, поплывем через Утопку? — спросила Фелисина. — Зачем? На другом берегу отвесная стена.

— Там есть пещера, но вход скрыт под водой. Сейчас озеро обмелело, и туда легче пробраться… Спроси Бодэна. Он целую неделю прятался в тех местах.

— Мы должны взять с собой Бенета, — заявила Фелисина.

— Знаешь что, девочка…

— Я знаю, что вы оба обязаны мне жизнью. Особенно ты, Геборий. Если бы я не упросила тогда Бенета, ты бы погиб под завалом. Я разыщу Бенета. Ждите нас на берегу.

— Никуда ты не пойдешь, — отрезал Бодэн. — Я сам его найду. Держи!

Он отдал Фелисине плавательный пузырь.

Бодэн скрылся за боковой дверью (Фелисина даже не подозревала, что у лачуги есть еще один вход). Геборий сосредоточенно рассматривал кожаный мешок.

— Вы ведь не собирались брать меня с собой? Я угадала, Геборий?

Он поднял голову.

— По-моему, тебе нравилась жизнь в Макушке. Эта дыра была твоим раем… по крайней мере, до сегодняшнего вечера. Я сомневался, что тебе захочется бежать.

— Раем? — переспросила Фелисина.

Почему-то это слово задело ее. Геборий усмехнулся.

— При покровительстве Бенета, разумеется.

Фелисина безотрывно глядела на него. Наконец Геборий отвел глаза и наклонился к своей ноше.

— Нам пора, — глухо произнес историк.

— Наверное, я совсем пала в твоих глазах? Ну скажи мне правду, Геборий?

Она замолчала, продолжая разговор внутри себя: «Да и мог ли ты относиться ко мне по-другому? Кто я такая? Фелисина из Дома Паранов, у которой сестра стала адъюнктессой Таворой, а брат служил адъюнктессе Лорне. Избалованная девчонка из знатной семьи, превратившаяся в общедоступную шлюху».

Геборий молча толкнул боковую дверь.

Пожар охватил всю западную часть Макушки. Сполохи пламени метались в ночном небе, делая его рассветным. Геборий и Фелисина шли по Работной дороге. Убитые люди, убитые лошади, многие из которых лежали на спине, разметав ноги. Никогда еще каторжное поселение не выглядело столь зловеще. Они прошли мимо заведения Булы. Видимо, кто-то пытался превратить его в крепость, но нападавшие прорвались сквозь спешно возведенную баррикаду. Дверь была сорвана. Изнутри слышались слабые стоны.

Фелисина в нерешительности остановилась, однако Геборий культей уцепился за ее руку и потащил дальше.

— Тебе там нечего делать, девочка. Похоже, Ганнип со своими молодцами уже успели поразвлечься.

За пределами Макушки было темно, пусто и тихо. Работная дорога привела Гебория и Фелисину к перевалу Трех судеб. Слева мелькнула гладь Утопки.

Бывший жрец Фенира завел Фелисину в густую прибрежную траву и велел сесть. Сам он опустился рядом.

— Будем ждать здесь, — объявил Геборий, вытирая пот с широкого лба.

Колени Фелисины уперлись в липкую прохладную глину.

— Ну хорошо, доплывем мы до той пещеры, а потом? — спросила она.

— Пещера соединяется с заброшенным рудником. Его ствол проходит под стеной и за Жучихой поднимается на поверхность. Там для нас оставлен запас пищи и воды. А потом — переход через пустыню.

— В Досин Пали?

Историк почала головой.

— Нет, мы пойдем к западному берегу. Путь туда займет дней десять.

— Но мы же не можем запастись водой на все десять дней.

— Не беспокойся, девочка. В пустыне тоже есть вода. Бодэн знает, где ее искать… Сейчас ты спросишь, что мы будем делать на берегу. Конечно, сначала хорошо бы до него добраться. На берегу нас будет ожидать лодка. Мы поплывем на континент.

— Интересно, кого это так волнует судьба троих каторжников?

Геборий усмехнулся.

— У меня есть старый друг. Это его забота. Чрезмерная, учитывая его собственное положение. Но я не сетую.

— Пелла — его человек?

— Да. Бывают, знаешь ли, странные связи. Друзья чьих-то друзей или чьих-то отцов и дядьев. Кстати, Пелла подал тебе знак, но ты не разгадала смысл. Ему не оставалось иного, как явиться прямо ко мне.

— Я не помню никакого знака.

— Он произнес фразу, принадлежащую Келланведу и записанную тем, кто устроил наш побег. Имя нашего благодетеля — Дюкр.

— Где-то я это имя уже слышала.

— Дюкр — официальный историограф империи. Когда меня судили, он выступил в мою защиту. Потом он сделал все, чтобы попасть в Хиссар.

Геборий качал головой, словно до конца не верил в реальность случившегося.

— Спасать желчного старика, который не единожды ругал его труды, называя их напыщенной ложью… Если я доживу до встречи с Дюкром, то обязательно низко ему поклонюсь и попрошу прощения за все свои гнусности.

Со стороны охваченной пожарами Макушки донеслось странное, пугающее жужжание. Оно становилось все громче. Поверхность Утопки подернулась рябью, словно по озеру били мелкие градины.

— Что это? — спросила Фелисина, сжимаясь в комок.

Геборий прислушался.

— Только их еще не хватало! Это мухи-кровососки. Слетелись в Макушку попировать на трупах, но пожар не дал. А ну-ка, девочка, быстро обмазывайся глиной. Потом и меня обмажешь. Скорее! Каждая секунда дорога!

Фелисина лихорадочно выкапывала глину из-под красноватых стеблей и мазала шею, лицо, руки. Она подвигалась все ближе к кромке озера, пока не уселась в воду.

— Ползи сюда! — крикнула она Геборию. Он подполз ближе.

— Вода тебя не спасет! Кровососки умеют нырять. Выбирайся и хорошенько намажь себе ноги!

— Сначала я намажу тебя, — сказала Фелисина.

Но было слишком поздно. Их окутало жалящим облаком. Кровососки заполнили собой все пространство, изгнав из него даже воздух. Черные точки крошечными стрелами падали в воду. Ноги и бедра Фелисины мгновенно покрылись укусами. Фелисина едва сдерживалась, чтобы не кричать от пронзительной боли.

Геборий оттолкнул ее руки и почти распластался в глине.

— Намазывайся сама! Живее! — крикнул историк.

Этого он мог бы и не говорить: первый же укус отбил у Фелисины всякое желание помогать старику. Она выпрыгнула из воды, набрала полные пригоршни глины и стала намазывать себе ступни, лодыжки, колени и ляжки. Мухи ползали у нее по волосам. Фелисина измазала глиной всю голову. Проклятые мухи успели набиться ей в рот. Фелисина отчаянно плевалась, но жар от нескольких укусов уже разливался по деснам и языку. Обезумев, Фелисина сама начала давить мух зубами, словно ей было мало обжигающей горечи укусов и она хотела отведать горечи мушиных внутренностей. Кровососки роились везде, но страшнее всего было то, что они облепили глаза. Вопя от боли и ужаса, Фелисина отдирала с лица живые комки. Наконец она догадалась покрыть глаза глиной. Стало темно. Ей полегчало, однако, спасая глаза, она забыла про ушные раковины. Мухи, конечно же, обосновались и там. Фелисина запечатала себе уши. К темноте добавилась тишина.

Геборий крепко обхватил ее изуродованными руками и прижал к себе. Его голос доносился откуда-то издалека.

— Все в порядке, девочка. Все кончилось. Успокойся, Фелисина. Не надо кричать. Все кончилось. Слышишь?

Фелисина лежала в камышах, свернувшись калачиком. Острую боль сменила тупая. Все застыло: ноги, туловище, рот, глаза, уши. Не хотелось ни двигаться, ни говорить, ни думать.

— Рой улетает, — продолжал Геборий. — Они не выдержали благословения Фенира. Мы избавились от этих демонов. Протри глаза — и сама увидишь.

Фелисина не шевельнулась. Она ужасно устала. К тому же она боялась, что вместе с движением вернется боль.

— Хватит валяться! — прикрикнул на нее Геборий. — Ты, наверное, не знаешь, что боль от укусов — не самое страшное. Страшнее другое. Кусая тебя, эти мухи тут же откладывают в каждую ранку по яйцу. Личинкам нужна пища, и они начнут питаться твоим телом. Размягчать его особым ядом и пожирать. Ты слышишь меня, девочка? Нужно убить личинки раньше, чем они станут убивать тебя. У меня в поясной сумке есть снадобье, но наносить его тебе придется самой. Безрукий старик тут не помощник.

Фелисина застонала.

— А ну, вставай! — зарычал Геборий.

Как мог, он встряхнул ее, потом лягнул ногой. Бормоча проклятия, Фелисина села.

— Хватит меня пихать! Видишь, я уже сижу?

Слова с трудом выходили из ее распухшего рта.

— Где твоя сумка? — спросила Фелисина.

— Вот она. Да открой же глаза!

Набрякшая кожа вокруг глаз превратила их в две узенькие щелочки. Но даже через них Фелисина разглядела голубоватое сияние, исходящее от узоров татуировки на теле Гебория. Старик ничуть не пострадал.

«Они не выдержали благословения Фенира».

— Скорее, девочка! Яйца вот-вот начнут трескаться, и тогда личинки примутся тебя пожирать. Незаметно. Изнутри… Развязывай сумку! Ищи черный пузырек… Да, этот. Открывай.

Фелисина вынула пробку и сразу же отшатнулась. Снадобье Гебория резко и противно пахло.

— Слушай, что надо делать. Капаешь себе на кончик пальца, затем вдавливаешь каплю в ранку. Со всей силой. Потом снова капаешь и вдавливаешь в другую ранку.

— Я… я не вижу мест укусов на лице и возле глаз.

— Я буду тебе показывать. Торопись.

Вместе со снадобьем Гебория началась новая череда мучений. Зловонная темно-коричневая жидкость (сок какого-то растения) оставляла на коже желтые пятна. Снадобье не убивало личинки, а лишь выталкивало их наружу. Фелисина начала с кожи вокруг глаз. Геборий точно показывал ей, куда вдавливать капельки вонючей жидкости. Освободив глаза, Фелисина занялась ушами. Одурманенные личинки вылезали из ранок. Смазывая видимые ей места, Фелисина представила, что творится у нее возле глаз и в ушах. Изгнание личинок изо рта досталось ей тяжелее всего. Рот свело от нестерпимой горечи, превосходящей горечь мушиного яда. Личинки, словно зернышки, вываливались ей на язык, и Фелисина спешно их выплевывала.

— Надо же, какая досада, — озабоченно проговорил Геборий, оглядывая ее лицо.

Фелисина похолодела.

— Я что, выгнала не всех личинок? Да? Почему ты молчишь? Что мне теперь угрожает? Слепота? Глухота? Ну говори же, Геборий!

Геборий, не переставая качать головой, сел.

— Укусы кровососок… их яд отравляет плоть. Ты поправишься, но на лице останутся отметины. Как после оспы. Особенно возле глаз. Какая досада…

Она едва не расхохоталась ему в лицо. Потом уперлась подбородком в колени и обхватила их руками.

— О чем ты горюешь, старик? Помнишь трупы? Сколько их мы видели, пока шли сюда? А ты про какие-то отметины!

— Да, конечно… Знаешь, обычно кровососки не сбиваются в стаи. Наверное, это из-за пожара. Ты только не переживай. Хороший лекарь, кому доступен высший уровень Деналя… он может убрать все отметины. Мы обязательно найдем тебе лекаря. Клянусь клыками Фенира.

— Меня что-то тошнит.

— Это все из-за зелья. У тебя поди и сердце колотится, и мурашки по телу ползут. Зелье очень ядовито. Если бы ты выпила весь пузырек, то через несколько минут была бы в гостях у Клобука.

Фелисина снова рассмеялась. Ее смех заставил Гебория поежиться.

— А я бы не прочь оказаться по другую сторону ворот Клобука.

Татуировка на теле старика начала меркнуть.

— Должно быть, Фенир очень великодушен.

Геборий покосился на нее.

— Великодушен? Да верховные жрецы Фенира поперхнулись бы от таких слов! Скажешь тоже.

Историк вздохнул.

— Но как ни странно, ты… права.

— Тогда тебе стоило бы отблагодарить своего бога. Сделать жертвоприношение.

— Стоило бы, — буркнул Геборий.

— Я думаю, ты не по доброй воле покинул служение Фениру. Тебя что-то заставило.

Историк молча повернулся в сторону пылающего поселения.

— Сюда скачут всадники.

Фелисина выпрямилась, но головокружение помешало ей встать.

— Наверное, Бенет!

Геборий покачал головой.

Вскоре напротив них остановился отряд малазанских всадников. Его возглавлял капитан Саварк. На щеке капитана темнел широкий шрам от досинской сабли. Мундир был липким от крови. Фелисина сжалась в комок. Немигающие глаза Саварка остановились на ней.

— Когда выберетесь на ту сторону… посмотрите на юг, — сказал капитан.

— Так вы отпускаете нас? — удивился Геборий. — Спасибо, капитан.

— Можешь не благодарить старик, — мрачно ответил Саварк. — Из-за мятежников вроде тебя все и начинается. Я бы с большим удовольствием вздернул тебя на копье.

Он хотел сказать что-то еще, затем опять взглянул на Фелисину и молча развернул коня.

Двое удивленных беглецов смотрели вслед удаляющимся малазанцам. Чутье подсказывало Фелисине: эти люди скачут в бой, где им суждено погибнуть. И Саварку, и Пелле, и всем остальным малазанцам. Потом она посмотрела на Гебория. Тот глядел вдаль, пока силуэт последнего всадника не скрылся за стеною дыма.

Вскоре из камышей вылез Бодэн.

Фелисина поковыляла к нему.

— Где Бенет?

— Он мертв.

— Ты… ты…

Слова захлебнулись в потоке боли; уже не телесной, а душевной, заставившей Фелисину забыть обо всех прочих страданиях.

— Давайте поторапливаться, — вмешался Геборий. — Рассвет совсем скоро. Правда, сейчас им не до Утопки, но лучше обойтись без свидетелей. Не стоит забывать, что мы — малазанцы.

Историк подошел к кожаным мешкам.

— Теперь о наших ближайших действиях. Переправляемся на другую сторону, залезаем в пещеру, оттуда — в ствол рудника. Там дожидаемся вечера и уходим в пустыню. В темноте меньше опасности наткнуться на кого-нибудь из досинцев.

Фелисина покорно поплелась за Геборием и Бодэном на берег озера. Там Бодэн прикрепил к груди историка плавательный пузырь. Фелисина сообразила, что второй пузырь ей придется делить с Бодэном. Разбойник склонился над ним, в последний раз проверяя завязки.

«Бенет мертв… Но почему я должна верить этому Бодэну? Возможно, он даже и не пытался искать Бенета. Нет, Бенет не мог погибнуть. Может, слегка ранен, и только. Бодэн врет, и я не желаю ему верить».

Вода Утопки смыла с кожи Фелисины остатки глины и жуткого снадобья Гебория. Все остальное водой не смывалось.


Скала ловила их шумное дыхание, отражая его от своей гладкой влажной поверхности. Озябшая Фелисина крепко держалась за тесемки плавательного пузыря. Ей казалось, что вода так и норовит утащить ее на дно.

— Я не вижу никакой пещеры, — стучащими зубами произнесла она.

— Удивительно, как ты вообще что-то видишь, — ответил ей Бодэн.

Припухлость возле ее глаз так и не спадала. Собственные уши казались Фелисине набрякшими кусками мяса, а вздувшиеся десны почти скрыли зубы. Ей было тяжело дышать, и она без конца кашляла, но так и не могла протолкнуть застрявший в горле комок.

«Я должна выжить. Выжить — только это сейчас имеет значение. Пусть Тавора увидит все шрамы, когда мы столкнемся лицом к лицу. А потом наступит мгновение мести».

— Я же тебе говорил: вход в пещеру находится под водой, — напомнил ей Геборий. — Мы проткнем пузыри и нырнем вниз. Первым ныряет Бодэн. У него к поясу будет привязана веревка. Крепче держись за нее, девочка, иначе тебя утащит на дно.

Бодэн протянул ей небольшой кинжал. Рядом с воздушным мешком плавала свернутая кольцами веревка. Набрав в легкие воздуха, разбойник нырнул.

Фелисина ухватилась за конец веревки. Кольца быстро разматывались, исчезая в воде.

— Вход очень глубоко? — спросила она.

— Футов семь или восемь будет, — сказал историк. — Учти, пещера тоже заполнена водой. Длина пещеры футов пятнадцать. Все это время ты должна удерживать дыхание. Сумеешь?

«Должна суметь».

Из обреченного поселения долетали едва слышимые крики. Последние крики догорающей и гибнущей Макушки. До чего же быстро: всего одна ночь — и все потонуло в крови и огне. Очевидность случившегося не укладывалась в сознании.

Веревка в руке Фелисины натянулась.

— Твоя очередь, — сказал Геборий. — Проткни пузырь, отшвырни в сторону и ныряй.

Кинжал мгновенно пропорол кожу мешка. Воздух с мягким шипением вырвался наружу. Мешок сморщился. Фелисина набрала столько воздуха, сколько вместили ее легкие, и погрузилась в воду. Обеими руками она схватилась за веревку, даже не обратив внимания на выскользнувший кинжал.

В пещере было совсем темно. Вода стала заметно холоднее. Легкие Фелисины требовали новой порции воздуха.

«Только бы не потерять сознание», — мысленно твердила Фелисина, двигаясь вперед. Впереди мелькнул огонек. Сжимая зубы, Фелисина поползла на свет. Руки Бодэна подхватили ее за воротник арестантской блузы и вытащили на поверхность…

Спина Фелисины упиралась в холодный твердый камень. У самой головы подмаргивал фитилек масляной коптилки. У стены высились два дорожных мешка с деревянными каркасами. Там же стояло несколько бурдюков с водой.

— А где мой кинжал? Выронила? Растяпа!

— Можешь спуститься за ним на дно, — огрызнулась Фелисина.

Бодэн усмехнулся, затем схватился за веревку. Вскоре над водой показалась голова Гебория. Бодэн быстро вытащил историка на поверхность.

— Нашу поклажу снесли сюда. Заметил?

— Вижу, — коротко ответил Геборий.

— Заварушка оказалась покруче, чем я думал, — сказал Бодэн. — Слазаю-ка я туда, гляну, что к чему.

Бодэн скрылся в темноте заброшенного ствола.

— Что там еще? — спросила Фелисина.

Геборий ответил пожатием плеч.

— Не отмалчивайся, старик! Ты что-то знаешь.

— Помнишь, что говорил Саварк? «Посмотрите на юг».

— Ну и что?

— А вот и то, девочка. Чем гадать, дождемся Бодэна.

— Мне холодно.

— Мы не взяли с собой лишней одежды. Только воду, пищу, кое-какое оружие и огниво. Правда, есть одеяла, но их лучше не мочить.

— На жаре они быстро высохнут, — возразила Фелисина и начала развязывать один из мешков.

Вскоре вернулся Бодэн. Он присел на корточки напротив Гебория. Чувствуя, что сейчас они начнут перешептываться, Фелисина откинула одеяло.

— Довольно тайн, Бодэн! Говори вслух.

Разбойник вопросительно поглядел на Гебория. Тот, как всегда, пожал плечами.

— Досин Пали в тридцати лигах отсюда. Мы когда-нибудь видели городские огни?

— Что за шутки, Бодэн? Даже если бы там полыхал весь город, мы бы ничего не увидели.

— Правильно, старик. Но я видел зарево. И это не пожар. Это битва магов.

— Клобук тебя накрой! — пробормотал Геборий. — Значит, все-таки началось?

— Началось, — рявкнул Геборий.

— Что началось? — не поняла Фелисина.

— Мятеж в Семиградии, девочка, — ответил ей историк. — Вихрь Дриджны долетел и сюда.


Эта тринадцатифутовая посудина лишь называлась баркасом. Дюкр не сразу решился ступить на ее борт. Днище по щиколотку покрывала вода. Многочисленные пробоины в борту были заделаны, чем попало, а то и просто заткнуты тряпками. Баркас отчаянно вонял тухлой рыбой.

Кульп оставался на причале. Когда дневная жара спадала, у воды становилось прохладно. Боевой маг поплотнее натянул армейский плащ.

— И сколько же вы заплатили за это корыто? — бесстрастным тоном спросил он.

Имперский историк горестно вздохнул.

— Я рассчитывал, что вы его почините… каким-нибудь магическим способом.

— Магия не всесильна, Дюкр. Боюсь, даже корабельных дел мастер не взялся бы чинить эту рухлядь.

— М-да, — пробормотал Дюкр, выбираясь на причал. — Баркас развалится, едва мы отойдем от берега. И как у этого рыбака хватило совести всучить мне такую дрянь?

— А разве вы не помните изречение: «Совесть и торговля несовместимы»? Лучше было бы просто нанять какой-нибудь подходящий баркас.

— Это могло бы вызвать подозрения. И потом, я тут почти никого не знаю.

— И что вы теперь намерены делать? — спросил Кульп.

— Для начала — вернуться в таверну. Сядем там и будем думать.

Они прошли по ветхому причалу и выбрались на проселочную дорогу — «главную улицу» рыбачьей деревушки. Как и в любом селении, находящемся под боком у крупного города, внешний вид рыбачьих жилищ отражал скромные потуги их хозяев в стремлении не отставать от Хиссара. Темнело. Кроме трех деревенских псов, что хрустели рыбьими костями, на улице не было ни души. Сквозь плотно занавешенные окна домов пробивались редкие полоски света. Внутри деревни близость воды почти не ощущалась; здесь господствовал жаркий ветер пустыни.

Как и многие деревенские строения, таверна стояла на сваях. Возведена она была без затей: деревянный каркас, стены из плотной парусины и крытая соломой крыша. Под сваями деловито шныряли крабы. Напротив таверны находилось здание попрочнее — каменная казарма малазанской береговой охраны. Здешний отряд состоял из восьмерых военных моряков. Шестеро были родом из Каона, происхождение еще двоих Дюкр затруднялся определить.

«А ведь им, по сути, наплевать, кто они и кому служат, — раздраженно подумал он. — Новая порода подданных империи».

Историк и маг поднялись в зал таверны и уселись за стол, за которым сидели прежде. За другим расположились малазанские матросы. Откинув полог, малазанцы наслаждались свежим ветром и созерцанием пожухлых трав, песка и морской глади.

Очень скоро внимание матросов переключится на них с Кульпом. Дюкр в этом не сомневался. Деревня стояла в стороне от оживленных дорог, и путники сразу обращали на себя внимание. Особенно путники в армейских плащах.

Кульп спросил кружку эля, затем наклонился к уху Дюкра.

— У нас три проблемы. Первая: к нам скоро полезут с вопросами. Вторая: у нас нет лодки. И третья: моряк из меня никудышный.

— Я все это уже слышал, — отмахнулся имперский историк. — Дайте мне спокойно подумать.

Вокруг помаргивающих ламп неуклюже плясали мотыльки. Никого из местных жителей в таверне не было, и хозяин поневоле глазел на малазанских матросов. Даже неся Кульпу эль, он продолжал следить за ними.

— Странный какой-то сегодня вечер, — сказал боевой маг. — Вы не находите, Дюкр?

— Кто его знает. Может, у местных рыбаков не принято вечерами сидеть в таверне.

— Сомневаюсь. Взгляните-ка на хозяина. Похоже, его это тоже удивляет.

— Ну, что я говорил! — воскликнул Кульп. — А вот и первый любопытствующий.

К ним, шумно отодвинув стул, направлялся малазанец в чине капрала. Его мундир успел порядком выгореть на солнце, однако латунную капральскую эмблему окружала темная полоска ткани. Дюкр сразу понял, в чем дело: когда-то этот человек был сержантом.

Капрал был широкоплеч. Судя по круглому и плоскому лицу — уроженец северной оконечности Итко Кана; если не он сам, то его предки. Голову капрал брил наголо, причем не слишком умело, ибо кое-где виднелись следы порезов. Его глаза прилепились к Кульпу.

Маг решил его опередить.

— Капрал, мы тебя не звали. Возвращайся-ка лучше к себе за стол, если не хочешь и дальше ползти вниз.

— Как это — «ползти вниз»? — не понял капрал.

— Да так. Смотрю, ты был сержантом. Теперь капрал. Не терпится стать простым матросом? Я тебя предупредил.

Слова Кульпа не возымели никакого действия.

— А сам-то ты кто? — спросил капрал. — Что-то я не вижу командирских знаков отличия.

— Ты многого не видишь, капрал. Я тебе по-дружески советую: иди к себе за стол и не мешай нам беседовать.

Но капрал не собирался возвращаться за стол и был явно не прочь затеять ссору.

— А-а, да ты из Седьмой армии. Дезертир?

Кульп вспыхнул.

— Перед тобой — единственный из оставшихся боевых магов Седьмой армии. Исчезни с глаз моих, пока не стало хуже.

Капрал изумленно глядел то на Кульпа, то на Дюкра.

— Ты не слышал моих слов? Повторяю: я — боевой маг Седьмой армии, а этот человек — мой гость.

— Говоришь, пока не стало хуже?

Капрал распалялся все сильнее. Он уперся ладонями в стол и наклонился к магу.

— Ты меня своими штучками не пугай. Я магов на дух не переношу. Учти: если только ты надумаешь открыть этот свой Путь… или как там у вас называется… я сразу учую и располосую тебе глотку. Здесь, чародей, командовать поставлен я, и меня касается все. А теперь выкладывай, зачем вы оба сюда приперлись. И торопись, пока я не оттяпал твои мясистые уши и не прицепил их к своему поясу. Ну? Я слушаю, господин маг!

— Пока дело не зашло слишком далеко… — начал было Дюкр.

— А ты заткнись! — рявкнул капрал, не сводя сердитых глаз с Кульпа.

Крики, донесшиеся снаружи, прервали их словесную баталию.

— Эй, Честняга! — загремел капрал. — Выгляни наружу, посмотри, чего они там не поделили.

Молодой каонский матрос выскочил из-за стола. Поправив ножны с новеньким мечом, он бросился к двери.

— Мы хотели купить лодку, — обратился к капралу Дюкр.

Договорить ему не удалось. Снаружи послышалось заковыристое ругательство, затем лихорадочный топот ног по ступенькам. В зал вбежал Честняга. От его ухарства не осталось и следа. Лицо матроса было мертвенно-бледным. Из юных уст вырвался поток отборнейшей брани, которой он научился где-нибудь в гавани Каона. Затем последовало сбивчивое объяснение.

— Капрал, их там целая толпа. Все вооружены. Говорить не желают. Они собрались захватить наш «Рипат».

Матросы повскакали из-за стола.

— Геслер, они же могут сжечь нашу посудину! — крикнул капралу худощавый матрос. — Тогда нам крышка. Останемся гнить на здешнем берегу.

— Оружие к бою! — приказал Геслер. — А ты, Буян, давай к двери. Высмотри, кто у них главарь, и всади ему стрелу промеж глаз.

— Надо спасать судно! — не унимался худощавый. — Спасем, Веред, — успокоил его капрал.

Матрос, которого звали Буяном, занял позицию у двери. Неведомо откуда в его руках появился арбалет. Крики за стенами делались все громче и неистовее; по-видимому, прежде чем штурмовать таверну, толпа набиралась храбрости. Честняга стоял посреди зала. Короткий меч дрожал в его руке. Из белого лицо новобранца сделалось багровым.

— Успокойся, парень, — велел ему Геслер. — На одной злости далеко не уедешь. Не забывай: их больше, чем нас.

Он повернулся к Кульпу.

— Можешь открывать свой Путь, маг. Теперь мне не до твоих ушей.

— Чем вы их так разозлили, капрал? — спросил Дюкр.

Геслер усмехнулся.

— Тем, что мы — малазанцы. Это не вчера началось. Я чувствовал: что-то затевается. — Он сплюнул на пол. — На борту «Рипата» есть все необходимое. Мы могли бы довезти вас до Хиссара… Но сначала нужно добраться до нашей посудины. Кстати, ты стрелять из арбалета умеешь?

Историк кивнул.

— Они могут бить по стенам, — предупредил Буян.

— Высмотрел их главаря? — спросил Геслер.

— Высмотрел. Только он не дурак сюда лезть. Держится в сторонке.

— Ждать больше нельзя! Всем уходить через заднюю дверь!

Из-за стойки боязливо выполз хозяин таверны. Не вставая с четверенек, он приблизился к Геслеру.

— А должок, мезланец? Помнишь, сколько ты мне задолжал? Семьдесят два джаката.

— Ты во сколько ценишь собственную шкуру? — спросил его Геслер.

Капрал махнул рукой, показывая Честняге, чтобы тот отходил вместе с остальными.

Втянув голову в плечи, трактирщик очумело вращал глазами и как заведенный повторял:

— Семьдесят два джаката, мезланец. Заплати долг.

— Погоди, сочтемся, — отмахнулся Геслер.

В душном пространстве зала вдруг стало прохладно. Запахло мхом, мокрыми камнями. Дюкр посмотрел на Кульпа. Тот молча кивнул. Имперский историк встал.

— Не все так просто, капрал. Среди мятежников есть маг.

Таверна сотрясалась от нарастающего гула. Деревянный каркас изогнулся. Стены сделались похожими на вздувшиеся щеки. Кульп что-то крикнул Дюкру и свалился на пол. Трещали балки каркаса. Им вторил треск рвущейся парусины.

Буян отскочил от двери. Его и всех остальных несло к задней стене. Доски пола вздымались.

«Они взялись за сваи», — догадался Дюкр.

Мимо него катились опрокинутые стулья. Трактирщик продолжал вопить о долге, пока его не завалило упавшими с полок кувшинами.

Дюкр вылетел в темноту, приземлившись на копну соломы. Кульп упал следом, придавив историка своим телом.

А таверна продолжала крениться. Но не сила человеческих рук вышибала сваи из земли. Магия! Это ее волны крушили заведение.

— Кульп, ну сделайте что-нибудь! — прошептал Дюкр.

В ответ маг поднял его на ноги и с силой толкнул вперед.

— Бегите прочь отсюда! Иного не могу.

Атака на таверну внезапно прекратилась. Видимо, маг мятежников не хотел понапрасну расходовать силы. Задние сваи уже не смогли выдержать тяжести строения, и оно рухнуло. Громко хрустнули потолочные балки. Во все стороны полетели обломки каркаса. Последней упала соломенная крыша, взметнув фонтаны песка и пыли.

— Вот Клобук и рассчитался с трактирщиком, — услышал бегущий Дюкр.

Его догнал Буян, сжимавший в руках арбалет.

— Капрал велел мне присмотреть за тобой. Теперь к «Рипату». Иначе нам крышка.

— А где Кульп? Он ведь только что был рядом.

Дюкру до сих пор не верилось, что за каких-то полчаса сонная рыбачья деревушка превратилась в кромешный ад.

— Наверное, вынюхивает того мага. Не понимаю я их породу. А может, и деру дал со страху.

Они достигли берега. Слева, шагах в тридцати, Геслер с матросами надвигались на местных жителей. Те загородили вход на причал, где стоял узкий одномачтовый сторожевой баркас. Справа темнела береговая линия, плавно изгибаясь и уходя в сторону Хиссара.

Дюкр остановился как вкопанный. В небе над Хиссаром разливалось зарево пожаров.

— Чтоб мне сосать молоко у Фандри! — пробормотал Буян, глядя туда же, куда смотрел историк. — Значит, вся их болтовня про Дриджну оказалась правдой. Куда же теперь плыть? В Хиссаре еще жарче, чем здесь.

— Но я должен туда вернуться. Меня ждет Кольтен. Обойдусь и без «Рипата». Как приехал сюда на лошади, так и уеду.

— Не удивлюсь, если твою лошадку уже режут на куски. Здесь люди ездят на верблюдах, а лошади для них — лакомство. Так что забудь про нее.

Он схватил историка за руку, но Дюкр вырвался и побежал совсем в другую сторону, удаляясь от причала и назревающей стычки. Буян глядел ему вслед, потом выругался и бросился догонять историка.

Небо над деревенской улицей прорезала вспышка магического огня. Через мгновение послышался душераздирающий крик.

«Кульп», — догадался Дюкр.

Он только не знал, считать ли этот крик торжествующим или… предсмертным. Историк бежал вдоль берега, не сворачивая в деревню. Когда, по его расчетам, он оказался напротив конюшни, Дюкр углубился в прибрежные тростники. Буян, не отставая, двигался за ним.

— А ты-то куда несешься? — не выдержал историк.

— Мало ли что там сейчас творится, — ответил матрос. — В случае чего помогу тебе забраться в седло.

— Спасибо, — шепнул ему Дюкр.

— А кем ты вообще будешь? — поинтересовался Буян. — Тоже важная шишка?

— Как тебе сказать. Всего лишь имперский историк. Ну а кто ты, Буян?

Матрос усмехнулся.

— Никто.

Возле первого ряда рыбачьих хижин они остановились и сменили бег на шаг. Неожиданно впереди задрожал воздух, и перед ними возник Кульп. Плащ боевого мага был в нескольких местах прожжен, а на лице краснело большое пятно.

— Вас-то обоих зачем сюда принесло? — прошипел Кульп. — Тут поблизости разгуливает верховный маг. Как и зачем он здесь — одному Клобуку известно. Но хуже всего, что теперь он узнал про меня, и потому рядом со мной небезопасно. Я едва уцелел после его нападения.

— Так это ваш крик мы слышали? — спросил Дюкр.

— А вы испытайте такое на собственной шкуре! У меня все кости гремели. Мне казалось: еще немного, и я развалюсь по кусочкам. Штаны, правда, утратили свою безупречность. Но, как видите, я жив.

— Пока жив, — уточнил Буян.

— Спасибо за напоминание, — огрызнулся боевой маг.

— Нам тут требуется… — начал Дюкр.

Небо над ними озарилось ярчайшей молнией. Огненная струя хлынула вниз, опрокинув всех троих на землю. Наравне с Кульпом и матросом историк взвыл от боли, когда магическая сила вцепилась ему в тело. У него заледенели кости, а руки и ноги сотрясались от волн пронзительной боли. Напрасно Дюкр усилием воли пытался унять крик; вместо этого он кричал еще громче, пока беспощадная боль не добралась до мозга, и перед глазами не встало кровавое марево. Дюкр катался по земле, отчаянно тряся руками и ногами. Боль цепко держала его. Магия уничтожала каждую клеточку его бытия.

Потом боль ушла. Дюкр лежал неподвижно, уткнувшись одной щекой в прохладную дорожную пыль. Ноги свело судорогой. Под ним было мокро, а характерный запах указывал на то, что господин имперский историк попросту обделался. Рот наполняла едкая, противная горечь.

Чья-то рука схватила Дюкра за воротник телабы. Голос Кульпа прошептал:

— Я ему тоже хорошенько вдарил. Наверное, сейчас лежит и ножками дрыгает. Вставайте, Дюкр. Нужно поскорее добраться до их судна.

— Идите вдвоем с Буяном, — ответил Дюкр. — Я поеду на лошади.

— Вы никак спятили?

Историк поднялся на негнущиеся ноги. Оказалось, боль никуда не ушла, а подстерегала его, чтобы наброситься снова. Правда, теперь ее хватка была не такой сильной.

— Я вам сказал: отправляйтесь вместе с Буяном! Вы же знаете, куда плыть.

Кульп сощурился и причмокнул языком.

— Опять решили выдавать себя за досинца?.. Клобук его знает, может вы и правы.

Бледный Буян дернул мага за рукав.

— Геслер не будет нас долго ждать.

Кивнув на прощание Дюкру, маг побежал вслед за Буяном.

Геслеру и матросам приходилось туго. У подступов к причалу на почерневшем песке валялись убитые: двенадцать рыбаков и двое каонских матросов. Геслер вместе с Честнягой и Вередом сдерживали новую волну нападавших. Их было около двух десятков. Вместе с мужчинами на малазанцев двигались разъяренные, истошно вопящие женщины. Оружия не было ни у кого — только гарпуны, деревянные колотушки и кухонные ножи. Некоторые шли на матросов с голыми руками. Еще двое малазанцев — оба раненые — находились на борту «Рипата», безуспешно пытаясь отвязать причальные канаты.

Нападавшие явно не ждали удара сзади, и Буян этим воспользовался. Когда до толпы оставалось шагов десять, он остановился, припал на одно колено и выстрелил из арбалета. Затем, перекинув арбалет через плечо, он выхватил короткий меч и нож с узким лезвием.

— Маг, ты можешь с ними справиться? — спросил Буян.

Кульп не успел и рта раскрыть, а Буян уже понесся на толпу, ударяя всех без разбору. Нападавшие заметались. Буян никого не убил, однако многих жестоко покалечил. Для рыбаков, привыкших жить своим трудом, это было даже хуже смерти. Мертвые не являлись обузой, зато увечные камнем повисали на шее своих семей.

Теперь Геслер оборонялся один. Вереда ранило, и Честняга потащил его на борт «Рипата».

Кульп чувствовал: еще одной магической атаки ему не выдержать. У него и без того кровоточили все суставы. Магу казалось, что он превратился в мешок с кровью. К утру он не сможет двигаться… если, конечно, доживет до утра. В его силах оставалось совсем немногое — сотворить какую-нибудь обманную уловку.

Кульп воздел руки и пронзительно закричал. Перед ним вспыхнула огненная стена. Она разрослась и покатилась в сторону нападавших. Люди дрогнули, затем опрометью бросились прочь. Огненные языки их догоняли. Достигнув кромки травы, стена исчезла.

— Слушай, маг, если ты умеешь такие штучки… — накинулся на него Буян.

— Это был пустой трюк, — ответил Кульп, приближаясь к судну.

— Огненная стена… пустой трюк?

— Не было никакой стены! Пойми ты, я одурачил их простой уловкой. Бежим. Пора убираться отсюда!

Веред умер, когда баркас едва отчалил от берега. В груди матроса застряло острие гарпуна, и кровь хлестала из раны, пока не вылилась вся. Геслер молча поднял мертвеца и швырнул за борт. Кроме капрала на ногах держались только трое: Честняга, Буян и Кульп. Матрос, раненный в бедро, находился при последнем издыхании, и от ворот Клобука его отделяли считанные минуты. Его товарищ затих еще раньше.

— А теперь — всем замереть! — прошептал Кульп. — Верховный маг на берегу!

Матросы затаили дыхание. Чья-то безжалостная рука зажала раненому рот, ускорив его перемещение в мир Клобука. «Рипат» почти бесшумно выскользнул из бухточки. Киль со слабым шелестом разрезал сонную воду.

Тишина их отплытия тоже была иллюзорной. Открыв свой магический Путь, Кульп наполнил пространство вокруг корабля несуществующими звуками: приглушенными голосами, скрипом снастей, плеском воды. Он намеренно сгустил тьму, придав ей едва видимый силуэт корабля.

«Только бы хватило сил», — думал Кульп.

Противник клюнул на ложные звуки и ударил в пустое место. Второй удар также был мимо цели: молния испепелила иллюзорный силуэт баркаса.

И вновь стало тихо. До Геслера и остальных дошло, что их жизнь напрямую зависит от магического искусства Кульпа. Они с надеждой глядели на боевого мага, даже не пытаясь прятать свой страх. Честняга стоял за штурвалом, впившись в рукоятки колеса. Корабль плыл сейчас только по воле ветра.

Кульпу казалось, что судно едва ползет. Его одежда, которой и так досталось, теперь взмокла от пота. Он делал все, чтобы не попасться в ловушки своей противницы. По манере вторжения, по мелочной настырности Кульп понял, что это женщина.

Над далекой хиссарской гаванью сияло яркое зарево. Матросы не хуже Кульпа понимали: плыть туда бесполезно и опасно. Семиградие охватил давно предсказываемый мятеж.

«Вот мы и в море, — думал боевой маг. — Осталась ли в Семиградии хоть одна спокойная и безопасная гавань? Геслер говорил: на борту есть все необходимое. Но хватит ли припасов, чтобы добраться до Арена? Плыть туда больше месяца, и каждый день плавания может оказаться последним. Куда разумнее было бы отправиться в Фалар, но до него шестьсот лиг».

Наскоки противницы ослабли, а затем и вовсе прекратились. Кульп сразу вспомнил слова Дюкра: «Вы же знаете, куда плыть». Геборий Легкокрылый. А ведь этот сварливый старик потащится через пустыню на безжизненный берег. Он верит, что Дюкр его спасет.

— Можете вздохнуть свободно, — объявил матросам Кульп. — Наша противница прекратила охоту.

— Какая противница? — не понял Честняга. — Ты же говорил про верховного мага.

— Я немного ошибся: это оказалась верховная колдунья.

— Ей до нас уже не дотянуться?

— Нет, парень. Видно, у нее нашлись дела поважнее.

Кульп помолчал, затем спросил капрала:

— Куда ты намерен плыть?

— Пока не решил. Главное, мы унесли оттуда ноги.

— Нам нужно пересечь пролив и добраться до отатаральского берега.

— Маг, неужели эта баба вышибла тебе мозги? Что мы там забыли?

— Здесь не береговая охрана, капрал. Здесь тебе придется выполнять мои приказы.

— А если мы сейчас выкинем тебя за борт? Что скажешь, маг? Здесь полно дхенраби, и они с удовольствием тобой закусят.

Кульп вздохнул.

— Капрал, это не моя прихоть. Мы с моим другом явились в таверну, чтобы купить лодку. А лодка нам понадобилась, чтобы спасти одного верховного жреца Фенира. Можешь скормить меня дхенраби — никто и слезинки по мне не уронит. Но если ты рассердишь верховного жреца, его вспыльчивый и своенравный бог сразу тебя заметит. Хочешь увидеть красные глаза разгневанного Фенира?

Капрал привалился к мачте и громогласно расхохотался. Буян и Честняга тоже улыбнулись.

— Вам смешно? — нахмурился Кульп.

Буян перегнулся через борт и плюнул в воду. Обтерев рот тыльной стороной ладони, матрос сказал:

— Мы уже испытали на себе гнев Фенира, маг. В Первой армии, которой больше нет, мы служили в Кабаньем полку. Потом Ласэна обрушилась на культ Фенира, и нас загнали в эту дыру сторожить никому не нужный берег.

— Но мы не отреклись от Фенира, — добавил Геслер. — У нас даже есть молодые приверженцы.

Он кивнул в сторону рулевого.

— Что ж, поплыли к отатаральскому берегу. Честняга, курс на восток. Так и держи, пока утром мы не поймаем попутный ветер.

Кульп привалился спиной к борту.

— Забыл спросить: кроме меня, кому-нибудь еще нужно отстирывать штаны?


Дюкру повезло: его лошадь оказалась цела, и он покинул деревню верхом. По обочинам дороги в неярком лунном свете мелькали человеческие фигуры. Прохладный ветер пустыни донес сюда остатки песчаной бури — уже не яростной и сметающей все на своем пути, а превратившейся в пыльную дымку. У историка запершило в горле. Подъехав к перекрестку, Дюкр остановился. Основная дорога сворачивала на юг, к Хиссару. На запад уходила неширокая караванная тропа. Историк вгляделся во тьму. Шатры! То были не просто кочевники. Совсем рядом, в какой-то четверти лиги от перекрестка, разбила свой лагерь армия мятежников.

Лагеря имперской армии подчинялись определенному порядку. У мятежников его не существовало. Тысячи шатров теснились вокруг обширного загона для лошадей. Сквозь завесу пыли тускло мерцали факелы. Внешне лагерь выглядел вполне мирным, если не считать «королевских кроватей», на которых корчились захваченные в плен малазанские солдаты. Каждая «королевская кровать» состояла из четырех длинных пик, прочно воткнутых в землю. Их острия упирались в плечи и бедра жертвы. Едва только человек попадал на такую «кровать», пики пропарывали ему тело, и он начинал сползать по их древкам вниз. Остаток жизни обреченных зависел от их веса и силы воли; тот, кто мог заставить себя не шевелиться, жил дольше. Если Клобук смилостивится над этими несчастными, к утру они будут мертвы. Если нет — жаркое солнце сделает их конец еще мучительнее.

Дюкра охватила холодная ярость. Жертвам «королевских кроватей» уже не поможешь. А вот сам он обязан выжить. Выжить на обезумевшей земле, охваченной жаждой крови и смерти, и дождаться времени отмщения. Если, конечно, отмщение в интересах богов.

Над Хиссаром вспыхивали магические молнии. Расстояние гасило оглушительный треск их взрывов. Жив ли Кольтен? А Балт? Что сталось с Седьмой армией? Сумел ли Сормо вовремя предупредить их?

Дюкр поехал дальше. Армия мятежников появилась как будто из ниоткуда. Пусть ее устройство противоречило малазанским военным доктринам, но от этого армия мятежников не переставала быть армией. Там имелись полководцы, жаждущие крови и готовые удовлетворить свои кровожадные замыслы. Мятеж отнюдь не был стихийным. В деревне их атаковал верховный маг мятежников. Сколько их в армии Шаик? Пустынная ведьма не один год собирала воинство Дриджны. Наверняка в каждом городе у нее имелись свои шпионы. Шаик давно готовилась к этой ночи. А мы? Нас предупреждали. Да мы и сами чувствовали. Ощущение близкого мятежа носилось в воздухе. Почему же Ласэна вовремя не заменила Пормкваля? Какая насмешка — называть Железным кулаком бездеятельного труса! Настоящий военачальник по-иному отнесся бы к «предрассудкам Семиградия».

— Досин кимарал! — послышалось слева.

Дюкр заметил троих человек, плотно закутанных в плащи. Они стояли на обочине. Караульные мятежников? Похоже, что так.

— Да будет благословенна эта славная ночь! — ответил им историк, не собираясь останавливаться.

— Погоди, досинец! Куда ты спешишь? Тебя ждут объятия Дриджны!

Говоривший махнул рукой в сторону лагеря.

— Тороплюсь в Хиссар, — ответил историк. — Нет ничего приятнее, чем разделить радость освобождения с родственниками. У меня там племянник живет близ гавани.

Дюкр осадил лошадь.

«Вот у кого я могу спросить про Седьмую», — подумал он.

— Вы не знаете, в Хиссаре успели перерезать глотки всем мезланцам? Или Седьмая армия все еще торчит костью в нашем горле?

Мятежники расхохотались.

— Седьмой больше нет. Этих хваленых вояк порубили прямо в постелях. Тепленькими. Хиссар свободен от мезланской заразы!

— Тогда не стану задерживаться. Прощайте, друзья!

Дюкр пустил лошадь быстрым галопом. Погони за ним не было. Мятежники упивались победой.

«Седьмая разбита. Неужели и Кольтен сейчас корчится на одной из "королевских кроватей"?»

Разум историка отказывался в это поверить, но такое вполне могло случиться. Наверное, мятежник не солгал: нападение было внезапным и подкреплялось магией.

«А меня как раз сегодня угораздило потащить Кульпа в эту деревню!»

Как бы ни уповал Кольтен на силу воплощения Сормо Эната, нынешний колдун еще совсем мальчишка. Не настолько он крепок, чтобы выдержать натиск мятежных магов. Расквасить им несколько носов — вот и все, на что сейчас способен Сормо. Малазанцы и без магов храбро сражались до последнего. Надеясь на легкую победу в Хиссаре, мятежники просчитались. Жестоко просчитались.

Но он обязан все это увидеть собственными глазами. Звание имперского историка (Дюкр не любил слова «историограф») обязывало. К тому же у него было одно важное преимущество: обличье досинца позволяло ему находиться среди врагов. Риск? Ну и что? Он выведает все, что сумеет. Когда наступит час возмездия, его сведения очень пригодятся. Дюкр никогда не считал себя кабинетным ученым. История имеет дело не с абстрактными истинами. Да, он станет малазанским шпионом. Он отомстит и за тех несчастных, кто медленно умирал на «королевских кроватях», и за всех остальных.

Дюкр оглянулся назад. Над рыбачьей деревушкой полыхало зарево. Магические атаки продолжались. Историк придержал лошадь, затем поехал дальше. Кульп уцелел, а среди береговой охраны есть бывалые воины. Скорее всего, маг бежал вместе с ними на их баркасе. Дюкр не сожалел о том, что не поплыл с ними. Там он был бы скорее помехой, чем помощником.

Ему не хотелось думать, как сложилась бы участь боевого мага, останься Кульп в Хиссаре. Потом Дюкр вспомнил о Гебории. Вряд ли Кульп убедит матросов плыть за этим желчным безруким стариком.

«Я сделал все, что смог. Пусть теперь тебя спасает твой Фенир».

Беженцев на дороге не было. Похоже, неистовый призыв к оружию пожинал обильную жатву — каждый торопился объявить себя воином Дриджны, в том числе и старики, матери семейств и даже дети. Но неужели никому из живущих в Хиссаре малазанцев не удалось выбраться из города? Ответа на этот вопрос Дюкр не знал. Насыпная дорога была совершенно пуста.

Впрочем, не совсем пуста. Над головой Дюкра, загораживая обзор, толпились сотни бабочек-плащовок. Они летели не на хиссарские огни, а на пир, поскольку питались мертвечиной. Казалось, все плащовки Панпотсун-одхана неслись сейчас к Хиссару.

Дюкр смотрел на мелькание радужных крылышек. Они ничем не угрожали историку, но ему стало страшно. «Вестники смерти многочисленны и разнообразны». Дюкр сдвинул брови, пытаясь вспомнить, где он слышал эти слова. Наверное, то была фраза из нескончаемых песнопений в честь Клобука. Жрецы распевали их в Анте, празднуя сезон Тления.

В сумраке показались первые домишки хиссарской окраины. Лачуги и хижины громоздились на вершине холма, обрывавшегося к берегу. Здесь уже пахло не пылью песчаной бури, а дымом. Пахло разрушенным городом, гневом и слепой ненавистью. До чего знакомый запах! Дюкр вдруг почувствовал себя очень старым.

Дорогу перебежали двое ребятишек и скрылись в тени лачуг. Один из них хохотал: громко, почти безумно. Такой смех и в устах взрослого страшен, а тут ребенок. Историка передернуло. По спине опять поползли мурашки.

«Неужели меня уже пугают дети? Пугают, потому что я здесь чужак».

Пожаров в городе хватало. В отсветах пламени переливались крылышки плащовок. Хищные бабочки то скрывались в струях Дыма, то выныривали снова. Историк подъехал к тому месту, где дорога становилась главной городской улицей. От этого места отходила еще одна дорога, ведущая в расположение имперской армии. Над казармами поднимались клубы черного дыма. Высоко в небе их подхватывал ветер пустыни и нес к морю.

«Этих хваленых вояк порубили прямо в постелях». Хвастливые слова мятежника вдруг обрели зловещую правдоподобность.

Хиссар продолжал гореть. Рушились пылающие балки перекрытий; не выдерживая жара, лопались кирпичи, на мелкие кусочки разлетались каменные плиты. И кругом был дым, разноцветный дым. Из центра города все еще слышались крики. С кем еще воевали мятежники? Или, очистив город от малазанцев, они вспомнили про старые счеты?

Вытоптанная земля напоминала о лагере торговцев, где Дюкр и Сормо видели гадание, возвестившее о скором появлении вихря Дриджны. Похоже, кочевники ушли отсюда совсем недавно, оставив горы отбросов, в которых теперь с упоением рылись бродячие городские псы.

По другую сторону дороги возвышались стены Имперской цитадели. Дюкр поехал шагом, затем остановился. Историк сразу понял: без магии здесь не обошлось. Маги мятежников нанесли четыре удара, и каждый пробил в стене проем, достаточный для прохода шеренги солдат. Вместе с обломками камней, повсюду валялись убитые. Почти ни на ком из мятежников не было доспехов. Дюкр взглянул на раскиданное оружие нападавших. Старинные копья, мясницкие тесаки, лопаты, вилы.

Чувствовалось, Седьмая армия стояла насмерть. Магия не спасла мятежников: малазанцы косили нападавших десятками. Дюкр пригляделся. Убитые малазанские солдаты были в полном боевом облачении. Значит, Кольтен все-таки предчувствовал нападение. Вдруг кому-то из малазанцев все же удалось вырваться? В душе историка слабо шевельнулась надежда.

Взгляд историка переместился чуть дальше. Перед внутренними воротами Имперской цитадели, рядом с телами хиссарцев, он увидел два лошадиных трупа. И ни одного мертвого малазанского копьеносца. Либо они каким-то чудом сумели выбраться отсюда без потерь, либо у них нашлось время забрать убитых и раненых товарищей. Похоже, малазанцы действовали не впопыхах, а весьма организованно.

«Кто же их вел? Кольтен? Балт?»

Дюкр обвел глазами мостовую. Он вспомнил, как совсем недавно шел по этой улице, направляясь на первую встречу с Кольтеном. Тогда улица была пуста из-за проливного дождя, сейчас — из-за мятежа. На камнях мостовой и под ореховыми деревьями лежали только трупы. Если бои еще не закончились, они переместились в самый центр Хиссара. Дюкр слез с лошади и подошел к одному из проломов в стене, старательно обходя липкие от крови камни. Большинство нападавших, как он понял, были убиты «ежами» — стрелами, чьи головки усеяны металлическими колючками. Стреляли почти в упор, и практически каждое попадание оказывалось смертельным. Многочисленной, но скверно вооруженной и не умеющей воевать толпе противостояла армия. По другую сторону ворот Дюкр не увидел ни одного трупа.

На плацу было пусто. На случай, если толпа все же прорвется через проломы, малазанцы возвели дополнительные заграждения, но они не понадобились.

Все указывало на то, что и казармы, и здания Имперской цитадели подожгли… сами малазанцы. Зачем? Возможно, Кольтен решил показать мятежникам, что Седьмая армия и викан-цы не собираются отсиживаться за стенами. Стало быть, они построились в колонны и выступили в город. Но как далеко они сумели продвинуться?

Дюкр вернулся туда, где оставил лошадь, и вновь забрался в седло. Он и не заметил, как рассвело. Над Малазанским кварталом все еще клубился дым. Утро было непривычно тихим. Пугающе тихим, ибо Хиссар просыпался рано, и в такой час на его улицах вовсю кипела жизнь. Трупы убитых вдруг показались Дюкру карнавальными чучелами, которых уставшие веселиться горожане бросили где попало. Он бы почти поверил в эту бредовую мысль, если бы не плащовки, густо облепившие каждого мертвеца.

Уши Дюкра ловили отдельные крики. Где-то далеко лаяли собаки, мычали мулы. Подожженные здания продолжали гореть. Их было некому тушить, и огонь находил себе все новую и новую пищу.

На подъезде к Малазанскому кварталу Дюкр увидел первые следы кровавой бойни. Судя по всему, мятежники вломились сюда одновременно с началом штурма Имперской цитадели. Атака была яростной и совершенно неожиданной для богатых торговцев и знати, жившей в этом месте. Дома охранялись, но могли ли малочисленные караульные сдержать натиск обезумевшей толпы? Их смели. Теперь никто не мешал мятежникам выволакивать на улицу целые семьи. Расправа была скорой.

Лошадь Дюкра опасливо пробиралась между телами. Историк закусил губы, не позволяя разуму воссоздавать картины недавних безумств… У мужчин были вспороты животы. Но этим зверства мятежников не кончились. Выдернутыми кишками они душили зверски изнасилованных женщин. Жен, матерей, дочерей, сестер. Детям постарше разбивали черепа, младенцев насаживали на острые железные прутья, на каких тапухаралы обычно носили свою снедь. Зная нравы Семиградия, Дюкр предположил, что приглянувшихся женщин и девушек мятежники забрали с собой.

Имперский историк становился все отрешеннее. Он — свидетель. Только свидетель. Его сердце и чувства должны оставаться холодными и сосредоточенными, иначе случившееся захлестнет и опрокинет его, лишив рассудка. Он ощущал эту грань. Безумие подстерегало его на каждом шагу, терпеливо, будто змея, выжидающая жертву. Дюкр знал: он не имеет права сойти с ума. Кто же тогда запомнит все это? Он знал и другое: чувства запоздало ему отомстят. Картины чужих страданий ворвутся в его сны, и он будет просыпаться весь в поту, с дрожащими руками. А его вера в империю даст новые трещины.

Улица, по которой ехал Дюкр, пересекала площадь. Там историк ожидал увидеть новые следы кровавых забав мятежников, но увидел совсем другое. На площади мятежникам устроили засаду и перебили всех. По ним стреляли из арбалетов. Из многих трупов стрелы были извлечены; остались лишь сломанные. Дюкр спешился и поднял одну из стрел. Виканцы! Картина случившегося начинала проясняться.

Итак, мятежники напали на казармы, стремясь не выпустить Кольтена и его солдат в город. Быть может, командир мятежников рассчитывал с помощью магии полностью уничтожить Седьмую армию и виканцев. Но здесь мятежники крупно просчитались. Виканцы прорвали окружение и помчались в Малазанский квартал. Видимо, они знали о начавшейся там бойне, однако предотвратить ее уже не смогли. Тогда виканцы обогнули квартал и устроили засаду на площади. Предвкушая расправу, мятежники даже не подумали расставить дозорных вокруг квартала.

Виканцы перебили их всех. Они не опасались ответного удара — мстить было некому. Ни один мятежник не сумел скрыться от их стрел. Бросать годные к использованию стрелы виканцы тоже не привыкли. Но куда они направились потом?

Размышления Дюкра прервали шаги, послышавшиеся сзади. Историк обернулся. Из ворот богатого дома вышел отряд мятежников. Эти были хорошо вооружены. В руках они сжимали копья, на поясе у каждого висела кривая сабля. Под красными телабами блестели кольчуги. С этим одеянием никак не вязались бронзовые шлемы городской стражи.

— Какое ужасающее злодеяние! — запричитал Дюкр, подражая протяжной речи досиицев. — Тела погибших героев взывают к мести.

Сержант, командующий отрядом, настороженно оглядел историка.

— У тебя на одежде пыль пустыни. Откуда ты явился?

— С севера. Близ гавани у меня здесь живет племянник. Я торопился к нему.

— Если он жив, старик, то сейчас идет вместе с воинами Камиста Рело, — сказал сержант.

— Мы выбили мезланцев из Хиссара, — похвастался стоявший рядом с ним солдат. — Их было больше, чем нас, но они все равно бежали да еще потащили с собой десять тысяч беженцев.

— Прикуси язык, Гебур! — оборвал его сержант. — Мы тоже сейчас отправляемся к Рело. Пошли с нами, досинец. Да благословит Дриджна каждого, кто встанет в ряды священной армии для окончательной расправы с мезланцами!

«Вот почему вокруг так пусто. Мятежники объявили воинскую повинность. Хочешь не хочешь — вставай в ряды священной армии».

— Я непременно присоединюсь к вам. Только съезжу туда, где живет племянник, разузнаю, что с ним. Когда-то я поклялся своему умирающему брату, что не оставлю его сына…

— Клятва очистить Семиградие от проклятых мезланцев важнее всех прочих клятв, — хмуря брови, заявил сержант. — Дриджна нуждается в твоей душе, досинец. Настал час Откровения. Наши армии собираются повсюду. Если твой племянник мертв, ты ему уже ничем не поможешь. А если жив — он ушел с солдатами Дриджны. Не трать понапрасну время.

Дюкр задумался. Если и дальше упорствовать, напирая на родственную заботу, неизвестно, чем это кончится. Если же он пойдет с отрядом, то вызовет меньше подозрений и сможет больше разузнать.

— Ты прав, сержант. Я иду с вами.

Лошадей у отряда не было. Дюкр вел свою под уздцы, шагая вместе с мятежниками по Малазанскому кварталу. От сержанта он узнал, что армия Камиста Рело движется на юго-запад, к равнинам. Мезланцы, выйдя из Хиссара, естественно, направятся туда, ибо куда еще им бежать? Конечно же, в Сиалк, до которого всего двадцать лиг. Эти мезланские псы не подозревают, что Сиалк стал свободным в ту же ночь, что и Хиссар. Уцелевшие мезланцы бежали оттуда тысячами. Что ж, если глупому командиру мало хиссарских беженцев, висящих у него на шее, он получит новых. Но сначала мезланцам придется иметь дело с тремя племенами, воины которых уже собрались на равнине.

Историк узнал также, что силы Камиста Рело значительно превосходили численность его врагов. В трехдневный срок армия Рело должна будет окружить ненавистных мезланцев и окончательно их уничтожить.

Слушая сержанта, Дюкр одобрительно кивал головой, выражая свое «восхищение». Попутно он обдумывал услышанное. Камист Рело был верховным магом. Считалось, что он погиб более десяти лет назад, соперничая с Шаик за право возглавить воинство Дриджны. И малазанцы поверили в гибель Рело. Оказывается, Шаик не стала убивать своего соперника, превратив его в союзника. Надо отдать пустынной ведьме должное: она ловко дурачила малазанцев слухами о постоянном соперничестве в рядах ее армии. В Арене привычно твердили, что Шаик нечего опасаться: ее окружение перегрызется и продаст друг друга малазанцам. И никто не удосужился проверить, так ли это. Вот и расплата за собственную беспечность. Отряд подошел к городским воротам.

— Мезланская армия — большой зверь, — сказал сержант. — Но этот зверь серьезно ранен и истекает кровью. Вот увидишь, досинец: через три дня зверь будет убит.

Историк задумчиво кивал, вспоминая охоту на кабанов в лесах северной части Квон Тали. На охоте гибли не только звери, но и охотники. Кто-то рассказывал ему, что большинство охотников гибнет уже после того, как зверь смертельно ранен. Торжествуя близкую победу, они забывают о всякой осторожности. Вот и этот сержант считает, что победа у мятежников уже в кармане. Не рано ли? Пусть зверь истекает кровью, но он пока еще жив.


Пол в этом помещении был вогнутым. Словно войлок, его покрывал толстый слой пыли. Они опустились на треть лиги в недра скалы. Каменные стены были все в трещинах. Трещины покрывали и сводчатый потолок. И посреди, утопая в пыльных барханах, лежал… рыбачий баркас. Он накренился на один борт. С мачты свисал полуистлевший парус. Суденышко изрядно рассохлось; окажись сейчас вместо пыльного пола вода, баркас явно дал бы течь.

— Ничего удивительного, — сказал Маппо, останавливаясь у входа.

Икарий молча обошел его и приблизился к баркасу.

— Пять лет, не больше. Запах морской воды еще остался. Узнаешь тип лодки?

— Можешь сердиться, но я никогда не обращаю внимания на такие мелочи, — вздохнул трелль.

Икарий дотронулся до посеревших досок кормы.

— Думаю, Искарал Паст хотел, чтобы мы нашли эту лодку, — сказал полуджагат.

— Если помнишь, старик без конца твердил о своей метле. Не называл же он лодку метлою!

— Метла и так найдется. Еще мне думается, для нас с тобой важен не предмет поисков, а это путешествие.

Маппо настороженно поглядел на друга, затем улыбнулся.

— Мы только и делаем с тобой, что путешествуем.

Трелль подошел к баркасу и принюхался.

— Что-то я не чувствую никакого запаха морской воды.

— Может, я преувеличил.

— Я еще готов поверить, что лодка лежит здесь пять лет, а не пять веков. Но зачем она нам? Рыбачий баркас глубоко под землей? Отсюда до ближайшего колодца — и то лиг тридцать, не говоря уже про море. Скорее, это очередная загадка верховного жреца.

— Возможно, — согласился Икарий.

— Но ты-то сам узнал ее тип?

— Увы, Маппо, я понимаю в лодках и кораблях столько же, сколько ты. Боюсь только, что мы не оправдали ожиданий Искарала Паста.

Трелль только хмыкал, наблюдая, сколь внимательно Икарий осматривает лодку.

— Смотри-ка… На дне — рыбачьи сети. Какое искусное плетение. Они попали сюда вместе с рыбой. Видишь, кости остались? А это…

Икарий нагнулся и что-то достал со дна лодки. Когда он выпрямился, изумленный Маппо увидел в руках друга… метлу Искарала Паста.

— И что теперь? Начнем подметать пол? — спросил трелль.

— Думаю, нам нужно вернуть ее хозяину.

— Лодку или метлу?

— Серьезный вопрос, друг мой, — сказал Икарий. Маппо оставалось лишь пожимать плечами. Он вовсе не думал о серьезности вопроса. У него испортилось настроение. Сколько уже времени они болтаются под землей, потворствуя капризам сумасшедшего старика. Маппо честно попытался задуматься над смыслом загадки, но его разум воспротивился. После долгого молчания он вздохнул:

— Здесь не обошлось без Дома Тени. Кто-то из того мира захватил старика и лодку и перенес обоих сюда. Не берусь гадать, принадлежала ли лодка Пасту. Что-то плохо верится в его рыбацкое прошлое. Во всяком случае, я не слышал от него ни одного матросского ругательства, ни одного соленого словечка или шутки.

— Значит, это не его лодка.

— Но тогда чья?

— Ты сочтешь меня сумасшедшим, но остаются лишь двое возможных владельцев: мул и слуга.

Маппо кивнул, почесывая щетинистый подбородок.

— Замечательная картина: мул выходит на лодке в море и закидывает сети. Не удивлюсь, если какой-нибудь бог залюбовался этим зрелищем и решил перенести лодку вместе с мулом и сетями сюда. Для лучшей, так сказать, сохранности.

— Да. Только вот зачем лодка здесь, где нет ни озера, ни даже маленького пруда? Увы, она не могла принадлежать мулу. Остается слуга. Вспомни, как ловко он карабкался на стену.

— Ты еще вспомни его жуткий суп.

— Я тебе который раз повторяю: то был не суп, а белье, которое он кипятил в котле.

— Ты прав, Икарий. Раз он стирал белье, ему ничего не стоит раздобыть воды и для лодки.

— Конечно. Для него это пара пустяков. Икарий поднял метлу, словно знамя.

— Искарала Паста ждут новые вопросы. Ну что, дружище? Самое время пускаться в обратный путь.


Через три часа Икарий и Маппо нашли верховного жреца Тени сидящим за столом в библиотеке. Паст склонился над колодой Драконов.

— Вы запоздали, — проворчал старик, не поднимая головы. — Колоду просто распирает от магической силы. А знаете почему?

Внешний мир бурлит событиями, и ваша привычка оставаться в неведении просто смешна и нелепа. Добавлю, еще и опасна.

— Прислушайтесь к совету карт, путники, иначе я вам не завидую.

Презрительно хмыкая, Маппо прошел туда, где на полке стояли кувшины с вином. На Икария слова старика оказали совсем иное действие. Он выронил из рук метлу, и она гулко ударилась о плиты пола. Затем полуджагат пододвинул себе стул и сел напротив Паста. Чувствуя, что спокойной беседы не получится, трелль вздохнул, налил две кружки вина и вернулся к столу.

Верховный жрец взял колоду в обе руки, поднял их и с закрытыми глазами произнес молчаливую молитву Повелителю Теней. Затем он стал раскладывать карты по спирали. Первой на стол легла срединная карта.

— Обелиск! — выдохнул Икарий, беспокойно ерзая на стуле. — Так я и знал! Прошлое, настоящее и будущее сходятся в одной точке.

— Клобук меня накрой! — прошептал Маппо.

Искарал Паст положил вторую карту. Ее левый верхний угол накрыл правый нижний угол Обелиска.

— Ага! Веревка — покровитель ассасинов!

Старик торопливо стал раскладывать остальные карты, громко называя каждую из них, словно его собеседники были слепыми или никогда прежде не видели колоду Драконов.

— Опонны… Так, братец наверху. Удача, которая толкает неведомо куда, а на самом деле — неудача. Просчеты, опрометчивые поступки, дурное стечение обстоятельств… Скипетр… Теперь Трон… Дама Верховного Дома Жизни… Пряха Верховного Дома Смерти… Воин Верховного Дома Света… Рыцарь Жизни… Каменщик Мрака…

Искарал Паст выложил еще дюжину карт, затем откинулся на спинку стула и сощурил глаза. Рот его был широко раскрыт от изумления.

— Возрождение. Воскрешение без перехода через врата Клобука. Возрождение…

Старик поднял голову. Икарий смотрел на него.

— Вы должны отправиться в путь. Совсем скоро, — произнес Паст.

— Опять поиски? — спросил Икарий.

Маппо знал этот тихий, спокойный тон, от которого у него всегда шевелились волосы на затылке.

— Да, поиски. Неужели ты сам не видишь? — рассердился Паст.

— Что я должен видеть? — прошептал Икарий.

Не догадываясь, что его жизнь висит на волоске, Искарал Паст встал и обвел рукой карточный расклад.

— Глупец! Все перед тобой! Мой господин, Повелитель Теней, разжевал все так, что даже младенец поймет! И как ты мог прожить столько веков и не набраться ума?

Раздосадованный Искарал Паст накрыл руками остатки волос на своей голове. Старик подпрыгивал на месте.

— Обелиск! Неужели ты не видишь, в каком месте легла эта карта? А дальше? Каменщик, Пряха, Скипетр, Дамы, Рыцари, Короли, Шуты!

Икарий молниеносно оказался возле старика. Схватив Паста за шею, он приподнял верховного жреца и протащил по столу. Глаза Паста округлились. В горле у него булькало, а сам он сучил ногами.

— Друг мой, — предостерег Икария Маппо, опасаясь, что ему придется вмешаться, пока не стало слишком поздно.

Потрясенный вспышкой собственного гнева, Икарий выпустил старика.

— Говори просто и понятно, жрец, — тихо потребовал он. Искарал Паст продолжал елозить по столу, сбрасывая карты на пол. Когда же он решился поднять глаза на Икария, они были полны слез.

— Вы оба должны немедленно отправляться в священную пустыню, — срывающимся голосом произнес Паст.

— Зачем?

— Ты еще спрашиваешь, зачем? Шаик мертва!


— Этот старик не умеет отвечать напрямую, — сказал Маппо. — Может, он таким родился.

Они сидели в каморке трелля. Искарал Паст ушел отсюда несколько минут назад, требуя, чтобы они немедленно отправлялись в путь. Слугу в последний раз они видели, когда уходили вниз.

Икарий молча кивал.

— Старик упомянул воскресение. Похоже, внезапная смерть Шаик угрожает опрокинуть все пророчества, если только «возрождение» не означает ее возвращения от врат Клобука.

— И что же, Искарал Паст рассчитывает, что мы станем повивальными бабками этого возрождения? Я так рад, что пустынная ведьма мертва. Пусть теперь Клобук печется о ней. Мятеж — это всегда моря крови. Если смерть Шаик остановит мятеж и не даст ему вспыхнуть, зачем нам вмешиваться и ставить себя под удар?

— Ты боишься гнева богов? — спросил Икарий.

— Я боюсь, что мы окажемся игрушками в их руках или в руках их приспешников. Ты не хуже меня знаешь: для большинства богов кровь и хаос в мире смертных — это вино и яства. Особенно для тех, кто не прочь и сам вмешаться. Я не хочу становиться их пособником.

— И я тоже не хочу, — сказал полуджагат, подымаясь со стула. — Тем не менее, я бы не отказался взглянуть на воскресение. Мне интересно: какой должна быть уловка, позволяющая вырвать душу из когтей Клобука? Насколько я слышал, каждая попытка воскресения доставалась исключительно дорогой ценой. Намного дороже, чем думали те, кто на это отваживался. Даже если Клобук и отпускает душу, он делает все, чтобы остаться в выигрыше.

Маппо закрыл глаза, потирая свой широкий, покрытый не одним шрамом лоб.

«Друг мой, зачем мы здесь? Что мы здесь делаем? Я вижу, с каким отчаянием ты ищешь ответы на свои вопросы. Если бы я мог говорить с тобой открыто, я бы предостерег тебя от дальнейших поисков истины».

— Семиградие — древняя земля, — сказал он. — Мы даже не подозреваем, какие силы дремлют в ее песке и камнях. А ведь они копились век за веком. Когда мы оказываемся на подступах к Рараку, у меня всегда появляется такое чувство, будто я иду по узенькому мостику над пропастью. Или бреду над бурным морем по тонкой паутине. Этот древний мир беспокойно ворочается в своем сне, и куда сильнее, чем прежде.

«Не буди это место, друг мой, чтобы оно не разбудило тебя», — мысленно добавил трелль.

— Как бы там ни было, я все равно пойду, — сказал Икарий. — Ты идешь со мной?

Не поднимая глаз от щербатого каменного пола, Маппо медленно кивнул.


Стена песка упиралась прямо в небо цвета охры. Где-то за этим яростно кружащимся вихрем находилась священная пустыня Рараку. Скрипач, Крокус и Апсалара, остановив своих взмыленных лошадей, рассматривали местность. Тропа, по которой они ехали, сбегала вниз по склону холма и уходила в пустынные пространства. Достаточно углубиться в Рараку на тысячу шагов, как привычный мир исчезнет.

Их ушей достиг отдаленный гул.

— Вряд ли это просто обыкновенная песчаная буря, — сказал Крокус.

У него с самого утра было муторно на душе — ночью Моби снова исчез. Крылатая обезьянка вспоминала повадки предков, и Скрипач предположил, что теперь Моби вряд ли вернется.

— Когда я слышал про этот вихрь, — продолжал Крокус, пытаясь рассуждениями вслух отвлечься от тягостных мыслей, — мне он казался… ну, чем-то вроде… легенды, что ли. Или верования. Неужели эта стена песка и есть вихрь? Тогда что это? Гнев пустынной богини?

— И как в сердце песчаной бури может зародиться мятеж? — подхватила Апсалара. — Тут глаза страшно открыть, не то чтобы идти куда-то воевать. Правда, может, это только преграда, а за нею все спокойно?

— Похоже, что так, — согласился Крокус.

— Нам все равно придется ехать вперед, — напомнил им Скрипач.

От приближающихся гралийцев их отделяло каких-нибудь десять минут. Лошади кочевников тоже устали. Скрипач прикинул: преследователей никак не меньше двадцати человек. Даже учитывая навыки Апсалары и «морантские гостинцы» в его заплечном мешке, столкновение с ними не сулило ничего хорошего.

Сапер посмотрел на своих спутников. Солнце и ветер сделали их лица бронзовыми; лишь в уголках глаз оставались белые полоски. Губы потрескались, возле рта появились несвойственные их возрасту морщины. Голодные, мучимые жаждой, из последних сил держащиеся в седле. Скрипач и сам был не в лучшем состоянии. Пожалуй, даже в худшем, ибо Крокуса и Апсалару выручала молодость.

«Что бы я сейчас вам ни сказал, вы мне не поверите. Но однажды Рараку уже пометила меня, и я знаю, в какое пекло мы лезем».

Спутники не торопили Скрипача, хотя топот гралийских лошадей становился все громче. Если он медлит, значит, на то есть свои причины.

— Я хочу побольше узнать об этой пустыне. О ее силе, — сказала Апсалара.

— Скоро узнаешь, — огрызнулся Скрипач. — А пока обвяжите лица платками, да потуже. Сейчас отправимся здороваться с вихрем.


Стена песка поглотила их. С первых же секунд песчинки набились под плащи, и тысячи острых коготков заскребли по коже. Складки одежды затрепетали на ветру. Вверх взметнулись даже концы поясных веревок. Уши путников наполнились гулом, угрожавшим расколоть череп.

Пустыня Рараку пробудилась. Скрипач и раньше, проезжая по просторам пустыни, ощущал ее подспудное движение, чреватое непредсказуемыми кошмарами в будущем. Теперь будущее стало настоящим. Стихия вырвалась на свободу.

Пригнув головы и сердито фыркая, лошади брели шагом. Песчинки хлестали по лошадиным мордам, набивались в гривы. Их ноги не вязли в песке — весь этот мелкий белый песок кружился сейчас в воздухе. То, что пустыня терпеливо скапливала веками, вихрь разметал в считанные минуты.

Дальше ехать было невозможно. Путники спешились, прикрыли лошадиные головы чепраками и взяли животных под уздцы.

Под подошвами хрустели человеческие кости, ржавые обломки доспехов, истлевшие колеса повозок, ноги путались в обрывках конской и верблюжьей упряжи, лоскутах тряпок и кожи. Кое-где попадались камни древних построек. Пустыня вовсе не была пустой, и изобилие следов жизни повергло Скрипача в трепет. Его ноги ступали по минувшим векам, если не эпохам.

Неожиданно из-за песчаной завесы проступили очертания какой-то насыпи. Она была выше человеческого роста. Скрипач окинул ее взглядом.

— Полезли наверх, — коротко бросил он спутникам и повел коня по довольно крутому склону.

По верху насыпи шла… мощеная дорога. Ее камни были гладко обтесаны и плотно пригнаны друг к Другу. Скрипач остановился. Дорога была прямой как стрела. Ни единого изгиба или поворота. Таких дорог в нынешнем Семиградии строить не умели.

Крокус с Апсаларой тоже выбрались на дорогу.

— А я думал, в Рараку вообще нет дорог! — удивился парень. Из-за гула ветра каждое слово ему приходилось выкрикивать.

Скрипач лишь покачал головой.

— Нам лучше ехать по ней, — продолжал Крокус. — Здесь хоть не так песком хлещет.

Скрипач попытался определить, откуда и куда может вести эта дорога. Та часть, что была у него по правую руку, уходила на юго-запад, в самое сердце Рараку. Другая часть вела в сторону Панпотсунских холмов — то есть почти туда же, откуда они приехали. Понятно, что ехать назад не имело смысла. Оставалось одно — двигаться в глубь пустыни. Говорят, в самом сердце Рараку есть оазис. Наверное, именно там Шаик и собирала свою мятежную армию. Но далеко ли до того оазиса? И есть ли на пути к нему другие колодцы? Должны быть. Те, кто строил дорогу, не могли не подумать о воде.

«Тремолор, — вдруг вспомнил Скрипач. — Быстрый Бен рассказывал, что у пустыни Рараку есть сердце. Ее сердце — Тремолор, один из Домов Азата… Если богам будет угодно, мы достигнем оазиса».

Скрипач забрался в седло.

— Едем в ту сторону, — сказал он, указывая на юго-запад. Его спутники безропотно подчинились.

«А ведь они научились слушаться меня. Совсем как малые дети, которые боятся потеряться. Им кажется: раз я уже бывал в Семиградии, то мне здесь все знакомо до мелочей. Я же не Калам. Клобук меня накрой, если я толком знаю, что делать дальше. Вряд ли они обрадуются, если я объявлю, что теперь мы отправляемся на поиски таинственного Тремолора. Быстрый Бен не слишком охотно рассказывал о нем. Но даже если все сказанное им — правда, нам-то сейчас от этого какая польза? Апсалара мечтает поскорее попасть в родные края, а не в лапы фанатичных приспешников Шаик. Самое смешное, что даже на пути туда мы можем не один раз умереть от жажды».

— Они настигают нас! — крикнул Крокус.

Скрипач обернулся. Гралийцы упрямо карабкались по насыпи и тащили за собой лошадей.

— Будем удирать? — спросила Апсалара.

Заметив свою добычу, воины племени торопливо садились в седла, выхватывая копья. Сквозь вой ветра слышались их воинственные крики.

— Им что, легче станет, если они нас убьют? — удивился Крокус.

— Чтобы понимать гралийцев, нужно родиться гралийцем, — ответил Скрипач. — Пока что я вижу: надеяться на разговор с ними бесполезно. Поезжайте вперед. Я поговорю с ними на другом языке.

— Ты опять задумал стрелять «морантскими гостинцами»? — не унимался Крокус.

— А ты согласен остаться здесь с проткнутой глоткой? — рассердился Скрипач.

Апсалара подъехала к саперу.

— Если тебя убьют, мы пропадем в этой пустыне.

«Ты до сих пор думаешь, что я приведу вас за ручку туда, куда нужно?» — с горькой усмешкой подумал Скрипач.

— Довольно разговоров! — прикрикнул он на Апсалару. — Поезжайте вперед. Я долго не задержусь.

Он вложил в арбалет стрелу с «огневушкой».

С копьями наперевес, гралийцы устремились к Скрипачу.

Саперу было жаль выносливых гралийских лошадей. Он не мог избавиться от этого чувства даже после того, как нажал курок и выстрелил… Стрела ударилась о камни в нескольких шагах от всадников. На мгновение взрыв заглушил рев ветра. Нападавших накрыло огненным колпаком, а затем разметало по сторонам, сбросив с насыпи. Вскоре ветер погасил пламя и унес дым. Не осталось ничего, кроме корчащихся в предсмертных судорогах тел.

«Вы устроили бессмысленную погоню за мной и нашли такую же бессмысленную смерть. Да, я не гралиец. Неужели мое самозванство так оскорбило вас? Или мы настолько разные, что все равно не поняли бы друг друга?»

— Уже второй раз «морантские гостинцы» спасают нам жизнь, и все равно они — страшная штука, — сказал подъехавший Крокус.

Скрипач молча перезарядил арбалет, кожаным шнурком закрепил костяной курок и перекинул оружие на плечо.

— Будьте наготове, — сказал он, влезая в седло. — Я не знаю, сколько их гналось за нами. Вполне можем нарваться на другой отряд. Тогда сразу же скачите во всю прыть и не оборачивайтесь.

Он слегка пришпорил коня.

Теперь в вое ветра саперу слышался довольный смех, будто песчаному вихрю понравилась бессмысленная бойня и он жаждал продолжения.

«Это голос пробудившейся пустынной богини. Богиню ведет безумие. Кто остановит ее?» — думал Скрипач.

А дорога тянулась все дальше, уводя в охристое марево. В никуда.

Скрипач мысленно выругался и отогнал тошнотворные мысли. Нужно ехать вперед. Нужно искать Тремолор, пока вихрь Дриджны не поглотил их всех.


Апторианский демон неутомимо двигался за ним — Калам различал его силуэт шагах в тридцати от себя. Ассасин был даже благодарен песчаной буре, скрывавшей навязанного ему попутчика. Созерцать эту образину, когда внутри и без того все натянуто, как тетива лука! Ему уже доводилось встречать демонов на полях сражений и на улицах растерзанных войной городов. Малазанские маги часто бросали их на подмогу, однако демоны были опасными союзниками, даже когда целиком подчинялись воле мага. Они шли напролом, выполняя лишь то, что от них требовалось, и проявляя полнейшее безразличие ко всему остальному, включая людей. К счастью для Калама, он всего лишь дважды сталкивался с вражескими демонами. В такие моменты единственным способом уцелеть было бегство. Вопреки расхожим представлениям, демоны тоже состояли из плоти и крови. Калам видел это собственными глазами, когда «шипучка» Ежа разнесла тварь на куски. Ассасин до сих пор с омерзением вспоминал увиденное. Однако уязвимость демонов не делала их менее опасными. Только отъявленные глупцы могли ввязаться в стычку с демоном, обрушив на себя его холодную ярость. Демонов не брало никакое оружие, исключая магию и «морантские гостинцы».

Апторианец напоминал Каламу громадный нож, пытающийся рассечь гранит. Один вид этой бестии вызывал у ассасина тошноту. Он прекрасно обошелся бы сейчас без подарка Шаик.

«Подарка или… соглядатая? Шаик разбудила вихрь, и теперь безумная богиня завладела ее сознанием. Благодарностью здесь и не пахнет. У Шаик не ахти сколько настоящих, опытных солдат. Такой защитник, как этот демон, очень бы пригодился ей, и в особенности сейчас. А она отправила его со мной. Пустынная ведьма не глупа. Но и я не дурак, дружище Апт, и доверять тебе не стану».

Все эти дни Калам разными способами пытался «потерять» демона. Он вставал до рассвета и тихо исчезал, растворившись в клубящемся ветре. Бесполезно. Оторваться от демона было невозможно; рано или поздно Апт догонял Калама и, как верный пес, продолжал двигаться за хозяином. Хорошо еще, что он держался на расстоянии.

Ветер бушевал над каменистыми склонами холмов. Песчинки вгрызались в известняк, оставляя трещины и борозды. Окрестные холмы старились у Калама на глазах, обнажая многочисленные морщины.

Почти неделю назад ассасин покинул Панпотсунекие холмы. Теперь он пересек плавную границу другой гряды холмов — Анибаджских. Земли к югу от Рараку были малознакомы Каламу. Иногда его заносило совсем близко к этим местам, но через холмы он не перебирался, предпочитая обходную караванную тропу, которая шла вдоль восточной кромки. Анибаджские холмы были безлюдными, хотя, если верить слухам, там стояло несколько монастырей, надежно укрытых от чужих глаз.

Вихрь Дриджны вырвался из Рараку прошлой ночью. Для Калама он не явился неожиданностью, и все равно он испытал потрясение, очутившись внутри стихии, пронизанной древней магической силой. Вихрь метался, словно голодный зверь. На душе у Калама сделалось тревожно. Он начинал сожалеть о своей затее, а силуэт апторианского демона лишь усугублял его сожаления.

Калам ехал дальше, не встречая ни явных, ни тайных признаков человеческого жилья. Только развалины древних крепостей, иногда встречавшиеся у него на пути. Если здесь и были монахи-отшельники, боги надежно прятали их от посторонних глаз.

И все же неугомонный ветер и неутомимый демон были не единственными спутниками Калама. Последние несколько часов он все время чувствовал, что кто-то идет за ним по следу. Человек? Зверь? Калам мог только гадать. Песчаная стена скрывала обзор. Каким же образом этот невидимка вышел на его след? Ветер дул не в лицо, а в спину, унося с собой запах человека и коня. Следы копыт заметало через несколько секунд. Неужели у его преследователя такое сверхострое зрение, что он видит сквозь завесу бури? Сомнительно. Оставалось единственное — магическое чутье.

«Только этого мне еще не хватало!» — со злостью подумал Калам.

Он взглянул через левое плечо. Апт, как и прежде, шел за ним. Демон не выказывал ни малейшего беспокойства (впрочем, что может знать человек о природе демонов?). Казалось бы, вид этой твари должен действовать успокаивающе, но Каламу он лишь добавлял тревоги. А что, если Апт никакой ему не защитник? Ассасин попытался отогнать пугающую мысль, но не сумел.

Неожиданно ветер ослаб. Гул и рев сменились шелестом оседающего песка. Калам остановил коня и огляделся по сторонам. Стена вихря осталась позади. Впереди, к востоку и западу, до самого горизонта тянулись свежие барханы. Над головой висело красновато-пыльное небо. Предзакатное солнце приобрело цвет кованого золота. До наступления темноты оставалось чуть больше часа.

Ассасин проехал еще несколько шагов, затем снова остановился. Что такое? Демон не появлялся. У Калама по спине поползли мурашки. Он потянулся к арбалету.

Тревогу чувствовал не один Калам. Его лошадь обеспокоенно переступала ногами, наклонив голову и прижав уши. В воздухе запахло чем-то острым и пряным. Калам спрыгнул с седла, и в то же мгновение у него над головой что-то пронеслось. Он отбросил незаряженный арбалет и выхватил из ножен свои кинжалы. Калам припал к земле. Наконец-то он увидел своего противника — громадного пустынного волка. Тот прыгнул, намереваясь вцепиться лошади в загривок, но промахнулся. Лошадь успела отскочить, и волк, задев седло, шумно приземлился. Все это время янтарные глаза зверя безотрывно глядели на Калама.

Ассасин метнулся к нему и нанес удар правым кинжалом. Слева выскочил второй волк. Оскалив пасть, мускулистый зверь опрокинул Калама на землю. Калам безуспешно пытался высвободить левую руку, придавленную волчьим туловищем. Клыки впились в кольчугу, сминая кольца.

Калам сумел извернуться и вонзить правый кинжал в волчий бок. Зверь разжал зубы и отступил вместе с кинжалом. Ассасин ухватился за рукоятку, чтобы вырвать кинжал, но не сумел: лезвие застряло в кости. Калам дернул сильнее. Лезвие из аренской стали согнулось и переломилось. Обломок остался в волчьем боку.

Воя от боли, волк принялся кататься по песку. Он извивался змеей, пытаясь дотянуться до обломка зубами.

Калам вскочил на ноги. Пока он боролся со вторым волком, с первым расправилась лошадь. Она несколько раз лягнула его копытом. Один из ударов пришелся волку по голове. Оглушенный зверь покачивался, мотая разбитой головой. На песок капала кровь.

Волков было больше — из-за песчаной стены слышались их завывания, повизгивания и щелканье зубов. Они с кем-то сражались. Калам вспомнил, как Шаик говорила о дивере, напавшем на апторианца. Тогда его атака окончилась ничем. Похоже, переместитель душ решил повторить нападение.

Лошадь Калама вдруг рванулась с места и понеслась, не разбирая дороги. Ассасин не волновался: далеко все равно не убежит. Сначала нужно добить этих двух волков. Он обернулся. Волки исчезли, оставив два кровавых следа. Видимо, торопились вернуться к стае. Меж тем сражение за песчаной завесой прекратилось. Еще через мгновение оттуда показался демон.

С его мелких острых зубов стекала кровь. Бока чудовища также были в крови. Демон покачивал своей приплюснутой головой и разглядывал Калама единственным черным глазом.

— Послушай, Апт! — крикнул ему Калам. — Мне и так бед хватает. А теперь по твоей милости я еще должен отбиваться от твоих врагов!

Длинным, похожим на змеиный, языком демон слизал кровь с зубов. Калам только сейчас заметил, что Апт дрожит. Более того: демон был ранен. На его шее темнели многочисленные раны от волчьих зубов и когтей.

— Поиски лошади придется отложить на потом. Дай-ка я сначала займусь твоими ранами.

Демон замотал головой. Калам снял с пояса фляжку.

— Я хотя бы их промою.

Калам шагнул к нему. Демон попятился и угрожающе нагнул голову.

— Ну что ж, как хочешь, — сказал ему ассасин, возвращая фляжку на место.

Калам остановился. Его поразила вся нелепость зрелища: раненый демон, сосредоточенно нюхающий пустынный воздух. Кто же на самом деле этот Апт?.. Калам заметил, что до сих пор сжимает в правой руке поломанный кинжал. Ему стало досадно. Эта пара кинжалов была у него давно, и он успел к ним привыкнуть. Они служили ему своеобразным напоминанием о его двойственности. Калам всегда считал, что служит Семиградию и империи.

«Кого из них я только что потерял?» — мысленно спрашивал он себя.

Потом Калам отряхнул телабу, повесил на плечо арбалет и двинулся дальше на юг. Позади привычно заковылял демон. Теперь он держался ближе. Передней ногой демон поддевал белый песок, который закатное солнце делало ярко-розовым.

ГЛАВА 7

Да будет смерть мне мостом.

Тоблакайская поговорка

Догорающие повозки… трупы лошадей, быков, мулов… трупы людей всех возрастов… немудреные пожитки, обрывки одежды, домашняя утварь… Все это заполняло равнину, что простиралась к югу от Хиссара. На месте последнего, отчаянного сражения громоздились горы тел. Здесь не щадили никого и пленных не брали.

Сержант мятежной армии стоял в нескольких шагах от Дюкра. Место, где они находились, называлось Винтильской впадиной.

«В летописи это сражение войдет как сражение при Батроле», — подумал имперский историк.

Так называлась деревушка, стоявшая неподалеку.

— Раненый зверь показал вам зубы, — негромко произнес он и плюнул.

«Ты показал им зубы, Кольтен, и теперь они двадцать раз подумают, прежде чем сунуться к тебе снова».

Все убитые были хиссарцами. Воины Дриджны втянули в битву даже детей. Поле сражения было изрезано почерневшими бороздами, словно кто-то из звериных богов провел по нему своей когтистой лапой. Битва заполнила эти борозды кусками обгоревшего мяса; человеческого ли, лошадиного ли — понять было невозможно. Плащовки и здесь устроили свой безумный пир. Судя по запаху, сражение не обошлось без магии. Вместе с оружием на равнине схлестнулись магические Пути. Историк не ошибся: серый липкий пепел был лучшим тому подтверждением. Дюкр не испытывал ужаса; наоборот, в глубине сердца он чувствовал странное облегчение.

Где-то сейчас Седьмая, виканцы, горстка хиссарцев, оставшихся верными империи? И с ними — десятки тысяч малазанских беженцев, потерявших все, кроме… жизни. Сражение близ Батроля ничего не решило. Армия Дриджны получила боевое крещение. Уцелевшие ее воины, поодиночке и небольшими кучками, двигались в сторону оазиса Мейла. Туда должно было подойти подкрепление из Сиалка и нескольких кочевых племен, запоздавших в пути. После этого воины Дриджны возобновят погоню за Кольтеном, и снова соотношение сил будет не в пользу свирепого виканца.

— Камист Рело жив, — сообщил один из солдат, которого сержант отправил в дозор на западный край равнины. — С севера сюда движется еще несколько наших отрядов. Их ведет верховный маг. Уж теперь мы не промахнемся.

День назад его слова звучали бы горделиво и убедительно. Сегодня он, похоже, и сам не очень-то верил тому, о чем говорил. Сержант молча слушал его, поджав губы.

— Отправляемся к оазису Мейла, — объявил он, выслушав донесение.

— Я догоню вас, — сказал Дюкр.

Сержант нахмурился.

— Вы должны меня понять, — намеренно тихим голосом произнес Дюкр, вглядываясь в поле битвы. — Сердце подсказывает мне, что где-то здесь лежит мой племянник. Я должен найти его тело.

— Ты бы сначала искал среди живых, — бросил историку кто-то из солдат.

— Если бы тебе пришлось терять близких, ты бы уважал голос сердца, — с легким укором сказал солдату Дюкр. — К вечеру я обязательно вас догоню.

Он пристально посмотрел на сержанта.

— Не задерживайтесь. Одному мне будет легче его искать. Сержант неохотно кивнул.

Некоторое время Дюкр глядел им вслед. Если когда-нибудь он и увидит сержанта и этих солдат, то лишь в качестве пленных малазанской армии. Дюкру много раз приходилось бывать в армейских лагерях и на полях сражений. И всегда его занимал один и тот же вопрос: где в человеческом разуме находится та невидимая грань, перейдя которую люди превращаются в убийц? Почему-то это место представлялось ему чем-то вроде пещеры с двумя входами. Внутри — холодно и тихо. И чем чаще входишь в эту пещеру, тем короче она становится… пока состояние убийцы не делается привычным.

Историку отчаянно захотелось как можно скорее догнать Седьмую армию. Сейчас не время быть одному; особенно здесь, на месте недавней бойни. Тут все дышит ненавистью: каждый обломок, каждый окровавленный или обгоревший кусок плоти. Недаром говорят, что места сражений сводят с ума.

Ему не встретилось ни одного мародера. Только мухи, осы, плащовки и ризанские ящерицы — слуги Клобука. Шелест и жужжание их крыльев и крылышек сопровождали Дюкра, пока он не выехал за пределы того страшного места. В полу л иге от него промчалось двое всадников, спешивших на запад. Их плащи на спинах сбились в комок, отчего всадники казались горбатыми.

Вскоре Дюкр достиг гряды невысоких холмов. Земля у их подножия была истоптана и изборождена колесными колеями. Они здесь проходили! Двигались упорядоченно, но какой обоз! По десятку повозок в ряду. А еще — запасные лошади и скот… Боги милосердные, как Кольтен рассчитывал уберечь все это? Беженцев было тысяч сорок, если не больше. И каждый требовал себе персональную охрану, считая собственную шкуру самой ценной. Тут бы даже Дассем Ультор не выдержал.

Воины Дриджны спешили на запад, а на востоке полыхал Сиалк. Дюкр понял это по характерному красно-коричневому оттенку неба. Но в отличие от Хиссара там была лишь небольшая крепость в гавани, казарма военных моряков, причал и три сторожевых баркаса. При благоволении опоннов матросы вполне могли спастись. Подумав об этом, историк покачал головой и горестно улыбнулся. Нет, скорее всего, матросы бросились спасать малазанских сограждан и погибли вместе с ними.

След, оставленный армией Кольтена и беженцами, уходил на юго-запад, в глубь Сиалк-одхана. Ближайшим городом, где они могли рассчитывать на помощь, был Карон Тепаси. До него — шестьдесят лиг по пустыне, где хозяйничают кланы тифанцев, враждебно настроенные ко всем чужакам (а к малазанцам тем более). Подумав об этом, Дюкр вздохнул. Не окажется ли Кольтен в ловушке, когда с одной стороны тифанцы, а с другой — армия Камиста Рело? Дюкр опять вздохнул. Может случиться, что сам он догонит Кольтена лишь затем, чтобы умереть вместе с солдатами и беженцами.

Историк прогнал невеселые мысли и стал думать о другом. Хиссар и Сиалк — еще не все Семиградие. И в Карон Тепаси, и в соседнем Гуране есть малазанские гарнизоны. А вдруг там мятежников перебили, едва те подняли голову? Тогда Кольтен сможет беспрепятственно двинуться дальше. Но даже если убрать всех прочих врагов, один все равно останется — расстояние. Если Кольтен надумал вести беженцев в Арен, путь туда займет многие месяцы. Пастбища для лошадей и скота найдутся, а вот с водой в тех местах очень туго, особенно в засушливое время, которое только началось. Безумие. Иным словом затею Кольтена не назовешь.

Дюкр представил себя на месте виканского полководца. Если не изнурительный путь в Арен, то что тогда? Контрнаступление?.. А почему бы и нет? Нанести по мятежникам быстрый, сокрушительный удар и вновь овладеть Хиссаром или Сиалком. Даже разрушенный, любой из этих городов предоставлял больше возможностей для обороны и защиты мирных жителей, чем пустынные пространства. Наконец, солдат и беженцев могли взять на борт корабли вернувшегося сахульского флота. Пусть Пормкваль глуп, зато адмирал Нок никогда глупостью не страдал. Уж он-то понимает, что нельзя бросать Седьмую армию на произвол судьбы, поскольку с ее гибелью погибнет и надежда на быстрое подавление мятежа.

Дальнейший след показывал, что Кольтен направился вовсе не в сторону Карона Тепаси, а к Роднику Дриджны — небольшому селению, расположенному намного восточнее.

«В таком случае я догоню их гораздо раньше», — обрадованно подумал Дюкр.

Следующая мысль погасила его радость: «Малазанцы отчаянно нуждаются в воде, и Камист Рело об этом прекрасно знает. Возможно, он готовит Кольтену ловушку. А выбор у виканца невелик».

Солнце постепенно клонилось к западу. Бескрайность пустынной степи угнетающе действовала на Дюкра. Все его надежды и страхи вдруг показались ему такими ничтожными. Да и он сам, затерянный в этих просторах, был подобен камешку или комочку сухой земли. Иногда ему встречался труп обессилевшего беженца или солдата, умершего от ран. На жаре тела мертвецов распухали, становясь темно-красными и даже черными. Если их бросали непогребенными, значит, Кольтен очень торопился.

Где-то за час до сумерек историк увидел впереди большое пыльное облако. Тифанские всадники. Они двигались в полулиге от него, торопясь к Роднику Дриджны. Значит, Кольтену нечего рассчитывать на отдых. Армию и беженцев ждет тревожная ночь, полная ужаса и потерь. Нападения на дозорных, налеты на загоны со скотом, зажигательные стрелы, выпущенные по повозкам и шатрам с беженцами.

Тифанцы медленно исчезали вдали. Лошадь Дюкра устала, но историк заставил ее скакать галопом. У тифанцев наверняка есть запасные лошади, а он угробит свою, но все равно не сумеет их опередить. Да и что изменит его появление? Зачем эта гонка? Чтобы предупредить Кольтена о том, что тому и так известно? Кольтен все это прекрасно знает. Когда-то он и сам был мятежником и гнался по Виканским равнинам за отступавшей имперской армией.

Дюкр поехал быстрым шагом. Он решил не делать привала, а продолжать путь — тогда он сумеет проехать незамеченным мимо вражеских отрядов и достичь какого-нибудь дозорного поста Седьмой армии. Однако чем больше историк думал об этом, тем меньше оставалось у него надежд дожить до утра.

В пустыне темнело почти мгновенно. Небо приобретало цвет высохшей крови, а затем становилось совсем черным. Дюкр еще раз огляделся. Он заметил медленно надвигавшееся облако. В последних лучах солнца оно переливалось тысячами неярких точек. Опять плащовки, и уже не тысячи, а, быть может, миллионы. Покинув Хиссар, они торопились на новое пиршество.

«Они — безмозглые твари, которыми движет инстинкт», — пытался успокоить себя Дюкр.

И любое сходство этого громадного облака с человеческим лицом — плод его воображения. Клобуку незачем появляться в таких местах. Властитель Смерти не был склонен к позерству; скорее наоборот, его отличала… ироничная скромность.

«Просто я поддался страху. Человеческий разум любит искать особый смысл в бессмысленных событиях. Только и всего».

Дюкр вновь пустил лошадь галопом, двигаясь навстречу вечерней мгле.


Забравшись на гребень невысокого холма, Фелисина разглядывала ожившую впадину.

«Воплощенное безумие» — других слов у нее не было.

Неужели природный мир тоже подвержен ему? Все началось неожиданно. Они свернули шатры и были почти готовы пуститься в дальнейший путь, как вдруг песок вокруг подернулся рябью, будто озерная вода под дождем или градом. Пространство заполонили блестящие черные жуки величиной с большой палец Бодэна. Их были тысячи… нет, сотни тысяч, и все ползли в одном направлении. В Гебории сразу же проснулся пытливый ученый. Старик отправился вслед за жуками, желая выяснить, куда и зачем они ползут. Он торжественно двигался среди черных волн и вскоре исчез за изгибом холма.

С тех пор прошло около получаса. Геборий не возвращался.

Рядом с Фелисиной сидел Бодэн, привалившись спиной к своему заплечному мешку. Разбойник всматривался в темноту. Он начинал беспокоиться. Фелисину тоже тревожило долгое отсутствие Гебория, но она решила не говорить об этом первой. Опять взбалмошный старик увлекся каким-то пустяком и забыл о главном. Фелисине все чаще казалось, что Геборий для них — обуза.

Припухлость на ее лице постепенно прошла, и теперь она видела и слышала как прежде. Но боль в теле не проходила. Быть может, кровососки все-таки отравили ее? Оставили свой яд, проникший еще и в душу? Она ощущала это по своим снам. Во сне Фелисина неизменно видела кровь; большая кровавая река несла ее, как пушинку. Сегодня был седьмой день их бегства из Макушки, и все это время какая-то часть ее существа только и мечтала о настоящем сне.

Бодэн хмыкнул. Фелисина открыла глаза. Геборий возвращался. Он сгорбился и своей шатающейся походкой напоминал ослика из детской сказки. Две культи на месте рук показались Фелисине хищными пастями. Вот сейчас они откроются, обнажив длинные острые зубы.

«А ведь я тоже могу писать сказки для детей. Страшные сказки. И выдумывать ничего не надо — достаточно рассказать про то, что видишь вокруг. И будут в моих сказках два страшных зверя. Один — Геборий; не то человек, не то кабан, густо покрытый татуировкой. Второй — одноухий Бодэн. Даже космы его волос не могут до конца прикрыть красный шрам на месте оторванного уха. Чем не парочка, чтобы пугать детишек?»

Геборий вскарабкался на холм.

— Невероятно, — прошептал он, готовясь надеть свой мешок.

Бодэн опять хмыкнул.

— А это месиво можно как-нибудь обойти? Мне не улыбается топать по ним.

— Нет ничего проще, — усмехнулся Геборий. — Они всего-навсего перебираются к другой западине.

— И ты считаешь это невероятным? — поддела старика Фелисина.

— Считаю, — спокойно ответил Геборий, ожидая, пока Бодэн подтянет ему лямки мешка. — Завтрашним вечером они отправятся дальше. Понимаешь? Они, как и мы, движутся на запад, к морю.

— А потом? Поплывут? — спросил Бодэн.

— Не знаю. Скорее всего, жуки развернутся и пойдут на восток, к другому берегу.

Бодэн надел свой мешок и встал.

— Ползают как мухи по краю кувшина.

Фелисина мельком взглянула на него, вспомнив свой последний вечер с Бенетом. Они тогда сидели у Булы, и Бенет следил за мухами, ползающими по краю кувшина. Это было одно из немногих воспоминаний о нем, которое сохранила память Фелисины.

«Бенет, мой возлюбленный. Повелитель двуногих мух, ползавших по Макушке. Бодэн бросил его тело гнить, потому и боится встречаться со мной глазами. Воровская ложь всегда шита белыми нитками. Ничего, когда-нибудь он дорого заплатит мне за Бенета».

— Идите за мной, — провозгласил Геборий, утопая по щиколотку в песке.

Фелисине вдруг показалось, что ступней ног у него тоже нет. Ее всегда удивляло, с какой прытью историк пускался в путь, словно намереваясь убедить ее и Бодэна, что он вовсе не стар. На самом деле из троих он был самым слабым. Под конец ночного перехода Геборий отставал от них на несколько сотен шагов. И куда только девался его бодрый вид? Старик еле волочил ноги. Он шел с опущенной головой, сгибаясь под тяжестью мешка.

Их вел Бодэн. Никакого свитка с картой у него не было. Похоже, карта находилась у разбойника в голове, причем на удивление точная. Какой бы безжизненной ни казалась пустыня, Бодэн умел найти воду. Среди скал прятались лужицы, питаемые глубинными источниками. Бодэн ухитрялся заметить то кусочек влажной земли, то следы зверей, приходивших на водопой (самих зверей они еще ни разу не видели). Иногда вода не выходила на поверхность, и, чтобы добраться до нее, приходилось выкапывать глубокую яму.

Имевшейся у них пищи должно было хватить на двенадцать дней — на два дня больше, чем занимала дорога к побережью. Два лишних дня. Не так уж много, учитывая, что путники постепенно теряли силы. Каждую ночь они проходили все меньшее расстояние. Месяцы каторжной работы в душных рудниках Макушки серьезно подорвали их силы.

Все трое принимали это как истину, о которой вслух не говорят. Недаром время называли самым терпеливым слугой Клобука. Время кралось за ними по пятам и выжидало. Выжидало момент, когда они устанут сопротивляться и примут свою участь. Фелисина не раз думала об этом.

«Как сладостно прекратить барахтаться, но до этого нужно созреть. Духом. Бесполезно искать врата Клобука. Они появятся сами, когда туман рассеется».

— О чем задумалась, девочка? — спросил Геборий.

К этому времени они успели пересечь две гряды холмов и спуститься в бесплодную долину. Высоко в небе холодными колючими точками блестели звезды. Луна еще не взошла.

— Мы живем внутри облака, — ответил ему Фелисина. — Всю свою жизнь.

— До сих пор дурханг из головы не выветрился, — буркнул Бодэн.

— Вот уж не думал, что ты умеешь быть язвительным, — бросил ему Геборий.

Бодэн замолчал. Фелисина внутренне усмехалась. Дальше шли молча. Разбойник шагал, насупившись.

«Как же ты не любишь, когда тебя гладят против шерсти. Надо это запомнить. Теперь я знаю, чем тебя можно подрезать».

Геборий решил загладить свою вину.

— Ты прости меня, Бодэн, — сказал он разбойнику. — Меня задела явная нелепость, которую изрекла Фелисина. И знаешь, ты был совершенно прав в своей язвительности. Дурханг надолго вгрызается в человеческое сознание.

— Да будет вам, — усмехнулась Фелисина. — Если мул заупрямился, силой его не возьмешь.

— Припухлость с языка у тебя спала, а вот яд так и остался, — заметил ей Геборий.

Фелисина вздрогнула.

«Если бы старый дурень знал, насколько он прав!»

Над головами порхали рязанские ящерицы — единственные их попутчики. Поначалу Фелисине казалось, что стражники устроят за ними настоящую охоту. Но ни охоты, ни погони не было. Кому важны, кому интересны их судьбы — судьбы трех песчинок, унесенных бурей? Пустыня быстро избавляла каждого от чувства собственного величия. Неясно почему, но осознание себя песчинкой успокаивало Фелисину и даже нравилось ей.

Но тревожные мысли совсем не исчезали. Если мятеж охватил все Семиградие, их путешествие к берегу может окончиться ничем. Они будут сидеть день за днем и напрасно ждать лодку.

Разломы серебристых скал выступали из песка, как скелет гигантского дракона. За ними вновь тянулось песчаное пространство, тоже серебристое от звездного света. А еще дальше из мглы выступал силуэт не то надломившегося дерева, не то мраморной колонны. Последняя мысль показалась Фелисине совсем абсурдной. Ну кто будет ставить колонны посреди пустыни? Правда, Геборий рассказывал, что когда-то здесь простирались цветущие земли и жили люди. Но разве можно принимать всерьез его болтовню?

Ночной ветерок приятно обдувал ноги. Он же нес струйки песка. Песчаная дымка скрадывала расстояния. Вскоре Фелисина убедилась: до накренившейся колонны не пятьдесят, а целых пятьсот шагов. Местность, по которой они сейчас шли, плавно понижалась. Сама колонна (или что бы там ни было) стояла на холме. Геборий тоже заметил диковинный предмет, но ограничился своим обычным хмыканьем и прищелкиванием языком.

Когда до дерева или колонны оставалось не более сотни шагов, в небе появился серп луны. По молчаливому согласию Бодан и Геборий остановились и сняли мешки. Разбойник привалился к своему спиной, всем видом показывая, что диковинная колонна его не занимает. Геборий достал фонарь и огниво. Он высек огонь и зажег свечку, от которой обычно зажигал толстый фитиль фонаря. Фелисина даже не шевельнулась, чтобы ему помочь, а только с изумлением наблюдала, как ловко старик орудует культями рук. Подцепив фонарный крюк, Геборий встал и отправился к колонне.

То, что Фелисина издали приняла поначалу за дерево, оказалось громадным сооружением. Чтобы обхватить его основание, понадобилось бы не менее полусотни человек. Колонна была раз в десять выше человеческого роста. Изгиб начинался не у самого основания; на три пятых своей высоты колонна была прямой. Фелисину удивила ее поверхность: блестящая и какая-то… морщинистая.

Фонарь Гебория обнажил настоящий цвет колонны. Она была не серой, а зеленой. Историк остановился и задрал голову. Затем дотронулся культей до поверхности камня. Постояв еще немного, Геборий пошел обратно.

Послышалось бульканье воды. Это Бодэн пил из бурдюка, Фелисине тоже захотелось пить. Она протянула руку, и разбойник молча передал ей бурдюк. Сопровождаемый шелестом песка, Геборий вернулся и присел на корточки. Фелисина жестом предложила ему воды. Историк покачал головой. Его приплюснутое, как у жабы, лицо почему-то было хмурым.

— Ты так удивлен, как будто не видел колонн повыше, — нарушила молчание Фелисина. — А вот в Арене, я слышала, есть колонна вдвое выше этой, да еще и спиральная. Бенет мне рассказывал.

— Видел я ее, — отозвался Бодэн. — Повыше этой будет, верно. Но зато и потоньше. Эй, жрец, а эта из чего сделана?

— Из яшмы.

Бодэн равнодушно хмыкнул, однако Фелисина заметила, как на мгновение вспыхнули его глаза.

— Видал я колонны и повыше, и пошире.

— Помолчи, Бодэн, — сердито оборвал его Геборий. Историк обхватил себя руками. Поглядывая исподлобья на Бодэна, он сказал:

— Это вовсе и не колонна. Это палец.


Вместе с рассветом в окружающее пространство возвращались тени. Каменный палец поражал своим полным сходством с обычным человеческим пальцем. На яшмовой «коже» проступили морщинки, а «подушечка» была испещрена завитками узоров. Вскоре из сумрака появился второй яшмовый палец, который в темноте они приняли за скалу.

«Пальцы — часть кисти; кисть — часть руки, а рука — часть тела…»

Столь очевидное рассуждение почему-то пугало Фелисину, когда она глядела на каменные пальцы. Вот если бы здесь стояла громадная статуя. А так — только пальцы. Ни руки, ни тела.

Геборий молчал. Культю, которой он дотрагивался до яшмового пальца, историк запихнул в рукав, словно даже воспоминание о том прикосновении вызывало у него боль. Фелисина смотрела на знакомую татуировку и не могла понять: то ли ей показалось, то ли хитросплетения узоров действительно стали темнее и резче.

Бодэн поднялся и пошел ставить шатры. Он разместил их в тени каменного пальца, рассчитывая на то, что тень здесь продержится дольше. К яшмовой диковине разбойник оставался подчеркнуто равнодушным. Казалось, сейчас ему куда важнее закрепить края шатров железными спицами, которые он вдевал в латунные кольца.

Восходящее солнце принесло с собой веселый оранжевый цвет. Фелисина до сих пор не могла привыкнуть к яркости утреннего неба. Оранжевый цвет почему-то имел горький металлический привкус.

Когда Бодэн принялся за второй шатер, Геборий встрепенулся и встал. Он долго принюхивался, затем сощурил глаза и стал разглядывать небо.

— Клобук меня накрой! — прорычал историк. — Неужели мы этим не наелись?

— Ты о чем? — не поняла Фелисина.

— Буря принесла с собой отатаральскую пыль, — ответил бывший жрец Фенира.

Бодэн оторвался от работы. Он провел рукой по плечу и оглядел ладонь.

— Пыль почти осела, — сказал Бодэн.

— Все равно нам лучше забраться в шатры.

— Можно подумать, парусина нас спасет, — насмешливо возразила историку Фелисина. — Или ты забыл, как мы добывали эту дрянь? Она давным-давно отравила нас. Чего еще ты боишься?

— В Макушке у нас была горячая вода, и мы каждый день смывали с себя эту пыль.

Поддев культей лямку мешка с провизией, Геборий потащил его к шатру.

Фелисина заметила, что другая культя у него по-прежнему прижата к телу.

— Думаешь, водой можно отмыться от всех последствий отатаральской пыли? — продолжила спор Фелисина. — Почему же тогда все маги, работавшие на рудниках, умирали или сходили с ума? По-моему, ты говоришь какую-то чушь.

— Можешь сидеть здесь хоть до ночи, — огрызнулся старик.

Он залез в шатер и подтянул к себе мешок. Фелисина вопросительно поглядела на Бодэна. Тот пожал плечами и возобновил прерванную работу. Торопиться Бодэн явно не собирался.

Фелисина вздохнула. Она очень устала, но спать ей не хотелось. Если сейчас она заберется в шатер, то просто будет валяться без сна и разглядывать пятна на стенках.

— Лезла бы и ты внутрь, — сказал ей Бодэн.

— Я не хочу спать.

Разбойник по-кошачьи бесшумно подошел к ней.

— Мне ровным счетом плевать, хочешь ты спать или нет. Если останешься торчать на солнце, то потом вылакаешь больше воды. Это тебе понятно? Так что лезь внутрь, или я въеду тебе по заднице и затащу насильно.

— Будь здесь Бенет, ты бы…

— Нет больше твоего Бенета! — прорычал в ответ Бодэн. — Надеюсь, Клобук запихнул его поганую душу в самую глубокую яму.

— Сейчас ты смелый. А тогда попробовал бы встать против него.

Бодэн смотрел на нее так, будто она была мухой-кровосоской, попавшей в паутину.

— Попробовал, — с кривой усмешкой проронил он и отвернулся.

Фелисину вдруг прошиб озноб. Она рассеянно смотрела, как Бодэн подошел к другому шатру и заполз внутрь.

«Меня не одурачишь, Бодэн. Когда-то ты был бродячим псом, таящимся в городских закоулках. И теперь ты такой же пес. Закоулки исчезли, но в тебе ничего не изменилось. Ты признаешь только силу и власть. Будь Бенет сейчас с нами, ты бы терся о его ноги и преданно повизгивал».

Посидев еще немного, Фелисина отправилась в свой шатер.

Чем сильнее она пыталась заснуть, тем дальше уходил сон. Фелисина ворочалась на подстилке. Она разглядывала опостылевший узор грубо переплетенных парусиновых нитей. Сейчас бы шарик дурханга или хотя бы кружку вина. Тогда бы она быстро погрузилась в ярко-красную реку своих снов. Фелисина попыталась представить себе эту реку и мысленно погрузиться в нее. А ведь река куда-то течет. Куда? Скоро она узнает это, и вместе со знанием придут перемены в ее жизни. Она перестанет быть просто толстой, подурневшей и потасканной девкой. Будущее. В Макушке оно измерялось не десятками лет, а днями.

«Мне нет еще и шестнадцати, но назвать себя молодой я могу лишь с издевательской усмешкой».

Фелисина ненавидела себя и в этой ненависти ощущала какой-то смысл. Она служила границей между сном и явью, между тем, что есть и что могло быть. Геборий терпеть не может. мечтаний и фантазий. Как он это называет? «Игра ума». У ученых для всего есть свои названия. Старик не верит в вещие сны. Любое упоминание о них исторгает из него фонтан колкостей.

«Но мы с Геборием похожи. Разница лишь в том, что я ненавижу себя, а он — всех подряд. Кому из нас тяжелее?»


Фелисина все-таки заснула и проснулась с тяжелой головой.

«Как после дурханга», — подумала она.

Судя по тусклому свету, пробивавшемуся внутрь шатра, уже смеркалось. Геборий и Бодэн негромко переговаривались. Похоже, они готовились к очередному переходу. Фелисина закрыла глаза, попытавшись снова погрузиться в красную реку сна, но не сумела.

Она села на подстилке, ощущая, как тело противится каждому ее движению. Геборий и Бодэн испытывали то же самое. Старик утверждал, что это вызвано однообразной пищей. Можно подумать, в Макушке их кормили лучше! Вообще на еду было грех жаловаться: их снабдили сушеными фруктами, вяленым мясом и черным, невероятно жестким досинским хлебом.

Преодолевая телесную боль, Фелисина выбралась наружу. Неужели они упустили ночь и проспали до самого утра? Или это ее сон был таким коротким и ночь еще впереди? Геборий с Бодэном неторопливо жевали. Рядом лежали отощавшие мешки с припасами. Больше всего у них осталось хлеба. Он был соленым и вызывал чудовищную жажду. Поначалу Геборий утверждал, что, пока у них достаточно сил и не так обезвожено тело, нужно питаться хлебом. Бодэн и Фелисина не пожелали тогда прислушаться к его советам. Больше старик об этом не заикался. Помнится, Фелисина все подкусывала его, спрашивая: «Что же ты не следуешь собственным советам?» Теперь она понимала, что Геборий был прав. Даже если они и доберутся до берега, у них не останется ничего, кроме соленого хлеба. А воду придется пить по глоткам.

«Может, мы потому и не слушали Гебория, что оба не верили в успешное окончание нашего путешествия. Наверное, старик это тоже понял. Неужели я так привыкла жить одним днем, что разучилась предвидеть? Я пропустила мимо ушей его совет из чувства противоречия. Как видно, напрасно. С Бодэна что возьмешь? Преступники редко бывают наделены умом».

Фелисина молча присоединилась к завтраку. Поев, она сделала пару лишних глотков теплой воды. Спутники выразительно посмотрели на нее, однако ничего не сказали.

Бодэн тщательно упаковал провизию в мешок.

— Ну и странная же мы троица, — вздохнул Геборий.

— Ты имеешь в виду, что каждый из нас терпеть не может остальных? — спросила Фелисина. — Тут нечему удивляться, старик. С кем ты делишь этот путь? Со шлюхой, которой ты предрекал самое плачевное будущее, причем неоднократно. А кто наш Бодэн? Разбойник, давно избравший для себя одиночество. Он изрядный забияка, наш Бодэн. Думаешь, из-за избытка храбрости? Совсем наоборот: в душе он трус.

Она оглянулась на хмурого Бодэна и одарила его лучезарной улыбкой.

— Я права, Бодэн?

Он ничего не ответил, только еще больше нахмурился. Следующей жертвой Фелисина, естественно, выбрала Гебория. — Ну а особенности твоего характера и так известны. Не стану их называть.

— Сделай милость, девочка, — пробормотал бывший жрец Фенира. — Забыл тебе сказать: я не нуждаюсь в нотациях пятнадцатилетней девчонки, рассуждающей об особенностях моего характера.

— Тогда не хочешь ли рассказать нам о своем прошлом, Геборий? Почему ты ушел из братства Фенира? Поди, запустил руки в монастырскую сокровищницу, или как это у вас называлось? А братья тебя изловили, оттяпали кисти рук и вышвырнули за ворота. Тебе просто не оставалось иного, как сделаться историком.

— Пора двигаться, — напомнил Бодэн.

— Но Геборий не ответил на мой вопрос.

— А по-моему, ответил. Теперь закрой рот. Кстати, сегодня второй мешок понесешь ты, а не старик.

— Насколько понимаю, это мне в назидание, — усмехнулась Фелисина. — Только не жди, что я рассыплюсь в благодарностях.

Бодэн встал. Лицо его не предвещало ничего хорошего.

— Оставь ее, — сказал Геборий Бодэну.

Историк нагнулся, чтобы надеть лямки мешка, и тут Фелисина впервые увидела культю, который он дотрагивался до яшмового пальца. Кожа на культе покраснела и распухла. Узоры татуировки сделались почти черными. Более того, татуировка на всем теле как-то странно вздулась, словно нарисованные линии были жилами.

— Что с тобой? — спросила Фелисина, забыв про свои колкости.

— Я бы тоже хотел знать, — коротко ответил Геборий.

— Ты как будто обжег свою культю о тот палец.

— Не обжег, но болит так, словно Клобук поцеловал мне руку. Может, дело не в пальце, а в отатаральской пыли? И способна ли одна магия порождать другую? Я бы дорого дал, чтобы получить ответы.

— А кто тебя просил трогать этот проклятый палец? — спросила Фелисина, словно перед ней был напроказивший ребенок. — Только добавил себе мучений.

Бодэн молча зашагал прочь. Не оглядываясь на Гебория, Фелисина двинулась следом.

— Этой ночью нам попадется источник? — спросила она.

— Раньше надо было спрашивать, — огрызнулся Бодэн.

— Раньше я забыла. И что теперь?

— Вчера мы потеряли полночи, — сказал Бодэн.

— Ну и что?

— А то, что до завтрашнего вечера воды не будет, — оборачиваясь к ней, ответил разбойник. — Ты еще не раз пожалеешь, что глупо вылакала больше положенного.

Фелисина замолчала.

«Не дождетесь от меня благородства. Я буду пить воду наравне с вами. Благородство — для дураков. Оно смертельно опасно. Я не собираюсь подыхать из-за благородства. Так это и запомни, Бодэн. Геборий все равно умрет, и чем скорее, тем больше воды останется».

Бывший жрец Фенира, как всегда, замыкал процессию. С каждым часом он все заметнее отставал. Фелисина сомневалась, что старик дойдет до берега. Слабые всегда падают на обочине. Так гласил первый закон жизни в Макушке; так гласил и первый урок жизни, который Фелисина усвоила еще в Анте, когда их гнали к невольничьим кораблям. Но тогда она была наивной и глупой. Убийство Бодэном госпожи Гэсаны казалось ей ужасным, достойным осуждения поступком. Если бы сейчас он проделал то же самое с Геборием, она бы и глазом не моргнула. Да, в далекое странствие она пустилась. Знать бы, где оно окончится. Фелисина стала думать о кровавой реке. Почему-то эти мысли согревали и успокаивали ее.

Бодэн не солгал: за время этого перехода им не встретилось даже крохотной лужицы. Для стоянки он выбрал место среди выветрившихся известковых скал. В песке белели человеческие кости. Бодэн молча отбросил их подальше и принялся ставить шатры.

Фелисина прислонилась спиной к теплой скале. Геборий только-только появился в дальнем конце равнины, через которую они добирались сюда. Так сильно он еще не отставал. Идти ему было еще добрую треть лиги. Глядя на розовеющее утреннее небо, Фелисина подумала, что старик может и не дойти. Бодэн тоже следил за Геборием.

— Я же тебе велел нести мешок с провизией, — напомнил он. Фелисина не верила, что его по-настоящему тревожит состояние Гебория.

— Если тебе не дождаться, пока он добредет сюда, иди и помогай ему. А я устала, — заявила она.

Бодэн встал. В прохладном воздухе жужжали мухи, норовя сесть ему на лицо. Отогнав докучливых насекомых, Бодэн двинулся навстречу Геборию.

Фелисина глядела ему вслед. Выбравшись на ровное пространство, Бодэн сменил шаг на трусцу. За все время их вынужденного знакомства Фелисина впервые по-настоящему испугалась этого человека. Откуда у него столько сил? Не воздухом же он питается. Значит… значит, у него есть тайный запас пищи и свой собственный бурдюк с водой. Эти мысли заставили Фелисину вскочить и броситься ко второму мешку.

Бодэн успел поставить шатры. Мешок находился в его шатре, почти у самого входа. Фелисина раскрыла мешок. Она сразу же узнала сумку со снадобьями. Отложив ее, Фелисина полезла глубже… Так. Еще одно огниво — его собственное. Запасливый разбойник, ничего не скажешь… Ага! У мешка оказалось двойное дно. Откинув первое, Фелисина увидела плоский сверток, упакованный в оленью кожу. Ни запасов пищи, ни бурдюка с водой там не оказалось. Но почему-то это обстоятельство не обрадовало, а еще сильнее испугало Фелисину.

Она уселась на песок и принялась развязывать тесемки свертка… Оставалось только гадать, как Бодэну удалось сохранить все это. Фелисина увидела впечатляющий набор орудий для воровского ремесла: отмычки, пилочки и напильнички, восковые шарики и мешочек с мукой тончайшего помола. Здесь же находились два разобранных стилета. Их тонкие лезвия отливали синевой и пахли чем-то едким. Фелисина наморщила лоб, разглядывая особое устройство рукояток. Да это же метательное оружие! Таким пользуются ассасины.

Больше всего ее поразил еще один предмет, обнаруженный в свертке. В кожаную петельку был вдет янтарно-желтый коготь какого-то крупного зверя. Фелисине захотелось дотронуться до когтя, но следом явилась мысль: «А вдруг он отравлен?» Наверняка с этим когтем была связана какая-то зловещая тайна.

Фелисина снова упаковала сверток, убрав его и все остальное в мешок. Вскоре послышались тяжелые шаги возвращающегося Бодэна. Фелисина едва успела выскользнуть из его шатра.

За плечами Бодэн нес мешок, а в руках — обмякшее тело историка. Самое удивительное — разбойник даже не запыхался. Уложив Гебория на песок, он сказал Фелисине:

— Дай ему воды. Ты знаешь, где бурдюк. Неси сюда.

Фелисина не шевельнулась.

— Еще чего! Нам с тобой вода нужнее, — заявила она Бодэну.

Разбойник ошеломленно поглядел на нее, потом снял со спины мешок.

— А если бы сейчас ты вот так же валялась здесь и слышала, что Геборий жалеет для тебя воды? Как только мы уберемся с этого проклятого острова, можешь отправляться куда угодно. Хоть в гости к сестрице. А пока мы обязаны помогать друг другу.

— Но он же умирает. Ты что, не видишь?

— Мы все умираем.

Бодэн открыл бурдюк и поднес его к растрескавшимся губам историка.

— Давай, старик. Глотни, как следует.

— Учти: ты отдаешь ему свою порцию. Мою не трогай, — предупредила Фелисина.

— Не бойся, не трону, — презрительно усмехнулся Бодэн. — Впрочем, чего еще можно было ожидать от девки знатного происхождения? Твоей породе самое главное — спасти свою шкуру любой ценой, даже ложась под всех и каждого.

— Болван! Это сохраняло нам жизнь.

— Это сохраняло привычную тебе жизнь, когда можно целыми днями валяться и толстеть. Если хочешь знать, мы с Геборием кормились не от подачек твоего Бенета. Я кое в чем помогал досинским стражникам. Они-то нас и подкармливали. А Бенет давал нам жалкие крохи, чтобы лишний раз показать тебе, какой он щедрый. Он знал, что мы ничего тебе не скажем. И про твое происхождение он знал и всегда смеялся.

— Врешь!

— Считай, как хочешь, — с усмешкой ответил Бодэн.

Геборий кашлянул и открыл глаза, щурясь от утреннего света.

— Интересную штуку я заметил, — сказал ему Бодэн. — Смотришь на тебя издали — ты весь черный от своей картинки. Подхожу ближе — и вижу каждую черточку, каждый волосок твоего Фенира. Видно, большой умелец тебя разрисовывал… А теперь глотни еще.

— Идиот! — крикнула ему Фелисина.

Она с ужасом следила, как последние глотки их общей воды исчезают в горле старика. Ей хотелось броситься на Бодэна и растерзать его.

«Гнусная тварь! Он бросил Бенета умирать, а теперь пытается отравить память о моем возлюбленном. Не выйдет! Да, я раздвигала ноги, чтобы они оба не подохли с голоду. Теперь им противно это сознавать. Им, видите ли, задним числом стало стыдно, и потому Бодэн спешно избавляется от остатков совести, чтобы она не грызла его, не мешала втыкать стилет мне в горло. Подумаешь, еще одна высокородная! Еще одна Гэсана».

Фелисина заметила, что Геборий смотрит на нее.

— Что, ожил? Мне каждую ночь снится один и тот же сон. Я вижу кровавую реку. Я плыву по ней. Сначала мы плывем втроем, но только вначале. Под конец я остаюсь одна, а вы оба тонете в реке. Верьте во что угодно. Но до берега доберусь я одна. Только я.

Она повернулась и пошла в свой шатер.


На следующую ночь они нашли воду. Это случилось за час до восхода луны. Вода заполняла небольшую каменную лунку, поступая неведомо откуда. Поверхность была мутной, словно глина никак не могла осесть на дно. Бодэн нагнулся над лужицей, но черпать воду почему-то не торопился.

У Фелисины отчаянно кружилась голова. Она еле держалась на ногах. Сбросив с плеч мешок, она подошла к лужице и опустилась на колени.

Серая поверхность слабо поблескивала. То, что Фелисина приняла за глину, было плотным слоем утонувших бабочек-плащовок. Она протянула руку, чтобы расчистить поверхность и напиться, но рука Бодэна припечатала ее пальцы к камню.

— Вода отравлена. Там полно личинок. Кормятся трупами собственных родителей.

«Опять личинки!» — подумала Фелисина.

— Так давай процедим воду через тряпку, — сказала она Бодэну.

Он покачал головой и невесело усмехнулся.

— Личинки выпускают особый яд. Это воду можно будет пить только через месяц, не раньше.

— Но нам нужна вода.

— Давай, пей. Тогда нас точно останется двое.

Фелисина тупо глядела на серый ковер из мертвых плащовок. Жажда жгла ей горло. Этот огонь проникал даже в мысли: «Мы погибнем. Погибнем без воды».

Бодэн отвернулся. Пошатываясь, вниз спускался Геборий. Его кожа была совершенно черной, со странным серебристым отливом. Сперва Фелисина не могла понять, откуда взялся этот отлив, потом догадалась: серебрились… кончики вытатуированных шерстинок. Опухоль на правой культе исчезла. Из потрескавшейся кожи сочился гной. От Гебория исходил странный запах каменной пыли.

Старик напоминал призрака. Фелисине вдруг показалось, что ей снится кошмарный сон, и она истерически захохотала.

— Слушай, Геборий, помнишь площадь Судей в Анте? А жреца Клобука помнишь? Мы тогда думали, что он скрывался за живой завесой мух, а он сам… состоял из мух. У него было какое-то послание к тебе. Теперь вы поменялись с ним местами. Только ты состоишь не из мух; ты весь слился со своей татуировкой. Другой бог, но послание все то же. Так пусть Фенир говорит твоими ссохшимися губами. Может, слова твоего бога перекликаются со словами Клобука? Эй, Летний вепрь, Жнец войны, — мы тебя слушаем! Что ты нам скажешь?

Геборий внимательно глядел на нее. Рот старика был открыт, но оттуда не раздалось ни одного слова.

— Что это было тогда? — не унималась Фелисина. — Жужжание мушиных крылышек, которое мы приняли за слова? Нет! Ты ведь тоже знаешь, что нет.

— Может, хватит? — угрюмо бросил ей Бодэн. — Пошли искать место для привала. Здесь оставаться нельзя.

— Да ты, оказывается, веришь в дурные предзнаменования? — удивилась Фелисина. — Вот уж никак не ожидала от разбойника.

— Будет тебе языком чесать, — сказал Бодэн, глядя в сторону каменистого склона.

— Не все ли равно, где нам спать? Здесь ли, в другом ли месте — мы пляшем перед глазами богов, потешая их. Мы уже мертвы. Наша пляска — пляска мертвецов. Знаешь, как в Се-миградии называют Клобука? Его зовут Сокрытым. А скажи-ка, Бодэн, что изображено на храме Властителя Смерти в Арене?

— Думаю, ты и так знаешь, — ответил Бодэн.

— Знаю. Плащовки. Пожиратели мертвечины, вестники смерти. Для них гниющая плоть — сладостный нектар, а трупы — благоухающие розы. В Анте Клобук пообещал принять нас в свой мир. Теперь его обещание исполняется.

Бодэн дошел до вершины холма. Слова Фелисины догоняли его, а лучи восходящего солнца делали фигуру разбойника ярко-оранжевой.

— Что-то это не вяжется с твоим сном. Клобук никого не выпускает.

У Фелисины звенело в голове. Ноги подкашивались. Она резко села, ударившись копчиком о камень. Невдалеке, свернувшись калачиком, лежал Геборий. Подошвы его башмаков совсем стерлись, и оттуда просвечивали пятки. Может, он уже умер? Тогда одним ртом меньше.

— Бодэн, сделай что-нибудь! — крикнула она разбойнику, сама не понимая, что именно он должен сделать.

Бодэн не отвечал.

— Сколько еще до берега? — не унималась Фелисина.

— Торопишься? Бесполезно. Лодка будет ждать нас не более трех суток. До берега идти еще дня четыре, и каждый день достается нам все тяжелее.

— А сколько до следующего источника?

— Около семи часов. В нашем состоянии и все четырнадцать.

— По тебе не видно, чтобы ты особо устал, — огрызнулась Фелисина. — Вчера сбегал за Геборием, потом притащил его и даже не запыхался.

— Я пью свою мочу.

— Что-о?

— Ты слышала. Дважды не повторяю.

— Так я тебе и поверила. Ты еще скажи, что подкрепляешься собственным дерьмом. А может, ты сговорился с кем-нибудь из богов? Признавайся!

— Ты, видно, думаешь, будто это очень просто. Щелкнул пальцами, дунул — и готово. Часто ли боги отвечали на твои молитвы? Молчишь. Я верю только в себя.

— Ты по-прежнему рассчитываешь добраться до берега?

Фелисина думала, что Бодэн ей не ответит. Она уже начала погружаться в обволакивающую дрему, когда сверху донесся его ответ:

— Представь себе, рассчитываю.

Бодэн снял со спины мешок, потом спустился вниз. Фелисина следила за его движениями и вдруг похолодела от страха.

«Он смотрит на меня, как на большой кусок мяса, который можно зажарить и съесть».

Она была почти уверена, что заметила хищный, голодный блеск в его глазах.

Но вместо этого Бодэн присел возле Гебория и перевернул бездыханного старика на спину. Разбойник прильнул к его груди, слушая дыхание, затем выпрямился.

— Никак помер? — спросила Фелисина. — Только сдери с него шкуру. Я не согласна есть мясо с татуировкой.

Бодэн мельком глянул на нее и молча продолжал осматривать Гебория.

— Ты можешь ответить, чем сейчас занимаешься? — не выдержала Фелисина. — Или не знаешь, как помочь ему отправиться к Клобуку?

— Геборий жив, и только это может нас спасти. — Он помолчал и, не поднимая головы, добавил: — Мне наплевать, насколько низко ты пала. Если у тебя в мозгу помойка — это твое дело. Только не вываливай ее отбросы на нас.

Бодэн стянул с Гебория ветхую одежонку, обнажив продолжение татуировки. Разбойник всматривался в рисунки на груди старика, как будто что-то в них искал.

— Где-то на его груди должна быть небольшая точка, — подсказала ему Фелисина. — Там узор образует почти правильный круг. Внутри круга изображены клыки.

Бодэн смотрел, сощурив глаза.

— Это священная отметина Фенира, — продолжала Фелисина. — Ты ведь ее ищешь? Гебория изгнали из братства, однако Фенир не отвернулся от него. По татуировке это сразу видно.

— Откуда ты знаешь про отметину? — сухо спросил Бодэн.

— Я сочинила историю для Бенета, будто воспитывалась в монастыре у приверженцев Фенира. Поскольку я боялась, что Бенет начнет допытываться подробностей, я попросила Гебория рассказать мне про этот культ. Вот он и рассказал. Я понимаю, зачем ты ищешь отметину. Хочешь воззвать к чужому богу, так?

— Я нашел отметину, — сообщил Бодэн.

— И дальше что? Отметина — не замочная скважина. Ее отмычкой не откроешь.

Бодэн вздрогнул и впился глазами в Фелисину. Она спокойно выдержала его взгляд, ничем себя на выдав.

— Как по-твоему, почему Геборий потерял кисти рук? — невинным тоном спросила Фелисина.

— Ничего удивительного. Когда-то он был вором.

— Был. Но кисти ему оттяпали не за воровство, а когда изгнали из братства. На ладони был ключ. Понимаешь? Путь, соединяющий верховного жреца со своим богом. Этот ключ был вытатуирован на правой ладони. Прикоснись ладонью к отметине на груди — и путь открыт. Видишь, как просто? Когда я отлеживалась после побоев Бенета, Геборий меня выхаживал. У него рот не закрывался. Он без конца говорил. Наверное, он думал, что дурханг все равно выбьет эти сведения из моей головы. Но у дурханга странное свойство: пустяки забываются, а важное уходит в глубь мозга и застревает там. Поэтому я все помню и могу тебе сказать: у тебя ничего не получится.

Бодэн молча приподнял правую руку Гебория и стал разглядывать культю.

— Когда служителя изгоняют из братства, его связь с богом делается односторонней. Ты слышишь, Бодэн? Геборий сейчас не тот, каким был тогда.

Что-то бурча себе под нос, Бодэн подтянул правую руку историка к отметине и приложил к ней культю.

Фелисине показалось, что воздух вокруг пронзительно закричал. Звук ударил по ней и Бодэну, заставив обоих припасть к земле и поползти… прочь, прочь. Куда угодно, только бы скрыться от жуткой боли. Боль была не в их телах, а в самом крике, и она заволокла собой все вокруг. Небо потемнело. По камням побежали трещины. Вскоре все камни вокруг бездыханного тела Гебория покрылись мелкой сетью трещин.

У Фелисины из ушей сочилась кровь. Она попыталась уползти вверх по склону. То, что она видела, граничило с умопомешательством: татуировка на теле Гебория начала… перескакивать на окрестные камни. Они мгновенно покрывались трещинами. Твердая поверхность под ладонями Фелисины превратилась во что-то скользкое и жирное.

Пустыня сотрясалась. Даже небеса превратились в подобие занавеса, который чьи-то невидимые руки пытались сорвать и скомкать. И этот крик! Он продолжал стоять у Фелисины в ушах — жуткое, яростное слияние гнева и нестерпимой боли, ин казался ей веревкой, неумолимо стягивающейся вокруг шеи. Крик отгораживал ее от дневного света и даже от воздуха.

Потом что-то сильно ударилось о землю. Камни содрогнулись. Фелисину подбросило вверх. Она упала на локти. Все кости внутри ее тела сотрясались, будто кинжальные лезвия. Фелисина дышала ртом, с трудом ловя воздух. Солнце потускнело. Затем она увидела вдалеке большое облако пыли. Из облака показалось громадное раздвоенное копыто и часть ноги, покрытой густой шерстью. Копыто поднималось вверх, в темное, совсем ночное небо.

Точки, черточки и завитки татуировки теперь висели в воздухе, образовав паутину. Паутина вся была в каких-то странных пятнах. Она разрасталась, протягиваясь до самого горизонта.

Фелисина не могла дышать. Каждый глоток воздуха жег ей легкие. Она умирала, чувствуя, что ее затягивает в пустоту, которая и была криком бога.

И вдруг наступила тишина. Сначала в окружающем мире, затем и в мозгу Фелисины. Воздух был прохладным, с привкусом горечи, но ей он казался необычайно сладостным. Кашляя, выплевывая сгустки слизи, Фелисина встала на четвереньки и с трудом подняла голову.

Гигантское копыто исчезло. В небе медленно угасали узоры причудливой татуировки. Неподалеку, обхватив голову руками, на коленях стоял Бодэн. По его лицу текли кровавые слезы.

Фелисине казалось, будто под нею не твердая земля, а нечто вроде глинистой жижи. Кое-как она поднялась на ноги, отупело разглядывая потрескавшиеся камни. От ее башмаков тянулась паутина, заполненная все теми же узорами. Фелисина пошатнулась, с трудом удерживая равновесие.

«Трещины… Узоры… И все они идут куда-то вниз, глубоко-глубоко. А я стою на… шляпках множества необычайно длинных гвоздей. Каждый длиной в целую лигу. И гвозди не рассыпаются лишь потому, что плотно притиснуты друг к другу. Из какой пропасти ты пришел к нам, Фенир? Говорят, твой магический Путь граничит с Хаосом. Теперь ты среди нас?»

Ее глаза встретились с глазами Бодэна, и Фелисина впервые заметила в них страх.

— Мы жаждали внимания бога, но не думали, что он явится сам, — дрожа всем телом, сказала Фелисина.

Бодэн вздрогнул, однако быстро совладал с собой.

— Он приходил ненадолго и снова ушел.

— Ты в этом уверен?

Бодэн не захотел отвечать. Он взглянул на лежащего Гебория и удовлетворенно кивнул.

— А старик стал ровнее дышать. С ним что-то произошло.

— Бог вспомнил про свое заблудшее дитя и в последнее мгновение спас его.

Бодэн, как всегда, хмыкнул. Потом он вспомнил про лужицу. Фелисина перехватила его взгляд и тоже повернула голову. Вода исчезла. На дне каменной чаши не было ничего, кроме мертвых плащовок.

— Похоже, нас всех спасли, — усмехнулась Фелисина.

Геборий шевельнулся.

— Он здесь, — прошептал историк.

— Знаем, — отозвался Бодэн.

— Он пришел в мир смертных, — продолжал бывший жрец Фенира. — И здесь оказался уязвимым.

— Не жалей его, — сказала Фелисина. — Бог, которому ты давно не поклоняешься, отнял у тебя руки. А теперь ты притянул его сюда, чтобы он увидел, каково тебе без рук. Так что смертные тут ни при чем.

Холодный тон Фелисины и ее жестокие слова, как ни странно, отрезвляюще подействовали на Гебория. Историк поднял голову и сел.

— Устами младенцев… — произнес он начальные слова известной фразы и печально улыбнулся.

— Но если твой бог здесь, зачем он прячется? — спросил Бодэн.

Геборий медленно встал.

— Я бы согласился отдать остаток своей правой руки за колоду Драконов. Взглянуть бы сейчас на их расклад! Представляю, какой переполох поднялся среди Властителей. Это тебе не опонны, которые являются сюда на мгновение, дабы побренчать на струнах своей магической силы.

Геборий поднял руки, разглядывая культи.

— Сколько лет прошло, а призраки возвращаются.

— Какие призраки? — спросил ошеломленный Бодэн.

— Призраки моих рук, — ответил Геборий. — Отзвуки. Иногда они могут свести с ума.

Он резко мотнул головой, потом огляделся по сторонам.

— А мне стало лучше.

— По тебе видно, — сказал Бодэн.

Становилось все жарче. Еще какой-то час, и жара станет нестерпимой.

— Отвергнутый бог исцелил тебя, старик, — подытожила Фелисина. — А теперь надо идти. Если мы застрянем здесь до сумерек, то ослабеем и вообще уже никуда не двинемся. Нужно добраться до следующего источника, иначе мы погибнем.

«Но я все равно успею всадить в тебя кинжал, Бодэн», — мысленно добавила она.

Бодэн молча надел мешок. Улыбающийся Геборий надел второй. Старик с невообразимой легкостью поднялся и зашагал.

Как всегда, впереди шел Бодэн. Фелисина шла за ним.

«Итак, бог спустился в мир смертных и почему-то испугался. Бог, обладающий невообразимой силой, вынужден прятаться. А Геборий все перенес и не сломался. Может, он сознает свою вину перед нами? Наверняка он знал, что к яшмовому пальцу нельзя прикасаться. Теперь делает вид, будто ничего не произошло. И все-таки интересно, что же такого он натворил, если его лишили рук?»

Фелисину обуревали противоречивые желания. Ей по-прежнему хотелось расправиться с Бодэном, и в то же время она чувствовала какую-то общность со своими спутниками. Нечто вроде вывернутой наизнанку дружбы. В следующее мгновение она уже мечтала убежать от них, считая, что присутствие Бодэна и Гебория толкает ее к безумию и смерти. Но куда сбежишь, если вокруг — пустыня?

— Мы доберемся до берега, — услышала она голос Гебория. — Обязательно доберемся. Я чую воду. Совсем близко. А когда мы окажемся на берегу, ты поймешь, что ничего не изменилось. Ты понимаешь, Фелисина, о чем я говорю?

В словах старика таился громадный смысл. Фелисина ощущала этот смысл, но понять не могла.


Мысли Маппо унеслись далеко. Между треллем и его мыслями было восемьсот лиг пути и два века… Он шел по густому лугу, поросшему высокими травами. Только сейчас стебли травы были плотно придавлены к земле чем-то вязким, а сама земля разъезжалась у него под ногами. Сапоги из оленьей кожи наполовину потемнели от приставших комьев. Маппо успел прожить не одну сотню лет, и все это время он воевал. Годы превратились в нескончаемую вереницу междоусобных сражений, приносящих кровавые жертвы тщеславному богу доблести. В молодости ему это даже нравилось, однако потом он стал тяготиться ратным ремеслом. Можно было бы найти себе другое занятие, но Маппо привык воевать.

Во времена его юности многие парни уходили из родных городишек и селений, задавленные монотонностью бытия. Им было невыносимо смотреть на старших — степенных торговцев скотом, которые давно утратили все навыки воинов и теперь сражались за столами многочисленных таверн и трактиров, звеня не мечами, а кружками. Маппо примкнул к одному из захолустных кланов, где еще жили по законам предков — воинов и кочевников.

Маппо считал, что сделал правильный выбор. Цепи убежденности сковывали его несколько веков. Оборвались они внезапно и самым непредсказуемым образом…

Память вновь вела Маппо по равнине. Впереди маячили развалины его родного городка. Месяц назад на этот тихий и сонный городишко напали кочевники. Они перебили пятнадцать тысяч жителей. Остальные погибли в огне пожаров. Мясо с трупов давно было съедено четвероногими и пернатыми хищниками. Годной город встречал Маппо оскалом черепов, побелевшими костями и грудами обгорелых обломков.

Он знал об этом заранее. Старухи-ведуньи из клана, который принял Маппо, предсказали судьбу города по особым гадательным костям. Они лишь подтвердили то, о чем еще раньше возвестили безымянные. Пусть жившие в городах трелли давно забыли обычаи предков, кланы помнили родословную и продолжали считать их своей родней. Маппо, как и многие его соратники, ожидал, что им прикажут нанести ответный удар, и объявление воли безымянных немало и его, и их удивило. Возмездие надлежало осуществить одному воину, которого изберут безымянные. Такова была их воля.

Маппо до сих пор недоумевал, почему избранным оказался именно он. Ведь он ничем не выделялся среди соратников. Возмездие, для которого его избрали, не требовало особых упражнений в воинском искусстве. Маппо предстояло пройти ритуал, который полностью стирал его прежнюю жизнь.

«Ты станешь чистым листом пергамента, Маппо. Будущее заново напишет на нем историю твоей жизни. Страшная беда, \ постигшая город наших сородичей, больше никогда не должна повториться. И ты сделаешь так, чтобы она не повторилась. Тебе это понятно?»

Маппо не любил возвышенных слов. Наверное, он тут же забыл бы их, если бы речь не шла о его родном городе.

Главная улица успела порасти сорняками. В траве поблескивали выбеленные солнцем кости. Возле рыночной площади Маппо увидел безымянную. Женщина ожидала его, стоя на пятачке, освобожденном от обломков и сора. Ветер играл складками ее выцветших одежд. Капюшон был откинут. На Маппо глядело суровое женское лицо. Блеклые глаза следили за каждым его шагом. Треллю показалось, что посох в руке безымянной извивается, словно змея.

— Давно же ты не был дома, — сказала безымянная. — Столько лет прошло.

— Не лет, а столетий, — возразил Маппо.

— Ты прав. А теперь, воин, ты должен сделать то же самое. Так решили твои старейшины.

Трелль медленно обвел глазами развалины города.

— Я тебя не понимаю. Совершить набег, что ли? Похоже, сюда вторглась целая армия разбойников. Говорят, они пришли откуда-то с юга.

Женщина поглядела на него с нескрываемым презрением.

— Однажды он вернется в свой дом, как сегодня это сделал ты. А пока ты будешь его сопровождать.

— Кто этот он? И почему я?

Она ответила легким пожатием плеч.

— А если я тебя обману?

— Пойми, воин: даже обман требует терпения.

Безымянная подняла свой посох. Тот извивался, пытаясь дотянуться до трелля. Посох стал разрастаться, заполняя собой все пространство, пока оно не превратилось в чудовищный лабиринт ветвей и корней…

— Надо же, никогда здесь не бывал, а все выглядит очень знакомым.

Маппо встряхнул головой. Картина прошлого растаяла, потревоженная словами Икария.

— А мне другое странно. Мысленно переносишься куда угодно, в любое время, и мгновенно возвращаешься назад.

— Мысли позволяют объять весь мир, — улыбнулся полуджагат.

— Или убежать от него.

Они стояли на вершине холма. Куда ни глянь — обширные пространства, уходящие к горизонту. Пески, редкие скалы и еще более редкие чахлые деревца.

— Я искренне завидую твоей памяти, Маппо. Наверное, еще и потому, что сам я почти ничего не помню, а ты редко рассказываешь мне о своих воспоминаниях.

— Сейчас я вспоминал свой клан. Удивительно, со временем начинаешь тосковать по всяким пустякам. Помню, как у скота появлялось потомство, и по неписаному закону самых слабых и больных мы отдавали луговым волкам… А еще я очень гордился, когда однажды ночью пробрался во вражеский лагерь и обломал концы лезвий у всех мечей, кинжалов и ножей, какие мне только попались на глаза. Представляешь, никто из врагов так и не проснулся. Я много лет таскал эти обломки в особом мешочке.

— А куда они делись потом?

— А потом нашелся более ловкий воин и украл у меня этот мешочек, — вздохнул Маппо. — Причем то была женщина. Представляешь, как она гордилась своей ловкостью?

— Неужели, кроме твоего мешочка, она больше ничего не похитила? — спросил Икарий.

— Не все тайны любят, когда их разглашают, — уклончиво ответил трелль.

Он встал и стряхнул песок с кожаных штанов.

— Кстати, пока мы здесь сидели, песчаная буря разрослась на целую треть.

Икарий вглядывался в темную стену, разделившую пустыню.

— Буря не только разрослась. Она приближается. Порождение магии, дыхание пустынной богини. Я чувствую: буря становится все сильнее и вскоре застигнет и нас с тобой.

— Ты прав, — согласился Маппо, подавляя дрожь. — Самое удивительное, что Шаик уже мертва.

— А может, ее смерть была просто необходима? — предположил Икарий. — Разве смертный человек способен повелевать такими силами? Шаик была воротами между Дриджной и нашим миром. Можно ли при этом остаться живой?

— Думаешь, она возвысилась и стала Властительницей, отбросив смертное тело?

— Возможно, — коротко ответил Икарий.

Маппо молчал. Стоило им заговорить о Шаик, вихре Дриджны и пророчествах, как у них портилось настроение. Вихрь Дриджны казался им все более могущественным, а возможности противостоять ему уменьшались.

«Кому это на руку?» — подумал Маппо.

И сейчас же перед его мысленным взором появилась ухмыляющаяся физиономия Искарала Паста.

— Проклятый старик сделал нас своими орудиями, — с присвистом произнес трелль, — Носом чую.

— Недаром у тебя ощетинился загривок, — мрачно улыбнулся Икарий. — Меня это уже не трогает. Мною всю жизнь помыкали.

Маппо развернул плечи, прогоняя охватившую его дрожь.

— Ты хоть знаешь, кто тобой помыкал?

Икарий наморщил лоб.

— Друг мой, я давно уже не задаю себе таких вопросов. Давай-ка лучше перекусим. Баранье жаркое прекрасно утоляет не только голод, но и любопытство.

Икарий зашагал к их шатру. Маппо глядел ему вслед. «Если бы баранье жаркое утоляло еще и тягу к отмщению».


Ветер завывал, бросая в лицо песчаные волны. Даже выносливый гралийский жеребец брел из последних сил, но Скрипач и не думал останавливаться. Он знал только одно: остановка чревата гибелью.

Справа, за плотной песчаной завесой, шла битва. Кого и с кем — неизвестно, но все долетавшие оттуда звуки говорили не просто о сражении. И с каждой минутой оно становилось все ближе. Спуститься и проверить? Эту мысль Скрипач сразу же отбросил. Он панически боялся покидать дорогу. Если он, Крокус и Апсалара еще живы, то лишь благодаря этой древней дороге. Стоит спуститься вниз, и они погибнут.

Скрипач вслушивался в звуки сражения и недоуменно качал головой. Насчет битвы он не ошибся, но сражающиеся не были людьми. Вместо звона оружия и предсмертных человеческих криков до его ушей долетали рев, рычание, скрежет зубов, шипение и пронзительные вопли. Безудержная звериная ярость. Судя по характерному вою, там были пустынные волки. Но не только они. Скрипач различал медвежий рев, мяуканье, хлопанье крыльев, змеиное шипение и верещание обезьян. Этим кошмар не кончался, там были еще и демоны. Даже по ту сторону врат Клобука не забудешь их тявканья.

Скрипач ехал, отпустив поводья. Руки сжимали запыленное ложе арбалета. Арбалет был заряжен стрелой с «огневушкой». Сапер прикинул: по этой дороге они ехали часов десять, никак не меньше. И все время арбалет оставался заряженным. Ремень, удерживающий пружину, ослаб, и она растянулась сильнее, чем нужно. Если придется стрелять, стрела далеко не полетит. К счастью, «огневушка» не требовала ни дальности, ни точности попадания. Но и случайное падение арбалета грозило подорвать Скрипача вместе с конем. Сапер напоминал себе об этом всякий раз, когда оружие начинало скользить в его вспотевших ладонях.

Сколько еще протянет его конь? Немного. Лошади Крокуса и Апсалары тоже плелись из последних сил, движимые предсмертным отчаянием, вынуждающим животных переставлять ноги до последнего вздоха.

Гралийский жеребец заржал и метнулся в сторону. Скрипач почувствовал у себя на лице что-то горячее и липкое. Отчаянно моргая и ругаясь, он протер глаза. Кровь! Целый фонтан крови, излившейся прямо из воздуха. Откуда она здесь? Такое ощущение, что кто-то рвался к дороге, а некто другой его не пускал. Боги милосердные, да что же творится вокруг?

К общему гвалту добавился крик Крокуса. Скрипач быстро обернулся. Парень едва успел соскочить с падающей лошади. Через мгновение ее передние ноги подогнулись, и изможденное животное ткнулось мордой в каменную плиту, выплевывая кровавую пену. Лошадь мотнула головой, сделав еще одну, отчаянную и последнюю, попытку встать, потом опрокинулась на спину. Ее ноги несколько раз слабо лягнули воздух, после чего лошадь затихла.

Высвободив одну руку, Скрипач натянул поводья и развернул своего жеребца.

— Снимай поклажу! — крикнул он Крокусу. — Быстро, иначе мы угробим всех лошадей!

К ним подъехала Апсалара. Она едва держалась в седле.

— Бесполезно, — облизывая растрескавшиеся губы, сказала она. — Нужно останавливаться.

Ворча себе под нос, Скрипач стал всматриваться в песчаную завесу. Звериная битва неумолимо придвигалась к насыпной дороге. Их невидимые союзники теряли силы. Впереди мелькнул силуэт какого-то крупного зверя и тут же исчез. Саперу показалось, будто зверь отбивался от двух повисших на нем леопардов. Вслед за ними, царапая брюхо о камни насыпи, на дорогу выползло четверо волков. Забыв про лошадь и Крокуса, Скрипач развернулся и выстрелил. «Огневушка» разорвалась в нескольких шагах от волков, окутав их пламенем.

Скрипач ощупью достал из колчана новую стрелу. Он прекрасно понимал: каждый выстрел уменьшает число «морантских гостинцев». Поначалу их было двенадцать. Теперь осталось девять, и из них — только одна «шипучка». Сапер потрогал головку стрелы. «Огневушка». Он продолжал следить за дорогой; руки сами приладили стрелу и взвели пружину арбалета. Ну, кому еще не терпится отведать «угощения» морантов?

Желающими оказались эсантанели — крылатые ящерицы размером с собаку. Их было не менее десятка. Они зависли над дорогой. Откуда здесь эти твари? Впрочем, с ними тоже можно справиться. Скрипача вдруг пронзила страшная догадка.

«Странствующие и диверы! Они завладели телами эсантанелей».

Крокус торопливо рылся в мешке, доставая короткий меч, который купил в Эрлитане. Рядом замерла Апсалара, сжимая свои кинжалы.

«Наверное, это и есть настоящий кромешный ад, — подумал Скрипач. — Мало нам тут было свирепого зверья, так теперь еще и гралийцы!»

Остатки отряда упорно преследовали Скрипача, не оставляя намерений расправиться с самозванцем. Сейчас они находились по левую руку от Апсалары и ехали, держа наготове копья. Скрипач хотел ее предупредить, но Апсалара уже заметила нападавших.

Расстояние не позволяло саперу выстрелить, не задев своих. Ему оставалось лишь следить глазами за приближающимися гралийцами. Время почти остановилось. Громадный медведь, выбравшийся на дорогу, тут же столкнулся с гралийским всадником. Скрипач догадался, что медведь находится во власти одного из странствующих. Зверь завалил лошадь и впился всаднику в бок. Медвежьи клыки легко пропороли кольчугу. Гралиец захрипел. Изо рта у него хлынула кровь.

С остальными двумя расправилась Апсалара. Она сумела проскользнуть между гралийскими лошадьми и ударить всадников своими кинжалами. Гралийцы едва успели заметить два блеснувших лезвия. Того, кто был слева от нее, Апсалара ударила в сердце. Второму она пробила легкие.

Вытаскивать кинжалы у нее уже не было времени — Апсаларе угрожало копье четвертого всадника. Он только что поднялся по насыпи, и Скрипач не успел его заметить. Увернувшись от копья, Апсалара перелетела через голову, вскочила на ноги и одним прыжком оказалась на лошади позади гралийца. Правой рукой она обхватила его горло, а двумя пальцами левой надавила на глаза. Воин закричал от нестерпимой боли, однако крик его был недолгим: Апсалара выхватила из-за пояса небольшой нож с узким тонким лезвием и перерезала гралийцу горло.

Скрипач в немом изумлении наблюдал за этой расправой, пока что-то жесткое и чешуйчатое не ударило его по лицу и не вышибло из седла. Арбалет отлетел в сторону. Сапер ударился грудью о камни. Сколько же ребер он сломал? Скрипач ползал на животе, и каждое движение отзывалось пронзительной болью. Он отбросил все попытки встать — над головой продолжалась яростная битва. Обхватив руками голову, сапер сжался в комок. Ему страстно захотелось стать совсем маленьким, не больше камешка. Он закрыл глаза. Его били копытом, потом чьи-то когтистые лапы вцепились ему в кольчугу. Затем кто-то навалился на его правую лодыжку, видимо намереваясь раздробить кость. Скрипачу показалось, что ему вот-вот оторвут ногу.

Его конь громко ржал, но не от боли, а от ужаса и ярости. Судя по ударам копыт, жеребец от кого-то отбивался. Боль сдавливала Скрипачу голову, и каждая мысль отзывалась в мозгу новым всплеском боли.

Глаз он не открывал. Рядом плюхнулось нечто громадное и привалилось своим чешуйчатым боком к боку Скрипача. Сапер хотел было открыть глаза и взглянуть на своего неведомого соседа, но не успел. Он потерял сознание.

Когда Скрипач очнулся, из всех звуков остались лишь завывание ветра и шелест песка. Битва окончилась. Сапер попробовал было сесть, однако сразу понял, что в состоянии лишь немного приподнять голову. Дорога напоминала поле битвы. Совсем рядом — на расстоянии протянутой руки — стоял трясущийся гралийский жеребец (Скрипач видел только ноги коня). Тут же валялся арбалет. Падая, оружие выстрелило, но стрела, к счастью, не взорвалась. Скорее всего, ветром ее снесло прочь. Справа от арбалета лежал и кашлял кровью раненый гралиец. Над ним стояла Апсалара, задумчиво поигрывая ножичком, которым она перерезала горло другому всаднику. В десяти шагах от нее бурый медведь пировал над тушей лошади. Чуть повернувшись, Скрипач увидел Крокуса. Парень наконец отыскал свой короткий меч, но еще не успел вытащить из ножен. Поймав печальный и встревоженный взгляд Крокуса, сапер понял, что его собственные дела весьма плохи.

Скрипач сделал новую попытку подняться. Рука уперлась в чешуйчатую шкуру. Неведомый зверь больше не двигался.

Медведь вдруг испуганно зарычал. Забыв о пиршестве, он вскочил и понесся вниз.

«Боги милосердные, кто же его так напугал?» — подумал Скрипач.

Гралийский жеребец буквально танцевал на месте, но не убегал. Похоже, он собирался защитить хозяина от новой беды. У Скрипача сжалось сердце.

— Беги отсюда! — хрипло прошептал он коню. — Беги, если успеешь.

Услышав голос Скрипача, Апсалара повернулась и пошла к нему. Крокус застыл на месте, выронив ножны с мечом.

Наконец сапер увидел их нового врага. Точнее, врагов. Камни дороги почернели от полчища крыс. Их были сотни… нет, тысячи. И всеми ими управляла душа одного дивера.

«А я ведь его знаю».

— Апсалара! — позвал Скрипач. Она отрешенно взглянула на него.

— Там… в моей седельной сумке… Стрела с «шипучкой»

— Этого мало, — бесцветным голосом ответила Апсалара. — И потом, уже поздно.

— Не для них. Для нас.

Она еще раз посмотрела на лежащего сапера, потом шагнула к его коню.

— Гриллен, это ты? — послышался незнакомый голос, прорвавшийся сквозь вой ветра.

«Конечно, это Гриллен. У него есть и другое имя — "Океан безумия". Я встречался с ним еще в Игатане, когда город полыхал. Зачем его сюда принесло?»

— Гриллен! Ты меня слышишь? — спросил тот же голос. — Уходи отсюда, дивер!

Скрипач увидел пару ног, обутых в сапоги из оленьей кожи. Рядом стоял необычайно высокий, худощавый человек в старом таноанском плаще. Лицо у человека было серо-зеленого цвета. В руках он держал лук с вложенной стрелой. Древко стрелы покрывали какие-то письмена. На длинных седеющих волосах незнакомца виднелись черные пятна. Следы краски, которой он скрывал седину. Из-под нижней губы слегка выступали острые клыки.

«Джагат? Нет, скорее полуджагат. Вот уж не думал, что они бродят по этой пустыне. И зачем?»

Незнакомец сделал несколько шагов навстречу крысиному воинству, успевшему покрыть собой тушу убитой медведем лошади и труп всадника. Подойдя к дрожащему жеребцу, полуджагат потрепал его по загривку. Конь успокоился. Апсалара молча попятилась назад.

Скрипач не верил своим глазам — Гриллен остановил крысиное полчище. Рядом с полуджагатом появился другой незнакомец. Этот был невысокого роста, коренастый и видом своим походил на таран, пробивающий крепостные стены. Его кожа имела коричневый оттенок. Черные волосы были заплетены в косу и украшены талисманами. Изо рта второго незнакомца тоже торчали клыки. Скрипачу они показались длиннее и острее, нежели у полуджагата.

«Трелль и полуджагат. Какая странная пара. Сдается мне, они здесь не просто так», — подумал Скрипач и понял, что ему все еще тяжело думать.

— Твоя добыча убежала, — сказал Гриллену полуджагат. — Эти люди — тебе не помеха. Они не ищут Путь Рук. К тому же теперь они находятся под моей защитой.

Гриллен мешкал. Крысы злобно верещали. Их серые глазки сверлили полуджагата. Скрипач представил, с каким удовольствием они сейчас набросились бы на него, если бы смогли.

— Ты меня знаешь, Гриллен, — медленно выговаривая каждое слово, произнес полуджагат. — Не испытывай мое терпение.

Крысиное полчище вздрогнуло. Черная волна схлынула и вскоре исчезла.

Трелль склонился над Скрипачом.

— Ну как, воин? Жить будешь?

— А куда я денусь? — ответил сапер. — Мне б сначала разобраться, что тут случилось.

Трелль неопределенно пожал плечами.

— Встать сумеешь?

— Сейчас увидим.

Скрипач слегка приподнялся и… провалился в черноту.

ГЛАВА 8

Рассказывают, что в ночь возвращения Келланведа и Танцора в Малаз в городе происходил настоящий шабаш всевозможных магических сил. Неудивительно, что обстоятельства убийства их обоих полны противоречий, а все суждения и оценки грешат субъективностью.

Имперские заговоры. Геборий

Кольтен удивил всех. Оставив пехоту Седьмой армии охранять колодец в оазисе Родника Дриджны, он вместе с виканской конницей направился вглубь пустыни. Через два часа после захода солнца, когда тифанцы неторопливо подходили к оазису (жалея уставших лошадей, они двигались медленно), виканские воины взяли их в кольцо. Очень немногие успели вскочить на коней, а тех, кто попытался хоть как-то отбиться, было еще меньше. Численностью тифанцы семикратно превосходили своих противников, и все же они не выдержали натиска. Потери кочевников превышали потери виканцев в сто раз. Не прошло и двух часов, как тифанский клан был истреблен.

Дюкр ехал к оазису по южной дороге. Путь ему освещало зарево пылающих тифанских повозок. Имперский историк далеко не сразу разобрался, что к чему. Приближаться к месту пожара было опасно: опьяненные победой и запахом крови, виканцы не раздумывая снесли бы ему голову. Дюкр свернул на северо-запад, пустив лошадь галопом. Наконец он догнал первых из спасавшихся бегством тифанцев, от которых и узнал о случившемся.

Кочевники называли виканцев «сущими демонами». Историк внутренне усмехался, слушая про огнедышащее дыхание и стрелы, которые колдовским образом умножались прямо в воздухе. Даже виканские кони сражались как солдаты. Тифанцы считали, что виканцы сумели вызвать кого-то из мезланских Властителей.

— Они бессмертны. Их невозможно убить, — повторял трясущийся кочевник, от которого Дюкр и узнал о сражении.

Покинув обезумевшего от страха тифанца, историк направился к оазису. Он потерял два часа, зато добыл ценные сведения об ужасе, охватившем кочевое племя. Итак, надежды мятежников легко справиться с «раненым зверем» рухнули. Им очень бы хотелось видеть Кольтена таким, но сам он был иного мнения. Паническое бегство — тоже выдумка воинов Дриджны. Кольтен не бежал. Он продвигался с боями вперед. Если Шаик и ее ближайшее окружение еще не поняли, с кем имеют дело, то очень скоро поймут. Теперь их вряд ли потянет говорить о «раненом звере». А выдумка тифанцев насчет «виканских демонов» Кольтену только на руку. Стараниями перепуганных кочевников она быстро разнесется по другим племенам.

Пусть армия Камиста Рело по-прежнему многочисленна, но исход сражений решает не численность, а выучка. У виканцев она оттачивалась годами; их не испугать никаким противником. Да и Седьмая армия состоит не из новичков. Наверное, теперь солдаты с благодарностью вспоминают муштровку, устроенную им в окрестностях Хиссара. Но если в других местах положение малазанцев аховое, ни виканцам, ни Седьмой не справиться с мятежом. К тому же их маневренность сдерживают несколько десятков тысяч беженцев. Кольтен будет беречь каждого солдата, а Камисту Рело это незачем. Он может смело бросать на убой десятки и даже сотни тысяч человек; особенно теперь, когда Шаик поняла, какую угрозу представляет Кольтен.

Еще на подъезде к Роднику Дриджны Дюкр заметил, что почти все пальмы срублены. Над оазисом вился дым. Дюкр привстал в стременах. Где же дозорные, огни костров, шатры? Может, с другой стороны?

Дым становился все гуще. Лошадь Дюкра осторожно пробиралась между поваленных деревьев. Люди Кольтена ушли совсем недавно. В песке виднелись ямы, вырытые под отхожие места. Следы, оставленные колесами, подсказывали, что повозки на случай обороны были составлены в несколько рядов. Нашлись и костры, в которых дотлевали угли.

Дюкр только сейчас ощутил, насколько он устал. Отпустив поводья, имперский историк предоставил лошади самостоятельно брести по покинутому лагерю. Главную ценность оазиса — колодец — вычерпали до дна, и он только сейчас медленно наполнялся буроватой водой. На ее поверхности плавали куски коры и быстро гниющие пальмовые листья. Невдалеке от колодца находился пруд, где разводили рыбу. В нем не осталось ни воды, ни рыбы.

Маневр Кольтена поражал своей невероятностью. Пока он с виканцами поджидал кочевников на подходе к оазису, Седьмая армия и беженцы спешно покинули Родник Дриджны. Дюкру виделись изможденные, мечтавшие об отдыхе беженцы с воспаленными глазами, в которых застыло недоумение. Но Кольтен не дал им ни отдыха, ни времени на осознание случившегося, а погнал дальше. Историку показалось, что он слышит плач и крики детей, заталкиваемых в повозки, и видит угрюмые лица солдат. Как и беженцы, солдаты тоже рассчитывали на привал. Однако вместо привала неистовый виканец повел их дальше.

Но куда?

На южной окраине оазиса трава была полностью смята и вытоптана. Добравшись туда, Дюкр огляделся. Возможных путей было два. Первый вел на юго-восток, в сторону невысоких Ладорских холмов. Второй — в засушливые пространства, где обитали тифанцы. Седьмая и беженцы ушли туда.

«Боги милосердные, но почему туда? — едва не застонал Дюкр. — Ведь там до самой речки Секалы нет никаких источников воды. Вести туда беженцев — откровенное безумие. Ну почему Кольтен не захотел отправиться на северо-запад? Там бы на его пути оказалось крупное селение Манот, а затем и Карой Тепаси. Правда, туда идти почти столько же, что и до Секалы, но там хотя бы есть где пополнить запасы воды».

Вскоре Дюкр понял всю безуспешность своих попыток проникнуть в замыслы Кольтена. Он вернулся к колодцу и спешился. Тело отозвалось тупой болью. Он решил, что никуда не поедет, пока не отдохнет сам и не даст отдохнуть изможденной лошади. А теперь — пить.

Дюкр достал подстилку и швырнул ее на устланный листьями песок. Потом снял с потной лошадиной спины прихотливо украшенное седло. После этого историк повел спотыкающееся животное на водопой.

Уходя, солдаты забросали колодец камнями, отчего вода набиралась медленно. Дюкр снял шарф и через него нацедил воды в свой шлем. Когда шлем наполнился, историк напоил лошадь, после чего наполнил шлем вторично, напившись сам и набрав воды во фляжку.

Лошадь удовлетворенно пофыркивала. Дюкр насыпал ей корма, после чего стал устраиваться на отдых. Шатром, прикрывающим от солнца, ему служила все та же пыльная телаба. Сумеет ли он нагнать Кольтена и где это произойдет? Риторический вопрос. Может, виканцы и впрямь демоны?

Историк с наслаждением вытянулся на подстилке, завернувшись в плащ. Солнце быстро выжжет оголенный оазис и высушит колодец. Пройдут годы, пока здесь вырастут новые пальмы, если, конечно, вырастут. Засыпая, Дюкр думал об особенностях войны в пустыне. Здесь побеждает тот, у кого есть вода. Каждый оазис — ценнее укрепленного города. Хуже всего, что Кольтен в своих маневрах лишен внезапности. Каждый его следующий шаг предсказуем, и Камисту Рело ничего не стоит опередить виканца — ведь мятежники не отягощены тысячами беженцев.

Кольтен противится судьбе, стремясь отсрочить неминуемое. Сколько еще он продержится? С этим вопросом Дюкр заснул.

Он проспал до сумерек, а проснувшись, сразу же оседлал лошадь и выехал из разрушенного оазиса. И вновь ночными спутниками Дюкра были бабочки-плащовки. Их стаи затмевали звезды.


Над морем висела низкая облачность. По пути к берегу волны разбивались о торчащие из воды скалы, окружая их пенной завесой. До восхода солнца оставалось не меньше часа (если, конечно, оно пробьется сквозь облака).

Фелисина стояла у кромки прибрежных трав. Дальше, до самой воды, тянулась широкая полоса белого песка. Никакой лодки на берегу не было. Похоже, сюда вообще не ступала нога человека. Только обломки дерева и пучки засохшей морской травы, обозначавшие границу прилива. И еще — полчища песчаных крабов.

— У нас хотя бы есть пища, — сказал стоявший рядом Геборий. — Правда, сначала нужно убедиться, съедобны ли эти твари.

Орудуя своими культями, старик извлек из мешка кусок парусины и двинулся поближе к воде.

— Смотри, какие у них клешни, — предостерегла его Фелисина. — Такие и палец откусят.

Бывший жрец Фенира только засмеялся и пошел дальше. За эти дни его кожа совсем почернела; теперь даже вблизи и при ярком солнечном свете узоры татуировки едва различались. Внешние перемены сопровождались внутренними. Бодэн сразу их почувствовал.

— Тебе его больше не задеть, — сказал он Фелисине. — Можешь говорить что угодно — старика это уже не трогает.

— Тогда я вообще не вижу причин молчать и сдерживаться, — ответила Фелисина.

Воды у них осталось на сутки; если растянуть — на двое суток. Облака, висевшие над заливом, обещали дождь, однако это обещание, как и все прочие, казалось Фелисине ложью. Спасение — красивая сказка, которая помогла им добраться сюда, и только. Фелисина вновь обвела глазами берег и линию горизонта.

«Мы останемся на этом берегу. Крабы быстро сожрут мясо с наших трупов. Пройдет еще какое-то время, и наши кости занесет песком. Ты ошибся, старик. Нас здесь ждет не лодка, а Клобук. Путешествие души и тела окончилось, и я рада, что больше никуда не надо идти».

Бодэн успел расставить шатры и теперь собирал сушняк на костер. Вернулся Геборий. Парусина, зажатая в его культях, прогибалась. Из дыр торчали угрожающе выставленные клешни.

— Мы либо отравимся, либо помрем от жажды. Не знаю, что хуже, — заявил историк, опуская мешок.

До ближайшего источника воды было одиннадцать часов пути. Бодэн едва нашел его, заметив пятачок влажного песка. Вода не доходила до поверхности. Пришлось копать, и довольно глубоко. Тамошняя вода оказалась солоноватой, с железистым привкусом. Каждый глоток был пыткой.

— Ты до сих пор уверен, что твой Дюкр бороздит воды и поджидает нас? — спросила Фелисина. — Мы запоздали на целых пять дней.

Геборий уселся на корточки.

— Дюкр давно ничего не пишет. Надо же хоть чем-то заняться.

— Решил позубоскалить перед встречей с Клобуком? — поддела старика Фелисина.

— А я не знаю, девочка, в каком настроении надлежит его встречать. Видишь ли, я не верю, что нам суждено здесь погибнуть. Но если это и так, у каждого из нас все равно произойдет своя встреча с Клобуком. Даже его жрецы постоянно спорят о том, как предпочтительнее предстать перед лицом их бога.

— Вот уж не думала, что мне придется выслушивать устный трактат. Теперь я жалею, что раскрыла рот.

— Взрослеющий ребенок проходит такую полосу, когда любое сказанное слово принимается в штыки. Я тоже не думал, что ты засидишься в детстве. Вообще-то, по твоим играм этого не скажешь.

Фелисина нахмурилась и промолчала.

«Насмешливость — это налет, под которым скрыта ненависть, — подумала она. — Беззлобного смеха не бывает. Сейчас я не буду тебе возражать, старик. Посмотрим, кто из нас посмеется последним. Скоро ты об этом узнаешь. Вы оба с Бодэном узнаете».

Крабов запекали живьем, соорудив из углей подобие жаровни. Вооружившись палочками, Фелисина и Бодэн гнали упрямых тварей назад в пекло, пока те не уставали сражаться за жизнь. Белое крабовое мясо оказалось на удивление вкусным, но очень соленым. Без пресной воды такое изобилие пищи все равно их не спасет.

Бодэн неутомимо запасался сушняком, намереваясь зажечь сигнальный костер. Днем с моря будет заметен дым, а ночью — огонь. Когда из-за горизонта показалось тусклое солнце, разбойник подбросил в костер влажной травы. Вверх потянулся столб густого дыма.

— Ты никак собрался жечь этот костер весь день? — спросила Фелисина.

— Весь день и всю ночь.

«Плохо, Бодэн. Мне нужно, чтобы ты заснул».

— А если наползут тучи, пойдет дождь и погасит костер?

— Что-то пока я дождевых туч не вижу. Да и ветер дует в сторону моря. Из пустыни дожди не приходят.

Фелисина следила, как Бодэн возится с костром. Казалось, разбойник дремлет на ходу. Но Бодэн не спал. Утомление одолело и его — особенно теперь, когда они достигли берега.

«Недавно Бодэн утверждал, что верит только в себя. И тут ложь. Вон как усердно он поддерживает огонь в костре, чтобы нас заметили. Нет, он тоже зависим от других. Скорее всего, поход сюда — напрасная затея. Может, надо было рискнуть и отправиться в Досин Пали».

После крабового мяса Фелисине нестерпимо захотелось пить. Вдобавок у нее схватило живот, отвыкший от обилия пищи. Геборий скрылся в своем шатре. Он тоже мучился животом. Так прошло еще около получаса. Фелисина морщилась от боли, следила за Бодэном и мысленно желала ему того же. Но если разбойнику и было муторно, он не подавал виду. Внутри Фелисины зашевелился прежний страх, только теперь она боялась Бодэна еще сильнее.

Боль ушла, а жажда не исчезала. Ветер разогнал облака, и над морем вовсю сияло жаркое солнце. Бодэн швырнул в костер последнюю охапку мокрой травы. Видно, усталость сморила и его.

— Можешь забираться ко мне, — предложила Фелисина. Разбойник вздрогнул.

— Чего ты стоишь. Иди. И я скоро приду.

Бодэн внимательно смотрел на нее, не двигаясь с места.

— Надеюсь, ты понимаешь, зачем я тебя зову? — насмешливо спросила Фелисина. — Неплохой способ скоротать время… если ты, конечно, не давал какие-нибудь обеты.

Бодэн снова вздрогнул.

— Мало ли, вдруг ты принес клятву какому-нибудь Властителю, который ненавидит плотские радости? — продолжала Фелисина. — Попробую угадать кому. Может, Клобуку? Хотя нет. Любовная утеха — это всегда маленькая смерть.

— Значит, вот как это у тебя называется, — пробормотал Бодэн. — Любовная утеха.

Фелисина пожала плечами.

— Я никому не приносил никаких клятв, — сказал Бодэн.

— Помню. Меня всегда удивляло: почему ты ни разу не попытался завалить меня в нашей хижине? Почему, Бодэн? Может, ты предпочитаешь мужчин? Или мальчишек? Переверни меня на живот и не почувствуешь никакой разницы.

Бодэн встал. Его лицо было непроницаемым. Помешкав еще немного, он пошел к шатру Фелисины.

Движения Бодэна были неуклюжими. Он явно не умел обращаться с женщинами. Содрав с Фелисины лохмотья, он быстро скинул свои, а потом уложил ее на спину. Фелисина глядела в его грубое бородатое лицо. Глаза разбойника по-прежнему оставались холодными и непроницаемыми. Потом он обхватил своими ручищами ее груди и сжал их вместе.

Едва он вошел в Фелисину, вся скованность исчезла. В Бодэне проснулось животное, объятое похотью. Он был груб, но Фелисина привыкла к еще более грубому обращению. Бенет и его приспешники с нею не церемонились.

Надолго Бодэна не хватило. Он придавил ее своим телом, тяжело дыша ей прямо в ухо. Фелисина не делала попыток высвободиться. Она внимательно прислушивалась к его дыханию, к малейшим движениям засыпающего тела. Фелисина даже не предполагала, что в этих делах он окажется столь беспомощным и слабым.

Убедившись, что Бодэн заснул, Фелисина осторожно извлекла из-под подстилки похищенный у разбойника маленький острый нож. Усилием воли она успокоила дыхание, однако бешено стучащее сердце ей не подчинилось. Впрочем, это не имело значения: Бодэн крепко спал.

Фелисина разжала пальцы, выбирая лучшее положение для удара. Потом она затаила дыхание и… Пальцы Бодэна вцепились ей в запястье, когда она еще только начала замахиваться. Он проворно поднялся и заломил Фелисине руку за спину. Затем он перевернул мстительницу на живот и припечатал своим телом.

Бодэн сдавливал ей запястье до тех пор, пока нож не выпал из ее руки.

— Думаешь, девка, я не проверяю свое имущество? — прошептал разбойник. — Думаешь, мне было сложно угадать, кто украл один из моих остреньких ножичков?

— Ты бросил Бенета умирать, — выдохнула Фелисина.

— Нет, жрица любовных утех. Я прикончил его собственными руками. Переломил ему шею, как сухой прут. Этот мерзавец заслуживал долгой и мучительной смерти, но у меня не оставалось времени. Как видишь, даже здесь твоему ублюдку повезло.

— Что ты за чудовище!

— Давай, чеши языком. Знаешь, я ни разу в жизни не пользовал мужчин и мальчишек. Ты сама подсказала, что с тобой тоже можно так — нужно лишь опрокинуть тебя на живот. Вот я и попробую. Люблю новые ощущения.

— Я буду кричать.

— Геборий крепко спит. Кричи, сколько угодно. Только что тебе даст этот крик? Выплеснешь свое возмущение? А я уж думал, ты давно отвыкла возмущаться.

Фелисина понимала, что совершенно беспомощна. И вдруг ее обожгло мыслью: «Это — совсем как боль. Боль можно превратить в удовольствие. И сейчас я тоже могу наслаждаться. Нужно лишь попробовать».

Бодэн встал. Фелисина торопливо перевернулась на спину, следя за каждым его движением. Подобрав нож, он отодвинул полог шатра.

— Прошу прощения, если не доставил тебе ожидаемого удовольствия, — усмехнувшись, сказал Бодэн.

— Тогда зачем…

— Хотел убедиться: изменилось ли что-нибудь в тебе или ты все та же… Ладно, отправляйся плавать по своей кровавой реке.

Оставшись одна, Фелисина свернулась калачиком. Тело одеревенело. В мозгу эхом звучали слова Бодэна: «Или ты все та же».

«Вот так, дорогая Фелисина, — мысленно сказала она себе. — Ты мечтала посмотреться в зеркало. Бодэн дал тебе туда заглянуть. Он с самого начала знал, что ты затеваешь. Подумай об этом. Хорошенько подумай».


Она ошиблась: Клобук не ждал их на берегу. Он появится теперь, придет по гребням волн. Страдания троих беглецов больше не забавляли Властителя Смерти. Пора проводить их через врата.

Фелисина глядела в морскую даль. Она ощущала себя похожей на сушняк, такой же трухлявой и мертвой. Над проливом собиралась гроза. Небо расчерчивали молнии. Пена над скалами вспыхивала и тут же проваливалась в темную бездну воды. Грохотал гром, и из пустыни ему отвечало эхо.

Час назад Геборий с Бодэном вернулись со своих поисков и приволокли обломок лодки. Корма у нее отсутствовала, остался только нос, однако искателей это не смущало. Они намеревались использовать годные доски и построить плот. Но только намеревались, ибо у них не было сил, а у Гебория — еще и рук. И разговор они затеяли, чтобы заслониться от отчаяния. Если они и доживут до утра, завтрашний день все равно будет последним. Это знали все трое.

Бодэн протянет дольше всех, если только бог Гебория не вернется и не унесет свое заблудшее чадо. Фелисина больше не противилась мысли, что первой умрет она. Умрет, так и не сумев отомстить ни Бодэну, ни Таворе, ни проклятой Малазанской империи.

Вдали, за скалами, полыхнула необычайно яркая молния. Она покатилась по волнам, растянувшись на несколько лиг в Длину. Шипела мгновенная испарявшаяся пена. Ударил гром, всколыхнув прибрежный песок. А молния катилась прямо на берег.

Геборий вскочил на ноги. Его приплюснутое лицо перекосилось от страха.

— Это магия! Фелисина, беги!

Она хрипло расхохоталась.

— Куда я побегу, старик? Обратно в пустыню?

Геборий повернулся лицом к волнам. Пробормотав проклятие, которое тут же заглушил ветер, он заслонил собой Фелисину. Бодэн припал к песку, обхватив голову руками. Молния успела выкатиться на берег и теперь двигалась прямо на них.

Первым удар принял на себя историк. Молния обтекла его, будто он был каменной глыбой. На мгновение узоры татуировки ослепительно вспыхнули и сразу же погасли.

Магическая молния вытянулась в тонкую нить и тоже погасла.

Геборий тяжело опустился на колени.

— Отатараль… Конечно. Как я раньше не подумал? Нам нечего бояться. Слышите?

— Лодка! — вдруг крикнул Бодэн.

Миновав скалы, к берету двигался баркас. Правый край паруса лизало пламя. Неведомый противник не хотел выпускать суденышко из магического плена, но был вынужден отступиться. Баркас вынесло почти на самый берег. И сразу же по веревочным лестницам вверх устремились двое. Они срезали пылающий парус, и он огненной птицей упал вниз, где с шипением погас. Из баркаса на берег выбрались еще двое.

— И кто же из них Дюкр? — спросила Фелисина.

— Дюкра с ними нет. А вот тот, кто слева, — это маг, — сказал Геборий.

— Откуда ты знаешь?

Он не ответил.

Двое приплывших старались идти быстро, однако и они шатались от усталости. Невысокий краснолицый человек в прожженном плаще заговорил по-малазански:

— Благодарение богам, что мы вас нашли! Нам нужна ваша помощь.


Неизвестный маг остался за скалами, преграждавшими путь к берегу. Он не был связан с мятежниками. Похоже, он оказался заложником чудовищного мира, который сам породил. Подобно смерчу, вынырнувшему из морских глубин, он появился на второй день их плавания. Кульп еще никогда не видел такого безудержного буйства магической стихии. Но это же буйство и спасло их, разметав магический Путь незнакомца. Как он ни пытался залатать «дыры» Пути, сила хлестала оттуда, как вода из пробоин в днище корабля. Завывания магических вихрей перемежались с душераздирающими криками мага.

Все надежды на спокойное плавание рухнули. «Рипат» швыряло, как щепку. Поначалу Кульп пытался загородиться своими обманными уловками, полагая, что гнев мага направлен на него и его спутников. Но могущественный безумец даже не замечал их. Маг вел совсем иное сражение. Тогда Кульп превратил свой Путь в защитный кокон вокруг «Рипата». Пока капрал и матросы поддерживали судно на плаву, боевой маг следил за действиями безумца.

Естественно, чужая необузданная магия сразу почувствовала родственные силы и обратилась против них. Иллюзии обманывали разум, но ничего не могли поделать с безумием. «Рипат» превратился в мишень. Нападения следовали беспрестанно, и за два с лишним дня Кульп не вздремнул и десяти минут.

Вдали появился отатаральский берег. Безумный маг наносил удары и по суше, но там они почти сразу же гасли. Кульп догадался: их противник — скорее всего, один из сосланных магов, которого отатаральская руда лишила рассудка. Каторжник, сбежавший из ада рудников в ад магии. Он утратил власть над своим Путем, превратившись в игрушку страшных сил.

Осознав все это, Кульп не на шутку перепугался за себя. Буря угрожала выкинуть баркас на берег. И что же, вместо одного мага-безумца там станет два?

Только умение Геслера и матросов удерживало «Рипат» от столкновения с коварными зубьями рифов. Почти полдня баркас держался параллельно берегу, выискивая хоть какой-то проход.

На третью ночь Кульп почувствовал перемену. До сих пор часть берега, лежавшая от них по правую руку, вызывала в нем стойкое отвращение. Возможно, отатаральская жила подходила там совсем близко к воде. И вдруг противодействующая сила стала мягче. Что ослабило ее — оставалось только гадать.

Неожиданно матросы обнаружили между скалами узкий проход. Кульп решил не испытывать судьбу и крикнул Геслеру, что надо плыть к берегу. Капрал не стал спорить. Однако треть лиги до берега досталась им исключительно тяжело. Маг-безумец делал все, только бы не пустить их на сушу. Его чудовищная сила неумолимо размывала всю защиту, возведенную Кульпом вокруг «Рипата».

До берега оставалось совсем немного, когда у них вспыхнул парус. Если бы они сами не были мокрыми до нитки, то мгновенно превратились бы в четыре живых факела. А так матросов и Кульпа лишь обдавало шипящими струями пара. Затем противник словно забыл о баркасе, направив свой удар на берег.

Кульп своими глазами видел, как сузилась и погасла полоса магического огня. Может, это было как-то связано с человеком, ради которого они сюда приплыли? Боевой маг еще больше утвердился в свой догадке, заметив на берегу три человеческие фигуры. Как и он сам, эти люди были крайне измождены. Что-то в их позах сразу же насторожило Кульпа. Они явно не были друзьями. Тогда кем? Тремя чуждыми друг другу людьми, которых обстоятельства на время свели вместе? Похоже, что так. Но было еще что-то, чего Кульп никак не мог уловить.

От твердой почвы под ногами у мага закружилась голова. Увидев старика с культями вместо кистей рук, он облегченно вздохнул. Помощь, которую он попросил у Гебория, вовсе не была шуткой.

Бывший жрец ответил на просьбу сухим смешком. Сухим в полном смысле слова, ибо он, как и его спутники, заметно страдал от жажды.

— Принеси им воды, — сказал Кульп, обратившись к Геслеру.

Капрал с трудом оторвал взгляд от Гебория и поспешил к баркасу. Честняга внимательно рассматривал обшивку «Рипата», ища пробоины и иные повреждения. Буян примостился на носу, сжимая в руках арбалет. Геслер велел подать бочонок с водой. Честняга прервал осмотр и полез за бочонком.

— А где Дюкр? — спросил Геборий.

Кульп вздохнул.

— Я бы сам хотел знать, где он сейчас. Мы с ним расстались в рыбачьей деревушке к северу от Хиссара. Мятеж…

— Знаем. В ночь побега мы видели зарево над Досин Пали.

— И здесь тоже, — рассеянно произнес Кульп, разглядывая спутников Гебория.

Рослый человек с оторванным ухом глядел на него спокойно и холодно. Вопреки всем жизненным передрягам, этот беглый каторжник не утратил чувства собственного достоинства. Магу вдруг стало не по себе. Кульп понял, что слишком поспешно счел одноухого обыкновенным вором.

Молодая девушка почему-то тоже вызвала в нем настороженность, но маг очень устал и дальнейшие рассуждения отложил на потом.

Подошел Честняга с бочонком воды. За ним шагал Геслер. Беглецы как зачарованные глядели на бочонок и на привязанную к нему медную кружку. Матрос вынул затычку и наполнил кружку водой.

— Только не набрасывайтесь на воду, — предостерег Кульп. — Пейте не залпом, а маленькими глотками.

Пока беглецы пили, он не без труда отыскал свой магический Путь. Утомление давало себя знать, и все же Кульп сумел настроить магическое зрение. Взглянув на Гебория, он едва не вскрикнул от изумления. Татуировка на теле бывшего жреца жила своей жизнью. Прерывистые линии магической силы опоясывали Гебория целиком. От левой культи отходило призрачное подобие руки. Призрачные пальцы были сомкнуты, будто сжимали поводья лошади. Совсем иную силу Кульп увидел возле правой культи. Там зеленые жилы плотно переплетались с красными, оставленными отатаральской рудой. Внешне они напоминали двух переплетенных змей, схватившихся насмерть. Кульп распознал у зеленых жил нечто вроде сознательно направленной воли. Именно они противостояли разрушительному действию отатаральской руды, что особенно изумило мага. Он вспомнил целителей, приверженцев магического Пути Деналь. Каждая болезнь представлялась им вторжением вражеского полчища. Полем битвы являлось тело больного. Сейчас Кульп наблюдал нечто подобное. Но здесь была не болезнь. Здесь схлестнулись два магических Пути. Один, связанный с призрачной левой рукой, принадлежал Фениру. Другой, в немалой степени опутанный силой отатаральской руды, был Кульпу абсолютно незнаком и совершенно чужд его ощущениям.

Кульп невольно моргнул и только тут заметил, что Геборий внимательно за ним следит. Старик улыбался одними губами.

— Да что же, Клобук вас накрой, с вами случилось? — не выдержал маг.

— Я бы сам хотел знать, — ответил Геборий. Чувствовалось, капралу и матросам не терпится заговорить со стариком.

— Мое имя Геслер, — с неуклюжей почтительностью представился капрал. — Мы трое — это все, что осталось от культа Вепря.

Геборий перестал улыбаться.

— Вас и без меня много, — бросил он и поплелся прочь.

Геслер остался стоять с разинутым ртом.

«Дюкр ничего не преувеличил, рассказывая о нем», — подумал Кульп.

Труднее всего пришлось Честняге: внутри парня что-то дало солидную трещину. Это было видно по его голубым глазам. Помрачневший Буян ободряюще похлопал Честнягу по плечу. Чувствовалось, сейчас его больше занимал не Геборий, а одноухий человек.

— У тебя в рукавах что-то спрятано, и мне это не нравится, — сказал он Бодэну, выразительно помахав арбалетом.

— Можешь не удивляться, — заговорила с Буяном девушка. — Этого человека зовут Бодэн. Он убивает людей. Беспомощных старух. Соперников, которые становятся у него на пути. Его руки по локоть в крови. Разве не так, Бодэн?

Не дождавшись его ответа, она продолжала:

— Я — Фелисина из Дома Парана. Последняя в нашем роду, но это не должно вводить вас в заблуждение.

Эти слова она никак не пояснила. Геборий вернулся, волоча оба мешка.

— Вот с таким скарбом мы тащились сюда через пустыню, — обратился он к Кульпу. — Жутко устали. Сами видите, помощники мы сейчас никудышные. Нам бы плясать от радости, но сил нет. Только не думайте, что мы не рады вашему появлению. Мы с удовольствием покинем этот проклятый берег, даже если нас ждет смерть в морских пучинах.

Геборий выразительно посмотрел на бурлящие волны.

— А с кем это вы сцепились по пути сюда? — спросил он Кульпа.

— Вообразите себе неразумного ребенка, у которого в руках поводок, и к другому концу поводка привязана Гончая Тени. Ребенок — это какой-то безумный маг, а Гончая — его Путь. Думаю, он тоже был каторжником и лишился рассудка. Он и сейчас подстерегает нас в море. Без хорошего отдыха нам через его ад не пройти.

— А как дела на материке? Плохи?

— Что там творится сейчас — я знаю не больше вашего, — ответил Кульп. — Когда мы расстались с Дюкром, Хиссар вовсю пылал. Но этот упрямец все равно отправился туда, повторяя, что должен быть рядом с Кольтеном и Седьмой армией. Хорошо, если по пути он не угодил на «королевскую кровать». Об участи Кольтена и его виканцев я не берусь даже гадать.

— Так значит, Кольтен тоже в Семиградии? Когда нас заковали в цепи и бросили в ров за дворцом Ласэны, я был почти уверен, что встречу там и Кольтена. В том рву собралось весьма достойное общество… Думаю, Кольтен жив, — после недолгого молчания заявил Геборий. — Таких, как он, погубить очень непросто.

— Если Кольтен жив, я тоже обязан вернуться под его начало, — сказал Кульп.

Геборий кивнул.

— Ну что ты на него пялишься? Он был изгнан из своего братства, — громко и язвительно произнесла Фелисина.

Повернувшись, историк и маг увидели, что ее слова обращены к Геслеру.

— Я еще не все сказала. Он отрекся от своего бога. Точнее, от вашего. Так что берегись бывших жрецов с ядовитыми языками. А тебе и твоим матросам я советую хорошенько помолиться Фениру о покровительстве.

Бывший жрец вздохнул и вновь повернулся к Кульпу.

— Я чувствовал, как вы рассматриваете меня магическим зрением. Что вы увидели?

Кульп медлил с ответом. Понимая, что старик от него не отстанет, он сказал:

— Я видел ребенка, тянущего на поводке Гончую величиной с гору. Это в одной руке.

— А в другой? — спросил напрягшийся всем телом Геборий.

— С другой не все так просто.

— Я бы хоть сейчас отпустил этот поводок.

— Если бы смогли.

Геборий печально кивнул.

— Если бы только Геслер узнал… — шепотом продолжал Кульп.

— Он бы проклял меня последними словами.

— Несомненно.

— Думаю, мы с вами поняли друг друга, — с едва заметной улыбкой сказал Геборий.

— Не совсем. Но пока давайте отложим этот разговор.

Бывший жрец опять ответил кивком.

— Скажите, Геборий, а своих спутников вы сами выбирали? — спросил Кульп, кивнув в сторону Бодэна и Фелисины.

— Отчасти да. Что, трудно поверить?

— Давайте-ка немного пройдемся по берегу, — предложил маг.

Геборий последовал за ним.

— Для каторжника главное — выжить, — начал он, когда они отошли на достаточное расстояние. — Там поневоле приходится с чем-то мириться и на что-то закрывать глаза. Иначе долго не протянешь. Рудники сильно меняют многих. Сейчас Фелисина и Бодэн такие. Какими они были прежде…

Он не договорил и пожал плечами.

— Вы им доверяете? — спросил Кульп.

Геборий лукаво улыбнулся.

— А вы мне доверяете, Кульп? Понимаю, вам нужно время, чтобы ответить на этот вопрос. Вот и мне нужно время. Но кое-какие выводы я уже сделал. Бодэн будет с нами честен до тех пор, пока это в его интересах. Тут я ему доверяю.

— А девушке?

Геборий долго молчал.

— Нет, — тихо произнес он.

«Я ожидал от него совсем иного ответа. Что же могла натворить эта девчонка?» — подумал Кульп, но вслух ничего не сказал.

— А теперь позвольте спросить про ваших спутников и их глупые верования.

— Странно слышать такие слова из уст жреца Фенира.

— Бывшего жреца, не забывайте. Тут девчонка сказала правду. Моя душа принадлежит мне, а не Фениру. Я вернул ее себе.

— Вот уж не думал, что такое возможно.

— Может, мне это только кажется… Простите, Кульп, но я устал. Наше путешествие сюда… оно было слишком утомительным.

«Знал бы ты, старик, чего нам стоило добраться сюда».

Обратно шли молча. Итак, первая часть замысла Дюкра выполнена. Они добрались до отатаральского берега. Они нашли его друга. Кульп вспомнил о своих мрачных предчувствиях, охвативших его еще в Хиссаре, когда Дюкр впервые попросил о помощи. Впрочем, к чему теперь об этом думать? Если судьба не подстроит им какой-нибудь каверзы, «Рипаст» благополучно вернется обратно и просьба Дюкра будет исполнена до конца.

Над пустыней медленно всходило солнце. За утесами бесновались волны. Маг-безумец, вынужденный отступить с берега, теперь отыгрывался на море, вздымая водяные валы.

Матросы принесли с баркаса пищу. Геборий присоединился к своим спутникам. Все ели молча и жадно. Кульп прошел к Геслеру, несущему дозор. Честняга и Буян храпели под наскоро сооруженным навесом.

— Здорово же Фенир с ним пошутил, — сказал капрал.

— Я доволен, что тебе это понравилось, — ответил Кульп, присаживаясь с ним рядом.

— Вообще-то от шуток Фенира бывает не до смеха. И знаешь, маг, что странно? Я был почти уверен: Летний вепрь был здесь. Как ворона, сидящая у жреца на плече.

— Скажи, Геслер, а раньше ты испытывал прикосновение Фенира?

Капрал замотал головой.

— Судьба не баловала меня подарками. Такого никогда не бывало. Да и сейчас я не уверен. Просто почудилось.

— Ты и сейчас ощущаешь присутствие Фенира?

— Не знаю. Я об этом как-то не думал.

— А как Честняга?

— Туго пришлось парню. Еще бы! Едва увидел жреца Фенира — и вдруг услышать от него такое! Думаю, оправится. Мы с Буяном за ним присмотрим. А теперь ответь мне: как будем возвращаться на материк? Этот проклятый чародей стережет нас за скалами. Что, если он спалит «Рипат»?

— Старик нам поможет.

— Этот насмешник? Чем?

— Долго объяснять, капрал. Сейчас тебе лучше всего вздремнуть. Ложись. Я буду нести караул.


Фелисина окончательно проснулась. Маг, приплывший вместе с матросами, наспех смастерил себе навес и улегся спать. Матросы уже выспались. Фелисина наблюдала за ними, и внутри ее нарастало презрение.

«Приверженцы Фенира. Какая чушь! Вы верите в своего безмозглого бога? Какие же вы глупцы. А ваш Фенир, будто пугливая домашняя свинья, затаился в мире смертных. Отличная добыча для охотника с острым копьем. Мы видели его копыто. Хорошо же Геборий поколебал вчера вашу веру!»

Бодэн ходил на берег умываться и теперь вернулся, разбрызгивая соленые капли.

— Ну что, Бодэн, ты не боишься этих молодцов? — спросила Фелисина. — Скажем, вон того? Думаю, он тебе не по зубам. А другой, с арбалетом? Как быстро он тебя раскусил. Крепкие они парни. Крепче тебя.

— Ты уже успела побывать под ними? — лениво спросил Бодэн.

— Считаешь меня совсем уж дешевой шлюхой, которая сама лезет?

— Мне и считать не надо. Может, когда-то ты жила чем-то другим. Но теперь смысл твоей жизни — раздвигать ноги.

— Проваливай к Клобуку, ничтожество!

Бодэн подошел к ней вплотную.

— Хочешь меня разозлить? Не выйдет. Главное — мы уцелели и скоро уберемся с этого острова. Можешь болтать что угодно, потаскуха. У меня слишком хорошее настроение.

— Я и не собиралась тебя злить. Кстати, я давно хотела тебя спросить: а что означает тот коготь?

Бодэн бесстрастно глядел на нее, словно не понимая, о чем речь.

— Ты знаешь, про какой коготь я спрашиваю — про тот, что хранится у тебя вместе со штучками для воровского ремесла.

Разбойник молча повернулся и хотел пойти дальше, но заметил Гебория, стоявшего в нескольких шагах. Старик впился в него глазами.

— Бодэн, это правда?

Бодэн молчал.

Фелисина почувствовала: Геборий что-то понял. Он бросил взгляд сначала на нее, затем на разбойника и улыбнулся.

— Недурно. Во всяком случае, пока недурно.

— Ты так думаешь? — спросил Бодэн и отвернулся.

— Геборий, что это все значит? — требовательно спросила Фелисина.

«Когда-то я таким тоном разговаривала с провинившимися слугами», — подумала она.

— Жаль, девочка, что ты была невнимательна, когда твои наставники учили тебя истории, — сказал Геборий.

— Объясни!

— Спрашивай Клобука. Пусть он тебе объяснит, — резко ответил историк и отошел.

Фелисина перевернулась на другой бок и стала глядеть на буйство волн.

«Мы живы. Теперь мне некуда торопиться, и я вновь могу стать терпеливой. Могу затаиться и выжидать. Маг говорит, что Семиградие охвачено восстанием против Малазанской империи. Приятная новость. Может, оно разрастется и сметет империю, а с нею императрицу и… адъюнктессу. Когда рухнет империя, настанет долгожданный мир. Нас кончат притеснять, и мне ничто не помешает осуществить свою месть. Знай же, дорогая сестрица Тавора: наступит такой день, когда рядом с тобой уже не будет телохранителей. И вот тогда приду я. Клянусь всеми богами и демонами, я приду. Это я тебе обещаю. А пока нужно вести себя терпеливо. Бодэн и Геборий для моих замыслов уже потеряны. Но остаются эти четверо: маг и матросы. Будет совсем не лишним привлечь их на мою сторону…»

Фелисина встала и пошла к навесу. Капрал вопросительно сощурил на нее сонные глаза.

— Когда ты в последний раз ложился с женщиной? — в лоб спросила она.

Ей ответил не капрал, а Буян.

— Он забыл, зато я помню. Это было где-то год назад. Я тогда нарядился шлюхой и вдоволь дурачил нашего Геслера. Трезвый он бы меня раскусил. Но капрал был мертвецки пьян. Да, дружище Геслер. Это был я.

Капрал только хмыкнул.

— Такова солдатская жизнь. Столько всего случается, не успеваешь понять, что к чему.

— Особенно когда так поднабрался, что уже все равно, — добавил Буян.

— Но сейчас-то я трезв. — Взгляд Геслера стал суровым. — Знаешь что, красавица, — играй в свои игры с другими. Не хочу тебя обижать, но жизнь достаточно проехалась по нам, и мы научились кое-что в ней понимать. Ты же не просто так предлагаешь себя. Но нельзя купить то, что не продается.

— Я рассказала вам про Гебория, хотя могла бы и не рассказывать.

— Слышал, Буян? А девушка-то решила поймать нас в ловушку.

— Глупцы! Он вас предаст. Ему ненавистна ваша приверженность Фениру.

Услышав это, Честняга даже сел.

— Иди-ка ты отсюда, — сказал Фелисине Геслер. — Дай моим людям выспаться.

На Фелисину глядели невинные голубые глаза Честняги. Она послала матросу воздушный поцелуй и усмехнулась, видя, как вспыхнуло его лицо.

— Береги уши, а то и они запылают!

— Вперед, парень, — не выдержал Буян. — Раз она сама нарывается, покажи ей, что к чему.

— А вот здесь ты не угадал, — засмеялась Фелисина. — Я сплю только с мужчинами.

— То есть — с лопоухими дураками, — вставил едва сдерживающийся Геслер.

Качнув плечами, Фелисина отправилась на берег. Войдя по колено в воду, она остановилась и стала разглядывать баркас. Обшивку «Рипата» покрывали многочисленные черные точки, как будто по судну выпустили град зажигательных стрел. Перила полубака блестели, словно стеклянные. Сверху свисали обрывки канатов.

Солнечные блики на воде слепили глаза. Фелисина зажмурилась. Ее разум постепенно умолкал и наконец замолк окончательно. Вокруг ног плескалась теплая вода. Фелисина чувствовала себя крайне утомленной, и не только телесно.

«Неужели во мне не осталось ничего, кроме ненависти и презрения? Ведь должен же существовать способ выбраться из этого состояния. Оно меня разрушает… Если не способ, то хотя бы причина».


— Я рассчитываю лишь на то, что отатаральская пыль оказала на вас достаточное воздействие и оно отпугнет этого безумного мага, — сказал Кульп. — Иначе нас ожидает крайне тяжелое плавание.

Честняга зажег фонарь и теперь сидел в носовой части баркаса, ожидая сигнала к отплытию. Черные узоры татуировки на теле Гебория отражали желтоватый свет. В ответ на слова мага старик лишь поморщился. Геслер склонился над рулевым веслом. Как и все остальные, капрал ждал ответа бывшего жреца. Ждал и надеялся.

По другую сторону скал, в открытом море, бушевала стихия, взбаламученная магом-безумцем. Почти беспрерывно мелькали молнии, выхватывая из тьмы густые черные облака и белые барашки волн.

— Ну, если вы так настаиваете, — произнес наконец Геборий.

— Мне нужно ваше добровольное согласие.

Геборий сердито помахал культей перед лицом Кульпа.

— Да поймите же, что у меня нет вашего магического чутья!

Маг посмотрел на Геслера.

— Что скажешь, капрал?

— А разве у нас есть выбор?

— Здесь не все так просто, — сказал Кульп, стараясь держаться спокойно. — Отатаральская руда странным образом подействовала на Гебория, поэтому в его присутствии я опасаюсь открывать свой Путь. А без Пути мне не защитить вас от безумного мага. Это значит…

— Что он нас поджарит до хруста, — докончил за него Геслер. — Эй, Честняга! Держать глаз и ухо востро. Мы отчаливаем.

— Я бы не советовал тебе уповать на помощь Фенира, капрал, — сказал Геборий.

— Чувствовал, что ты мне это скажешь. Но нам с ребятами сейчас не до разговоров.

Кульп сидел почти рядом с Геборием и все равно ощущал свой магический Путь. Более того, Путь как будто требовал, чтобы его открыли. Кульп насторожился. Его Путем был Меанас — Путь Теней и Иллюзий. Им следовали маги, у которых холодный, отрешенный разум превалировал над чувствами. Иногда они создавали настоящие чудеса обмана, ловко используя хитросплетения света и теней и заставляя глаза верить в то, чего на самом деле нет. Но и тогда победа не вызывала у магов никакого бурного ликования. Открывая Путь, Кульп всегда чувствовал себя неловко, будто по пустякам тревожил магическую силу, занятую куда более важными делами. Потому-то его сейчас и насторожило странное «нетерпение» Пути. Меанас как будто желал поскорее вступить в игру. Кульп мысленно себя одернул. Только еще не хватало думать о Меанасе как о некоем божестве. Тогда открытие Пути превращалось в обряд, а успех становился вознаграждением за веру. Но магические Пути не имели ничего общего с культами. Маг не был жрецом, да и магия не являлась предметом божественного вмешательства. Уж скорее магия — нечто вроде лестницы, позволяющей подняться до уровня Властителей; она — средство для достижения цели, только никак не предмет поклонения.

Буян приладил к мачте небольшой квадратный парус, который позволял плыть по ветру, но не отягощал поврежденную мачту. «Рипат» приближался к скалам. Честняга, расположившись на носу, глядел во все глаза, высматривая проход. Найти его снова было не так-то просто. Геслер приказал развернуть баркас и двигаться вдоль цепи скал.

Кульп мельком взглянул на Гебория. Бывший жрец Фенира сидел, упершись левым плечом в мачту. Магу отчаянно захотелось открыть свой Путь и увидеть призрачные руки старика, но он тут же спохватился, отругав себя за неуместное любопытство.

— Нашел! — крикнул Честняга.

— Вижу! — подтвердил Геслер. — Буян, разворачивай!

«Рипат» развернулся и, чуть накренившись, понесся прямо на скалы. Кульп закрыл глаза, вслушиваясь в свист ветра… Честняга не ошибся. Они вышли в открытое море.

И снова молнии, скачущие по волнам; и снова волны, норовящие затянуть баркас в воронку. Кульп не успел даже вскрикнуть. Его Путь открылся, вступив в битву с Путем безумного мага. Волны превратились в острые копья, мгновенно срезавшие парус. Они ударяли по доскам палубы, оставляя дыры. Одна из водяных «стрел» попала Буяну в ногу, пригвоздив ошалевшего матроса к палубе. Остальные «стрелы» скатывались по сгорбленной спине Гебория. Старик прикрыл собой Фелисину. Узоры его татуировки сделались коричневато-золотистыми. Бодэн скрючился на полубаке. Честняга вообще исчез из виду.

Вскоре обстрел прекратился. «Рипат» подхватила громадная волна и понесла, приподнимая корму баркаса. Небо по-прежнему разрывали чудовищные вспышки молний. Кульп задрал голову и не поверил своим глазам: в облаках парил… человечек. Его руки и ноги болтались словно плети, обрывки плаща напоминали покореженные крылья. Магические силы, бушевавшие вокруг, играли с ним, как с соломенной куклой. Пока Кульп следил за ним, человечка накрыло взметнувшейся волной. Брызнула кровь. Волна потащила безжизненное тело за собой. Следом рыбачьей сетью потянулись окровавленные лохмотья. Странный человечек исчез.

— Эй, маг, бери весло! — крикнул Кульпу Геслер.

Кульп ползком добрался до кормы. Капрал явно не понимал, что сейчас их несет не сила морских волн, а совсем другая сила. «Рипат» затянуло внутрь Пути мага-безумца. Кульп взялся за рукоять весла и сразу ощутил, как сила его Пути проникает в дерево и распространяется по всему баркасу. Качка утихла. Кульп даже хмыкнул от удивления, но внимания не ослабил. Сейчас счет шел на мгновения, и каждое из них было непредсказуемым.

Краешком глаза маг видел, как Геслер метнулся вперед и успел схватить за ноги Бодэна. Каторжник зачем-то перегнулся вниз и едва не упал с баркаса. Вскоре Кульп понял, в чем тут дело: правой рукой Бодэн намертво впился в пояс Честняги. Из-под стиснутых пальцев обильно сочилась кровь. Лицо каторжника было белым от натуги и боли.

Невидимая волна под днищем судна внезапно осела. Исчезли все звуки. «Рипат» плавно скользил вперед.

Геборий пробрался туда, где лежал бездыханный Буян. Из пробитого бедра хлестала кровь. Наверное, ее уже вытекло достаточно, поскольку на глазах у Кульпа ярко-красный поток стал уменьшаться.

Геборий сделал единственное, что было в его силах… во всяком случае так это запомнилось Кульпу. Маг не успел его предостеречь; старик протянул свою призрачную руку и коснулся ею раны. Буян поморщился от нестерпимой боли. Узоры татуировки перетекли с культи Гебория и сияющим кольцом окружили рану на бедре. Когда старик убрал руку, рана затянулась. Узоры накрыли ее, словно стежки плотной штопки. Геборий отпрянул, потрясенный случившимся.

Из перекошенных губ Буяна вырвался шипящий вздох. Бледный, трясущийся, он открыл глаза и сел. Кульп растерянно моргал. Геборий не просто коснулся раненого бедра Буяна. Там было что-то еще… нечто, граничащее с безумием. Кульп видел это своим магическим зрением.

«Остынь, — мысленно приказал он себе. — Матрос остался жив. Рана затянулась. Думать и искать объяснения будешь потом».

Честняга лежал на животе. Геслер выдавливал из его легких воду. Наконец изо рта матроса вытекла последняя струя, и Честняга закашлялся.

«Рипат» получил пробоину и теперь кренился набок. Облака и молнии исчезли. Небо приобрело безжизненный серый цвет и висело почти над самой головой. Единственным звуком был шум воды, наполняющей трюм.

Геслер помог Честняге сесть. Бодэн стоял на коленях, прижимая правую руку к телу. У разбойника были вывихнуты все пальцы и вдобавок сильно содрана кожа. По лохмотьям расползалось красное пятно.

— Геборий, — шепотом позвал маг.

Старик повернул голову. Он до сих пор прерывисто дышал.

— Помоги Бодэну, — попросил Кульп. — Если, конечно, это в твоих силах.

— Нет, — прорычал Бодэн, вцепившись глазами в Гебория. — Обойдусь без прикосновения твоего бога, старик.

— Но у тебя вывихнуты суставы, — сказал Кульп.

— Геслер их вправит. Больно, зато надежно.

Капрал вскинул голову, затем кивнул и подошел к разбойнику.

— Где это мы? — спросила Фелисина.

— Трудно сказать, — ответил Кульп. — Пока ясно одно: мы тонем.

— Трюм пробит в нескольких местах, — добавил Буян. Он смотрел на татуировку, скрывшую недавнюю рану, и морщил лоб.

Держась рукой за обгорелую мачту, Фелисина поднялась на ноги. От этого палуба баркаса накренилась еще сильнее.

— Мы можем в любую секунду опрокинуться, — сказал Буян.

Магический путь Кульпа закрылся. Маг сразу же почувствовал себя неимоверно уставшим. Если баркас потонет, сам он вряд ли долго продержится на воде.

Геслер вправил Бодэну большой палец. Разбойник почти не стонал. Прежде чем взяться за указательный, капрал распорядился:

— Буян, если ты в состоянии двигаться, свяжи несколько бочонков. Обязательно возьми пресную воду. Ты, Фелисина, слазай в сундук… вон тот, сбоку… возьми запас пищи. Бери, сколько унесешь.

Бодэн опять застонал. Геслер принялся за его средний палец.

— Честняга, хватит кашлять. Тащи сюда лекарский мешок. Матрос с трудом встал на четвереньки и глотал воздух, прежде чем подняться.

Кульп с удивлением заметил, что Фелисина и не думает двигаться.

— Ты слышала, что тебе велели? — прикрикнул на нее маг. Опасения Буяна не оправдались. «Рипат» не опрокинулся.

Наоборот: вода, залившая трюм, выпрямила крен. Теперь водой начало заливать палубу. Она просачивалась через трюмный люк. Вода имела необычный молочно-голубоватый цвет.

— Никогда не думал, что буду тонуть в козьем молоке, — сказал Буян.

— Да еще с рассолом, — добавил Геслер.

Он вправил последний сустав. К этому времени приковылял Честняга с лекарским мешком.

— Нам незачем далеко плыть, — объявила Фелисина. — Разве вы не видите?

Почти рядом с тонущим баркасом на молочных волнах стоял громадный трехмачтовый парусник. Из весельных отверстий торчали весла. На передней и средней мачтах застыли рваные квадратные паруса; бизань-мачта сохранила лишь обрывки своего «треугольника». Палуба корабля была пуста.

Бодэн, которому капрал наскоро перевязал руку, взглянул на парусник и по обыкновению хмыкнул.

— А кораблик-то с Квон Тали. Такие еще до императора строили.

— Ты что, разбираешься в кораблях? — удивился Геслер.

— Двадцать лет назад я был на каторжных работах в одной из гаваней Квон Тали. Там мы топили корабли республиканского флота. Сначала Дассем муштровал на них своих матросов. Когда они разматывали очередную посудину, мы пускали ее ко дну.

— Знаю, — коротко бросил Геслер.

«А ведь он знает об этом не понаслышке», — подумал Кульп.

— Больно молод ты был для таких