Book: Золотой скорпион



Татьяна Ярославская

Золотой скорпион

Все имена, события и названия в романе являются вымышленными.

Все совпадения случайны.

Автор.

Глава 1

Раньше здесь был сторож. Он жил в строительном вагончике, который стоял прямо посреди огромного пустого зала. В этом зале свистел ветер, и гулкое эхо разносило во все концы любой звук, множа и усиливая его стократ.

Мне нравилось пугать сторожа, пробираясь по металлической крыше. Листы покрытия местами отстали и грохотали так, что дед выскакивал из своего вагончика и бегал с ружьем по залу и коридорам, матерясь и обещая вызвать милицию. Я-то знал, что ружье не заряжено, да и телефона в его вагончике нет. Мне нравилось слушать, как носятся по углам, теряясь в темных переходах, его перепуганные вопли.

А иногда сторож пел песни. Он бродил по корпусам и комнатам, и всюду голос его звучал по-разному: то тихо и сдавленно, то гулко и сочно, так, что казалось, будто вибрируют металлические листы на крыше. У него был красивый и звучный голос. И слух был неплохой. Песен он знал много и всякий раз пел новую.

Каждые три дня к сторожу приезжал «УАЗик» и привозил продукты. Наверное, не только продукты, но и выпивку, потому что в эти дни сторож напивался и пел особенно громко, только язык его заплетался.

Сам дед почти никуда не уходил, жил здесь, в вагончике, круглый год, даже мылся из жестяного ведра в одной из ближайших к залу комнат. Впрочем, мылся он редко, зимой и вовсе не тратя на эту процедуру ни время, ни силы. В дальних комнатах, чтоб не сильно пахло, он устроил свалку и уборную. Когда в предыдущей комнате запах становился совсем невыносимым, он перебирался в следующую.

Только раз в месяц сторож уходил получать зарплату, он отсутствовал не больше часа, а вечером того же дня напивался так, что спал где-нибудь прямо на бетонном полу возле своего вагончика или на траве в тех корпусах, где не было ни пола, ни крыши. Там в залах росли кусты и молодые сосенки, а летом еще ягоды и грибы.

Однажды сторож вернулся с зарплатой, закрылся в своем вагончике и больше не выходил. Поздно вечером из вагончика показался дым, сначала совсем слабый, я скорее почуял его, чем увидел, потом по залу поползла, разрастаясь, черная туча. Запах горелой пластмассы стал невыносимым, и я поспешил убраться подальше, хотя и не боялся задохнуться в дыму.

Вернулся я только утром. Вокруг было полно людей. Приехала милиция и еще какие-то люди в деловых костюмах. Все они долго ходили по залу, по очереди заглядывали в почерневший вагончик и постоянно курили.

Приехал все тот же «УАЗик», из него вылезли двое в грязных спецовках и скрылись в вагончике. Через пару минут они выволокли оттуда на куске брезента скрюченное тело сторожа. Запахло жареным мясом. Сторож был похож на копченую скумбрию: коричневый и усохший. Такой рыбой он любил побаловать себя в дни зарплаты. И вот…

Потом из вагончика вытащили прогоревший диван. Посмотрели, поговорили о том, что сторож уснул на этом диване с зажженной сигаретой и, похоже, сначала задохнулся от едкого поролонового дыма, а уж потом закоптился его труп. Это меня утешило: мне было жаль безобидного деда, который пел в гулких залах и пустых коридорах. Я был рад, что он не мучился, умирая…

Сторожа не стало. Его тело увезли в «УАЗике», а диван бросили возле вагончика. Нового сторожа не прислали. И я теперь чувствовал себя полновластным хозяином бесконечных переходов, дряхлеющих стен и бескрайних залов.

Сначала я решил, что буду жить в вагончике и сам стану сторожем университетских развалин. Но в вагончике стоял невыносимый смрад, я перестал бывать в помещении, которое называл про себя Залом Сторожа.

Все лето я ночевал в недостроенной трансформаторной подстанции, у которой не было ни пола, ни крыши. В теплые ночи можно было подолгу смотреть на звезды и слушать ночные звуки. Слух у меня хороший, отличный слух. Мои уши слышат и лай собак в дальнем поселке, и плеск речной воды, и шелест листьев в роще за стеной подстанции, и движение мыши в траве… Слишком тревожна жизнь. Приходится слушать, не надвигается ли откуда опасность.

На вторую зиму моей жизни здесь я хотел вырыть себе нору и уже начал было копать в углу у фундамента, но земля была тяжелая, слежавшаяся, и я бросил эту затею. Мне повезло. В одном из зданий был подвал, только дверь в него, большая, ржавая, была заварена наглухо. Однажды ночью на мою стройку залезли воры. Наверху все, что можно, было украдено еще до моего появления. Они решили, что в подвале за заваренной дверью есть что-нибудь ценное, и всю ночь ломали дверь. Она не поддалась, тогда воры вернулись следующим вечером на машине, зацепили дверь тросом и выдрали вместе с ржавыми косяками.

Как они матерились, когда выяснилось, что и в подвале ничего ценного нет! И не только ценного, ничего там не было: ни труб, ни вентилей, ни медных, ни бронзовых, никаких… Они ушли.

Я стал жить в подвале. Он тоже был огромный, этакая гигантская нора. Такую мне бы за всю жизнь не выкопать. Самое главное – в ней было сухо. Теперь все недостроенное царство принадлежало только мне. Я один стал его настоящим хозяином.

– Машка, но на открытие-то ты придешь? – в пятый раз спрашивал Ильдар Каримов.

Маша Рокотова уже махнула рукой и не отвечала, бывший муж все равно ее ответов не слушал.

Пятнадцать лет назад компания «Дентал-Систем» началась со строительного вагончика, в котором Каримов вдвоем с приятелем крутил гайки и красил нечто, что называл медицинским оборудованием. Конечно, за долгие годы упорной и кропотливой работы, рассчитывая разумные риски и изучая рынок, собирая вокруг себя блестящих специалистов, Ильдар многого достиг, но только в последние два года удача подхватила его компанию, как океанская волна, и, едва не разбив вдребезги, вынесла на новую высоту, о которой можно было только мечтать.

Маша давно и почти мирно развелась с Ильдаром, но по сей день продолжала видеться и не только поддерживала с ним прекрасные отношения, но и регулярно вляпывалась с ним за компанию в самые разные истории. И в том хорошем, что произошло с «Дентал-Систем», Маша тоже сыграла не последнюю роль, но теперь ей казалось, что бывший муж напрасно отпустил все разумные тормоза в погоне за прибылью. Теперь ему во всем хотелось быть первым, и он не случайно выбрал полем своей деятельности самое новое, самое перспективное, что только мог найти, – нанотехнологии.

– Смотри, смотри, – тащил он Машу за руку вдоль стеклянной стены. – Они там, в верхах, еще только говорят о технопарках, еще только рассчитывают, как бы выделить поменьше средств, да побольше выжать, а я уже открываюсь! У меня научный центр, производство, тысяча рабочих мест. Гляди, это чистая зона, полное обеспыливание, вход через шлюз в скафандрах…

– Ильдар, я знаю, что такое чистая зона, – смеялась Маша. – А там что?

– Ой, Машка! Это святая святых – туннельные микроскопы. Здоровенные, черти! Ты представить себе не можешь: с их помощью можно перемещать атомы, как горошины пинцетом, выбивать электроны, практически превращать одно вещество в другое. Грубо говоря, мы сможем из свинца делать золото!

– Ты похож на средневекового алхимика, они тоже искали философский камень именно для этого.

– Вот видишь, люди еще в те дремучие времена догадывались, что в этом нет ничего невозможного!

– Ага, и за такие догадки их иногда сжигали на костре, – кивнула Маша.

– Так ты придешь на открытие?

– Да приду я, приду! В конце концов, я же должна сделать о твоем центре хорошую статью в моем еженедельнике.

– Кстати, – вспомнил Ильдар, – что ты решила с работой? Уходишь?

– Нет, – покачала головой Маша. – Не ухожу.

– Жаль. Хотел тебя все-таки к себе переманить. Что так?

– Начальник отдела уходит на телевидение. Вроде как на повышение. А меня главный редактор уговаривает временно занять его место, пока не подыщет подходящего человека.

– Ясно. Нет ничего более постоянного, чем временное. Кто ж на это место больше подходит, чем ты? Пашка-то уже знает?

– Нет. Не знает, – вздохнула Рокотова.

– Но вы же, кажется, хотели после свадьбы перебраться в Москву?

– Да? И кто, интересно, тебе такое сказал?

– Так Пашка и сказал, – удивился Ильдар.

– А вот мне он ничего подобного не говорил и официального предложения не делал, – разозлилась Маша.

– Маш, ты прости, я думал, у вас уже и день свадьбы назначен…

– Нет, ничего не назначено. У нас все как-то замерло в одной поре и не движется ни к свадьбе, ни к разрыву. Впрочем, нас обоих все устраивает, так что ты за меня не волнуйся, – через силу улыбнулась она. – Ладно, пойдем, ты обещал показать мне фармацевтический цех.

Глава 2

Маша Рокотова вернулась домой раньше обычного и, разуваясь в прихожей, слушала, как спорят в комнате ее сыновья.

– Ты в этом идти собрался? – возмущался Кузя. – Это что за цвет вообще?

– Хаки, – нехотя буркнул Тимур.

– Каки! Ты сдурел? В этом на первое свидание идти!

– Да твое-то какое дело!?

– Как это – какое? Ты мне брат, а не поросячий хвостик! Слушай, что тебе говорят: снимай эту лабуду…

Маша притаилась за дверью, едва сдерживая смех. Из комнаты доносилось позвякивание вешалок в шкафу и Кузино озабоченное бормотание:

– Это не пойдет… Это – тоже не пойдет. А вот это? Не, тоже не годится.

Кузьма считал себя профессионалом во всем, что касалось девушек и одежды. Девушки были его страстным увлечением, одежда – работой. После занятий в медицинской академии он подрабатывал фотомоделью в студии Машиной школьной подруги Софьи Дьячевской, а в сезон – демонстратором одежды в Доме моды. За все это он получал неплохие деньги и очень гордился своей самостоятельностью.

Второй ее сын, Тимур, тоже был парень самостоятельный, но во всем, что не касалось слабого пола. Девчонок он и в школе и теперь боялся, как огня. И вот, поди ж ты, первое свидание!

– Наденешь это и эти вот штаны, – менторским тоном изрек Кузьма. Так десять лет назад сама Маша говорила сыновьям, что они наденут шапки и шарфы, когда того явно требовала погода.

– Кузь, это твоя рубашка, я в нее, во-первых, не влезу, а, во-вторых, лучше застрелюсь, чем надену.

Тимур Каримов, родной сын Маши Рокотовой, в свои девятнадцать лет был рослым и широкоплечим, смуглым и черноволосым. Всей внешностью, а особенно дерзким взглядом чуть раскосых глаз и жестким изгибом тонких губ, он как две капли воды походил на своего отца, Ильдара Каримова.

Кузя Ярочкин, сын приемный, попавший в их семью еще в пятилетнем возрасте, к тем же девятнадцати годам тоже вырос и возмужал, но остался худеньким и изящным. У него были узкие плечи, длинные пальцы, молочно-белая кожа и очень светлые вьющиеся волосы с теплым медовым отливом. В общем, тот самый типаж, который был теперь в моде. Конечно, Кузькины рубашки на Тимура не налезут.

– Надевай!

– Нет!

– Ты меня слушай!..

– Черт, зачем я только сказал тебе?

– А то я бы сам не догадался.

– Дай мне уйти спокойно…

Маша решила, что пора вмешаться.

– Привет, мужики! Кузя, иди там сумку с продуктами разбери.

Она ухватила Кузьку за рукав и вытянула его из комнаты, подтолкнув по направлению к кухне. Потом снова заглянула в комнату, которую привыкла называть детской. Дети выросли, название осталось.

– Ты готов? – спросила она Тимура. – Иди давай, а то он с тобой потащится.

Тимур улыбнулся, благодарно вздохнул и, поцеловав на ходу мать в щеку, прокрался к выходу.

– Задержишься – звони, – велела она, закрывая за сыном дверь.

– Ма! А где сумка-то? – проорал из кухни Кузя.

– Нигде, – сообщила Маша.

– Как это?

– А так это. Тимур и без тебя во всем разберется, что ты его поучаешь, как маленького?

– Ой-ой! Большой! А ума… Палата. Номер шесть. Так и пошел в этой робе цвета каки?

– Эту рубашку защитного, между прочим, цвета я ему купила.

– Так я разве спорю? Он от кого защищаться-то собрался? От Маринки что ли?

– А вот с этого места поподробнее, – попросила Маша, наливая себе чаю и усаживаясь в свой любимый уголок у окна. – Марина – это кто?

– Ага! – оживился Кузя. – То не суйся, а как информацию добывать!..

– Слушаю тебя.

– Марина Полякова, восемнадцать лет, работает лаборанткой на кафедре политологии. Волосы темные, фигура нормальная, Тимка ж не понимает в этом ничего, – отрапортовал Кузя. – Что еще? На свидание Тимку нашего сама пригласила. От него разве дождешься?

– Откуда ты все это знаешь? – изумилась Маша.

– Тимка сам рассказал.

– Сам?! Да-а, такое впечатление, что это не он будущий юрист, а ты. У тебя в академии-то как дела?

Кузя махнул рукой.

– Как у меня могут быть дела? Два зачета, три пятерки. Один экзамен остался.

Действительно, дела у Кузи в медицинской академии были поразительно однообразны. Он словно решил собрать в кучу все возможные отличные оценки и реабилитироваться за тот первый раз в анатомичке, когда он, к своему стыду, грохнулся в обморок.

Тимур тоже учился неплохо, но таких результатов все же не показывал. Может, потому что в обморок он с самого начала не падал. Особенно сложно складывались его отношения с заведующим кафедрой философии, неким Павлом Федоровичем Жуковым. С тех пор, как еще на первом курсе профессор Жуков поставил Тимуру тройку за экзамен, Маша каждый день только и слышала, какая он сволочь.

Честно признаться, она не идеализировала своих мальчишек и не доходила до слепого обожания, Тимка вполне мог недоучить или запутаться на экзамене и заслужить ту первую тройку. В эту сессию он зубрил, как сумасшедший, и курсовую работу писал именно по философии, хотя ему явно больше нравилась политология. Теперь понятно, почему она ему так нравилась.



Глава 3

Бухгалтер университета Галина Петровна Гусева наскоро выпила на обед чашку кефира с булкой и отправилась за черникой. Не на рынок, а прямо в лес. Здание вуза располагалось на окраине города на живописном берегу Волги. В южные окна виден был за рекой старый центр Ярославля, в северные и восточные – сосновый бор, а за ним, поодаль, огромные корпуса недостроенного научного центра, который невесть как оказался на балансе университета, да и повис там мертвым грузом.

Раньше там был сторож, Галина Петровна раз в месяц выдавала ему в кассе зарплату. Потом на недострое случилось несчастье: сторож уснул пьяный с сигаретой в своем вагончике и сгорел. Университет долго трясли разные проверки, нашли уйму нарушений, оштрафовали, кого надо. Нового сторожа брать не стали. Стали ездить раз в месяц да подсчитывать убытки, воры своим вниманием заброшенные корпуса не обходили. С каждым месяцем пропадало все меньше: ничего мало-мальски ценного уже не осталось, одни голые стены, тяжеленные кран-балки да ржавеющие крыши.

Зато черничники буйно разрослись вокруг корпусов и даже внутри тех зданий, у которых не было ни пола, ни крыши. Туда-то и направлялась Галина Петровна.

На углу у калитки ей встретился Юрий Иванович Сомов, доцент с кафедры философии. Молодой да ранний, все ищет, где бы денег заработать, машину новую купил. На место заведующего кафедрой метит, спит и видит, как бы Жукова сместить!

– Здравствуйте, Юрий Иванович! – расплылась она в улыбке, протискиваясь мимо него в калитку.

– День добрый, Галина Петровна! На добычу отправились?

– Да вот, ягодок побрать. Валерику, внуку, вареньица сварить. У меня Валерик варенье любит черничное и вишневое.

– Вы уж, поди, весь лес истоптали. Может, и меня возьмете?

– Не возьму. Вам работать надо, а у меня обед, – ответила женщина, не зная, как и отвязаться от назойливого доцента. Обед-то короткий, опаздывать нельзя.

Нечасто забредают сюда люди. Боятся. А эта бабулька ходит и ходит. Ягоды собирает. Мои ягоды. Ну, пусть собирает. Я ягод не ем. Меня ни разу не увидела, хотя я особо и не таюсь, не прячусь. Только она по сторонам не смотрит, все больше себе под ноги. Ягоды ищет.

Чего их искать-то? Обошла бы вон тот корпус, там их видимо-невидимо. А еще за старой дорогой, за брошенным автобусом… Я б показал ей, если б мог. Не покажу. Еще испугается. Удивительно, есть на свете кто-то, кто может такого, как я, бояться. Опасаться, прятаться – это мой удел…

Гляди-ка, догадалась! В самом деле пошла за корпус к старой дороге. Может, и наткнется на большой черничник.

В стороне треснула под чьей-то ногой ветка. Бабулька не слышала, а я слышал! Я всегда все слышу. Кто-то идет сюда с той стороны, откуда и она пришла. Еще один грибник-ягодник? Или вор? Для вора рановато, не время. Для грибника – крадется слишком осторожно.

Я нырнул в сухую осоку, вмиг оказался за бетонными блоками и прильнул к узкой щели. Показался человек. Мужчина. Не за ягодами, видать пришел, иначе не прятался бы в кустах. Он пристально смотрит в спину бабульке, наблюдает… Неужели ягоды хочет отобрать? Больше взять с нее нечего. Никаких украшений на ней нет. Только маленькое колечко с бледным камушком. Обернулся. Ну, конечно, это мог быть только он, тот, который сегодня едва меня не поймал. Я видел его только один раз, но сразу узнал. Интересно, как этот человек все сделает? И справится ли?

Бабулька уже скрылась за углом, а мужчина, не опасаясь, вышел из укрытия и двигался теперь за ней следом быстро и тихо, как зверь на охоте. Вот он тоже скрылся за корпусом.

Мне очень хотелось подойти поближе, посмотреть, что же там происходит, но страх был сильней любопытства. Я еще думал выглянуть из-за угла, но тут услышал глухой удар! И сразу – короткий хрип. От ужаса я едва не лишился чувств.

Лето двигалось к зениту, как солнце. Знойное марево текло над старой дорогой. Асфальт весь был в глубоких трещинах, сквозь них лезла вездесущая трава. Тяжелый запах желтого тимьяна и невыносимый стрекот кузнечиков изнурял случайных путников. Не двигался тягучий воздух, не дрожали листья, не веяло свежестью с иссыхающего болота. Немилосердный июнь палил еще не кошеный луг до самого дальнего леса, томил и душил.

Усталость навалилась такая, что тянуло лечь прямо на старый асфальт и никогда больше не двигаться, медленно умирая под нещадным солнцем.

Она лежала возле непонятно откуда взявшегося здесь обгоревшего автобусного остова. Остов был почерневший, местами ржавый, внутри него уже росли чахлые березки, выглядывавшие из покореженных окон, как больные дети. Она лежала, скорчившись, возле ступенек задней двери, будто выпала оттуда, из мертвого автобуса, приехавшего сюда умирать так же, как и она.

– Зырь! Тетка…

– Где?..

– Вона, у автика…

– Точно!

– Не, не тетка, бабка.

– Бомжиха видать.

– Тише ты, ща услышит!

– Не, не услышит, она вроде это… дохлая вроде…

– Да пьяная…

– Может, пьяная. Не, вроде дохлая. Палку дай!

– Зачем?

– Ну, потычем. Зашевелится, значит живая.

– А если не живая?

– Ты дурак? Неживая-то точно не вскочит!

– Ой, у нее на башке кровища!

– Точняк дохлая!

– Слышь, стонет вроде…

– Не слышу.

– Да точно! Живая!

– Бомжиха, значит…

– Какая бомжиха! Смотри, как одета. Это бабка простая. Наверное, тюкнул кто-то и сумку спер.

– Ты че, она сюда в магазин что ли приперла? Корзинку, наверно, с грибами…

– Делать чего будем?

– Пошли домой, а?

– А ее тут бросим?

– Да мы ее все равно не дотащим! А дома воспиталке скажем, она ментов вызовет.

– Давай ты останешься…

– Да пошел ты!..

– Ладно, давай я останусь, а ты в училище вон сгоняй, там народ есть, пускай придут, понял?

– Да понял. Я быстро!

Худой светловолосый мальчишка в замызганной футболке бегом кинулся по старой асфальтовой дороге, не оглядываясь на остов автобуса и оставшегося возле него мальчишку. Он не видел, как его приятель боязливо склонился над скорчившейся в траве женщиной и тут же отскочил в сторону. Неприметное колечко с бледным камушком, которое он снял с ее пальца, уже лежало в кармане его джинсов.

Глава 4

Обед кончился уже десять минут назад, и главный бухгалтер Зоя Федоровна Круглова сердилась. Разгильдяйства она не любила. А оно, разгильдяйство, было налицо. Каждый день кто-нибудь да опаздывает, то утром, то с обеда, то пораньше норовит уйти.

В верхнем ящике стола у Кругловой лежала специальная тетрадочка, куда она скрупулезно записывала все отгулы, опоздания и переработки. Она уже дважды выдвигала ящик, но записывать в тетрадочку десять минут опоздания?.. Это как-то мелочно. Вот если ее не будет хотя бы полчаса…

Галина Петровна не вернулась ни через полчаса, ни через час, ни даже через два. Первой тревогу забила расчетчица Лена.

– Зоя Федоровна, да не было такого никогда, чтоб Галина Петровна опаздывала! Мы все грешны, не спорю, но чтоб она… Не может быть!

Круглова не могла не согласиться, но что же могло случиться?

– Может, поехала куда, а на мосту пробка?

– Куда поехала!? У нее сумка на стуле висит. Может, в милицию позвонить?

– Лена, прекрати! – подала голос из смежного кабинета Света Киселева, экономист. – Ты что милиции скажешь? Кассирша ушла обедать и не вернулась?

– Так ведь ее третий час нет! – не унималась Лена.

– Работай давай, – Света хлопнула на стол перед Леной пачку счетов. – Болтает, наверное, с кем-нибудь твоя Галина Петровна, а ты воду мутишь.

На время все в бухгалтерии затихло, только шелестела бумагами Лена и в смежном кабинете Света порой стучала по клавиатуре компьютера. Так перед грозой чуть шелестит в ветвях ветер, и изредка стучат по крыше первые редкие капли.

Дверь распахнулась, будто в нее ворвался ураган: вахтерша тетя Роза с вытаращенными от ужаса глазами, задыхаясь, выпалила:

– Галину Петровну на стройке уби-и-или!

Лена ахнула. Счета разлетелись по всему кабинету, как листья.

Все говорили почему-то вполголоса, будто боясь потревожить кого-то. Тревожить было некого: Галину Петровну увезли в больницу. Она была еще жива.

– Что ее понесло-то туда? – тихо басил проректор по хозяйственной части Борис Борисович по прозвищу Быр-Быр.

– Не знаю, – всхлипывала Лена Ерохина. – Я обедала, не видела, как она уходила…

– За ягодами она пошла, – тетя Роза тоже плакала, громко сморкаясь в клетчатый платок.

Больше никто не плакал. Света Киселева послушала немного и ушла в свой кабинет щелкать на компьютере. Зоя Федоровна стояла, прислонившись к косяку и скрестив руки. Губы ее были сердито сжаты в ниточку: почему все собрались именно в бухгалтерии? Народу набилось столько, что не только сесть, встать негде. И выпроводить их неудобно, люди ведь на несчастье собрались… Поглазеть. Только почему сюда? Убийство-то не здесь произошло. Вот и шли бы на стройку, там и собирались. Или у приемной, милиция-то сейчас там. Выпроводить! Или неудобно?

– Она за ягодами пошла, – подтвердил слова тети Веры доцент с кафедры философии Сомов. – Я ее встретил, когда сюда шел. Мы еще поговорили…

– И она сказала, что на стройку пойдет? – спросил Быр-Быр.

Доцент пожал плечами.

– Нет, вроде не сказала. А куда ж еще?

– Лес-то большой.

– Ну не знаю…

– Конечно, туда, раз нашли ее там, – резонно прогудела тетя Роза. – Вы, Юрий Иванович, милиционеру-то скажите.

– Да что говорить? Я ничего не знаю.

– А кто ее нашел? – поинтересовался программист Сережа Федотов.

– Мальчишки детдомовские с рыбалки шли. Хорошо, что нашли, там редко кто ходит. Еще пару часов и не спасли бы.

– Думаете, спасут? – оживился Федотов.

Борис Борисович вздохнул и пожал плечами.

Круглова совсем было решилась выставить вздыхающую и шепчущуюся толпу из бухгалтерии, как за нее это сделала Света.

– Так, граждане, – сказала она, возникнув на пороге с новой пачкой документов для Лены. – Собрание окончено, прошу расходиться. Нам еще работать надо, а сегодня, я думаю, никого больше убивать не будут. Приходите завтра.

Народ нехотя потянулся в коридор.

– Юрий Иванович, – Жуков имел дурацкую, по мнению его коллег, манеру говорить так тихо, чтобы к его голосу прислушивались. Хотя бы к голосу, потому что к словам его не прислушивался уже никто. – Юрий Иванович, неужели вы теперь считаете позволительным опаздывать на заседания кафедры?

– Павел Федорович, – растерялся Сомов, – так ведь на Галину Петровну напали…

– И при чем здесь вы? Вы что ли напали?

Сомов совсем перепугался:

– Не я…

– Нет?

– Просто я последний, кто ее видел.

– Последний ее живой видел убийца. Вы, Юрий Иванович, доктор философских наук, на мое место метите…

– Я?!

– Метите-метите, – царственно махнул рукой Жуков. – А рассуждать логически не можете. Если вы утверждаете, что видели ее живой последним, следовательно, именно вы и есть убийца, потому что после встречи с убийцей она была уже мертва. Так?

Присутствующие на заседании бесстрастно смотрели на побледневшего Сомова, ожидая от него ответа. Доцент судорожно сглотнул.

– Нет, не так. После встречи с убийцей она осталась жива. Ее в больницу увезли.

Он повернулся и вышел, осторожно притворив за собой дверь. Лаборантка Ира, которая только что внесла фамилию Сомова в список присутствующих, взяла линейку и карандаш и аккуратно, как учил ее Павел Федорович, зачеркнула строчку.

Глава 5

Лариса чуть не рыдала в трубку.

– Маша! Помоги! У нас ребенка забирают!

– Которого?

Лариса Чумикова работала в детском доме воспитателем, поэтому вопрос был актуален: детей там было двести человек, из них в Ларисиной группе – пятнадцать.

– Да того же! Митьку Гуцуева!

– Опять Митьку? Куда забирают-то?

– В милицию! Маша, надо прессу поднимать…

– Тогда уж гортелеканал.

– Не знаю я! Давай кого-нибудь…

– Подожди, успокойся. Я сейчас приду.

Детский дом-интернат был в пяти минутах ходьбы от Машиного дома, и вскоре она уже входила в старый добротный корпус из красного кирпича. У подъезда стоял милицейский «УАЗик» с зарешеченным задним стеклом.

Внутри здание было поделено на «квартиры». В каждой – по четырнадцать-пятнадцать детей обоего пола возрастом от семи до семнадцати лет, два сменных дневных воспитателя и два ночных. Комната для игр и занятий, спальни, небольшая кухня, ванная и туалет.

Митька Гуцуев забаррикадировался в спальне.

– Митя! Мить, открой! Открой, Митя… – Лариса стучала в дверь, потом припадала к ней ухом, слушала и снова стучала. – Митя!

Участковый и еще один милиционер из районного отдела, его Маша тоже знала в лицо, были рядом с Ларисой, готовые в любой момент вмешаться.

В стороне стояли директор дома Елена Анатольевна и инспектор по делам несовершеннолетних. Рокотова направилась к ним.

– Господи! Что вы ребенка-то все мучаете? – нервничала Елена Анатольевна. – Оставьте под мою ответственность. Разбирайтесь, я глаз с него не спущу!

– Не могу я! – качала головой инспектор. – Вы же понимаете: на учете, побеги. Сколько? Четыре?

– Три!

– Ну три. Кражи, теперь еще покушение на убийство. Вы соображаете, о чем просите? Какая может быть ответственность! По нему тюрьма плачет.

– Ему тринадцать лет! Он ребенок еще! У него и так вся жизнь поломана, давайте еще посадим его…

– Надо будет – посадим.

– Не посадите, – вмешалась Рокотова. – Мал еще.

– А вы считаете – пусть на свободе ходит? – взвилась инспектор. – Пусть себе старушек мочит?

– Каких старушек-то?

– А вы, я забыла, кто?

– А я, напомню, журналист. Я про этого мальчика писала дважды, общалась с ним много. Вот не создалось у меня впечатления, что он способен на убийство. И вы, между прочим, тоже были такого мнения год назад, когда его после побега из Москвы забирали, – напомнила Маша.

Инспектор ничего не ответила и направилась к двери в спальню, за которой, как волчонок в норе, прятался тринадцатилетний мальчишка.

– Елена Анатольевна, что случилось?

– Митя с Петей Ивашкиным на рыбалку ходили, на пруды. Не положено, конечно, но мы отпускаем, вы же понимаете…

– Понимаю, – заверила Маша. – И что на рыбалке произошло?

– Не на рыбалке. Они уже возвращались, через университетскую стройку шли. Ну и нашли.

– Что?

– Женщину. Бухгалтера из университета.

– О Господи! Мертвую что ли?

– Нет, живую, но без сознания. Ее по голове ударили. Мальчишки за помощью побежали. Вернее, Петя побежал, а Митя остался. А он, вы же помните, склонен… К воровству. Колечко с пальца снял.

– И его за это забирают? – возмутилась Маша.

Спору нет, поступок отвратительный, сродни мародерству, но чтобы за это забирать ребенка в милицию в зарешеченном «УАЗике» с автоматчиком!.. Тем более, что этот ребенок, возможно, спас несчастной жизнь.

Взгреть его, конечно, нужно, чтоб не повадно было, но не сажать же!

– Его не за воровство забирают. Не только за воровство, – Елена Анатольевна запнулась. – Они думают, что Митька ее и стукнул, чтоб ограбить. Представляете?

– Да не мог он никого стукнуть! Подождите, а Петька-то что говорит? Они же вместе были?

Елена Анатольевна тяжело вздохнула:

– Петька то же самое рассказывает: шли, нашли… Милиция считает, что они договорились.

Маша Рокотова рассердилась:

– Это пацаны-то тринадцатилетние договорились?! Про кольцо-то милиция как узнала?

– Митька похвастал приятелю, а Ивашкин еще кому-то сказал, когда милиция сюда приехала, мальчишки и настучали, что у Митьки кольцо.

Маша двинулась к двери, за которой в осаде держался бедный Митька. Лариса все стучала, уговаривала. Милиционеры собирались ломать дверь, за которой слышался теперь отборный мат.

– А ну прекратите все! Слышите? – рявкнула Рокотова так, что все, даже Митька за дверью, разом притихли. В наступившей тишине пощелкивали кнопки мобильника: Маша набирала номер.

– Жанну Евгеньевну! Рокотова! Пожалуйста, подъезжайте в детский интернат на Шоссейную. Да, сейчас. Срочно!

Она в двух словах обрисовала ситуацию, захлопнула крышку аппарата и обратилась к присутствующим:

– Сейчас сюда приедет представитель органов опеки. До тех пор никто ребенка не тронет. Всем ясно?

– Ясно, – с перепуга промямлил милиционер, который был помоложе.

Все почему-то послушались ее и расселись в большой комнате, которая служила жившим здесь ребятам игровой.

Маша Рокотова познакомилась с Ларисой Чумиковой и Жанной Приемыховой года три назад, и их знакомство было связано именно с Митькой Гуцуевым.

Когда Маша увидела его впервые, он был больше похож на волчонка, чем на нормального мальчика. Грязного, завшивленного, больного, его ловили на вокзале несколько часов: Митька прыгал по перилам и решеткам высоких окон, как обезьяна, скакал по креслам в зале ожидания и перебил стекла в двух ларьках. А потом упал. Он лежал на грязном полу и, скалясь, рычал на подходивших к нему милиционеров, не в силах поднять головы. В его глазах был ужас и отчаянная тоска. Как только его подняли с пола, он потерял сознание и очнулся только в больнице: у мальчика оказалось двустороннее воспаление легких.

Сколько сил и терпения положили врачи на то, чтобы вернуть десятилетнему Митьке веру в людей, одному Богу известно. Но, когда Жанна забирала его из больницы, чтобы переправить в детский дом, он уже не огрызался и не пытался сбежать, может быть, сил на побег у него еще не было.



В детском доме его встретили не с такой теплотой, с какой относились в больнице. Никто из воспитателей не спешил брать Митю Гуцуева в свою группу. Его пожалела Лариса Чумикова, у которой и без того собрались самые сложные во всем доме дети. Одним обормотом меньше, одним больше… Она решила, что справится.

Подлечившись, отъевшись и отдохнув, Митька Гуцуев сбежал. В первый раз его поймали довольно быстро. Он успел продать детдомовскую одежду, экипироваться на какой-то помойке и уехать на электричке в Ростов. Там его, поджидавшего поезд до Александрова, и взяли. Мальчишка кусался, плакал и матерился, как сапожник.

Он злился и на Ларису, когда его доставили в детдом, передрался со всеми одногруппниками и целый день рыдал на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Лариса долго и терпеливо успокаивала и утешала мальчика. Он был не первым и не последним бродяжкой, которого привозили в их дом милиционеры. Большая часть этих ребят регулярно убегали. Многих ловили, иные возвращались сами. Они искали приключений, выпивки, даже наркотиков.

Митя Гуцуев искал маму.

Он ее почти не помнил. Даже имени ее не знал. Ее звали мама. Еще он помнил, что у него была сестра. Или брат. Старший. Или младший. Там, где они жили все вместе, Митя ходил в садик. И мама была с ним в садике весь день. Они вместе приходили и вместе уходили. Наверное, мама работала в детском саду. Сестра тоже ходила в этот сад. Или это был брат? Его звали Женя. Или ее?

Жанна Приемыхова ворвалась в распахнувшиеся перед ней двери игровой, как ураган в Новый Орлеан, вихрем подхватило и закружило всех собравшихся. Она приехала не с пустом: в увесистой папке оказались все необходимые и уже подписанные документы: Митю Гуцуева оставляли в детском доме под личную ответственность директора. Мальчика решили запереть в изоляторе. На том милиционеры и инспектор удалились.

Маша Рокотова было возмутилась, но Жанна махнула рукой:

– Да никто его не будет под замок сажать. Уйдут эти уроды, там разберемся.

Лариса снова постучала в дверь спальни.

– Митюша, выходи, они ушли. Слышишь, выходи, а?

– Вы врете все! – послышалось из-за двери. – Как лоха разводите. Я выйду, а они меня…

– Мить, правда ушли. Честное слово. Тут Мария Владимировна и Жанна Евгеньевна…

– Пусть Марь Владимировна скажет! – крикнул мальчик.

Рокотова подошла к двери.

– Митя, это я, привет!

– Привет!

– Мить, выходи, менты ушли.

– Отвечаешь?

– Отвечаю.

За дверью послышалась тяжелая возня, что-то упало.

– Ты там не ушибись! – крикнула Лариса.

Дверь приоткрылась, мальчик высунул в щель всклокоченную голову. Оценил диспозицию. Как волчонок из норы принюхался. Увидел только знакомые приветливые лица и выпрыгнул, прижался к Маше Рокотовой, обхватив ее за шею.

– Марь Владимировна! Марь Владимировна! Найдите маму мою! Ну, найдите, а?

Он поднял голову и, глядя полными слез глазами ей в лицо, снова спросил глухим шепотом:

– Найдете?

– Найду, – вздохнула Маша и прижала его голову к своему плечу.

Глава 6

Завтра утром отчеты о заседаниях кафедр должны были лежать на столе у декана. Марина Полякова, лаборантка кафедры политологии, заглянула на кафедру философии.

– Ириш, ты домой идешь?

Ира Корнеева вздохнула и развела руками над столом. Бумаги лежали сугробами вперемешку с цветными ручками и фломастерами.

– Все раскрашиваешь? – сочувственно вздохнула Марина.

– Раскрашиваю…

– Детский сад! Ты пошли своего шефа, или пусть принтер цветной покупает.

– Ага, ты своего часто посылаешь?

– Сравнила! Мой нормальный. Так ты идешь?

– Нет пока.

Марина попрощалась, оставив подругу оформлять разными цветами графики, диаграммы и таблицы. Откуда только берется это все в их отчетах? И вообще, кто хоть их, эти отчеты, читает? Никому заседания-то кафедр не нужны, не то что отчеты. Ладно бы дело было какое: собрались, обговорили и делать пошли. А то решают что-то, обсуждают… И что меняется?

У Марины Поляковой за этот учебный год здорово изменилось отношение к преподавателям и ученым, работавшим в университете. Когда она, не добрав балл на вступительных экзаменах, пришла работать на кафедру лаборанткой, все они казались ей почти небожителями. И сам университет внушал ей благоговейный ужас: она по лестницам-то ходила, затаив дыхание. А теперь привыкла. Год не прошел даром для Марины: она со всеми перезнакомилась, за все хваталась, хоть заведующий кафедрой и предупреждал ее, что на шею сядут и ножки свесят. Ей тащили, что нужно было напечатать, отвезти, отнести, отправить, ее просили, когда нужно было забежать, забрать, получить… И она бежала, отправляла, привозила. И неужели у всех этих людей хватит совести снова не принять ее и в этом году на первый курс? Марина искренне надеялась, что не хватит!

Она еще раздумывала поначалу: а не попробовать ли ей поступить в другой вуз, но теперь ее уверенность окрепла – только сюда. Ведь здесь был Он! Такой умный, такой милый, а выглядит, как молодой арабский шейх. Ну и что, что она сама призналась, что он ей нравится? Ну и пусть. Может, он просто нерешительный.

Как она не любила этот участок дороги! Нехороший поворот, пустынный, отовсюду, и от университета, и от остановки, кустами скрыт. Кому вообще в голову пришло построить университетский корпус в таком Богом забытом углу? Автобус сюда ходит только днем, студентов возит. А стоит задержаться – беги пятнадцать минут до остановки, аж сердце замирает! Мимо этих кустов, а за кустами – мрачные недостроенные здания и лес…

Марина кинула боязливый взгляд вглубь кустов, куда уходила от дороги чуть видная тропка. Там, на тропинке, стоял человек. Напряженные до предела нервы не выдержали, и Марина с визгом бросилась бежать. Она неслась, размахивая сумкой, до самой остановки и вскочила в подошедший автобус, даже не посмотрев на номер маршрута. Какой-то молодой человек, увидев ее перекошенное от страха лицо, уступил ей место.

Через пару остановок девушка пришла в себя, и ей стало смешно и стыдно. Может, мужчина пописать в кустики зашел, а она… Вот позорище! Он, наверное, тоже испугался. Зашел пописать, заодно и… Марина не удержалась и прыснула со смеху. Молодой человек, уступивший ей место, посторонился.

На этот раз я видел, как он убивал. Я набрался смелости и наблюдал за ним близко-близко, настолько, что удивлялся, как он не чувствует меня за своей спиной. Он не видел меня, хотя вечер в зените лета был светел, как белый день. Хорошо, что весь май шли дожди, и трава вымахала высоченная. Теперь она уже посерела и пожухла, но меня все равно скрывает от любопытных глаз.

Девушка подошла к нему сама. Он поманил ее, и она, недоуменно оглядываясь на пустынную дорогу, шагнула на замшелую тропинку и дальше через кусты акации. Мужчина двинулся вперед, она шла за ним следом до самой трансформаторной подстанции. Около подстанции был открытый канализационный колодец. Мужчина снова поманил девушку рукой, приложил палец к губам и показал на колодец. Она подошла совсем близко к черной яме и заглянула, осторожно наклонившись.

В этот момент мужчина одним прыжком оказался за спиной девушки и накинул на ее шею удавку. Я успел заметить: это был нетолстый розовый шнур, капроновый, какие хорошо скользят.

Девушка дернулась назад, засеменила ногами, подламывая каблуки, схватилась руками за горло, пытаясь зацепить веревку… Но скользкий шнурок уже впился в ее шею, и на белой коже все глубже становилась темная полоса, как перетяжка на колбасе. Ногтями она в кровь царапала себе шею и даже не хрипела, пытаясь широко раскрытым ртом схватить спасительный воздух. Ее вытаращенные глаза уже не видели ни серой стены корпуса, ни трансформаторной будки. Они, наверное, видели что-то совсем другое, что-то ужасное, отчаянно безнадежное.

Я думал, что убийца сбросит мертвое тело в колодец. Почему-то я был в этом уверен. Но он не тронул труп. То, что эта жертва, в отличие от первой, была мертва, было понятно сразу. Взгляд в ее выпученных глазах погас, как у выловленной рыбы. Язык вывалился на бок, а лицо не то чтобы посинело, а посерело, погасло…

Душитель снял, выдрал из ее кожи на шее веревку, аккуратно спрятал ее в темный целлофановый пакетик и засунул в карман. Бросив тело девушки прямо здесь, у колодца, убийца быстрым шагом двинулся к дороге, но не к проезжей, по которой пришла его жертва, а к старой, заброшенной, скрытой за дальними корпусами.

Я обошел и трансформаторную подстанцию, и девушку, и колодец стороной и отправился ночевать в лес, решив не возвращаться, пока не найдут и не заберут несчастную. Я не могу жить рядом с трупом.

Глава 7

Маша Рокотова разливала после ужина чай. Ей очень хотелось промолчать, но любопытство не давало покоя. Вчера Тимур явился поздно, она уже спала, а сегодня утром убежала на работу до того, как мальчишки встали. Кузя тоже ерзал на стуле, но расспрашивать боялся.

– Тимочка, – не выдержала мать. – Как прошло твое свидание?

– Мам, не начинай! – тут же насупился парень.

– Да я не начинаю. Но ведь…

– Ведь я уже не маленький, верно?

– Ну-у…

– Не ну, а не маленький! – отрезал Тимка, надул губы и стал, действительно, очень похож на ребенка.

Мать и Кузя хитро переглянулись. Тимур быстренько допил свой чай и вылез из-за стола.

– Я учить пошел.

– Иди-иди, – закивала Маша и, едва щелкнула дверь «детской», обратилась к Кузе. – Рассказывай!

– А я ничего не знаю, – развел руками парень.

– Ничего? – разочарованно протянула Маша.

– Разве что…

– Что?

– Секса у них не было.

– Тьфу! А то я сомневалась! У них же первое свидание.

– Вот и я говорю: несовременные какие-то.

Тимур задумчиво листал тетрадь с конспектами по философии, но не понятные ему запутанные выкладки совершенно не запоминались. В голове совсем не было места для заумных лекций профессора Жукова. Сейчас Тимур мог думать только о ней, о Марине.

У нее были очень длинные темные волосы, отливавшие на солнце рыжим. Она все встряхивала ими, откидывая за спину, и они текли, искрясь, по белому платью. Платье было все в каких-то оборочках и бантиках… Это Кузька там в этих платьях разбирается, а он, Тимур, видно ничего не понимает ни в платьях, ни в девчонках. Он на нее даже смотреть не мог: сразу чувствовал себя таким глупым, даже слова забывал. Все из головы выветривалось.

А она смеялась. Не над ним, не обидно. Так легко, беззаботно, что и ему становилось легко. Ему было очень хорошо рядом с ней. Так хорошо, что он не заметил, как пролетел вечер. Не помнил, как, проводив Марину, доехал до дома. Помнил, что Кузька уже спал. И это тоже было счастьем. Маленькой капелькой в большую чашу счастья, которую Тимур хранил так бережно, что не мог допустить подле даже дыхания постороннего человека.

Это было ново и странно: и Кузя, и мама стали вдруг посторонними. Впервые он не хотел делиться с ними своим новым чувством. Ему было немного совестно и стыдно, но все же… Тимур очень надеялся, что они поймут его и простят.

Он обещал Марине, что позвонит сегодня в девять, и уже несколько раз снимал трубку, смотрел на часы и не решался звонить. До девяти оставалось еще двадцать пять минут.

Как он будет сдавать завтра философию? Тимур с удивлением отметил, что пролистал уже половину тетради. Кажется, он даже читал, но ничего не запомнил. Еще бы! Думал-то он совсем о другом. Неужели Кузька прав, и любовь делает человека полным идиотом?

Еще четверть часа он упорно смотрел в тетрадь, пытаясь хоть что-нибудь запомнить. Наконец, не выдержал и набрал заветный номер.

– Ой, Тимур! – услышал он звонкий Маринин голос в ответ на свое приветствие. – Я так рада тебя слышать!

Все напряжение, мучившее его весь вечер, разом спало, и ему снова стало легко и весело.

– Ты представляешь, – сообщила Марина, – на меня сегодня чуть маньяк не напал!

– Да ты что!? – испугался за нее парень. – Где?

– Прямо по дороге от университета к остановке. Я поздновато возвращалась, мимо стройки шла…

– Ты шла одна!?

– Одна. Ира Корнеева еще осталась, я ее ждать не стала. А он стоит в кустах…

– Так, с завтрашнего дня я буду тебя встречать!

– Каждый день? – лукаво спросила девушка.

– Каждый день. Ты забыла? Там на бухгалтера напали. Может, это и был тот самый маньяк? Ты его внешность описать сможешь?

– Зачем? – удивилась Марина.

– Как зачем? Нужно в милицию сообщить. Его же поймать надо.

– Тима, вообще-то я не уверена, что это маньяк был. То есть, наверняка не маньяк. Просто человек стоял в кустах. Может, это сторож был. Или даже милиционер…

– Может быть, – нехотя согласился Тимур. – Только одна ты все равно не ходи. Я же тут недалеко живу. Как соберешься идти – позвони мне. Пока ты собираешься, причесываешься да губы красишь, я уже сто раз подъеду.

– Откуда такой опыт? – удивилась Марина.

Тимур смутился:

– По маме сужу.

– А-а, а я думала…

– Неправильно думала. Марин, ты что завтра делаешь?

– Работаю.

– А вечером?

– Вечером мы с тобой купим по мороженному и отметим твой последний экзамен.

– Ты помнишь, что у меня завтра экзамен? – поразился Тимур.

– Конечно, помню! Ни пуха тебе, ни пера! Давай учи. А как сдашь, заходи к нам на кафедру, хорошо?

– Хорошо!

– До свиданья, я буду ждать…

Марина повесила трубку. Тимур глубоко вздохнул и невидящим взглядом уставился в окно. На его губах сияла счастливая и беззаботная улыбка.

Глава 8

Без пяти девять Марина Полякова уже прискакала на кафедру. Это ее шеф, заведующий кафедрой, так говорил про нее: прискакала, полетела, умчалась… Он считал, что лучшей лаборантки у него на кафедре никогда еще не было.

– Маришка, у тебя в руках все горит, – улыбнулся он, подписывая отчеты.

– О! Точно, Борис Борисович велел огнетушитель на перезаправку оттащить, а со склада новый выдадут, – вспомнила девушка.

– Я тебе запрещаю огнетушители таскать! Они ж тяжелые.

– Да я не сама, я мальчишек попрошу, студентов.

Она подхватила папку с документами и помчалась в деканат.

– Я, наверное, последняя, – сказала она секретарше декана и вручила бумаги.

– Как всегда первая, – улыбнулась Анжела. – Марин, ты вчера долго сидела?

– Не то, чтобы уж очень… А что?

– Ты ведь с Корнеевой дружишь. Вы не вместе домой шли?

– Нет, Ира еще осталась, ты же знаешь, сколько на нее Жуков работы валит. А что случилось-то?

– Да вот, понимаешь… Ты только никому не говори! Мать ее с утра звонила, говорит, Ира с работы вчера не вернулась. И не звонила.

– Как? Как – не вернулась? – Марина от ужаса закрыла рот ладонью. Ей мгновенно вспомнился вчерашний мужик в кустах. – Анжел, ее ж, наверное…

– Что?

– Ее ж, наверное, на стройке убили!

– Ты что мелешь-то, дурочка! Скорее всего с парнем каким-нибудь загуляла.

– Да точно – убили! Там в кустах мужик стоял, меня напугал, я убежала. А вдруг он Ирку ждал?

Анжела немного подумала, взяла телефонную трубку, тихонько постучала ею по кончику своего носа. Потом отшвырнула телефон и опрометью выскочила из приемной. Марина бросилась следом.

– Постарайтесь вспомнить хоть что-нибудь, – в третий раз просил Марину милиционер. – Как он выглядел?

– Я не помню! – в отчаянии воскликнула девушка. – Я и видела-то его плохо.

– Но вы же сказали, что это был мужчина.

– Ну, да…

– Как вы это определили?

Марина удивилась.

– Не знаю как.

– Так это могла быть и женщина?

– Нет. Он был… Крупный. Высокий. Большой такой. Понимаете, что я имею в виду?

– Вот видите. Уже что-то. Он был высокий и крупный. Плотного телосложения. Так?

– Так!

– А говорите: не помню. Он был блондин?

– Я не видела, он стоял за кустами, и лицо у него было прикрыто кепкой.

– Вот. Он еще и в кепке был.

– Да! Да, и, знаете, у него еще рубашка светлая была. Я и посмотрела в ту сторону только потому, что там что-то светлое мелькнуло.

– Вы, Мариночка, очень наблюдательная, – похвалил ее дознаватель. – Просто очень испугались. Чем, кстати, он вас так напугал? Ведь было еще не поздно. Что он сделал, что вас так испугало?

– Ничего. Он вообще не двигался. В обычное время я бы не испугалась, но теперь…

– А что теперь?

– Так ведь на Галину Петровну напали!

– На нее не здесь напали, а гораздо дальше, у старой дороги.

Марина задумалась.

– Может, он ее тоже не случайно выбрал, как и Иру.

– Почему вы считаете, что он ждал именно Иру?

– Но меня-то он не тронул…

Тимур обещал Марине, что зайдет к ней на кафедру после экзамена, но, конечно, не утерпел, прибежал прямо с утра.

Заведующий кафедрой только махнул рукой:

– Допрашивают ее…

– Что делают?!

– Попозже зайдите, молодой человек, занята она, – отказался вдаваться в подробности профессор.

Тимур хотел было настаивать, но тут его кто-то тронул за плечо. Парень обернулся и увидел Сомова.

– Тима, ты что здесь делаешь?

– Юрий Иванович! Что произошло? Мне сказали, Марину вот допрашивают…

– Вы с ней дружите? – чуть улыбнулся Сомов.

Каримов покраснел, но ответил с вызовом:

– Это моя девушка!

– Понятно. Иру Корнееву убили, лаборантку с нашей кафедры…

– А Марина видела вчера убийцу! – выпалил Тимур.

– Откуда ты знаешь?

– Она мне вчера по телефону сказала, что на нее маньяк чуть не напал. Господи, ведь он мог ее убить!

– Не факт. Может, он именно Иру поджидал.

– Да ну, едва ли. Хотя кто знает? А что теперь будет?

– В каком смысле? – не понял Сомов.

– Это же нельзя так оставлять! Его же ловить надо!

– Так ловят.

– Не так, значит, ловят!

Сомов усмехнулся.

– Вот выучишься, будешь по-своему ловить. Ты сейчас куда идешь?

– Вообще-то на экзамен. Мне сегодня философию сдавать.

– Да какая уж философия! Кафедра гудит, как улей. Ты домой иди, не будет экзамена.

– Юрий Иванович, – решился спросить Тимур. – А где ее допрашивают? В милиции?

– Кого? А! Нет, в приемной, в деканате.

– Спасибо, – забыв попрощаться, Тимур Каримов побежал к деканату.

Доцент Сомов задумчиво посмотрел ему вслед.

Глава 9

Открытие вышло потрясающее. Ильдар даже представить себе не мог, что все пройдет так удачно. Павел Иловенский, член Совета Федерации, организовал целую делегацию из Москвы. Здесь были два министра, три академика, ученые из разных городов России и из-за рубежа… Сегодня же большой выставкой открывалась и организованная компанией научно-практическая конференция по нанотехнологиям, на которую Каримов возлагал большие надежды. Ему хотелось не столько похвастаться собственными достижениями, сколько присмотреться к научной элите, выбрать тех, кого будет он переманивать в свой научный центр, привлекая отличной материально-технической базой, деньгами и жильем в коттеджном поселке на берегу Волги.

Из Новосибирска, Нижнего Новгорода, Зеленограда, Львова, Минска, Греции, Финляндии, Соединенных Штатов, даже из Индии, Арабских Эмиратов и Ирана ученые привезли на конференцию уникальные разработки. Здесь были и крошечные, не больше толщины человеческого волоса, видеокамеры, вживляемые в зрачок слепых людей, передающие импульсы в зрительный нерв и позволяющие вернуть утраченное зрение. И разработки удивительных вакцин, встраивающих в ДНК человека белки-программы, защищающие от самых страшных заболеваний. И пленки, которые покрывали обычное стекло и вмиг делали его пуленепробиваемым. И компьютеры размером с ноготь. И компьютерные экраны на нанотрубках, которые можно было сворачивать в трубочку или складывать, как газету. И дезинфицирующие вещества, убивающие все живое, что надо и что не надо. И Бог еще знает что, созданное самым смелым вмешательством человека в природу вещей и веществ.

Маша Рокотова вместе со всеми слушала, разглядывала, расспрашивала, удивлялась. Да, она понимала, что все эти достижения и образцы, иногда больше похожие на детские игрушки, несут в себе огромный потенциал. В конечном итоге все это может помочь человеку избавиться от болезней, продлить жизнь, перестать калечить природу, переустраивая окружающую среду под себя, а начать приспосабливать под среду свое тело. Будут созданы новые материалы, которые позволят активно осваивать соседние планеты, потому что практически бессмертным людям станет тесно на Земле. Переставляя молекулы и атомы, нанороботы, запрограммированные человеком, смогут создавать любой предмет или существо из «подручных» средств, да хоть из земли и воды и тех же промышленных отходов. Все эти благие намерения воодушевляли, но Машу не покидало чувство, что такими намерениями может быть вымощена дорога вовсе не к благоденствию…

Давным-давно, когда Рокотова еще работала в НИИ медицинского приборостроения, микроэлектроника и нанотехнологии были еще никому не понятными труднопроизносимыми терминами. Уже тогда профессор Иван Федорович Клинский объяснил ей, что у этой медали есть обратная сторона, которую правительства стран вряд ли покажут простым людям, но на которую сами готовы молиться. На этой стороне крупными буквами выгравировано: «Военная мощь!»

Та страна, которая первой поставит на поток производство нанороботов, и получит мировое господство. Тут же, сразу, мгновенно. Крошечные, не толще одной стотысячной доли человеческого волоса, похожие одновременно на амебу и микропроцессор, нанороботы будут уметь создавать из чего угодно что угодно и в первую очередь – себе подобных. Они будут производить оружие любое и в любом количестве. Их можно будет распылить над любой территорией, и они, попадая с воздухом в легкие, а потом в кровь, уничтожат людей строго заданной национальности. Их можно будет собрать в более крупные устройства слежения и запустить на местность для совершения любых террористических актов и диверсий. Они будут читать мысли, улавливая малейшие колебания голосовых связок и распознавая внутреннюю речь. В конце концов, они смогут перехватывать контроль мозга над телом и даже разбирать это самое тело на отдельные атомы и молекулы. Какая им разница, делать это с промышленными отходами или с потенциальным врагом?

Компании «Дентал-Систем» тоже было, что показать на этой «ярмарке чудес». Даже учитывая, что показано было далеко не все, лишь верхушка айсберга, результаты были поразительными. Биолого-фармацевтическая группа компании представляла ни много ни мало – лекарство от рака. Маша могла поклясться, что это и есть пресловутые нанороботы, создание которых еще только предвидится. В кровь пациента вводились крошечные белковые капсулы, содержащие препарат, созданный из лекарственных растений. Белковая оболочка сама распознавала раковые клетки, прикреплялась только к ним, высвобождала препарат – и раковая клетка превращалась в биологическую пыль. Группой руководила интереснейшая женщина, доктор наук, Ядвига Степановна Дубова, с виду страшная и дряхлая старуха, которая еще год назад жила в заброшенной деревне и под именем бабы Яги лечила и травила приходивших к ней пациентов всевозможными травами, грибами и иными дарами природы. Обозлившись на судьбу, в одночасье лишившую ее работы, молодости, семьи, Яга плевать хотела на то, что сеет не только выздоровление, но и смерть. Невольно она едва не оказалась виновницей смерти и Ильдара Каримова, и Маши Рокотовой. Прошлым летом черные рейдеры, пытавшиеся захватить компанию «Дентал-Систем», использовали яды, изготовленные и проданные Ягой, чтобы устранить с дороги крупных акционеров компании. Но именно Ядвига и спасла обоих, вовремя дала противоядие Маше, а Ильдара, у которого после отравления отнялись ноги, вылечила и вернула к полноценной жизни.

Второй, уже признанной мировой научной общественностью разработкой компании был нейротранслятор, прибор, позволявший удерживать канал перехода человеческой души в момент смерти в информационную форму. Он позволял устанавливать контакт с умершими людьми, сканируя инфосферу и находя в ней конкретную человеческую душу. Пока прибор позволял установить контакт пациента только с недавно умершим и родным человеком, этот контакт был зыбким и недолгим, но он был! И вот сегодня академик Елабугин, глава нейро-информационной группы, представил новую модификацию прибора. Теперь он позволял не вживлять пациентам в мозг микропроцессоры, а обращаться к нейронам и клеткам напрямую, без хирургических вмешательств. И если новые технологии позволят повысить быстродействие прибора и увеличить скорость сканирования, возможности поиска души будут практически безграничны. Конечным результатом таких разработок может стать даже возвращение любой души в искусственно воссозданное нанороботами тело.

У Рокотовой разболелась голова. Бессмертие. Это было такое большое понятие, что в ее голову оно не помещалось, давило и разрывало мозг на части.

– Неужели ты не хотела бы жить вечно? – спросил ее Павел Иловенский.

Он, разумеется, тоже приехал на открытие центра. Мало того, что он курировал работу Ильдаровой компании от правительства, Павел был теперь еще и совладельцем, в прошлом году он купил один из крупных пакетов акций.

– Я не хочу жить вечно, – ответила ему Маша. – Я сойду с ума с тоски. Ты останешься?

– Нет, – грустно улыбнулся он. – Я не могу, сейчас у нас с Ильдаром встреча с какими-то там иранскими товарищами, и мне нужно сегодня же вернуться в Москву, завтра заседание комиссии по социальным вопросам. Но когда-нибудь я освобожусь совсем, и уж остаток вечности мы обязательно проведем вместе.

Он не остался даже на банкет. Маша тоже извинилась перед Ильдаром и уехала, ей хотелось успеть сдать материал об открытии центра и интервью с премьер-министром в ближайший же номер.

Глава 10

К концу рабочего дня Машу Рокотову вызвал главный редактор.

– Маш, съезди в университет за Волгу.

– Валерий Александрович, я только что с выезда. А что там?

– Убийство.

– Проснулись! Не свежая новость-то. Да и не касается она ни журнала, ни моего отдела.

Главный покачал головой.

– Свежая новость, Маша, свежайшая! Только сообщили. Девочку, лаборантку с кафедры убили. Итого – двое. Бери Сережку и поезжай, надо с ректором поговорить и со свидетелями. Ты ж там всех знаешь, лучше тебя все равно никто не сделает.

Маша вздохнула: хитрец, знает, что не пронять ее комплиментами, а все равно льстит.

– Поедешь? – улыбнулся Коробченко.

– Уехала уже!

– Никого не принимает! – отрезала секретарша ректора. – Весь день милиция была. Теперь – все, даже дверь запер.

– Понятно, – сказала Рокотова и вытащила мобильник. – Виктор Николаевич! День добрый. Знаю-знаю. Под дверью вашей сижу. Да, хотелось бы…

В замочной скважине щелкнул ключ. Садовский впустил Рокотову и тут же снова запер дверь.

Секретарша только покачала головой: запах коньяка, выплывший из начальственного кабинета, мгновенно распространился по приемной.

– Будешь? – спросил ректор, взяв со стола пузатую бутылку.

– Давайте, – обреченно кивнула Рокотова.

Садовский достал из стенного шкафа простую стеклянную рюмку и протер ее концом выцветшей портьеры. Налил коньяк до краев.

Маша аккуратно приняла рюмку, чтобы не пролить, слегка поморщилась: коньяк был плохой, с резким медицинским запахом.

– Черт бы побрал все на свете! – выдохнул ректор и одним махом опрокинул в рот рюмку. Рокотова пригубила. Закусывать было нечем. Садовский занюхал рукавом, Маша – ладонью.

– Слыхала, что творится?

– Слышала. И что?

– Как – что!? Все! Конец это…

– Вам-то каким боком?

– Так мой недострой, будь он неладен! Мои сотрудники. В прокуратуру завтра вызывают.

Садовский снова наполнил свою рюмку, Маша свою отодвинула.

– Виктор Николаевич, жмите на то, что вам этот недострой против воли навесили. Средств на охрану бюджет не дает. Пусть бы город забирал и делал, что хотел.

– Какая ты! – возмутился ректор. – Это ж бешеные деньги. Если достроить, сколько можно…

Маша не дослушала.

– Сколько лет, как строительство встало?

– Десять, – буркнул Садовский.

– Сколько?

– Ну, пятнадцать!

– А без консервации год-два – и можно не браться достраивать. Там уж валится все. Счастье, что не убило никого до сих пор.

– Типун тебе на язык! – взвился ректор.

Маша сама поняла, что брякнула глупость, и глотнула противного коньяку. Задохнулась, закашлялась…

– Это все против меня! Меня свалить хотят, – проговорил Садовский, упал в кожаное кресло и закрыл лицо ладонями.

Рокотова пожалела, что зашла, не хватало ей еще пьяной истерики.

– Виктор Николаевич, – осторожно начала она. – Скорее всего, вас это совершено не касается. Наверняка не касается. Это же явно дело рук маньяка. Место глухое, очень, в определенном смысле, подходящее.

– Обе женщины – мои сотрудницы.

– Совпадение! Здесь больше никто не ходит, только сотрудники да студенты. Здание на отшибе, а жителям из поселка ближе на другую остановку ходить.

– Но прокуратура!..

– Чистая формальность. Вашей вины в том, что происходит, нет.

– Происходит? Ты тоже считаешь, что это только начало? Что все еще не закончилось?

– Да нет же! Не считаю! Я уверена, его поймают!

– Скорее всего, это не мальчишка, – задумчиво проговорил Садовский.

– Конечно, нет!

– Еще Галину Петровну он, может быть, и мог бы… Но задушить Корнееву… Это ж сила нужна. И рост…

Маша возмутилась:

– Никого он не мог убить! Я этого мальчика давно знаю. Вот уж верно: не делай людям добра, не получишь зла. Ведь он ребенок тринадцатилетний, а сейчас сидит под замком, под подозрением, и думает, наверное, что лучше бы оставил старушку умирать, прости, Господи.

– Уж теперь с него снимут все подозрения. Если, ты говоришь, его под замком держали, Ирину – он никак не мог.

Садовский налил себе очередную рюмку.

Рокотова поняла, что интервью с ректором у нее не будет, и попрощалась. Надо ехать в детский дом, пусть выпускают Митьку. Под замком его, конечно, не держат, но гулять не пускают, чтобы участковый, грешным делом, не засек.

– Пьет? – спросила секретарша, как только Маша закрыла за собой дверь ректорского кабинета.

Рокотова кивнула и в свою очередь спросила:

– Часто он так?

Секретарша махнула рукой

– Часто. То все с Борисом Борисовичем пил, а теперь вот один стал. Плохой признак.

– У него ведь перевыборы скоро?

– Не то слово! Похоже, новый учебный год с новым ректором начнем!

– А, – протянула Маша. – Теперь понятно, почему он так психует. Какая уж тут подготовка к выборам, сейчас комиссии пойдут, проверки…

– Хоть бы поймали этого убийцу поскорей! На работу-то ходить страшно, хоть увольняйся.

Через полчаса Маша Рокотова была уже в детском доме.

– Выпускайте Митьку! – сказала она Ларисе Чумиковой. – В университете второе убийство, там же, на стройке.

– Слава Богу, – сплеснула руками Лариса и тут же пришла в ужас. – Что ж я говорю-то! Ох ты! Кого убили?

– Девушку-лаборантку.

– Маш, это я из-за Митьки, я ж не хотела… – все оправдывалась воспитательница.

– Ладно тебе, поняла я все. Я к директрисе пойду. Пусть с милицией свяжется, они ведь сами не вспомнят.

Но милиция вспомнила. Рокотова как раз сидела в кабинете Елены Анатольевны, когда явился участковый.

– Гуцуев вчера вечером где был? – спросил милиционер, едва поздоровавшись с женщинами.

– Как – где? – удивилась Елена Анатольевна. – В изоляторе сидел. Как вы велели, под замком.

– Свидетели есть?

– Конечно, есть. А в чем дело-то?

Маша догадалась, в чем дело.

– Не убивал он Корнееву, не надейтесь, – съязвила она. – Время на ерунду не тратьте, убийцу ловите.

– На какую ерунду? – не понял участковый.

– Вы надеетесь на мальчишку два убийства повесить? Так что ли? Мы-то думали, что вы извиняться пришли.

– За что извиняться?

– Да где уж вам понимать! – в сердцах воскликнула Елена Анатольевна. – Такую травму ребенку нанесли!

Молодой участковый покраснел и стал оправдываться:

– Так ведь разве я дело веду? Я вообще ни при чем, меня вот попросили…

– Вот именно! – не унималась директор детского дома. – Все ни при чем, а ребенка чуть было в тюрьму не упекли.

– Не в тюрьму…

Дверь приоткрылась и из-за нее в кабинет тихо, но настойчиво просочилась пожилая женщина.

– Катя, что? – Елена Анатольевна сдвинула брови.

– Простите, пожалуйста, у меня вот заявление… – пролепетала вошедшая и протянула бумагу.

– Какое?

– Так на отпуск. Подпишите.

– Кать, вы не видите? Я занята.

– Так ведь завтра… Пожалуйста, подпишите.

– Ой, ну давай уже, – Елена Анатольевна сдалась, чтобы поскорее отвязаться, и подмахнула заявление.

Пятясь, женщина удалилась.

– Что за беда! И в отпуск не отпустить нельзя, и работать некому. Кто медсестрой на месяц пойдет? И Тамара Михайловна не железная, на две ставки не посадишь.

– Кузьку, сына моего, возьмите, – предложила Рокотова. – Как раз на практику надо пристраивать. Я, правда, нашла одно место…

– Мария Владимировна, давайте! Он учится? Курс какой закончил?

– Второй.

– Нормально. Медсестринскую ставку не положено, но что-нибудь придумаем. Заплатим, правда, мало.

– Практику подпишете?

– Конечно. Пусть завтра же приходит.

Женщины совершенно забыли об участковом, но он подал голос.

– У нас вот тоже работать некому. К нам и на практику никто не рвется. Все в прокуратуру или в суды. У вас больше сына не найдется, мы бы тоже на практику взяли, – пошутил он.

– Найдется! – кивнула Рокотова. – У меня второй сын на юрфаке учится. Тоже второй курс. Куда там у вас обратиться, чтобы практику пройти?

Милиционер слегка растерялся, но телефон руководства на подсунутом директрисой детдома листочке написал.

Женщины смотрели на него выжидательно. Участковый еще немного помялся, попросил Елену Анатольевну написать для отчета справочку, что Гуцуев все же сидел под замком, пообещал со своей стороны принести бумажку, что никаких претензий к Мите милиция больше не имеет, и ретировался.

– Вот ведь зараза какая! – с досадой вздохнула директриса. – Как зацепятся за ребенка, так и будут трясти, как грушу. Время тратят черт знает на что. Вот чего ходят? Лучше б на этой стройке дежурили, убийцу ловили, а они бумажки собирают!

– Это точно. Тимку-то страшно в университет отпускать, тоже мимо стройки ходит. Вы пока тоже не пускайте своих ребят на пруды, мало ли что.

– Ох, уж это само собой. Мария Владимировна, вы ведь Митю-то обнадежили. Я понимаю, был стрессовый момент, но он ведь верит, что вы его маму найдете, спрашивает… Что делать-то теперь будем?

– А что делать? Искать будем.

– Так ведь мы уже искали.

– Мне кажется, мы как-то не так искали, как нужно.

– Почему – не так?

– Конечно, не так, раз не нашли. Надо попробовать другие силы подключить. Вы же видите, как милиция работает. Надо частного детектива нанять.

– Да что вы! Это же дорого.

– Елена Анатольевна, я же пообещала ему. Придется мне искать какой-то выход.

– Что ж, если мы можем чем-то посодействовать, все сделаем. Только надежда невелика. А так хочется ему помочь. Мне этого ребенка несчастного так жаль, прямо сердце разрывается.

– Надежду никогда нельзя терять, – улыбнулась Рокотова.

Глава 11

Едва вернувшись домой, Маша Рокотова заглянула в «детскую», порадовать Кузю свалившейся на его голову практикой в детском доме.

В нос ей ударил резкий запах, повергший ее в настоящий ужас: нестерпимо несло спиртом. Открытая и большей частью опустошенная бутылка самой дешевой водки стояла на письменном столе. Рядом с ней – стакан и смятое кухонное полотенце.

Кузя лежал на своей кровати лицом к стене в рубашке и трусах и, кажется, храпел.

У Рокотовой потемнело в глазах, и красные искры побежали по темному полю. Вот оно! Не даром говорят, что яблоко от яблони недалеко падает, что против дурной наследственности никакое, даже самое лучшее воспитание не попрет.

И бабка, и мать Кузи Ярочкина спились, продали и пропили жилье и все, что у них было, вплоть до нательного креста. Бабка давным-давно умерла, отравилась паленой водкой. Мать умерла недавно: замерзла этой зимой в сугробе возле чьей-то сарайки.

Деда Кузя не знал. Говорили, он умер в тюрьме от туберкулеза. Да и отца убили в пьяной драке незадолго до Кузиного рождения.

Еще Машина бабушка, знававшая, как она говорила, всю эту растреклятую семью, предупреждала внучку, что добра из мальчишки не выйдет, что вырастет – и пить будет, как мать его и бабка и вся родня их, и сядет, да как бы еще Машу с ребенком ее не прибил… Несколько лет бабушка Шура каждое Крещенье и Пасху кропила Кузьку святой водой, пока тот, наконец, не подрос и не расстрелял ее в ответ из водяного пистолета, который специально заранее привез летом с моря. Бабушка разобиделась, но кропить Кузьку перестала, решив, что толку из него все равно не выйдет.

Неужели она оказалась права? В девятнадцать лет он спит пьяный, выпив добрых две трети бутылки дрянной водки. Безо всякой, видимо, закуски… А что будет дальше? Господи!

Маше вдруг так ярко представилась картина Кузиного будущего: он пьяный, оборванный, сквозь дыры в рубашке просвечивают сизые тюремные наколки, глаза красные и заплывшие, губы разбиты в драке… Она села на стул и завыла в голос.

Кузька подскочил, как ужаленный, перевернулся и сел на кровати. Он пытался таращить на нее глаза, а глаза были красные, заплывшие, губы опухшие. Маша заревела с новой силой. Парень – тоже.

– Мама-а! Ты чего? А? Мама!.. Что случилось-то?

– Ты пил зачем, дурья твоя башка? – сквозь рыданья проговорила Маша. – Ты же погибнешь, глупый, как же ты…

– Да я ж не пил! – испугался парень еще больше.

– Что ты врешь-то? Я что ли эту водку пила?

– И я не пил!

– А кто же пил? – неужели Тимур, подумала она. Не может быть! Или к ним приходил кто? – А глаза почему красные?

– Плакал я, – буркнул он и отвернулся.

– Плакал? – Маша перестала рыдать и причитать, подсела на кровать к Кузе и обняла его за плечи. – Плакал? Почему?

Он утер нос рукавом рубашки.

– На скамейку я сел. На крашенную…

– И что?

– И все! У штанов новых вся задница в полосочку! А они ж – синтетика, ацетоном нельзя. Я спиртом хотел, а водка эта не берет ни фига! Может, я плохую водку купил? Я ж не знаю, мам, она плохая что ли?

Маша Рокотова посмотрела на бутылку, потом на стул, где висели погибшие брюки, и, наконец, на расстроенного сына – и расхохоталась. Она смеялась, чувствуя себя совершенно счастливой, смеялась до икоты, и вконец растерявшийся Кузя тоже начал хохотать и побежал за теплой водой.

Глава 12

Жена опять была недовольна. Еще бы ей быть довольной, когда он опять явился на бровях. Хорошо хоть, усвоила, наконец, через сорок лет семейной жизни, что отчитывать его пьяного и устраивать сцены бесполезно, только на скандал нарвешься. Теперь вот молчит, как рыба. Рыба мороженная. Губы поджала, глаза выпучила. Скумбрия.

Господи, ну за что ему такое мученье? Говорят, что счастье – это когда с работы вечером хочется домой, а из дома утром – на работу. Ректор университета Виктор Николаевич Садовский с тяжелым сердцем ехал каждое утро на работу и с тяжелой душой возвращался вечером домой. Он не был счастливым человеком.

А ведь все было иначе. Когда-то. Давно. Он помнил и раньше даже ценил ту помощь и поддержку, которую оказывала ему жена в начале его карьеры. Как волновалась она в первые его выборы в начале девяностых, столы накрывала его сослуживцам. Хоть он и против был, в церковь бегала, свечки ставила. Радовалась, когда его выбрали, пусть с перевесом всего в два голоса, но выбрали же. И он, окрыленный успехом, хватался за все, готовый все разом изменить и наладить. И поражался и негодовал, как же прежний ректор все запустил и развалил! А Морозов, прежний ректор, посмеивался и иронизировал над его рвением. Смотри, говорил, надорвешься.

Садовский надорвался, пытаясь вытащить Технологический институт из болота, как Мюнхгаузен себя и свою лошадь. Ему казалось, что он сделал так много: добился присвоения институту нового статуса, теперь они стали именоваться Университетом перспективных технологий. Математика, общая и прикладная физика, биология? Кому нужны были эти убогие факультеты, на которые не то что конкурса не было, добор студентов по два раза за лето приходилось объявлять? Садовский добился их ликвидации, зато открыл самые перспективные направления: менеджмент, логистику, экономический факультет. Перепрофилировал юрфак, который раньше готовил юрисконсультов для промышленности, а теперь готовил адвокатов и специалистов международного права. Он принял на баланс своего вуза огромный недострой несостоявшегося научного центра и лелеял мечту, что министерство, как обещало, даст денег, чтобы все это достроить, и тогда университет развернется и заживет на широкую ногу в просторных светлых корпусах, с собственной научной базой, откроет дополнительные факультеты, платные курсы, проекты… В то время Морозов впервые назвал Садовского дураком и прожектером. Не наедине назвал, прилюдно. Садовский оскорбления не простил, расформировал кафедру, на которой бывший ректор хотел дотянуть до пенсии на профессорской должности, а самого Морозова подвел под сокращение. Но победа не радовала: Морозов открыл собственную юридическую консультацию, по сей день процветал и даже думать забыл про университет и Садовского.

А Виктор Николаевич только и думал, что про университет. Он снился ему в кошмарных снах, наваливался всей массой серых в потеках стен недостроя, скалился обломками раскуроченных ворами металлоконструкций, издевался толпой наглых студентов, ерничл строем самоуверенных преподавателей… Он ненавидел здесь все, он ненавидел всех. И панически боялся. Он боялся даже завхоза, который вечно приносил дурные вести: что-то потекло, обвалилось, украдено или кончилось. Боялся поздних и ранних телефонных звонков: вдруг что-то вскрыли, взломали, украли? Боялся и не понимал главного бухгалтера и мало-помалу пустил все хозяйство на самотек.

Но потом судьба смилостивилась над Виктором Николаевичем Садовским, и в университете появился Быр-Быр. Борис Борисович Давыдов ввинтился в университет, как болт в родную резьбу. Подошел к своей должности проректора по хозчасти, как ключик к замочку. Закрепился. Честно говоря, как пиявка на теле присосался. Покрутился этот болтик, повернулся этот ключик – и открылся университет ему, как бездонный ларчик. И стал Быр-Быр из него черпать.

Пришлось факультетам временно поужаться. Это Быр-Быр сказал, что временно, только конца этому ужиманию видно не было. Появились арендаторы: фирмы и фирмочки. Понаставили своих железных дверей. Однажды Садовский решил пойти с ревизией хозяйства и понял, что его попросту дурят.

– Какую площадь арендует эта фирма? – строго спросил он Давыдова, заглядывая в договор.

– Двадцать, – сладким голосом голубого воришки из «Двенадцати стульев» проворковал Быр-Быр.

– Двадцать?! Чего? Соток?

– Ме-метров…

– Я тебе покажу – ме-метров! – зло процедил Садовский. – Пошли дальше.

Дальше было не лучше. Если в договоре было записано тридцать метров, то занимали арендаторы сто тридцать. Написано сорок – занимали двести, пятьдесят – значит, все триста.

Борис Борисович так прятал глаза от ректора, что чуть вовсе не окосел.

Их разговор в кабинете у Садовского был долгим и тяжелым. Минут через сорок Давыдов сбегал к себе за бутылкой дорогого коньяка, и они просидели еще пару часов. Проректору некуда было деваться: он предложил поделить доходы от неучтенной аренды. И Садовский не устоял. Согласился. Сдался. Продался. Зато смог, наконец, заниматься наукой, преподаванием, аспирантами. Вот в этом он был настоящим профессионалом, это он любил и умел. И довольно долго жил на этом новом подъеме за широкой спиной Давыдова.

Потом случилось так, что Давыдов оказался на больничном. Он свалился на Троицу с лестницы на собственной даче пьяный и сломал ногу. Дела встали, Садовский пришел в ужас.

Давыдов недавно затеял большой ремонт, звонили какие-то поставщики, Круглова оглушительно визжала до звона в ушах по каждой ерунде. Какая-то вахтерша тоже заболела, заменить ее было некем, хоть сам садись на вахту в ночь дежурить. В довершение бед на третьем этаже прорвало трубу, и горячая вода потекла по потолку актового зала. Сантехники, пьяные в дым, играли в каптерке в домино и были ремонтонепригодны. Садовскому стало плохо с сердцем.

Выход предложил декан юридического факультета. Нужно было вызвать на помощь тяжелую артиллерию. Неподалеку от их университета стоял в поле институт проблем медицинского приборостроения, в котором в те времена хозяйством ведала молодая женщина. Мария Владимировна Рокотова. Вот ее-то и вызвали для спасения утопающих.

Она приехала на «УАЗике» со своими сантехниками и запасной вахтершей тетей Розой. Рыкнула на главбуха Круглову, успокоила поставщиков и подрядчиков. Пощупала пульс Садовскому, сунула ему под язык валидол и отправила на машине домой. Потом оформилась в университет на полставки, и Садовский уже на следующий день вздохнул свободно. Рокотова успевала справляться и со своим институтом, и с университетом Садовского.

– Виктор Николаевич, нам нужно поговорить, – сказала она через пару недель работы. Он думал, что разговор пойдет о зарплате. Или, может, она станет проситься на постоянную работу?

Рокотова, как когда-то Морозов, тоже сказала Садовскому, что он дурак. Не прямо, конечно, сказала. Она просто открыла ему глаза на то, что происходит в его университете. Как бы ни прятался он за спину Давыдова, как бы ни доверял опыту и въедливости Кругловой, отвечать за все будет он один. И будет, за что отвечать!

Университет перспективных технологий, готовивший в числе прочих специалистов по экономике и праву, оказался беспомощным в области этих самых экономики и права, как дитя. Взятки брали все преподаватели, начиная со вступительных экзаменов и заканчивая защитой дипломов. На каждом факультете, в каждой студенческой группе обретались мертвые души, которые благополучно перешагивали с курса на курс и в результате получали дипломы. Куда текли от них деньги, а деньги, безусловно, текли, Садовский даже не подозревал. По адресу университета были зарегистрированы десятки фирм, за железными дверями арендаторов развернулись производства и лаборатории, по которым явно тосковала экологическая милиция.

Чем дальше она говорила, тем хуже чувствовал себя Садовский. До сих пор он тешил себя надеждой, что ничего ему не грозит именно потому, что он ничего не знает, но теперь пелена с его глаз спала, и ректор понял – когда жареный петух клюнет, то клюнет именно его!

Он просил Рокотову остаться, она не согласилась. Но как все хоть сколько-нибудь исправить и где подстелить соломки, расписала. Ее записи, помнится, до сих пор лежат у него в столе. Но вернулся Давыдов и в ответ на возмущение Садовского с укоризненной улыбкой махнул рукой. Баба, курица, что она понимает в делах? Везде все схвачено, всем заплачено, все улажено. И никакая ответственность Садовскому не грозит, никакая тюрьма на горизонте не маячит.

Ректор очень хотел поверить своему заместителю. И поверил. А Машины записи спрятал в стол. Действительно, что она понимает, курица…

А потом Садовский случайно узнал, что Рокотова больше не работает заместителем директора в своем институте. Говорили, сама ушла. Ну, конечно, кто ж сам уходит с такого теплого места. Мужиком ее заменили. Сняли, наверняка, сняли. Вот теперь она работает простым журналистом в областной газете.

Но с недавних пор все, о чем она предупреждала Виктора Николаевича, начало сбываться. Сначала на чертовой стройке погиб сторож. Сгорел, запекся, закоптился в своем вагончике. Пьяный. Садовский не знал даже, как сторожа звали. Он и вагончика-то этого в жизни не видел. Это Быр-Быр занимался охраной недостроя. Но в прокуратуре дело завели не на Давыдова, а на ректора, на Садовского.

Следователь прокуратуры прислал повестку. Ректор и проректор долго совещались и решили, что являться по повестке пока не стоит. На следующий день из прокуратуры прибыл вооруженный конвой. Садовский перепугался так, что сбежал через черный ход и в панике стал звонить Маше Рокотовой. Она выслушала, велела успокоиться и идти в прокуратуру самому. А в сопровождающие прислала своего знакомого, адвоката Камо Есакяна.

Садовский не то чтобы был националистом, нет, конечно, но лицам кавказской национальности как-то не доверял. Честно говоря, терпеть он их не мог! Но деваться было некуда: кроме Маши и этого Есакяна никто не рвался ему помогать. А Давыдов? Давыдов нажрался, как свинья, и, когда Садовский спасался бегством, спал в своем кабинете прямо на паркетном полу.

Адвокат Камо Есакян спас ректора Садовского и от позора, и от наказания. Каким-то чудом оказались на столе у следователя все нужные инструкции с подписями потерпевшего сторожа, результаты судебной экспертизы, подтверждавшие, что погибший был пьян, как заспиртованная вишня. Веским доводом в пользу невиновности ректора стала и коробка настоящего армянского коньяка. Садовский получил символический штраф, дело закрыли и о неприятном происшествии быстро забыли.

Садовский хотел взять на работу Есакяна, но тот запросил неподъемную цену за свои услуги. И еще посмеялся, сказал, мол, сапожник вы без сапог: правоведов учите, а сами без юриста обходитесь.

Понемногу все совсем было наладилось, юрисконсульт в университете появился, аренду взяли под контроль городские власти, на стройке доворовали все самое ценное, а с голых стен взять было уже нечего. Тут-то и произошло второе несчастье: на экзамене в зачетке одной не в меру продвинутой студентки оказались меченые купюры. Как только они перекочевали в карман экзаменатора, в аудиторию ворвалась милиция. Экзаменатором был – ни много, ни мало – проректор по научной работе. Сначала его даже арестовали, потом выпустили под подписку о невыезде. Трясли весь университет. Трясло и Садовского. Ведь он тоже брал, и со студентов, и с аспирантов, и у Давыдова. А нужно было ходить на работу, руководить, принимать решения и экзамены. А он мог только пить в компании Давыдова, которого трясло, пожалуй, даже больше, чем самого ректора.

Проректора по научной работе похоронили уже через неделю после того рокового экзамена. Не выдержав позора и угрозы судебного разбирательства, он застрелился у себя дома из охотничьего ружья.

Наверное, это был тот самый момент, когда Садовский окончательно выпустил из своих рук штурвал и перестал управлять университетом. Это почувствовали все, и ученый совет поставил вопрос ребром: либо проректором по научной работе будет назначен профессор Зайцев, либо совет инициирует перевыборы ректора досрочно, причин будет больше, чем достаточно. Виктор Николаевич понимал, что шансов победить в тот момент у него практически не было, и потому Зайцев стал проректором.

Через пару месяцев ректору стало просто нечем заняться. Зайцев и Давыдов разобрались с университетом без него. Он стал исполнять лишь представительскую, формальную роль. Пить он с тех пор стал один, запершись у себя в кабинете под предлогом работы над монографией.

Бог любит троицу. И вот теперь на голову Садовского свалилось третье бедствие: маньяк на недострое. И черт его дернул выбрать именно это место! Шел бы в какой-нибудь парк, к дачам, а еще лучше – к коттеджному поселку. Так нет же, принесло перед самыми выборами…

Трудно сказать, на что надеялся Садовский накануне этих выборов. Возможно, лишь на то, что не позволил Зайцеву провести сокращение и выпереть из университета всех тунеядцев. Или на тех, с кем проректор успел поссориться, расставляя на свой вкус руководителей на кафедры и факультеты. Недовольные были, и Садовский надеялся, что их достаточно для того, чтобы он победил с перевесом хотя бы в один голос. Впрочем, если Бог действительно любит троицу, то надежды все-таки нет, этот, катившийся к концу срок был именно третьим.

Цифра три почему-то не давала Садовскому покоя. Она мерещилась и маячила перед глазами. Третий срок заканчивается, третий раз вызывают его в прокуратуру, три недели осталось на подготовку к выборам. А потом все разбегутся в отпуска. Три жертвы маньяка… Хотя нет, жертв не три, а две, вспомнил Садовский, наливая себе уже третью рюмку из бутылки, которую открыл, обосновавшись на кухне. Вот если бы третьей жертвой стал Зайцев! Только как бы он попал на недострой? На работу он ездит на машине и мимо стройки, конечно, не ходит. Ягоды тоже не собирает. Как бы заманить его туда? Заманить. И что? Маньяка тоже надо будет заманить? Или… обойтись без маньяка? Просто инсценировать, сделать все так, чтобы милиция и это убийство списала на неизвестного преступника. Но кто это сделает? Ведь не сам же Садовский, честное слово, будет душить профессора Зайцева бельевой веревкой у трансформаторной будки? А кто? Нужно найти такого человека, решил ректор и отправился спать.

Всю ночь ему снилось, что он душит Зайцева, уговаривая его не сопротивляться, а тот услужливо подставляет шею и наклоняется пониже, чтобы Садовскому было удобнее затягивать веревку. Но веревка все рвется, крошится, рассыпается, превращаясь в пыль. И никак, ну никак не может Садовский справиться со своим противником. И вдруг чувствует он, что на его собственной шее – настоящая пеньковая веревка, завязанная жесткой петлей. И Зайцев обманывает его, издевается, подставляя свое горло, а сам неумолимо затягивает петлю на шее самого Садовского.

Виктору Николаевичу стало трудно дышать, и он проснулся в холодном поту. На его подушке безмятежно спал кот Марсик, подвернув к лицу хозяина толстый зад. Хвост Марсика лежал поперек шеи Садовского, как толстая веревка. Чертыхнувшись, Виктор Николаевич наподдал коту и спихнул обалдевшее спросонья животное на пол.

Глава 13

Рано утром Кузя Ярочкин прибыл по месту прохождения практики. В детском доме пахло чуть пригоревшей кашей, кажется, пшенной, и немного – хлоркой. Запах Кузе не понравился и почему-то навеял самые нелепые мысли. Ведь он тоже мог в свое время оказаться в этом детском доме, если бы тетя Маша не взяла его к себе. Когда он был совсем маленьким, все «интернатики» ходили по поселку в одинаковых клетчатых пальто и овчинных шапках зимой, в одинаковых платьях и рубашках летом. Головы им брили наголо, чтобы не было вшей.

Кузя и Тимка, как и все «домашние» дети, не ходили в школу мимо детского дома-интерната, а делали большой крюк: «интернатики» караулили их в кустах, отбирали деньги и всякие детские сокровища.

Он заглянул в столовую: ребята сидели за небольшими столами с ярко-красными скатертями и быстро уплетали завтрак. Нормальные дети, никаких бритых голов и одинаковой одежды. Нормальные.

И тут Кузе стало не по себе, словно ушат холодной воды вылили ему на голову. На него смотрели волчьи глаза, злые, холодные. Острый, как осколок стекла, взгляд. Взгляд вспыхнул и погас под опущенными веками. Мальчишка лет тринадцати продолжал есть кашу вприкуску с ломтиком сыра.

Кузя передернул плечами, словно стряхнул колкие льдинки, и двинулся дальше по коридору, искать кабинет директора. Через полчаса он уже принимал хозяйство в медпункте. Работать ему предстояло с Тамарой Михайловной, женщиной лет шестидесяти, которая встретила его, как родного.

– Как много препаратов! – удивился Кузя, заглядывая в шкаф. – Я думал, в больницах лекарств не хватает.

– В больницах, может быть, и не хватает, а у нас – всего полно. Только смотри, – Тамара Михайловна предостерегающе подняла палец, – запирать не забывай! Ребятишки разные есть, глазом не моргнешь – утащат.

– Зачем? Тут разве наркотики есть? – Кузя вытащил одну коробочку.

– Наркотиков нет. Есть спирт и кое-что, из чего можно и наркотические вещества сделать. А ребятишки тащат, в основном, из баловства. Но по глупости могут и в еду кому-нибудь насыпать.

– Ничего себе – глупость!

Тамара Михайловна только рукой махнула.

– Не забывай запирать шкаф и все. Вот здесь шприцы, тут биксы с бинтами, ватой… В холодильник еду не клади, там тоже лекарства. Это вот, – она извлекала с полки коробку с ампулами, – реакцию Манту будем делать. Умеешь?

– Конечно!

– Ну и хорошо.

– А сейчас что делать?

– Да вон видишь карточки медицинские? Расставь на полки по годам рождения и по алфавиту. А всех 1994 года рождения выбери и сюда сложи, этим завтра и колем. Перед обедом пойдем на кухню пробу снимать.

Кузя взялся за карточки.

После шестого или седьмого кабинета, откуда его отфутболили, Тимур Каримов совсем было решил плюнуть на эту практику и вернуться домой. Он никак не мог найти Светлану Ивановну, с которой договорилась по телефону мама. И дернуло же его сказать, что он хотел бы пройти практику в райотделе милиции! Лучше бы отсидел, как обычно, в офисе у отца с документами. Может, действительно…

Но Тимур не привык сдаваться. Услышав в очередной раз, что Светлана Ивановна только что была, но вышла, он пошел прямо в кабинет начальника РОВД.

– Вы куда?.. – успела спросить секретарша. Тимура удивило, что у начальника райотдела была и приемная, и секретарша.

– Меня ждут, – бросил он первое, что пришло ему на ум, и вломился в кабинет.

За длинным столом было полно народу. У Тимура от собственной наглости даже в глазах потемнело. Отчетливо он видел только подполковника во главе стола совещаний, наверное, это и был начальник РОВД. Он удивленно уставился на пришельца поверх очков. Все молчали, пауза затянулась.

– Вы кто? – спросил, наконец, подполковник.

– Каримов Тимур Ильдарович, прибыл для прохождения практики. К Светлане Ивановне. Но ее нет!

Он выпалил все это, борясь с желанием зажмурить глаза и бежать отсюда прочь.

И тут грянул гром: сидевшие за столом хохотали, как сумасшедшие, некоторые даже утирали слезы. Тимур стоял по стойке «смирно», сначала ему было страшно, потом стыдно, наконец, просто смешно.

Подполковник, продолжая смеяться, поднял трубку телефона, набрал короткий номер.

– Света? Ага. Тут ко мне в кабинет террорист вломился. Каримов. Говорит, на практику к тебе. Приходи, забирай.

Потом он обратился к Тимуру:

– Молодой человек, скажите Светлане Ивановне, чтоб она вас на бумажную работу не сажала. Вас в опергруппу нужно. Коля, возьмешь такого?

– Возьму, – отозвался широкоплечий мужчина, одетый, несмотря на летнюю жару, в кожаную куртку.

Дверь отворилась, и в кабинет заглянула маленькая полная женщина.

– Извините, Петр Сергеевич, – сказала она и, ухватив Тимура за руку, вытащила его из кабинета в приемную и повела дальше по коридору, потом на третий этаж в малюсенький кабинет.

– Ох, свалился ты на мою голову, – вздохнула Светлана Ивановна, усадив Тимура.

– Вам работники не нужны? – удивился парень.

– Работники нужны, дети – нет.

– Я похож на ребенка? – заносчиво спросил Тимур.

Светлана Ивановна посмотрела на него оценивающе.

– Вообще-то не похож. Ладно, пойдешь в архив, будешь читать дела.

– Ваш начальник сказал, чтобы вы меня на бумажную работу не сажали.

– Ишь ты! Начальник ему сказал! И куда тебя? Может, прямо в патрульную машину посадить?

– Да.

– Что – да?! Иди, дела читай!

В кабинет вошел тот самый, в кожаной куртке, которого подполковник назвал Колей.

– Ну, куда ты этого террориста определила? – спросил он.

– Коль, а куда еще мне этот детский сад девать? Пусть дела посмотрит, а там…

– Отдай его мне. Шеф не против.

– Тебе!? С ума сошел! А если что случится?

– Не бойся, пистолет я ему не дам и денег за наставничество не попрошу. Все, Свет, я его забрал.

Он взял Тимура за плечо и заставил подняться. Светлана Ивановна пыталась еще что-то сказать, но мужчина в кожаной куртке уже вытащил растерявшегося парня в коридор. И долго его будут так таскать?

– Меня зовут Коля, – сказал Тимуру новый знакомый.

– Николай… А отчество?

– Коля.

– А я Тимур.

Коля на ходу протянул Каримову руку. Его рукопожатие было коротким и очень жестким.

– Мы сегодня до трех, а завтра заступаем на сутки. Тебе восемнадцать есть?

– Есть. В августе будет двадцать.

– Тогда ты тоже на сутки. Тебя оформят стажером. Да не дрейфь, не понравится – уйдешь.

– Не уйду, – отрезал Тимур.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся Коля. – Сейчас едем на вызов, улица Парковая…

– Убийство?

– Нет, сарайку обокрали.

Глава 14

Садовский плохо слышал, о чем шла речь на ученом совете. С похмелья ужасно болела голова, и он мог думать только о том, остался еще коньяк в шкафу или он вчера все допил. Наверняка допил. Может, хоть полрюмочки?

– Виктор Николаевич, – услышал он голос Зайцева.

– Да, – невпопад ответил ректор.

– Что вы имеете в виду?

Вот черт, о чем это он? Садовский помялся.

– Вопрос надо поставить на голосование, – неуверенно пробормотал он.

Половина совета откровенно прыснула со смеху, остальные скривились. Только лицо профессора Жукова оставалось непроницаемым.

– Я говорю о том, что на недострое, скорее всего, не последнее убийство, – повторил Зайцев. – Что мы будем предпринимать?

– А что мы можем предпринять? – устало сказал Садовский.

– Вы ректор, вы и решайте.

Вы – ректор! А сам только и думает, как бы сесть в это кресло! Полагает вот так просто это – решать…

– Милиция ищет убийцу. Не можем же мы сами заниматься расследованием.

Зайцев удивился:

– Виктор Николаевич, речь не об этом. Мы должны обезопасить наших сотрудников и студентов, охрану поставить на стройке.

Конечно, он был прав. Больше всего Садовского злило, что проректор именно сейчас выступает с разумными предложениями, очки перед выборами зарабатывает.

– Не стоит волноваться, – сказал ректор. – Охрана обеспечена. Рабочий день будет временно сокращен. Все уже решено и сделано, так что ваше, Анатолий Иванович, предложение несколько запоздало.

Кого он будет ставить туда на охрану, Садовский ни малейшего понятия не имел. Этим придется заниматься Давыдову, а на месте ли он сейчас – не известно. Но Зайцев растерялся, не срубил очки-то!

– Коллеги, – Садовский тяжело поднялся с председательского места. – Прошу меня простить, но я хотел бы завершить заседание. Если все принципиальные вопросы решены, то давайте разойдемся. В сложившейся ситуации не место пустым разговорам. Сейчас необходимо помочь семье погибшей девушки с похоронами. С вашего позволения, я вас покину.

Без единого возражения он первым вышел из зала. Вот так, пусть все видят: все на нем, весь в заботах. За ним потянулись члены совета. Но отнюдь не все. По большому счету, их осталось больше половины, кворум, пусть и без председателя, но правомочный принимать решения. Зайцев, нисколько не задумавшись, пересел в председательское кресло. Песковский, выглянув в опустевший коридор, плотно притворил дверь.

– Совпадение, прости, Господи, такое удачное, что эти убийства стоило бы придумать и организовать, если бы они не произошли сами!

Зайцев сердито глянул на молодого преподавателя.

– В том-то и дело, что они не сами произошли, и не в наших силах этим управлять.

– Может, это судьба, – проговорил из угла зала Жуков.

Все обернулись. Удивительно, что он остался. Уж он-то всегда поддерживал Садовского. В университете шутили, что Жуков настолько консервативен, что даже ест одни консервы. И вдруг – остался с оппозицией. Не донесет ли?

– А вы, Павел Федорович… – начал было Зайцев.

Жуков предостерегающе поднял руку.

– Анатолий Иванович, не беспокойтесь, я буду голосовать за вас.

Зайцев не мог не беспокоиться, Жукову он не верил, но ведь не гнать же его, на самом деле.

– Пока все идет нормально, – осторожно начал проректор. – С казначейством я договорился, они придут с проверкой в понедельник. Это на неделю, не меньше, отвлечет Садовского. Ему ни до чего дела не будет, даже до этих убийств. Что с журналистами?

Песковский поднялся со своего места.

– Два материала выйдут в среду, один большой – в субботу.

– В «Бизнес-Ярославле»? Я слышал, от них приезжали вчера.

– Приезжали, – подтвердил Песковский. – Но тут нам не везет, если материал и выйдет, то скорее всего в поддержку Садовского.

– Это еще почему?

– Приезжала Рокотова. Та самая…

– Та-ак! И почему пропустили? – сдвинул брови Зайцев.

– Да мы даже не думали… Он же никого не принимал после милиции. Как-то просочилась.

– Просочилась! Рокотова куда угодно просочиться! Ее сын у нас все еще учится?

– Пока учится, – проскрипел Жуков. – Но, если сильно надо, можно и убрать.

– Как?

– Да просто. Он ко мне на пересдачу экзамена вчера не явился. Снова придет, а я его завалю.

– Он еще раз придет, – махнул рукой Зайцев.

– А я снова завалю.

– На комиссию выйдет.

– Ну уж тут вам и карты в руки. Вы проректор по науке, соберите такую комиссию, чтобы он не сдал, и отчисляйте на здоровье.

– Это ведь Тимур Каримов – сын Рокотовой, – подал голос заведующий кафедрой политологии Рицман.

– Каримов.

– Зачем же его отчислять? Он же умный парень, и зачетка у него неплохая…

– Николай Николаевич, – ответил ему Зайцев, – Рокотова один раз нам уже помешала, когда сгорел сторож. Казалось бы, все предусмотрели и просчитали, а она…

– Я так и думал, что сторож не сам сгорел, – задумчиво изрек Жуков.

Зайцева аж пот прошиб.

– Да сам! Сам! Сгорел он сам, мы только проверки поторопили, а инструкций никаких по технике безопасности не было… Мы ж не сомневались, что его снимут. А ему штраф дали, пятьсот рублей, смешно! Вот и сейчас она вмешается – и все прахом пойдет!

– Ничего не пойдет, – возразил декан экономического факультета Титов. – Все, дошла гиря до полу. Вмешается – не вмешается…Даже эти убийства уже ни при чем. Садовский и без них свалится. Хотя это, конечно, лишний толчок ему в спину. И заметьте, без всякого нашего участия. А журналистку надо просто на нашу сторону перетянуть. Может, заплатить?

– Не купится она, – сказал Зайцев. – Столько, чтоб она согласилась, нам не дать.

– Припугнуть тогда. Будет дергаться, сына отчислим. Дотянем до августа с комиссией, он никуда поступить не успеет, а с осенним призывом его в армию загребут.

– Если нужно будет, я с ней поговорю, – пообещал Песковский. – Как доброжелатель. Я ж у него ничего не преподаю, с меня и взятки гладки.

– Кстати, о взятках, – перебил проректор. – Никто ничего не берет. Переживем эту сессию, не надо делать страдальческие лица. Буду ректором – никого не забуду. А сейчас не брать. Студенты ушлые пошли, не рискуйте. Все. На сегодня закончим. Песковский и Зареев, зайдите, пожалуйста, ко мне.

– Даже разговора толком не получилось, – зло процедил Зайцев и жестом указал вошедшим с ним в кабинет на стулья.

Костя Песковский, долговязый младший научный сотрудник, м.н.с., «майонез», как называли его студенты, уселся за стол. Шарип Зареев, доцент экономического факультета, встал спиной к окну, скрестив на груди руки.

– Почему Жуков не ушел? – процедил проректор в пространство, а потом в селектор, – Кира, сделайте два кофе и чай.

Чай – это для Зареева. Зайцев знал, что Шарип кофе не пьет, специально для него держал лучший зеленый чай.

Больше всех других соратников проректор ценил этих двоих, совсем молодых, и именно на молодых делал ставку. Да что там, он и себя причислял к молодым. Для проректора сорок два года – это совсем не много. А для ректора, которым он скоро станет, даже и маловато. Надо, надо все менять, иначе эти старые развалины, Садовский и его гвардия, окончательно погубят университет. Зайцев много лет работал в Департаменте науки и образования, там у него остались друзья, и он лучше других знал, насколько косо смотрят там на их вуз. Негласно глава департамента уже дал указание проработать вопрос расформирования университета перспективных технологий, если ректором снова изберут Садовского. Но никто в это уже не верит. Ни в департаменте, ни в самом вузе.

Костя Песковский – душа молодежной компании, способный построить доверительные отношения с кем угодно, с кем – выпьет, с кем – пококетничает, немало сомневающихся он уже перетянул на сторону оппозиции.

Шарип – светлая голова, сам бизнесом занимается, университет у него для души, для самооценки. Шутка ли, именно к нему на семинары студенты-экономисты да и правоведы записываются в очередь. Его дипломники уезжают работать в Москву в крупные компании и на стажировки за границу. С его мнением считаются даже старые развалины, да и вездесущий и везде сующийся Давыдов уважает Шарипа и побаивается.

– Не трогайте студента Каримова, – сказал Зареев, допив свой чай.

– Шарип, ты же слышал, кто его мать…

– Я слышал, кто его мать. Я знаю, кто его отец. Странно, что вы не помните. Ильдар Каримов в прошлом году расправился с черными рейдерами, которые хотели сожрать его компанию. Теперь он владеет тем самым концерном, к которому его хотели присоединить. А Валерия Беловского, прежнего хозяина, из собственной машины по кускам доставали. Если Каримов за своего сына вступится – одним укусом нам горло вспорет. И не только за сына, но и за бывшую жену.

– Да, – протянул проректор. – Это серьезно. Я помню Каримова, историю с прошлогодним захватом в курс лекций включили. Но что этот студент – его сын, я как-то не связал…

– Ага, – ухмыльнулся Песковский. – Фамилия-то распространенная. Правда, при таком-то папе странно, что к нам поступил, мог бы и куда покруче замахнуться, в Оксфорд, например.

– Я сам нейтрализую Каримова и Рокотову, – перебил его Шарип. Он вообще редко ждал, когда собеседник закончит фразу, если имел, что сказать. – И об убийствах: нам не выгодно, чтобы убийцу поймали до выборов. Хорошо бы еще кого-нибудь убили. Это было бы идеально.

– Да зачем? – удивился Песковский.

– Затем. Нужно, чтобы все увидели и поняли, Садовский ни на что не способен, ни охрану толком обеспечить, ни порядок. И лучше будет, если убийство произойдет еще ближе, скажем, прямо здесь, в здании.

– И уж совсем хорошо, если убьют самого Садовского, – попытался пошутить Костя.

– Неплохо, – совершенно серьезно кивнул Зареев. – Только уж слишком очевидно.

– Да вы что! – проректор даже вспотел от возмущения, выхватил платок и вытер лоб. – Эти убийства никоим образом не должны иметь к нам отношения! Даже в разговорах. Даже в мыслях!

Костя и Шарип переглянулись. Зайцев поспешил сменить тему.

– Как ты съездил, Шарип?

Зареев только что вернулся с научной конференции, где выступал со стендовым докладом, но на самом деле его поездка имела другие, многообещающие цели.

– Иран дает финансирование и просит двадцать мест в год на физику, пятнадцать на биологию, пятнадцать на математику. И готовы инвестировать строительство общежития. Северная Корея ждет исхода выборов.

– Чего ждать? – проворчал Зайцев. – Дали бы денег. Впрочем, мы и с иранскими деньгами все осилим. В департаменте все документы готовы, придерживаются только до середины июля.

– Не опоздаем с набором студентов? – спросил Песковский. – Все, кто потолковей, уже определятся.

– Не волнуйся. Те, кто поступят к нам, уже отобраны. С улицы никого брать не будем. Да и восток, видишь, пятьдесят мест с ходу заберет. Когда деньги поступят?

– Думаю, в начале следующей недели уже будут у нас на счету, – ответил Шарип. – Кстати, привез вам подарок.

Он открыл кейс и достал увесистую коробку темного дерева. Зайцев принял вещицу с недоумением и опаской.

– Не бойтесь, – усмехнулся Зареев. – Это талисман их фирмы. Утверждают, приносит невероятную удачу в делах. Поставьте на рабочий стол.

Зайцев открыл коробочку: на зеленом шелке лежала большая, почти с ладонь, золотая стрекоза. Она была выполнена так филигранно, что даже волоски на лапках и брюшке торчали, как крохотные иголочки. А крупные глаза, сделанные то ли из камня, то ли из непонятного металла тускло блестели маленькими фасетками. Крылья золотистой слюдой с ветвистыми перепонками отражали свет радужными пятнами.

Костя Песковский, глядя через плечо проректора, задохнулся от восхищения.

– Ох-ты! Настоящее золото?

– Думаю, нет, – пожал плечами Зареев. – Но сделано по-восточному богато, это точно.

Зайцев аккуратно двумя пальцами извлек из футляра стрекозу и, раздвинув рабочие бумаги, поставил чудесную фигурку на свой стол. Золотое насекомое, держась на остриях тонких лапок, не касалось поверхности тяжелым хвостом. Казалось, даже крылья подрагивают, и она вот-вот взлетит и исчезнет в открытом окне.

Когда все покинули кабинет, и ключ повернулся в замке, в глубине фасетчатых глаз проснулось слабое свечение. Медленно перебирая опорами-лапками, стрекоза начала поворачиваться на полированном столе вправо-влево, будто сканируя пространство.

Глава 15

Делать уколы Кузе Ярочкину не пришлось. Реакцию Манту ставила бригада врачей из поликлиники, им помогала Тамара Михайловна. Кузе досталось оформление карточек.

Когда на столе осталась только одна карта с именем Дмитрия Гуцуева, в коридоре послышался шум и грохот. Дверь распахнулась, ударив в стену, и воспитательница Лариса Ивановна втолкнула в кабинет того самого мальчика, который волком посмотрел вчера на Кузю, когда тот проходил мимо столовой. Сейчас он выглядел таким злым, будто собирался броситься на врачей и перегрызть им горло.

– Митя, давай руку-то, – мягко сказала Тамара Михайловна.

– Я вам не дамся, – отрезал Митька и повернулся к двери.

– А мне? – спросил Кузя, поднимаясь из-за стола.

– Тебе? – Митька окинул Ярочкина уничижительным взглядом. – Тебе тем более.

– Ну и как хочешь, – пожал плечами Кузя. – Заболеешь тубиком…

– Чем?

– Тубиком. Туберкулезом. Будешь целыми днями в тубзике сидеть.

– Где?! – глаза Митьки поползли на лоб от удивления.

– Где-где, на горшке!

Врачи из поликлиники отвернулись к стене, чтобы не засмеяться, Тамара Михайловна сосредоточенно наклонилась над стерильным столиком, тоже боясь прыснуть со смеху.

– Хм, гонишь ты, – скривился Митька. – От туберкулеза не дрищут, от него кашляют. Он от этого бывает… От сахара!

– От сахара? – в свою очередь удивился Кузя.

– Ага. Когда я в приемнике-распределителе сидел, мне пацан один рассказывал. Надо сахарную пыль вдыхать, чтобы туберкулез был.

– Зачем?!

– Чтоб на зоне в больничку попасть, понял?

Кузя охнул и сел на кушетку.

– Значит, колоться ты не будешь?

– Не-а.

– Иди тогда.

Митька шагнул было к выходу, и тут Кузя подскочил сзади, резко схватил его за шею и вывернул руку. Митька дернулся, но тут же замер. Врач ловко сделала на его руке пуговку Манту.

Кузя отпустил мальчика. Тот встряхнулся, как помятый кот.

– Это ты зря, – прошипел он. – Я б и убить мог.

Ярочкин только вздохнул и покачал головой, глядя, как за Митькой закрывается дверь кабинета.

– Тоже мне, киллер-недокормыш. Туберкулез от сахара!

Сегодня было еще скучнее, чем вчера. Вчера, не успела опергруппа разобраться с обворованным сараем, по рации сообщили об утопленнике на дальнем карьере. Когда приехали на место, «утопленник» уже стучал зубами от холода и нетерпения по краю граненого стакана. Плюнули, заодно искупались. Одевались уже на ходу в машине, когда ехали на квартирную кражу. Там проторчали больше двух часов: осматривали, описывали, опрашивали. Тимуру казалось, что основное занятие оперативника – писанина. Коля строчил и строчил что-то в блокноте, на бланках, потом, когда, наконец, вернулись в отделение, на компьютере.

– А ты как думал? – усмехнулся он, когда Тимур спросил, неужели все это так срочно, важно и нужно. – Знаешь, как обидно бывает, когда дело разваливается в суде только из-за того, что оперативники что-то не дооформили или следователь что-то не дописал. Так что никуда не денешься.

Сегодня был самый настоящий обыск с понятыми, ордерами, описями и постановлениями. Изымали документы из офиса коммерческой фирмы, нелегально торговавшей медикаментами. Тимуру доверили пересчитывать листы и переписывать названия. Через три часа такой работы от бумаг у него уже рябило в глазах, Коля смилостивился и отправил его снимать показания с молоденькой бухгалтерши. Бухгалтерша вообще ничего не знала, лепетала какую-то ерунду, Тимур кивал и записывал. Наконец, все, что нужно было, изъяли и опечатали, коробки с документами и системные блоки компьютеров перетаскали в машину, завалив все сиденья. Тимуру места не хватило, и Коля отправил его домой пешком.

Вечернее солнце было теплым и ласковым. Оно катилось, огромное и красное, над самым горизонтом, провожая запоздалых путников. Они не торопились, наслаждались летом и обществом друг друга. Тимур, как и обещал, встретил Марину после работы, и им обоим хотелось, чтобы дорога никогда не кончалась и никогда не привела их к остановке.

– А чем твои родители занимаются? – спросила Марина.

– Чем?.. В двух словах даже и не скажешь. Мама журналист, а отец – бизнесмен.

– А не в двух словах.

– Ну, мама последние годы работает в еженедельнике «Бизнес-Ярославль» обозревателем. Она всю жизнь вся в работе. Все старается нас с братом обеспечить не хуже других. Хорошо, что мы уже взрослые, сами понемногу зарабатываем.

– Но у тебя же отец – бизнесмен.

– Они давно в разводе. Практически с моего рождения.

– Ну и что? Мои родители тоже в разводе, но папа нам всегда помогал. И в отпуск меня с собой брал.

– Да нет, – возразил Тимур, – он нам помогает, но мама – очень независимый человек, она не может жить за чужой счет, пусть даже и за счет отца. У нее в отношении денег куча комплексов. Представляешь, в нее влюблен один человек, политик, член Совета Федерации, москвич…

– Серьезно?!

– Серьезно. Вот именно, все у них очень серьезно. Он замуж ее зовет, а она все сомневается. Не может решиться, все считает, что раз они из разных социальных слоев, то и счастья не будет, вот и живет на два дома, то в Москве, то здесь.

– Может, она просто вас с братом не хочет одних оставлять? – предположила Марина.

– И это тоже. Да еще ей все кажется, что не справится она с ролью жены чиновника такого уровня.

– Тим, а может, она его просто не любит, потому и сомневается.

– Может быть, – вздохнул Тимур. – Мне вообще иногда кажется, что она все еще отца любит. Да и он ее тоже.

– Он не женат?

– Нет. Он сейчас не совсем здоров. В прошлом году его компанию пытались захватить черные рейдеры. Одна девица из этой команды умудрилась даже влюбить отца в себя, и он на ней женился. Только все это ради наследства, ради бизнеса. Его собирались просто убить, отравить, когда он оформит все необходимые документы. А он-то думал, что это любовь. Его едва спасли в самый последний момент. Он полгода в инвалидной коляске на работу ездил, да и сейчас с палкой ходит. Теперь не доверяет никому, кроме самых близких. В его доме мамина подруга живет, Вера Травникова, работает его помощником, референтом. Он никому не доверяет так, как ей.

– Ну вот, говоришь, он маму твою до сих пор любит, а живет с ее подругой.

– Но она же не жена ему, просто друг.

– Тима, а ты сам-то веришь в дружбу между мужчиной и женщиной, которые в одном доме живут?

Он посмотрел на девушку. Марина была такая тоненькая и маленькая в белом батистовом платье с оборочками, как ребенок. В волосах – красное солнце, в глазах – озорные искорки. Еще вчера он ответил бы, что в дружбу между мужчиной и женщиной он верит. А теперь… Теперь у него в груди горело солнце. И в голове мозги все поплавились и стекли в живот.

– А, Тим?

– Что? – он не слышал, что она еще спросила.

– Я говорю, мама твоя красивая?

– Мама?

– Ну да, мама…

Он задумался. Думать, правда, было почти нечем. Красивая? Конечно, красивая! Самая красивая, самая умная, самая лучшая! Она же – мама. Но Кузька учил: никогда не говори женщине, что другая красивее. Это тот случай или не тот? Черт, все из мозгов выветрилось, одни Кузькины уроки остались.

– Знаешь, я тебя с нею познакомлю, – выкрутился он.

Марина засмеялась.

– А ты не боишься меня с мамой знакомить? Вдруг я подумаю… А!..

Она вдруг резко обернулась, споткнулась и чуть было не упала. Тимур подхватил ее, она оказалась так близко…

– Там кто-то был! – испуганно зашептала Марина.

– Где?

– Там, за кустами. Что-то сверкнуло.

– Подожди, я посмотрю.

Тимуру так не хотелось выпускать ее из этих случайных объятий.

– Не ходи, Тима, – она вцепилась в его футболку. – Пойдем скорее отсюда! Вдруг это убийца…

Но парень высвободился и шагнул к самым кустам. Там, в зарослях акации, он никого не увидел, только высокая трава почему-то качалась. А ветра не было. Тишь стояла удивительная.

– Тима, – жалобно позвала девушка. – Пойдем, а?

Он вернулся на дорожку, еще раз оглянулся на кусты.

– Наверное, кошка.

– Кошка? Какая кошка?

– Там кошка, наверное, была.

Марина схватила его за руку и почти бегом потащила к остановке.

– Кузя, как ты думаешь, наша мама красивая? – спросил Тимур, задумчиво ковыряя вилкой салат.

– Нормальный вопросец! А у тебя сомнения что ли есть?

– Да нет у меня никаких сомнений!

Тимур уже ругал себя за то, что задал глупый вопрос. Глупый! Глупее не придумаешь.

– Да наша мама, если хочешь знать, потрясающая женщина! – Кузя уселся напротив брата и назидательно помахивал перед его носом шумовкой. – Она умная, сильная и очень красивая. И не просто красивая. Она яркая, привлекательная и очень сексуальная! И, если ты на это намекаешь, то ей самое время сейчас выйти замуж. Не понимаю, что она с Иловенским тянет?

– А ты думаешь, так просто в сорок лет всю жизнь изменить, да еще и в другой город переехать?

– Не в сорок, а в тридцать девять. И это еще совсем не много. Это даже еще не последний шанс, но и упускать его не стоит. Вряд ли кто-то будет любить ее так сильно, как Павел Андреевич.

– Отец. Он ее тоже любит.

– Отец?! – фыркнул Кузя. – Ага. Любит, сил нет! Не успел с третьей женой развестись, стал жить с новой женщиной. А любит, конечно, маму…

– Да не понимаешь ты ничего! Тетя Вера ему – друг, она помогает, пока он лечится. Поддерживает. В конце концов, она тоже невольно виновата в том, что его тогда парализовало. И отец мне говорил, что это только дружба.

– Да? Ты сам-то веришь, что мужчина и женщина могут дружить, да еще при этом жить под одной крышей?

Тимур помолчал, пожевал салат.

– Вот и Марина так говорит.

– Марина? – оживился Кузя. Кажется, у него даже кончики ушей задрожали от любопытства.

Но брат нахмурился.

– Что это за салат? Гадость какая-то.

– Ешь-ешь, полезно. Потенцию повышает. Так что Марина?..

– Чего повышает?! – Тимка в сердцах отшвырнул вилку. – Сам жуй. Все, пошел философию учить.

Кузя дождался, когда брат выйдет из кухни, а потом вывалил салат в мусорное ведро.

– Знаю, что гадость, – пробурчал он. – Ну не удался салатик. Надо же, какие мы нежные…

Глава 16

На развалины мои пала ночь. Она всегда не просто приходила или наступала, а падала отвесно, как нож гильотины. Может, причиной тому была высокая стена четвертого корпуса, за которую уходило солнце, или дальний лес на высоком берегу Волги, в который оно потом проваливалось. Сегодня было новолуние, и звезды горели в чернильном небе, как фонари. Будто моль проела крупные дыры в синем шерстяном полушалке.

За стеной чуть шелестели листьями березы, словно вздыхали, вздымая высокие плечи. Шептали во сне ивы, касаясь ветвями дремлющих трав. И только сосна бдительно топорщила иглы, озираясь свысока, не налетит ли откуда непогода. Но все было тихо.

Я совсем было заснул, когда почуял незваного гостя. Сначала почуял, а не услышал, хоть и горжусь отменным слухом, но запах этого человека пришел первым. Потом уже зашипел потревоженный песок и заворчал разбуженный гравий. Он приближался, дух кислого немытого тела, старого перегара и разлагающейся плоти, стократ усиленный запах обычной человечины, пота, смрадного дыхания, мочи и грязи, невыносимый для любого дикого зверя и миллионы лет назад служивший защитой человеку от нападений хищников. Только вконец изголодавшееся животное пренебрежет таким духом и своим достоинством. Уж лучше питаться падалью, чем жрать это.

Я стал, пятясь, отступать к дальней стене и был уже около оконного проема, когда бомж ввалился в облюбованный мною зал. Ввалился, бросил на земляной пол свой замызганный рваный мешок и пристроился мочиться прямо возле своей ноши. А потом, не долго думая, рухнул тут же спать. Я одним прыжком перемахнул низкий край окна и отправился в самые дальние строения искать себе место для ночлега.

На утро я проснулся позже обычного, солнце уже поднялось и сушило росу на травах. Напился из ручья и пошел проверить, убрался ли уже незваный гость. Конечно, там, где он ночевал, нескоро можно будет жить снова, в этом году вряд ли, такие запахи держатся долго, а даже если и выветрятся, неприятные воспоминания у меня все равно останутся.

Я долго выжидал подходящий момент, чтобы пересечь асфальтовую дорожку, и дождался, пока из-за поворота появился мужчина, правда, не молодой, но еще довольно крепкий. Я проскочил прямо у него под ногами и со спокойной душой двинулся к корпусу, оскверненному бомжом.

Это будет уже четвертое место в моих владениях, в котором я долго не смогу бывать. В трех побывала смерть. Она унесла жизни старого сторожа и девушки, и пусть даже не успела забрать с собой старуху, достаточно и того, что побродила у сгоревшего автобуса. В зал, где сегодня ночевал бомж, смерть не приходила. Или… Постойте-ка, у входа в тот самый корпус я только что видел убийцу, того самого пожилого, но крепкого мужчину, который шел по дорожке. Все опять получилось! Нет-нет, мне не показалось, все точно, это он! Его согнутая фигура мелькнула и скрылась в дверном проеме.

Я, даже не таясь, кинулся ко входу и увидел его в спину. Убийца двигался, как зверь, пригнувшись и принюхиваясь, выискивая жертву. Странно, но он, похоже, безошибочно шел с дорожки через всю стройку именно к этому единственному месту, где был человек.

Он остановился, склонившись над смердящим изгоем, и стал шарить в своем кармане. Бомж то ли услышал его, то ли почуял близкую смерть. Я был далеко и не видел выражения его лица, когда он увидел прямо над собой убийцу, но крик, взлетевший и заметавшийся под потолком, ударяясь о стены, был наполнен настоящим живым и животным ужасом.

Секунда – и все будет кончено… Но не успел убийца схватить свою жертву, как получил удар ногами в живот. Бомж извернулся, как червяк, и, не переставая орать, сбиваясь на визг, подскочил и на четвереньках рванулся к выходу. Убийца уже поднялся и в пару прыжков перекрыл жертве дорогу. Глупо, надо было набросить удавку сзади. Или у него не оказалось с собой ничего подходящего? И к чему стремиться обязательно видеть лицо? Что там видеть-то в этом лице? Бомж уже справился с первым страхом, зарычал и швырнул свой вонючий мешок в лицо нападавшему. Убийца от неожиданности отпрянул, оступился и упал навзничь. Все вмиг изменилось: теперь уже бомж навис над ним, скаля гнилые зубы. Я был уверен, что сейчас он кинется на обидчика и прикончит его. Хотя бы ради одежды, ради денег, которые, наверняка, лежат в кармане рубашки или брюк. Но бомж только торжествующе взвизгнул, подхватил свой мешок и бегом бросился прочь, чуть было не раздавив меня у входа.

Несостоявшийся убийца с трудом поднялся с земли, потряс головой и потер ушибленный затылок. В глазах его уже не было ни сумасшедшей ненависти, ни одержимости, но я на всякий случай поспешил убраться с дороги.

Виктор Николаевич Садовский никогда не приходил на работу так рано, как сегодня. Обычно его привозил водитель уже после девяти, в тот самый час, когда бодрые «Волги» доставляют в конторы и учреждения всех бюджетных руководителей. Руководители коммерческие на своих иномарках в свои офисы приезжают гораздо раньше, потому что это стимулирует подчиненных, а время, проводимое их подчиненными на работе – это и их, руководителей, деньги.

От того, когда в университет приходят сотрудники, количество денег в кармане ректора не зависит. Их появление на рабочем месте контролирует бездушное расписание, а толпа слоняющихся по коридорам неприкаянных студентов тут же с головой выдаст отсутствие конкретного преподавателя.

Сегодня Виктор Николаевич на работу приехал сам и был уверен, что никого, кроме вахтера, в половине восьмого утра в корпусе не застанет. Занятия и в учебный-то год начинаются в половине девятого, а сейчас уж сессия на исходе. Можно будет посидеть, подумать, побродить без лишних глаз по зданию, кое-что посмотреть.

Не тут-то было! Корпус не то чтобы кишел сотрудниками, но жил уже довольно бурной жизнью. Первым делом прямо в фойе ректор столкнулся с преподавательницей кафедры психологии Ольгой Николаевной. Фамилию ее он не помнил, а, может, и вовсе не знал. Ольга Николаевна в застиранном черном халате размашисто мыла плиточный пол. Садовский так растерялся, что замер у входа, недоуменно глядя на женщину. У нее ведь вроде бы ученая степень имеется. И вдруг – здесь, со шваброй… Ольга Николаевна его нерешительность истолковала по-своему, приветливо улыбнулась, отжала тряпку и послала ее прямо под ноги Садовскому.

– Вытирайте.

– Что? – не понял он.

– Так ноги, ноги вытирайте!

Он старательно потоптался по тряпке и пошел наверх. На втором этаже гоняла воду по линолеуму совсем молоденькая девушка.

– Здрасьте, Виктор Николаевич! – радостно выдала она.

Он рассеянно ответил. Он мог поклясться, что эта девушка – аспирантка Рицмана. Или он ошибается? Да нет, вроде, не ошибается.

Странно. Надо спросить Давыдова, куда подевались самые обычные уборщицы и почему полы моют преподаватели и аспиранты.

Наверное, и вправду пора уходить, подумал Садовский, отпирая дверь своей приемной. В те времена, когда он еще не был ректором или когда только-только занял этот пост, он знал в университете всех, да и во внутренней его жизни разбирался гораздо лучше, чем теперь. Он немного постоял в приемной, задумчиво глядя на дверь собственного кабинета. А что, если он действительно уйдет? Не совсем, конечно, а из ректоров. Возьмет да и снимет свою кандидатуру перед самыми выборами. Дескать, дорогу молодым. Или нет, лучше все-таки по состоянию здоровья. Какая, к черту, разница. Все равно никто не поверит ни в первое, ни во второе. Все равно ясно, как день, что он просто-напросто струсил. Ну и пусть. Уйдет, как в свое время Морозов, на кафедру и будет доживать там свой преподавательский век. А с ним поступят так же, как он с Морозовым, вышвырнут в два счета, не посмотрят ни на былые заслуги, ни на возраст, ни на опыт.

Из самого нижнего ящика стола вытащил ректор синюю папочку, открыл, полистал. Записи Рокотовой. Вот листок с планом организации работ по охране окружающей среды. Помнится, он улыбнулся тогда, взглянув на заголовок, и выкинул из головы. А ведь с тех пор университет уже трижды штрафовали экологические службы. Вот ведь, написано у Рокотовой про все эти лимиты и сбросы, и про питьевую воду, и про производственные помещения арендаторов. И что он вовремя не почитал? А вот на этот лист он, помнится, и смотреть не стал: предложение по передаче недостроенных объектов с баланса университета городу. Как же, хотелось корпуса отгрохать, планов было громадье, а теперь завяз с этим недостроем, ни толку, ни проку, одни проблемы. А ведь она-то предлагала меняться, городу – недострой, а университету новое здание в хорошем месте, а не здесь, у черта на куличках. И муниципалитет, помнится, был заинтересован, даже звонили оттуда, но Садовский возмутился и отказался. Эх, знать бы… Техника безопасности и охрана труда. Господи, смех и грех, ну что может случиться с сотрудниками университета, в чем их инструктировать и от чего охранять? Но вот сгорел же сторож, вот свалилась же библиотекарша со стремянки, рухнул водитель в гараже в яму… За всех взгрели его, Садовского, ректора, не обеспечившего, не предусмотревшего, не прикрывшегося вовремя инструкциями и подписями.

Он продолжал перебирать и перелистывать ее записи и, наконец, наткнулся на нечто неожиданное. Это был план подготовки к перевыборам. Конечно, он тогда не обратил на этот лист внимания, выборы ведь только-только прошли, зачем же было готовиться к новым? Но вот сейчас… Виктор Николаевич читал и понимал, что сейчас уже поздно. Поздно пить боржоми, когда почки отвалились. Проводить конференции и примазываться к чужим публикациям, раз уж нет своих, продвигать к защите тех, кого он наоборот топил, давать возможность преподавателям подработать легально, чтоб не брали взятки, увольнять Давыдова и загружать Зайцева, чтоб ушел сам, – все это уже поздно делать, когда до выборов рукой подать.

Неужели придется уходить? Что же делать? Ну что делать? Господи, ну пошли же ты мне какой-нибудь знак…

Дверь бесшумно отворилась. На пороге появилась величественная фигура профессора Жукова. Он церемонно поклонился, не дожидаясь приглашения, прошел в кабинет и уселся в низкое кресло в углу. На соседнее указал Садовскому. Тот даже задохнулся от возмущения, и брови его поползли вверх.

– Что вы себе позволяете, Павел Федорович?

– Идите садитесь, Виктор Николаевич, – сказал Жуков и даже похлопал по креслу, будто собаку подзывал. – Есть разговор в ваших же интересах, не для лишних ушей.

Садовский скрипнул зубами, вспомнил о грядущих выборах. Жукова он видел на своей стороне, не стоит его теперь отталкивать, можно и потом ему эту выходку припомнить. Он поднялся и нарочито медленно двинулся к креслу, к указанному креслу.

– Ну?

– Что-то рановато вы сегодня на работу приехали, Виктор Николаевич. С чего бы? – тихо и вкрадчиво спросил Жуков.

А какое ваше собачье дело, хотелось спросить Садовскому, но он просто промолчал.

– Я вот тоже сегодня раненько, – продолжал Жуков. – Люблю, знаете ли, пройтись поутру, пока не жарко. Пока маньяки спят. Вы, Виктор Николаевич, как думаете, утром ведь не так опасно?

– Оставьте, Павел Федорович, – раздраженно скрипнул зубами ректор. – Вы же видите, он нападает на женщин, нам с вами вряд ли грозит опасность. Да и поймают его скоро, стройка охраняется…

– Да неужели? И кем же, позвольте спросить? – Жуков аккуратно, как хрустальную, положил ногу на ногу и руки сложил на колене. – Я вот был сегодня у стройки, мимо шел. Нигде никого не видно. Хотя нет, кое-кого видел, только вряд ли это тот, о ком вы говорите, не похож он на сторожа.

– Кого же вы видели?

– Кого? Да вот Сомова Юрия Ивановича. А? Каково?

Что – каково? И кто такой этот Сомов? Садовский хотел задать эти вопросы, но не задал, вспомнил: Сомов – тот самый преподаватель, который последним видел Галину Петровну в тот день, когда на нее напали. Неужели он хочет сказать…

– Я вот что хочу сказать, – прервал его мысли Жуков, – скоро выборы. Ну я-то, разумеется, на вашей стороне, но ведь оппозиция сильна, ой как сильна! И даже вот не далее, как вчера, после ученого совета состоялся совет альтернативный.

– Да знаю я и про оппозицию, и про эти их тайные вечери, – отмахнулся Садовский, а ведь не знал, не знал, что и вчера они собирались. – Я их не опасаюсь.

– Да? И напрасно. Вы знаете, о чем ведутся там разговоры?

– Догадываюсь. Что еще делать оппозиции перед выборами, как не перемывать мне кости, – невесело усмехнулся ректор. – Это неотъемлемая составляющая моей должности, тут уж ничего не поделаешь.

– Виктор Николаевич, – Жуков накрыл руку Садовского своей холодной ладонью, – вы ничего не знаете. Против вас затеяли не просто игру с перемыванием костей, вас хотят совсем убрать с дороги, совершенно. Собственно, все эти убийства и маньяки придуманы только для того, чтобы убрать с дороги вас.

Садовский положительно устал от этих пустопорожних разговоров и мечтал избавиться от Жукова.

– Если они надеются, что меня из-за этих убийств посадят, то…

– Нет же, вас просто убьет этот самый маньяк.

Глава 17

Сегодня Кузе Ярочкину казалось, что детдом превратился в дурдом. В воздухе летало все, что можно было кинуть: зубные щетки, кроссовки, сумки пустые и уже набитые вещами, книжки, футболки, полотенца и, казалось, сами дети. Десятки ножек и ног топали в тапках, туфлях и ботинках по лестничным пролетам, коридорам, квартирам и классам. Даже в столовой, куда Кузя пришел снимать пробу с обеда, вокруг столов валялись тапки, тряпки, шапки и прочая дребедень.

Детский дом переезжал на два месяца в летний лагерь. Уже завтра в доме останутся только дошколята и те, кого в лагерь по состоянию здоровья не пустили врачи. Тамара Михайловна всю неделю едва не крестилась в ожидании этого чудного дня.

– Митька! Митя! Вы Митьку Гуцуева не видели? Митя, где тебя носит!? Митя-а!

Лариса Чумикова бегала по этажам и заглядывала во все двери без разбору, даже в девчоночий туалет и кабинет директора в поисках мальчишки.

– Кузя, ты это горе луковое не видел?

– Нет, сегодня вообще не встречал. И как вы с ним справляетесь-то, с этим горем?

– Да ну, – махнула рукой Лариса, – мое же! Митя!

Она побежала дальше. А Кузя задумался. Мое же…

Люди в детском доме работали не простые. Не то чтобы увлеченные и самоотверженные, нет, нормальные люди, просто они очень любили детей. Те, кто не любили, здесь, наверное, не задерживались. Ведь это совсем не главное, хоть и не простое дело – вытереть в каждой группе пятнадцать носов, заплести пять косичек, завязать шесть бантиков, проверить гору уроков, уследить, куда побежали пятнадцать пар ног… Главное – вырастить, взрастить и воспитать пятнадцать душ. Пятнадцать человечков каждый воспитатель должен сделать настоящими людьми, уверенными в себе и хоть немного счастливыми.

Кузя Ярочкин видел, как Лариса Чумикова читала своей группе книгу про Гарри Поттера. Все долго устраивались в игровой комнате прямо на ковре, и ребята толкались и пихались, стараясь занять местечко поближе к воспитательнице. Так котята льнут под теплый бок к матери. Самые удачливые и настырные тесно прижимались к ней, укладывали головы ей на колени, цеплялись за руки, за шею и отодвигали друг друга, споря:

– Это моя мама!

– Нет, моя, моя!

Никому из них она не была настоящей матерью, но про всех говорила: мои детки. И, как порою мать больше всего любит самое неудалое чадо, так и Лариса больше всего любила Митьку Гуцуева. Кузя не мог понять почему. Митька показался ему злобным, лживым и невозможным мальчишкой. Кузя отчего-то даже побаивался его угрожающего взгляда и старался лишний раз с Митькой не встречаться.

От всеобщей суеты и сутолоки сборов он решил спрятаться в медицинском кабинете, завернул за угол коридора и тут же налетел именно на Гуцуева. Кузя даже вскрикнул от неожиданности, а мальчишка глянул, как холодной водой окатил. Ни словом не удостоил, прошел мимо, задел плечом, да так, что Ярочкин чуть к стене не отлетел.

– Эй, ты! – начал было Кузя.

Митька остановился, не оборачиваясь, лишь чуть повернул голову. В его напряженной позе читалась такая нешуточная угроза, что Кузя испугался.

– Тебя Лариса Ивановна с собаками ищет. Шел бы в лагерь собираться, как все.

– А ты не больно надейся, что меня в лагерь законопатят, – процедил Гуцуев. – Вот разъедутся все, тогда мы с тобой и побазарим.

– Не о чем мне с тобой базарить, – рассердился Ярочкин.

Что это за наглость, в конце-то концов! Вот сейчас… Но Митька уже исчез за углом. Кузя выглянул в длинный коридор. Никого не было. Он плюнул и пошел в кабинет.

В шкафу с лекарствами не было стекла. Оно стояло, прислоненное к металлической боковой стенке, а навесной замок был цел. Кузя ошарашено разглядывал дверцу и никак не мог понять, каким образом здоровенное стекло, закрепленное изнутри, вдруг оказалось снаружи. И зачем тогда замок, если его можно вот так просто выставить? И кто это сделал? И как?!

Кто… Ясно кто, Митька Гуцуев. Здесь он и был, когда его разыскивала воспитательница, отсюда и шел, когда столкнулся с Кузей. Но как мальчишка попал в кабинет? Ярочкин открывал дверь ключом, он точно это помнил и, конечно, заметил бы, если бы она была не заперта. Значит, у него тоже есть ключ.

Кузя, стараясь ничего не трогать, стал осматривать полки: что-то наверняка пропало, не из баловства же залез сюда Митька. А зачем? Может быть, именно из баловства, чтобы стащить что-нибудь и подвести его, Кузю Ярочкина, под монастырь. А если все гораздо серьезнее? Если Гуцуев решил отравиться или кого-нибудь отравить этими таблетками?.. Парень стал судорожно пересчитывать упаковки и сверяться по журналу учета. На нижней полке не оказалось на месте двух полных и одной начатой упаковок противоаллергического «Кларитина». Кузя про себя усмехнулся: «Клофелин» что ли искал да перепутал? Но тот препарат, который пропал из шкафа, тоже не безобидный да еще в таком количестве. Кузя заметался по кабинету. Тамары Михайловны сегодня нет, директриса с него голову снимет. И что, что, что делать!?

Он бросился к телефону.

– Тимка! Это я! Да наплевать мне, что занят! У меня тут беда!

Тимур приехал через сорок минут. Кузя давно уже торчал на лавочке под сиренью у главного входа и от волнения едва не сгрыз ногти по самые локти.

– Давай зови этого придурка, – велел Тимур, выслушав брата и осмотрев шкаф.

Ничего удивительного и поразительного в том, что пацан так ловко выставил стекло, Каримов не увидел, разве что удивился его недюжинной силе. Стекло было толстое и очень тяжелое. В дверцу оно вставлялось сверху и при желании вытаскивалось по направляющим. Но как удалось подростку поднять это стекло в одиночку на высоту полутора метров и не разбить – было для Тимура загадкой.

– Сейчас придет, – неуверенно сообщил, вернувшись, Кузя.

– Так что ж ты его за шкирку не приволок?

– Знаешь, я его терпеть не могу и боюсь, – сознался брат. – Такой противный, зараза, вредный… Его даже недавно подозревали в убийстве, вернее, в покушении. По-моему, так у него не заржавеет, грохнет и не поморщится.

Дверь отворилась, показался Митька. Он остановился по ту сторону порога, склонив голову и засунув руки в карманы спортивных штанов, и презрительно разглядывал Тимура и Кузю.

– Заходи, – приказал ему Каримов.

– Чего надо?

– Заходи, не бойся.

– Я тебя не боюсь. Сам гляди не перепугайся.

Он все-таки вошел в кабинет. Тимур тут же запер изнутри дверь и положил ключ себе в карман.

Митька ухмыльнулся и, не дожидаясь приглашения, уселся на кушетку. Левую руку снова засунул в карман.

– У тебя в левом кармане ключ от этого кабинета? – спокойно спросил его Каримов.

Митька чуть заметно дернул бровью: удивился. Ключ явно именно там, отметил про себя Кузя.

– Нет у меня никакого ключа.

– Стекло-то один вытаскивал или помог кто? – продолжал Тимур. – Тяжелое ведь.

Теперь уже обе брови Гуцуева поползли вверх.

– Да ты так не удивляйся. На стекле отпечатки твоих пальцев. Я из милиции, сейчас приедет оперативная группа, мы ей тебя и сдадим. Хочешь?

Митька молчал.

– Ну, зачем тебе таблетки? – не выдержал Кузя. – Верни их мне, я положу в шкаф, и разойдемся по-хорошему. Все равно тебе от них никакого толка, они такие, знаешь, безвредные, наркотиков из них не сделаешь… Неужели тебе хочется вместо лагеря в милицию?

– Ничего вы не докажете, – покачал головой Митька. – Нет там на стекле никаких моих отпечатков. Даже, если б я его вытаскивал, голыми бы руками не стал, надел бы чего-нибудь. Вон, у вас там перчатки резиновые валяются.

Кузя посмотрел на тумбочку, куда указывал Гуцуев. Действительно, коробка с перчатками.

– Ничего, – обнадежил Каримов, – специалисты разберутся, в перчатках ты работал или нет. У тебя, кажется, и так с милицией проблемы. А тут дело серьезное: кража со взломом. Упекут как миленького.

Тимур вытащил мобильник и стал набирать номер. Митька ерзал на кушетке, но не сдавался.

– Тим, погоди, – попросил Кузя. – Дай мне с ним один на один поговорить.

Тимур пожал плечами, отпер дверь и вышел из кабинета. Митька метнулся было следом, но услышал, как ключ повернулся в замке, и снова уселся на свое место. Кузя Ярочкин подсел рядом.

– Слышь, Мить, я ведь знаю, что именно ты взял таблетки.

– Не я.

– Ты. Только ты смотри, захочешь потравить кого-нибудь – можешь и в тюрьму сесть.

– Ты же сказал, что таблетки безвредные, – хмыкнул мальчишка.

– Нет, не безвредные. Очень даже не безвредные. Если ты ими отравишь кого-нибудь, я же буду знать, что именно ты их украл, буду свидетелем, даже если меня тоже накажут. А если ты меня подставить решил, то тебе это не удастся. Я сейчас пойду в аптеку и куплю такие же упаковки, положу их в шкаф и стекло на место вставлю.

– А может, я эти таблетки сам сожру, – выдал Митька.

– Сам-то зачем? – удивился Кузя. – Жить что ли надоело?

– В лагерь ехать не хочу. Я ж не дурак, много не буду, почитаю, что там на бумажке написано, и съем столько, чтоб мне плохо стало, вот меня и не возьмут.

– Нет, Митя, ты дурак, – вздохнул Кузя. – В лагере же хорошо: речка, лес, игры всякие, походы. Здорово.

– Ты там был?

– Ну… Нет.

– Чего тогда говоришь? Там еще поганее, чем здесь!

– А разве тебе здесь плохо?

Митька повернул голову и сердито посмотрел на Кузю, проверяя, не шутит ли тот.

– А ты думаешь, блин, тут клево?! Прям счастья полные штаны! Сам-то, поди, у мамки с папкой живешь, а?

– У меня недавно умерла мать, – спокойно ответил Кузя. – Умерла недавно, только давным-давно она меня бросила. Я у приемной матери живу. Тимур вот мой названный брат, это его родная мама, а я сирота.

Они помолчали. Краем глаза Кузя видел, как из левого кармана Митька пару раз вытаскивал мятую сигаретную пачку. Вытаскивал и запихивал обратно.

– Мить, хочешь, я тебе помогу в лагерь не поехать, – неожиданно для себя самого предложил Ярочкин. – Хотя бы пока. Поживешь без этого лагеря тут недельку-другую. Хочешь?

– Хочу, – буркнул Митька. – А как?

– Сейчас ляжешь в изолятор, я скажу, что у тебя температура поднялась. Тамары Михайловны сегодня нет, я за нее. А после температуры тебя неделю точно на карантине продержат и в лагерь не пустят. Идет?

– Идет! – обрадовался мальчишка. – Ща, я тебе стекло назад запихаю.

Он подставил табурет, встал на него и схватил огромное стекло, которое Кузя даже передвинуть в одиночку не смог. Ярочкин зажмурился, когда Митька махом поднял стекло вверх на вытянутых руках, но ожидаемого звона не услышал, только тихий дребезг. Он приоткрыл один глаз: стекло красовалось на своем законном месте.

Кузя постучал в дверь, и Тимур открыл ее.

– Мить, ты бы ключ-то вернул, – попросил Ярочкин.

– Какой ключ?

– Ну тот, которым ты этот кабинет открывал.

– Я не ключом, я булавкой, – махнул рукой Митька и выскочил за дверь.

– Булавкой? – пробормотал Тимур Каримов, недоверчиво осматривая личину замка.

Через десять минут все три упаковки «Кларитина», две полные и одна начатая, лежали в шкафу, а Митька Гуцуев – в изоляторе.

Тимка снова уехал на свою милицейскую практику, а Кузю все не покидала тревожная мысль: очень уж быстро Митька сдался и переменил к нему свое отношение. Что-то тут не так…

Глава 18

Маше Рокотовой все-таки пришлось принимать отдел. Она сопротивлялась этому почти с самого первого дня своей работы в еженедельнике «Бизнес-Ярославль», но все – от главного редактора до фотографов и корректоров – понимали, что отделом экономики и финансов управляет именно она. Правда, последний год, после автомобильной аварии, Маша плохо себя чувствовала и подумывала совсем оставить журналистскую работу, да все не решалась. Но теперь формальный начальник ушел на городское телевидение, и все взоры опять обратились к ней. Главный нажал на Рокотову, как он один умел и мог себе позволить из-за многолетней и многотрудной дружбы. Она согласилась.

Маша терпеть не могла за кого-то, кроме себя, отвечать. Достаточно уже того, что она отвечает за своих детей, да и те, слава Богу, выросли. Только-только она вздохнула свободно, снова ощутила себя почти молодой и беззаботной, как опять обрушивается на нее ненавистная начальственная должность. Это только кажется, что руководить приятно и просто. Может быть, кому-то, кому нравится сам процесс, власть и доставляет удовольствие, а для человека, старающегося заботиться не только о собственных амбициях, но и об успехе дела и благе подчиненных, это тяжелый и обременительный крест.

Тьфу, пять минут в новом кресле, а в голову уже лезут дурацкие и пафосные мысли, подумала Рокотова и развязала первую папку. Ее удивляла и умиляла организация труда бывшего начальника: он все писал на бумажках и огрызках бумажек от руки, клеил эти кусочки, ставил стрелочки, звездочки, ссылочки… Компьютера в его кабинете не было вовсе. Бумажки и огрызки отдавались в печать машинистке, но потом возвращались в кабинет начальника и оседали в многочисленных папках и папочках. Весь этот огромный архив, бесполезный и Маше не нужный, приняла она под подпись и выбросить, разумеется, не могла. Теперь предстояло рассовать его по стенным шкафам, освободить рабочий стол и перетащить в кабинет свой компьютер. Хотелось бы, конечно, на всякий случай составить подобие картотеки папок и папочек, но для этого нужно их все просмотреть… Когда-нибудь потом, когда будет свободное время. А оно теперь вряд ли будет.

В дверь постучали. Маша обреченно вздохнула: сегодня сотрудники редакции шли с поздравлениями просто вереницей, даже те, кто нисколько не был рад ее назначению. Она благодарила, от улыбок уже сводило скулы, а уши почему-то горели, словно за дверью нового кабинета ее кто-то ругал на чем свет стоит. Она даже догадывалась кто.

– Входите! – крикнула она нерешительному посетителю.

На своих не похоже, в журналистской среде не принято скрестись и ждать за дверью. Стук повторился.

– Да входите же! – рассердилась Рокотова и тут же обомлела: в кабинет бочком протиснулся ректор университета перспективных технологий Виктор Николаевич Садовский.

Они были знакомы очень давно, но он ни разу не снизошел до того, чтобы прийти к ней. Если Маша Рокотова была ему нужна, он просил ее приехать, почти вызывал, иногда присылал за ней машину. Сегодня он явился сам. Что же, интересно, должно было случиться, чтобы Виктор Николаевич позабыл про свой статус, ранг, степени и звания и приехал?

Звания, степени, ранги и статусы… Рокотовой всегда было забавно, а иногда и грустно смотреть на таких их обладателей, как Садовский.

Кандидатскую диссертацию написал ему приятель, отчаянно нуждавшийся в деньгах. Виктор делал преподавательскую карьеру, а приятелю продолжал платить за то, что тот регулярно включал его соавтором в свои статьи, а потом – в учебники и пособия, готовил материалы для лекций, вычитывал и выправлял работы дипломников и аспирантов. К тому моменту, когда приятель отбыл на постоянное место жительства и работы в Нидерланды, Виктор Садовский защитил уже и докторскую диссертацию. Как и в кандидатской, там не было ни строчки, написанной автором собственноручно. Все кругом об этом знали и уже устали обсуждать. Просто приняли как доказательство хороших организаторских способностей Садовского, да и избрали его ректором. Но Рокотовой давно было понятно: не было у Виктора Николаевича даже этого таланта, единственное, на что он был способен – это положить в свой карман деньги, которые сами собой плывут в руки. Человек он, правда, был не плохой, добрый, отзывчивый человек, но университет все-таки жаль, такую махину развалил…

– Виктор Николаевич? Добрый день. Какими судьбами?

Он вздохнул, даже плечи тяжело поднялись и опустились. Сел напротив.

– Маша, мне, кажется, не к кому и пойти больше, вот разве что к тебе, – не здороваясь, проговорил он и совсем сгорбился на стуле, весь поник. Совсем старик.

– Что случилось? – мягко спросила она, ей стало остро жаль Садовского. – Вы переживаете из-за нападений на стройке? Это, конечно, ужасно…

– Нет, – махнул рукой ректор, – меня мало волнуют сами по себе эти нападения. То есть, волнуют, конечно, но я о другом.

Рокотова поняла: не просто мало волнуют, а не трогают вовсе, плевать он хотел на тех несчастных женщин. Конечно, его заботит нечто более значимое, наверняка, закачавшееся под ним ректорское кресло.

– Меня следователь вызывал, и прокуратура еще разбирается, но им не к чему придраться, тут я спокоен.

Он помолчал, глядя на свои большие руки в старческих пятнах и набухших венах, и вдруг сказал:

– Я разрушил себя.

– Что?

– Я разрушил себя сам, Маша. Я ничто. Развалина. Недострой.

Он горько усмехнулся. Маше очень хотелось с ним согласиться, да, удивительно точное сравнение, но она промолчала. Он все сказал сам.

– Знаешь, у меня были неплохие задатки, большие планы, я мечтал даже совершить переворот в науке, но ничего не сделал. Я превратил ректорство в самоцель и так стремился закрепиться и удержаться в этой должности, что забыл – зачем. Я строил себе стартовую площадку для карьерного и научного взлета, но лететь-то не могу, задница тяжеловата. Само строительство отняло у меня столько времени, что ни на что другое сил просто не осталось. Понимаешь, я не успеваю даже искать себе соратников и единомышленников. А впереди выборы, я ж не сам себя буду выбирать. Впрочем, как на духу, я и сам бы себя не выбрал.

– Подождите, Виктор Николаевич, – не выдержала Маша. – Зачем искать соратников и союзников? Их не ищут. Они обычно появляются в процессе совместной деятельности. Пять лет вы работаете и делаете людям хорошо, а они вас за это переизбирают на новый срок. Разве не так?

Садовский покачал головой.

– Нет, не так. Ты ничего не понимаешь в избирательных технологиях.

– Ага, а Борис Борисович Давыдов понимает! Это ведь он руководит вашей предвыборной кампанией?

Рокотова злилась на себя за то, что не могла прекратить этот бессмысленный разговор. Как она могла снова забыть, что Садовский просто очень много пьет. Он и сейчас вряд ли трезв. Отсюда – и депрессия, и упадок сил, и нежелание бороться.

– Помоги мне, Маша, – попросил Садовский. – Помоги. Я не знаю, что буду делать, если меня не изберут. В этой должности вся моя жизнь. Это мои стены, все, чем я держусь. Если они рухнут, за ними ничего не останется.

– Чем я могу теперь вам помочь? – вздохнула Рокотова.

Было решительно поздно что-либо предпринимать: выборы на носу, а она совершенно не знает ситуации в университете. Да и ребята-специалисты, которые могли бы помочь разработать стратегию избирательной кампании, даже пытаться не станут что-то сделать в такие сжатые сроки.

– Маш, ну хоть что-нибудь…

– Ну, хорошо, – кивнула она обреченно. – Сделаем статью в нашем еженедельнике, подумайте, какие мы туда можем вынести перспективные направления развития университета, планы закупок мебели, какого-нибудь оборудования, ремонтов, реконструкций. Только, пожалуйста, без научной фантастики, что-нибудь реальное и выполнимое. Сейчас я позвоню своей знакомой в «Городские новости», она еще интервью у вас возьмет, будете говорить об итогах года, о расширении аспирантуры. Ваши аспиранты по-прежнему защищают диссертации в Демидовском университете?

– Да, у нас своего совета нет.

– Скажете, что диссертационный совет создается. Я организую визит вице-губернатора, подготовьтесь. Найдите, что показать, хотя бы переоснащенную столовую. И самое главное – недострой. К вам приедет мой бывший муж, Ильдар Каримов. Он как раз разворачивает у себя в компании большой научный центр. Ваша задача – представить Каримова сотрудникам университета как возможного инвестора. Обсудите с ним перспективы совместных действий, допустим, он доводит до ума ваши развалины, забирает себе часть, а университету отдает готовые корпуса под новый факультет и спортзал.

– А он, действительно, купит наш недострой? – оживился Садовский.

– Вряд ли, – Маша была уверена, что не купит. – Вы постарайтесь, чтобы на встрече с Каримовым присутствовал ваш главный соперник, Зайцев. А потом намекните самым болтливым, что с инвестором у вас все держится на личных связях. А Зайцеву подкиньте мысль, что Каримов заинтересовался им самим. Он ведь юрист?

– Кто?

– Зайцев.

– Он доктор юридических наук.

– Ну вот. Зароните мысль, что будущий инвестор хочет переманить Зайцева в свою компанию.

– Маша! – возмутился Садовский. – Да как же я это ему скажу?

– Так вы не сами скажете, – ее поражала его наивность. Господи, что она вообще делает? Зачем? – Намекните доверительно кому-нибудь из не самых близких его сторонников. И соберите друзей своих по работе у себя дома. Придумайте какие-нибудь именины жены.

– Каких друзей?

– У вас что, совсем никого не осталось?

– Ну… Кое-кто, конечно, есть.

– Вот их и соберите.

Он немного приободрился, поерзал на стуле, озабоченно почесал в затылке.

– Знаешь, у меня все-таки такое чувство, что все будет шито белыми нитками. Тебе не кажется?

– Кажется, – согласилась Рокотова. – Но другого варианта я вам все равно предложить не могу. Или уж приходите к нам в еженедельник консультантом по экономике.

– Нет уж, – засмеялся Садовский. – Без боя я не сдамся!

Какой, к черту, бой, подумала Маша. Естественный отбор, слабые должны уйти, а не держаться за свое место из последних сил: и смешно, и для дела вредно.

– Да, – вспомнила она вдруг. – И на стройке посадите сторожа. Хотя бы временно. Заключите договор с вневедомственной охраной. Я знаю, денег нет, но вы изыщите, там не слишком много берут.

– Может, своего человека, – предложил ректор.

– Нет. Сейчас не тот момент. На вашем недострое – уже два нападения. Я не хочу говорить, что там орудует маньяк, но дважды – это уже маленькая, но система.

– А знаешь, Маша, мне вот тут вообще сказали, что эти убийства затеял Зайцев, – брякнул Садовский.

– Зайцев? Зачем? И как?

– Кажется, он хочет, чтобы я стал одной из жертв или что-то в этом роде.

Ректор махнул рукой, словно и не придавал этому никакого значения, но Маше стало понятно: это главное, ради чего он пришел. Пришел поделиться своими страхами, чтобы она разубедила его, разуверила. Но откуда взялись эти бредовые идеи? Паранойя? Или есть какие-то основания?

– Кто вам сказал, что Зайцев причастен к нападениям на стройке?

– Да ну…

– Кто? Если мы собираемся с вами дружить против Зайцева, я должна все знать об этих подозрениях.

– Да это не мои подозрения. Мне в лоб сказал про нападения Жуков, завкафедрой философии. Он из тех людей, кому я даже не склонен доверять. И говорил он такие откровенные глупости, якобы Зайцев и его сподвижники сами, открыто заявили о своей причастности к нападениям. Жуков даже назвал мне имя убийцы.

У Маши вспотел затылок. Имя убийцы?! А вдруг Садовский назвал это имя следователю? И теперь милиция будет трепать нервы и честное имя еще какого-нибудь несчастного, так же, как мучили Митьку Гуцуева. Ведь понятно же, что все эти догадки – чистой воды бред.

– Виктор Николаевич, вы должны скептически относиться к таким заявлениям. Этот Жуков мог над вами просто подшутить, понимаете?

– Конечно, понимаю. Не мог же Сомов и вправду убить ту девушку, лаборантку, как ее звали, я забыл…

– Ира Корнеева ее звали.

– Вот-вот. И все же, он предлагает мне кое-что полезное. Он будет соглядатаем, моим человеком, шпионом в оппозиции, а я в благодарность сделаю его проректором вместо Зайцева. Как думаешь, стоит?

– Делать его проректором? – ужаснулась Маша. О Жукове она знала только от Тимура и только плохое.

– Нет, не проректором делать, а согласиться, чтоб он шпионил. А уж обмануть его после выборов с назначением труда не составит.

– Не надо, мы, конечно, будем действовать тоже не самыми красивыми способами, но уж до шпионов не опустимся.

– Значит, будем действовать? – обрадовался Садовский.

– Будем, – тяжело вздохнула Рокотова.

Глава 19

Кузя и Тимур приготовили торжественный ужин, они были искренне рады за мать и не понимали ни смущения ее, ни недовольства. Позвонил Ильдар Каримов, поздравлял с назначением на новую должность так горячо и многословно, что Маша насторожилась: чему вдруг радуется Тимкин отец, который в силу своих восточных убеждений считал, что женщина должна в лучшем случае сидеть дома с детьми, в крайнем – работать учительницей младших классов.

Его поздравления Машу не трогали, и это ее радовало. Значит, все уже в прошлом, похоронено и забыто. Она больше не любит бывшего мужа нисколько. Время метаний и тоски по утраченному, выбора и нерешительности позади, и душа болит совсем по другому человеку. Маша даже торопилась закончить разговор с Ильдаром, потому что боялась – вдруг тот, другой, дорогой и нужный, позвонит, а у нее занят телефон. Она поспешно распрощалась с Каримовым, не стала даже договариваться о его визите к Садовскому.

Павел Иловенский не звонил. Маша весь вечер просидела около телефона и несколько раз снимала трубку, проверяла, исправен ли аппарат. Он не звонил.

Мальчишки ходили мимо нее на цыпочках, она слышала, что Тимур своей Марине звонил с мобильного, чтобы не занимать телефон. Из глаз в любую минуту готовы были закапать слезы. Он ведь еще вчера обещал, что позвонит. Еще вчера в полдень, когда она сообщила, что согласилась на должность начальника отдела. Павел был на службе, выслушал ее молча, сказал – перезвоню вечером… Вчерашний вечер прошел. И сегодняшний день. И сегодняшний вечер вот-вот подойдет к концу, да что там, он уже закончился. В половине двенадцатого Иловенский точно уже не позвонит. И надо идти спать, но сил нет оторваться от телефона, отказаться от последней надежды.

К ней подсел Кузя. Потерся подбородком о ее плечо.

– Мам, ты позвони ему сама.

– Кому?

Она хотела сделать вид, что и не ждет ничьего звонка, просто так сидит в углу дивана, отдыхает.

– Ты сама позвони Павлу Андреевичу. Что ты маешься?

– Я не маюсь. И вообще, раз он не звонит, значит, не может. Мало ли, что у него могло случиться. Я просто беспокоюсь…

– Вот и позвони. Ничего у него не случилось. Мы с Тимкой звонили Витьке. Он сказал, что Павел Андреевич в кабинете сидит, закрывшись. Наверное, тоже твоего звонка ждет. Звони давай.

– Не буду.

– Ну и сидите, как две вороны на телеграфном проводе. И чего вы такие гордые на старости лет!

Маше было так грустно, что она даже пропустила мимо ушей Кузину подколку. Парень вздохнул и обнял мать за плечи.

Член Совета Федерации Павел Андреевич Иловенский в кабинете своего загородного дома мерил шагами ковер. Пятнадцать шагов в длину, восемь в ширину, опять пятнадцать в длину, снова восемь… Ковер был большим, и кабинет – просторным, но Павлу казалось, что его заперли в одиночную камеру.

– Я уже для этого слишком стар. Я уже стар. Слишком для этого стар.

Он уже столько раз повторил и про себя и вслух эти слова, что они потеряли смысл, превратились в пустой набор звуков, от которых зубы ломило и голова гудела.

Для чего он стар? Для того, чтобы переживать о глупых выходках капризных женщин? Для того, чтобы позволить вот так бросить его? Или для того, чтобы потерять ту единственную, которую, наконец, сам Бог послал ему? А разве он ее уже потерял? Может быть, все-таки нет.

Ему почему-то все время вспоминалось, как она спит, прижавшись вся к его спине, обхватив рукой его большой живот, как дышит тепло и щекотно в его затылок, как ее ноги прижимаются к его бедрам. Она вся как будто выточена, сделана, создана для него и телом, и душой.

Ведь он уже все придумал еще в прошлом году, когда они отдыхали в Швейцарии, в маленьком шале на берегу озера Грюйер. Им было так хорошо вместе, они так понимали друг друга, были так созвучны, что Павел еще тогда решил: Маша Рокотова – единственная женщина, с которой он будет счастлив. Он решил, что увезет ее к себе в Москву, что она будет жить здесь, в этом доме, и мальчишки, если захотят, будут учиться в столице. Павел уже выяснил, как можно перевести их в московские вузы. Если не захотят, Маша будет ездить к ним в Ярославль так часто, как пожелает, он выделит ей персонального водителя. Он даже Витьке, племяннику, которому был теперь вместо отца, уже сказал, что собирается жениться на Маше. И Витька был рад, он успел подружиться и с Рокотовой, и с ее сыновьями. И матушка вздохнула и сказала: слава Богу, когда познакомилась с Машей, она сразу поняла, что намерения сына в отношении этой женщины – самые серьезные.

После смерти первой жены и сына Иловенский пустился во все тяжкие. Он не успевал запомнить имена женщин, сменявших друг друга в его постели, и не успевал протрезветь от одного застолья до другого. Ему было всего тридцать семь, когда он познакомился с Рокотовой, но она решила тогда, что ему хорошо за пятьдесят. Он очень долго не мог признаться, что любит ее, ему казалось, что Маша для него слишком хороша и недостижима. Ради нее Иловенский изменил всю свою жизнь. По Машиному совету перевез в Москву из Архангельска свою мать и племянника, оставшегося сиротой. Совсем недавно Павел думал, что жизнь обрекла его на одиночество, а теперь у него снова была семья, была уверенность, что вскоре появится жена и еще двое сыновей. Он так думал.

Но Рокотова, очевидно, думала иначе. Вот только что она говорила, что собирается оставить работу, что после травмы, полученной в аварии, у нее часто болит голова, что на жизнь ей хватает доходов от акций компании «Дентал-Систем». Говорила, но сделала по-другому. Позвонила вчера и радостно сообщила, что согласилась возглавить отдел в своем задрипанном еженедельнике! Стоп. Не стоит себе так врать. И еженедельник не задрипанный, и сообщила она не так уж и радостно. С трудом, наверное, но скрывала радость. И что теперь? Насколько он успел ее узнать за два с лишним года, работу в Ярославле она теперь не бросит и, значит, в Москву к нему не переедет.

И зачем нужна ей эта должность? Соскучилась по руководящей работе? Или, в самом деле, не захотела подводить главного редактора и не смогла ему отказать? Если так, то есть надежда, что новая работа действительно временная.

Весь ужас был в том, что у Павла Иловенского времени не было. Он считал, что каждый день, прожитый им без Маши Рокотовой, прожит зря, впустую, напрасно. Ему некогда ждать. Жизнь проходит, а ведь он так хотел, чтобы она родила ему ребенка. А когда они будут ребенка рожать и растить, если сейчас потратят драгоценное время на карьеру?

Когда она вчера позвонила, Павел так расстроился, что не смог разговаривать. Обещал перезвонить вечером. Пытался, но не смог. У него, как у подростка, слезы подступали к горлу, он опять и опять бросал трубку, так и не набрав ее номер. Хоть бы Маша сама позвонила, ему было бы некуда деваться, пришлось бы разговаривать и, кто знает, может, стало бы легче. Но Маша не позвонила ни вчера, ни сегодня. И уже не позвонит, слишком поздно, половина двенадцатого, она уже спит. Конечно, ей просто не до Иловенского. Вся в делах, вся в новой работе. И думать о нем забыла. Что ж, он выдержит характер, ни за что не будет звонить первым.

Павел снял трубку, убедился, что телефон работает, вздохнул и пошел спать. За всю ночь он не смог уснуть ни на минуту.

Глава 20

И все-таки Жуков довел Тимура Каримова до комиссии. Не послушал даже Зайцева, который просил пока оставить парня в покое. Формально профессор был прав. Тимур не с первого раза сдал зачет, чтобы быть допущенным к сессии, срезался на первом же вопросе экзамена, не явился на пересдачу. Другое дело, что зачет Жуков не поставил ему из вредности, на экзамене сам сбил с толку нелюбимого студента, запутав его откровенно провокационными вопросами, а пересдача в день, когда была убита лаборантка кафедры философии, в любом случае не состоялась бы, даже если б Тимур на нее пришел. Идеально было бы для Жукова вообще оставить Каримова на осень, но комиссия – тоже неплохо, это поможет подрезать парню крылья. Крылатых Жуков не любил. Не любил тех, кто, пусть даже в будущем, пусть даже теоретически, мог взлететь выше него самого. Каримов, пожалуй, мог… Раньше мог. Посмотрим, что теперь.

Чем больше говорил Тимур Каримов, тем мрачнее становился Павел Федорович Жуков. Кажется, он просчитался и попал сам в ту яму, которую выкопал парню. В комиссии завалить знающего и уверенного в себе студента не в пример сложнее, чем принимая экзамен единолично. Пусть даже те, кто сидит рядом, твои подчиненные, но они такие же, как ты, а может, и более высококлассные профессионалы. И Сомов, и Мейер, и даже Люда Кашапова не слепые и не глухие, они же видят, что Тимур Каримов владеет вопросами так, что ему впору кандидатский минимум сдавать, а не экзамен за второй курс. И бесполезно задавать дополнительные вопросы, видно же, что он все равно ответит. Он, кажется, знает больше, чем сам Жуков.

Нужно было найти такой вопрос, которым плохо владели все члены комиссии, что-то такое, что поможет хотя бы снизить оценку. Ведь поставить Тимуру сейчас пятерку – значило расписаться в собственной необъективности и предвзятости на предыдущем экзамене. И Жуков нашел этот вопрос. Вопрос, которого позволяют себе касаться либо профаны от философии, либо по-настоящему великие мыслители. Павел Федорович никак не мог причислить себя к первым, к философскому осмыслению феномена смерти он шел на протяжении всей своей научной карьеры и был уверен: среди преподавателей университета в этом вопросе ему не было равных.

Он дождался, когда студент закончит говорить о теории психоанализа, и произнес:

– Все это, конечно, хорошо, Тимур э-э… Ильдарович, все это хорошо и правильно. Правильно и логично, что вы вынесли нужный урок из ваших неудач на зачете и экзамене. Видно, что вы на сей раз учили, что вы готовились. Готовились, так сказать, произвести благоприятное впечатление на комиссию. Жаль, что я лично не вызвал у вас такого похвального стремления, – но! – он поднял палец и остановил попытавшегося возразить Тимура. – Но просто выучить материал моих лекций мало. Студенту вашей специальности необходимо овладеть искусством применять ваши знания для грамотной интерпретации всего многообразия аспектов бытия. И поэтому я хочу спросить вас, как вы относитесь к смерти?

– К трактовке феномена смерти Фрейдом? – осторожно уточнил Тимур, заглянув в свой билет.

– Да Бог с ним, с Фрейдом, – милостиво махнул рукой Жуков. – Оставьте его вместе с его заблуждениями. Я спрашиваю, как к смерти относитесь лично вы, Тимур Ильдарович?

Каримов молчал. Он понимал, что тут где-то кроется подвох, но не знал, где именно.

– Ну что вы, Павел Федорович, – попытался выручить парня доцент Сомов. – Тимуру лично рано озадачиваться вопросами смерти. Такие мысли обычно приходят в середине жизни, когда понимаешь, что жизнь-то идет и проходит, а мы не оставляем в ней никакого заметного следа.

– Вы так считаете, Юрий Иванович? – со сладкой улыбкой, от которой Сомову захотелось провалиться сквозь пол, проговорил Жуков. – Напрасно. Только родившись, человек уже находится в процессе умирания, и в любом начале заложен конец. И, если на протяжении всей жизни мы отрицаем смерть, то тем самым обедняем свое существование. Может быть, сама жизнь при этом теряет смысл.

– Вы хотите сказать, что смысл человеческой жизни – в смерти? – растерянно брякнул Тимур.

– Нет, я ничего такого не говорю. Я хочу, чтобы говорили вы. Неужели вы не задумывались о том, что вы смертны?

Тимур не задумывался. Он боялся смерти, как все нормальные люди, но не своей, а смерти родных и близких. Он считал, что смерть существует не для тех, кто умирает, а для тех, кто остается. Он не задумывался никогда раньше, а сейчас на это не было времени, нужно было что-то отвечать. И Тимур решил сказать первое, что пришло ему в голову. То, что туда пришло, могло стоить парню положительной оценки, но врать он не умел.

– Я считаю, – начал он, – что жить в постоянном ожидании собственной смерти невозможно. Это глупо. Это разрушает человека как личность. Конечно, совершенно забывать о том, что ты не бессмертен, не стоит, но до определенного момента хорошо бы такие мысли отодвигать на задний план.

– Да? И как же их отодвинуть? – ехидно прищурился Жуков. – Вам не кажется, что малая озабоченность вопросом собственной смерти говорит либо о мещанской тупости, либо о духовной пустоте?

– Мне не кажется. Человек не от мещанства и бездушности не думает об этом, просто его мысли занимает какое-то дело, увлечение, сильное чувство. Ему просто некогда и неинтересно думать о смерти. Если он станет постоянно думать о том, что существование вот-вот прервется, он не сможет ничего создать, не сможет реализоваться и не оставит свой след в жизни просто потому, что не начнет ничего делать, не попытается создать произведение искусства, изменить мир, да и просто родить детей и продолжить себя в них.

– Но ведь и смерть – одна из возможностей реализоваться. Вспомните, вот хоть Ирина Корнеева, лаборантка нашей кафедры. Разве можно сказать, что ее смерть не оставила никакого следа? Может быть, эта смерть именно сейчас, в цветущей юности, сделала гораздо больше для Ирины, чем могла бы сделать жизнь, продлись она до глубокой старости. Девушка оставила след в истории человечества, маленький, робкий, но все же след, только потому, что ее убили.

– Я не думаю, что она хотела оставить в жизни такой след! – перебил его Тимур. – Когда убийца напал на нее, она больше всего хотела просто выжить.

– Откуда вы знаете? Может быть, Ирина была гораздо умнее вас, может, она понимала, что, когда ужас смерти охватывает нас, от него не нужно бежать, нужно пройти его до конца, пережить и поставить точку. Если нет, то почему она пошла к убийце? И, может быть, затягивая на ее шее удавку, он видел в глазах девушки согласие и желание смерти.

– Он ничего не видел, – отрезал Каримов. – Убийца находился за спиной у жертвы, когда затягивал веревку.

– А откуда вы знаете это? – подозрительно прищурился Жуков. – Словно именно вы…

– Нет, не я. Я прохожу практику в райотделе милиции и читал материалы дела. А вот откуда вы, Павел Федорович, знаете, что Ира сама пошла к убийце? Вы-то вряд ли владеете следственной информацией.

Жуков побледнел, члены комиссии зашушукались, Сомова прошиб холодный пот, и он снова попытался спасти ситуацию:

– Мне кажется, можно закончить и отпустить Тимура. Все понятно, можно выставлять оценку.

– Нет, уж позвольте! – справился с собой Жуков. – Теперь мне уже просто интересно знать, как мальчишка, который смеет меня обвинять, да-да обвинять, поведет себя, если очень скоро, например, сегодня же встретится со своей смертью? Если человек постоянно думает о конце своего бытия, то и страх смерти постепенно ослабевает, потому что становится знакомым. А в вашем случае, встреться вы с убийцей…

– Если я встречусь с убийцей, он тут же превратится в жертву.

– Вы возьмете на себя право лишить человека жизни? – удивился старик Мейер.

– Нет, я не собираюсь лишать жизни даже маньяка, но лишить его здоровья и свободы смогу, не задумываясь. Павел Федорович, наша дискуссия бессмысленна, если, конечно, убийца не вы и не я. Может, закончим?

– Действительно, давайте закончим! – взмолился Сомов. – К чему молодым людям задумываться о смерти? Пусть об этом думают те, кому осточертела жизнь. Лично я доволен своим существованием.

– А тревога смерти, между прочим, обратно пропорциональна удовлетворенности жизнью, – не унимался Жуков. – Смерть почему-то не кажется избавлением тем, кто страдает, кто несчастлив. Им отчего-то страстно хочется длить свое никчемное бытие. Конец не страшен только тем, кто реализовался и прожил достойно и плодотворно. Вам не кажется это удивительным?

– Не кажется, – устало вздохнула кандидат наук Люда Кашапова. – То, что стало совершенным и созрело, хочет умереть. Все, что незрело, что страдает, хочет жить, чтобы стать зрелым, полным радости и жажды того, что выше, чем жизнь.

– Надо же, какие мысли приходят вам в голову, – снисходительно протянул Жуков, повернувшись к молодой преподавательнице.

– Это не мне. Это Ницше приходили в голову такие мысли. Давайте уже поставим Тимуру оценку. Мы все пойдем по домам, а вы еще пообсуждаете, кто кого убил, а?

Жуков насупился, но промолчал. Нахалка Кашапова, племянница Зайцева, позволяет себе слишком много, но что поделаешь…

Сомов вытолкал Тимура за дверь аудитории.

– Павел Федорович, давайте поставим парню пятерку, – предложил он. – Авель Францевич, вы как считаете?

Восьмидесятилетний Мейер кивнул веско и с достоинством.

– Я – за. Парень так хорошо говорил, особенно о смерти. Даже меня обнадежила и воодушевила его позиция. О жизни я, пожалуй, все знаю, а о смерти сегодня узнал кое-что новое. Я бы поставил «отлично».

– Пять, – сказала Кашапова.

– Что ж, воля ваша, – Жуков поднялся из-за стола. – Я бы поставил Каримову «удовлетворительно».

– Сколько?! – изумился Сомов.

– Да-да, вы не ослышались, Юрий Иванович. Я бы поставил тройку. Но меня утомили все эти реверансы вокруг нерадивого студента Каримова. Пусть его дерзость и неумение рассуждать самостоятельно останутся на его совести. Я согласен и на четверку.

– Вот и замечательно, Четыре, пять, пять, пять. Большинством голосов «отлично».

Люда Кашапова, не дав Жукову опомниться, вписала оценки в протокол экзамена и в ведомость. Что толку было теперь пояснять, что согласен он был на общую четверку, а не только свою как члена комиссии. Скрепя сердце, Павел Федорович поставил в документах свою подпись.

Глава 21

Зной стоял страшный. Влажная духота висела, как горячий кисель, и с трудом текла в измученные легкие. Асфальт на дорожке плавился, в нем вязли каблуки, и Маша Рокотова пожалела, что не взяла редакционную машину, а пошла в университет прямо из дома. Сейчас всего-навсего десять, а что будет в полдень, когда придется возвращаться? Дорожка, наверное, и вовсе превратится в кипящий асфальтовый ручей.

Маша знала эти места с детства, еще с тех пор, когда здесь не было ни университета, ни огромных, теперь заброшенных и полуразвалившихся, корпусов несостоявшегося научного центра. Когда она была маленькой, они с отцом ездили сюда в молодой березнячок за вениками для бани и за грибами, а в сосновый бор по старой дороге – за земляникой и черникой.

Они приезжали на велосипедах очень рано и по узенькой стежке шли в сторону Волги. Брюки тут же намокали по колено от росы, травы цеплялись за ноги и спицы велосипедов, словно не хотели пускать пришельцев в сердце бора. В бору стоял зеленый, пронизанный солнцем сумрак, и как оглашенные пели птицы.

Черники было полным-полно, и Маша не торопилась наполнять алюминиевый бидончик, пересыпала туманные шарики черных ягод из ладони в ладонь, сдувала маленькие темные листочки и ела прямо из пригоршни долго, досыта, с наслаждением.

Иногда отец рассказывал о своем детстве. О том, как и он ребенком собирал здесь точно такие же ягоды, как рыбачил с приятелями на Волге и в протоках между торфяными карьерами ставил браконьерские кувшины. Как по волжскому берегу ходил на крахмалопаточный завод за картофельными очистками в голодные послевоенные годы. Он вырос в этих самых местах, так же, как его дед, и дед деда, он прирос здесь корнями, и невозможно было сдвинуть его с места, как невозможно пересадить столетний дуб.

Так и Маша приросла тут душой и сердцем, ей страшно было даже подумать о том, чтобы уехать отсюда. Может, потому и ухватилась она за новую должность, чтобы иметь моральное право не переезжать к Павлу, если он позовет. Искренние и сильные желания сбываются, а желание Маши Рокотовой прожить свою жизнь в родных местах было очень сильным. Но почему же она тогда так переживает, что Павел не звонит?

Она с удивлением обнаружила, что увлеклась воспоминаниями и не заметила, как свернула с асфальтовой дорожки на заросшую тропку, вьющуюся между серыми громадами корпусов. Зачем она сюда свернула? Здесь нисколько не ближе, даже, пожалуй, дальше, разве только чуть прохладнее, ветер гуляет между стен, и неуютная тень от зданий падает на тропку.

Справа послышался неясный шорох, у Маши вмиг покрылась холодным потом спина, и ноги задрожали, грозя предательски подкоситься в самый неподходящий момент. Она только сейчас вспомнила о маньяке, нападающем на женщин на этой стройке, пугливо обернулась и на ходу расстегнула сумку. Что у нее? Только швейцарский нож, зато хороший, острый, как бритва, и с длинным лезвием. Неплохое оружие, жаль только ладонь от страха совсем мокрая. Она старательно отерла руку о ткань юбки и поудобнее перехватила нож.

– Только попробуй сунься, – сказала Маша, и голос не прозвучал, как она ожидала, жалко и сдавленно. Скорее злобно и глухо.

Зашуршало ближе, почти у самых ног справа о дорожки. Маша замерла: змея или ящерица? Если змея, лучше не шевелиться. Если ящерица, интересно посмотреть. В траве блеснуло так, будто прокатился браслет из старого золота. Прокатился, промелькнул и исчез в траве. Маша охнула и отпрянула. Что это было? Неужели все-таки ящерица? Необыкновенный цвет, она никогда в жизни ничего подобного не видела. Или это обман зрения, шутка, которую сыграли с нею зной и волнение? Она даже сделала пару шагов к кустам в ту сторону, куда убежала золотая ящерка. Ничего.

Рокотова потрясла головой и снова выбралась на тропинку. Все, надо поскорей выходить назад на горячий асфальт и спешить к университету. Уже мерещится невесть что, как бы голову не напекло. Маша завернула за угол серой в плесневелых пятнах стены и вот тут-то столкнулась с ним! Она успела только отметить, что человек невысокого роста, замахнулась ножом… И оказалась без ножа, без равновесия, миг – и на земле лицом в траву. В голове почему-то пронеслось только одно короткое матерное слово.

– Марь Владимировна? – неуверенно прозвучал голос нападавшего, и ее отпустили.

Рокотова боялась подняться, лишь чуть повернула голову. Увидела склонившееся к ней лицо и резко села.

– Митька! Придурок! – и дальше выдала совсем не цензурную тираду, от которой Митька Гуцуев обалдело открыл рот и сел подле нее на землю.

– Я фигею… – выдохнул он.

– Рада за тебя! – съязвила Рокотова, поднимаясь и отряхиваясь. – А если б я тебя пырнула? Кстати, нож мой где?

Нож Митька достал уже сложенным из кармана. Когда и успел!

– Вы чего здесь болтаетесь? – спросил мальчишка. – Да еще с ножом. Хорошо, я вам попался. А был бы какой-нибудь дедок с корзинкой, вы б его прирезали.

– А ты, блин, супермен.

– Хотите поспорить? – прищурился Митька и ударил кулаком в ладонь.

Маша поняла: да, не прост парнишка, скрутил ее, неслабую женщину, как заправский спецназовец. А она-то говорила милиционерам, что не хватило бы у ребенка сил напасть на бабульку, а уж тем более на Иру Корнееву. Похоже, она ошиблась. Сил бы хватило с лихвой. И что, интересно, он тут ошивается?

– Я иду в университет, – сказала Маша, мечтая поскорей убраться.

Нет, она не верила, что Митька может быть убийцей, но здесь, на глухой тропке за недостроенными корпусами, ей было неуютно находиться с ним вдвоем.

– А ты что здесь делаешь, Мить? Я слышала все ваши в лагерь уехали. Тебя разве не взяли?

– Не-а, – довольно протянул Гуцуев. – Я заболел.

– Заболел? Так почему же ты гуляешь?

– Так я не по-настоящему заболел. У нас теперь докторишка такой прикольный работает на практике. Я его подбил, чтоб он меня в изолятор положил, будто у меня температура. Все уехали, а я и… Вот и гуляю.

– Все понятно, – вздохнула Рокотова. – Только знаешь, этому доктору-практиканту здорово попадет. Если выяснится, что ты тут, якобы больной, по стройкам гуляешь.

– А и фиг с ним! Вам-то что?

– Мне-то… Мить, понимаешь, ваш новый доктор, Кузьма Альбертович, – мой сын. Вот такое тут мое дело.

Митька снова открыл от удивления рот. А потом густо покраснел, засунул руки в карманы и опустил голову.

– Да ладно, Мить, – попыталась утешить его Рокотова. – Кузя тоже тот еще обормот. Только ты уж не подводи его. Лучше всего иди сейчас обратно. Тебя ведь в изоляторе уже не держат. Ну, поизображаешь больного, книжечку на диване почитаешь. Мить, ты что?

Она увидела, как у Митьки задрожали губы, а на глаза навернулись слезы. Мальчик вытащил из кармана руку. В кулаке были зажаты купюры.

– Вот.

Он раскрыл ладонь.

– Тут две с половиной тысячи, даже две пятьсот пятьдесят, – сказал он Маше. – Отдайте вашему сыну.

– Да перестань, Мить, – отмахнулась Рокотова. – Думаешь, он такой худой, потому что у меня денег нет его накормить?

– Возьмите, Марь Владимировна. Это я… Это я у него украл.

Маша охнула, а Митька, не выдержав стыда, швырнул деньги прямо на землю и бросился бежать прочь.

Я видел, как они встретились. Жаль, что я был слишком далеко и не успел вовремя спуститься с высокой стены. Кто знает, чем бы закончилась их встреча, будь я в тот момент ближе к мальчишке. Слишком, слишком далеко.

Женщина торопливо зашагала по заросшей тропинке в сторону университета, а мальчишка, добежав до щербатых колонн, последний раз шмыгнул носом и полез через кусты к трубам теплотрассы. Там, под искрошившейся снизу бетонной опорой, у него был устроен тайник. Раньше мальчишка проверял его часто, даже зимой лез по пояс в снегу по сугробам и издалека смотрел, не тронул ли кто тайник. А весной, чуть снег сошел, он прибежал и с трудом расковырял еще мерзлую землю. Коробка, в которой хранилось его сокровище, тогда все-таки промокла, вода внутри замерзла, но с драгоценностью, казалось, все было в порядке, похоже, это действительно было настоящее золото. Мальчишка успокоился и снова спрятал вещицу под бетонную опору, и с тех пор больше не приходил. Но ему только показалось, что ничего не случилось. Он просто ничего не понял, да и не мог понять. Странные, необратимые и незапланированные процессы уже начались. Уникальная вещь, созданная для сухой иранской местности не была рассчитана на морозную русскую зиму и сырую оттепель. Той же ночью, «драгоценность» исчезла из тайника.

Митька никак не хотел верить своему горю. Он перерыл землю вокруг бетонной опоры теплотрассы на метр вокруг. Он переломал все ногти и изодрал в кровь пальцы. Нашел старый целлофан, в который два года назад завернул свое сокровище. Сверток был почти не тронут, перевязан все той же веревкой и лишь надорван, но пуст. Митька нашел даже обрывки коробки, которая размокла еще той зимой, после которой он и перепрятал свое сокровище понадежнее, чтоб не заглядывать в тайник до самого побега. А его разорили, драгоценность украли. Украли!

У Митьки нет больше надежды. Он не сможет продать золотую вещицу и не доберется на вырученные деньги до мамы. Никогда! У него нет теперь даже тех денег, которые он украл у паршивого докторишки. Зачем, ну зачем он отдал их Марии Владимировне?! Их хватило бы хоть на первое время, на билет из этого города… Куда? Куда он поедет? Куда бежать ему отсюда? Да хоть куда-нибудь, главное – начать искать! Кончились бы эти деньги, он украл бы еще, но добрался бы, нашел бы!..

Он рыдал и бил в разрытую землю кулаками, размазывал слезы вместе с землей по лицу и думать не хотел о том, как его учили стойко сносить и боль, и страдания, как говорили о том, что на все воля Аллаха, и он вершит твою судьбу по этой своей воле. У Митьки Гуцуева было собственное видение своей судьбы и своя воля для достижения цели. И даже слезы отчаянья не значили, что воля эта сломлена.

– Смотрите, какое качество изображения! – забавлялся Костя Песковский. – А звук! А? Дыхание слышно, не то что голос.

– Не пойму я, зачем все это теперь нужно? – проворчал Зайцев. – Все равно Садовскому недолго сидеть в этом кабинете. Совершенно ни к чему было устанавливать такую систему слежения.

– Не скажите, Анатолий Иванович, – возразил Шарип Зареев. – Система окупится. Мы успеем увидеть, кто все еще остается на стороне Садовского, и к выборам этих людей перевербуем.

– А по-моему, нечего и напрягаться, – махнул рукой Костя. – Даже если выборы будут завтра, шансов у старого дуба нет.

Зайцев усмехнулся, да, мол, шансов нет… Сам он так не думал. Не обольщался. Шансы у Садовского были. И именно потому, что он был совсем слаб как ректор. Парадокс, но парадокс вполне объяснимый. Далеко не все хотят, чтобы к власти в университете пришел сильный человек и жесткий руководитель, каким считал себя Зайцев. Так же, как Садовский с Давыдовым, он собирался выжать из вуза максимум благ лично для себя и, может быть, для своих близких соратников. Но путь и способ, которыми он это сделает, будут иными.

Он не собирался рубить сук, на котором будет сидеть, и разваливать учебный процесс, сдавая добрую половину аудиторий в аренду, глядя сквозь пальцы на взяточничество преподавателей и прогулы студентов. Зайцев собирался все забрать в железный кулак и давно уже договорился с департаментом образования и отделом высшей школы об увеличении штата и квоты приема студентов и аспирантов. Намеревался выбить всех арендаторов из университета, вновь открыть загнувшиеся при Садовском факультеты: математику, физику, биологию.

Какого черта ректор решил, что менеджмент, логистика и право важнее, нужнее и перспективнее в современном обществе? Какое он вообще имел право что-то такое решать? И ведь ставит себе в первоочередную заслугу то, что «осовременил» учебное заведение. Весь преподавательский состав закрытых факультетов с руками оторвали другие вузы и научные институты, а на вновь открытые специальности из других вузов сильные преподаватели не больно-то разбежались. Собралась всевозможная шваль: не ужившиеся где-то скандалисты, сокращенцы, неоперившаяся и неостепенившаяся молодежь. Все они хорошо умели делать только две вещи: слушать дифирамбы, которые пел им Садовский, обещавший новые корпуса и невероятные перспективы, ну и, конечно, брать деньги со студентов, абитуриентов, аспирантов.

Вот эта-то шваль ни за что не проголосует за нового ректора, который не даст им мирно квакать в своем болоте. Для них самое главное – ничего не трогать и ничего не ворошить в теплой застоявшейся тине.

Надо срочно, как можно скорее возвращать к жизни математику, физику… Особенно физический факультет. Пока еще все лабораторное оборудование сдано в аренду целиком и не растащено по частям, Зайцев проверял, оно еще цело. И сразу искать инвесторов, чтобы достроить хоть какие-то корпуса, чтоб зацепиться, втиснуться, влезть, чтоб хоть как-нибудь попасть в модные проекты нанотехнологий и технопарков, доказать – мы можем готовить кадры в области новейших технологий ничуть не хуже, а может, даже и лучше остальных. Эту идею возрождения прежней мощи Анатолий Иванович Зайцев считал своим главным козырем на выборах.

– Виктор Николаевич, – вдруг врезался в его размышления женский голос, – и забыла вам сказать при прошлой встрече: надо непременно заявить о намерении вновь открыть факультеты прикладной физики и математики. Обратитесь в департамент, уверена, они вас поддержат. Я слышала, сейчас как раз выбирается база для подготовки специалистов по нанотехнологиям и микроэлектронике. Если бы вам удалось это дело пробить, это был бы убойный козырь.

Зайцев даже не услышал, что отвечал Садовский, он задохнулся, впившись глазами в лицо женщины на экране монитора. Как? Откуда? Почему!? Он, Зайцев, слышит то, о чем говорят в кабинете ректора, но женщина в этом самом кабинете слышит гораздо больше. Кажется, она слышит, о чем думает в своем кабинете Зайцев!

– Это… Эта… – тыкал он пальцем в экран.

– Это Рокотова, – подтвердил Шарип, склонившись к его плечу.

– Черт возьми! Ведь он с ее подачи меня опередит! Надежда только на то, что у Садовского не хватит ума ее послушать.

– Нет, Виктор Николаевич, – снова заговорила Рокотова, – это должно быть не пустым обещанием. Вам действительно нужно открывать факультеты. На том, что у вас есть сейчас, особенно на экономике и юрфаке, вы долго не протянете. Знаете, сколько безработных юристов и экономистов состоят на учете в службе занятости? И, вы уж извините за неприятные слова, но, когда молодого специалиста берут на работу, диплом вашего вуза котируется много ниже, чем остальных. Я сама посмотрела на состояние вашего учебного процесса и крепко задумалась: не перевести ли отсюда сына в Демидовский университет.

– Знаешь, Маша, – вздохнул Садовский, – я тебе первый посоветую – переводи. Никаких знаний он тут не получит.

– И вы так просто об этом говорите? – изумилась Рокотова. – Но вы же здесь хозяин! Должно же у вас быть хоть какое-то чувство собственного достоинства. Нельзя до такой степени опускать руки, вы же собрались бороться. Или передумали?

Зайцеву показалось, что она задала последний вопрос с надеждой в голосе. Кажется, ей совсем не хочется помогать Садовскому. Ректор покачал головой:

– Нет, не передумал.

– Все, – подвела черту его гостья, – тогда соберитесь, слушайтесь меня и в понедельник готовьтесь: у вас будет Каримов. И вице-губернатор. А завтра поедем в департамент.

Она вышла из кабинета, и смотреть больше было не на что: Садовский сидел неподвижно, подперев руками щеки и закрыв усталые глаза.

Зайцев тяжело поднялся из-за стола.

– Я недооценил противника, – глухо сказал он, потирая ладонью грудь.

– Да полно вам, – возразил Костя, – вы посмотрите на него. Это же не человек, а развалина. Вам вообще не придется с ним бороться.

– Вот именно. Мне придется бороться не с ним, а с ней. Вот ее я и недооценил. Может статься, эта баба мне не по зубам. Шарип, скажи Лере, пусть накапает мне тридцать капель корвалола. Хотя нет, пусть рюмку коньяка принесет.

Глава 22

– Кузя…

– Мам, извини, у меня тут проблемы, я перезвоню.

Гудки.

Маша снова набрала номер. Кузя долго не отвечал, но звонок не сбросил.

– Да, мам…

– Кузя, твои деньги у меня.

– Какие деньги? – удивился парень.

– Деньги, которые у тебя Митя Гуцуев украл.

– Черт! Он у меня еще и деньги спер! – взвизгнул парень.

– А что еще он спер?

– Да он сам смылся! Представляешь? Из изолятора. Я-то ему поверил, нюни распустил, помог изобразить высокую температуру, чтоб его в лагерь не взяли…

– Вот это ты зря, – оборвала его Рокотова. – Ты взял на себя ответственность за человека, которого совсем не знаешь. Само собой, он не просто так остался. Наверняка решил снова сбежать. А ты окажешься виноват.

– Мам, ну и что же теперь делать!? – взвыл Кузя.

Вот этот запоздалый вопрос уже бесил Машу. Вляпываться в истории и беды Кузя всегда умудрялся сам и гордился своей смелостью, решительностью и предприимчивостью. А когда жареный петух закономерно клевал ему в задницу, он возмущенно взвизгивал: ну и что теперь делать!? И складывал лапки, дожидаясь, когда Маша или Тимка или еще кто-нибудь вытащат его из проблем.

– Твой беглец около десяти болтался на стройке возле университета, – проворчала она. – Отдал мне украденные у тебя деньги и убежал. Не исключено, что проторчит там весь день и вернется к вечеру в детдом. Без рубля в кармане он вряд ли тронется в бега. Если придет, бери его за шкирку, сажай под замок и скажи директрисе, чтоб срочно отправляла его в лагерь, понял?

– Понял, – пробурчал Кузя. – А Тимка опять на свидание собрался.

Он попытался переключить внимание матери на брата, но Рокотова его поползновений не поддержала и отключила телефон.

Кузя ничего лучше не придумал, потащился сам искать Митьку Гуцуева на стройку. Шансов, что он все еще там, мало, но вдруг…

Шел третий час пополудни. Зной уже не нарастал, он достиг своего пика и висел плотным душным облаком, оглушал стрекотом сумасшедших кузнечиков, манил рухнуть под первый же куст и сдохнуть прямо здесь от жары и какой-то непонятной тоски.

– И чего я сюда притащился? – проворчал Кузя Ярочкин, все еще стоя на асфальтовой дорожке.

Сворачивать на полузаросшую стежку к стройке совсем не хотелось. Где он будет искать Митьку Гуцуева? И как потащит его в детский дом, если найдет? Решив, что сориентируется в процессе, Кузя вздохнул и сошел с дорожки. Прямо за кустами он уткнулся в глухую стену первого корпуса: серый бетон, весь разукрашенный надписями, тегами и рисунками бомберов. Вездесущее граффити здесь, пожалуй, смотрелось наименее раздражающе и почти уместно. Без этих следов человеческого присутствия было бы совсем жутко. Нет, конечно, сам корпус тоже когда-то строили люди, но это было так давно, что длиной Кузиной жизни и не охватить. Двадцать лет назад его еще и на свете-то не было.

Здесь мог быть огромный научный центр, может, даже завод, может, институт. В огромных окнах блестели бы стекла. В шахтах гудели бы вентиляторы. В огромные ворота под кран-балки и погрузчики въезжали бы большегрузные машины. Везде сновали бы люди. Сотни, тысячи людей. Они создавали бы что-нибудь… Кузиных знаний и фантазии не хватало для того, чтобы представить, что бы они здесь создавали. Сверхмощные компьютеры? Бактериологическое оружие? Медицинское оборудование, как на фирме Тимкиного отца?

Кузя обогнул серую громаду здания, ожидая увидеть за нею глухой лес, и оторопел, ошарашенный открывшимся ему видом. Он ни разу здесь не бывал, хоть Тимка и звал за черникой. Было искушение полазать по стройке, но мать строго-настрого запретила. Не просто запретила, клятву с него взяла, что никогда и ни за что носа его не будет на этих развалинах. Он поклялся и сегодня впервые нарушал запрет.

Не один, не два, не пять. Десятки огромных корпусов. Сотни непонятного назначения бетонных колонн, не подпирающих ничего, кроме ветра. Ржавеющие электроопоры, похожие на башни или на кресты. То редкий, то частый лесок между строениями, грозный и торжественный бор позади дальних зданий. Ужасные свалки повсюду, куда только удалось въехать на грузовике или просто дотащить мешки.

Кузя подумал, что ни к чему и разгребать все эти авгиевы конюшни. Кому нужны страшные развалины и здания, похожие на гигантские гробы? Снести все каким-нибудь направленным взрывом, сровнять с землей. А уж потом… А что потом? Угробили хороший участок, лес загубили. Дед говорил, хороший был лес. До самой Волги. И болото со змеями. Бр-р!

Какого черта он тут делает? Ну зачем приперся? Что он будет здесь искать? Да Митька-сопляк здесь – как иголка в стоге сена! И не обязан Кузя его искать. С чего бы вдруг? Надо было директрисе о его побеге сказать. И о воровстве настучать. И рассказать, что поддался пацану и отмазал его от лагеря?

Что-то сверкнуло. То ли стекло битое, то ли фольга какая. Но показалось – золото. Будто большой церковный крест. Да-да, вот очень похоже. Кузя даже наклонился и пошарил в траве рукой. И вдруг что-то кольнуло его в глаз, больно, будто осколок какой воткнулся. И трава – из-под руки и в сторону – зашуршала, заколыхалась. Ящерица что ли побежала? Кузя потер глаз. Боль быстро утихала, только слеза навернулась. Он запрокинул голову и часто поморгал. Слеза высохла, боль совсем прошла.

Надо же, какая зверюшка! Может, ящерка так и блестела? Или змея. Есть такие змеи, медянки.

Зачем он сюда пришел? Ах, да! Что-то искать. Искать… Золотую змею. Блин, какую, к черту, змею?

Кузя остановился возле очередного здания. Голова гудела. Неужели солнечный удар? Он шагнул к самой стене, в тень. Прислонился к серому бетону. Бетон был гладким и прохладным. Стало чуть легче, а потом – еще хуже.

Вокруг плыл серый холодный жидкий бетон. Кузя барахтался в нем, понимая, что ни за что не выплывет. А потом его вылили из бетономешалки вместе с вязким содержимым. И он пополз, скорее, скорей, пока еще двигаются руки и ноги, пока бетон не застыл.

Потом пошел дождь, горячий, как душ. И серые струи стекали с тела почему-то вместе с одеждой, будто это не вода, а кислота текла и уже обжигала и смывала даже кожу. Кузя стал хватать лохмотья своей обваливающейся кожи, но они расползались у него в пальцах…

Неожиданно наваждение его оставило. Он снова увидел серое громадное здание, и свалку, и колонны, и дальний бор. Теперь он точно знал, зачем он здесь. У него была цель, потребность, необходимость. Она пульсировала в животе, мучила и терзала сладким наслаждением, как в тот, самый жгучий и нестерпимый момент, который в сексе наступает за миг до оргазма. В нем и безумная тоска, и невозможность остановиться, и ожидание чего-то невероятного, и осознание, что разрядка не будет лучше этого предпоследнего взлета. Кузя хотел больше всего на свете, так, что невозможно остановиться… Он хотел – убить!

Округлый камень удобно и тяжело лег в ладонь. Кузя облизал пересохшие губы и зажмурился на секунду, представив, как мозги его жертвы брызнут во все стороны, когда он ударит. Куда брызнут? Почему? Они ж не жидкие. Плевать. Какая разница, что там с ним произойдет, с тем, кого он изберет своей жертвой. Он уже знал, кто это будет, и знание стократ усиливало сладость предвкушения убийства. Сейчас он найдет Митьку и вышибет его никчемные мозги.

Ноги сам несли его через заброшенную стройку. Он даже не обходил попадавшиеся на пути кусты облепихи, продирался прямо сквозь заросли, и острые шипы цеплялись за одежду и в кровь рвали кожу. Кузя не чувствовал боли. Он чувствовал, чуял человека, врага, жертву где-то впереди. Все ближе и ближе. Вот уже совсем рядом. Прямо за этими кустами. Здесь.

Митя Гуцуев сидел на ржавой трубе ободранной и безжизненной теплотрассы. Он давно уже не плакал, только тяжело вздыхал и иногда шмыгал носом.

Сам виноват. Конечно, сам. Два года он не проверял тайник. Считал его достаточно надежным. Был уверен, что сокровище по-прежнему на месте. Он же видел, следов возле тайника не было, потому и сам решил не лезть и следов не оставлять.

Мите было очень жаль сокровище. Не только потому, что не удалось продать его и двинуться в путь. Честно признаться, он и представить себе не мог, как продаст золотую вещицу, как сможет с нею расстаться.

Он украл драгоценность в доме богатого иностранца, где побывал перед самым побегом из Москвы. И эта вещь была для него символом свободы, платой, которую он сам взял за все годы мучений и несчастий, преследовавших его со дня разлуки с матерью. Митька прятал свое сокровище не раз, потом возвращался и всегда находил его на месте. Потом снова прятал. Слишком опасно было иметь такое при себе. Митьку непременно убили бы бомжи или беспризорники, если б только узнали, чем владеет мальчишка.

Все. Теперь не владеет. Какая же сволочь, какая гадина сперла его сокровище? Митька до боли сжал кулаки и стиснул зубы, чтобы снова не разреветься.

И тут почувствовал за спиной опасность. Поздно почувствовал. Сказались три года без тренировки, чутье уже не то. Он напрягся, но не шевельнулся, весь превратился в слух, и осязание обострилось так, что он физически ощутил врага. Да, это был враг. В спину веяло злобой и ненавистью.

Митька медленно согнулся, опустив плечи и приблизив грудь к коленям. Сжался, как тугая пружина и, резко распрямившись, в мгновение вскочил на трубу, в прыжке развернувшись лицом к противнику. Тот даже отпрянул от неожиданности, но быстро оправился от испуга и переложил из ладони в ладонь увесистый булыжник.

Кузя Ярочкин кинулся на Митьку Гуцуева, как зверь, оскалив зубы, рыча от нетерпения. Он вцепился в Митькину рубашку, стаскивая мальчишку с трубы, и занес руку с камнем.

Митька, падая, тоже вскинул руку, резко опустил ее – и Кузину шею пронзила острая боль. Он вскрикнул и отрубился.

Очнувшись, Кузя очень долго не мог открыть глаза. Очень сильно болела голова, и казалось, что солнечный свет выжжет остатки еще не выболевших мозгов. Затекли руки, а ноги онемели так, что даже пошевелиться невозможно. Он не сразу сообразил, что и руки, и ноги его попросту связаны. Неужели меня опять похитили и притащили в тот же самый подвал, мелькнуло в полупустой голове. Да нет же, ведь солнце… Мысль эта съежилась, высохла, поболталась немного внутри черепа и со стуком упала куда-то в горло. Затошнило.

Кто-то не сильно, но ощутимо пнул его в бок. Кузя в испуге открыл глаза. Прямо над ним склонился Митька Гуцуев. Презрительно прищурившись, мальчишка смотрел на поверженного врага. Рубашки на Митьке не было. Похоже, он разорвал ее, чтобы связать Кузю. Ярочкин точно помнил, что именно Гуцуев его ударил, но за что – не помнил. Да и что тут помнить? Митька – придурок, от него чего угодно можно ждать. Но, кажется, ударил он только один раз. Неужели с одного удара Кузя и вырубился?

– Ты чего, оборзел совсем? – спросил он Митьку.

– Я!? – изумился Гуцуев. – Это ты оборзел!

– Хорош мне «тыкать»! Я тебе не пацан.

– Я на «вы…» знаю только два слова, – усмехнулся Митька и эти самые нецензурные слова назвал. – И вообще, ты позу свою зацени, потом и меня поучать будешь.

Кузя не мог с ним не согласиться. Поучать расхотелось. Митька уже один раз ударил его, а ну как и убьет здесь посреди этой чертовой стройки? И сил у него с лихвой хватит, в этом Кузя уже убедился.

– Я тебя прикрыл, от лагеря спас, а ты, зараза, на меня напал, – пробурчал Ярочкин.

– Я напал!? Это ты на меня напал.

– Я!?

– Ну не я же!

– А я что ли!?

– Да пошел ты!

– Сам пошел! Развяжи меня сейчас же!

– Да фиг тебе. Ты опять на меня набросишься.

– Не бросался я.

– Ты из-за денег что ли своих? Так я их Марь Владимировне отдал. А ты уж, блин, за какие-то две штуки грохнуть меня решил. А если б не я это был, если б сопляк какой? Ты бы точно убил. Сесть-то не боишься?

Кузя вытаращил глаза и совершенно не понимал, о чем он говорит. Неужели он действительно сам бросился? Быть того не может!

– В самом деле не помнишь, как на меня напал, – уже спокойно, почти сочувственно спросил Митька.

– Нет, – признался Кузя. – Не нападал я!

– Колеса куришь или травку колешь? – прищурился Митька.

– Чего?

– Нарик?

– Да не наркоман я! – опять взвился парень.

– Гм, не клей же нюхаешь. Точно обкурился. У тебя глаза были такие… Да точно крыша съехала.

– Развяжи меня.

– Фиг тебе, – снова отказался Гуцуев, но одним рывком, ухватив лежавшего Кузю за локоть, посадил его спиной к трубе.

– И чего теперь? – спросил Ярочкин.

Митька пожал плечами.

– Бросить тебя тут, так сдохнешь.

– А тебе жалко что ли будет? – брякнул парень и испугался: а ну как не жалко, возьмет да и бросит.

– Знаю! – выдал мальчишка. – Я тебя в милицию сдам!

– Зачем?

– Как зачем? Они убийцу со стройки ищут? Ищут. А я вот взял и поймал.

– Ты дурак? Я-то тут при чем?

– Так ты и есть убийца со стройки. Из-за тебя, козла, меня чуть не забрали. Ты и на баб нападал и меня убить хотел.

– Погоди, Митя, – Кузя затряс головой. – Что ты мелешь? Скорее уж похоже, что ты убийца со стройки. Это ведь ты на меня напал.

– Нет ты! Хотя, не только ты. На меня еще сегодня здесь Марь Владимировна напала. С ножом.

– Кто!? Рокотова?

– Ага. Нет, она-то, конечно, просто с перепугу. Слушай, а правда, что она мать твоя?

– Правда. Приемная.

– Приемная – не мать.

– Много ты понимаешь, – вздохнул Кузя. – Развяжи меня.

Митя потянулся было к нему, но потом подумал и снова отодвинулся.

– Нет. Не развяжу. У тебя сотик есть?

– Украсть хочешь?

– Украсть – это когда тайно, – назидательно выдал Митька. – А когда так, у живого человека, это ограбить. А если я тебе сейчас врежу, то это вообще разбой.

– Откуда ты знаешь?

– Уголовный кодекс читаю. Так есть сотик?

– В кармане слева, не видишь что ли?

Мальчик вытащил сотовый телефон из кармана Кузиной рубашки.

– Как позвонить твоему менту, которым ты меня в кабинете пугал?

– Это мой брат.

– Один фиг. Как ему позвонить?

Кузя сказал. Митька позвонил Тимуру и путано, но подробно объяснил, где найти брата. Потом засунул телефон обратно в Кузин карман, потоптался рядом.

– Ну, я пошел.

– Иди.

– Пока.

– Пока-пока…

– Тебе это… Удобно?

– Ты издеваешься? – усмехнулся Ярочкин.

Митька вздохнул.

– Знаешь, я, наверное, подожду, пока братан твой приедет.

– Чего вдруг? Не боишься, что он тебе в рожу даст?

– Не боюсь. Я боюсь тебя здесь одного оставлять.

– Почему?

– Вдруг на тебя маньяк нападет, а ты связанный.

– Глупый ты, Митька. Ты ж сам сказал, что это я маньяк, как же я сам на себя нападу да еще связанный?

– Какой ты маньяк, – махнул рукой Митька. – Дрищ морковный.

– Пошел ты!..

– И пойду!

– И иди!

– Ну и ладно.

Но Митька никуда не ушел. Уселся на траву рядом с Кузей. Так они и сидели плечом к плечу и молчали. Сидели до тех пор, пока не услышали вдалеке голос Тимура, звавшего Кузю.

Митька вскочил и опрометью бросился через стройку прочь.

Глава 23

Тимур Каримов в шею втолкнул брата в квартиру.

– Ты чего? Ну ты чего?! – захныкал Кузя.

Тимур поднес к его носу крепкий кулак.

– Сейчас еще добавлю, хочешь?

– Нет.

– Зачем тебя понесло именно в это проклятое место? Когда ты, наконец, перестанешь искать приключения на свою задницу?

– Ничего я не ищу, – буркнул Ярочкин.

– Ну, конечно, они тебя сами находят. Почему ты Коле ничего не рассказал? А если это и был маньяк?

Вызволять брата Тимур приехал с опергруппой, он как раз сегодня дежурил. Был реальный шанс поймать преступника, но Кузя наотрез отказался указать даже сторону, в которую тот направился. Сказал только, что ушел он давно, как только позвонил Тимуру. Значит, десять минут у него было, не меньше, нападавший успел уйти далеко. Может быть, до остановки добрался и уехал на автобусе. Кузя явно знал этого человека, но почему-то молчал, утверждал, что никто на него и не нападал вовсе, просто он с одним парнем подрался на спор, с каким парнем и почему – не говорил.

– Тимка, почему ты мне не веришь? – снова заскулил он. – Не маньяк это был. Зуб даю!

– Это ты зря, – съязвил брат. – Выбью зуб – все расскажешь.

– Давай, рискни здоровьем!

– Да ну тебя к черту, – плюнул Каримов. – Нет у тебя ума – твое дело, но ты бы представил, как мама будет переживать, если с тобой что-нибудь случится.

– Будет? Точно?

– А ты проверить хочешь? Мало тебе того раза, когда тебя в подвале держали? Ведь не лицо было, а сплошной синяк. Мама чуть с ума не сошла. Кузь, тебе двадцатник скоро, а ты все не веришь, что мы тебя любим?

Кузя улыбнулся и потер шею.

– Я чувствую.

– Дурак ты.

– Сам такой.

– Так чья рубашка-то была?

– Какая рубашка? – прикинулся ветошью Кузя.

– Та, которой тебя так надежно связали.

– А-а, эта… Не знаю. То есть знаю. Она валялась на стройке.

– На стройке? Ну-ну…

– Баранки гну! Отстань ты от меня! Что-то башка разболелась. А тебе вообще Марину твою встречать пора.

Тимур глянул на часы, чертыхнулся и выскочил из дома.

Едва за ним закрылась дверь, Кузя схватился за телефон.

– Тамара Михайловна? Гуцуев вернулся?

– Вернулся, – проворчала женщина. – Говорит, купался. Рубашку, говорит, сперли. Ведь наверняка продал, поросенок! Спиртным и куревом, правда, не пахнет. И то слава Богу.

– Спасибо, Тамара Михайловна, – выдохнул Кузя и устало повалился на диван.

Знаете, как животные выбирают себе вожака? По запаху. От сильного пахнет агрессией, от слабака – страхом. Все очень просто. Каждая особь устроена по-своему. У одного животного в момент опасности выделяется гормон – норадреналин, воздействует на нервную систему и заставляет броситься на врага и убить. Люди называют это отвагой, храбростью, смелостью. Именно такую особь, пусть даже и не самую сильную, но самую решительную и агрессивную выбирает стая своим вожаком. Гормон трусости – адреналин пахнет страхом. Этот запах заставляет других животных преследовать слабака иногда безотчетно и не ради добычи, а просто следуя инстинкту и законам естественного отбора. Адреналин – предшественник норадреналина в синтезе гормонов, несовершенный, незавершенный гормон силы. Незавершенный гормон – несовершенная особь. Выживать, а уж тем более быть вожаками должны совершенные.

Человек – такое же животное, как и все остальные. В физиологическом смысле. И у людей в момент опасности внутренний конфликт «бей или беги» разрешается точно так же, как и у любого другого зверя. Не умом, не духовными качествами, а преобладанием в организме одного гормона над другим. Человек, по большому счету, не властен над собой и не может по собственной воле превратиться из труса в смельчака. От труса всегда будет пахнуть страхом. Он всегда будет слабой, даже не физически, а духовно и душевно слабой особью. Жить, а уж тем более руководить, должны сильные!

Я безошибочно чуял даже самые слабые, пусть всего в несколько десятков молекул, запахи отваги или страха. Я знал, что из человека, кровь которого отравлена адреналином, как ядом, никогда не выйдет хороший убийца, только жертва. Просчитался я только тогда, когда решил, что бомж, забредший на ночлег в облюбованный мною зал, станет жертвой. Меня обманул перешибающий все другие запахи дух разложения и тлена. Бомж оказался не так-то прост и смог защититься в момент опасности. Напасть все же не смог. Что ж, и на старуху бывает проруха. Обидно, что чутье подвело меня.

Один-единственный раз встретил я на своем пути человека, от которого волна безудержной отваги катилась, затопляя все на своем пути, как морской прилив. В его теле, в его крови не было ни одной молекулы гормона страха. Он был совершенен настолько, что исходившая от него сила просто парализовала меня. Я ничего не мог сделать, не мог даже двигаться, когда он был рядом. Это был тот самый мальчишка, который горько плакал сегодня над разоренным тайником под опорой теплотрассы. Сейчас он еще ребенок, и полное отсутствие страха, а значит, и инстинкта самосохранения может сыграть с ним злую шутку. Но если он выживет и вырастет во взрослую особь, он станет настоящим вожаком. Он сможет повести за собой толпы, войска, страны, и его норадреналина хватит на всех, кто пойдет за ним, увлекаемый отвагой и совершенной силой.

Солнце не даром весь день пекло измученную землю и грело торфяные карьеры и неспешную реку: с Волги поползли тяжелые сизые тучи, и солнце устало погрузилось в них, не дожидаясь близящегося вечера.

Я решил, что достаточно на сегодня прогрел свое тело, сидя на ржавой трубе. Совсем не радовала перспектива попасть под дождь, а уж тем более – в грозу, и я поспешил убраться от греха подальше в подвал.

Глава 24

Гроза наползала на левый берег, била дальними молниями в Волгу и глухо огрызалась громовыми раскатами. Над горизонтом ворочались тяжелые тучи, солнце в панике валилось в дальний лес, но не успело, и, испуганно прыснув длинными лучами, наконец, было погребено под грозовым обвалом. Шумный ветер пролетел по дорожке, гоня навстречу Тимуру невесть откуда взявшиеся в середине лета желтые березовые листья.

Парень шел так быстро, как только мог, чтоб не сорваться на бег. Ему не хотелось, чтобы дождь застал его на стройке. Хватит на сегодня Кузиных приключений здесь. Надо еще разобраться и заставить брата сказать правду. Нет, его связал не маньяк. Если бы на Кузю напал настоящий убийца, да что там, если бы на него напал кто-то незнакомый, он был бы в истерике и вмиг выложил бы все о нападении в подробностях. Того, кто на него напал, Кузя, ужасный трус, не испугался нисколько. Кто это мог быть? Какой-нибудь первоклассник, про себя усмехнулся Тимур. Ну, ладно, мальчишка лет двенадцати. Но ребенок не смог бы так мастерски связать его. Надо придумать, чем шантажировать брата, если не поможет грубая сила.

До университета оставалось совсем чуть-чуть, метров двадцать, когда на Тимура рухнул дождь. Будто на голову прицельно перевернули огромное ведро с холодной водой. Каримов даже не мог сразу войти в холл, ждал, когда вода стечет с него, стоя под козырьком у входа.

– Боже мой! – подскочила к нему Марина, едва он показался в дверях. – Ты же простудишься!

– Да ничего…

– Снимай с себя все немедленно!

– Все?

– Все! Ой, ну нет, – смутилась она, покраснела и рассмеялась. – Знаешь, ты тут раздевайся, повесим все сушиться. Включим обогреватель. А я сейчас сбегаю в кладовку, принесу тебе какой-нибудь халат.

Она выволокла из-под стола масляный радиатор, включила и стала перебирать ключи в ящике стола. Тимур стаскивал с себя мокрую рубашку, и Марина старалась на него не смотреть. Нашла нужную связку, бросилась к двери и тут же, случайно или нарочно, налетела на парня.

Он поймал ее, обнял, притянул к себе. Марина обеими руками прижала к груди ключи, словно пыталась защититься, отстраниться, но лишь на секунду. Она все еще боялась поднять глаза и взглянуть Тимуру в лицо, а потому видела перед собой его смуглую рельефную грудь, все еще не высохшую от дождя, и это было еще труднее, чем смотреть ему в глаза. Девушка зажмурилась, а Тимур обхватил ладонями ее голову, склонился к ее лицу и поцеловал в свежие, пахнущие малиной губы.

Он не мог сказать, каким был этот первый поцелуй: волнующим и сладким, волшебным и долгим… Он был – невыразимым, неописуемым, неповторимым! Тимур понял, что этот поцелуй он запомнит на всю свою жизнь. Марина опустила руки, вся прильнула к нему, запрокинув голову, и, наконец, связка ключей с грохотом упала парню на ногу.

Кузька был прав, подумал Тимур, когда Марина все-таки вырвалась от него и выскочила за дверь. Кажется, я уже много лет упускаю в своей жизни самое главное!

Он совершенно не умеет целоваться, думала Марина, прижимая ладонь к губам, будто боясь растерять весь жар поцелуя. Не умеет! Удивительно!

Она добежала до кладовки, где хранились канцелярские запасы и всякий хозяйственный инвентарь: ведра, швабры, халаты для уборщиц и запасные – для студенческих субботников. Руки дрожали, и она никак не могла попасть ключом в замочную скважину, а когда попала, не могла вспомнить, в какую сторону ключ поворачивается. То есть, она, конечно, помнила, что поворачивается он по часовой стрелке, но он не шел, а в другую сторону – не отпирал замок. Попробовав и так и сяк, Марина нажала на ручку, и дверь подалась. Подалась и вдруг распахнулась, что-то большое, грузное, будто тяжелый мешок, вывалилось из кладовки, Марина отпрянула, а потом завизжала так, что в окнах коридора задребезжали стекла. А Тимур Каримов, успевший раздеться до плавок, выскочил из кабинета.

Ногами в кладовке, а головой и раскинутыми руками в коридоре на полу лежал проректор по хозчасти Борис Борисович Давыдов. Лицо его было серым, остановившиеся глаза – стеклянными. Мертв он был уже давно.

– Молодец, – усмехнулся Николай, окинув Тимура взглядом. Каримов пришел в ужас: он только сейчас заметил, что так и остался в одних плавках и мокрых носках. А ведь он ограждал место преступления, вызывал милицию, утешал Марину, и, – Боже мой, какой кошмар! – объяснял, что случилось, прибежавшей вахтерше. Поил ее, осевшую от страха на пол прямо в коридоре, валокордином. Валокордин принесла Марина, на удивление быстро сумевшая взять себя в руки.

Когда Каримов натянул на себя мокрые джинсы и рубашку и вернулся к кладовке, возле трупа уже вовсю работала опергруппа и эксперт. Николай разместился со своей потрепанной кожаной папкой в пустой аудитории неподалеку.

– Я это… Промок просто, – пробормотал, входя, Тимур. – Ничего у нас с ней не было.

– С кем? – не понял Савченко.

– Что?

– Слушай, не морочь мне голову, – отмахнулся оперативник. – Еще бы пятнадцать минут, и я б сменился.

– Извини.

– Тим, зря мы твоего брата не добили. В смысле – не докололи. Может статься, тот, кто его не убил на стройке, дошел сюда и потребность в убийстве реализовал здесь. Хотя, все это так, домыслы.

– Не может же быть в один день два нападения так близко – и нападали два разных человека!

– Может, Тим. Девушку зови. И братца своего мне завтра вынь и положь.

Тимур позвал Марину и, проводив ее в аудиторию, все стоял под дверью и никак не мог уйти. Тревожно было почему-то оставлять ее с Николаем. Каримов понимал, что ревновать глупо, но справиться с собой не мог. Один раз, первый раз в жизни поцеловав девушку, татарин по крови Тимур Каримов почувствовал себя собственником. В нем моментально проснулась восточная горячность и беспричинная ревность. Только убедившись, что Савченко усталым голосом задает Марине самые обычные, касающиеся только происшедшего вопросы, Тимур почти со спокойной душой ушел, наконец, от дверей.

Эксперт Андрей с замечательной и значимой для него фамилией – Стаканов сидел на ученическом стуле и, пристроив на коленях блокнот, уже записывал результаты осмотра.

– О, Тимка, на, рулеткой замеряй от сих до сих, – велел он и ткнул ручкой откуда и докуда замерять. От макушки трупа до дверного косяка кладовки.

Натягивая рулетку, Тимур заглянул в лицо Давыдова. По-прежнему открытые глаза его равнодушно смотрели в потолок. Лицо было одутловатым и серым, губы – синие. Выражение лица было таким же, как всегда: чуть лукавым и высокомерным, глуповатым и алчным. Тимур его редко видел в университете и знал только в лицо. Давыдов всегда был для студентов какой-то полустертой фигурой.

– Его задушили?

– Нет, – отозвался Стаканов, – ты что, не видишь? Ножевое.

– Не вижу, – удивился Тимур. – Крови-то нет.

– Да ты в подсобку загляни. Там ее полно.

Тимур обошел труп и заглянул в кладовку. Крови, уже почерневшей и запекшейся, было действительно много. Парень про себя отметил, что растерялся, повел себя непрофессионально и даже издали не заглянул с самого начала в помещение, откуда вывалилось тело убитого. И потом – вот же, весь низ двери заляпан кровью. Конечно, в коридоре темновато, да и в кладовке Марина свет включить не успела. Только сейчас эксперт щелкнул выключателем, когда с пластмассы уже сняли отпечатки пальцев.

– Вот смотри, – Стаканов переступил через тело и, стараясь не попасть ногой в кровь, вошел в длинную, как пенал, кладовку. – Вот, где его ткнули. Скорее всего, он стоял спиной к убийце, тут, у стеллажа. Видишь, все пачки бумаги лежат ровно, а эта сильно сдвинута. И вот здесь на стойке – уже кровь. Он обернулся и спиной прижался сюда. Потом он шел пару шагов вперед и тут вот упал. Полз к двери. Нет. Вероятно, потерял сознание, надолго. Потом пришел в себя и уже тогда полз к двери. Лужа не у порога, а у стеллажа. Дополз, а дотянуться до ручки и открыть незапертую дверь не смог. Здесь и умер, сидя, привалившись к двери плечом.

– А когда он умер?

Андрей Стаканов посмотрел на часы, вернулся к телу и, наклонившись, пару раз согнул и разогнул мертвую руку. Потом почесал в затылке и ответил:

– Пока точно не скажу, но три с половиной часа прошло, это наверняка. Может, даже четыре.

Вскоре после этого времени неизвестный позвонил и сообщил, где находится Кузя. Или это все-таки была женщина, вдруг подумалось Тимуру. Уж очень звонкий был голос, высокий. Хотя, кто знает, какие голоса бывают у маньяков? Мог он успеть убить Давыдова, а потом напасть на Кузю? Пожалуй, мог.

– Эй, студент, слышь, чего спрашиваю? – окликнул его эксперт.

– А?

– Бэ. Где у него, по-твоему, рана?

– А, под левой лопаткой, между седьмым и восьмым ребром, – наобум брякнул Тимур.

– Давай берись, перевернем.

Они вдвоем перекатили тяжелое тело на бок. Стаканов ощупал спину прямо сквозь окровавленную рубашку.

– Смотри-ка, точно, – хмыкнул он и удивленно уставился на Каримова.

– У меня алиби, – зачем-то сказал парень. – Надо посмотреть в карманах и на стеллажах, ключ-то должен быть, если его не убийца унес.

– Сечешь, – с уважением кивнул эксперт.

Всех, кто оказался в здании, опрашивали. Их оказалось немало, больше тридцати человек. Преподаватели, аспиранты, вахтер, две уборщицы, две лаборантки с кафедр. Никто ничего не видел и не слышал.

Тимур подсел к Николаю.

– Стаканов говорит, что смерть наступила около три-четыре назад, – сказал он. – Еще около получаса потерпевший был жив и пытался выбраться из кладовки. Получается – два часа дня. Тут весь университет был. И арендаторы…

– И что теперь? Всех собирать? – пробурчал Савченко. – Нет уж, это завтра.

– Коля, может, я не в свое дело суюсь, но надо бы узнать, кто попросил у Быр-Быра бумагу.

– Какую бумагу? У какого Быр-Быра?

– Быр-Быр – это такое прозвище убитого, Борис Борисович Давыдов. Знаешь, такой довольно вредный мужик. Марина говорит, у него зимой снега не выпросишь. А тут он кому-то бумагу для принтера сам полез с верхней полки доставать.

– Так-так, и дальше?

– Раз он сам пошел, значит, для кого-то, кого уважал. И этот кто-то бумагу-то не получил. Или получил, но тогда мог кого-то видеть поблизости, кого-то чужого. И ключа от кладовки при Давыдове нет, Стаканов проверил.

– Хм, интересно. Надо поискать в кабинете.

Дверь аудитории распахнулась.

– Мама?

– Тима?!

Они одновременно задали друг другу один и тот же вопрос:

– Ты уже здесь?

– Не волнуйтесь, я его сейчас отпущу, – сказал Савченко.

Рокотова махнула рукой.

– Пусть работает. Вы здесь главный?

– Ну, вроде бы, – растерялся оперативник и покосился на Тимура, будто сомневался: а не Каримов ли здесь главный.

– Я там ректора привезла.

– А! Отлично. Пусть идет сюда.

– Понимаете… Простите?..

– Николай.

– Понимаете, Николай, он ректор, профессор, доктор и все такое. Он ждет вас в своем кабинете. Может, вы к нему подойдете?

– Не-а, – лукаво отозвался оперативник. – Даже если он академик, депутат, космонавт. Мне и тут хорошо. Это у него в учреждении убийство, а у меня и дежурство-то давно закончилось.

– Честно говоря, – улыбнулась Рокотова, – он не идет не потому, что такой гордый. Просто по дороге так перетрусил, что я его едва валерьянкой отпоила. У него на носу перевыборы, а здесь сотрудники. Я вроде как руковожу его избирательной кампанией. Если его сейчас увидят в такой истерике, все, можно будет больше не мучиться и смело снимать его кандидатуру.

– Ну хорошо, – кивнул Николай, поднимаясь. – Только для вас и только потому, что вы Тимкина мама.

– А место преступления фотографировать можно? – не дала ему опомниться Маша.

– Зачем?

– Вообще-то я журналист. Хотелось бы…

– Нет! – перепугался Савченко. – Какие фотографии!? С ума сошли? И не вздумайте про это писать.

– Так ведь мне придется, – вкрадчиво сказала она. – Да и вы мне запретить все равно не сможете.

– Мама, я тебе смогу запретить.

Николай посмотрел на мать и сына. Было ясно: он и в самом деле может ей запретить.

– Черт с вами, пишите, – сдался оперативник. – И пару фотографий можете сделать. Только не очень жутких. И текст с нами согласуете, ясно?

– Ясно!

Глава 25

Встречу с Шарипом Зареевым Ильдар назначил на самый конец рабочего дня. Собственного интереса в этой встрече Каримов не видел. Он знал, что Зареев владеет небольшим, но довольно прибыльным бизнесом: легальными и не совсем поставками из-за рубежа техники слежения и систем безопасности. Каримову это казалось бесперспективной и пустой затеей. Сам он сразу начал свой бизнес с производства в России, для России, российскими кадрами и на российском оборудовании. Да, он был патриотом, но не это главное. Он был бизнесменом до мозга костей и понимал, что будущее за тем, кто производит сам, а не довольствуется прибылями от перепродажи чужого.

Были известны Ильдару и крупные компании, которые в России и для России производили такие же шпионские штучки и системы слежения, что и те, которые Зареев вез из Штатов и с Ближнего Востока. И все это было качественнее, дешевле и надежнее иностранных аналогов. Но не учить же потенциального конкурента бизнесу.

– Чем обязан?

Он произнес приветствие сдержанно и подал руку. Зареев сдержанно протянутую руку пожал.

– Если позволите, я сразу к делу, – начал гость.

– Разумеется.

– Ильдар Камильевич, вы недавно открыли крупный научный центр, верно?

– Верно.

– На момент открытия он укомплектован кадрами полностью, не так ли?

– Нет, не так, – честно признался Каримов и пожалел: не понятно, к чему собеседник клонит. – Основное ядро работает уже давно. Мы сейчас ведем переговоры с лучшими специалистами страны и собираемся переводить на нашу базу тех, кто пока работает на компанию в Москве. Вы хотите предложить мне кого-то? Может, себя?

– Нет-нет, – улыбнулся, скорее оскалился Шарип. – Я хочу предложить вам гораздо больше, чем один-единственный экономист.

– Вы, я слышал, весьма неплохой экономист.

– Не стану спорить, – кивнул гость. – Но предложить вам хочу хорошее вложение в будущее, в перспективу.

– Теперь вся деятельность моей компании – вложение в будущее и в перспективу.

– Знаю, вы занимаетесь нанотехнологиями, и согласен, что это самый передовой фронт. Но такие разработки – дело небыстрое, одними старыми кадрами долгосрочные проекты не вытянуть. И надеяться, что эти кадры кто-нибудь подготовит, и они вам подойдут, тоже нельзя. Молодых специалистов надо готовить здесь, под своим крылом и контролем, привлекая их на практику сразу же, с первого курса туда, где им предстоит работать.

Каримов смотрел на Зареева с интересом: мысль ему нравилась. Странно, что самому ему в голову такое не приходило.

– Вы ведь, Шарип Ахметович, преподаете в вузе, я не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь.

– И предлагаете мне готовить специалистов на базе вашего университета?

– Совершенно верно.

– Цена вопроса?

– Не столь велика, как вы можете подумать.

– А конкретно?

– Конкретно – вам нужно просто ничего не делать.

– То есть?

– То есть не поддерживать на выборах действующего ректора моего университета.

Каримов сдвинул брови.

– А с чего бы я вдруг стал поддерживать действующего ректора? Я даже не знаю, кто именно ректор в вашем вузе.

Шарип слегка смутился.

– Это к лучшему. К лучшему. Я опасался, что вы связаны с этим человеком личной дружбой или какими-либо обязательствами. Ведь в нашем вузе учится ваш сын.

– Учится. Но он сам поступил, и проблем у него пока нет. У меня не возникало потребности контактировать с его преподавателями или, тем более, с ректором. Кстати, а как вы планируете готовить специалистов для моей отрасли? У вас ведь, кажется, все больше новомодные гуманитарные специальности, а мне нужны математики, физики, химики.

– Я понимаю, что не юристы и менеджеры. Но с этим все просто. Факультеты физики, математики и биологии у нас были. Их закрыл как раз действующий ректор, Виктор Николаевич Садовский. Он счел их бесперспективными и убыточными. Последние студенты по этим специальностям выпустились пять лет назад. Но такое перепрофилирование нанесло большой урон вузу, и сейчас планируется восстановление факультетов. Если вам нужна химия, можно будет вместо биологии открыть факультет общей и органической химии.

– Как далеко зашли планы? – поинтересовался Ильдар.

– Департамент образования выделил квоты и средства, готовы все документы, получено согласие будущих преподавателей, как из старых кадров, так и вновь привлеченных. Есть даже перспективы сотрудничества с иностранными государствами, договоренность об обмене студентами, стажировках, платной подготовке зарубежных студентов.

Каримов про себя отметил последнюю фразу. Все ясно, Шарип Зареев пробивает свой, скорее всего ближневосточный интерес.

– А лабораторная база? И помещения?

– При жизни факультетов была создана отличная лабораторная база. Сейчас все сдано в аренду, но используется по назначению. Так что все цело и работоспособно. Необходимо будет убрать арендаторов. Это освободит и помещения для учебных аудиторий. Кроме того, у нас ведь есть огромный недострой. При желании можно создать целый студенческий городок.

Ильдар задумчиво потер кулаком подбородок, встал и подошел к окну. Недострой он знал. Интересный кусок. Конструкции, конечно, чуть живы, но зато площадка полностью готова, коммуникации подведены, земли – не меряно.

– Так чью кандидатуру я должен поддержать? – спросил он, поворачиваясь к Шарипу.

– Зайцева Анатолия Ивановича. Собственно, достаточно будет и того, что вы не станете поддерживать Садовского.

– Но деньги-то вам потребуются?

– Не помешают.

– Что ж…

Шарип и Ильдар ударили по рукам.

Каримов готов был распрощаться, но Зареев открыл кейс и извлек из него коробочку темного дерева.

– В залог грядущего успеха и взаимопонимания, Ильдар Камильевич, примите небольшой сувенир. Это восточная безделушка, символ процветания и успеха в делах. Поместите ее на рабочем столе, и вашему бизнесу всегда будет сопутствовать удача.

Каримов открыл коробку. На темно-красном шелке сверкала золотая стрекоза, точно такая же, какая стояла теперь на столе у проректора университета Зайцева.

Зареев давно ушел, и нужно было ехать домой, но Ильдар медлил. Он сидел за столом и, как зачарованный, не мог отвести глаз от удивительной стрекозы. Она была совсем как живая, только гораздо больше настоящей. Стояла на тонких острых лапках, почти не касаясь стола, и в сетчатых крыльях переливалась радуга. Это было такое невероятное чудо восточного искусства, что Ильдар просто влюбился в сияющее насекомое.

Как же он оставит ее здесь одну? Конечно, из офиса стрекоза никуда не денется, но… ей будет здесь темно и одиноко. Решив, что стрекозу надо обязательно показать Вере, Ильдар уложил ее на красный шелк в коробочку, бережно спрятал в портфель и поехал домой.

Глава 26

Рокотова притащилась домой выжатая, как лимон. День выдался просто кошмарный. Дважды она побывала в университете, пообщалась с двумя людьми, с которыми ей всегда было тяжело: с Митькой Гуцуевым и с Садовским. Последнее время с этими двумя был вообще караул. Митьке она пообещала найти маму, а до сих пор ничего не сделала, кроме того, что обновила информацию о нем в программе «Жди меня». Да еще направила пару статей про него в центральные газеты. Можно сказать, ничего не сделала. Надо все-таки нанять частного детектива.

С Садовским тоже беда. Куда ему, к черту, еще переизбираться! Он вел себя, как истеричная баба, и Маше было стыдно за него перед оперативниками. Смерть Давыдова не просто подкосила ректора, она его раздавила и расплющила. Виктор Николаевич совершенно потерял почву под ногами, но за одну идею-фикс держался крепко: переизбираться буду!

– Маша, не бросай! – говорил он ей, когда они возвращались домой в такси. – Приходи на место Давыдова, не пожалеешь! Ты видишь, что делается? Говорил же, говорил же Жуков, что это Зайцев все убийства организовал. Вот! Вот и пожалуйста! Давыдов! А следующий знаешь кто? Я!

Она Садовского успокаивала, как могла, и радовалась, что он хоть этих глупостей оперативнику не наговорил.

Теперь, вернувшись домой и поразмыслив, Рокотова уже не была уверена, что не стоило говорить милиции о слухах, докатившихся до ректора. Дыма без огня не бывает, и откуда-то Жуков информацию добыл. Надо будет рассказать об этом Тимуру, а он сообщит милиции. Пусть сам и решит: стоит или нет выносить сор из избы. Маша усмехнулась про себя. Вот и настал тот момент, когда она сдалась. Вырос сын, стал мужчиной, и она безропотно отдала ему роль главы семьи. Какое счастье…

Сыновья давно закрылись в своей комнате и о чем-то шушукались. Наверняка, о своих сердечных делах. У Кузи последнее время что-то не ладилось с Соней. Маша вздохнула. Что ж, к тому и должно было прийти. Соня – ее подруга и ровесница, и Рокотова сама два года назад отправила приемного сына в фотостудию к Дьячевской. А Кузя, увлекшись интересной работой фотомодели и демонстратора одежды, увлекся заодно и хозяйкой студии. И еще пару месяцев назад твердо собирался жениться, несмотря на то, что Соне, как и Маше, исполнилось тридцать девять. А сейчас какая-то кошка между ними все-таки пробежала. Кузя уже не заговаривал про Карловы Вары, куда они собирались ехать в августе. Похоже, роман их катился к концу, но Кузя уже не делал из этого трагедии. Он просто был каким-то задумчивым, о Соне старался не говорить и в студию бегал все реже.

Хорошо хоть у Тимки все в порядке. Маша мельком видела сегодня ту самую Марину, с которой он дружит. Она, правда, была заплаканная и перепуганная, но все равно очень миленькая, скромная и умненькая девочка. Не волчица вроде Сони. Совсем еще ребенок. За Тимку Рокотова была спокойна: он с бухты-барахты не женится, выбирать будет долго и придирчиво.

Да, ее мальчишки выросли, у них бурная личная жизнь, и, как ни крути, настанет день, когда они женятся, и мать им будет не нужна. Ну, не то, чтобы уж совсем не нужна, но отступит на второй, а то и на третий план. Она окажется совсем-совсем одна. Одна…

Вот и Павел так и не позвонил. Насыщенный событиями и проблемами день заглушил эту боль, но теперь-то она выползла, как холодная змея, опутала тугими кольцами сердце, сдавила. В чашку с остывшим чаем капнула слеза.

Все-все-все! Вот еще! Уж плакать она ни за что не станет. Сто лет ни из-за одного мужчины не плакала и из-за этого не станет. Маша выплеснула остатки чая в раковину, вымыла чашку и пошла в душ. Там, сидя под струями теплой воды, она дала волю слезам и плакала долго, горько и безутешно, как в детстве. Вода смывала разом и слезы, и боль, и усталость. Все будет хорошо, шептала она себе сквозь слезы и, наконец, сама поверила в это. Надо немножко побыть фаталисткой. Судьба сама решит, как лучше. С чего она взяла, что дети женятся, и она останется одна? Родятся внуки, она будет растить их и воспитывать. Вот ей же самой скоро сорок, а мама ей нужна, как в детстве. Даже еще больше.

Машина мама Алла Ивановна недавно уехала отдыхать в санаторий под Вологду. Путевку ей купил Ильдар и в прошлый понедельник его водитель отвез туда старшую Рокотову. Надо было бросить всю свою работу да и поехать с нею вместе. По крайней мере, в выходные, решила Маша, она съездит и проверит, как мама там устроилась. Алла Ивановна, правда, каждый вечер звонила и говорила, что все хорошо, но надо же… Надо же Маше отвлечься от своих проблем!

– Отвянь от меня, – шипел Кузька, – дай спать, из конца-то в конец!

– Да не дам я тебе спать, пока ты не сознаешься!

– Чего?! Ну что ты пристал? Ты разве следователь? Или ты меня пытать будешь?

– Не скажешь – буду пытать.

– Отвяжись, худая жись, привяжись хорошая!

Кузя натянул на голову одеяло.

– Ах так!

– Угу.

Тимур хмыкнул и сел верхом на укутанную тушку.

– Ты, лось! – задергался брат. – С ума съехал? Раздавишь же…

– Говорить будешь?

– Нет! Ой! Ай! Слезь, блин!

Тимур слегка попрыгал, совсем придавив Кузю.

– Ну?

– Ба-ран-ки гну! Ай!

– Не ори, маму разбудишь.

– Мама!

Тимур развернулся, откинул край одеяла и принялся щекотать брату пятки.

– Ай, не надо! – пискнул тот, давясь от хохота. – Все скажу.

Тимур слез и стянул одеяло.

– А! О… Воздух! Умираю. Ты мне ребра сломал. У меня пневмоторакс!

– Чего?

– Дырка в легких.

– В голове у тебя дырка. Говори, кто это был.

– Пошел на фиг! – выдал Кузька и рванул с кровати к двери. Тут же получил подножку и растянулся на ковре. Затих лицом вниз.

– Вставай, придурок, – вздохнул Тимур.

Брат лежал без движения. Тимур потрогал его под живот носком босой ноги. Кузя старательно изображал труп.

– Ладно же.

Каримов взял со стола бутылку холодной минералки, которую притащил себе перед сном Кузя, открутил пробку и плеснул немного на голую спину брата.

– Гад! – взвизгнул парень, подскочив всем телом. – Гад такой! Дай человеку помереть спокойно!

Кузя снова забрался в постель, а Тимур уселся на своей по-турецки.

– Слушай еще раз, дурья твоя башка. В университете убили человека, зарезали. И скорее всего это сделал тот, кто напал на тебя. Понял?

– Не понял. Теперь слушай ты, твоя дурья башка. Тот, кто меня связал, не мог убить здоровенного мужика в универе. Не мог! У него бы сил не хватило.

– Почему?

– По кочану! Он слабый.

– Но ведь с тобой он справился. И связал тебя так, что узлы пришлось резать. Не мог это сделать слабый человек.

– Да я без сознания был.

– Почему?

– Потому что он меня вырубил, – брякнул Кузя и тут же зажал руками рот.

– А если поподробнее? – зло прошипел Тимур. – И как этот твой хиленький заморыш тебя вырубил?

– Как-как… – пробурчал брат. – С одного удара. Не знаю я – как! Слушай, Тимка, давай-ка я тебе, и правда, все расскажу.

Глава 27

– Да ну… – пожал плечами следователь райотдела Сергей Нестеров. – Это вряд ли.

Прямо с утра Николай Савченко притащил к нему Тимура и заставил рассказать о Кузе и Мите Гуцуеве. Следователь и практикант были знакомы еще с прошлого лета, когда Нестеров вел дело об убийстве финдиректора компании «Дентал-Систем», близкого друга Тимкиного отца. Следователь тогда допрашивал младшего Каримова, как свидетеля. Теперь они были почти коллегами. С натяжкой, конечно, но все же.

– Надо было привести сюда твоего брата, – ворчал Коля. – И пацаненка этого тоже. И устроить им очную ставку.

– Не надо, – отмахнулся Нестеров. – И без того дело пухнет, как на дрожжах. Ясно же: мальчишка никакого отношения к убийству в университете не имеет. Он в здание не входил, никто его там не видел, да и вахтерша бы не пропустила.

– Сереж, да как бы его там заметили? – возмутился оперативник. – Там такой молодятины – пруд пруди. Я сегодня был и видел, как они туда проходят: никто у студентов документы не проверяет. Ходи, как хочешь.

– Но у тебя ведь проверили, – напомнил Тимур.

– У меня? Да, проверили.

– Студенты за год более-менее примелькались, а чужого человека вахтерша сразу увидит. А этого Гуцуева вообще не заметить невозможно. Он же ребенок совсем. И вообще, внешность у него характерная, кавказская. Маленький, черненький, чумазый. На студента он совсем не похож.

– Точно документы проверяются? – переспросил Нестеров у Тимура.

– Точно. Вчера на вахте дежурила тетя Роза, не знаю, как ее по отчеству. Это цербер, а не вахтер. Меня она в прошлом году без конца заставляла студенческий показывать, пока не запомнила. И других первокурсников. Зато теперь всех нас в лицо и чуть ли не всех по именам знает. Раз она сказала, что никто чужой вчера в университет не приходил, значит, так оно и есть.

– Но ведь уходит же ваш цербер когда-нибудь в туалет?

– Да. Тогда на вахте сидит завхоз, ее подруга, или какая-нибудь из уборщиц. Вот они как раз обязательно проверяют документы повально у всех. Иначе тетя Роза им голову открутит.

– Странно… – пожал плечами Коля. – И с чего такие строгости? Ни в одном вузе такого нет. Так, разве иногда глянут или спросят, куда идешь.

– Это все из-за арендаторов. Их три раза грабили в наглую. Просто выносили через вахту все, что хотели и могли. Вот они и взвыли. Ректор приказал всем студентам носить с собой билеты, аспирантам и преподавателям – пропуска. У арендаторов тоже пропуск своей формы, а всех пришлых записывают в журнал. У нас даже приказ такой в холле висит.

– Ясно. И что из этого получается?

– А что получается? – рассеянно пожал плечами Савченко.

– Получается, что Давыдова убил кто-то из своих, – предположил Каримов и сам испугался. – Что ж тогда? И на женщин нападал кто-то из наших?

– Черт его знает, – вздохнул следователь. – Только почерк у этих преступлений настолько разный, и орудие убийства всякий раз… Будто бы каждый раз – новый фигурант. Будто совершенно разные люди. Хотя, на то он и маньяк. Кто ж его знает, что у него там в голове? Может, какое-нибудь раздвоение, растроение личности.

– Ладно, – Савченко поднялся и потянул за рукав Тимура. – Поехали обратно в твой дурацкий университет, там, наверное, уже согнали всех, кого мы еще не опрашивали.

– На стройке-то кого-нибудь поставили? – уже вслед спросил Нестеров.

– Поставили. Только там взвод нужен, как минимум, а где ж его взять?

Мне было очень, очень, очень интересно! Такой подарок мне сделали! Теперь мои владения охраняют два милиционера. Интересно, надолго ли? Навсегда ли? Конечно, не навсегда.

Гормоном силы и агрессии от них обоих так и разит. Настоящие, решительные, уверенные в себе самцы. Почти одинаково смелые, одинаково сильные. Одинаково – не бывает. Даже у животных, а уж у людей тем более. Все равно один подомнет под себя другого, подчинит и унизит. А не получится, так уничтожит, разорвет, сожрет. Они здесь – как два скорпиона в банке. Средь чистого поля – как в клетке. Ограниченные не стенами, а долгом службы. Если мне повезет, и они останутся здесь достаточно долго, я смогу полюбоваться замечательным зрелищем. Увижу, как эти мускулистые молодые особи будут выяснять, кто из них достоин быть вожаком. Один из них обязательно победит, второй погибнет. И в этой смерти не будет никакого иного смысла, кроме как еще одно подтверждение первобытного закона: выживает сильнейший, и только он достоин продолжить род.

Все люди: и эти двое, и те, кто уже умер, и те, кто еще умрет здесь на моих глазах, и те, кто убил или убьет, и все без исключения представители человеческого рода – все хоть раз в жизни задаются вопросом смысла этой самой жизни. Некоторые даже посвящают все свои лучшие годы поиску сокровенного смысла. Какая невероятная глупость! Они спорят и рассуждают об этом, пишут монументальные научные труды, которые никуда не годятся, разве что на могильную плиту их авторам. И что же? Интересная и вполне естественная обратная зависимость: чем усерднее человек ищет смысл жизни, чем больше он познает мир, чтобы его обрести, тем меньше у него остается сил, времени и желания для продолжения рода. Те, кто меньше думают, активнее плодятся. Следовательно, род продолжают не лучшие и умнейшие, а посредственные, которым задумываться не хочется да и некогда, надо же кормить многочисленное потомство.

Смысл жизни… Он всего-навсего в самой жизни. В том, чтобы род не прервался любой ценой. Несмотря на всевозможные научные, культурные и медицинские ухищрения. Плодитесь и размножайтесь. Все остальное – производное от этого повеления. Мудрая природа не спрашивает желания людей и не учитывает их, она всего лишь подсластила пилюлю и подарила людям любовь и удовольствия секса. Они научились любить и заниматься сексом, но не рожать от этого детей, и этим наказали весь свой род. Теперь активнее плодятся те, кому не хватает ума или средств, чтобы предохраняться.

Лица двоих мужчин, бродивших теперь среди моих развалин, не освещались излишним интеллектом. В принципе, любой из них был достоин продолжить себя в потомстве. Но так уж вышло, что им придется силой выяснять, кто из них достоин этого больше. Делайте ваши ставки, господа. Делайте ставки. Я бы поставил… Пожалуй, я бы поставил на того, у которого лоб ниже, а плечи шире. Вы выбрали? Ставки сделаны, ставок больше нет.

Я потихоньку пополз вниз по стене.

Глава 28

Кузя Ярочкин с самого утра сидел в медкабинете и даже пробу с завтрака снимать не пошел, уговорил Тамару Михайловну. Он боялся встретиться с Митькой и не знал, как будет смотреть теперь ему в глаза. Кузе все казалось, что мальчишка увидит его страх и тревогу и станет презирать еще больше. Скорее бы уж его в лагерь отправили.

– Кузя, чего-то Гуцуеву вроде бы плохо, – сказала Тамара Михайловна, вернувшись.

– Почему плохо? – встрепенулся Ярочкин. – Где он?

– Так в изоляторе. Лежит, к стенке отвернулся. Я подошла, он дышит тяжело. Поди температурит опять. Вчера перекупался, рубашку потерял. А перед грозой-то холодно было. Дай-ка градусник, пойду поставлю.

– Подождите, я сам схожу.

Ярочкин вошел в изолятор, дверь скрипнула, но Митька не повернулся, так и остался лежать лицом к стене, весь скрючившийся, такой маленький, такой жалкий! Кузе не верилось, что этот заморыш мог вчера вырубить его одним ударом и связать так, что милиционерам пришлось резать путы.

– Митя, – неуверенно позвал парень. – Ты спишь? Мить, надо температуру измерить.

Митька не ответил, только засопел громче.

Кузя подошел ближе и положил руку на плечо мальчишки, тот дернулся и еще больше сжался, как пружина, даже сквозь одеяло чувствовалось, как он напрягся. Ярочкин сел на кровать.

– А вчера в университете опять человека убили, – зачем-то сказал он. – Примерно в то же самое время, когда ты на меня напал. Или… я на тебя. Короче, когда мы вместе на стройке были. Это хорошо, что мы вместе были. Милиция-то опять тебя подозревала.

– Ты меня сдал? – буркнул мальчишка.

– Нет, не сдал.

– Ладно врать-то.

– Понимаешь, мне пришлось рассказать. Они ведь думали, что и меня связал тот, кто убил в университете. Должен же был я тебя защитить.

– Защитить?!

Пружина резко распрямилась, Митька подскочил и развернулся на кровати. В бешеных глазах его горели злые слезы.

– Да, защитить от подозрений, – промямлил, испугавшись этого жгучего взгляда, Кузя. – А какого лешего ты по стройке все болтаешься? Думаешь, в милиции дураки работают? Да они бы тебя все равно вычислили, хотя бы по рубашке твоей. И вообще, – честно признался он, – меня брат заставил все рассказать. Прямо всю душу из меня вытряс.

– Не всю, – все еще злился и шипел, как кот, Митька. – А надо бы. Чего ты лезешь все время ко мне?!

– Я лезу?! – возмутился Кузя.

– Лезешь!

– Да я еще помогал тебе, придурку, а ты!..

– А я помогать просил?

– А нет?!

– Нет. Ты сам предложил. Знаешь, почему я в лагерь не хотел ехать? Я сбежать хочу. И все равно сбегу, никто меня не задержит, особенно ты.

– Ты не придурок, ты совсем дурак, – грустно сказал Кузя. – Куда ты побежишь? Мать искать, да? Где? Ты хоть знаешь, в каком городе искать? Знаешь, какая у нас большая страна? Куда ты поедешь, ну-ка скажи?

Митька помолчал, потом буркнул:

– В Москву.

– В Москву. Это огромный город. Ты там заблудишься через полчаса, тебя очень быстро подберут. Хорошо, если менты, они тебя назад в детдом вернут. А если нищие или сутенеры? И заставят они тебя со здоровенными мужиками спать или в метро деньги клянчить.

– Я знаю Москву, – спокойно сказал Митя Гуцуев. – Я там жил.

– С матерью?

– Нет. Не с матерью. Уже потом. Не очень долго. Я больше знаю, я сильнее и умнее, чем вы все думаете.

– Ладно-ладно. Верю. Но даже, если ты справишься и не заблудишься, куда ты двинешься дальше? На юг? На север? Куда?

Митя молчал.

– Тебе же обещала моя мама, что поможет. Ну, дай ты ей время. Знаешь, Мить, она всегда выполняет все свои обещания. И у нее есть влиятельные друзья. Они помогут, они обязательно что-нибудь придумают. Только дай время. Договорились?

– Сколько?

– Не знаю. Хоть сколько-нибудь. Хоть полгода. А лучше – год.

– Нет, – покачал головой мальчик. – До осени.

– До осени мало, Мить.

– До осени.

– Ладно, хоть так. И не ходи больше на эту чертову стройку. Зачем ты все туда лезешь?

– По делу.

– Завязывай ты с этими делами, Мить. Не ровен час, еще на кого-нибудь набросишься, тогда уж тебя менты точно в камеру упекут.

– Это ты на меня набросился, а не я на тебя, – стоял на своем Гуцуев. – Ты чего, правда не помнишь?

– Нет, – пожал плечами Кузя. – А ты точно не врешь?

– Не вру.

– Ничего не помню.

– Может, ты и есть маньяк? – усмехнулся Митька. – Убиваешь и не помнишь.

– Да ну тебя!

Кузя вышел из изолятора и растерялся, забыв даже, куда надо идти. Он тупо смотрел на термометр, который так и не поставил Митьке.

Не могу я быть убийцей, думал он. Или могу? Я же не помню, как напал на Гуцуева. Или я не нападал? Голова гудела, как пустой котел. Да нет же! Не мог он убить проректора в университете. Раз у Митьки алиби, то у него – тем более. Он же сидел в это время связанный у теплотрассы на стройке. Тьфу, бред какой!

Глава 29

– Да не хочу я об этом писать! И не имеет это отношения ни к моему отделу, ни к нашему журналу вообще.

– Маша, ты повторяешься, – погрозил пальцем Коробченко.

– Валерий Александрович, – взмолилась Рокотова, – мы пишем о политике, экономике, о науке, на худой конец…

– Слушай, до чего ты докатилась? Разве можно про науку говорить: «на худой конец»? Ладно, шучу. Маш, ну кому еще писать об убийстве проректора, как не тебе? Это же твой сын обнаружил труп.

– Не мой сын, а его подруга.

– Да какая разница! Он там был. И ты там была, и не только после обнаружения трупа, но и с утра, когда трагедия, так сказать, только назревала. Точно? Была или нет?

– Была, – сдалась Маша.

– Иди пиши.

Она поднялась.

– И вверни что-нибудь эксклюзивное, прямо от милиции.

Рокотова снова села за стол напротив главного редактора.

– Избавьте меня от этого. Очень вас прошу, избавьте.

– Да какая муха тебя укусила? – рассердился Коробченко. – Можешь ты мне внятно объяснить?

– Могу, – вздохнула Маша. – Понимаете, я согласилась помочь ректору университета перспективных технологий выиграть выборы. И совершенно не в моих интересах выдавать сейчас материалы, которые могут ему на выборах помешать. Давыдов, которого вчера зарезали, был его единственным настоящим и верным соратником. Не без выгоды для себя, но хоть как-то. Теперь Садовский остается вообще без прикрытия, у него надежда только на меня. И вдруг я делаю материал об этом убийстве… Что я там напишу, а?

– Правду.

– Так ведь, если я напишу правду, напишу, что бардак в университете, что там опасно находиться студентам и преподавателям, что Садовский ничего знать не хочет и решить не может, думаете, это поможет ему на выборах?

– Нет, – покачал головой главред. – Это утопит его окончательно.

– Вот именно!

– Вот именно. И это будет правильно и честно.

Он помолчал. Почесал карандашом кончик носа.

– Обещала она… Тогда напиши об этом убийстве так, чтобы оно обернулось на пользу твоему Садовскому. Намекни, что дело тут нечисто, и замешаны его оппоненты.

– Вряд ли это получится, – задумалась Рокотова, – но попробовать можно. Ладно, Валерий Александрович, я что-нибудь сделаю.

В тот день Маша Рокотова впервые воспользовалась своим служебным положением начальника отдела и, за час написав статью о вчерашнем убийстве, уговорила журналистку Дину Боеву поставить подпись под материалом.

– Маш, ты что? – удивилась Дина. – Классный материал, с перчиком. Неужели не жалко? Зачем тебе это надо, не пойму?

– Долго объяснять. Вот здесь фото, а это телефон оперативника Савченко Николая, – Рокотова протянула Боевой флэшку и листок бумаги. – Съезди, пожалуйста, согласуй материал с милицией и отправляй в печать.

Дина напоследок еще раз пожала плечами и пошла звонить в райотдел.

Маша поехала к Ильдару.

– Ничего не могу сделать, – развел руками Каримов, выслушав Рокотову.

Она просто не поверила своим ушам.

– Как это – не могу? Что именно ты не можешь?

– Ничего не могу. Я не стану поддерживать Садовского и создавать ему стартовую площадку на выборах.

– Но я ведь не прошу тебя на самом деле его поддерживать. И денег не прошу. И недострой этот чертов брать. Ты только побываешь в университете, встретишься с ректором, скажешь о своих намерениях.

– Нет, Маша. Я не поеду и встречаться с ним не буду.

– Но почему?!

– Потому что я дал слово, что поддерживать Садовского не стану.

– Когда? Кому?!

– Вчера. Шарипу Зарееву. Если бы ты попросила меня раньше, я, может быть, и согласился бы. Но я же не знал, что ты опять влезла в историю.

– Да ты!.. – задохнулась она от возмущения. – Да ты выбирай выражения! Ни во что я не влезла.

– Нет? А мне кажется, влезла. Там уже сколько трупов? Три?

– Два. Ильдар, трупы не там, не все там. Это не имеет никакого отношения к выборам.

– Уверена?

– Конечно, уверена, – кивнула Маша и тут же поняла: нет, не уверена. – А откуда ты знаешь, что уже три нападения? Тебе твой Зареев успел сообщить?

– Мне вчера Тимур звонил, – пояснил Каримов. – Милая, тебе больше заняться нечем? В этом университете мужики и без тебя разберутся. Мне не нравится, что ты там, где интриги и убийства.

– Говорю тебе, убийства не имеют никакого отношения к выборам, – настаивала Маша, но в глазах Ильдара она явно читала: вопрос закрыт, он уже выбрал сторону и не перейдет на другую, пусть даже на этой другой стороне – когда-то дорогая ему женщина. – Ну что ж, тогда я обращусь к Сычеву.

– Обратись, – позволил он, задумчиво поглаживая необычную золотую безделушку, расположившуюся на его рабочем столе: удивительную стрекозу с переливающимися фасетчатыми глазами и тонкими мерцающими крылышками.

Маша за все время разговора не могла отвести глаз от этой красоты.

– А Сычев, случайно, еще не в деле? – спросила она.

– В смысле?

– Он не в вашей компании? Может, Зайцев и Зареев уже заручились и его поддержкой.

– Понятия не имею. Маша, я не обещал помощь Зайцеву. Я обещал не поддерживать Садовского, а это большая разница. Мне глубоко безразлично, кто будет в этом университете ректором.

– Но тогда…

– Все! Я уже не могу ничего тебе запрещать, но уверен, Павлу тоже не понравится, что ты рискуешь.

– Павлу?! – мгновенно взвилась Рокотова. – Вот уж чье мнение меня меньше всего волнует…

– Давно?

– Что?

– Давно тебя его мнение не волнует?

– С тех пор, как он меня бросил!

– Как это – бросил? – Ильдар сдвинул брови и отдернул руку от золотой стрекозы. – Это еще что за новости?

– Я не хочу об этом говорить, – выдавила из себя Маша, встала и отошла к окну. Сделала вид, что рассматривает проспект Ленина, потом вздохнула, – он мне не звонит.

– Давно?

– Уже три дня.

– Маша, он политик, занятой человек. Три дня ничего не значат. Мало ли, что у него за дела.

– Да нет у него никаких дел. Мальчишки же созваниваются с Витей. Все у Павла в порядке, как обычно. Он обиделся на меня за то, что я согласилась на должность начальника отдела.

– Чушь.

– Не чушь! Его бесит, что женщина тоже может делать карьеру.

– Разве это карьера? – усмехнулся Каримов. – Не смеши меня. Поверь, с точки зрения Иловенского, это не карьера, а детская песочница.

Маша открыла рот, но от возмущения даже не могла ничего сказать.

– Позвони ему сама.

– Нет. Я уже звонила. Он не стал со мной разговаривать и обещал перезвонить сам. Но не сделал этого. Ильдар, все! Разве ты не знаешь, что искрометный роман длится только год? Потом он заканчивается. Либо браком, либо расставанием. Мне не повезло.

Она опустила голову и с трудом боролась с собой, чтобы не расплакаться. Ей было и больно, и стыдно перед Каримовым. Какая глупость – обсуждать неудачи личной жизни с бывшим мужем!

А он подошел и обнял ее за плечи. И слезы все-таки потекли из ее глаз. Их уже слишком много накопилось, этих слез, и они потекли через край.

Глава 30

Едва за нею закрылась дверь, Ильдар с размаху ударил кулаком об стол, так, что золотая стрекоза подпрыгнула и едва не свалилась на пол. Каримову даже показалось, что она переступила тонкими лапками, чтобы сохранить равновесие.

Вот как его тут сохранить, это чертово равновесие!? Как, наконец, вычеркнуть из своего сердца Машку? Шутка ли, почти двадцать лет, как они врозь. За эти годы чего только не бывало между ними: и ссорились, и мирились, и зависали по нескольку дней в загородных санаториях или у него в доме, не вылезая из постели даже позавтракать и пообедать. Между этими вспышками влечения друг к другу у него романов было – не счесть, да и она от одиночества не страдала. Он еще дважды женился, она растила детей.

До недавнего времени Ильдар втайне надеялся, что оба они набегаются, нагуляются и в итоге все-таки будут вместе. Снова поженятся и станут коротать остаток века вдвоем. И внуков будут нянчить. И умрут в один день.

А что теперь? Машка влюбилась в Иловенского. Пожалуй, никого и никогда она так не любила, как Павла. Ну, может быть, его, Ильдара, в самом начале, еще в студенческие годы.

Вот сейчас она плакала из-за Павла. У нее такие глаза, когда плачет, невозможные, невыносимые. Убойное оружие. Машка знает об этом и иногда умело пользуется. Но когда она, как сейчас, плачет искренне и от горя, Ильдар душу готов вытрясти из того, кто это горе ей причинил. Конечно, он ревновал к Иловенскому и первое время ненавидел его, но сейчас все изменилось. Изменилось, когда Каримов понял, что между Машей и Павлом все очень серьезно, понял, что она может быть счастлива с Иловенским. И не нужна ей спокойная старость с бывшим мужем, она нашла того, кого всю жизнь искала.

Да и Ильдар был теперь не один. В его доме и в его жизни появилась Вера. Вера Травникова, Машкина подруга, которая по ошибке едва не отправила его на тот свет. Потом она ухаживала за ним, когда он был совершенно беспомощным и передвигался в инвалидной коляске. Поставила на ноги и заставила снова работать и радоваться жизни. Строго говоря, поставила Каримова на ноги Ядвига Дубова с ее удивительными лекарствами, созданными на основе целебных трав. И Травникову от наркомании тоже вылечила Ядвига. Но без Веры Ильдар и лечиться бы не стал. Теперь он чувствовал себя обязанным ей. Признательность за заботу, за участие, за внимание переросла в последнее время в нечто большее. Может, это нечто еще нельзя было назвать любовью, но еще чуть-чуть…

Ильдар давно понял, что Вера с ее покорностью, обожанием в глазах и… да что уж там – с большой мягкой грудью и крутыми бедрами, Вера – именно та женщина, которая ему больше всего подходит. И с нею «коротать старость» будет еще приятнее, чем с Рокотовой.

Жизнь входила в новое спокойное русло и обещала течь полноводной рекой без излишних волнений в берегах богатства и нового бизнеса, у Маши с Павлом, у Ильдара с Верой. Только-только воцарилось долгожданное равновесие…

И опять Машку несет в какую-то непонятную историю с никому не нужными выборами. И работу она ставит с какого-то перепуга выше личного счастья. А Павел? Вообще не ясно, почему он вдруг решил бросить Рокотову. Или не решил? Как дети малые, в самом деле! Ильдар схватил телефонную трубку.

– Пашка, ну ты, блин, и козел!

– Что?

Иловенский поднялся прямо посреди заседания и, не обращая внимания на неодобрительные взгляды членов комиссии, вышел в холл.

– Ты за свои слова отвечаешь? – зло процедил он в трубку.

– А ты как думаешь? – выпалил Ильдар Каримов. – Ты долго над нею измываться собираешься, а?

– Над кем?

– Над кем! Над Машкой! Ты думаешь, за нее вступиться некому? Думаешь, она будет одна-одинешенька по тебе у окошка плакать? Да вот фиг тебе!

– Да с чего ты взял, что я над ней измываюсь? Что у вас там происходит?

– Ты учти, – не слушал его Каримов, – я тебе за ее слезы горло перегрызу, да и Тимка тоже. Я же думал, что вы с нею любите друг друга, только потому и ушел в сторону, решил между вами не стоять, думал, она с тобой будет счастлива. И что?

– И что?! Ильдар, да остановись ты, ради Бога! – взмолился Иловенский. – Ты действительно никакого права не имеешь вмешиваться в наши отношения. С тобой Маша сто лет как в разводе, сын ваш вырос. И вообще, я не понимаю, какие у тебя ко мне претензии?

– Ты решил ее бросить. Так?

– Нет, – удивился Павел, – не так. С чего ты взял?

– Нет? Так какого черта ты ей не звонишь? У нее уже от одного упоминания твоего имени слезы текут. Решил уйти – так поступил бы, как мужик. Объяснился бы с ней…

– Незачем мне с Машей объясняться. Никуда я не ухожу, Ильдар. Это она, похоже, решила меня бросить. Просто не хочет в этом сознаться. Я ведь думал, что она замуж за меня выйдет, переедет ко мне в Москву. И вдруг она принимает предложение новой работы, предпочитает мне карьеру. И что я должен делать? Радоваться вместе с нею?

Ильдар помолчал, потом вдруг спросил:

– А она знает?

– О чем?

– О том, что ты ее собрался в жены брать и в Москву перевозить.

– Конечно, знает!

– То есть ты сделал ей официальное предложение, и она…

– Не делал я официального предложения, но я думал, она и так понимает.

– Ах, вот оно что, – вздохнул Ильдар. – Значит, она мне правду сказала: никакого предложения не было. Это ты для себя решил, что любишь ее и хочешь, чтобы она была твоей женой. А ей об этом ты сказать забыл.

– Ничего я не забыл. Она же знает, что я ее люблю.

Павлу Иловенскому совершенно не хотелось обсуждать свои чувства к Маше с ее бывшим мужем, к которому до сих пор ее ревновал. Ильдар знает Рокотову дольше и лучше, он каждый день с нею рядом, в одном городе, их столько связывает: и сын, и теперь вот бизнес. Павел вдруг болезненно осознал, что и поплакаться она тоже пришла именно на Ильдарово плечо.

– Слушай, Павел, а почему она должна знать о твоих чувствах? Вот поверь моему опыту: Машка терпеть не может, когда за нее что-то там решают, а ее ставят перед фактом. А ты даже и перед фактом ее не поставил. Ты второй год резину тянешь, замуж не зовешь. Почему она должна о чем-то догадываться? Она ждала от тебя решительных действий, но не дождалась. И что ей, самой тебя под венец за шиворот тащить? Так на это не надейся. Она, наверное, отчаялась и решила сама строить свою жизнь, без тебя. Да еще подвернется сейчас какой-нибудь воздыхатель, и пошлет она тебя…

– Ильдар, – сдался Иловенский, – что мне делать? Может, мне прямо сейчас к ней поехать и просить ее руки?

– Это как минимум! – усмехнулся Ильдар. – Да поторопись, а то я могу тебя и опередить.

– Как опередить!?

– Никак. Шучу я.

– Ты сказал – как минимум. Но она ведь может мне в сердцах и отказать. Что я тогда буду делать?

– Вот если откажет, тогда и думать будешь. Тогда придется тебе бросить свою Москву, подать в отставку, купить дом в Ярославле и перебраться поближе к Машке. Будешь ей каждую ночь под окном серенады петь, пока она тебя не простит. Я тебя даже на работу в свою компанию возьму. Хочешь быть моим замом?

– Спасибо тебе на добром слове, – скривился Иловенский.

– Мамочка, отвлеки охрану, я хочу уехать без них.

Мать Павла Иловенского поджала губы, встревожено глядя на сына и боясь даже спросить, что случилось. У нее в голове мелькал калейдоскоп самых ужасных и предположений, а он, конечно, ничего не замечал, занятый сборами. В сумку летели вещи, заставлявшие думать о самом страшном: футболки, спортивный костюм, старый связанный ею теплый свитер.

Увидев этот свитер, мать не выдержала:

– Павлик, что ты такое натворил?

– Ой, даже не спрашивай, – вздохнул он. – Не исключено, что я своими руками всю свою жизнь разрушил.

– Тебя посадят в тюрьму? – прошелестела мать и, испугавшись своих слов, закрыла рот ладонью.

– А? Почему в тюрьму? – удивился Павел. – В какую тюрьму?

– Павлуша, скажи мне, что ты сделал? Ты взял деньги? Много? Можно ведь отдать, продать дом, все продать…

Он сел на диван, потряс головой. Что ж он мать-то так перепугал?

– Мамочка, успокойся. Я ничего не брал и не крал. И в тюрьму меня никто не посадит. Просто я у тебя дурак. Я чуть было Машу не потерял. Обидел ее, повел себя, как идиот. Все, еду к ней в Ярославль. Пока она меня не простит и не выйдет за меня замуж, не вернусь. Плевать на все.

– Ты у меня действительно дурак, – покачала головой мать.

Глава 31

– Да что же это за дело такое, черт его побери!

Сергей Нестеров, следователь, снова и снова перечитывал протокол осмотра места происшествия. Что там перечитывать? Он все видел своими глазами.

– Коля, какие у тебя мысли?

Савченко пожал плечами.

– Мысли? Мне почему-то в голову лезет только одна мысль: это заколдованное место. Любой, кто туда попадает, становится убийцей.

Нестеров отложил бумагу, посмотрел на оперативника пристально, но так и не понял, шутит тот или нет.

– В этом деле и без сегодняшнего случая все было криво, косо и непонятно.

– Да, почерка нет.

– Какой почерк! Это явно с самого начала были разные люди. А уж теперь…

– Подожди, Серега, – перебил его оперативник, – ты не думаешь, что это могут быть просто совпадения? Погоди, не спорь. Я знаю, выглядит странно и неправдоподобно. Но могут же быть в жизни совпадения? Первое нападение, то, что на старушку, – это мальчишки из детдома. Второе, на девушку-лаборантку, – какой-нибудь брошенный кавалер. Давыдов – вообще не на стройке, а в университете, тут потерпевший давно ходил по лезвию ножа, взятки брал с арендаторов направо и налево, помещения нелегально сдавал. Это убийство выбивается из ряда заметнее всех, сразу видно, что с первыми нападениями оно никакой связи не имеет, согласен?

– Ну, согласен.

– Вот. Теперь Ильин и Постников. Оба недавно вернулись из командировки на Кавказ. Уже третий раз там были, все три раза вместе. Могло там между ними что-нибудь произойти? Могло. Мало ли, как складывались их отношения, могла произойти какая-то стычка. А вчера их направили патрулировать недострой. Там они – один на один, вокруг ни души. Поспорили, повздорили, вспомнили старые обиды. В результате драка.

– Это как надо было повздорить, Коля, чтоб зубами горло друг другу рвать? Зубами! А ведь они оба были вооружены. Самое естественное, если бы один хотел убить другого, – это применить табельное оружие. Ничего подобного! Дерутся, как звери. Ногти, зубы, камни…

– Звери камнями не дерутся, – заметил Савченко.

– Звери не стреляют. Вот они и не стреляли. Хорошо еще ребята вовремя подоспели. Кто-нибудь из них пришел в себя?

– Когда я был в больнице, нет. Тимка должен там побывать после университета, это по пути. Сейчас придет, доложит. Постников-то вряд ли что-то расскажет. Врач сказал, он может вообще голоса лишиться.

– Слушай, Коля, – Нестеров почесал карандашом за ухом, – я понимаю, дел много, работы по уши. Но мальчишка-то даже не официальный стажер, хоть и толковый. А ты его на самостоятельные задания отправляешь. Зачем в университет его послал? Не напортит он там?

– Во-первых, он, действительно, толковый, не напортит. А во-вторых, мне нужно, чтобы он собрал не информацию, а сплетни и слухи. Факты и показания у меня уже есть, но в них нет зацепки. Никого из посторонних вахтерша не пропускала, с кем Давыдов пошел в кладовку, никто не видел…

– Здрасьте!

В кабинет ввалился запыхавшийся Тимур. Ввалился, потом на секунду задумался и спросил:

– Войти можно?

– Ага, – кивнул следователь, – постучать теперь можешь себе по лбу. Садись. Что нового?

Каримов уселся за стол. Нестеров про себя отметил, что парень за этим столом смотрится и держится так естественно, будто не первый год здесь сидит.

– В больнице пришел в себя Ильин. Он вообще ничего не помнит, говорит: ходили, смотрели, разговаривали. А очнулся уже в больнице и понятия не имеет, как он туда попал. В университете во вторник собирается ученый совет, вроде бы хотят отстранить от работы ректора, потому что он не может обеспечить безопасность. Сам ректор говорит, что точно знает, кто ходил с Давыдовым в кладовку за бумагой.

– Кто?! – Нестеров даже привстал со стула.

– Зайцев. Проректор по научной работе Анатолий Иванович Зайцев. Они вместе вышли из приемной, Зайцев ругался, что печатать не на чем, что Давыдов все растащил и тому подобное. Если верить ректору, то за бумагой они пошли минут за тридцать-сорок до того, как, по словам эксперта, наступила смерть Давыдова.

– Стой-стой! – прервал его Савченко. – Ты откуда все это взял? Я не пойму, ты Садовского допрашивал что ли?

– Нет, не допрашивал. Он мне сам все сказал.

– То есть?

– Он встретил меня в коридоре и позвал к себе в кабинет, – принялся растолковывать Тимур. – Я, говорит, знаю, ты практику в милиции проходишь и при обнаружении трупа был. Я тут подумал и вспомнил: Давыдов и Зайцев ссорились, а потом пошли за бумагой. Они, говорит, часто ругались, я не придал этому значения, а теперь вспомнил. Сам ректор, якобы, в этот момент собирался уезжать и вышел из приемной за ними следом. Только они пошли направо, а Садовский налево, к лестнице.

– Вообще ерунда какая-то, – потряс головой Нестеров.

– Конечно, ерунда, – согласился Тимур. – Просто у Садовского выборы скоро, вот он и решил подставить своего главного соперника.

– Глупо, – сказал Савченко. – Так бесхитростно ему проректора свалить не удастся. Только вот откуда Садовский узнал про бумагу?

Тимур Каримов глубоко вздохнул и решился:

– В этом, скорее всего, я виноват. Да, точно я. Я ведь об этом маме сказал, ну, о том, что надо найти того, кто у Давыдова бумагу просил. А она помогает Садовскому к выборам готовиться. Вот, наверное, и доложила ему. А он решил воспользоваться случаем да на Зайцева подозрения навести. Вы меня теперь отстраните, да?

Следователь и оперативник переглянулись и рассмеялись.

– Расслабься, Тим, – Савченко похлопал погрустневшего парня по плечу. – Мы и допускать-то тебя не имели права, не то что отстранять. Но с мамой такими вещами делиться не стоит, тем более мама твоя – журналист. Но в данном случае, кажется, неплохо получилось. Очень даже не плохо.

Глава 32

Старая сирень совсем завалилась на скамейку, и ее густая темная листва не пропускала мучительное солнце. В благодатной тени под низкими ветками сидели Кузя Ярочкин и Митя Гуцуев. Сегодня в интернат опять приходили из милиции и приставали к Митьке с расспросами. Отправлять его в лагерь пока запретили. Кузя чувствовал себя виноватым в том, что сдал мальчишку Тимуру, ему было тяжело, что Митька на него злится.

– Слушай, неужели я и в самом деле на тебя напал? – снова спросил Кузя.

– Отстань.

– Ты извини.

– Фигня. Я тебя даже уважать начал, когда ты на меня кинулся. Не трус, значит.

– Глупый ты, Митька, – вздохнул Кузя. – Когда я тебе помогал, ты не уважал. Подставить меня хотел. А когда я тебе в морду дать решил, ты сразу уважением проникся. За добро нужно уважать, а не за зло.

– Думаешь? – усмехнулся Митька.

– Уверен.

– Ну-ну, флаг тебе в руки и барабан на шею.

– Мить, еще раз тебя прошу, ты не ходи больше на эту стройку.

– А тебе-то чего?

– Там на людей маньяк нападает, сам же знаешь. Я бы не хотел… Ну… чтоб он на тебя напал, вот.

Помолчали. Сирень шелестела листьями, и над головой болтались гроздья зеленых стручков, оставшихся на память от пышных цветов с удушливым весенним ароматом. Цветы весной на этом кусте были белые. Или сиреневые?

– А давай его поймаем! И все кончится! – вдруг предложил Митька.

– Ты «Собаку Баскервиллей» смотрел?

– Не-а, а что?

– Там сэр Генри и доктор Ватсон тоже хотели поймать преступника Селдона. И сэр Генри, как ты сейчас, сказал: давайте его поймаем, и все кончится. А Ватсон ему ответил: не кончится. Я тебе кассету принесу. У вас видик есть?

– В игровой. Они Селдона-то поймали?

– Нет, сами чуть не погибли, между прочим.

– А чья, говоришь, собака была? – не унимался Митька.

– Какая собака? А, ну так этого, Янковского, э-э, не, в общем – убийцы.

– Селдона?

– Нет! Убийца не он был.

– Тогда зачем они его ловили?

– Зачем-зачем! – рассердился Кузя. – Не того они ловили, кого надо было, понял?

– Понял, – Митька нахмурился. – Ты думаешь, мы тоже можем не того поймать?

– Мить, мы вообще никого поймать не сможем. Он же маньяк, мы с ним не справимся.

– Это ты зря. Я справлюсь. Я б его и один поймал, только мне свидетель нужен. Вдруг он сопротивляться будет, и я его убью.

– Ты!? Ну ты круто-ой! Ты хоть комара-то убить можешь или только прицеливаешься?

– Думаешь, не смогу? – усмехнулся Митька. – Хочешь, расскажу, как я сюда попал?

– Валяй, – кивнул Кузя, поудобнее устраиваясь на скамейке.

С мамой и братом… А, может, все-таки с сестрой? Короче, всей семьей они жили в большом-большом городе. Даже в садик ездили на автобусе. И дом был очень большой, и двор.

Сначала отец тоже жил с ними, а потом что-то у них с мамой разладилось, они долго ссорились и, наконец, разошлись. Уехал отец, не вернулся. Мама плакала, но им, детям, ничего не объясняла. Один только раз проговорилась. Что папа уехал на войну. Митя сказал об этом мальчишкам в садике, а они стали смеяться и сказали, что войны никакой нет. Ну и пусть. Зачем ему отец? Достаточно и мамы. Митя так ее любил! Больше всех на свете! Всегда. И теперь… И…

Но вскоре он ее потерял. Безнадежно. Безвозвратно. Навсегда.

Однажды, когда они пошли в магазин за грушами, Митю украли. Он помнил, что его кто-то схватил, рот зажала, почти придушив мальчика, жесткая ладонь. Его дернули куда-то в сторону за прилавок, потащили в подсобку. Женщина в черном платье сделала ему укол, и Митя заснул.

Потом он смутно помнил, как просыпался несколько раз в темном кузове большой машины. Было душно, отвратительно воняло тухлятиной, Митю тошнило. Женщина была тут же, она давала мальчику приторно-сладкое питье – и он снова проваливался в сон.

Окончательно он пришел в себя в незнакомом доме. Двухэтажное каменное здание было обнесено высоким бетонным забором. Двор был пуст: ни травинки, ни кустика на голых камнях. В доме – много комнат, в них жили черноволосые бородатые мужчины и дети, мальчишки разных возрастов, большей частью чернявые. Говорили не по-русски, на каком-то резком, остром языке.

В одно время с Митей привезли еще двух мальчиков, Руслана и Костю. Митя помнил, что их сразу поселили в одной крошечной комнатенке без окна. Мебели не было, только тощие матрасы на полу. Спать было жестко и холодно, но только ночь избавляла новичков от побоев и издевательств старших ребят. Только сон чуть-чуть заглушал голод. Целый день мальчишки работали: терли большими тряпками полы в комнатах, чистили картошку, целые чаны картошки, неумелыми детскими пальчиками, поминутно раня руки. Чем больше начистишь картошки, тем больше получишь вареных очисток.

Руся был самым шустрым из троицы. Самым гордым. Когда в их закуток на кухне зашел здоровенный мужик и походя пихнул Руську ногой, тот подскочил и всадил крохотный ножичек в ногу обидчика. Мужик взвыл и швырнул Руську об стену так, что мальчик мешком сполз вниз, оставляя кровавый след на серой штукатурке. Митя и Костя с перепугу убежали. Больше Руслана они никогда не видели.

Прошло много времени. Много долгих дней, наполненных тяжелым трудом, болью и унижением. И однажды надсмотрщик повел Митю на хозяйскую половину дома. В большой комнате на низком диване, застланном ковром, сидел Митькин отец. Хоть мальчик и помнил его очень смутно, но теперь, когда воспаленные от постоянных слез по маме, по родному дому глаза так искали хоть что-нибудь близкое, он отца сразу узнал и бросился с плачем к нему на шею. Но отец не обнял мальчика, отстранил, сказал строго, что мужчины не плачут. Митя не должен плакать, потому что он воин. Но ведь войны-то никакой нет, возразил сын.

Тогда отец рассказал ему о войне, о том, что они – дети великого народа. И их священный долг – бороться за свободу своего народа и мстить за все беды и обиды, которые исходят от врагов, от русских.

– Русские отобрали у нас все, – говорил Мите отец, – веру, свободу, родную землю. Русские солдаты пришли в наши города и села, чтобы убивать стариков и детей, чтобы грабить наши дома, чтобы стереть наш древний народ с лица земли.

Не все, что говорил тогда отец, понял маленький Митя. Мало он понял. И, несмотря на такой юный возраст, не поверил. Как он мог поверить, что мама, бабушка, сестра или брат, все, кто был ему близок – враги и злодеи?

Гораздо больше он понял в лагере, куда вскоре отвез его отец. В горном ущелье, где днем было невыносимо жарко, а ночью нестерпимо холодно, где ветер рвал брезентовые палатки, словно пытался выдрать и вышвырнуть их отсюда, мальчишки учились быть ловкими и выносливыми, бесстрашными и беспощадными, учились убивать. И молились, молились, молились…

Митя стал понимать язык, который по-прежнему оставался для него чужим. Стал понимать, что должен умереть по воле Аллаха и по приказу командира. Стал понимать, что сбежать отсюда, из ущелья, ему ни за что не удастся, разве что броситься со скалы. Он видел, как сорвался вниз и разбился об острые камни мальчик чуть постарше него. Митя понял, что для побега придется выждать и выбрать более подходящее место и время.

Потом ему сообщили, что отец погиб. Полевой командир, в отряде которого сражался Шамиль Гуцуев, долго говорил мальчику, каким героем был его отец. Митя не понимал, он думал, что отца звали Сергеем. Командир сказал, что у Мити тоже есть другое, настоящее имя. Его зовут Магомет, так же, как пророка. Он должен быть достоин этого имени и памяти отца. Он тоже должен умереть во славу Аллаха. На следующий день Митю посадили в темный кузов грузовика между ящиками с мандаринами и куда-то повезли.

Мальчик стойко переносил духоту, спал на полу грузовика, ел мандарины и справлял нужду в ящик, высыпав из него фрукты. Никто не открывал кузов за весь путь ни во время движения, ни на остановках. Через несколько дней, когда машина остановилась, Митю выпустили из кузова. Они, наконец, приехали в огромный город. Это была Москва.

Почти целый месяц прожил Митя в Москве. Квартира была большая, но в ней все равно было очень тесно: так много людей тут жило. Мужчины и женщины, которые уходили, приходили, спали на матрасах, наваленных прямо на пол. Женщины готовили еду. Митю чистить картошку не заставляли, ни к кухне, ни к уборке не допускали. Это была обязанность женщин, а он – мужчина.

Ему дали хорошую одежду. Подстригли, велели мыться каждый день в ванне. Митя уже успел забыть, что это такое. Кормили вкусно и сытно.

Целыми днями он вместе с парнем, назвавшимся Эдиком, гулял по городу. Чаще они ходили по одним и тем же местам. Порой Эдик коротко приказывал:

– Смотри!

Митя смотрел. Он не знал, чего хочет от него Эдик, но старался запомнить дворы и подворотни на случай возможного побега. Ведь придется где-то прятаться. Для побега нужны были деньги. Митя, улучив момент, вытащил их из куртки Османа. Денег было много, мальчик взял треть, а остальное засунул под матрас, на котором спала девушка Лейла. Деньги нашли, Лейлу избили. Она не оправдывалась и не сопротивлялась, покорно принимала побои. Мите было ее жаль, но другого способа отвести от себя подозрения в краже он не нашел.

Вскоре Гуцуева повели в дом к какому-то богатому иностранцу. Тот долго смотрел на мальчика, о чем-то расспрашивал Эдика и одобрительно кивал. На какие-то пять минут Митя остался в роскошном кабинете иностранца совершенно один и, конечно, не упустил этот момент: стащил со стола удивительную статуэтку, чудо, сокровище, которое могло очень пригодиться ему для побега.

На следующий день хозяева велели Мите одеться в нарядный костюм и дали в руки большой сверток, перевязанный синим бантом. В прозрачном пакете была оптическая винтовка. Самая настоящая, боевая, полностью снаряженная. Митя сразу понял это, сказался опыт, приобретенный в лагере. После наставления, которое прочел ему старый Осман, мальчику велели ждать в подъезде. Он задержался в прихожей.

Осман и Эдик говорили тихо. Старик приказал Эдику застрелить Митю, как только дело будет закончено. Мальчик понял – это его последний шанс.

Эдик вел его к тем самым улицам, где они так много ходили вместе. Винтовку Митя совершенно открыто нес в хрустящей слюде. Никто: ни прохожие, ни даже милиционер, попавшийся им навстречу, – не кинули даже взгляда на его сверток. Китайские игрушки стали так похожи сегодня на настоящее оружие, что и настоящее оружие теперь походит на китайские игрушки.

На одной из уже знакомых Мите Гуцуеву улиц Эдик остановил его и велел дальше идти одному.

– В розовом доме с белыми балконами, который я тебе показывал, войдешь в первый подъезд. Дежурной скажешь, что идешь на день рождения к Игорю Смолину в тридцать шестую квартиру. Это, – он указал на сверток, – подарок. Поднимешься на девятый этаж. Там за шахтой лифта – лестница и дверь на чердак. Откроешь дверь и отдашь человеку сверток. Спустишься вниз. Я буду ждать тебя у соседнего дома справа. Запомнил?

Митя кивнул. Задавать вопросы его отучили еще в горах.

В доме с белыми балконами бдительная консьержка поинтересовалась, куда он идет.

– К Игорю Смолину на день рождения, – ответил, как учили, Митя.

– В тридцать шестую? Ну, иди, милый, иди. А это что у тебя?

– Винтовка, – честно сообщил мальчик.

– Надо же, какая красивая! – сплеснула руками женщина. – Умеют же делать. Дорогая поди?

– Дорогая, – кивнул Митя и вошел в подъехавший лифт.

На девятом этаже он зашел за шахту лифта и на лестнице у чердака аккуратно развязал синий бант и снял, стараясь не шуршать, прозрачную обертку. Любовно погладил холодный металл и снял оружие с предохранителя, осторожно передернул затвор.

Потом открыл дверь на чердак и, не медля ни секунды, выстрелил в показавшегося в проеме киллера. Два выстрела, второй – контрольный в голову, сухо ткнулись в глушитель. Киллер остался лежать на своем рабочем месте. Место было выбрано давно: с крыши этого дома отлично просматривалось окно офиса крупного банка.

На лифте Митя Гуцуев вновь спустился на первый этаж. Он не хотел убивать консьержку, но не знал, что ей соврать. Что Смолина нет дома? Она позвонит в квартиру…

К счастью, старушки не было у входа. Митя вышел из подъезда беспрепятственно и повернул не направо, как велел Эдик, а налево. Обошел кругом розовый дом с балконами и соседнее здание. И выстрелил Эдику в спину. Никто не видел, как парень осел в кусты, за которыми прятался, поджидая выполнившего задание Митю.

Гуцуев снял с себя галстук, протер винтовку и положил ее под куст. Потом подумал, вытащил оставшиеся патроны и спрятал их в карман пиджачка. Снова протер оружие и оставил его под кустом рядом с трупом. Спокойным шагом он вышел из двора, завернул за угол и только тогда бросился бежать.

Мите Гуцуеву было тогда восемь лет.

Митька замолчал. Кузя говорить не мог совсем.

– Кузь, можно я покурю? Я аккуратненько, никто не увидит.

– Мне тоже дай сигарету, – выдавил Ярочкин.

– Ты ж не куришь…

– Закуришь тут, когда полковое знамя сперли.

– Чего сперли?

– Ладно, проехали.

– Я не брал, – пожал плечами Митька.

Поднявшийся ветер трепал ветви сирени, они шелестели тревожно и тоскливо. Митька сидел неподвижно, уставившись в одну точку, куда-то вдаль за кованый забор детского дома. У Кузи Ярочкина вся душа превратилась в огромную ледяную глыбу. Он ошеломленно косился на Митю Гуцуева, мальчика-киллера, малолетнего невольного убийцу, сына боевика. Жизнь этого ребенка – сущий кошмар. Перейти ему дорогу – не дай Бог!

В раннем детстве, когда он еще жил с родной матерью, Кузя хлебнул немало горя, мать сдавала его напрокат богатым извращенцам. Но он не мог даже представить, что все познается в сравнении, что может быть хуже, гораздо хуже. Кузе повезло, на его жизненном пути оказались Тимка и его мама, которая вырвала его из кошмарной семьи. Кузя, конечно, и раньше был благодарен ей за все, что она сделала, но только теперь понял, как же ему повезло!

– Господи, спасибо тебе! – выпалил Ярочкин, глядя в прогалины листвы.

– Что? – встрепенулся Митька.

– Представляю, как ты ненавидишь своего отца?

– Я такого не говорил. Я его уважаю.

– Уважаешь?!

– Конечно. Понимаешь, когда война, люди думают, что только они правы, а их враги нет. И почему-то считают, что именно враги живут неправильно, а не они сами. Никак не могут или не хотят договориться и оставить друг друга в покое. Потому и воюют. И отец, и те боевики, что в лагере, и те, что в Москве, они же уверены, что правы, что за свою землю воюют, за свою свободу. Надо еще разобраться, кто к кому первым полез: они к русским или русские к ним. Отец для своего народа был герой, так как я могу его ненавидеть? Я должен тоже быть героем для своего народа. Только я еще не разобрался, который народ – мой.

– Мить, надо найти твою маму!

– Нет, – покачал головой мальчик. – Ничего не надо. И ты мне ничего не обещай, понял? Ненавижу тех, кто обещает и не выполняет свои обещания. Сам найду. Накоплю денег, уеду и найду. Если б моего таракана не украли, я б давно уехал.

– Что украли?

– Ничего. Ничего! Слышь, пошли жрать. Сегодня селедка с картошкой.

Не дожидаясь ответа Кузи, Митя поднялся и пошел в сторону столовой.

Кузя тоже встал со скамейки, но ноги у него были, как ватные, и идти не было сил.

Глава 33

Зайцев извелся, дожидаясь Шарипа. У него не было никаких сил сидеть в кабинете, хотелось куда-то бежать, что-то делать, как-то защищаться. Но как? Признаться милиции, что ведет скрытое наблюдение за Садовским? Нет, это немыслимо!

– Шарип! – закричал проректор, как только Зареев вошел в его кабинет. – Ты только посмотри, что говорит этот несчастный! Только посмотри! Он в тюрьму меня засадить хочет!

Проректор метнулся к компьютеру, но никак не мог справиться с программой и найти нужное место в записи. Зареев мягко отстранил его и сам уселся в кресло.

– Сегодня? Во сколько?

– Утром! Около одиннадцати…

Шарип нашел нужный кусок.

– С младшим Каримовым?

– Да! Ты только послушай.

Зареев перевел запись назад, на тот момент, когда никого еще в кабинете ректора не было.

Открылась дверь. Появился ректор.

– Проходи-проходи, Тимур, садись. Ты ведь работаешь в милиции…

– Нет. Прохожу практику. Я сообщал в деканат.

– Ладно, я понял. Тимур, мне нужно срочно кое-что рассказать о вчерашнем. Я тут подумал и вспомнил. Это важно.

Садовский задумчиво потирал подбородок и в нерешительности топтался возле своего стола, а в кресло не садился.

– Виктор Николаевич, вам нужно обратиться к следователю. Я дам вам его телефон, договоритесь о встрече и все ему расскажете.

– Нет! Нет, я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что я был у следователя. Это может повредить мне. И расследованию. Да, расследованию.

Зареев видел, что Тимур держится напряженно и смотрит на собеседника с недоверием. Неудивительно, студент вряд ли часто чувствует себя комфортно в кабинете ректора, да еще ректор ведет себя, по меньшей мере, странно.

Садовский еще немного помялся и, наконец, выдал:

– Я знаю, кто мог убить, вернее, знаю, кто убил Давыдова.

На экране компьютера уже сменилась картинка. Тимура не было, а Садовский, стоя спиной к камере у стенного шкафа, наливал что-то в рюмку. Слышно было, как горлышко бутылки позвякивает, значит, руки у него дрожат. Это хорошо.

Зареев щелкнул кнопкой и вернул изображение в режим реального времени. В кабинете ректора сейчас никого не было.

Зайцев уже выпустил весь пар и в присутствии Шарипа не нервничал, как раньше, его недавняя паника казалась ему почти смешной. Но ведь такое обвинение псу под хвост не выкинешь!

– Садовский не вас подставил, а себя, – в такт его мыслям произнес Зареев. – Даже этот мальчишка понял, что ректор врет. Вы же видели, какое у Тимура было лицо, будто он с сумасшедшим разговаривает.

– Я должен сказать в милиции, что все это ложь! И на ученом совете тоже.

– Скажите, – кивнул Зареев. – И не забудьте уточнить, откуда вам известно содержание этого разговора. Хорошо же мы будем выглядеть, когда станет известно, что мы шпионим за ректором.

– Да я и сам думал… Но что же делать? Оставить все так? А вдруг в милиции поверят Садовскому?

– Но вы же не были в кладовке, где убили Давыдова, вы его не убивали, верно? Чего вам бояться, если вы не виновны?

– Мне сейчас мало быть невиновным! – взвился проректор. – Я не желаю, чтобы на меня пала хоть какая-нибудь тень! Я хочу сказать им…

– Хорошо, вы пойдете в милицию и скажете там все, что хотите. Но позже. Сначала мы заставим Тимура Каримова рассказать все, что он сегодня услышал в ректорском кабинете.

– Он не скажет.

– Скажет. Все скажет. Может быть, не мне и не вам, но обязательно скажет. А вы держите себя в руках. Во вторник ученый совет, от которого будет многое зависеть. Вы должны выйти на него в разы более достойной фигурой, чем Садовский.

– Ох, Шарип, – тяжело вздохнул Зайцев. – Скорей бы эти выборы прошли, что б там ни решилось. Такое напряжение… Да убийства еще эти. Каждый день иду на работу и не знаю, что меня ждет.

– Вам-то что может угрожать? На работу вы ездите на машине, через недострой не ходите.

– Давыдов тоже не ходил. Скоро я с ума сойду от всего этого. Знаешь, мне сегодня показалось, что она по столу ползет.

– Кто?

– Золотая стрекоза. Ползет и лапками по столу скребет: зыц-зыц…

Зайцев передернул плечами, вспомнив почудившийся ему противный звук.

Шарип Зареев смотрел на золотую безделушку. Лицо его было каменным, только черная бровь чуть-чуть подрагивала.

Кузя метался из угла в угол в ожидании брата. Ему не терпелось рассказать Тимуру историю Митьки Гуцуева. Ведь мог, мог мальчишка напасть на старушку. Надо это как-то проверить. Или не мог? Он ведь хороший, этот Митька, не злой и не противный. Он просто… малолетний киллер. И вон ведь как рассуждает: отец – герой, кто к кому первым полез, где чей народ! Или он прав?.. Да нет же, он маленький, глупый. Но ведь он доверился Кузе, рассказал о том, о чем никому не говорил. Не говорил. Сам признался. Или опять врет? Да нет же, не врет! Если б в детском доме знали историю о горном лагере боевиков и двух убийствах на совести Митьки в Москве, мальчишка давным-давно был бы в специнтернате или колонии. Что там еще за ним? Кража какой-то статуэтки в доме иностранца-мусульманина.

Кузя непроизвольно потер шею, которая до сих пор ныла от Митькиного удара. Да… Мог бы и убить. Знает, как это делается.

В замке щелкнул ключ, и Кузя бросился в прихожую.

– Тимка, слушай…

– Погоди, не кружи, как большой мух, – устало выдохнул брат, расшнуровывая кроссовки. – Дай отдохнуть и поесть.

– Да ты слушай, что расскажу!..

Но Тимур не слушал.

– Мама не приходила?

– Нет.

– Знаешь, надо ее как-то тормознуть. Не стоит ей ходить в университет, там сейчас Бог знает, что творится.

– На стройке?

– И там, и в самом университете. Там убийства уже просто каждый день.

– Так при чем здесь мама? – возразил Кузя. – Она-то выборами занимается, а убийства расследовать вы должны, ну, то есть милиция.

– Мы должны, – пробурчал брат, – что мы должны, то мы делаем. Только вот в последнем случае скажи, что и как расследовать? На стройке два милиционера дежурили, обходили объект, разговаривали о чем-то вполне безобидном. И вдруг – бросились друг на друга и стали друг другу рвать ногтями кожу, зубами – горло. А у обоих в кобуре табельное оружие, но ни один из них об этом даже не вспомнил.

– Почему? – вытаращил глаза Кузя.

– Откуда я знаю – почему? Каким-то чудом это все произошло перед самой сменой, за ними пришла патрульная машина, и это спасло им жизнь. По крайней мере, одному точно.

– Они оба живы?

– Живы. Только один без сознания в реанимации.

– А что говорит второй? Почему он бросился?

– Да бред какой-то, – пожал плечами Тимур. – Говорит, вдруг почувствовал, что должен убить. И не важно кого, главное – сейчас, сразу, немедленно. На первого, кого увидел, и кинулся.

– Вот! Вот! – вдруг закричал Кузя. – И я бросился на Митьку. Теперь помню точно: я был, конечно, сердит на него, но не особенно, а потом вдруг почувствовал такую злость, такую ненависть!

Кузя, вспомнив свои ощущения, весь напрягся, сжал кулаки и вздрогнул всем телом, когда раздался звонок, будто ток пропустили сквозь него.

– Это мама, – успокоил его Тимур и пошел открывать.

В спортивных штанах и белой футболке, с небольшой дорожной сумкой через плечо на пороге стоял Павел Иловенский.

– А мама не говорила, что вы приедете, – брякнул Тимур.

– А Витька? Витька приехал? – Кузя заглядывал Павлу через плечо.

– Витя готовится к вступительным экзаменам, я его не взял. А мама… Мама ваша не знает, что я приеду.

– Вы заходите, разувайтесь, – засуетился Кузя, – вот тапки, я сейчас ужин соберу.

– Она здорово на меня злится? – спросил Иловенский у Тимура.

Парень пожал плечами.

– Она не злится, Павел Андреевич. Она переживает. Мама, по-моему, решила, что раз вы ей не звоните, то вы ее… То вы с ней… Знаете, она скоро приедет. Мы с Кузькой сейчас уйдем к деду, а вы уж как-нибудь сами во всем разберетесь. А нам потом позвоните, хорошо?

Павел молча кивнул.

– А как же ужин? – встрял Кузя.

– Да какой ужин, – махнул рукой Иловенский, – мне кусок в горло не идет.

Ребята ушли, Павел остался один в их квартире. В ее квартире.

За последние годы, проведенные в Москве, он совершенно отвык от таких крохотных помещений. Впрочем, у него и в Архангельске была довольно большая квартира. Он давно занимался бизнесом и уже в двадцать пять лет купил себе жилье и съехал от матери.

Машина квартира была ему тесновата в плечах. Странно, почему она не купит побольше, ведь теперь у нее неплохие доходы от акций компании «Дентал-Систем». Мальчишки совсем выросли, скоро переженятся. Хотя, может, она так и думает: переженятся, разъедутся, а сама она останется здесь. В ее комнате так уютно, с такой любовью все устроено и подобрано. Родители опять же в соседнем доме…

Иловенскому стало грустно: неужели Маша хочет остаться здесь одна, а ему ни в ее жизни, ни в ее доме места нет? А ведь он надеялся увезти ее к себе.

Она не знает об этом! Он вспомнил слова Каримова. Конечно, Маша же не знает, что он хочет увезти ее с собой! Может, догадывается, но женщины – такие странные существа, им все надо обязательно говорить в лоб и желательно по пять раз. На дню… И не только говорить, но и делать, да так, чтоб все официально и основательно. С цветами, белым платьем и штампом в паспорте.

Да будет, будет ей все: и платье, и цветы, и штампы! И свадьба в Париже. Лишь бы согласилась, лишь бы поверила, что он жить без нее не может. И не хочет. И не будет.

Когда они только-только познакомились, когда Маша Рокотова ворвалась в его московскую квартиру с неприятными и бередившими незажившие раны расспросами, Иловенский и представить себе не мог, что все в его жизни вот так сложится. Маша показалась тогда Павлу невзрачной и немолодой на фоне тех красоток, с которыми он проводил время. В тот вечер он тоже ждал какую-то не то Иру, не то Вику, шикарную, длинноногую, юную. А явилась нежданная, неулыбчивая, озабоченная свалившимися на нее проблемами женщина. Та Ира-Вика была влюблена в Павла, по крайней мере, делала такой вид, этой никакого дела до него не было как до мужчины. Он рассказал ей о гибели жены и сына, о том, что жизнь его превратилась в кромешный беспросветный ад. Может быть, Маша его тогда пожалела. Пожалела – и только. Может, ей и до сих пор его всего лишь жалко? Может, она его вовсе не любит, потому и ухватилась за новую работу, чтоб иметь повод, предлог, причину…

Какой придурок поставил свою машину прямо поперек дороги?! Маша с трудом протиснулась между боком автомобиля и штакетником. Очень хотелось хотя бы пнуть по колесу, да жаль туфли. Разве можно до такой степени думать только о себе?

А самой ей очень хотелось немного подумать о себе. Вот сейчас она поднимется в квартиру, и на нее сразу обрушится шум, гам, расспросы мальчишек, всевозможные большие и маленькие заботы. И оба телевизора, конечно, работают.

Маша опустилась на скамейку возле подъезда перевести дух. Не день, а сплошное расстройство. Ну зачем, ну какого лешего связалась она с Садовским? Ведь она ничего ему давно не должна. Ну и что, что когда-то сто лет назад преподавал в вузе, где училась Маша? Подумаешь, как-то раз поставил ей, беременной на последнем месяце, незаслуженную пятерку. Так она не благодарить его за это должна, а ненавидеть. Садовский был тогда еще довольно молод и слыл ловеласом, он дружески поцеловал студентку Рокотову в щеку. Откуда Маше было знать, что ее муж Ильдар Каримов подсмотрел этот невинный поцелуй в замочную скважину? Дома Ильдар, и без того ревновавший жену к каждому столбу, устроил безобразную сцену. У Маши начались роды, и она, не понимая, что творит, огрела разбушевавшегося мужа сковородкой по голове. В результате оба оказались в одной больнице, только в разных отделениях. Это и был последний день их семейной жизни. После развода их отношения складывались по-разному, но, пожалуй, лучше, чем в браке.

Не нужна ей такая любовь, которая связывает по рукам и ногам. Но это не значит, что любовь не нужна ей вообще. Всю жизнь после развода с Ильдаром Маша ждала человека, с которым ей было бы хорошо и спокойно, который был бы по-настоящему родным и близким. И вот теперь, когда…

Все! Все! Решила же не думать, не вспоминать. Что у нее, забот что ли мало? Много. Ужасно, кошмарно много. С этим Садовским, провалиться бы ему на месте. Может быть, и не имеют нападения на стройке отношения к предстоящим выборам, но, кажется, само провидение против ректора. Получилась проверка на вшивость. И что же? Вся эта самая вшивость – на лицо. И паника, и бесцельные метания, и сердечные приступы. Куда ему опять в ректоры? На печку за девятый кирпич!

И дело тут не в возрасте, не в отсутствии организаторских способностей, просто Садовский – не вожак. В момент опасности он не способен ни защитить подчиненных, ни предпринять хоть что-нибудь дельное. Что Рокотова сама сделала бы на его месте? Наняла бы дополнительный автобус, чтобы возить студентов и сотрудников от корпуса до безопасного места, чтоб никто не ходил мимо стройки. Штук пять хороших видеокамер с радиопередатчиками – на высокие точки недостроя. Еще десяток попроще – по коридорам университета. Ужесточить прядок входа и выхода, это, кстати, давным-давно надо было сделать. Пусть это все и не помогло бы поймать убийцу, но обезопасить людей и поднять авторитет ректора среди сотрудников – запросто!

Ладно, взялся за гуж… Надо сегодня еще поработать со Светкиным интервью. Подруга по Машиной просьбе побеседовала с Садовским, но потом принесла кассету с записью Рокотовой.

– На, слушай. Скажешь, что оставить, что поменять, – велела Пасхина.

– Что, так плохо?

– Не то слово! Машка, он тебе платит что ли много?

– Ничего он мне не платит. Просто по старой дружбе.

– Ну-ну… Учить тебя не буду, но мой тебе совет: плюнь и свали по-тихому. Это провальное дело. Подмочит тебе репутацию.

Рокотова и сама теперь знала, что дело провальное. Садовский ее не слушался, делал все, что она велела, кое-как, продолжал пить и скулить, что от цели своей не отступится. Может быть, и сможет она вытащить его на выборах, только самой бы не надорваться. Настроение уже паршивое, сил нет.

Маша тяжело поднялась со скамейки и поплелась домой. Надо попросить, чтобы Кузя сварил ей горячий шоколад, такой, какой она пила прошлым летом в Швейцарии. С Павлом…

Господи, все в руках твоих. Чему суждено случиться, то случится. Ну пусть произойдет что-нибудь такое, что разом решит все ее проблемы.

Она позвонила, и дверь тут же распахнулась.

– Привет, я услышал твои шаги, – сказал Иловенский.

Маша Рокотова уронила на пол сумку.

Глава 34

– Машенька, что ты плачешь?

Павел прижимал ее к себе, целовал похолодевшие пальцы, потом мокрые соленые щеки и снова руки.

– Не плачь, я сам сейчас разревусь!

Но она никак не могла успокоиться. Иловенский принес из кухни воды, Маша расплескала половину, а пить не могла. Тогда Павел взял стакан, помялся немного, не зная, что с ним делать, да и вылил остатки воды Маше на макушку.

Рокотова задохнулась, будто он вылил на нее, по меньшей мере, ведро, но плакать тут же перестала. Притянула Павла за футболку и вытерла лицо о его грудь. Да так и не оторвалась от него больше. От футболки пахло теплом и пряным одеколоном. Такой до боли родной и знакомый запах!

– А где мальчишки? – спросила она, все еще всхлипывая.

– Какие мальчишки?

– Мои мальчишки…

– А! Не знаю. То есть знаю, конечно. Их нет.

– Нет?

– Нет.

– А почему ты здесь?

– Я теперь всегда буду здесь.

– Всегда?

– Да.

– А твоя работа? А Дума?

– Маша, ты для меня важнее любой работы, а вот ты…

– Ты хочешь сказать, что я…

– Я хочу сказать, что я жить без тебя не могу, не то что работать!

Он прижал ее к себе так, что едва не раздавил ребра.

– Пусти, медведище! – рассмеялась Маша. – Что ты делаешь: то поливаешь, то ломаешь.

– Ты выйдешь за меня замуж?

– Прямо сейчас?..

Маша и удивилась этому вопросу, и испугалась его. Все было так хорошо, пока он не спросил. А что теперь отвечать, если она до сих пор не уверена, хочет ли менять свою жизнь? И отступать поздно. Ясно же, Иловенский приехал за ней, и, если уедет один, то уедет навсегда.

– Прямо сейчас все загсы, конечно, закрыты, но завтра…

– Паша, – перебила его Рокотова и усадила на диван, а сама села рядом, прижавшись щекой к его плечу. – Паш, ты только не обижайся сразу и не перебивай меня, пожалуйста. Я согласна. Да, я согласна, я выйду за тебя замуж, обещаю. Но не завтра. Чуть-чуть позже. Понимаешь, здесь, в Ярославле, я взялась за одно дело, которое обязательно нужно довести до конца. Желательно, до победного конца.

– Ты возглавила в своей газете отдел. Как ты собираешься довести это дело до победного конца? Ты собираешься развалить отдел? Или всю газету?

– Нет, – замахала руками Маша, – Боже упаси! Пусть и отдел и газета здравствуют сто лет. Я не об этом. Понимаешь, я пообещала ректору университета перспективных технологий, что помогу ему победить на перевыборах. Я руковожу его предвыборной кампанией.

– Зачем? – удивился Иловенский.

– Понятия не имею, – вздохнула Маша. – Этот ректор, Садовский, когда-то преподавал в институте, где мы с Ильдаром учились, я даже курсовую у него как-то раз писала. А потом, когда работала в медицинском приборостроении, мы с ним написали несколько учебников в соавторстве. Замом я у него была, недолго, пока его проректор болел. Потом, уже работая в газете, не раз писала об университете и о достижениях ректора. В общем, дружили как-то много лет. Я просто не смогла ему отказать. И потом, я ведь обо всех его достижениях и положении в университете знала только с его же собственных слов. Даже Тимке с легкой душой порекомендовала именно в этот университет поступать. А теперь покопала глубже и вижу: там все очень неоднозначно, работы оказалось больше, чем я предполагала. Паш, но я уже ввязалась в это дело. Кстати, ты можешь мне помочь.

– Я?

– Конечно. Ты и Николай Сычев. Вот если бы ты с ним поговорил…

– Он ведь теперь вице-губернатор у вас?

– Да. Представляешь, какой будет эффект, если вы оба поддержите Садовского.

– Разве от нас может что-нибудь зависеть?

– Конечно! Я тебе сейчас все объясню.

Но Павел Иловенский не стал ее слушать. Какое там – слушать! Он и смотреть-то на нее спокойно не мог. Не дал ей договорить, обнял, поцеловал и оторваться от ее губ смог лишь на секунду, чтобы содрать и отшвырнуть футболку. На Маше уже не было блузки, и, когда их тела коснулись друг друга, стало невыносимо горячо, казалось, плавилась кожа, и они, только что жившие каждый сам по себе, превращались в единое целое, в нерасторжимое, неразрывное, новое существо с новыми неповторимыми чувствами и сердцем, полным любви – одним на двоих!

Ночь было жаркой и светлой. Павел спал, занимая почти весь диван. Такой смешной и беззащитный. Толстенький, невысокий, лысоватый Иловенский, который, впрочем, довольно представительно смотрелся в своих деловых костюмах, а особенно в своем джипе, без одежды и машины терял всю свою импозантность. Твой Винни-Пух, говорил про него с усмешкой Ильдар Каримов. Правда, за глаза говорил. Ильдар уважал Павла и в последнее время все меньше ревновал к нему Машу.

А Маша никогда их не сравнивала. Павел казался ей особенным, ни на кого не похожим. Хотя, нет. Он был похож на нее саму.

Он спал, а она не могла оторвать от него глаз. И боялась уснуть. Ей казалось, что сон разрушит ту волшебную связь, которая вдруг, вот только-только родилась между ними.

Кузька был прав. Конечно, Маша никогда никому не признается в этом, но Кузька был прав, когда сказал, что сексуальность женщины только просыпается к сорока годам. Маша, которая всю жизнь воспринимала секс как приятный, но утомительный спорт, считала, что сын так оправдывает свою связь с сорокалетней Соней. Было смешно слушать, когда парень со знанием дела говорил: погоди, ты еще ничего не понимаешь. Вот однажды… Маша обычно не дослушивала, сын получал по лбу кухонным полотенцем, но продолжал снисходительно улыбаться, всем своим видом показывая: ничего, когда-нибудь ты поймешь, что я прав.

Он был прав. И Маша поняла это только сегодня. Сегодня впервые она ничего не помнила, не помнила и не могла сказать, как это было и что это было. Но было невероятно! Она будто бы умерла и родилась заново, совсем другой, новой.

Она вытянула руку и смотрела на нее так, будто видела впервые: смуглая кожа, еще темнее в сумерках мягкой ночи, темная родинка на запястье, маленькая кисть, почти детские тонкие пальцы. Какая-то другая рука, особенно легкая, красивая. Маша потрогала свои волосы, даже они показались ей мягче и пышней, чем обычно. Или это новые пальцы так чувствовали? Она прижала ладони к щекам. Щеки горели, а ладони оказались приятно прохладными. Погладила шею и грудь. Грудь оказалась тугой и тяжелой, живот – мягким и теплым. Маша не узнавала свое тело, училась чувствовать и понимать его заново. Родившееся этой ночью тело нравилось ей все больше, но она с трудом верила, что изменилась навсегда.

Глава 35

Утром Маша даже не спросила у Павла разрешения, побежала вперед и уселась за руль его джипа. Это именно его машина стояла поперек дороги и вызывала вчера желание пнуть хотя бы по колесам.

Павел с радостью согласился съездить проведать в санатории Аллу Ивановну. Ему было все равно, что делать и куда ехать, лишь бы не расставаться с Машей. Тем более хорошо – побыть с нею вдвоем.

Дома вокруг них утром запрыгали вернувшиеся от деда мальчишки. Павел называл их мальчишками следом за Машей, хотя оба они давно уже превратились во взрослых мужчин. Но сегодня они веселились совсем как маленькие, словно тяжелый груз упал с их плеч. А и всего-то: Павел Андреевич приехал, и мать снова прежняя, веселая, улыбчивая, счастливая. Но что будет, когда он уедет?

Машина летела под сто сорок, и Иловенский, даже пристегнутый ремнем безопасности, держался за кресло и молился, чтоб на их пути не попались гаишники. Посты Маша знала и заранее сбрасывала скорость, но, отъехав от поста десять метров, снова жала на газ.

Она очень любила водить машину, но почему-то до сих пор не обзавелась своей. Павел спросил ее об этом. Маша подумала немного и решила ответить честно.

– Раньше у меня не было денег на машину, а брать у Ильдара больше, чем требовалось на воспитание Тимки, я не хотела. Сейчас я могла бы позволить себе автомобиль, но я все надеялась, что у нас с тобой что-то определится. Я никак не могла понять: будем ли мы когда-нибудь вместе, уеду ли я к тебе из Ярославля. Знаешь, я уже почти перестала надеяться.

– Боже мой! Какой я дурак! Ты согласилась на новую должность, потому что устала ждать, когда же я решусь изменить нашу жизнь, да?

– Нет, Паша. Я согласилась на новую работу временно, просто чтобы удержать отдел, пока шеф не найдет мне замену.

Маша радовалась, что ей нужно смотреть на дорогу. От этой правдивости у нее горели уши и щеки, и взгляда Павла она бы просто не выдержала.

– Как видишь, я лукавлю, я не потеряла надежды, – вздохнула она.

– А я решил, что я тебе не нужен, ты прекрасно обходишься и без меня. Если бы не Ильдар…

– Ильдар? При чем здесь Ильдар?

– Это он позвонил мне и рассказал, как ты переживаешь, и я понял… Маша!

Машина резко дернулась, выскочила через две сплошные на встречную полосу и только чудом не столкнулась с «Газелью».

Рокотова справилась с волнением и джипом, остановилась у обочины и развернулась к Иловенскому.

– Ты приехал ко мне только потому, что тебя об этом попросил Каримов!? Только поэтому?

– Да нет же, Маша!

– Когда же вы, мужики, перестанете все решать за моей спиной, а? Ильдару-то что за дело? Не терпится пристроить бывшую жену?

– Маша…

– Я думала, ты приехал, потому что жить без меня не можешь, а ты…

– Я не могу, Маша!

– Ты приехал только потому, что Каримов дал тебе пинка!

Иловенский опустил голову.

– Может быть и так. Может, мне и не хватало именно такого пинка, чтобы решиться. Прости меня, Маша. Если ты меня не простишь и выгонишь, я лягу под твоей дверью прямо на лестничной площадке и буду лежать, пока ты не сжалишься.

Она все еще злилась. Больше на Каримова, чем на Павла, но и на него тоже. Иловенский выглядел таким несчастным и виноватым, что Маша, представив его лежащим на коврике, рассмеялась.

Весь вчерашний вечер Кузя и Тимур проговорили о маме. О том, выйдет ли она за Иловенского, переедет ли к нему в Москву. Как они сами станут жить, если она переедет. И сегодня с утра тема была все та же.

– Я останусь здесь, – заявил Кузя. – Я не смогу бросить Соню. Да и учеба… А тебе надо будет поехать в Москву. Можно ведь не сдавать больше квартиру, оставшуюся от тети Ани, станешь там жить, переведешься в какой-нибудь вуз. Павел Андреевич тебя, наверное, в любой сможет пристроить.

– Ага, ты, значит, не можешь оставить Соню, а я могу?

– Кого? Соню?

– Да не Соню!

– А-а! Кстати, как у тебя дела с твоей Мариночкой? Вы хоть уже целовались или все за ручку держитесь?

– Нет, – съязвил Тимур. – Еще даже и не держимся. Скорей бы у нее отпуск начался.

– Что? Надоело встречать ходить?

– Кузька ты хоть понимаешь, что в этом проклятом месте творится? На стройке, а теперь и в университете кто-то бесцельно убивает. Люди набрасываются друг на друга ни с того ни с сего, а потом не могут объяснить, что с ними произошло.

– Тимка! Я вспомнил! Вот вечно ты не можешь сразу меня послушать, а я ведь чуть не забыл, что хотел тебе рассказать.

– Что опять? – насторожился брат.

– Этот мальчишка из интерната, Митька Гуцуев, ну, помнишь?

– Что?

– Он убийца, представляешь? Настоящий профессиональный киллер! Он сам мне признался.

– Кузь, ты с ума сошел, да? И этот твой Митька тоже? Хотя, он-то еще ребенок, нафантазировал. А ты-то?

– Точно тебе говорю! Ты же видел, как он стекло в медкабинете вытащил. И дверь вскрыл без всяких ключей. А меня на стройке вырубил одним ударом. Знаешь, почему? Потому что он самый настоящий боевик. Его тренировали в лагере в горах.

– Но ведь он маленький совсем, – растерялся Тимур, все еще не веря брату.

– Не такой уж и маленький.

– Валяй, рассказывай все подробно. Только учти: если все это правда, повторишь свой рассказ следователю. Понимаешь, что он может действительно оказаться убийцей?

– Не может, я верю, что не может.

– Рассказывай.

– Как это – она у вас не проживает? – удивилась Рокотова. – А в других корпусах?

Девушка за стойкой регистрации еще раз перелистала книгу заезда и развела руками.

– Ни в одном из наших корпусов, ни в коттеджах Алла Ивановна Рокотова не останавливалась.

– Но ведь это санаторий «Серебряный ключ»?

– Да, совершенно верно, «Серебряный ключ».

Маша еще раз вытащила из сумки рекламный проспект, который оставила ей перед отъездом мама. Нет, никакой ошибки не было. Как же так? Ее отвез водитель Ильдара Каримова. Тем же вечером Алла Ивановна позвонила, сообщила, что доехала и устроилась хорошо. И номер у нее триста двадцатый. А теперь выясняется, что в санаторных корпусах только по два этажа, и трехсотых номеров вообще нет.

– Паш, я ничего не понимаю. Ее здесь нет.

– Уехала?

– Нет. Она и не приезжала!

– Ты уверена, что она поехала именно сюда? Может, в последний момент передумала?

– В какой момент? Ее отвезли на машине Ильдара, я сама ее туда усадила. Потом она мне позвонила…

– У тебя вообще есть с ней связь?

– Конечно, она мне звонит каждый вечер.

– По сотовому?

– Нет, – Маша вытащила из сумки телефон, – вот мамин сотовый, она его дома забыла, я вот привезла. До сих пор она мне звонила с таксофона санатория. Черт, с какого таксофона, если она здесь не живет!? Паша! Паша, я не знаю, что делать.

– Как что? Не можешь терпеть до вечера – звони Каримову и спрашивай, куда его водитель все-таки отвез Аллу Ивановну. Ведь куда-то отвез, верно? Но учти, может оказаться, что мама твоя просто сделала вид, что поехала в санаторий.

– Какой вид? Зачем?

Павел немного помялся в нерешительности.

– Видишь ли, она могла, например, уехать куда-нибудь с любовником, а тебя, по понятной причине, в известность не поставить.

– Ты с ума сошел! – возмутилась Маша, но мысль о том, что он может оказаться прав, все-таки мелькнула в ее голове.

Дома у Ильдара ответила Вера, сказала, что он на работе. По тому, как она это сказала, было ясно: они опять поссорились. С тех пор, как Машина подруга поселилась в его доме, Ильдар не работал по выходным, а тут вдруг… И сотовый у него не отвечал.

– Может, он тоже загулял? – предположил Павел.

– Да перестань! Все у тебя загуляли. Вера ему не жена, если б он решил пойти налево, так бы и сказал.

Павел пожал плечами, он бы не сказал.

– Поехали-поехали, – потянула его к выходу Маша.

– Куда?

– В Ярославль! К Каримову на работу. Если он мне опять врет, я его убью!

Конечно, врет, не сомневался Иловенский, только не мог понять – зачем.

Глава 36

– Ильдар Камильевич здесь? – налетела Рокотова на охранника научного центра. Из городского в офиса «Дентал-Систем» их отправили сюда.

– Да, то есть нет, – перепугался парень.

– Так да или нет?

– Он в лабораторном корпусе.

– Ага! Пошли.

Она снова потащила Иловенского через проходную во двор.

– Маша, погоди. Что ты меня тянешь? Давай разделимся, так мы его быстрей найдем. Ты на второй этаж, я на первый.

– Хорошо, – Маша бросилась вверх по лестнице.

Павел даже удивился, что она купилась на такую примитивную хитрость. Он хотел первым найти Ильдара, предупредить его, подготовить, ведь, окажись он в чем-то виноват, Маша вцепится ему в горло. Что ему делать в лабораториях на втором этаже? Найти его в кабинетах исследователей – гораздо больше шансов.

Маша бежала по коридору, заглядывая во все незапертые кабинеты и за стекла чистых зон. И уже в самом дальнем блоке за раздвижной дверью матового стекла услышала знакомые голоса. Она едва не влетела со всего маху в эту дверь.

– Нет, опять ничего не вижу. Сплошные мухи. Особенно в левом глазу, – говорила Алла Ивановна Рокотова.

– Так не может быть, – ответил ей Антон Ильич Елабугов, с усмешкой, кажется, ответил. – Если сигнала нет, оба глаза не будут видеть.

– Да нет же! Правым глазом я очень слабо, но вижу. Правда, изображение черно-белое и очень размытое.

– Хм, странно. А так?

– Так вообще темнота.

Маша осторожно заглянула в приоткрытую дверь, и ноги ее подкосились. Мама сидела в кожаном кресле и смотрела в совершенно пустую стену. У нее был неживой, остановившийся взгляд. Господи, неужели мама ослепла?! Как? Почему? Когда? Ведь они виделись накануне «отъезда», и все было в порядке! Маша опустилась на пол и заплакала.

– Что? Что случилось?

– Ей плохо, Ильдар! Маша!

Рокотову подняли с пола.

– Что там? – послышался встревоженный голос Аллы Ивановны. – Антон Ильич, да отключите же, наконец, этот телевизор, я же ничего не вижу!

– Телевизор? – недоуменно забормотала Маша. – Где там телевизор? Мама! Что происходит?

– Да успокойся ты, все в порядке. Ничего страшного не случилось. Ильдар, я же говорила тебе, что это плохо кончится! Ну? Как я ненавижу все это вранье!

Машу усадили в то самое кресло, в котором только что сидела мама. Не было в комнате телевизора. Не было!

– Объясните ей что-нибудь, – попросил Ильдар Елабугова и, встретившись с Машиным злым взглядом, поспешил скрыться. Потом снова высунулся из-за двери и поманил за собой Иловенского.

– Объясните мне все! – жестко сказала Маша. – Мама, мы ездили проведать тебя в санатории. Я чуть с ума не сошла, когда мне сказали, что ты даже не приезжала. Почему ты здесь?

Алла Ивановна тяжело вздохнула.

– Машенька, я просто решила избавиться от очков. Антон Ильич и врачи этого центра сделали мне операцию по коррекции зрения. Это новая методика. Все очень быстро и просто замечательно.

– Да? И почему же ты мне не сказала, что отправляешься не в санаторий, а на операцию?

– Не хотела тебя беспокоить, расстраивать.

– Мам, ну перестань ты меня обманывать, а?

– Да я…

– Мама! Я знаю, чем они тут занимаются! Если б ты хотела корректировать зрение, ты обратилась бы в лазерный центр в областную больницу, и скрывать это от меня бы не стала, правильно? На какой эксперимент ты согласилась? Зачем?

Мать заулыбалась.

– Действительно, что уж теперь скрывать, когда все уже сделано. Ты же знаешь, как я люблю все новое, интересное. И очки опять же. Зрение-то падает с возрастом. Я уже во рту у пациента половину того, что мне хотелось бы, не вижу. Глаза напрягаются, устают. Вечером ни телевизор посмотреть, ни почитать лишний раз не могу.

– Понимаете, Машенька, – вкрадчивым голосом перебил Елабугов. – Мы сделали вашей маме небольшую операцию, вживив микропроцессоры в управляющие зрением отделы головного мозга и зрительные нервы. Это совершенно не травматичная операция. Нити манипуляторов движутся по естественным каналам, практически не повреждая ткани. Мало того, что нам удалось полностью нормализовать зрение, Алла Ивановна получила удивительные возможности этим зрением управлять. Сейчас она проходит курс реабилитации и обучения, уже умеет по своему желанию увеличивать изображение, настраивать его четкость, видеть в полной темноте.

– Я теперь могу смотреть телевизор прямо в собственных глазах! – выдала мать.

– Да-да, – подтвердил ученый, – смотреть, так сказать, телевизор без самого аппарата. Микропроцессор непосредственно принимает радиосигналы, преобразует их и передает прямо в мозг. Дециметровые каналы мы уже освоили, а вот с метровыми – некоторая заминка. Если все пойдет нормально, мы сможем чуть позже встроить небольшой, но очень емкий блок хранения информации, чтобы можно было закачивать фильмы, аудиокниги, изображения.

– Правда, здорово? – Алла Ивановна была просто счастлива.

Маша была в шоке.

– Мама, ты понимаешь, что эти идиоты могли тебя убить?

– Да брось ты! Что ты такое говоришь? Антон Ильич – академик, как можно? Все эти методики уже опробованы на крысах и на собаках.

– Мама! Что ты сравниваешь? Зачем тебе телевизор и компьютер в мозгах?

– А если я так хочу? Через пару лет компьютер в мозгах будет практически у всех. Имею я право быть первой? Мало того, я еще хочу жить вечно.

– Я тоже хочу, чтобы ты жила вечно, – уверенно согласилась Маша.

– Я не просто хочу. Я буду! Я верю в будущее нанотехнологий и верю, что скоро человека даже после смерти можно будет воссоздать по одной-единственной клетке. Знаешь, сколько во мне этих клеток? Я напишу завещание, чтобы меня заморозили после смерти и, когда уровень технологии позволит, восстановили и вернули к жизни. Я хочу увидеть мир через сто, через двести лет. Хочу жить столько, сколько мне нравится. Это ведь скоро станет возможным, так почему бы и не воспользоваться?

Маша закрыла глаза и обхватила ладонями голову. Как бы крыша не поехала. Потом посмотрела на Елабугова.

– Антон Ильич, она это все серьезно?

– Да, – кивнул академик. – Вы, конечно, не поверите, но мы сможем делать не только это, но и многое другое. Спасибо Ильдару Камильевичу, он создал нам прекрасную базу для исследований. И я преклоняюсь перед вашей мамой. Это большая удача, что она такой любознательный и отважный человек. Конечно, такие эксперименты пока еще не совсем законны, но должны же мы начинать работать с людьми, иначе и движения технологии вперед не будет. Вы же понимаете?

– Я понимаю одно, – твердо сказала Маша Рокотова, – моя мама – робот.

– Нет, – возразила Алла Ивановна, – скорее киборг.

Дочь застонала.

Каримов увел Павла от греха подальше в свой кабинет. Он не сомневался: от Маши ему еще достанется, не хватало, чтобы Иловенский присутствовал.

– Хорошо, что ты приехал, – Ильдар похлопал компаньона по плечу. – Очень во время.

– Да, вовремя. Спасибо тебе, Ильдар. Еще немного – и мы с Машей увязли бы во взаимном непонимании так, что вряд ли бы выбрались без потерь.

– Я рад. Только я не об этом, а о компании.

– Какие-то проблемы?

– Нет, скорее наоборот. Появились интересные проекты с перспективой выхода на международный уровень. Хочу знать твое мнение.

– Международный рынок – это всегда хорошо. Какая-то конкретная страна?

– Да, Иран.

Иловенский присвистнул.

– Нет, пожалуй, не всегда хорошо… Ты не забыл, что все твои работы в рамках национального проекта?

– Не все, – возразил Каримов, – по отчетам – не более пятидесяти процентов разработок. А из нацпроекта я пока финансирования только на три процента получаю. И заметь, финансируется не самое интересное.

– Зато имеешь крышу от правительства.

– А она мне нужна?

– А нет? Погоди, давай сначала разберемся, в чем суть вопроса. И, естественно, цена.

– Другой разговор.

Каримов достал из стильного металлического бара бутылку коньяка и круглые фужеры. Иловенский взглянул на этикетку и одобрительно хмыкнул. Беседа обещала быть долгой и приятной.

– Помнишь пруды-отстойники нефтеперегонного завода? – начал Ильдар.

Иловенский кивнул:

– Те, где, говорят, принято топить жертвы криминальных разборок?

– И это тоже. Одно время городские власти были одержимы мыслью эти пруды как-нибудь нейтрализовать, хотя бы уменьшить количество вредных веществ, постоянно уходящих в почву. Проектов было много, среди них и удачные, в частности в пруды запускали штаммы бактерий, разрушающих органические соединения нефтепродуктов. Теперь завод нашел какие-то более дешевые, но менее действенные способы нейтрализации, идея с бактериями почти заглохла. Их недостаток в том, что они аэробные и работать могут только на поверхности. Потом нужно снимать слой, подселять новые штаммы. Но один энтузиаст, который этой проблемой занимался, не отступился, а сейчас волей случая оказался в моем научном центре. На открытии центра он представлял свои разработки, и это уже не бактерии. Это нанороботы-вирусы, которые работают в безвоздушных условиях, разрывают октановые связи нефтепродуктов, а потом направленно связывают элементарные компоненты с образованием воды, углекислого газа, сопутствующих солей и еще какой-то ерунды. Из этих же элементов они самовоспроизводятся. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Более или менее.

– Так вот, на открытии, как помнишь, были иранцы. После твоего отъезда у меня с ними состоялся интересный разговор. Они предлагают купить разработку на корню, с условием, что мы доведем ее до промышленного уровня и будем поставлять нановирусы для утилизации отходов нефтяной промышленности. Ты пробей по своей линии, что нам нужно сделать, чтобы, упаси Бог, не вступить ни в какие конфликты с законом, заключая такой крупный международный контракт. Я пока дал своим людям задание выяснить, кто именно эти люди из Ирана, чьи интересы они представляют, насколько надежны с ними контакты. У страны, добывающей нефть в таких количествах, как Иран, проблема отходов может стоять еще острее, чем у нас. И деньги, соответственно, могут на это выделяться совсем не шуточные.

– Вообще-то, Иран – много добывающая, но слабо перерабатывающая нефть страна, – неуверенно проговорил Иловенский. – Хотя, кто их знает, может, все и так. А как они вышли на твою компанию? Ты их сам пригласил на открытие центра?

– Нет. Меня еще тогда удивило их появление. Я навел справки и выяснил, что их пригласил в Ярославль департамент высшей школы по настоятельной просьбе некоего Шарипа Зареева.

– Он кто?

– Он бизнесмен и ученый. Совсем не химик и не микроэлектроник, а экономист. Преподает в университете перспективных технологий и заинтересован в восстановлении в своем вузе естественнонаучных факультетов.

– Его бизнес связан с физикой и химией?

– Вовсе нет, скорее с электроникой, но он заинтересован в обучении иностранных студентов. Именно, как ты понимаешь, из Ирана. Мысль очень перспективная, город у нас в смысле национального вопроса очень лояльный, мусульман с давних времен много. Да и я был бы не против поучаствовать в восстановлении факультетов в этом университете, хотелось бы создать базу для подготовки собственных специалистов.

– Хорошо работает твоя разведка, – улыбнулся Иловенский, принимая заново наполненный Ильдаром бокал.

Темный коньяк масляно качался внизу стеклянного шара. Пить Павел не торопился, с удовольствием вдыхая густой аромат.

– Разведка тут ни при чем, – возразил Каримов. – Мне сам Шарип Зареев все выложил. Причем, когда он приходил, он вел себя несколько странно. Сообщил о своих грандиозных планах, сделал мне интересное предложение, а взамен попросил всего-навсего не поддерживать на выборах действующего ректора его вуза, который, собственно, и стоит на пути реализации всех планов.

– А ты собирался этого человека поддерживать?

– Нет. И потому очень удивился, не понял сразу, при чем здесь я. Но стоило мне только дать ему слово, как является наша Маша и просит именно поддержать действующего ректора. Она, оказывается, ввязалась в предвыборную кампанию и пообещала ректору мою поддержку. Я, мол, смогу выступить инвестором и взять в оборот огромный университетский недострой. Не случайно заторопился ко мне Зареев, получается, он был хорошо осведомлен о Машиных планах. Она здорово мешает ему и претенденту на ректорство Зайцеву. Я ей в поддержке отказал. Во-первых, я уже дал слово Зарееву, а во-вторых, я вообще против того, что она влезла в эту историю с выборами, и заставлю ее отказаться.

– Ильдар, – перебил его Иловенский, – ты не прав. Я знаю, что Маша занимается выборами, она сама мне сказала вчера. И она имеет на это полное право. А ты мог бы и отказаться от данного Зарееву обещания, раз уж здесь замешана Маша. По крайней мере, выслушать ее доводы стоило.

– От своего слова я еще никогда не отказывался, – покачал головой Каримов, – но спорить с тобой не стану. Ты-то, я так понимаю, собираешься ей помогать. Но кое-чего ты, наверняка не знаешь, учти: на недострое этого университета уже три нападения. Двое в тяжелом состоянии, один труп. В самом университете убит проректор по хозчасти. Сколько еще будет трупов, и прекратятся ли нападения после выборов – не известно. Но сейчас в центре событий наша Маша. Она в этом университете днюет и ночует. Как тебе это?

– Черт возьми! Надо срочно убрать ее оттуда.

– То-то же! И как?

– Да как угодно! Ты что, не мог ей просто запретить?

– Нет, просто не получится. Ты сам попробуй ей что-нибудь запретить, а я на тебя посмотрю. Она будет биться за этого своего кандидата до самого дня выборов. У них, видишь ли, давняя личная дружба.

– Только дружба? – насторожился Павел.

– Да, тут не сомневайся, только дружба. Но у Машки дурацкий принцип: она друзей никогда не бросает. Даже если ей самой грозит опасность.

– Но ведь опасность действительно не шуточная. Мне кажется, надо убедить Машу, что ее старания не приведут к победе, чтобы она сошла с дистанции.

– Она слишком верит в свои силы и вряд ли так просто отступится. У меня есть идея получше: надо заставить сойти с дистанции ее кандидата, действующего ректора университета.

– Это возможно? – оживился Павел.

– У меня есть план…

– Ильдар боялся, что ты с него голову снимешь, – сказал Иловенский уже в машине. – А ты так до него и не дошла.

Маша только вздохнула.

– Я что толку? Что с него снимать? Они там все без башни. Включая маму. Она самый здравомыслящий человек из всех, кого я знаю. И вдруг – такой фокус.

– Но ведь операция значительно улучшила ей зрение, подарила новые удивительные способности, которые ей очень помогут и в жизни, и в работе. Ей, похоже, все нравится. Ты-то о чем переживаешь?

– Да как ты не понимаешь, Павел! Это все эксперименты. Не проверенные, еще не опробованные на людях методы. Вживление в организм инородных тел, микрокомпьютеров. Как они поведут себя? Не начнется ли отторжение, сбои в работе. Пойми – это мои родители! Я за них в ответе и обязана была уберечь от Ильдара с его рискованными затеями.

– Подожди, почему – родители? Ведь речь идет только о маме…

– А папа уж побывал тут. Они ему скорректировали слух и вживили такой слуховой аппарат, что он теперь слышит, как рысь на охоте. Паша! Мои родители – киборги!

– Твои родители – незашоренные и решительные люди, которым интересно идти не просто в ногу со временем, но и чуть впереди. Это замечательно и достойно восхищения. И вообще, почему ты считаешь, что в ответе за родителей? Это они за тебя в ответе, так что смотри на них, учись и слушайся.

– Ага. Уж не вживить ли и мне что-нибудь искусственное? К примеру, мозги.

Вечером за ужином мнения разделились неожиданно для Маши. Консервативный и здравомыслящий Тимур горячо поддержал бабушкино решение, а авантюрист Кузя встал на сторону матери.

– Все в человеке должно быть естественным, – заявил он. – Это же божье создание, гармоничное и прекрасное. Разве можно так варварски нарушать не нами выверенный баланс?

– Но ты же понимаешь, что технический прогресс остановить невозможно, – возразил ему Тимур.

– Технический! Вот и пусть он касается только техники. Пусть повышается комфорт и качество жизни, но зачем же так лезть внутрь человеческого тела? Так скоро и душу захотят модифицировать.

– Ты ж будущий врач, Кузя, – напомнил Павел Иловенский. – Ты же знаешь, что важно не только качество жизни, но и количество прожитых лет. Люди хотят жить дольше и быть при этом здоровыми. Вот Ильдар Каримов со своими учеными и ищет способы продлить человеческую жизнь. Ведь человеку, который будет жить двести-триста лет, нужно будет обновлять или даже заменять внутренние органы, нужно будет изменять их свойства, чтобы осваивать другие планеты и приспосабливаться к непривычной среде.

– Другие планеты? Да уж, – вздохнул парень, – если по Земле будут ходить трехсотлетние биороботы, мне точно надо переселяться на Луну.

– Да о нас с тобой речь не идет, – утешил его Тимур. – Это все будет очень нескоро. Сейчас наука делает только первые шаги. До трехсот лет будут жить, может быть, наши правнуки.

– Тогда чего вы мне голову морочите! Почему я сейчас должен думать о том, что будет черт-те когда?

– Но ведь, если об этом не думать и работы не вести, этого вообще никогда не будет.

Маша задумчиво размешивала в чашке с чаем сахар.

– Если бы на таких экспериментах можно было заработать только лет через триста, Ильдар ни за что бы за них не взялся, – сказала она. – И вообще – о каких первых шагах вы говорите? Моя мама смотрит телевизор прямо в собственных глазах и переключает каналы усилием мысли. Если это только первые шаги, то я тоже срочно переселяюсь на Луну. А еще лучше – в какую-нибудь самую глухую и заброшенную деревню, где нет ни газа, ни водопровода, ни электричества. Паш, как ты думаешь, есть еще в России такие деревни?

– Вряд ли, – улыбнулся Иловенский. – Но для тебя я ее обязательно построю.

Глава 37

Лето ввалилось в июль, но, несмотря на жару, Виктора Николаевича Садовского бил крупный озноб. Быть может, стоило послушаться Машу Рокотову и поехать на похороны Давыдова? Теперь уж совсем поздно. Можно не оправдываться, что жена Бориса настояла на погребении не в Ярославле, а на деревенском кладбище под Мышкиным, где похоронены и его и ее родители. Там его и отпевали в местной церкви, там и поминки были в какой-то столовой при совхозе.

Садовский достал из стенного шкафа початую бутылку, налил прямо в чайную чашку. Выпил. Выдохнул. Полегчало. Руки и колени перестали трястись. Внутри что-то еще прыгало и дергалось, наверное, сердце, но снаружи все уже было терпимо.

Вчера Бориса зарыли. Все. Как раз тот случай, когда жаль, что к гробу багажник не приделаешь. Борису, пожалуй, точно было жаль. Он всю жизнь по крупицам собирал добро… Да что там, тырил все, что плохо лежит, а то, что лежало хорошо, сначала умело перекладывал. Талант у него был воровать и не попадаться. Или, может, его, Садовского, задача была – его ловить?

Если бы похороны были здесь, в городе, и не в воскресенье, Садовский непременно организовал бы настоящую панихиду: оформили бы актовый зал, подготовили речи, траурный караул, цветы, автобусы, поминки. Ректор плохо представлял, кто бы это все подготовил, ведь раньше во всех скорбных и торжественных случаях суетился как раз Давыдов. А теперь он умер. Умер?

Нет. Не умер. В том-то и дело. Его убили! Его смерть не первая и, может статься, не последняя из задуманных и осуществленных только для того, чтобы Садовский не дошел до финиша на выборах. Ректор знал, что все эти трагические события – только из-за него, но вины за собой не чувствовал, с чего бы вдруг? Его мучило другое чувство, стократ сильнее, чем вина, – страх. Страх, что одной из жертв станет он сам. Ведь убийцы подобрались к нему уже очень близко. Слишком близко.

Мог ли Виктор Николаевич Садовский назвать Давыдова своим другом? Нет, конечно. Положа руку на сердце, он бы мог смело сказать: друзей у него не было вовсе. Собственно, даже это сказать Садовскому было некому. Только ей, только Рокотовой, она поймет, она простит. Почему? Потому что она ему никто, и он ей – тоже. Они совсем чужие друг другу люди. Тот факт, что он просто-напросто влюблен в свою давнюю знакомую, Виктор Николаевич старался изгнать из своего сознания, убедить себя, что любовь эта, нет, скорее влюбленность, ровным счетом ничего не значит.

Он был влюблен в Машу Рокотову еще с тех самых времен, когда она была студенткой, а он преподавал в вузе, где она училась. Даже тогда было в ней что-то необыкновенное, мощное, затягивающее. Садовский уже давно считал себя зрелым и прожженным ловеласом, но Рокотова со второй парты смотрела так, будто читала все его чувства, крупными буквами написанные на его лбу. Казалось, неизмеримо больше знала она жизни и о любви. Или не казалось?

Садовский почувствовал себя глубоко оскорбленным, когда Маша вышла замуж за студента Каримова, который был всего на два года ее старше. До этого ее замужества все еще было возможно, Виктор Николаевич мечтал, что наступит удобный момент, и он с Рокотовой объяснится. И она непременно с восторгом примет его ухаживания. А как же иначе? И вдруг стало ясно: удобный момент упущен, и другого не представится.

Один лишь раз он поцеловал Машу. По-дружески в щеку, в день экзамена. Она была уже беременна и вот-вот должна была родить. Какие уж тут романтические отношения? И все же этого поцелуя хватило Садовскому на всю жизнь. Все остальное он додумал сам: их несостоявшийся роман, ее не доставшуюся ему нежность, неслучившееся расставание.

Порой, встречаясь с нею, Садовский не мог скрыть улыбки, вспоминая их страстное свидание в только что прошедшие выходные. Свидание, которого не было. Он все надеялся, что удобный момент объясниться с Машей наступит еще раз. Шли годы, Рокотова становилась день ото дня, год от года все желаннее, но нужный момент никак не приходил. Садовский не мог разбивать ее брак с Каримовым, потом не мог ее брать с маленьким ребенком, а потом вдруг и с двумя. Не мог не жениться, ведь его собственная скумбрия мороженая забеременела. Не мог бросить своих маленьких дочерей. Когда вдруг случилось чудо, и Рокотова оказалась на временной работе в его вузе, он все-таки опять не смог решиться. Не станет ли это соблазнением подчиненной? Что скажут люди?..

И вот, наконец, нужный момент вот-вот наступит. Маша не случайно пришла ему на помощь с этими выборами. Значит, он ей не безразличен. Осталось совсем не много. Чуть-чуть потерпеть. До тех пор, пока выборы не состоялись, он не имеет права говорить Маше о своей любви. Она, конечно, ответит взаимностью, Садовский не сомневался, но это будет похоже на жалость. Куда лучше штурмовать женское сердце будучи победителем. А он им непременно станет. Маша Рокотова сама сделает его победителем!

Телефонный звонок с дешевым стеклянным дребезгом разрушил все его хрустальные фантазии.

– Виктор Николаевич! Почему вы не были на похоронах Давыдова? – резко спросила Рокотова, едва Садовский снял трубку.

– Господи, Маша, не кричи, – взмолился Садовский. – Ты же знаешь, похороны были где-то у черта на куличках, в его родной деревне…

– Знаю. Я там была.

– Зачем? – удивился ректор.

– Думала, вы там будете, как я велела, возьмете церемонию в свои руки. Покажете, что смерть друга, коллеги и соратника – удар для вас. Отдадите последний долг.

– Маша, кому бы я стал там это показывать? Его жену я едва знаю. Родственников, особенно деревенских, удивлять без толку.

– Там вчера был весь университет, – отрезала Рокотова, – во главе с Зайцевым.

Ректор едва не выронил трубку.

– Не может быть!

– Я говорила вам: хотите победить на выборах, слушайтесь меня. Да у меня такое впечатление, что в вашем кабинете в последний приезд я разговаривала не с вами, а с Зайцевым! Вот он как раз и выполнил все, чему я учила вас. И автобус обеспечил, и гражданскую панихиду организовал, и говорил так, что многие прослезились. И главное – каждый из присутствующих понял, что вы палец о палец не ударили, чтобы проводить Давыдова в последний путь.

– Что же мне теперь делать? – подавленно пробормотал Садовский.

Снимать штаны и бегать, очень хотелось ответить Маше.

– Побывайте хотя бы у вдовы. Предложите помощь, деньги. Организуйте установку памятника. Дайте всем понять, что так переживаете смерть друга, что здоровье не позволило вам присутствовать на похоронах. Хотя бы на девятый день дайте автобус, чтобы все желающие могли съездить на могилу.

– Может, мне действительно заболеть? А то ведь во вторник расширенный ученый совет по итогам года. После него все в отпуска разбегутся, а там уж и…

– Вот только попробуйте! – взвилась Маша. – Даже думать забудьте. Это ваш последний шанс. Я договорилась, к вам на совет приедет член Совета Федерации Павел Иловенский, вице-губернатор Сычев, журналисты с городского телеканала. Обязательно продумайте свое оправдание, почему вы не были на похоронах, и почтите память Давыдова. И выучите текст речи, который я вам написала. Сейчас вышлю ее вам по электронной почте. Упаси вас Бог читать по бумажке. Вы меня поняли?

– Понял, – вздохнул Садовский и повесил трубку.

– Ты понял? – спросил Песковского Анатолий Иванович Зайцев, прослушивавший этот разговор. – Надо сорвать его выступление завтра.

– Но как? – развел руками Костя.

– Разве ты в детстве сказки Пушкина не читал? – усмехнулся Шарип Зареев. – «И в суму его пустую суют грамоту другую». Беги быстро к системному администратору, пусть на полчаса отключит от сети компьютер Садовского. Вы, Анатолий Иванович, займите чем-нибудь нашего уважаемого ректора. А я пока напишу ему речь.

Глава 38

Еще одного сотрудника университета лихорадило в тот жаркий июльский день. Юрий Иванович Сомов не находил себе места. Он бежал зачем-то в библиотеку, но, оказавшись перед самой дверью, вдруг останавливался так резко, будто врезался в стену, разворачивался и несся в сторону столовой. Там он тоже останавливался, словно вспомнив что-то важное, и спешил на кафедру. Сомов не знал, сколько кругов он намотал таким образом, но истинной цели всего своего хаотичного движения он старательно избегал. Этой целью был кабинет Зайцева.

Конечно, он должен побывать там, нужно только выбрать подходящий момент, повод и способ хоть на минуту остаться там одному. Но Юрию Ивановичу хотелось пойти туда прямо сейчас и признаться Зайцеву во всем. Он же пока еще ничего не сделал, и, может быть, проректор оценит его преданность и сделает для него то же, что обещал сделать Садовский? Или не сделает? Нет, вряд ли. Слишком все мелко и незначительно. Все это важно для самого Сомова, ну и, конечно, для Садовского. А Зайцеву… И Юрий Иванович снова шел в сторону библиотеки, подальше от приемной.

Дело в том, что доцент Сомов невольно оказал услугу ректору: в тот день, когда убили Давыдова, Садовский ездил в педагогический институт послушать выступление финских ученых о феномене смерти. Сомов тоже был там, ему тема была интересна для использования в лекционном курсе. Он очень удивился, увидев там Садовского. Ректор опоздал, сидел в углу зала, ни с кем не общался и уехал сразу же, как выступление закончилось. Но Юрий Иванович видел его и подтвердил ректору алиби.

Тогда казалось глупым, что милиции вообще понадобилось это алиби, но теперь дело могло повернуться и по-новому. Сегодня Садовский подошел к Сомову, когда тот курил у крыльца, и позвал его прогуляться вдоль корпуса. Он благодарил доцента за поддержку, и уже одно это было удивительно. Ректор редко кого-то замечал и тем более благодарил. А тут вдруг, ни много, ни мало, предложил сразу место Жукова.

– Понимаете, Юрий Иванович, кафедра философии – очень ответственный участок, особенно для аспирантуры. Без экзамена по философии не обходится никакая защита диссертации. Я делаю ставку на развитие, на усиление вуза, и вдруг на этом ответственном месте – старый, я извиняюсь, пердун. Боюсь, угробит мне кафедру Жуков, задушит своим формализмом, вы согласны?

Сомов был согласен. Он видел, что никакой науки на кафедре нет уже и в помине, преподаватели тихо тупеют, молодежь годами сидит в стажерах и младших научных сотрудниках, не имея возможности защитить кандидатские.

– Вы ведь, Юрий Иванович, если не ошибаюсь, доктор наук?

– Да, – растерялся Сомов, он думал, что всех докторов в вузе ректор знает точно, тем более их не так уж и много. – Я уже три года доктор.

– Замечательно. Вот видите, три года, как доктор, а все еще сидите на доцентской должности. А пора уж давно быть профессором. Самое время вам сменить Жукова. Самое время. Как только пройдут выборы, я непременно этим вопросом займусь.

А если выберут не вас, хотел спросить Сомов, но ректор был так уверен в себе, что, возмутился бы его сомнением.

– Так я могу считать, что получил ваше принципиальное согласие? – спросил Садовский.

– На что? – не понял доцент.

– На заведование кафедрой, на что же еще?

– А… Да. Да!

Юрий Иванович был рад, но страстно желал, чтобы ректор отпустил его наконец. Садовский, кажется, собрался было уходить, но спохватился.

– Ах, вот еще! Хотел бы еще раз поблагодарить, что подтвердили мое присутствие на той лекции.

– Что вы, Виктор Николаевич, – отмахнулся Сомов. – Вам не нужно алиби, вас же никто не подозревает.

– Подозревает, – вздохнул ректор. – Кое-кто очень даже подозревает. Или, может быть, старается отвести подозрения.

Сомов боялся даже спрашивать, о ком он ведет речь. А Садовский тем временем вытащил из кармана маленький целлофановый пакетик. В пакетике лежал простой желтый ключ с жестяной биркой на кольце.

– Вот это сегодня подбросили в ящик моего стола. На ярлычке номер комнаты. Это ключ от кладовки, в которой нашли Бориса Борисовича.

– Но откуда он мог у вас в столе взяться? – изумился Сомов. – Получается, его подбросил сам убийца?

Ректор только пожал плечами.

– Зачем же вы его взяли, Виктор Николаевич? Надо же заявить в милицию, чтобы они сами изъяли…

– Что вы?! Если бы этот ключ нашли милиционеры, меня не спасло бы никакое алиби. Это ключ особенный. Такими бирками были помечены только те ключи, которые хранились у Давыдова. Значит, это и есть тот самый ключ, который искали и не нашли милиционеры. И вдруг именно он оказывается в моем столе. Каково?

– Но вы же не могли взять у умирающего Давыдова этот ключ. Всем известно, что в это время вас в университете не было. Вам нечего опасаться.

– Отнюдь. А вдруг мы с вами в сговоре? Вдруг это подозрение возникнет не сейчас, а уже после выборов, когда я помогу вам стать заведующим кафедрой?

Сомов уже решительно не понимал, к чему клонит ректор, и уже жалел, что оказался в тот злополучный день в пединституте.

– Юрий Иванович, помогите мне вернуть эту вещь тому, кто мне ее подкинул.

– Я? – перепугался доцент. – Но кому? Как?

– От моего собственного кабинета только два ключа: у меня и у Зайцева.

– Ну…

– Ну! Не мог же я сам себе подкинуть ключ, верно?

Сомов кивнул. Ему больше всего хотелось убежать куда-нибудь из этого угла университетского двора, куда загнал его Садовский.

– Вы умный человек, Юрий Иванович. Никто не будет искать этот ключ у вас. Я хочу, чтобы вы сами придумали, как проникнуть в кабинет проректора. Положите ключ в его стол так, чтоб он увидел, чтоб он понял… Впрочем, нет. Засуньте его куда-нибудь поглубже, чтоб не сразу нашелся. Пусть Анатолий Иванович думает, что затея ему удалась. Возьмите.

Садовский протянул пакет Сомову, тот в ужасе отпрянул.

– Я не могу, Виктор Николаевич, я не знаю, я не справлюсь.

– Ерунда, справитесь.

– Но я не хочу…

– А заведовать кафедрой хотите?

И Сомов дрогнул. Взял ключ.

Сейчас пакетик лежал в кармане его брюк, он поминутно проверял, не потерялся ли злосчастный ключ.

Пойти прямо сейчас к Зайцеву. Все рассказать. И что? И пусть дает место Жукова. А если Зайцев проиграет выборы, что тогда? Тогда Садовский сожрет Сомова в один миг.

Да нет, вряд ли Зайцев проиграет. Вряд ли… Но почему же он так поступил? Почему подкинул ключ? Зачем – понятно, но почему? Ведь он не мог сам убить Давыдова? Сам не мог. Мог организовать его убийство.

Подумав об этом, Сомов обнаружил, что стоит опять у самой двери приемной, а оттуда, из приемной – две двери: в кабинеты Садовского и Зайцева. Пойти к Садовскому, вернуть ключ и отказаться от всего, в том числе и от кафедры? Или пойти к Зайцеву? А если он убийца? Проректор – убийца? Чушь собачья!

По коридору в его сторону вальяжно двигался Павел Федорович Жуков. В ужасе от того, что с ним предстоит здороваться и разговаривать, Сомов развернулся и рванул в сторону кафедры.

На кафедре философии Марина Полякова расставляла в шкафу курсовые работы.

– А почему ты здесь? – удивился Сомов.

– Так ведь Иры теперь нет, – вздохнула девушка. – Новую лаборантку еще не нашли, вот я и согласилась пока поработать.

– Неужели в отпуск не хочется?

– Хочется. Да и к экзаменам нужно готовиться. С первого августа уже вступительные экзамены, обидно будет, если снова провалюсь.

– Ты? Не провалишься, – улыбнулся Сомов. – У тебя в университете теперь полно друзей-приятелей и среди преподавателей, и среди студентов. Верно?

– Верно, – засмеялась Марина. – Теперь уж совсем глупо будет подавать документы в другой вуз.

– В другой? А чем тебе наш не нравится?

– Мне-то нравится. А вот мама переживает. Как вы думаете, убийцу скоро поймают?

– Кто ж знает, – пожал плечами Сомов. Ему снова стало не по себе, а так хорошо отвлекся он от своих проблем, разговаривая с девушкой. – Тебе-то вряд ли стоит волноваться, тебя ведь Тимур Каримов с работы встречает.

Марина потупила глаза.

– Никакой маньяк не рискнет напасть на девушку, если она с милиционером.

– Так он просто на практике, форму ему не дают. А на лбу ведь не написано.

– У Каримова на лбу написано: не влезай – убьет.

– Юрий Иванович, а давайте я вас чаем напою, – вдруг предложила она. – У меня вот и конфеты есть. Я по просьбе Анатолия Ивановича покупала, да и стащила немножко. Завтра ученый совет, а к Зайцеву прямо с утра какие-то иностранцы приедут. Не то турки, не то арабы. Вы не знаете, зачем они к нам?

– Нет, – покачал головой Сомов, принимая у девушки кружку с горячим чаем. – Вот видишь, тебе и Зайцев поручения дает, доверяет.

– Так Лера, секретарша, в отпуске с сегодняшнего дня. Я еще после пяти пойду к Зайцеву в кабинет чашки-ложки почистить, чтоб уж перед иностранцами не опростоволоситься.

Вскоре нервный озноб окончательно оставил Сомова. Теперь он знал, как поступить с ключом от кладовки. И поможет ему в этом другой, очень похожий ключ. Поблагодарив Марину за угощение, он отправился в библиотеку. В пять девушка уйдет в приемную чистить чашки и прибирать кабинет проректора. А в четверть шестого Сомову понадобится вернуться на кафедру. Свой ключ он только что предусмотрительно оставил на столе, придется найти Марину в кабинете Зайцева.

В тот же вечер Юрий Иванович позвонил ректору и, довольный собой, сообщил, что задание выполнено.

Глава 39

Ученый совет был назначен на двенадцать, и являться в университет к началу рабочего дня Сомову было, в общем-то, не за чем. Но он все же приехал туда задолго до назначенного времени и даже не очень удивился, увидев у подъезда милицейский «УАЗик». Хоть и сказал Садовский: засуньте ключ поглубже, чтоб не сразу нашелся, Сомов не сомневался, что ректор поторопится настучать в милицию на своего оппонента. Он и поторопился. Даже слишком. Только ночь миновала. Что ж, может, он и прав.

Осмелевший и совершенно уверенный в безупречности проведенной вчера операции, Юрий Иванович как бы невзначай зашел в приемную. Он открыл дверь тихонько, и Марина Полякова, подслушивавшая у кабинета проректора, его не заметила.

– Что-нибудь интересное? – шутливо спросил Сомов.

– Ой! – отскочила от двери девушка. – Юрий Иванович, как вы меня испугали! Ужас! Опять милиция приехала. Вдруг еще кого-то убили?

– Да ну, мало ли, зачем они приехали. Показания какие-нибудь дополнительные снять…

Сомов лихорадочно соображал: видела ли Марина вчера, что он был здесь? Могла ли видеть? Нет, пожалуй, не могла. Она была в туалете со своими чашками, когда он вошел в незапертый кабинет Зайцева. Сначала он хотел положить ключ в стол под бумаги, но потом передумал, вернулся к порогу и сунул ключ под копировальный аппарат, который стоит прямо у двери на тумбочке. А потом поспешно вышел, и, когда встретился с Мариной, шел уже не со стороны приемной, а из точно противоположного конца коридора. Даже, если девушку кто-то спросит, она не скажет, что он мог быть в кабинете проректора, за ключом от кафедры приходил, но в кабинет не входил. Да и с чего ее будут спрашивать? Сейчас ключ найдут. Может быть, Зайцева даже задержат. Нет, не поторопился Садовский, все складывается очень удачно, прямо в день совета.

В кабинете Анатолия Ивановича Зайцева сидели Николай Савченко, оперуполномоченный из его группы Олег Вербин и Шарип Зареев.

– Вообще-то мы не рассматриваем анонимные заявления, тем более по телефону, – говорил Савченко. – Но дело очень непростое и требует принятия оперативных мер. Возможно, кто-то из недоброжелателей наговаривает на вас просто из вредности, но следователь решил, что информацию необходимо проверить.

– Я не понимаю, о чем вы, – нахмурился Зайцев. – Вы сказали, что в моем кабинете хранится какая-то улика. Я уверен, что ничего подобного нет. Хотите произвести обыск? Пожалуйста. У вас есть ордер?

– Ордера нет, – развел руками оперативник. – Но, если уж вы нам не доверяете и не хотите помочь, что ж, будем ждать ордер. Не сомневайтесь, он скоро будет, но до тех пор, пока его не подвезут, никто из этого кабинета не выйдет. Согласны?

– Какие варианты? – сдался проректор.

– Все очень просто. Мы сейчас поднимем вот этот аппарат и проверим, что под ним.

Зайцев удивленно посмотрел на «Ксерокс».

– И все?

– Все.

– Валяйте, – кивнул он. – Только учтите, он очень тяжелый. И, если решите что-то мне подкинуть, сто раз подумайте. Видите видеокамеру у компьютера? Новая модель. Я ее как раз тестирую. Все ваши действия будут засняты.

– Отлично, – согласился Савченко. – Если что, снимете нам копию. Олег, берись и поднимай.

Вместе они без труда переставили довольно тяжелый «Ксерокс» на пол. Ничего, кроме пыли, под ним не было. Правда, пыль с одной стороны была чуть смазана. Но больше ничего.

– А что вы искали? – спокойно спросил Шарип Зареев.

– Ключ. Ключ от кладовки, – ответил Савченко. – Сегодня утром следователю позвонил неизвестный и сказал, что видел, как вы, Анатолий Иванович, прятали под копировальный аппарат какой-то ключ. И на нем была жестяная бирка, такая же, как у того самого. Мы понимаем, что это глупо и наивно, именно потому и не собирались проводить у вас обыск, но проверить были должны.

– Понимаю, – совсем успокоился ректор. – Вы уж простите меня, но сегодня совет и…

– Конечно, извините за беспокойство.

Оперативники попрощались и вышли. В приемной Савченко бросил на Сомова такой тяжелый взгляд, что у доцента подкосились ноги.

– Глупости какие-то, – пожал плечами Зайцев. – Какой ключ? От какой кладовки?

– От кладовки, в которой Давыдова нашли убитым, – ответил Шарип и вытащил из кармана ключ с жестяной биркой. – Вот этот.

– Откуда он у тебя?!

– Из-под «Ксерокса». Его туда, действительно, подсунули, а мы чуть было не проворонили. Хороши бы мы были, если бы милиционеры сейчас его нашли.

– Кто его туда подсунул?

– Сомов.

– Сомов? – удивился проректор. – Когда?

– Вчера вечером. А Марина Полякова видела. Она как раз принесла чашки и видела его от входа в приемную. Ей пришлось прятаться с подносом за дверью, пока Сомов не вышел, а потом сделать вид, что только идет из туалета. Доцент приходил якобы за ключом от кафедры философии.

– Я немедленно вызову его и!..

– И что? – остановил Шарип. – Не порите горячку. Лучше всего притвориться, что мы ничего не знаем, и никому не говорить, зачем приходили милиционеры.

– Надеюсь, что ты прав, – неуверенно проговорил Зайцев.

– Я всегда прав, – усмехнулся Зареев.

Маша, кажется, все предусмотрела и подготовила: и речь Садовскому написала, и с вице-губернатором Николаем Сычевым о визите договорилась, и даже Павла Иловенского убедила поехать в университет. Всех проинструктировала, что говорить, а что – не стоит, с кем общаться и не общаться, какое интервью давать Юле Колотиловой, журналистке из «Городских вестей». Неожиданностей быть не должно, хотя, кто ж знает…

Сама она в университет не поехала, сослалась на срочные изменения в номере своего еженедельника. Ее присутствие все равно ничего не изменит и не спасет. Да, не спасет. Не верила Рокотова в удачу. Потому и нервничала, потому и не поехала на ученый совет, знала: как бы качественно не выполнила она свою часть работы, все старания все равно уйдут в песок, если сам Садовский ничего не сделает. Он, конечно, станет в случае неудачи на выборах винить ее, обидится, не станет с нею общаться. Вот и слава Богу. Легче станет жить.

На самом деле никакой срочной работы не было, номер был сверстан и ушел в типографию, и Маша делала заготовки на две недели вперед, стараясь не думать о том, что сейчас происходит в университете. Но не думать не вышло. Позвонила Юлька Колотилова.

– Маш, ты хоть знаешь, что тут твориться?! – заорала она.

– Откуда я могу знать? Что ты кричишь-то?

– Да ты б приехала сюда, еще не так бы орала. Я уже вообще запуталась, кого мы должны поддерживать. Если того идиота, который с отчетной речью выступал, то я пас. Он такую чушь нес – в зале народ валялся.

– Ты полегче, я сама ему речь писала, – возмутилась Маша.

– Ты?! Ну ты, мать, даешь! У вас теперь юмористическое издание? Ректору-то простительно, он читал по бумажке и по слогам, понятно, что текст в первый раз видит, но ты-то!..

– А что я? Юля, да не было там ничего ужасного и смешного.

– Не было? А как тебе укрепление престижа российского образования путем внедрения эзотерических и оккультных наук? А открытие факультета научной астрологии? А передача недостроенных объектов оборонному комплексу для хранения стратегического продуктового запаса и одновременной консервации химических отходов?

Маша молчала. Ведь не похоже, что Колотилова шутит. Конечно, Садовский заранее не читал речь, это на него похоже. Но откуда он взял весь этот идиотский текст? Сам что ли написал? И почему не взял тот, что прислала она?

– Эй, Рокотова! Уснула? Что делать-то? Брать у него интервью или так, сразу психушку вызвать?

– Я приеду, Юля, – вздохнула Маша.

– Валяй. Кстати, тут муж твой.

– Он мне не муж, – смутилась Рокотова, думая, что говорит она об Иловенском.

– Да знаю, бывший муж.

– Ильдар? Разве он там?

– Тут. И вице-губернатор. И депутат еще с ними, не помню, как фамилия, у меня записано.

– Иловенский.

– Точно. Все, Маш, я побежала, они уже покурили, в зал заползают.

Юля отключила телефон, а Маша, швырнув свой в сумку, бросилась в редакционный гараж.

– Нету, Марь Владимировна, – развел руками завгар. – «Газель» в Углич ушла, «Тойоты» обе по городу на заданиях. Подождите, может, будет кто через часик. Или горит?

– Горит, – кивнула она и совсем было решилась вызвать такси, но потом передумала.

Ничего не горит. Знает она эти ученые советы. Часа три сидят относительно тихо и слушают пустопорожние официальные отчеты и выступления. Только на четвертом часу начинаются прения. «Преют» ученые со вкусом и знанием дела: долго, громко, до хрипоты и сердечных капель, до взаимных оскорблений с переходом на личности, до поломанных стульев и плевков на потертые пиджаки. Сама Рокотова в годы работы в научном институте всегда вела советы и собрания жестко, сворачивая все прежде, чем заседающие не то что войдут во вкус, но даже и вообще успеют раскрыть рот. Не те это споры, в которых рождается истина, и незачем без толку доводить людей до греха. Собрали, сказали то, ради чего собрали, и все свободны.

В университете такой фокус не пройдет, будет представление по полной программе. Так что можно не торопиться. Юля расскажет все, что Рокотова пропустит. Да и Павел с Ильдаром там. Неужели Ильдар все-таки решил ей помочь? Может быть. Только вряд ли ее уговоры на него подействовали. Скорее всего, Иловенский и Сычев усмотрели какой-нибудь коммерческий интерес в сложившейся ситуации и перетянули Каримова на свою сторону.

Уже садясь в автобус, Маша решила, что первым делом оценит обстановку: если Садовский уже успел настроить против себя всех, кто до сих пор поддерживал его или колебался, она тоже не станет надрываться. Извинится и откажет ректору в дальнейшей помощи. И Бог с ним, пусть обижается. Ей уже казалось, что она тащит в гору голодного осла. На вершине горы – мешок сладкой морковки, а глупое животное упирается у подножья и еще норовит прыгнуть в ближайший овраг.

Глава 40

Мы сидели в засаде. Я и здоровенный молодой мужик. Я – в жесткой осоке за кустом седой полыни. Он – за бетонной опорой наружной теплотрассы. Чего ждал я, вполне понятно: я ждал зрелища, ждал нового убийства. А он? Того же самого? Так зачем же ждать? Ведь без его участия новое убийство вряд ли произойдет. Итак, он ждет жертву. Думаю, у него все получится, все обязательно сложится, нужно только вовремя услышать приближающиеся шаги будущей жертвы и вовремя подобраться поближе.

Этого мужчину я видел уже не раз. Он мне нравился и казался вполне подходящим. Безоговорочно, даже безрассудно смел, такими бывают только одинокие вожаки, которым не за кого бояться и некому причинять боль. Конечно, ему далеко до идеала, даже до того мальчишки, который приводит меня в восхищение, но и у этого самца злой и непримиримый огонь горит в глазах. Что ж, посмотрим.

А вот и она. Я услышал тихие шаги прежде, чем она свернула с асфальтовой дорожки на тропку. И прежде, чем она показалась из-за кустов вдалеке, я знал, кто именно станет сегодня жертвой, и не был разочарован. Только одна из всех до сих пор не боится сокращать путь и ходить по этой тропинке между громадами пустых корпусов. Я предвкушал интереснейшее представление. Дело в том, что эта невысокая темноволосая женщина с зелеными глазами, такая мягкая и нежная с виду, совсем не так проста, как кажется. В ней – стальной стержень, мужская жесткость, решимость волчицы, защищающей своих детенышей. Вот загадка не для моих мозгов: только что я был уверен, что отчаянная смелость больше присуща одинокому самцу, но появилась она, и стало понятно – сила и смелость у того, кому есть, что защищать, есть, кого любить. Но все уже решено окончательно и бесповоротно. Сегодня вечером те, кого она любит и кто любит ее, не дождутся ее дома. Их жизнь в одночасье изменится, конечно, они смогут жить и дальше, но боль потери не забудут никогда. Я вдруг понял, что во мне впервые родилось новое, еще не знакомое чувство: жалость. И, увлекшись этим новым ощущением, я чуть было не упустил нужный момент. Еще секунда – и мужчина в засаде тоже услышит шаги женщины. Я сжался всем телом, и в пару прыжков оказался прямо возле его ног.

Маша Рокотова снова вспомнила о том, что ходить через стройку опасно, только тогда, когда уже свернула на тропинку. Еще можно было вернуться и добежать до университета по асфальтированной дорожке, но это было против ее правил… Черта с два! Не против. Маша умела отступать и никогда не стыдилась собственных страхов, но сейчас решимость разобраться в том, что натворил без нее Садовский, приглушила инстинкт самосохранения и не оставила места страху. Так, разве что бодрящее волнение, которое только на пользу предстоящей встрече с ректором, ну и, конечно, с Ильдаром. И с Павлом. Что-то подсказывало Маше: все может повернуться против ее планов и интересов Садовского, раз там появился Каримов. Может быть, не Иловенский и Сычев перетянули его на свою сторону, а как раз наоборот. Ее бывший муж обладает поразительным талантом убеждения и, если он усмотрит выгоду для своей компании в победе Зайцева на выборах, то уговорить своих партнеров и крупных акционеров «Дентал-Систем» Павла Иловенского и Николая Сычева ему не составит труда. Уговорить на что? На то, чтобы помочь Зайцеву сесть в ректорское кресло? Не понятно только, каким боком Каримова и его компанию может касаться университет перспективных технологий.

Все, осталось каких-нибудь десять метров до почти безопасного, просматривающегося из университета места. Она вздохнула с облегчением и еще ускорила и без того быстрый шаг. Но вздох застрял болью в груди: из-за угла последнего в ряду серых громад здания возник темный силуэт, заслонивший солнце. Он был страшным, черным и совсем без лица!

Конечно, Маше привиделось все это от страха, это был обычный человек, рослый широкоплечий мужчина, и, наверное, лицо у него было самым обычным, по крайней мере, оно у него точно было. Только Рокотова в тот момент этого не видела и не понимала. Волна ненависти и угрозы прокатилась от неизвестного по раскаленному воздуху и едва не сбила Машу с ног. Ни секунды не размышляя, она развернулась и бросилась бежать, даже не зная, действительно ли угрожает опасность или ей просто померещилось. Она неслась со всех ног, и сердце, стучавшее, как молот, мешало слышать шаги за спиной. Когда воздух уже обжигал легкие, и ноги ослабли от напряжения и страха, она обернулась – тут он и настиг ее, мощным прыжком кинулся, повалив Машу на землю. Она ударилась спиной и уже не могла кричать и дышать. Мужчина навалился на нее и сжал руки на ее горле, но вдруг передумал и схватил ворот ее блузки. Ткань треснула, вмиг обнажив грудь в кружевном белье. Ну нет, мелькнуло в голове Рокотовой, умереть – еще куда ни шло, но быть изнасилованной здесь, на этой самой стройке!.. Да ни за что! Она завизжала, острыми ногтями вцепилась врагу в глаза и, извернувшись, врезала коленом в пах.

Нападавший вскрикнул и отпрянул. Всего на секунду, но этой секунды Маше хватило, чтобы вырваться и снова броситься прочь, сначала на четвереньках, почти ползком, а потом – поднявшись из последних сил – бегом.

Нож, которым она собиралась защищаться от Митьки Гуцуева, остался в сумке вместе с перцовым баллончиком, сумка – черт знает где. Маша не знала куда бежит, лишь бы скорей, скорей! Прочь!

– Стой! Стой, тебе говорю! – раздался голос прямо над ее ухом.

Она снова завизжала, метнулась к ближайшему зданию и прыгнула через промоину в песке прямо на торчавший из крыльца лестничный пролет. Взлетев по ступенькам, она оказалась внутри здания на какой-то площадке без перил и услышала, как матерится ее противник, не решаясь или не сумев взобраться на висячую лестницу.

Маша сменила бег на быстрый шаг, пытаясь перевести дух. Она не помнила, что это за здание, хотя вдоль и поперек изучила когда-то весь недострой. Но должен же быть еще какой-нибудь выход! Она пробиралась по длинному темному коридору, потом попала в большой, залитый солнцем зал с огромными окнами без рам и стекол. Пока бежала через него, слышала только собственные шаги, отдававшиеся предательским эхом. И снова – в темный коридор. Выход – солнечное пятно впереди – она увидела, повернув за очередной угол. Скорей! Выйти, сориентироваться, решить, куда лучше бежать: в университет, к шоссе и автобусной остановке или, может быть, в знакомый с детства лес, исхоженный до самой Волги. А если врагу этот лес тоже знаком с детства?

Маша ринулась к выходу, но солнечный прямоугольник вдруг погас. Он, убийца, насильник, враг, заслонил собой дверной проем. И вновь она не увидела его лица от страха и против света.

Она снова развернулась и побежала, споткнулась, упала, превозмогая острую боль в колене, поднялась, и побежала опять. Теперь шаги ее врага грохотали в гулком коридоре прямо за спиной, и ничто не могло их заглушить.

Маша поняла, что совершила ошибку, когда уже взобралась по лестнице на третий этаж. Куда?! Она сама загнала себя в ловушку. Лестница могла оказаться единственной, и путь к спуску ей отрежет убийца.

Он был уже совсем близко, а впереди – только железная лесенка на крышу, далеко не достающая до пола. Маша ни за что не подтянется, а мужчина, наверное, – с легкостью, но она все равно схватилась за ржавую арматуру, потянулась, перехватила руками, уцепившись за следующую перекладину. Еще рывок – руками выше, еще – и она смогла опереться коленом на самую нижнюю ступеньку, и, когда содрала это и без того больное колено, поняла: теперь уж она точно залезет! Но когда Маша выбралась на крышу, ее преследователь уже был возле железной лестницы. Он, действительно, оказался на крыше гораздо быстрее, чем Маша, но теперь она уже была готова к его появлению.

Решив не сдаваться до последнего, Рокотова схватила первое, что попалось ей прямо у чердачного лаза, и приняла жесткую стойку с обрезком арматуры в руках. Со стороны она, наверное, смотрелась забавно: без блузки, в одном только кружевном бюстгальтере, в рваных на коленях брюках и одной туфле. Обрывки блузки и вторую туфлю она потеряла где-то по дороге, по дороге, приведшей ее в ловушку, где она должна либо умереть, либо убить. Такой вот нехитрый выбор. И враг снова занял более выгодную позицию: выбравшись на крышу, он опять оказался спиной к солнцу, и Рокотова опять не смогла разглядеть его лица, только слышала, как он смеется.

– Убирайся! – крикнула она, еще крепче сжимая свое ржавое оружие.

– Иди ко мне, – ответил мужчина. – Тебе не будет больно.

– Не больно – что?

– Все. Все, на что ты согласишься.

– Только на одно – раскроить тебе башку!

– О-ох! – усмехнулся он. – Ну, иди, попытайся. Я все равно справлюсь с тобой.

Он сделал шаг – она отступила. Зачем она заговорила с ним? Зачем он ответил? Если б просто кинулся, Маша, не раздумывая, ударила бы его, а теперь… Черт! Не хватало еще жалеть эту сволочь, он-то ее не пожалеет. Но ударить первой Маша не могла. Не могла!

– Иди сюда, – он сделал еще шаг, осторожный, мягкий, кошачий. – Ты нужна мне, сильная, красивая, горячая. Слышишь?

Маша отступила еще на шаг, последний. Теперь совсем рядом край крыши, больше отступать некуда. Если она сделает еще хоть полшага, она уже не сможет даже размахнуться, чтобы ударить и не упасть при этом вниз.

– У тебя красивое тело. Ты знаешь, как тебе будет хорошо со мной?

Рокотова почувствовала, как у нее вдруг задрожали ноги и сердце поднялось куда-то к горлу. Бред, сумасшествие, безумие, но ей вдруг захотелось бросить вниз с крыши ржавый прут и шагнуть навстречу врагу. Не просто шагнуть, а обнять, прижаться всем телом, впиться губами в неведомые губы, которые она так толком и не увидела. А потом… Потом воспользоваться моментом и скинуть противника с крыши. Если он не успеет сбросить ее.

Враг увидел или почувствовал ее минутную слабость и, больше не опасаясь, двинулся к жертве. Маша швырнула в него кусок арматуры, от которого мужчина легко увернулся. Ей было так страшно сделать последний шаг! Вперед, к зовущему ее убийце, или назад, за край крыши… В последний момент она вспомнила о Павле, о том, как она любит его, как он ей нужен.

И Маша Рокотова сделала последний шаг. Развернулась спиной к врагу и прыгнула вниз с крыши.

Как жаль! Ну что ж так не везет-то? Я был уверен, что он догонит эту женщину. Смешно было даже сомневаться и думать, что ей удастся убежать. Но с самого начала все пошло не так.

Ей слишком хорошо знакомо это место, и сам антураж ее не пугает. Странно, я нечасто видел ее здесь и уж точно не заметил, чтобы она бродила по зданиям и зарослям между ними. Но местность она знала отлично. Еще немного – и ушла бы от убийцы, даже не прыгая с крыши. Да и какой он, к черту, убийца! Упустил такой удачный момент, когда сбил ее с ног! Осталось только чуть-чуть сжать ладони на горле жертвы. Вместо этого он рвет на женщине одежду. Тьфу! Почему в этот раз желание овладеть ее телом одержало победу над желанием убить? Это неправильно, неверно, недоступно моему совершенному разуму.

И даже, когда ему удалось загнать женщину на крышу, когда, казалось, он все-таки сделает свое дело, хотя бы просто сбросив ее вниз, он снова дал ей время найти выход.

Женщина прыгнула с крыши трехэтажного здания. Прыгнула, потому что другого выхода у нее не было? Или потому что все просчитала и знала, что не разобьется? Вряд ли знала. Могла только надеяться, что удастся ухватиться за гибкие ветви высокой старой ивы. Ей удалось. Ива хоть и затрещала возмущенно обломанными ветками, но все же приняла и опустила женщину на землю. Спасла. Даже не упав и не ударившись, женщина бросилась бежать.

Мужчина, не раздумывая, прыгнул следом за своей несостоявшейся жертвой. Но старая ива не подхватила его на свои ветви. Может, в тот момент налетел ветер, но дерево отпрянуло, отстранилось всем своим зеленым телом, и мужчина глухо, как мешок с песком, ударился о землю и остался лежать без движения.

Глава 41

Казалось, что в горло залили расплавленный свинец, который вот-вот сожжет легкие. А сердце давно уже взорвалось, и осколки его стучат в ушах, в животе, в мокрых от пота ладонях, в сбитых босых ступнях.

Молодые девчонки возле университета шарахнулись от нее, как от чумной, и что-то кричали вслед. Маша Рокотова не понимала – что. Последним усилием, каким-то чудом из последних сил поднялась она по выщербленным ступеням на крыльцо. Распахнувшаяся в этот момент тяжелая дверь едва не убила Машу. Из здания вылетел Садовский. Не успела она обрадоваться и подумать, что все ее мучения позади, как ректор набросился на нее.

– А-а! Ты! Явилась? Поздно! Поздно ты явилась. Дождалась, когда я окончательно обделаюсь перед всем университетом, и пришла полюбоваться. В этом твой хваленый профессионализм? В идиотской речи, которую ты мне написала? В умении предать в самый ответственный момент? Зачем ты прислала своего бывшего мужа и вице-губернатора? Они прекрасно спелись с Зайцевым и уже заключают договор о сотрудничестве. Ты тоже с ними? Давай, топай, а то не успеешь урвать кусок пожирней!

Он оттолкнул Машу с дороги, даже не обратив внимания на то, что она ударилась о стену.

– А я тебя любил, – сказал он напоследок, сбегая с крыльца.

– Да пошел ты, – выдохнула Рокотова.

Ей уже ничего не хотелось и ни на что не было сил. Маша опустилась на бетонный пол крыльца и закрыла глаза.

Может быть, она заснула, может, на секунду потеряла сознание… Или не на секунду? Только первое, что она услышала, когда очнулась, были слова на незнакомом ей языке. Кто-то поднимал ее под руки. Маша не сразу сообразила, что ее ведут вниз по ступенькам и дальше, к подъехавшей машине.

И вдруг – голос Ильдара за спиной:

– Стойте! Стойте, что здесь происходит? Куда вы ее ведете?

Ему ответили на том же незнакомом языке, а потом на русском.

– Эта женщина была здесь, у двери. Наши гости думают, что она бездомная или больная. Она в крови, нужно ехать в больницу…

Ильдар уже подхватил Машу на руки.

– Ничего не нужно. Я муж этой женщины. Мы сами разберемся. Маша, ты в порядке?

– Да, в порядке, – выдавила она.

Дверь хлопнула, через секунду Рокотова увидела Иловенского.

– Маша?! Что с ней? Что случилось?!

Он содрал с себя рубашку и укрыл ею женщину. Ильдар нес Рокотову к крыльцу.

– Да, мы справимся, – ответил Иловенский на встревоженные вопросы иностранцев. – Мы разберемся, это моя жена.

– У этой женщины два мужа, и она неодетая брошена у двери? – удивился переводчик.

Маше стало смешно.

Вскоре она уже сидела в кабинете Зайцева, кутаясь в широкую рубашку Павла, и пыталась пить горячий чай. Ее по-прежнему трясло, и чашка плясала в руках.

Ильдар уже наорал на нее и все еще продолжал бы ругаться, если б Павел не выставил его за дверь. На стройку ловить маньяка послали охрану Сычева и Каримова и вызвали милицию.

– Маш, неужели ты совсем не помнишь, как он выглядел? – пятый раз спрашивал Иловенский.

– Нет, я не разглядела.

– Но почему? Ведь сейчас светло.

– Он все время стоял против солнца. И мне было страшно! И не говори со мной об этом!

Ее голос срывался на крик, и Павел прекращал расспросы.

В кабинет снова ворвался Каримов.

– Что тебя понесло на эту стройку?! Тебе приключений мало? Пашка, когда ты, наконец, посадишь ее дома под замок? Это же еще счастье, что ей удалось спастись. Кстати, как тебе удалось?

– Я спрыгнула с крыши.

– О! Видишь? Она спрыгнула с крыши и чудом не сломала себе шею.

– Кажется, преступник прыгнул вслед за мной и, наверное, сломал себе шею. Он остался там лежать, у трехэтажного корпуса.

– Ты прыгала с третьего этажа?! – испуганно прошептал Иловенский.

– А ты думал с первого? – съязвил Ильдар. – Экстрима маловато! А что не с пятого-то?

– Отстань ты от нее, – огрызнулся Павел. – Слава Богу, жива осталась.

– Все до разу.

– Иди уже отсюда. Мы сейчас домой поедем.

– Никуда вы не поедете, – отрезал Каримов. – По крайней мере, пока не приедет милиция и во всем не разберется.

Когда приехала милиция, оказалось, что разбираться пока не в чем. Никакого мужчины на недострое не нашли, только привезли Машину сумку, валявшуюся прямо на дорожке. Сама Маша со страху почти ничего не могла сказать. Врач со «Скорой», побывавший здесь еще до милиции, сделал ей укол успокоительного, и ее неумолимо клонило в сон. Павел, наконец, увез ее.

Глава 42

Ни о каком сексе не могло быть и речи, не только потому, что за стенкой спали мальчишки. Маша к ночи уже выспалась и теперь лежала, глядя в потолок, и гадала, в чем же причина накатившей на нее тошнотворной тоски: успокоительное, которое вкололи ей днем врачи, или невыносимый стыд, оставшийся от сегодняшнего происшествия. Пожалуй, все-таки стыд. Было тошно вспоминать, как она едва не бросилась на шею убийце, как хотела почувствовать на своих губах его губы, как ее тело почти отказалось слушаться разума. Почему!? Потому что он был сильным? Напористым? Потому что вел себя, как завоеватель, как победитель? Какие низменные чувства и предательские инстинкты всколыхнуло в ней это нападение? Неужели причина только в том, что он вел себя, как животное, как самец, чувствующий свою силу и превосходство? Дикость какая!

Но, если все именно так, то многое, многое нужно переосмыслить и пересмотреть. Точно так же, разве что с поправкой на интеллект и цивилизованность, вел себя с нею Ильдар Каримов. В любви он был резок, требователен и не способен на компромиссы. С ним всегда было тяжело, он совершенно изматывал Машу и морально, и физически. Но любовь с Каримовым была похожа на серфинг в шторм: ты отчаянно ловишь волну, неимоверным напряжением удерживаешь равновесие и знаешь, что волна все равно накроет тебя, не даст возможности ни дышать, ни выплыть, пока сама не вынесет на поверхность или не вышвырнет на каменистый берег. От такого приключения остаются синяки, ссадины и ни с чем не сравнимый восторг.

В Павле Иловенском не было ничего от дикого самца. Совсем недавно, до встречи с Машей, он слыл ловеласом, любовником совершенно не разборчивым и не способным на настоящие чувства. В тот год, что предшествовал их встрече, женщины в жизни Павла менялись так же часто, как повестки дня в Совете Федерации. Не всегда он был на высоте в постели да и не стремился к этому. Женщина на вечер нужна была ему не для секса, а для того, чтобы не сойти с ума от одиночества и не выброситься из окна. Эту истинную причину Иловенский скрывал ото всех и даже Маше признался совсем недавно. И сразу стал для нее проще, роднее и понятнее.

Он был скорее пассивен в любви, скорее тих и нежен, чем страстен и напорист. И секс с ним напоминал вечернее купание в лесном озере, когда темная вода тепла, как парное молоко, и нет никакой опасности и неизвестности, ведь вода едва доходит до плеч, а илистое дно совсем не вязкое, а мягкое и пышное. От такого купания остается расслабленная усталость, ощущение бесхитростного счастья и желание погрузиться в уютный спокойный сон.

Хорошо плавать в теплом озере, но так волнует воспоминание о серфинге в холодном океане. Но это только воспоминание, которым приятно пощекотать нервы, променять родное озеро на штормящий океан – нет уж, увольте.

Так, может быть, и то, что она почувствовала сегодня, – все оттуда, из воспоминаний об Ильдаре? Из тоски по решительности, властности, силе…

О, Господи! Да вот же, была возможность хватить этой силы по полной программе, стоило только остановиться сегодня там, на стройке. И сила раздавила бы ее, разорвала, разметала так, что тело ее было бы проблемой для похоронного агентства. И, зная все это, она могла еще думать о любви? Какая дикость!

Как стыдно! Как трудно сейчас успокоиться и все забыть. Маше казалось, что, если она вспомнит лицо своего преследователя, ей удастся возненавидеть его, понять, что он не имеет ничего общего ни с Ильдаром, ни с Павлом, ни с кем бы то ни было, кого она знает. Но уверенности в этом не было. Так, может, в этом все дело? Может, когда-нибудь, очень давно, они знали друг друга? Или, напротив, познакомились совсем недавно? Она не была совершенно уверена, но, кажется, он один раз даже назвал ее по имени.

Как жить дальше, когда все переворачивается и становится с ног на голову? Когда самой себя стыдно? Когда делаешь совсем не то, что думаешь, и думаешь совсем не о том, чего хочешь? А, может быть, в давно знакомом серфинге уже и нет ничего волнующего. И теплое лесное озеро вдруг да таит глубокий и неожиданный омут, опасный и манящий.

Павлу Иловенскому мучительно хотелось повернуться поудобнее, но он старательно притворялся спящим, даже дышал глубоко и ровно, знал, что Маше не спит, и боялся ее потревожить. Он чувствовал, что сейчас ей утешения не нужны, и сочувствия она не примет. Ей нужно успокоиться, разобраться в себе и понять, что ее вины в том, что произошло сегодня, нет.

Павел с ужасом гнал от себя мысли о том, что не случилось, но могло случиться, окажись Маша чуть слабее, чуть неувереннее, чуть более подвержена панике. Страшно представить… И не надо! Не надо представлять.

Едва Иловенский привез Машу домой, она сразу уснула, но сон был тревожным и тяжелым. Сначала она звала Ильдара и просила его во сне о помощи, потом обвиняла все того же Каримова так, будто это именно он пытался убить ее. У Павла разрывалось сердце, и он держал спящую Машу за руку даже тогда, когда она, наконец, успокоилась, и сон ее стал глубоким и безмятежным.

Кузе и Тимуру было решено ничего не рассказывать. Но одно дело – решить это вместе с Каримовым и Машей, совсем другое – оказаться одному под их вопросительными взглядами. Делать вид, что вообще ничего не произошло, было решительно невозможно, Иловенский наплел что-то об ученом совете, о том, как расстроилась Маша из-за провального выступления ректора, из-за того, что все пошло против ее планов, вкривь и вкось. Вряд ли ребята поверили, но расспрашивать больше не стали.

– Зачем вы вообще позволили ей нервничать из-за такой ерунды? – сдвинул черные брови Тимур. Сердитый, он был невероятно похож на своего отца.

– Она не считает эти выборы ерундой, – вздохнул Иловенский.

– Но мы-то с вами знаем, что она не права. Павел Андреевич, хотите совет?

Иловенский опять вздохнул.

– Давай.

– Если вы действительно любите маму, возьмите ее и увезите, заприте в вашем доме и не давайте больше ничего решать. Разве не видите: она ходит по лезвию бритвы, вокруг выборов и университета черт-те что творится, а она в одиночку пытается остановить лавину перемен и непонятных преступлений.

– Я так не могу, Тимур. Да, я очень люблю твою маму и хочу, чтобы она стала моей женой, но к этому мы с ней должны прийти цивилизованным путем.

– Оставьте цивилизованный путь для политики, если, конечно, считаете его там возможным. А маме запретите вообще бывать в университете. Она вам потом сто раз спасибо скажет.

– Я вообще не понимаю, почему она так носится с этим старым ректором, может, он ей нравится?

– Павел Андреевич, – подсел к нему поближе Кузя, – при чем здесь нравится-не нравится? Разве вы не видите: мы выросли, заботиться о нас так, как раньше, маме больше не нужно. Она умная женщина и водить нас за руку до пятидесяти лет не собирается. Бабушка ввязалась в эксперименты Тимкиного отца так активно, что мама не может ее остановить и переубедить. Да и сам Ильдар Камильевич теперь живет с тетей Верой Травниковой. Маме вдруг показалось, что она никому не нужна. Вы еще тут тоже…

– Что я? – виновато спросил Иловенский.

– Да ну, ничего. Просто вы вот тоже человек занятой. Для мамы ее новая свобода так непривычна, непонятна. Она не умеет быть предоставлена самой себе. Вот и ухватилась за две вещи, которые требуют от нее заботы и подвижничества: за руководящую работу и за выборы в универе. Сублимация.

– Что?

– Он хочет сказать, что ей не хватает секса, – буркнул Тимур.

– Ну вы вообще!.. – возмутился Павел.

– Да нет, – перебил его Кузя. – Я не про секс. Сублимация материнского инстинкта. Если, например, у кошки утопить котят, а ей подложить крольчат, она станет о них заботиться.

– Ей кошку что ли купить? – совсем запутался Иловенский.

– При чем тут кошка?

– Ты же сам сказал.

– Он сказал, что, если б я его в детстве утопил, мне бы досталось больше маминой заботы, – подвел итог Тимур. – Не нужны ей эти выборы. Хоть вы помогите ей это понять.

– Я попробую, – сдался Павел.

Легко сказать попробую. Но не заворачивать же Машу в ковер и не везти же в Москву силой. Или заворачивать и везти? И куда только подевалась его былая решительность? Он же не такой, совсем не такой. Не сентиментальная размазня. Не из тех, кто прячется за женскую юбку и позволяет бабе командовать собой. Любого человека мог Иловенский заставить делать то, что ему нужно, а уж женщину – и подавно. Машу Рокотову – не мог. Может, дело было в его любви к ней, может, в ней самой. Она, безусловно, не обычная женщина. Такая, которую разгадать, расшифровать ему было не под силу.

Особы слабого пола, с которыми Павел за всю жизнь имел дело, включая его покойную жену, были просты и понятны. Сколько бы ни было кнопочек и задвижечек, ларчик всегда открывался просто: путем помещения банкноты в купюроприемник. Да-да. Именно так и не иначе. Для одной хватало некрупной купюры, для другой – не успеваешь раскрывать кошелек, третья вообще принимала только меха и золото, а четверная – конфеты и букеты. И все равно ларчик открывался, но чаще всего оказывался пуст. Наверное, из всех только его жена оказалась другой. Может, потому Павел на ней и женился. Элеонора любовь и деньги вообще разводила на разные полюса. Она всегда подчеркивала, что любит его не за известность и обеспеченность, ведь когда они познакомились, оба были бедными студентами. И все-таки жить с Элей было легко и просто: если Павел обижал жену, и она плакала, то никаких извинений от него обычно не требовалось. Кругленькой суммы всегда было достаточно, чтобы жена его простила, вытерла слезы и умчалась по магазинам. Все довольны, и все понятно.

С Машей Рокотовой этот фокус не мог пройти в принципе. Не то чтобы она совсем не принимала подарки, но дорогие, действительно, не принимала. И обязательно делала ему ответные презенты. Совершенно невозможно было предложить ей денег. Он попытался, она изумилась. Он сказал, что хочет сделать ей приятное, она ответила: пусть тогда наполнит теплую ванну и откроет бутылочку шампанского.

Маша прекрасно разбиралась в вопросах политики и экономики, в образовании, искусстве и литературе, но в целом она решительно отстала от жизни. Она не понимала, что такое «гламур», считала это слово лишь названием марки женских колготок. Не знала, чем бутик отличается от простого магазина. И не понимала, зачем идти в ночной клуб в то время, когда надо бы ложиться спать. И Иловенский рядом с нею, особенно здесь, в Ярославле, вдруг осознал, что и он тоже не имеет представления ни о гламуре, ни о бутиках, ни о ночных клубах, ни о каких-либо модных атрибутах сегодняшней бурлящей жизни. Он такой же несовременный, как и Маша.

Они жили в унисон, думали однонаправлено, будто были созданы друг для друга. Он чувствовал ее частью себя, настолько родной и дорогой, что потерять Машу – все равно, что лишиться сердца.

Мальчишки правы: он недостаточно внимания уделяет Маше. Но это не от того, что не любит ее или мало ценит, а именно из-за того, что чувствует ее слишком близкой, и не боится потерять, как не боится потерять себя.

Напрасно. Сегодня он чуть было ее не потерял. Как бы стал Павел Иловенский жить дальше, если бы сегодня на недострое маньяк убил Машу? Во что превратилась бы его жизнь? Она сосредоточилась бы в единственной цели: найти и разорвать на части убийцу. А что потом? Как жить, если у тебя вырвали сердце?

Уже рассвело, когда Маша, наконец, уснула и во сне прижалась к Павлу, уткнувшись носом в его плечо. Он осторожно обнял ее. Маша глубоко вздохнула и улыбнулась.

– Я никому тебя не отдам, – прошептал Иловенский.

– Я убью тебя, – во сне прошептала Рокотова.

Глава 43

Павел, Маша и Ильдар даже не представляли, каким глупым было их решение скрыть вчерашнее происшествие от Тимура.

– Как мама? – первым делом спросил Сергей Нестеров, когда Каримов явился в РОВД.

– Нормально, а что?

– Да ничего. Просто я думал, не каждый день на нее нападают маньяки, и с третьего этажа она не раз в неделю прыгает.

– Маньяки? С третьего этажа?!

– Тим…

– Погодите! Что вчера произошло с моей мамой?

– Ты серьезно не знаешь?

– Я дома не ночевал, – соврал Тимур. Он понял, что ему вчера просто соврали.

– Надо ночевать, – проворчал следователь. – На вот, почитай протокол и ее показания.

Пока Тимур читал, его сердце превратилось в рефрижератор и наморозило внутри огромную глыбу льда. К последним строчкам парня била крупная дрожь, и листы прыгали у него в руках.

– Черт возьми! Опять! Что они нас за детей-то малых держат, в самом деле! Она едва не погибла – и будто так и надо. Мужики-то куда смотрели? Взрослые люди! Я тогда сам…

– Не ори, – спокойно сказал Нестеров. – Думаешь, я затем тебе дал эти бумаги почитать, чтоб ты тут поорал? Скажи лучше: ничего необычного в показаниях матери не заметил?

Тимур сердито схватил со стола протокол допроса, который только что в сердцах отшвырнул, и снова уставился в бумагу. Нестеров ждал.

– Даже не знаю… – протянул парень.

– Это я и сам мог сказать. А по делу?

– Вообще – не нормально. Мама – человек не особенно эмоциональный, но очень наблюдательный. С первым понятно, кто угодно испугался бы до смерти, но совсем не увидеть лица нападавшего она все равно не могла.

– Не увидеть или не запомнить?

– Да вот же она говорит: его лица я не видела. И здесь опять: не видела, солнце мешало. Солнце солнцем, но не могла же она вообще ничего не увидеть.

– Вот и меня это зацепило, – кивнул следователь. – Может, у нее зрение плохое?

– Хорошее. Такое впечатление, что она просто не хотела это лицо видеть. В момент стресса ее сознание вот так среагировало. Может быть?

– Может. Вот только почему? Просто от страха?

– Нет, потому, например, что она нападавшего знала, – предположил Тимур.

– Стой, ерунда получается: знала, потому не увидела и не запомнила? Если б знала, сразу назвала бы имя и дело с концом.

Каримов задумался.

– Есть еще вариант: мама может обманывать, чтобы не выдать человека, которого знает, может считать, что сама виновата или сама разберется во всем. Но если это реакция сознания, спровоцированная страхом, то нападавший должен быть очень близким ей человеком.

– Всем привет, – в кабинет ввалился Савченко, большой, мощный, в неизменной кожаной куртке. – Новости есть?

– Да новостей-то по самые уши. Хорошо тебе, ты вчера выходной был, а у нас тут на Тимкину мать напали, – посвятил его Нестеров.

– Где?

– Да все там же. На этом чертовом недострое.

– Блин! Когда?

– Около трех часов дня. На вот, почитай.

Следователь подтолкнул по столу лист с протоколом допроса и следом – с осмотром места происшествия.

Николай потянулся за бумагами боком, чуть скривившись от боли.

– Остеохондроз, зараза. Продуло что ли?

– В такую жару? – удивился Тимур.

– Так в жару особенно опасно. Любой сквозняк – и все, привет.

Он сел за стол и добрых десять минут изучал протоколы.

– Значит, так, – Савченко повертел листы, будто пытался найти в них что-нибудь еще, кроме того, что было написано. – Пиши, пожалуй, рапорт, пусть там установят круглосуточное дежурство. В университете проведем работу, пусть хоть закрываются, а мимо стройки не ходят.

– Не дадут нам туда больше никакое круглосуточное дежурство, давали уже один раз. Надо дать университету предписание, пусть обносят стройку забором и нанимают охрану, – предложил Нестеров.

– Серега, пока этот, заткни уши, Тимур, задрипанный университет найдет средства, силы, людей на забор и охрану, там трупы штабелями будут лежать. Тимур, мать-то как?

– Я только здесь узнал.

– Понятно. А почему вчера маньяка-то не поймали?

– Ничего себе вопросец! – возмутился Нестеров. – Это ты дежурную группу спроси. Мы ж не знаем, сколько времени Рокотова добиралась до университета, сколько она просидела у входа. Все же были на ученом совете, из корпуса мог никто не выходить довольно долго. Разброс по времени может составить целый час. Вызывали кинологов – собака довела только до шоссе. Там преступник либо сел в машину, либо остановил маршрутное такси.

– Надо проверить.

– Вот и проверяй. Подключай ребят. С Рокотовой еще раз побеседуй. Я ж официально не могу оперативникам задания давать. Это должно ваше начальство делать.

– Да ладно, Серега. Пока начальство расчухается…

– Бог даст, дело из района в центр заберут, – мечтательно протянул Нестеров.

– Дело? А все эпизоды по недострою в одно дело объединили? – уточнил оперативник.

– Пока не все. По милиционерам пока внутреннее расследование. И убийство Давыдова тоже особняком. Хотя я думаю, это все из одной кучи. Кстати, сейчас должна сестра Давыдова подойти, сама позвонила и напросилась. Такого по телефону наговорила! Кажется, она совсем не в себе. Посиди, послушай.

– Нет, Сереж, не могу. Мне надо с потерпевшим по делу Михайловского встретиться. Я тебе Тимура оставлю. Он тебе и протокол допроса напечатает, да?

Тимур кивнул.

Сестра Бориса Борисовича Давыдова Татьяна Павловна была женщиной непривлекательной: высокой, полной, с головой, вбитой прямо в широкие плечи без всякой шеи и крупными чертами невыразительного лица. Голос ее был высокий и визгливый с рыдающими интонациями.

– Я знаю, кто убил моего брата! – с порога заявила она.

Нестеров передоложил ей сесть и спросил:

– Кто?

– Это сделала некая молодая девица. Скорее всего, его любовница.

– Понятно. А как ее зовут?

– Откуда мне знать? – изумилась Татьяна Павловна. – Вы милиция, вы и должны узнать.

– Погодите, – потряс головой Нестеров. – Вы же сказали, что вам это известно.

– Я такого не говорила. Я сказала, что это молодая девица. А имя? Имя мне не назвали.

– Кто?

– Да экстрасенс же!

– А-а, – разочарованно протянул следователь. – Татьяна Павловна, это все, что вы хотели рассказать?

– В общем-то, да…

– Понимаете, следствие не может руководствоваться мнением экстрасенса, и я, извините, в такие вещи не верю.

– А я верю! – настаивала дама. – Это хороший экстрасенс, мы с нею давно знакомы и знаете, я слышала рассказы многих людей, кому она помогла.

– Ну, такие истории многие слышали, да только мало кто видел.

– Но я видела нечто еще более потрясающее. Святая Виолетта провела для меня сеанс по восьмому уровню…

Тимур, до сих пор крепившийся, как мог, прыснул со смеху и зажал ладонями рот. Татьяна Павловна кинула на него испепеляющий взгляд.

– Так вот, я видела дух Бориса! И он взял с меня обещание, что я сделаю все, чтобы найти убийцу.

– А почему же ваш брат не назвал вам имя убийцы? – спросил Тимур, изо всех сил напустив на себя серьезный вид. – Можно ж было спросить.

– Нельзя, – отрезала мадам Давыдова и снова посмотрела на парня, как на идиота. – Те экстрасенсы, которые утверждают, что можно пообщаться с душой умершего на равных, – шарлатаны. Можно только вызвать дух, заставить его временно связаться с миром живых и восстановить то, что было с душой на протяжении ее земной жизни. Ну, и выслушать то, что пожелает сказать сам дух.

Следователь Сергей Нестеров смотрел на посетительницу с усталостью и печалью.

– Эх, если б все было так просто. У нас в милиции в каждом райотделе был бы штатный экстрасенс. В любом случае спасибо вам за информацию, будем работать.

Но Татьяна Павловна не спешила уходить.

– У вас ко мне что-то еще?

– Так давайте составим фоторобот.

– Чей?

– Так той самой девицы, которая стояла за спиной у Бориса.

Нестеров нервно сглотнул. Его выручил Тимур:

– Понимаете, – сказал он, склонившись к самому плечу женщины, так порой делал Кузя, говорил: для пущей убедительности. – Сейчас специалист, который может нам помочь составить фоторобот, заболел. Но, как только он поправится, мы вам немедленно позвоним.

Сестра Давыдова сдалась и покинула кабинет.

– Фу-у, – выдохнул следователь, – вот так порой приходится работать. А ведь я обязан составить протокол допроса сестры потерпевшего, раз уж она приперлась. Хотя, это было б действительно здорово, если б можно было спросить покойника, кто его убил.

– Так можно, – пожал плечами Тимур.

– Не пугай меня, ты ж нормальный с виду. Или тоже веришь во всех этих святых Виолетт?

– В святых и в экстрасенсов я не верю, но есть прибор, нейротранслятор, который позволяет сканировать инфосферу и находить души умерших людей. Не то чтобы у них можно было что-нибудь спросить, но зато можно восстановить обрывки информации, образы из их жизни, даже получить некоторые, правда, не контролируемые, сведения.

– Ты читаешь слишком много фантастики, – отрезал Нестеров.

– Нет, просто мой отец пару лет назад удачно перехватил разработку этого уникального прибора и с командой ученых довел ее до ума. Вы же в прошлом году расследовали дело о черных рейдерах, пытавшихся захватить «Дентал-Систем». Думаете, на чем разбогатела компания отца? Именно на внедрении проекта по нейротранслятору. Два разработчика прибора, академик Цацаниди и профессор Клинский уже умерли, а третий, Елабугин, теперь работает у отца в научном центре. Представляете, они сделали моей бабушке операцию по коррекции зрения, теперь она прямо в собственных глазах смотрит телевизор, мысленно переключая каналы, может увеличивать изображение и видит в полной темноте.

Нестеров от удивления открыл рот. Он не верил Тимуру, но с другой стороны… Ведь всем известно, что в новом научном центре Каримова творится что-то странное и важное, не случайно же на его открытие приезжали ученые со всего мира, политики и даже премьер-министр.

– Тимур, а ты можешь попросить отца провести эксперимент и спросить этого Давыдова, кто его убил? – неожиданно для самого себя спросил следователь.

– Попросить-то я могу, – кивнул парень, – только для этого нужен какой-нибудь родственник потерпевшего, который готов на риск.

– Вон, ты этого родственника только что видел. Его сестра сама сказала, что на все готова, чтобы выяснить, кто убил брата.

– Так вы ж в такие вещи не верите? – усмехнулся Тимур.

– Я не верю в экстрасенсов, магию и всякую подобную чушь. А наука – это совсем другое. Тем более, что пока никаких серьезных зацепок у нас нет, если не считать наговора ректора на своего конкурента. Только учти, Тимур, такие эксперименты – дело незаконное, поэтому никому и ничего.

Каримов кивнул.

Глава 44

Ильдар уже раз десять за утро позвонил Маше Рокотовой с вопросами о ее самочувствии. Наконец, она его послала подальше и перестала отвечать на звонки.

Чувствовала она себя, конечно, плохо. От успокоительного до сих пор клонило в сон, голова была тяжелая, а в душе – пусто. Даже стыд, мучивший ее ночью, притупился и как-то выцвел. Ничего удивительного в том, что вчера случилось, не было. Незачем было идти по стройке одной. Шла бы уж тогда по шоссе, а не по тропинке. Крюк, конечно, большой, зато безопасный. Все. Больше никогда. Хватит с нее этих приключений и стрессов. Да и не только с нее, на Павле утром тоже лица не было, он даже к завтраку не притронулся. Хорошо еще, что удалось скрыть все от мальчишек. Тимка бы ее измучил упреками и наставлениями. Но ведь надо и ему запретить бывать возле стройки. Что бы такое ему соврать, чтобы…

Боже, как надоело врать, юлить и изворачиваться. Вот и из затеи с Садовским ничего хорошего не получилось именно потому, что вся его, смешно сказать, избирательная кампания была изначально замешана на обмане. Как, впрочем, и любая другая. Интересно, за что Виктор Николаевич так на нее сорвался вчера? На нее-то за что? Она же предупредила: дело провальное, почти провальное. Чтобы это «почти» превратилось в реальный шанс на победу, нужно было вывернуться наизнанку. Маша, как ей казалось, вывернулась. А Садовский? Что он сделал, чтобы получить этот шанс? Хоть что-нибудь, хоть самую малость он сделал? Черта с два! Он решил, что Рокотова в одиночку вытянет его избирательную кампанию на последних днях.

Но ведь короля делает свита. Садовскому для победы нужны были хоть какие-нибудь соратники, хоть какая-то команда. Когда Маша бралась за работу, она надеялась, что команда есть. Ну, ладно, хотя бы не команда, хотя бы сочувствующие, которых можно перетянуть на свою сторону. Садовский в университете был один. Один, как перст. Любопытно было бы понять, чего он хотел? На что надеялся? И самое главное – зачем она сама-то ввязалась в эту историю?

Глупо. Ильдар поступил умнее. Он понял: выгоднее с самого начала играть на стороне победителей. Рокотова твердо решила позвонить Садовскому и отказать ему в дальнейшей помощи. Но решить было гораздо проще, чем поднять трубку.

А Ильдару чертовски нужно было сосредоточиться. Вот-вот приедут иранцы, нужно показывать им первые результаты, а его голова опять занята только Рокотовой. Конечно, Каримов не верил, что милиция найдет того, кто на нее напал, но хуже того: он не верил, что Маша испугалась этого нападения настолько сильно, чтобы прекратить бывать в университете. Поэтому он мобилизовал свою охрану и отправил трех человек с утра до вечера патрулировать проклятый недострой. Уж его люди – не милиция. Рано или поздно, но они поймают ту сволочь, что посмела угрожать жизни его жены. Ладно, бывшей жены, но матери его ребенка! Ильдар в любом случае считал себя вправе спустить с преступника шкуру лично.

Иловенский опаздывал, а Каримову хотелось переговорить с ним до приезда гостей. Павел обещал вызвать из Москвы свою охрану, чтобы два человека посменно следили за Машей. Глупо, конечно, сам Ильдар не стал бы делать это тайно. В лучшем случае дал бы ей машину с водителем и телохранителя, чтоб постоянно стоял за ее спиной. А еще надежнее – запер бы ее в четырех стенах до тех пор, пока не счел бы возможным выпустить. Пусть сидит, платочки что ли вышивает. Павел – другой человек, слишком уважающий Машины чувства. Слишком потакающий ее сумасбродствам, вот так вернее!

Иловенский приехал за пять минут до появления иранцев.

– Где она? – спросил Ильдар, пожимая компаньону руку.

– Все в порядке, сидит на работе. Состояние у нее, правда, с утра было неважное, почти всю ночь не спала. Не переживай, мои ребята с нее глаз не спустят.

– Ладно, понял. Давай о деле. Сейчас они приедут. Главный – Али Реза Мусави, он говорит мало, в основном слушает, переговоры ведет Сайед Агаджери, он, кстати, неплохо говорит по-русски, учился в Москве. Есть еще Ибрагим Акбар Мехди, это специалист по нефтепереработке. Нужно, чтобы именно он нам поверил.

– Поверил? – удивился Павел. – А разве мы будем говорить неправду?

– Скажем так: полуправду. Нет-нет, я не собираюсь никого обманывать, но я сам ничего не понимаю в этих нефтяных вопросах. Мне остается только полагаться на компетентность моих специалистов, а они говорят, что все карты сразу раскрывать не станут. Я даже не знаю, получится ли у нас такая разработка.

– Да брось, твои доктора наук исследуют подобные вопросы десятки лет. Ты не с той стороны ищешь подвох. Учти, Ильдар, иранцы – очень учтивые люди, они из стремления быть приятными и не обидеть собеседника могут наобещать золотые горы, поэтому все договоренности должны быть только письменными.

– Понял, – улыбнулся Каримов. Он улыбался своей хищной татарской улыбкой уже не Иловенскому, а гостям, шаги которых слышались в приемной.

Обменявшись долгими приветствиями, хозяева и гости с четверть часа пили чай и беседовали о погоде, достопримечательностях города и России вообще, о том, как живется в Ярославле мусульманам. Иранцы только что посетили местную мечеть и остались приятно удивлены и местом ее расположения в самом центре древнего православного города, и количеством прихожан. Большое впечатление произвел на них и нефтеперерабатывающий завод, экскурсию на который Ильдар организовал с помощью Николая Сычева.

Сайед Агаджери поблагодарил Каримова за активную поддержку идеи перепрофилирования университета перспективных технологий в базу подготовки иранских специалистов. Павел взглянул на Ильдара удивленно, тот только пожал плечами. То ли гостей ввело в заблуждение появление владельцев «Дентал-Систем» на ученом совете, то ли в это заблуждение их намеренно ввел Шарип Зареев, выдав обещание невмешательства за гарантию поддержки.

Наконец, все любезности, похвалы и комплименты были рассыпаны, и удалось перейти к делу. Ильдар предложил гостям сразу отправиться в лабораторию, где их приняла группа специалистов во главе с Мирославом Тодоровским.

Ильдар Каримов сам долго не понимал, почему взял на работу Тодоровского. В научных подразделениях его компании в основном работали медики, фармацевты, микро– и наноэлектроники. Были биологи и химики, но совсем иной направленности, нежели Тодоровский. Этому доктору наук первое время достойного его квалификации занятия не было. Может быть, именно из-за него и ухватился Каримов за предложенную иранцами тематику, ведь Тодоровский много лет разрабатывал способы переработки и нейтрализации отходов при поддержке нефтепереработчиков, считал себя востребованным и полезным, добился серьезных результатов. И вдруг – проект закрыли. Не из-за недостатка средств, а просто потому, что давление экологов удалось, наконец, ослабить. Доктор Тодоровский остался без работы и без цели. И запил. В несколько месяцев он потерял все, что у него еще оставалось: репутацию, надежду найти новую работу, жену, которая не выдержала его запоев и подала на развод, друзей и здоровье.

В научный центр к Каримову он пришел устраиваться дворником, но, попав на опытного начальника отдела кадров, вскоре оказался прямо в кабинете Ильдара. Владелец компании выслушал историю падшего доктора и дал ему шанс. Тодоровского спросили, готов ли он на все, чтобы изменить свою жизнь к лучшему, тот согласился и немедленно оказался на операционном столе. Небольшое вмешательство в мозг – и Тодоровского навсегда отвернуло от алкоголя. А справиться с неизбежной послеоперационной депрессией и должен был помочь «иранский проект».

То, что сейчас предлагала группа Мирослава Тодоровского заказчикам, было сложно, но интересно и понятно даже не специалистам, какими считали себя Каримов и Иловенский.

В разложении и обезвреживании нефтеотходов при помощи бактерий не было ничего нового, но увы, этим бактериям для жизни необходим кислород, поэтому «работу» свою они выполняют только на поверхности. Это хорошо для нефтяного пятна в море, но совсем не годится в прудах-отстойниках и резервуарах-хранилищах. Микроскопические биороботы, изобретенные Тодоровским с помощью наноэлектроников научного центра, в кислороде воздуха не нуждались, они добывали его сами, разлагая, вернее, разбирая на составные части алканы нефти. Попутно из элементов, содержащихся в их «рабочей среде» биороботы производили себе подобных и множились до тех пор, пока было, с чем работать. Когда весь объем предоставленных на съедение нефтеотходов превращался в совершенно не горючие и относительно безвредные вещества, биороботы начинали переработку друг друга до полного взаимоуничтожения.

Иранцы оживились, даже не дослушав объяснения Тодоровского. Агаджери быстро говорил что-то Мусави, а тот переспрашивал у Мехди, будто не верил.

Ибрагим Акбар Мехди тут же нашел общий язык с Мирославом Тодоровским: они общались на английском без переводчика, Каримов прислушивался, но не успевал понять все, о чем они говорили, его самого с помощью переводчика расспрашивал о коммерческой стороне проекта Али Реза Мусави. Иловенский английского не знал, он выступал гарантом государственной безопасности и понимал, что ему придется заставить Тодоровского дать об этом разговоре подробнейший отчет, возможно, даже письменный.

Кажется, довольны остались все: иранцы – уровнем предлагаемой им разработки, Ильдар Каримов – размером предложенной оплаты, Тодоровский – признанием и славословиями, которые сегодня услышал. Только Иловенский немного нервничал, ответ на его запрос по этому проекту из Москвы до сих пор не пришел. Вроде никакой государственной тайны в разработке быть не могло в принципе, ведь все начиналось с нуля, но кто ж знает, как одна нефтяная держава посмотрит на работу своих ученых в интересах другой, пусть и не конкурирующей страны.

После научно-коммерческой части визита был предусмотрен деловой обед.

Глава 45

До конца рабочего дня Маша Рокотова не досидела. Что толку торчать в своем кабинете и пугать своим видом коллег, если ни о чем, кроме вчерашнего происшествия думать невозможно? Ей все хотелось вспомнить лицо нападавшего, но вспомнить то, чего не видела, она не могла, поэтому всякий раз представляла разные знакомые ей лица. Ей даже стало казаться, что у нападавшего было лицо Садовского. Конечно, быть этого не могло, преступник был явно моложе и крупнее ректора. Просто тот был следующим, кто оскорбил ее, нападавший – действием, Садовский – словом. Но не менее ужасно и болезненно. И вдруг ей вспомнилось то, чего вчера она не поняла, будто и не услышала: Садовский сказал, что любит ее. Я тебя так любил, вот как он сказал. Боже, какой ужас! Любил? Да если б Маша знала об этом, не стала бы связываться с ним с самого начала. Теперь понятно все бездействие ректора вкупе с упертостью в желании переизбираться. Он просто хотел, чтобы она была с ним рядом. Но только он-то ей не нужен!

Теперь, когда Маша вспомнила эти слова Садовского, ей стало немножко легче. Теперь она уже могла надеяться, что справится и с другими своими проблемами. А с ректором ей пусть поможет справиться Ильдар. Через полчаса она уже подъезжала к коттеджному поселку, где он жил.

Дом у Каримова был ужасный, похожий одновременно на минарет и русский терем, какое-то нагромождение башенок, балкончиков, стрельчатых окон. Тяжеловесный внизу и легкомысленный сверху. Такое было впечатление, что первый и второй этажи проектировании совершенно разные люди, непримиримые антагонисты. Хорош был забор: высоченный и глухой, неприступный, как Великая китайская стена, с видеокамерами, угрожающе склонявшими любопытные головы в сторону пришедшего.

Маша Рокотова приехала на такси, ей не хотелось, чтобы о ее визите сюда знал Иловенский. В крайнем случае, она всегда сможет оправдаться, что приезжала к Вере Травниковой.

– Машка, что ж ты не позвонила, – защебетала Вера, – я ехала с работы, могла тебя захватить. Знаешь, мне Ильдар купил машину… Или, может, я зря…

– Вера, перестань! – отмахнулась Рокотова. – Сколько можно! Знаешь, мне Павел предложение сделал.

– Правда?! Только не говори, что ты решила подумать. Ты, конечно, подруга, не без привета, но не до такой же степени, чтоб такому мужику отказывать.

– Да не собираюсь я ему отказывать. Только вот он надеется, что я в Москву к нему перееду.

– И что?

– Не хочу я в Москву. Лет мне уже много, и все я прожила здесь, у меня в Ярославле родственники, друзья, знакомые. Дети у меня здесь свою собственную жизнь строят. И вдруг я все брошу и сорвусь в город, где, кроме Павла, меня никто не ждет. А как я там работу найду?

– Какую работу? Ну ты даешь! Если ты выйдешь за Иловенского, тебе никогда больше не придется работать, поверь, он обеспечит тебя выше крыши!

– Так разве я из-за денег за него замуж собираюсь? – удивилась Маша.

– А из-за чего?

– Я его люблю…

– Так он же страшненький и толстенький, – широко распахнула голубые глаза Вера.

Кажется, подруга и в самом деле не верила, что Рокотовой может нравиться несимпатичный и угрюмый политик. Но статус, статус! Вот из Травниковой получилась бы замечательная жена публичного человека. Она до тонкостей разбиралась в хитросплетениях субординаций и светских интриг. Много лет работая секретаршей высшего пилотажа, она научилась блестяще организовывать жизнь руководивших ею мужчин. Она и теперь с удовольствием и умением взялась за Каримова. Любимые Машиным бывшим мужем черные свитеры, джемперы и тенниски уступили место белоснежным рубашкам и дорогим, почти драгоценным, костюмам. В его доме сменилась мебель, а на работе он никого теперь не принимал без предварительного согласования визита с референтом, все той же Травниковой. Агрессивный автомобиль «Вольво» был заменен на респектабельный «Порше» вкупе с персональным водителем. Теперь Ильдар правильно питался, посещал нужные встречи, заводил полезные знакомства, занимался спортом дважды в неделю, играл в бридж с вице-губернатором и раз в месяц выезжал на три дня отдохнуть и подлечиться в дорогой местный спа-отель. Рокотова могла поспорить, что через год-два Ильдар не сможет обходиться без Травниковой, отрастит круглый животик и огромное самомнение и переедет в нормальный дом, выстроенный по всем канонам олигархического благосостояния и Вериного представления о семейной жизни.

– Ильдар уже приехал? – спросила Маша, ей не хотелось обсуждать с подругой достоинства и недостатки ее предстоящего замужества.

– Пока нет, он вообще теперь подолгу торчит на работе, но к восьми обещал быть. А ты к нему по какому вопросу?

Рокотовой показалось, что подруга сейчас вытащит ежедневник и предложит ей записаться на прием к господину Каримову на будущую среду.

– Вер, иди ты в баню, я по личному вопросу. Налей лучше чаю.

– Ой, сейчас, только у меня к чаю-то ничего нет. Мне показалось, что Ильдар полнеть начинает, так я его на диету посадила, никаких пирожков-тортиков не покупаю.

– Да наплевать на пирожки.

– Нет, погоди, я сейчас сгоняю в магазин, куплю чего-нибудь.

– Вера, перестань.

Но Травникова уже побежала в холл.

– Нет уж, с кем я еще сладким побалуюсь, как не с тобой? Я сейчас.

Дверь за ней захлопнулась, Маша осталась в доме одна.

Она прошлась по гостиной, полупустой после Вериной мебельной ревизии. Теперь здесь не было уютных глубоких кресел, сидя в которых они с Ильдаром любили поболтать за бутылочкой хорошего вина. Дивана, хм… Того самого дивана тоже не было. Иногда на них накатывала такая тоска друг по другу, что подниматься в спальню – не было сил. Они и засыпали потом на этом диване, обнявшись. Теперь эти воспоминания уже не волновали, а всего лишь грели душу. Впрочем, и вспомнить-то прежнюю обстановку было непросто, сейчас здесь были другие кресла, домашний кинотеатр и круглый столик посреди ковра. Вот и все.

По узкой лестнице Маша поднялась было наверх, но остановилась на площадке и передумала входить в комнаты. Ей не хотелось видеть и знать, как Ильдар с Верой живут. Спят ли вместе, или у каждого – своя комната? Пусть живут, как знают. Она уже не имеет никакого права вмешиваться и расстраивать их отношения. Вера все время пыталась рассказывать об их жизни, о ссорах, мелких стычках и примирениях, но Маша слушала молча, о подробностях не расспрашивала, хотела дать понять, что ее это не интересует.

И сегодня Маша приехала только по делу, только попросить Ильдара помочь ей выйти из игры и объяснить Садовскому причины ее предательства. Она не могла говорить с ректором сама, но и совсем ничего не сказать, тоже казалось невозможным. Это ужасное нападение, то, как она полуголая бежала во двор университета, а Садовский даже не остановился, чтобы помочь ей и выяснить, что случилось, его самоуверенная бездеятельность, его странная и не нужная ей любовь – все это было Маше глубоко противно. Она даже решила, что переведет сына в другой вуз, если в этом выборы выиграет Садовский, а это их общий с Ильдаром сын, вот пусть и поможет.

Она еще немного побродила по гостиной, зашла на кухню и, решив, что подруга вот-вот вернется, поставила чайник. Грустно улыбнулась, ощутив некоторую неловкость. До того, как в доме поселилась Травникова, Рокотова чувствовала здесь себя почти хозяйкой. В кухне тоже все было новым, незнакомым и слишком модным. Интересно, а как теперь выглядит кабинет? Если Вера похозяйничала и там, значит, Ильдар действительно сдался и, может быть, даже влюбился: раньше он не допускал никакого вторжения женщин на эту заповедную территорию, даже домработница вытирала пыль и пылесосила здесь под его надзором. В двери не было замка, но запрет входить туда в отсутствие хозяина был много крепче.

Маша вошла в кабинет и облегченно вздохнула. Все здесь было точно таким же, как раньше: старомодные деревянные панели на стенах, бордовый ковер на полу, на окнах – тяжелые портьеры с кистями, книжный шкаф вдоль самой длинной стены, огромный рабочий стол и возле него высокое кожаное кресло, маленький журнальный столик, такой же тяжеловесный, как его большой брат и похожий на него, как слоненок на слона. Сукно на столе, ковер, портьеры, еще два больших кожаных кресла и диван у противоположной стены – все глубокого бордового цвета. Каримов говорил, что цвет этот бодрит его и помогает сосредоточиться.

Маша подошла к рабочему столу. За исключением массивной канцелярской подставки красного дерева, подаренной ею пару лет назад, и ноутбука, на поверхности была только одна вещь, но зато какая! Удивительная золотая стрекоза размером с мужскую ладонь стояла на тонких лапках, будто бы совсем не касаясь стола. Бордовое сукно отражалось в ее тонких блестящих крыльях, золотом брюшке и крупных фасетчатых глазах, от этого насекомое казалось зловещим, но все равно – прекрасным. Это, конечно, была та самая стрекоза, из-за которой Вера поссорилась с Ильдаром. Он на днях рассказывал об этой ссоре Тимуру, а тот Маше. Вроде бы у старшего Каримова снова возникли подозрения, что Травникова принимает наркотики. Но ничего удивительного, что Вере привиделось, будто золотое насекомое ползло по столу. И дело было не в наркотиках, Маша была уверена, что с этой бедой подруга покончила раз и навсегда еще в прошлом году. Дело было в невероятном впечатлении правдоподобности, которое производила стрекоза. Вера просто увидела игру света в изящных изгибах статуэтки, испугалась и смахнула вещицу со стола. Своим подозрением и необоснованной яростью Ильдар очень обидел Травникову, кажется, они до сих пор не окончательно помирились.

Надо же, какое искусство! Какое наслаждение любоваться этим совершенством! Маше захотелось непременно прикоснуться к удивительной стрекозе. Оглянувшись на дверь, ведь и она боялась, что Ильдар застанет ее здесь, Рокотова провела пальцем по золотой спинке. На мгновение ее ладонь оказалась прямо над кончиком хвоста стрекозы. Маша почувствовала очень болезненный укол и, вскрикнув, отскочила.

Ей вдруг стало дурно: затошнило, закружилась голова, и потемнело в глазах. Маша схватилась рукой за горло, ей не хватало воздуха. Ощупью нашла она кожаный диван и опустилась на него. За дверью послышались шаги. Слава Богу, Вера пришла, надо попросить у нее воды… Дверь открылась, на пороге возник Ильдар.

– Что ты делаешь здесь, позволь спросить? – рявкнул он.

Маша опешила.

– Я же просил тебя сюда не заходить и ничего здесь не трогать, так какого черта?

Он подошел к столу и с пола поднял золотую стрекозу. Маша и не заметила, что смахнула статуэтку на ковер. Недавняя дурнота прошла, остались только испуг и недоумение: почему Ильдар так себя с ней ведет? Почему он с такой нежностью смотрит на стрекозу, будто это самое дорогое в его жизни?

Маша поднялась с дивана и подошла к Каримову.

– Ильдар…

Но он не дал ей договорить, ошпарил злым взглядом и вдруг схватил за ворот шелковой блузки. Тонкая ткань затрещала, и Машу захлестнула липкая паника: так же точно вчера трещала на ней одежда.

– Ты что!

Ильдар впился ртом в ее губы с силой, до боли. Не поцелуй, а пытка. Маша попыталась отстраниться, она не могла, не хотела… Или могла? Или хотела? Каримов не отпускал, а Маша уже и не вырывалась. Ей вдруг стало жарко, что-то вспыхнуло внутри, растеклось от живота по всему телу, неся жгучую боль, боль, от которой не хотелось избавляться.

А он целовал ее жесткими ледяными поцелуями в губы, в шею, в грудь. И Маша первый раз в жизни не делала ничего, она просто отдалась мужчине и не понимала, почему так легко сдается, ведь любит она совсем другого. Другого! Но она не помнила – кого.

Ильдар и всегда был резок и ненасытен, но теперь даже груб и причинял ей скорее страдание, чем удовольствие, но страдание это было стократ слаще любого удовольствия. Было горячо дышать, и дыхание превращалось в пялящий вихрь, отрывавший душу от тела и поднимавший ее куда-то под потолок. С высоты этого странного полета Маша видела себя и Ильдара прямо на багровом сукне стола, но странно – одежда на ней будто бы была совсем чужая, незнакомая, и волосы слишком светлые и длинные, так подстать очень белой коже. Просто видение было фантазией, не имеющей ничего общего с реальностью.

Опьяненная чудесными ощущениями, Маша ждала неповторимого завершения, потрясающего финального аккорда и с удивлением обнаружила, что страсть ее мало-помалу гаснет, и возвращается способность мыслить и сознавать себя. И Ильдар стал мягче, нежнее, спокойнее. Он целовал ее теперь почти бережно, дыхание его уже не жгло, становилось ровнее и спокойнее. Словно… Словно все происходило наоборот. От грандиозного финала обратно к нежной прелюдии, к первой ласке, первому прикосновению. Наконец, он поднял Машу со стола, притянул к себе, едва коснувшись губами ее губ. Потом отстранил и посмотрел в глаза. И взгляд у Каримова был каким-то усталым, печальным и почти болезненным.

Маша открыла было рот, но Ильдар приложил палец к губам, взял ее за руку и, потянув за собой через комнату, усадил на диван. И вдруг – вышел из кабинета, оставив ее одну.

Через мгновение дверь снова распахнулась, вошла Вера Травникова.

– Вот где ты! А я тебя…

Разом вспомнив о беспорядке в своей одежде, обо всем, что только что здесь произошло, подумав о том, что Вера столкнулась с Ильдаром в коридоре и обо всем догадается, Маша Рокотова опрометью бросилась прочь.

– А я тебя ищу, – автоматически закончила Вера и, ошеломленная, села на подлокотник дивана. – Дурдом.

Вдалеке, на кухне, засвистел закипевший чайник.

Глава 46

Рокотова пришла в себя только в машине. Она была в слезах, одежда, наверное, рваная. Она ощупала и, сколько смогла, осмотрела блузку и юбку. Странно, все было целым. Боже, сумка! Она осталась на диване в кабинете Ильдара. Вчера на стройке, сегодня у Каримова. А как же Маша станет платить водителю? Куда он ее везет?!

– Это такси?

Водитель удивленно покосился на нее.

– У меня нет денег!

Машина притормозила.

– Но я заплачу, когда приедем, честно, мне дети вынесут деньги. Черт, телефона-то нет.

– Вы успокойтесь, – сжалился над нею водитель. – Если нам по пути, я вас подвезу. А нет, так поймаете такси.

– Так это не такси?

– Нет. Но вы так бросились под колеса, что я не мог вас не подобрать. Что-нибудь случилось?

– Случилось. Я изменила любимому человеку со своим мужем, – выпалила Рокотова.

– Бывает, – кивнул мужчина и больше ни о чем, кроме дороги не спрашивал. Им было не по пути, но он довез Машу до самого подъезда.

Она стояла у входной двери, не решаясь позвонить. Ах, как жаль, что мама ввязалась в Ильдарову авантюру и временно переселилась в клинику. Как она нужна сейчас Маше! Больше не к кому пойти за советом, некому пожаловаться на саму себя, некому рассказать о том, что совершила необъяснимую и неисправимую глупость. Ведь она не любит Ильдара, секс с ним уже ничего для нее не значит, и она сто раз пожала о случившемся. Но как теперь она станет смотреть в глаза Павлу? Ведь она только что предала его, обманула, пренебрегла всем, что есть, что было, что могло бы быть между ними. Он, конечно, обо всем узнает. Даже если ни Ильдар, ни Вера ни о чем не расскажут, он все равно почувствует ее предательство. И никогда не простит.

Внизу послышались шаги. Нужно было что-то решать. Маша приняла единственное, как ей показалось, правильное решение и позвонила в дверь.

Если бы дверь открыл Кузя или Тимка, это отсрочило бы ужасный момент. Пусть не на долго, пусть на минуту. А, может, ей даже повезло бы, и Павел еще не вернулся из научного центра… Но Иловенский сам открыл ей дверь.

Маша вошла и попыталась уклониться от его поцелуя, но не сумела, и собственные губы показались ей мертвыми. Павел ее состояния еще не заметил.

– Привет! Как ты долго работаешь. Устала? Сейчас ребята придут, и будем ужинать.

Маша прошла в кухню и села за стол. Она мучительно искала слова и не находила их, не знала даже, с чего начать.

– Знаешь, Паша, я сейчас была не на работе, – произнесла она, совсем не собираясь рассказывать правду, просто вот так получилось.

– Я знаю, ты ездила к Ильдару…

Она испуганно вскинула на него глаза. Иловенский отвел взгляд, кажется, смутился. Он все уже знал! Или догадался? Да нет же, знал! Кто ему сообщил: Ильдар или Вера? Когда? Но, может быть, теперь это к лучшему.

– Павел, я умоляю тебя, уходи, – произнесла она, выдавила, выплеснула свою боль.

– Что? – прошептал он.

– Не расспрашивай меня ни о чем, я не могу говорить и не стану объяснять. Я перед тобой виновата и прошу тебя: уезжай. Это все, понимаешь? Все, конец. И, пожалуйста, давай объяснимся как-нибудь потом. Просто уезжай.

Она закрыла лицо ладонями и, сгорбившись, заплакала. Павел попытался обнять ее, но Маша только еще больше сжалась и замотала головой.

– Уходи. Ты говорил, что любишь меня. Если любишь – уходи.

– Маша, у тебя сейчас последствия стресса. Ты переживаешь, но ведь ты совсем не виновата, ты не должна…

Рокотова подняла голову.

– Да уйдешь ли ты, наконец!? – вдруг закричала она. – Мужик ты или тряпка? Я сама так хотела, хотела, чтобы это произошло! Значит, я не люблю тебя, слышишь? Не люблю! Уходи! Убирайся!

В кухню вломились только что вернувшиеся из магазина Тимур и Кузя. Кузя тут же запрыгал вокруг Маши с вонючими каплями, а Тимур кинулся к Иловенскому.

– Что у вас случилось? Что с ней?

– Она меня выгоняет… – тихо, будто сам этим словам не веря, сказал Павел.

– Почему?

– Тим, это стресс, она не в себе.

– Не надо, я не хочу, чтобы ты им объяснял! Паша, ну пожалей ты меня, уходи, Христом Богом тебя прошу, уходи!

И он ушел. А Маша прорыдала весь вечер, пока Кузя насильно не сделал ей укол снотворного.

Поразмыслив, парни собрали все вещи Павла Андреевича в сумку и засунули под Кузину кровать. Кто знает, в каком настроении проснется мама, возьмет да и выкинет все прямо из окна.

Кузя еще раз проверил, не видно ли сумку, уселся на кровать и с досадой ударил ладонями по коленям.

– Ну черт-те же задери! Все опять и сызнова! Тимка, ты не знаешь, с какого дуба она рухнула?

– Не с дуба, – сквозь зубы процедил Тимур. – Она с крыши упала.

– Так и я о том же…

– А я не о том! Представляешь, она вчера прыгнула с трехэтажного здания.

– Гонишь!

– Хотелось бы. Кузя, нам опять наврали.

– А тебя это все еще удивляет? – усмехнулся брат. – Так зачем ее на крышу понесло?

– Вчера ее опять понесло в наш университет, и по дороге на нее напал тот самый маньяк.

– И он ее убил? – брякнул Кузя.

– Кто? Кого? Тьфу! Ты дурак? Я же не шучу, я сегодня читал протокол осмотра места происшествия и мамины показания. Она едва не погибла, когда он загнал ее на крышу, спаслась только чудом, потому что прыгнула вниз и повисла на ветках какого-то дерева.

Кузя от удивления открыл рот.

– Тимка, а милиция-то что же? А делать-то теперь чего?

Он так перепугался, что вскочил и побежал из комнаты взглянуть на спящую мать, будто и там, в собственной постели, она могла быть в опасности. Но Маша мирно спала, только постанывала во сне.

Кузя на цыпочках вернулся в «детскую».

– Ты можешь рассказать мне, где и как это все случилось?

– Могу, конечно, но только то, что сам знаю. А зачем тебе?

– Расскажи.

Тимур рассказал.

– Я знаю, что надо делать, – тихо сказал Кузя, сдвинув брови.

– Я тоже, – кивнул Тимур.

Глава 47

Утром Митя Гуцуев сидел на старой яблоне в маленьком саду за детдомовской школой. Сидел, как обезьянка, верхом на ветке, прижавшись к стволу. Кора на яблоне была растрескавшаяся и корявая, но Митя обнимал теплый ствол со всей нежностью, на которую было способно его маленькое сердце.

Яблоня пахла мамой. Сладковатый, чуть пряный запах, все, что осталось от выцветших и поблекших воспоминаний детства.

Он был счастлив, что все дети в лагере, и никто не найдет его здесь и не засмеется, увидев, как Митя прижимается щекой и ухом к старому дереву. Ему казалось, что в глубине теплого ствола трепещет сонное дыхание и бьется сердце. Иногда он явственно слышал гулкие удары, потом ему казалось, что это стучит его собственное сердце, мальчик прижимался к дереву еще крепче, так, что ухо болело. А по щекам текли очень горячие слезы, которым не было ни конца, ни краю.

Он нашел эту яблоню давно, в первую же неделю, как только оказался в детдоме, и не было у него никого роднее и ближе, чем это дерево. Сюда приходил он со всеми своими горестями и маленькими радостями, рассказывал яблоне о своих бедах и несчастьях и слушал, как шелестят летом темные глянцевые листья, как потрескивают в зимний мороз ветки. И в шуме, в треске слышал Митя милый голос, который говорил только с ним одним.

Однажды Лешка Пивоваров решил вырезать на старой яблоне свои инициалы, но, не успел нацарапать ножом и первую букву, как на него набросился Гуцуев. Лешке было тогда четырнадцать лет, Митьке – девять, но Гуцуев лупил парня так, что убил бы, если б их не растащили. Пивоварова увезли в травмопункт и наложили три шва на плечо.

Воспитательница хотела наказать Митьку, но, разобравшись в чем дело, взяла его за руку и повела в хозяйственный магазин. Там они купили садовый вар и смазали им рану на яблоне. Но Мите и этого показалось мало: он разорвал на бинты свое полотенце и перевязал ствол.

Пивоваров затаил обиду и хотел устроить Митьке темную, но никто из ребят эту затею не поддержал: то ли боялись они Гуцуева, то ли уважали. И, хоть посмеивались между собой над любовью Митьки к яблоне, в лицо ему ничего не говорили. У каждого здесь была какая-то своя беда, своя боль, и, несмотря на детскую жестокость, где-то в глубине души у каждого тлел крохотный огонек сострадания.

А воспитательница сказала, что раз Митя вступился за яблоню, то она теперь его. И осенью он сам собрал с нее яблоки и угощал тех, кого хотел. Яблоки были мелкие и кислые, но никто из ребят не сказал об этом Мите, а кое-кто даже соврал, что на Митькиной яблоне яблоки самые вкусные.

На следующий год старая яблоня замерзла и по весне не зацвела и не покрылась листьями. Она стояла совсем голая, черная и корявая, а Митька Гуцуев сидел под нею на еще холодной весенней земле и горько выл. Он никак не хотел верить, что его яблоня умерла. Он приходил к ней каждый день, говорил с нею, но листья не шумели над головой, и никакого голоса не было слышно.

Митя затосковал и заболел. Его положили в изолятор. Яблоню не видно было из-за угла школы, но мальчик все равно смотрел в окно и каждое утро шепотом просил яблоню поскорее поправиться, а вечером желал ей спокойной ночи.

И вот наступило утро, когда Митька, выглянув в окно, увидел дворника, который шел вдоль школьного здания. В руках у него был топор. Гуцуев сразу понял, зачем дядя Вася идет с топором в сад. В один миг Митька решил, что зарубит дворника этим топором, но спасет свою яблоню. Он распахнул окно, спустился со второго этажа по декоративным выступам кирпичей и бросился за школу.

Старый дворник был уже в саду, возле Митькиной яблони. Увидев перекошенное лицо Гуцуева, дядя Вася плюнул, бросил в сердцах топор на землю и махнул рукой на яблоню: а пущай торчит! И побрел прочь. Митька подобрал топор, улыбнулся яблоне и пошел вслед за дворником. Больше дерево никто не трогал.

А прошлой весной она снова зацвела. И темные листочки развернулись на старых ветках. И аромат яблоневого цвета плыл в открытые окна классов. Митька был счастлив.

Учительница биологии сказала, что в прошлом году из-за поздних заморозков на яблоне погибли еще не распустившиеся почки, она перестояла год, набралась сил и снова отродилась. Учительница предложила Мите устроить день рождения яблони прямо в саду, но Гуцуев отказался. Это было его личное счастье, он не собирался его ни с кем делить. Но сам пошел в сад и, прижавшись к жесткому стволу щекой, прошептал: с днем рождения! Налетел ветер, и на голову мальчика посыпались бледно-розовый лепестки.

Теперь Митя стал старше и, как подростки стесняются показать свою любовь и нежность к матери, так и он стал стесняться своей дружбы с яблоней и все реже приходил к ней поговорить и прижаться к шершавому стволу. Он улыбался ей издали, махал рукой, когда был уверен, что его никто не видит. И теперь мальчик точно знал: она слышит его и издалека, слышит даже невысказанные слова, чувствует его своим сердцем.

Но сегодня, когда Митя не боялся, что кто-нибудь застанет его врасплох, он не выдержал, пришел в сад, залез на яблоню, уселся на толстую ветку и обнял ствол. И почувствовал, как же он соскучился, истосковался, как не хватало ему близкого шепота листьев и нежности шершавой коры. В яблоневом теле тихо билось живыми соками взволнованное яблоневое сердце.

Около школы в нерешительности стоял Кузя Ярочкин. Он уже третий раз за последние два часа приходил сюда, чтобы позвать Митьку, но никак не решался ни подойти, ни окликнуть. Кузя не понимал, что происходит с его новым маленьким другом, но чувствовал – именно сейчас никому и ничему нет места в Митькиной жизни.

Кузя уселся на лавку за углом школы. Он знал, что не пропустит Митьку, когда тот будет возвращаться в жилой корпус. Если, конечно, ему не взбредет в голову перелезть через забор сада.

Кузя чувствовал, что его час настал. Тот час, когда он должен отплатить за добро не словом, не нежностью, не вниманием, а реальным действием, чем-то важным и стоящим. Он должен доказать Марии Владимировне Рокотовой, тете Маше, маме, что достоин называться ее сыном. Он должен отблагодарить ее за то, что она подарила ему жизнь. Да-да, жизнь ему подарила именно она, потому что не окажись тети Маши в Кузиной жизни, он давно бы уже умер, его убил бы какой-нибудь пьяный сожитель матери или бабки, а нет, так спился бы и сам нарвался на паленую водку или нож в пьяной драке.

Всем, что у него есть, обязан Кузя приемной матери. Есть дом, брат, бабушка и дедушка, образование, работа фотомодели, Соня, да, даже Соня есть у него только потому, что их познакомила мама. Но самое дорогое в жизни – это сама мама, без которой немыслимо существование.

И вот какой-то маньяк едва не лишил Кузю матери. Как он посмел? Как вообще смеет один ничтожный человек единолично решать жить другому человеку или умереть? Каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок – огромный мир, неповторимый и бесценный. И разрушать этот мир не имеет права никто, никогда. Кузя и раньше задумывался об этом, но теперь, когда кто-то посягнул на мир, который для него – центр вселенной, он решил мстить. Как это делать, Кузя Ярочкин не имел ни малейшего понятия. Тимур ему тут не помощник, если он только узнает, что задумал брат, сразу же запрет в четырех стенах. Или устроит тотальную слежку.

Значит, помощи и совета можно просить только у одного человека: у Митьки Гуцуева. Потому что он знает, как воевать. А маньяку с недостроя Кузя решил объявить войну.

Митя Гуцуев не полез через забор, гулять не хотелось, хотелось пойти посидеть в медкабинете с Ярочкиным. Просто так посидеть, помолчать. В Кузе он чувствовал родную душу. Но встретились они раньше, чем Митя предполагал. Он даже немного смутился и постарался напустить на себя сердитый вид, увидев Кузю на лавочке у школы, понял: конечно, тот все видел. Ну и пусть!

– Привет, – сказал Ярочкин. – Есть дело.

– Ну?

– Помнишь, ты предлагал поймать маньяка на стройке?

– Ну?

– Помоги мне его поймать. Если ты, конечно, не наврал мне все про себя.

Митька презрительно скривился, вытащил из кармана нож и, не целясь, метнул его в деревянную веранду в десяти шагах. Нож воткнулся точно в глаз нарисованному зайцу. Кузя подошел и ухватился за рукоятку, но, как ни силился, выдернуть нож не смог. Отодвинув парня, Митька легко вытащил лезвие и снова сунул нож в карман.

– Пошли, – коротко приказал мальчишка. – По дороге расскажешь, на кой леший тебе это надо.

– А разве нам не надо с собой что-нибудь взять? Оружие там или типа того…

– Мы идем на разведку. Но, если что, справимся и так.

Наискосок через дворы, через парк энергетиков, первую, пятую, восьмую Парковые улицы, третью Заливную, Косой переулок и на пустырь… Кузя всю жизнь прожил в этих местах, но давно уже не понимал, где они идут, даже когда из-за сосен показались громады недостроя, парень так и не смог сориентироваться, с какой стороны они туда подошли. Митька шел впереди, голова опущена, спина сутулая, руки в карманах. Быстро, точно гончая по следу. Кузе сначала было смешно смотреть на его охотничий азарт, он попытался даже отпустить пару шуточек, но Митька не реагировал, и, наконец, глядя в его напряженную спину, Ярочкин отвязался. Кроме того, с приближением мрачных зданий настроение явно портилось у обоих друзей.

Митька остановился так резко, что Кузя, зазевавшись, влетел в его спину, словно в бетонную стену.

– Смотри, вон та домина, – указал Гуцуев, – самая высокая. Надо проверить, можно ли залезть на крышу. Два хороших бинокля добудешь?

– Бинокль один. Подзорная труба подойдет?

– Подойдет. Заляжем на противоположных углах крыши и просто станем ждать.

– Нужны сотовые телефоны, не будем же мы орать друг другу через всю крышу, она здоровенная.

– Точно. Я возьму.

– А у тебя есть? – удивился Кузя.

– Есть. А ты думаешь, я ничего слаще морковки не жевал? Нам спонсоры подарили.

– Да ничего я не думаю, просто не видел у тебя никогда телефон.

– А на фиг он мне?

– Ну, не знаю, – пожал плечами парень, – может, воспитательница захочет тебя разыскать.

Митька презрительно фыркнул, Кузя понял, что сморозил глупость.

– Еще нужны две крепкие веревки, очень длинные, – продолжал Гуцуев.

– Зачем?

– Чтобы быстро спуститься сверху, когда заметим этого гада.

– Я пас! – уверенно заявил Кузя.

– Что так?

– Я грохнусь оттуда, сто процентов! Лучше мы просто вызовем милицию, а они…

– А они приедут через час, когда маньяк уже свалит восвояси. Мы должны поймать его сами. Сами! И только потом вызовем твоего брата и сдадим ему того, кого поймаем.

– Почему именно моего брата, можно просто милицию.

– Нельзя. Ты уверен, что мы именно преступника поймаем? А может, грибника какого или вообще мента?

– Мента поймать мы не сможем.

– Все, – отрезал Гуцуев. – С тебя бинокль, труба и веревки. Себе возьми еще кожаные перчатки, а то точно вниз не спустишься. Пожрать чего-нибудь, воды. Кепку на башку не забудь, чтоб не напекло. Сидеть будем с пяти утра и весь день до позднего вечера. Пошли смотреть, можно ли вообще влезть на эту домуху. Может, там внутри и лестницы-то нет.

– Ага, или дверь заперта.

– Главное, чтоб не заварена или кирпичом не заложена. Да и то плевать, окна же есть.

Кузя вздохнул. То, что Митьке казалось ерундой, для него было практически невыполнимо. Может, он ввязался не в свое дело? Но отступать было поздно.

На крышу четырехэтажного здания они взобрались довольно легко: двери не было вообще, зато лестницы – все на месте, хоть и без перил. На чердак вела маленькая ржавая дверка, висевшая на одной нижней петле, а с чердака на крышу – пустой дверной проем. Наверху не было ни шифера, ни толя, только горячие бетонные плиты с торчащими из них арматурными петлями, за которые, как заметил Митька, будет удобно цеплять веревки.

Кузя бодрился и даже довольно смело прыгал через щели между плитами, пока не доскакал до края крыши. И глянул вниз. Внизу была пропасть! Кажется, там вообще не было земли, плескалось какое-то буро-зеленое море, в которое Кузя едва не свалился. И свалился бы, если б Митька не оттащил его от края.

Ярочкин опустился на четвереньки да так и пополз назад. Колени тряслись, голова продолжала кружиться. Он взглянул на Митьку, как побитая собака, но тот не смеялся, даже смотрел не презрительно, а сочувственно.

– Может, брата твоего сразу позовем? – предложил мальчишка. – Он вроде покрепче.

– Нет уж, – замотал головой Кузя, перепугавшись еще больше. – Он мне ни за что не позволит, а я хочу сам. Тимка считает, что преступников должны ловить профессионалы.

– Это точно. Пошли покупать веревки и тренироваться. К вечеру научу тебя съезжать вниз, только не здесь.

Глава 48

Маша Рокотова позвонила на работу еще утром и отпросилась. День начался отвратительно. Ее снова вызывали на допрос. На этот раз с нею беседовал тот самый оперативник, с которым работал Тимур, Николай Савченко. Он опять расспрашивал Рокотову о нападении на недострое, заставляя ее во всех подробностях вспоминать о том, что она делала, что говорила, что чувствовала. Под конец ей стало казаться, что он сам ее запутывает своими вопросами, будто проверяет, не врет ли она.

– Послушайте, Николай, я же все рассказала еще позавчера. Неужели так необходимо все повторять?

– Необходимо, – ответил Савченко, – может быть, вы что-то вспомнили, что-то переосмыслили и сейчас на свежую голову воспринимаете уже по-иному.

– Конечно, переосмыслила, додумала, досочинила. Я же журналист, у меня богатая фантазия. Кроме того, на позавчерашние события наложились новые проблемы, поэтому мои теперешние показания могут быть искаженными.

– Думаю, вы все же ошибаетесь, – настаивал оперативник. – Подсознательно вы все равно запомнили, как выглядел преступник, хотя бы в общих чертах. Если постараться этот образ из подсознания вытащить…

– Ничего не получится. Вот я говорю с вами уже почти час, и мне стало казаться, что нападавший был поразительно похож на вас.

Савченко удивленно поднял брови.

– Что вы имеете в виду?

– Мне сейчас вдруг стало казаться, что он был похож на вас ростом, комплекцией, выражением лица, даже изгиб губ такой же.

– Но вы же не видели лица!

– Вот именно. Я и говорю: мне кажется. Вы считаете, что можно вытащить информацию из подсознания, а я думаю, что если там о чем-то информации просто нет, то пустое место обязательно заполнится воображением. Не знаю, как это бывает у мужчин, а у женщин – совершенно точно. Вот встаньте, пожалуйста.

– Что? – не понял оперативник.

– Встаньте и скажите мне: иди сюда.

Савченко пожал плечами, но все же поднялся.

– Иди сюда…

– Нет, вы представьте, что вы убийца, что вы хотите меня… задушить.

Он сделал к ней шаг, склонил голову и, глядя исподлобья тихо, но жестко произнес:

– Иди сюда. Больно не будет.

Маша в ужасе отпрянула, а потом закрыла ладонями лицо. Страшное наваждение исчезло.

– Что с вами? – участливо спросил Савченко.

– Ничего, – прошептала она. – Знаете, я все же пойду. Мне, и в правду, мерещится черт знает что.

Она схватила сумку и поспешно выскочила за дверь. Николай Савченко задумчиво смотрел на закрывшуюся за Рокотовой дверь.

Вскоре Маша успокоилась, ей даже стало стыдно за то, как она вела себя в милиции. Савченко еще подумает, что она ненормальная. А может, так и есть? Он же явно случайно сказал почти такую же фразу, как убийца на крыше, но Маше вдруг показалось, что она снова там, один на один со своей смертью. И изгиб губ точно такой же… Так значит лицо она все-таки видела? Рокотова энергично потрясла головой. Надо непременно выкинуть все эти глупости из головы. Совсем недавно ей казалось, что ничего ужаснее этого нападения с ней произойти не может, но теперь, когда все так случилось с Ильдаром, когда так все закончилось с Павлом… Неужели закончилось? В горле стало горько и холодно, а на душе тоскливо.

Ей нужно было разобраться в себе, подумать, решить, как жить дальше. Но самокопание – вещь непродуктивная, и для того, чтобы принять хоть какое-нибудь толковое решение, в себе самой всегда не хватает информации. Да и себя-то оставалось все меньше: глубоко изнутри Машу жег стыд и грызла совесть. Как справиться со всем этим, какой выход найти, перед кем открыть свою душу, чтобы стыд и совесть угасли и притихли хоть не надолго?

Только один человек мог сейчас понять ее чувства, не осудить и, быть может, даже утешить. Это мама. Но даже она не поправит того, что уже случилось. Потому что случилось это внутри, в душе, в теле, в сознании Маши. Многое бывало за всю ее не такую уж и короткую жизнь, по-разному поступала она в сложные моменты, бывало, что и меняла свои решения и суждения, но только, если понимала, что была не права. И с мужчинами она сходилась и расходилась честно. Если понимала, что не любит, уходила, не всегда объясняла причины, но всегда говорила, что не вернется.

Единственное, на что она никогда не была способна, так это на предательство. Никогда! Это было противно ее натуре. И вдруг она почти одновременно предает сразу троих людей. Того, кого жалела, Митю Гуцуева, ведь она обещала ему найти маму, но, занятая своими проблемами, так ничего и не сделала. Того, кого уважала, Виктора Николаевича Садовского, которому пусть и опрометчиво, но пообещала помощь на выборах, а теперь не могла и не хотела ничего для него делать. Того, кого любила, Павла Иловенского, которому изменила, поддавшись необъяснимому порыву… Почему? Что с нею такое случилось, что надломилось внутри? Кто еще поможет и станет опорой, как не мама?

Алла Ивановна Рокотова встретила дочь радостно, но чуть смущенно. Она боялась, что Маша снова будет укорять ее за решение участвовать в опасных экспериментах. Но через минуту мать поняла: с дочерью случилась какая-то беда, и держится она из последних сил. Им достаточно было посмотреть друг другу в глаза, и слова были уже не нужны. Мать протянула руки, а Маша тут же опустилась на колени у кресла, будто у нее подкосились ноги, прильнула головой к маминой груди и разрыдалась горько и мучительно, как только дети плачут, неся свою боль к самому родному сердцу.

Потом она рассказывала сбивчиво, задыхаясь от слез, путая слова и стыдясь своего поступка, а еще больше того, что решилась говорить о нем.

Мама гладила Машу по голове и, конечно, все понимала и знала, как помочь, вот только примет ли взрослая дочь ее советы, ведь дети хоть и приходят к родителям за помощью, а себя все равно считают умнее.

– Так ты все еще любишь Ильдара? – спросила Алла Ивановна, выслушав все.

– Да с чего ты взяла? – возмутилась Маша.

– Это, знаешь ли, можно предположить, исходя из того, что ты натворила.

– Нет! Я не люблю его. И вообще не понимаю, почему так поступила. Это было затмение, я была не в себе, а он просто воспользовался моей слабостью…

– Не ищи виноватых, Маша. Это был только твой выбор, только твое решение. Но это не значит, что оно было правильным.

– Но что же теперь делать?

– Если для тебя то, что произошло не доказательство любви к Ильдару, то надо с ним просто объясниться.

– Что?! Да я не смогу! Я в глаза-то ему больше посмотреть не смогу никогда, не то что объясняться.

– Да? И как ты собираешься жить дальше, не глядя ему в глаза? Уж поверь, он никуда из твоей жизни не исчезнет. Маша, ты должна дать себе право на ошибку. Исправить ее, конечно, не удастся, но ведь можно простить себя.

– Это подло, – покачала головой дочь.

– Но ты же женщина.

– И что? Женщине позволительна подлость?

– Просто женщине в исключительном случае подлость позволительно назвать слабостью, – улыбнулась Алла Ивановна.

– Ты считаешь, это тот самый исключительный случай?

– А разве нет? У тебя, как ты говоришь, жизнь рушится. Надеюсь, не хватило ума все выложить Павлу?

– Не хватило. Но он и так все знает.

– Откуда?

– Понятия не имею. Наверное, от Ильдара. Когда я приехала, Павел точно знал, где я была.

– Маша, как ты себе представляешь: Каримов занимался с тобой любовью, вас едва не застукала Вера, надеюсь, что все-таки не застукала, и он тут же бросился звонить Павлу и обо всем рассказывать? Если ты так думаешь, то ты знаешь своего бывшего мужа хуже, чем я. Даже если он и сказал, что ты приезжала к нему, то уж точно не вдавался в подробности. Просто поговори с Ильдаром с глазу на глаз и поставь, наконец, точку в вашей любви.

– А Павел?

– А что – Павел?

– Я его вчера выгнала.

– Выгнала?! Но ты же ничего ему не рассказала?

– Не рассказала. Просто так взяла и выгнала, без объяснений. Мама, что мне делать?

– Пойди к Ильдару прямо сейчас и поговори с ним. Он здесь, в центре, заходил ко мне час назад с Тимой.

– С Тимой?

– Да, они готовят какой-то эксперимент, кажется, собираются ловить какого-то убийцу.

– Убийцу?! О, Господи, как бы он еще Тимку не втянул в свои жуткие разработки, – перепугалась Маша. – Мам, я в самом деле пойду поговорю с ним.

Она поцеловала мать в щеку и побежала в кабинет Ильдара. Когда Маша почувствовала, что опасность может угрожать ее сыну, собственные горести тут же отступили на второй план.

– Тебя только здесь и не хватало! – честно и с досадой сказал Каримов, увидев Машу на пороге своего кабинета.

За столом сидели профессор Елабугин, Тимур, следователь Сергей Нестеров и крупная неказистая женщина, Маша видела ее на похоронах Давыдова, кажется, это была какая-то его родственница. Но как она попала в кабинет Ильдара, да еще вместе со следователем?

Каримов взял Машу под локоток и вышел с нею в коридор.

– Извини, ты занят, – растерянно проговорила она.

– Занят. Ты что-то хотела?

– Я хотела поговорить с тобой о вчерашнем…

– Отлично, я тоже. Знаешь, не ожидал от тебя такого.

– Но ты!..

– Маша, подожди, – перебил он. – Давай чуть позже. Посиди пока здесь, я освобожусь через полчаса.

Он открыл дверь соседнего кабинета, почти силой втолкнул туда Рокотову и оставил одну.

Возмущенная, она хотела тут же уйти, но потом решила: нет уж, раз он позволяет себе такие выходки и такие слова, пусть объяснится. Как он смеет, в конце концов?! Не ожидал от нее такого! А она ожидала?

Ей стало душно не столько от жары, сколько от злости, она подошла к окну и распахнула створку. Послышались голоса. Каримов не любил кондиционеры и летом просто открывал настежь все окна в своем кабинете. Маша прислушалась, сначала невольно, а потом уселась на подоконник и, рискуя вывалиться в окно, вся превратилась в слух: она хорошо понимала, что именно снова затевает Ильдар.

– Да, я все понимаю, – высоким голосом говорила женщина, – может, и рискованно, и не надежно, но ведь это шанс, правда?

– Шанс, – подтвердил Елабугин. – Если сам убитый видел преступника, не исключено, что и мы сможем получить с вашей помощью его изображение.

– Как же он мог не видеть убийцу? – возмутилась женщина.

– Очень просто, – ответил Сергей Нестеров, – нож ему воткнули в спину, и он, скорее всего, сразу потерял сознание.

– Но ведь он вошел с убийцей в кладовку, – возразил Тимур. – По коридору с ним шел. Вряд ли тот все время держался сзади.

– Так-то оно так, но убийцей мог оказаться совсем другой человек, не тот, с кем Давыдов шел по коридору. Они могли расстаться по дороге, а потом в кладовку вошел кто-то совсем другой.

– Давайте не будем сейчас гадать, – предложил Елабугин. – Проведем эксперимент, расшифруем полученный материал, а потом уже станем делать выводы. Насколько все это срочно?

– Антон Ильич, я лично заинтересован в деле, – сказал Ильдар Каримов. – Этот гад напал на Машу. Я сам хочу изловить его и спустить с него его поганую шкуру.

– О Господи, с ней все в порядке?

– Да, все обошлось. Но пока мы медлим, могут погибнуть люди. На недострой я поставил охрану, но преступник вполне может найти другое, не охраняемое место. Ведь пробрался он в университет, что ему мешает объявиться на прудах или в бору у поселка?

– Вы не забывайте, что убийство Давыдова и эпизоды на недострое могут и не быть связаны между собой, – заметил Нестеров. – Даже скорее всего они не связаны.

– Ничего, там разберемся, – заверил Каримов. – Когда он будет в моих руках, он все расскажет, не сомневайтесь.

– Он будет не в ваших руках, а в руках следственных органов.

– Не сразу. А мне много времени и не потребуется.

– А как будет проходить эксперимент? – встряла женщина. – Это больно?

– Нет, это совершенно безболезненно, – стал объяснять Елабугин. – Неплохо, конечно, если у вас крепкая психика. Вы должны понимать: это уже не шарлатанство и спектакль, какие устраивают легковерным клиентам так называемые экстрасенсы. На какое-то время вы сами окажетесь на тонкой грани между жизнью и смертью. Вы должны быть морально готовы заставить себя вернуться обратно.

– Вернуться? – испугалась женщина. – А вы разве сами меня не вернете?

– Да мы-то вернем, если только вы не захотите остаться, – усмехнулся профессор.

– А разве там… хорошо?

– Хорошо.

Маша спрыгнула с подоконника. Вот, оказывается, что они хотят сделать: связать родственницу Давыдова с душой убитого и выяснить, что тот видел перед самой смертью. Надо как-то уговорить Ильдара и ей показать материалы эксперимента после их расшифровки. Надо увидеть лицо убийцы и убедиться, что это вовсе не Николай Савченко, чтоб эта дурацкая мысль больше не лезла в голову.

Но, если сейчас Рокотова поговорит с Ильдаром, они, конечно, разругаются вдрызг, и ничего он ей не покажет, даже близко к материалам не подпустит. А он вон, как воинственно настроен. Маша знала, есть только один способ остудить пыл Ильдара: дать ему перекипеть, как чайнику, и отключиться. Она не стала дожидаться, пока он придет за нею.

Глава 49

Тимур позвонил домой Кузе и, убедившись, что мать вернулась домой и больше никуда пока не собирается, поехал в университет. Марина ждала его на кафедре.

– Ничего нового не слышно? – спросила она.

– О чем?

– О маньяке. Я каждый день боюсь, что приду на работу, а на стройке или здесь еще кого-нибудь убили. Так страшно! Вот сейчас ждала тебя, а в коридоре то шаги, то шорохи. Думаю, вдруг это убийца за мной идет…

Тимур обнял девушку и прижал к себе.

– Знаешь, я думаю, совсем чуть-чуть осталось. Я не буду пока все рассказывать, это тайна следствия, но того, кто убил Быр-Быра вот-вот поймают.

– Правда?!

Каримову показалось, что Марина больше испугалась, чем обрадовалась. Наверное, ей вспомнился тот самый момент, когда она увидела труп.

– Тима, а я видела, тебя ректор вызывал на следующий день после того, как Давыдова убили, может он кого-то подозревает? Говорят ведь, что его кто-то из наших, из университетских убил. Тебе ничего такого Садовский не говорил?

– Нет, он мне рассказывал, что видел, кто с Давыдовым за бумагой пошел.

– Кто? – Марина совсем перепугалась, даже побледнела.

– Говорит, Зайцев. Они якобы ругались в приемной из-за бумаги для принтера, Зайцев сказал, что Быр-Быр все растащил, что у него зимой снега не выпросишь. А потом пошел с ним в кладовку.

– Да это неправда!

– Конечно, неправда, – согласился Тимур. – Просто ректор решил воспользоваться моментом, чтобы подставить соперника, и выдумал все про эту ссору.

– Не выдумал. Они и правда ссорились, и за бумагу Зайцев на Давыдова наорал, я сама слышала. Только это было не в обед, а рано утром. И никуда Зайцев не ходил, потому что я ему сразу пачку бумаги из своих запасов с кафедры принесла. А Быр-Быр пообещал, что он мне потом возместит… Ой, получается, что это он для меня бумагу доставал? Значит, это из-за меня…

– Марина, ты что! Что ты такое говоришь, почему из-за тебя?

– Так ведь бумага!..

– Да если его хотели убить, его все равно бы убили, не в кладовке, так в кабинете. Это же явно преднамеренное убийство. Ты здесь совершенно ни при чем. Ведь не ты же помогала преступнику заманить Давыдова в кладовку.

Но, несмотря на его утешения, девушка расплакалась, прижавшись к груди Тимура. В этот момент он почувствовал себя очень сильным и способным защитить Марину от любых опасностей, вот только как заставить ее не плакать, он не знал.

Маша Рокотова в это время кормила поздним обедом Кузю и Митю Гуцуева. Когда она вернулась домой, мальчишки, сидя в «детской» увлеченно спорили о каком-то спорте, кажется, альпинизме. Кузя утверждал, что капроновая веревка крепче, а Митька кричал, что пеньковая не так режет руки и по капрону Кузя точно грохнется вниз, как мешок. Хорошо, что у нас нет гор, подумала она, а то еще полезли бы проверять. Как все-таки здорово, что они подружились, Гуцуеву явно не хватает друзей, он такой замкнутый, нелюдимый, угрюмый. А ее Кузька – просто фонтан оптимизма, он должен хорошо повлиять на мальчишку.

– Мить, а воспитательница знает, что ты у нас? – спросила Маша, накладывая Гуцуеву добавки.

– Знает, – ответил за него Кузя. – Под мою ответственность отпустила. Это же не Лариса Ивановна, она сейчас в лагере, а Ольге Юрьевне и малышни хватает.

– Меня скоро в лагерь отправят, – вздохнул Митька. – Эх, хорошо бы мне опять заболеть или сломать чего-нибудь.

– Да ты что, Митя! – воскликнула Рокотова. – Разве можно такого себе желать? Да еще из-за лагеря. Уж если тебе так сильно не хочется туда ехать, давай напишу заявление, чтобы тебя нам в семью на остаток лета отдали.

Она сказала это машинально и сначала даже испугалась своих слов, но потом поняла: так будет лучше, присутствие в ее доме Митьки Гуцуева сразу добавит ей столько новых забот, что горевать о Павле будет просто некогда.

Гуцуев смотрел на нее настороженно, он даже забыл о ложке, которую так и не донес до рта.

– Вы это серьезно? – спросил он.

– Серьезно. Только ты должен мне пообещать, что убегать не станешь.

– Обещаю, – кивнул Митька.

– Ура! – заорал Кузя. – Так, куда тебе поставить кровать? Надо купить. Или нет, будешь спать на моей, а я на раскладушке.

В Митькину тарелку капнула большущая слеза.

Зазвонил телефон, и Маша пошла в прихожую. Звонил Садовский.

– Маша, ты прости меня, – сразу начал извиняться он. – Я был совершенно не в себе из-за этого провала. Это ужас, это кошмар какой-то. Такого позора я еще никогда не испытывал. Как жаль, что тебя не было рядом, ты бы не допустила, ты бы помогла…

– Виктор Николаевич, помогать я могу только тому, кто хоть что-нибудь делает. Вы же совершенно меня не слушаете, так что же я могу одна сделать?

– Но я старался, я делал.

– Почему вы не взяли ту речь, которую я вам написала? – спросила она. – Откуда вы выкопали весь тот бред, который читали на совете?

– Это ты мне его прислала.

– Я!?

– Да. По электронной почте, в прикрепленном файле.

– Не может быть.

– Да точно.

– Вы не удалили письмо?

– Нет. Можешь приехать и убедиться.

– Я не посылала вам такую речь. У меня все тоже сохранилось в папке отправленных документов. Знаете, я как-нибудь подъеду посмотреть прямо на вашем компьютере.

– Маша, а что дальше делать? – как ни в чем не бывало спросил Садовский.

Рокотова растерялась. Дальше? Она ничего дальше с ним делать не собиралась.

– Виктор Николаевич, вы должны меня понять, – начала она, – я не вижу теперь, чем я могла бы вам помочь. Если бы вы прочитали речь, которую вам явно подменили, заранее, еще до совета, и позвонили мне, можно было бы вовремя с этим разобраться. А теперь…

– Как ее могли подменить? – изумился ректор.

– Это вы у своего системного администратора спросите, как ее подменили. Хотя, если он в сговоре с вашими противниками, он вам, конечно, ничего не расскажет.

– Я припугну.

– Попробуйте. Только не увольнением, хороший программист этого вряд ли испугается.

– Так что теперь, Маша?

– Не знаю, – честно призналась она. – Я так понимаю, совет состоялся, теперь большинство в отпусках, потом вступительные экзамены. Сделайте какие-нибудь ремонты за это время…

– Маша, ты бы подъехала. Трудно говорить обо всем по телефону.

– Но я…

– Ну, пожалуйста. Я сейчас на работе. Тебе ведь от дома буквально десять минут.

Десять-то десять, так еще пятнадцать пешком от остановки, студенческий автобус к университету уже не ходит, подумала Рокотова. Можно, конечно, попросить Кузю с Митькой ее проводить, а обратно вызвать такси.

– Я тебя назад сам провожу, – будто услышав ее мысли, пообещал Садовский.

– Хорошо, я сейчас приеду, – нехотя пообещала она и повесила трубку.

Да, лучше отказать ему в помощи, объяснившись лично, а не по телефону.

– Ребята, сможете съездить со мной в университет?

Глава 50

Кузя и Митька проводили Машу Рокотову до самых дверей университета. Время было еще не позднее, около половины пятого, тем более Садовский обещал ее проводить, и Маша отправила ребят домой. Они пообещали, что пойдут не через стройку, а дальней дорогой по шоссе, но, как только она скрылась за дверью университетского корпуса, тут же свернули к недострою.

– Пошли еще раз проверим место, – сказал Митька.

– И наверх полезем? – насторожился Кузя.

– Нет, не полезем. Надо еще вообще подумать, стоит ли туда лезть.

– А зачем же мы тогда веревки покупали?

– Ну, я ж не думал, что ты такой тюфяк.

– Я?!

– Ты. Не слезешь ты по веревке.

Они сегодня весь день тренировались на старой подстанции рыбхозяйства, и Кузя сам знал – конечно, он не слезет с такой верхотуры.

– Надо какой-нибудь другой вариант придумать, – согласился он.

На стройке сладко пахло травами, кузнечики звенели и сухо трещали крыльями большие стрекозы. Кузя думал о своем и чувствовал себя беззаботно и легко от того, что лезть завтра на бетонную громаду не придется. Митька придумает какой-нибудь другой способ, попроще. Замечательно, конечно, увидеть преступника в бинокль, спуститься по веревке, оглушить, связать, сдать милиции. Но ведь будет все не так. Он просто не сможет даже приблизиться к краю крыши, даже для того, чтобы наблюдать за местностью, не говоря уж о том, чтобы спуститься. А если вдруг рискнет, то непременно грохнется с самого верха и никого не поймает и никому не отомстит. Даже после спусков с не такой уж высокой подстанции, у Кузи от страха и напряжения сводило руки и ноги. На обратной дороге он купил литровую бутылку пива и почти всю выпил один. Митька глотнул пару раз, просто чтобы утолить жажду. Теперь Кузю мучила совесть, зачем он давал ребенку пиво, и еще желание остановиться у какого-нибудь кустика.

Неспокойный выдался сегодня день в моих владениях. Ходят и ходят. И мнут траву, и топчут, и лезут в корпуса и даже на крышу. И все без толку, без пользы. Весь день я прятался в кустах и за камнями, приглядывался, прислушивался, выбирал. А выбирать сегодня было из чего. И подождать тоже стоило. Мальчишка снова вернулся. И свою жертву снова привел с собой. В полдень, когда они были здесь сегодня первый раз, я никак не мог подобраться к ним поближе, но уж теперь я эту удачу ни за что не упущу.

Я властелин. Я способен управлять их мелкими душами и несовершенными мозгами. Теперь я не промахнусь. Убийцей станет мальчишка. Жертвой – тот парень, что постарше. Сейчас я прошмыгну мимо него к тому…

Хзч… з…а-а-а… чтицццц… Вода… В трещину корпуса, внутрь… Нет!.. Соли… Рзч…и-и-и… 110011 100011 110001 100000 000000 000000

– Ой, Мить, гляди! – заорал перепуганный Кузя. – Я тут на такую вещь пописал, обалдеть! Она заискрила!

– Провод что ли? Ты осторожней, а то шарахнет прямо по… Ах ты, сволочь!

Митька вдруг переменился в лице и врезал приятелю в ухо. Кузя завалился в кусты.

– Сволочь, это же мой таракан! Это же он!

– Ты сдурел, да!? – взвизгнул Кузя. – Я что знал, что это у тебя вывалилось? Я ж не видел.

– Еще б ты видел! Погоди, а как он тут-то оказался?

– Ты меня спрашиваешь?

– Извини, – вздохнул Митька. – Ты ж не нарочно, а я тебя… Не сердишься?

– А что толку сердиться? Только ты прекращай сразу бить, разберись сначала, – буркнул Ярочкин.

– Снимай футболку.

– Зачем?

– Завернем таракана, пойдем мыть его на карьер.

– А почему это его в мою футболку заворачивать?

– Так не я ж его обоссал, – резонно заметил Митька.

Кузя не снял футболку, нашел в куче мусора целлофановый пакет.

– Это не таракан, а скорпион, – сказал он, заворачивая вещицу.

– Да знаю я. Пошли мыть. Только потом мне отдашь, а то опять в ухо получишь.

– Да подавись ты, – беззлобно отозвался Кузя.

Через несколько минут Кузя Ярочкин и Митя Гуцуев опустили золотого скорпиона в воду торфяного карьера и, не ведая о том, окончательно угробили уникальный аппарат стоимостью около миллиона долларов.

Глава 51

Жалко было и времени и сил! Маша Рокотова недоумевала: к чему Садовский вытянул ее на эту бессмысленную встречу? Вполне можно было все сказать и по телефону. Впрочем, она привыкла к таким странностям с его стороны. Не раз бывало, что он звал, просил приехать срочно, а потом оказывалось, что сказать-то по большому счету нечего. Маша стала подозревать, что он просто успевал передумать, переоценить ситуацию, разобраться в проблеме, пока она ехала, а потом стеснялся своего зова о помощи. Так и сегодня. Он еще раз извинился перед ней, правда, не уточнял за что, а потом признался:

– Ухожу я, Маша.

– Когда? – удивилась она.

– Завтра. Вернее, сразу, как отпустят, но заявление уже написал.

– Почему? – спросила она больше по инерции, чем желая точно знать причину.

– По состоянию здоровья.

– Как? Но вы же хотели идти до конца и на здоровье не жаловались.

– Ну, здоровье в моем возрасте – такая штука: сегодня оно есть, а завтра… Понимаешь, Маша, я вдруг понял, что я совсем никому не нужен: ни сотрудникам, ни студентам, ни вот даже тебе.

– Виктор Николаевич!

– Подожди, послушай. До совета я еще на что-то надеялся, бодрился, даже когда взошел на трибуну, видел в зале глаза тех, кто мне сочувствовал. А потом вдруг понял: они же все мне именно сочувствуют, жалеют меня и просто не хотят перемен. Я посмотрел на тех, кто на моей стороне, и на тех, кто против. Знаешь, я ужаснулся. Всех, кто за меня, можно смело увольнять, они больше вредят университету, нежели приносят пользу. И я с ними, и я на них опираюсь, на них надеюсь. В тех, кто против, сила, уверенность, молодой азарт, желание и умение работать. Куда нам, гвардии старых развалин, против них? Зачем? Для чего? Я не знаю, что я там говорил и откуда взялась эта проклятая речь, но, пока я говорил, видел, как меняются лица, как в глазах зарождается недоумение, а потом смех, как он переполняет людей, выплескивается в зал. Я едва дождался перерыва. Никто не подошел ко мне, ни один…

– Мне жаль, – тихо проговорила Рокотова.

– Тебя тоже не было. Но это и к лучшему, – он попытался усмехнуться, усмешка вышла кривой и жалкой, – будет лучше, если ты унесешь с собой мой образ таким, какой он был до этого позора, до этого всеобщего предательства. Пойдем, Машенька, я обещал проводить тебя.

– Не нужно, я, пожалуй, вызову такси…

– Не отказывай мне хотя бы в память о нашей дружбе.

И она, ругая себя, не смогла ему отказать.

– Высох? – спросил Митька, разглядывая скорпиона.

– Дома досушим, – заверил Кузя. – Пошли в детдом. Надо отпросить тебя, чтобы ты уже сегодня у нас ночевал.

– А твоя мама не передумает? Может, она так просто сказала, а потом…

– Моя мама – человек слова. Но и ты не забудь: ты обещал, что не сбежишь.

Митька покосился на скорпиона.

– Ты же обещал мне, что подождешь до осени! – настаивал Ярочкин.

– Хорошо, – нехотя согласился мальчишка. – Только мне надо это как следует спрятать.

– Спрячешь под свою подушку у нас дома, не сомневайся, никуда не денется. Мы с Тимкой в своей комнате прибираемся редко, так что все барахло всегда лежит на своем месте.

– Смотри, Марь Владимировна с каким-то мужиком по дорожке идет, – перебил его Митька.

Сквозь куст, за которым они сидели, неплохо просматривалась асфальтированная дорожка.

– Я его знаю, – махнул рукой Кузя, – это ректор университета. Он к нам домой несколько раз приходил.

Рокотова и Садовский шли по дорожке медленно. Она молчала, опустив голову и глядя себе под ноги, он о чем-то, кажется, говорил.

– Пора сваливать, – прошипел Митька и попытался засунуть скорпиона в карман узких джинсов. – Черт, не лезет, зараза!

– Не суй, еще сломаешь какую-нибудь лапу или хвост отломишь. Давай мне под рубашку.

– Но ты!..

– Да не сопру, я ж не ты!

– Да я тебе…

– Заткнись, они сейчас услышат. Мать нам голову оторвет за то, что мы тут до сих пор ошиваемся.

Золотой скорпион оказался под Кузиной рубашкой, и ребята, стараясь не шуметь, побежали через кусты к ближайшему зданию.

– Давай здесь пересидим, – предложил Митька, когда они завернули за угол.

Рокотова и ее спутник приближались. Дорожка здесь тоже поворачивала и становилась не видна ни из университета, ни со стороны шоссе. Маше, конечно, было немного не по себе от подступивших воспоминаний, но она убеждала себя, что маньяк уж никак не нападет на двоих, Садовский – какой-никакой, но все-таки мужчина.

– Ох, Маша, постой, – вдруг задохнулся ректор и остановился. Лицо его исказилось от боли.

– Что?! Что случилось?

– Что-то… Сердце…

– Сейчас! У меня где-то был валидол…

– Мне не поможет. У меня тут в портфеле есть…

– Дайте я.

– Я сам.

Садовский согнулся, раскрыл портфель. Маша склонилась к нему, готовая помочь. И тут ей в живот уперся пистолет.

Рокотова медленно выпрямилась, глядя, как завороженная, на вороненый металл. У нее не было сил посмотреть в лицо Садовскому. Наверное, у него, так же, как и у того, другого, напавшего на нее здесь, не было лица. Она не могла понять: уже был выстрел или еще нет. Живот уже резала горячая боль, значит, был. Она услышала голос Садовского, значит, выстрела еще не было…

– Здорово я тебя провел, правда, Маша?

– Но почему? – выдавила из себя она, не отрывая взгляда от пистолета.

– Почему? Ты меня удивляешь своей недогадливостью, дорогая. Должен же я отомстить предателям? Хотя бы не всем, хотя бы кому-то одному. А как ты думаешь, чье предательство стало для меня самым болезненным?

– Но вы же сами…

– Сам? Сам я смог бы победить, если бы ты не сунулась со своей помощью. Ты думала, я не пойму, не догадаюсь? Маша, я доктор наук, я старый и мудрый, да я перестал бы уважать себя, если б не догадался, что тебя подкупил Зайцев. Ты пришла по его поручению и действовала по его указке. Я понял все, когда сказал твоему сыну о том, что Зайцев убил Давыдова. Конечно, это была утка, и я ждал, донесет ли Тимур мои слова до милиции. Не донес, потому что был заодно с тобой. Более того, сразу после его ухода из моего кабинета, я обнаружил в своем столе ключ от каморки, в которой убили Бориса. Тогда я не подумал, а теперь совершенно уверен: это твой сын подкинул мне ключ.

– Не троньте Тимура, – процедила Маша. – Хотите, мы все обсудим, но не здесь и не так…

– Нет, я не стану ничего обсуждать. Ты хитрая лиса, но меня ты больше не проведешь.

К счастью, Садовскому необходимо было выговориться и убедить самого себя в том, что он все делает правильно, не так-то просто убить человека, тем более женщину, тем более ту, которую любил.

Митька Гуцуев, приказав Кузе молчать, по-пластунски полз под кустами, по траве, по асфальту. Без звука, без шороха, оставаясь за спиной мужчины. Он поднялся, выпрямился и уже замахнулся ножом, чтобы нанести всего один точный удар, но в этот момент Маша Рокотова все-таки подняла глаза от пистолета и вскрикнула, увидев через плечо Садовского мальчишку. У Митьки было лицо хладнокровного убийцы.

Митька не успел ударить, ректор бросился на него, надеясь легко отшвырнуть наглеца. Мальчишка принял его удар ответным броском, но не удержался и упал на спину, увлекая за собой Садовского. Выстрел раздался в тот самый момент, когда выскочивший из кустов Кузя Ярочкин ударил ректора тяжелым золотым скорпионом в затылок.

Митька, придавленный обмякшим телом мужчины, закричал дико, жутко и пронзительно: Садовский прострелил ему навылет левое плечо. Маша завизжала, закрыв лицо руками.

И только тогда из-за поворота показались люди в камуфляже: охрана Каримова опоздала.

Глава 52

Митю Гуцуева прооперировали в клинике научного центра. К утру он уже проснулся в хорошем настроении и сразу спросил про завтрак. Маша Рокотова сидела возле его постели, держала тарелку с кашей и радовалась его оптимизму, хорошему настроению и аппетиту.

Садовского оперативники все-таки вырвали из рук Ильдара Каримова, Маша считала, что ректору еще повезло, что он оказался в милиции, по крайней мере, он точно останется жив. Не понятно ей было одно: почему следователь считает, что Садовский и есть тот самый маньяк с недостроя. Сама она в это категорически не верила. Во-первых, тот, что напал на нее саму, был явно и моложе, и крепче, Садовский ни за что не смог бы догнать ее, потому и вчера действовал, надеясь на обман и неожиданность. Во-вторых, нападение его не было бессмысленным, у ректора был вполне понятный мотив, тогда как маньяк нападал на людей безо всякого видимого повода. Или это так казалось, что без повода?

Так или иначе, но сваливание всех нападений на недострое на Садовского могло привести только к новым бедам, ведь тот, другой, все еще может бродить там, все еще может представлять опасность. Маша уже собралась было съездить к следователю, но в центр явился Тимур.

– Да никто и не думает, что Садовский причастен к другим случаям, – заявил он в ответ на Машины сомнения. – Представляешь его прыгающим с крыши? И потом, ты же сама и обеспечила ему алиби, когда сказала, что он встретился тебе на пороге университета. А до этого его вообще видел целый ученый совет. Давыдова он тоже не убивал, на это время у него тоже есть свидетель, видевший его на другом конце города. Тут он только пытался подставить Зайцева, тот сегодня был у Сергея Николаевича, рассказал, как Садовский обманул следствие, показав, что он ссорился с Давыдовым и потом вместе с ним пошел в кладовку. Мне и Марина рассказала, что это было совсем не тогда и не так. Ректор даже пытался подкинуть в кабинет Садовского ключ от той самой кладовки.

– А откуда он взял этот ключ?

– Говорит, ему тоже подкинули. Я.

– Да, он мне тоже так сказал, но ведь это же неправда!

– Конечно, неправда. Но настоящий убийца вполне мог подкинуть. Отец говорит, завтра мы уже узнаем, кто это был.

Маша Рокотова видела, что родственница Давыдова, теперь она знала, что это его сестра, уже приехала в центр. Женщина была настроена очень решительно и без всякого страха доверилась академику Елабугину. Маша на ее месте умерла бы от ужаса, зная, что ей предстоит контакт с уже умершим человеком. Завтра расшифруют данные, и станет понятно, один ли человек действовал в университете и на стройке или это все же были разные люди.

Митя доел свою кашу и слушал их разговор молча, с интересом склонив голову к больному плечу.

– Ты молодец, Мить, – сказал ему Тимур, и протянул руку. – Я перед тобой в долгу, так что обращайся.

Гуцуев с достоинством пожал протянутую руку и тут же попросил:

– Скажи, пусть вернут мне моего скорпиона.

– Хорошо, скажу, – пообещал парень.

– И Кузю попроси, пусть придет.

– Да он уже тут, просто к тебе всех сразу не пускают. Сейчас я выйду, его запустят.

Но вместо Кузи пришел Ильдар Каримов.

– Привет, герой, – улыбнулся он. – Как чувствуешь себя?

– Нормально. Хреновая у вас охрана, – констатировал Митя.

– Учту. Такого, как ты, взял бы телохранителем, когда подрастешь. Пойдешь?

– Поживем – увидим. Скорпиона отдадите?

Каримов сдвинул брови. Митька насторожился.

– Понимаешь, Митя… Отдать отдам, гарантирую. Только дай мне пару недель с ним разобраться.

– В смысле?

– Да, видишь ли, не простой это скорпион.

– Знаю, золотой, – кивнул Гуцуев.

– Не золотой, это сплав. Но главное – у него внутри. Это робот, Мить.

– Робот?!

– Да. И черт-те чего там только не наворочено. Он напичкан электроникой больше, чем любой самый современный компьютер.

– И что он может делать? – Митькины глаза загорелись.

– Ничего уже не может. Он, похоже, сгорел. Там внутри много оплавленных участков. Наверное, попала вода…

– Это Кузя его… э, намочил. А потом мы его еще и в пруду помыли, – вздохнул мальчишка.

– Сегодня приедет из Москвы один программист, большой специалист по расшифровке данных. Мы должны разобраться, что это за штука была.

– Почините?

– Вряд ли, но мы попробуем, – пообещал Ильдар. – Я ведь к тебе не с пустом пришел, смотри.

Каримов вытащил из пакета, который принес с собой, деревянную коробку, раскрыл ее и протянул Мите.

Мальчишка открыл рот от удивления.

– Стрекоза…

– Да. Я тебе предлагаю пока поменяться. Это, правда, не робот, а простая статуэтка, но очень похожая на твоего скорпиона, правда?

Митя только кивнул, не отрывая взгляда от сияющего чуда.

– Возьми ее. Если захочешь, потом поменяемся назад, а нет, тогда скорпион останется у меня, а стрекоза у тебя.

В палату, наконец, прорвался Кузя.

– О, Митька, какая штука!

– Убери руки, – мальчишка поспешно захлопнул коробку и сунул под одеяло. – И все остальное тоже убери. Скорпиона уже сломал.

– Да ладно тебе…

Маша Рокотова и Ильдар Каримов оставили ребят пререкаться и вышли в коридор.

– Пошли ко мне в кабинет, кофейку попьем, – предложил он.

– Не хочется что-то.

– Ты тогда приезжала поговорить, я пришел, а ты уже сбежала…

– Потом, Ильдар. Сейчас настроения нет.

Он понял, что тему надо менять.

– Знаешь, Маша, я об этом мальчике рассказал Вере, она предлагает нам усыновить его. Ты не против?

– Я? – удивилась Рокотова. – Я-то почему могу быть за или против? Если ты готов…

– Да я не то чтобы готов. Просто так хочется что-нибудь для него сделать, что-нибудь настоящее, важное, нужное.

– Ему нужно только одно: найти мать, – вздохнула Маша. – Даже если ты его усыновишь, нельзя быть уверенным, что не сбежит на ее поиски.

– Найти мать? – Каримов задумчиво потер кулаком подбородок. – Надо подумать. А ну-ка, пошли к Антону Ильичу.

Эксперимент с сестрой Давыдова еще не начался, и Елабугин выслушал Каримова.

– Попробовать можно, – согласился он. – Только это будет стоить очень много.

– Моих денег хватит? – спросил Ильдар.

– Хватит. Нам нужен спутник и кровь мальчика на анализ.

– Надо купить спутник? – уточнила Рокотова.

– Да нет же, покупать не надо, надо арендовать как минимум на сутки, лучше – на двое-трое. И не любой, конечно, а тот, который я скажу.

– И что?

– И все. Я укажу вам на карте точное место, где находится человек, имеющий максимальное совпадение ДНК с тем, что в образце.

Глава 53

Эксперимент с сестрой Давыдова едва не провалился. Ее легко ввели в нужное состояние балансирования на грани жизни и смерти, установили канал передачи и сканирование информационной сферы держали под контролем. Но случилось то, чего так боялся Елабугин: женщина отказалась возвращаться назад.

– Я же говорил, – сокрушался Антон Ильич, пока с Татьяной Павловной работали реаниматологи, – я же предупреждал, что она не подходит. Она не замужем, детей нет, родители и брат умерли. Ее ничто в жизни не держит. А мы дали ей возможность прикоснуться к смерти. Конечно, ей захотелось остаться там.

– Но разве можно управлять этим процессом по собственной воле? – недоумевала Маша Рокотова.

Она опять весь день провела в центре и еще раз убедилась в своей правоте: все слишком неоднозначно, не понятно, чего больше в этих исследованиях, пользы или вреда.

– Пациент не может управлять процессом перехода, но препятствовать нам, когда мы пытаемся его вернуть, он может, – пояснил академик. – Вот она и препятствует.

Татьяна Павловна не умерла, но осталась в состоянии комы.

– Про убийцу ее брата что-нибудь удалось выяснить? – спросила Маша уже к вечеру у расстроенного Елабугина.

– Данные совершенно кривые, – вздохнул он. – Надо работать, расшифровывать. Единственное, что получилось четко, это, похоже, то, что женщина вбила себе в голову после визита к экстрасенсу: молодая красивая девушка за спиной у Давыдова.

– Вы получили образ Давыдова?

– Получили. Но пока еще не разобрались, что это за образ: результаты поиска его души или просто воспоминания пациентки. Правда, выражение лица у этого человека такое, будто он, действительно, увидел собственную смерть.

Из кабинета, возле которого они стояли, вышел Сергей Нестеров.

– Ну и наворотили мы с вами дел, – зло процедил он, – с меня за такие дела голову снимут.

Елабугин пожал плечами, он ведь не предлагал проводить такой эксперимент, а просто выполнял задание с согласия того же Нестерова. Маше стало жутко: ведь предложил-то эксперимент Тимур.

Тимур вышел из кабинета бледный и подавленный.

– Расшифровали, – тихо сказал он.

Елабугин тут же скрылся за дверью.

– Что там, Тим? – испугалась Рокотова.

– Это не воспоминания и не фантазия Татьяны Павловны. Они, действительно, получили образ погибшего и картинку момента, предшествовавшего смерти. Как и говорил экстрасенс, Давыдов разговаривал с девушкой в тот момент, когда его в спину ударили ножом. Потом он обернулся, девушка оказалась за его спиной, но лицо убийцы он увидеть не успел, наверное, потерял сознание. Мама, это ужасно…

– Ужасно. Но ты же знал, как его убили, – робко попыталась успокоить его мать. – А девушка…

– Мама, эта девушка – Марина.

На третий день своего пребывания в клинике Митя Гуцуев уже таскался по всему научному центру и совал свой любопытный нос всюду. Никто его не прогонял, напротив, все что-то рассказывали, показывали и давали попробовать на себе. Особенно понравились мальчику нанороботы Тодоровского. Ильдар Каримов застал его у электронного микроскопа за разглядыванием процесса поглощения нефтепродуктов.

– Вы видели, видели? – радостно замахал ему Митька. – Ползут и жрут, и жрут, а потом бамс – и пополам делятся. Синие такие. Странно, нефть какая-то серая, а зверюшки получаются синие и волосатые.

– Кто? – засмеялся Каримов. – Волосатые зверюшки?

– Да вы сами поглядите.

Ильдар заглянул в окуляры микроскопа.

– Действительно, волосатые зверюшки. Это у них манипуляторы такие, ну, вроде как руки. Здорово, правда?

– Здорово. А они, в самом деле, из нефти воду и газ делают?

– Не совсем. Это не вода, но, действительно, не горючая жидкость с растворенными в ней солями и органическими веществами. И газ.

– Класс! Вот если таких зверюшек, нанороботов, взять хотя бы стакан, просверлить в нефтепроводе дырку и вылить туда. Во теракт будет!

– Что будет? – не понял Каримов.

– Теракт. Представляете, роботы всю нефть сожрут, а потом еще газу накопится и шарах! – трубу-то и разорвет. Мы в школе на физике проходили давление газа.

– Погоди, а если в нефтехранилище запустить…

– Тоже взорвется. Только если оно закрытое, а если бочка, например, без крышки, тогда неинтересно, тогда они просто нефть переработают, а газ весь улетит. Ильдар Камильевич, я вчера вечером видел, к вам два мужика бородатые приходили. Так знаете, тот, который в зеленой рубашке был, это и есть тот иностранец, у которого я в Москве скорпиона украл. Скорпион-то сейчас у вас, вы, это… Не сдавайте меня, ладно?

Ильдар уже знал историю Митьки, но не мог и представить, что мальчишка узнает в его заказчике того человека, который оценивал: способен ли Митька выполнить задание террористов.

– Мить, а второго ты никогда раньше не видел.

– Видел, – неожиданно кивнул мальчик. – Только не живьем. Его портрет в доме висел, там, где наш лагерь был… Он афганец.

– Нет, Митя, он иранец.

Но мальчишка энергично замотал головой:

– Нет, он афганец, его зовут Мусави. Он слуга пророка, а нас учили знать их в лицо. Смотрите, смотрите, роботы все съели, сейчас станут друг друга мочить.

Но у Каримова не было сил смотреть в микроскоп. У него рубашка прилипла к спине. Хорошо, что он еще не успел подписать контракт с иранцами! Или они все-таки не иранцы? Он, коммерсант с высшим образованием, в прошлом – как раз физик, даже не предположил такого развития событий, даже в голову ему не пришло, что благими научными намерениями можно вот так вымостить дорогу в ад! А если цель именно такая? Если его научный центр будет использован как база для разработки и производства такого мощного оружия для нефтяной войны, то на каких нарах в результате окажется он сам? Мальчишка, едва начавший в детдомовской школе изучать физику, вот так запросто углядел в разработке то самое применение, которое и принесет ее заказчикам баснословные доходы. А что бы было, если б на его пути не встретился этот пацан, которого боевики учили знать «слуг пророка» в лицо?

Ильдар торопливо попрощался с Митькой, снова прильнувшим к микроскопу, и приказал Тодоровскому следовать за ним. По пути в свой кабинет он набрал на сотовом номер Павла Иловенского.

Николай очень сочувствовал Тимуру. На том просто лица не было с тех пор, как он узнал об обмане. Савченко успокаивал его, говорил, что Марина, быть может, и не врет, может, она действительно не видела убийцу. Кто может точно сказать: одновременно находились в кладовке Марина и тот, кто всадил нож в спину Давыдова, или эти события просто наложились друг на друга, совместились в сознании погибшего проректора. Но даже, если так. Она почему-то промолчала, не сказала сразу, что была в этой кладовке с Давыдовым. Шпионила по приказу Зайцева, выспрашивала у Тимура содержание его разговоров с Садовским, а потом передавала проректору.

– Подожди ты так беситься, – убеждал парня оперативник. – Ты поговори с нею сам…

– Да ни за что! Так я и думал, так и знал, что женщины все такие: лживые, двуличные, хладнокровные!

– Да не лезь ты в бутылку! Да, есть и такие, но не все же. Вот мама твоя, например.

– Сравнил, мама – это мама, она такая одна. Но не могу ж я жениться на маме.

– А на Марине ты жениться собирался? – хитро прищурился Коля.

– Какое твое дело, что я собирался! Понимаешь, я же думал, она не такая, думал, я ей нравлюсь. А она с этим Зайцевым заодно.

– А ты считаешь, что Зайцев – плохой человек? – перебил Савченко.

– Почему плохой? – опешил Тимур.

– Ну, ты считаешь, Маринина помощь ему – это плохо. Это предательство. По отношению к кому?

– К Садовскому…

– К тому самому Садовскому, который хотел застрелить твою мать, а попал в ни в чем не повинного мальчишку. А Марине этот Садовский, позволь спросить, кто? Может, Зайцев-то еще в десять раз порядочнее будет. Тима, ты пойми, женщина, как ни странно, такой же нормальный человек, как мы с тобой. Не думай, что у твоей Марины нет собственных мозгов, и она обязательно должна делать только то, что ты от нее ожидаешь. Ты еще только начал с ней встречаться, а уже диктуешь: что ей делать, а что нет. Да она сбежит от тебя, такого домостроевца!

Тимур помолчал, почесал в затылке.

– Так ты думаешь, что я не прав?

– Уверен. И более того: ты сейчас оставил Марину совершенно без защиты. А вдруг убийца Давыдова знает, что она была в кладовке прямо перед тем, как он туда вошел? Он может решить, что она его видела.

– Точно. Господи, какой же я дурак!

К вечеру Тимур уже помирился с Мариной и даже привел ее домой познакомить с мамой.

Выяснить всю правду, даже то, что девушка не сказала следователю, помог любопытный Кузя. Марина призналась, что пошла в кладовку с Давыдовым за бумагой для Зайцева, а Быр-Быр начал к ней приставать. Перепуганная девушка, плюнув и на бумагу и на Зайцева, опрометью выскочила из кладовки и весь день радовалась, что Давыдов больше к ней не заходил. А вечером, увидев вывалившийся из-за двери труп, она даже и не вспомнила, что была там днем.

Когда вернулась домой мать, Тимур официально представил ей Марину Полякову, как свою девушку. Для Маши Рокотовой это событие неожиданностью не стало, она была очень рада, что ее сын и Марина помирились, вернее, Тимур понял, что был не прав.

– Ребята, я сегодня ночью уезжаю, – сообщила Рокотова за чаем.

– Куда? – спросил Тимур.

– К Павлу Андреевичу? – с надеждой поинтересовался Кузя.

– Нет, не к Павлу Андреевичу. Я еду искать маму Мити Гуцуева.

– Где ты ее будешь искать? – изумился Кузя. – Он же понятия не имеет, в каком городе может жить его мать!

– Он не имеет понятия, но это теперь не важно. В научном центре ученые сделали генетический анализ Митькиной крови и через спутник просканировали территорию страны на предмет поиска аналогичного излучения.

– Через спутник?!

– Да. Ильдар арендовал Интернет-спутник на три дня и сегодня они определили точку, где может находиться человек с такими же данными. Это в Архангельске. Завтра я лечу туда искать Митькиных родственников.

– А почему ты, мам? Давай я полечу, – предложил Тимур. – Или можно вообще через милицию.

– Нет, Тима. Я должна сама. Я же обещала ему помочь, но так ничего и не сделала. А он, между прочим, жизнь мне спас.

В четверть первого ночи Маша Рокотова уехала в Архангельск.

Глава 54

Маша Рокотова и раньше не любила командировки. Не любила покидать свой город, своих детей, родителей. Чувствовала себя такой одинокой вдалеке от дома, от близких, от друзей! Всю дорогу и уже поселившись в гостиницу она думала о Мите Гуцуеве. Если ученые не ошиблись, то Архангельск – его родной город. Конечно, все это слишком невероятно, чтобы поверить до конца и без сомнений, но Рокотова уже не раз сталкивалась со всеми чудесами и странностями, которые творились в лабораториях компании «Дентал-Систем».

Глядя в окно гостиничного номера, Маша думала о том, что Митя, наверное, и не успел запомнить город, в котором родился. Ведь он был совсем крохой, когда его увезли отсюда. Он даже не помнит толком: брат у него был или сестра. И маму свою даже описать не смог. И все-таки здесь его родина. Может, потому он и рвался из Ярославля на поиски этого места. Там, где хорошо было Маше и ее семье, Мите было пусто и одиноко. Ярославль был чужим для него и родным никогда не станет. Если сейчас все окажется ошибкой, если она не найдет его мать, Митя все равно убежит, и Бог знает, что с ним случится на этом долгом и вряд ли обреченном на успех пути.

Сегодня она ничего не сделала. Поезд прибыл слишком поздно, и Маша не успела найти тот самый дом, который был отмечен на фотографии со спутника. Еще в поезде она крутила карту города и пыталась понять, где эта улица, где этот дом. В Ярославле не удалось найти хорошую интерактивную карту и совместить с фотографией. Точек примерного совпадения могло быть пять-шесть, не меньше. Рокотова решила, что обойдет их все.

Номер «Бизнес-Центр-Отеля» был очень уютным, Маша приняла ванну, накинула голубой махровый халат и устроилась на широкой постели перед телевизором. Смотреть особенно было нечего, ни фильмов, ни новостей по центральным каналам. Новости были только по местному телевидению.

– …подал в отставку. Нашему корреспонденту удалось встретиться с Павлом Иловенским, который находится сейчас в Архангельске, и побеседовать с ним.

На экране появился Павел на фоне какого-то административного здания, за его спиной виднелась красная вывеска, но золотые буквы отсвечивали на солнце.

– Павел Андреевич, не могли бы вы прокомментировать слухи о вашей неожиданной отставке, – попросила корреспондентка.

– Это не слухи, – с улыбкой и щурясь от солнца ответил Павел. – Вопрос о моей отставке уже решен. Сегодня я согласовал его с губернатором, мы обговорили кандидатуру человека, который сменит меня на посту члена Совета Федерации.

– Вы можете назвать имя этого человека?

– Думаю, это право губернатора. Могу сказать только одно: кандидатура достойнейшая.

– Это правда, что вы покидаете Москву?

– Правда. Я покидаю Москву.

– Вы планируете жить в Лондоне или здесь, в родном городе?

– С вашего позволения, я не стану говорить, где именно я собираюсь жить и работать, но мое решение круто изменить свою жизнь и род деятельности связано с семейными обстоятельствами, а вовсе не с желанием покинуть страну. Думаю, я и здесь еще смогу приносить пользу.

– Павел Андреевич, вы по-прежнему остаетесь в списке самых завидных холостяков не только нашей области, но и всей страны. Не связаны ли изменения в вашей жизни с желанием изменить этот статус?

– Я не холостяк, – поправил Павел, – я вдовец. И мне очень непросто выбрать ту единственную, которая приняла бы меня таким, какой я есть.

– А что вы больше всего цените в людях вообще и в женщинах в частности?

– Ценю? Верность…

Маша выключила телевизор и отшвырнула пульт.

Верность. Она в этом и не сомневалась, а значит, поступила правильно. Иловенский ни за что не простил бы ее. Она и сама себя никогда не простит. Все получилось так глупо, так бессмысленно, что невольно задумываешься: может, это судьба? Может, не суждено им было быть вместе? Удивительно, сейчас они совсем рядом, в одном городе. Это тоже судьба? Но ведь они не встретятся. Он уедет, куда там: в Лондон или в Петербург, она вернется в Ярославль. Он будет искать свою единственную, которая окажется достойнее, чем Рокотова. Она станет вспоминать о нем…

Ну, вот, снова нахлынули грустные мысли, снова одолели муки совести. Даже как-то пусто стало в душе и в желудке. Машу затошнило. Она достала из холодильника купленную на вечер колбасу, но есть не хотелось. Тошнило сильнее. Неужели она успела чем-то отравиться в поезде? Вроде бы и нечем. Она приняла таблетку на всякий случай и забралась под одеяло.

Зазвонил сотовый телефон. Маша увидела на экране имя Ильдара Каримова и медлила с ответом. Говорить с ним не хотелось, но, с другой стороны, он наверняка просто хочет убедиться, что она нормально добралась и устроилась, и не перестанет трезвонить, пока она не отзовется.

– Да? Привет.

– Привет. Как ты?

– Все в порядке, доехала, поселилась в гостиницу. Завтра возьму такси и начну объезжать все места, где она может быть. У вас там как дела?

– Да пока все так же: Давыдова в коме, следователь грозится с меня голову снять, если мы ее не откачаем. Программисты курочат Митькиного скорпиона.

– А сам Митя как себя чувствует.

– Чувствует-то он себя нормально, – проворчал Ильдар.

– А что не нормально? – насторожилась Рокотова.

– Да ну его! Я же ему вместо скорпиона свою стрекозу отдал, так, представляешь, он ее расколотил.

– Уронил что ли?

– Если бы. Он ее табуреткой расколошматил. Ему вдруг показалось, что она пыталась улететь в открытое окно. Ну не бред?

– А ведь Вере, помнишь, тоже показалось, что стрекоза по столу ползет. Ты тогда подозревал, что она опять наркотиками балуется.

– Точно, подозревал. Мы даже поссорились. Правда, потом помирились. Знаешь, классно так помирились, прямо на моем рабочем столе в кабинете. Вера еще теперь говорит, стоило эту золотую тварь на пол смахнуть, чтобы так…

– Ильдар! Прекрати сейчас же! Даже не напоминай мне об этом.

– Прости, не буду. А что ты так бесишься? – удивился Каримов. – Я думал, тебя наши с Верой отношения уже так не трогают. У нас с тобой давно ничего такого нет, а я ведь не монах.

– Сволочь ты, Ильдар, а не монах! Ты же видел, в каком я была состоянии после этого нападения. И вот так подло воспользовался. Ты только что занимался любовью на своем рабочем столе с Верой, а потом уложил туда же и меня.

– Я?..

– Ты! Да я же просто не понимала, что делаю, но ты-то мог меня пощадить? Ты же знаешь, что я люблю Павла, что он меня любит… Любил.

– Машка, заткнись! Что я такого сделал, можешь ты мне внятно объяснить?

– Как – что? Ты что забыл, как мы с тобой занимались любовью в твоем кабинете, на столе, на красном сукне?

– Когда?

– Хватит издеваться! На следующий день после того, как на меня на стройке напал маньяк. Когда я приезжала к тебе домой!

– Так ты же меня не дождалась. Мне Вера сказала, что ты приезжала, она застала тебя в кабинете никакую, ты вылетела оттуда, как ошпаренная кошка. Тебя у нашего коттеджного поселка подобрал охранник Иловенского, который… Ну, который следил за тобой. И потом ты устроила разбор полетов Павлу.

– Я?

– Ты! Ты какого лешего выставила его из дома?

– Потому что изменила ему с тобой!

– Да не было у нас с тобой ничего, Маша. Тебе приснилось что ли? Я Павла из центра привез на своей машине к тебе и видел, как ты приехала на «Ниссане» с его охранником. Вы во двор въезжали, а я – из двора. Да ты у самого Иловенского спроси!

– Как я могу у него спросить, я же его выгнала, – простонала Рокотова. – Поклянись, что ничего не было?

– Не было! Хочешь, Тимкой тебе поклянусь? Маша, ничего удивительного, что тебе такое пригрезилось. Ты была измотана, еще не отошла от стресса. А мой кабинет вполне мог навеять тебе теплые воспоминания, ведь правда? Слушай, если ты мне не веришь, Павлу не веришь, спроси Веру. Мало? Давай камеру на въездных воротах проверим, там-то точно зафиксировано, когда ты уехала и когда я приехал. Собственным глазам ты поверишь?

– А что теперь толку? Пашу уже не вернешь…

– Почему? Он же не умер.

– Я его обидела.

– Брось, он взрослый мужик. Прекрасно понял, что у тебя от переживаний крыша съехала.

– Ничего он не понял, – не сдавалась Маша, – он и вещи забрал, и в отставку подал, собирается куда-то уезжать.

– Вещи его у Кузьки под кроватью лежат. А в отставку он подал, потому что… Нет, это я тебе потом скажу. А лучше – он сам скажет. Все, давай звони ему и проси прощения.

– Я? – испугалась она.

– А ты, милая моя, как думала? Вы, женщины, странные существа: взбредет вам что-то в голову, наломаете дров, а виноват кто? Мужик. Звони, Машка.

Когда он отключился, Маша совсем растерялась. До этого момента она еще держалась за его голос, как за последнюю ниточку, соединявшую ее со здравым смыслом, а теперь все порвалось и перепуталось.

Там, в кабинете Ильдара, она была одна и, наверное, уснула. И ей приснилось то, что накануне произошло между Ильдаром и Верой. Именно потому ей и показалось, что у нее светлые длинные волосы, белоснежная кожа, полные крутые плечи и бедра. Но почему так произошло, Маша решительно не понимала.

Надо было сразу послушать маму и объясниться с Ильдаром. И что делать теперь? Может, Каримов прав и стоит позвонить Иловенскому? Позвонить – еще куда ни шло, но просить прощения… Да, конечно, просить прощения! Но только не сегодня. Завтра. Точно, лучше завтра, когда сделает то, что для нее сейчас важнее. Хотя, как тут разобрать, что теперь важнее?

В ту ночь впервые со злосчастного дня, когда она из-за собственной глупости рассталась с Павлом, Маша Рокотова спала спокойно и без мучительных снов.

Глава 55

А следующее утро да и весь день не принесли ей никаких добрых новостей. Она заказала из гостиницы такси и методично объехала пять мест, которые почти точно совпадали с изображенными на снимке, и еще четыре, которые были похожи только приблизительно. Из этих девяти точек три оказались детскими садами, две – школами. Еще был спортзал, магазин, салон красоты и ветеринарная клиника. Нигде, никто и никогда не слышал ничего о женщине по фамилии Гуцуева, у которой много лет назад похитили сына. Подростка с такой фамилией тоже не было. Маша называла точный день и час, когда было зафиксировано информационное излучение, но ей либо не верили, либо ничем не могли помочь. Ей пошли навстречу заведующие всеми детскими садами, проверили списки своих сотрудников и пообещали за пару дней опросить всех родителей, которые приводят к ним своих детей. Спортзал и ветлечебница отпали сразу, там велись списки посетителей, никто, из сотрудников или приходивших в тот день, по возрасту и имени не подходил. В салоне красоты с нею даже не стали разговаривать, но Маша не слишком расстроилась: она обошла здание и поняла, это явно не то, что она ищет, деревья вокруг стояли совсем иначе, а поблизости была стройка, которой на снимке со спутника не было.

Остались школы, где могла работать мама Мити или учиться его сестра. Или брат. Вполне возможно. Только сегодня – уже поздно. Учебный день закончился, дети разошлись по домам. Маша решила, что в школы поедет завтра с утра. А сегодня надо успеть на телевидение. Она позвонила туда еще утром и договорилась, что ей дадут слово в прямом эфире вечерних новостей. На этот эфир она надеялась больше всего. Даже если мать Мити не увидит этот выпуск, его увидит кто-нибудь из ее знакомых, тех, кто знает о ее беде. А еще Рокотова завтра же пойдет в местную милицию и заставит поднять все архивы, ведь не могла же мать не искать похищенного Митю, должна же была эта информация сохраниться. Если только Гуцуева живет в этом городе, она обязательно найдется. Обязательно! Непременно!

В гостинице Маша заснула, не успев раздеться, как только голова ее коснулась подушки. О том, что собиралась позвонить Павлу, она вспомнила только утром. Повертела телефон в руках. Звонить, извиняться… Господи, как стыдно! Как трудно решиться! А вдруг он не станет с нею разговаривать? В каком настроении она тогда пойдет в школы и в милицию? И она отложила трудный звонок на грядущий вечер.

В обеих школах у нее приняли информацию, но быстрого результата не обещали: нужно было не только проверить всех сотрудников, но и рассказать историю Мити на классных часах. Вдруг да и окажется, что это история семьи кого-нибудь из учеников?

А в милиции Машу обрадовали в первом же районном отделе. Оказывается, в городе создан централизованный архив всех уголовных и розыскных дел, которые возбуждались в последние двадцать пять лет. Вооруженная документом от ярославского следователя Сергея Нестерова, Рокотова отправилась в областное управление милиции. Результаты, выданные компьютером через час, ее шокировали. Никакого Дмитрия Гуцуева никогда милиция не разыскивала.

Маша вышла на улицу и уселась на ближайшую скамейку. Как же так? Неужели все поиски напрасны? Не потому, что нет в Архангельске Митиной матери, а потому что не нужен этой женщине сын. Может, она и рада была, что он пропал, одним ртом меньше. Ведь не может, не должно так быть, что не кинулась она искать, спасать своего ребенка, если любила его, если дорожила им? Тогда и вчерашний призыв, брошенный Машей в архангельских новостях, останется без ответа. А если и найдется мать или брат Мити через детский сад или школу, то это еще не значит, что они будут рады снова принять мальчика в свою семью. Мало ли что могло случиться в их жизнях за столько лет?

Наверное, надо было не заниматься сканированием территории России и поисками невесть какой женщины, а позволить Вере и Ильдару усыновить Митьку. Тут его будущее было бы определено. Он стал бы братом Тимуру, его бы непременно полюбила сентиментальная и добрая Вера, когда-нибудь он унаследовал бы деньги и компанию Ильдара, может быть, сам стал бы ученым.

Стоп. Она же сама мать. Ее Тимке тоже могло быть лучше с какими-нибудь более обеспеченными приемными родителями, чем с ней? Конечно, нет! Никто не смог бы дать ему столько внимания, любви и нежности, сколько она, родная мать! А Кузя? Разве его родная мать, подзаборная пьяница, дала б ему столько, сколько она, Маша Рокотова, мать приемная?

Как все-таки сложна жизнь. Все в ней индивидуально, для каждого человека заложено по-своему. Маше всегда хотелось верить, что все изначально заложено судьбой, и она была почти согласна с учеными, работавшими в научном центре Каримова. Они утверждали, что вся предстоящая жизнь уже записана от начала и до конца в ДНК новорожденного человечка, как сложнейшая компьютерная программа. Эта программа не исчезает со смертью человека. Вобравшая и запомнившая самое ценное за время жизни, она в момент смерти возвращается в общую инфосферу Земли, обогащает ее и продолжает свое существование в новом качестве.

Мите Гуцуеву было суждено пройти через все тяготы, оказавшиеся на пути его неокрепшей души, и он прошел. Маше Рокотовой суждено было оказаться в эти дни в Архангельске, и она оказалась. Найдет ли она то, что ищет, или ей всего лишь удастся здесь встретиться и объясниться с Иловенским, она не знала. Но то, чему суждено случиться, то случится. Надо только верить и, конечно, не отступать. Надо действовать, надо дать своей программе реализоваться, а под лежачий камень вода не течет.

За остаток дня Маша побывала в трех городских газетах, разместила там объявления и заметки о Мите. Съездила в рекламное агентство, договорилась об аренде уличного щита, куда поместят фотографию Мити, именно так два года назад разыскали похищенного Кузю. И напоследок – еще один эфир на телевидении. Что еще она могла сделать? Пока, пожалуй, больше ничего. Осталось только позвонить Павлу.

Когда Рокотова вошла в свой номер, свет там уже горел. Посреди гостиной на самом краешке стула сидела женщина лет сорока. Она сидела болезненно прямо, напряженно, и вся подалась вперед, когда Маша вошла. Кажется, хотела встать, но не смогла, не решилась. Маша сразу догадалась, кто эта женщина. Все-таки эфир на местном телевидении был выстрелом точно в цель! Лицо женщины было таким изможденным, а взгляд таким пронзительным, что Рокотову будто окатила волна неизъяснимого горя, которое несла в себе эта женщина, горя, копившегося и не находившего утешения годами. Теперь судьба решила сжалиться и отпустить этой несчастной ее неведомые грехи. И Маша была рада, что у этой женщины именно такой взгляд. Значит, все было не зря, значит, Митя нужен ей, она любит его и ждет.

– Я мама Миши Кациева, – тихо сказала женщина.

У Маши упало сердце. Это не та! Не она…

– Я ищу мать Дмитрия Гуцуева, – покачала головой Рокотова, у нее сердце было готово разорваться от сострадания и от осознания досадной ошибки.

– Его зовут Миша, вернее, Магомет Кациев. И я его мать.

Когда женщина рассказала обо всем, Маша Рокотова поняла, что ни за что не нашла бы ее по спискам в школах и детских садах. Никто не знал. Что она во время тихого часа приводила своего подопечного поиграть в песочнице на территории детского сада, где и зафиксировали ее присутствие приборы Елабугина. Все в этой истории было не так, а виной всему время, случай и тугоухость маленького Митьки. Нет, не Митьки, Мишки.

Ее звали Надежда Челнокова. В Архангельске она прожила всю свою жизнь. Закончила педагогическое училище, устроилась работать в детский сад. Вскоре вышла замуж за красавца Шамиля Кациева, он работал учителем истории в соседней школе. В быту и на работе его для простоты и удобства называли Сергеем, даже собственные дети были уверены, что папа у них Сережа. Дети были погодками: старшая дочь Саша, младший сын Магомет, а для мамы и всех окружающих – Миша.

Шамиль всегда увлекался изучением истории собственного народа, даже писал кандидатскую диссертацию, мечтал баллотироваться в депутаты, но непременно у себя на родине, чтобы восстановить справедливость, исправить ошибки, посвятить свою жизнь своей земле. Надежда гордилась мужем и даже готова была ехать с ним, быть и помощницей, и соратницей. Их семейная жизнь расстроилась не из-за политических и национальных разногласий, а банально – из-за денег. Чтобы всецело посвятить себя избранному пути, Шамиль уволился с работы, денег стало не хватать, семья из четырех человек прожить на зарплату воспитательницы детского сада не могла. Между мужем и женой начались споры, ссоры, скандалы, а вот уж они-то и закончились политическими разногласиями и окончательным разрывом. Их семья, маленькая ячейка общества, на свой лад стала отражением глобальных процессов, происходивших тогда между их народами. Неприязнь друг к другу Нади и Шамиля переросла в ненависть и закончилась откровенной войной.

Надежда подала на развод, и все бы ничего, если бы Шамиль не решил непременно отсудить себе сына. Как многие мусульмане, он считал, что мальчика должен воспитывать отец. Началась битва за ребенка. Шамиль подошел к делу очень серьезно, он приводил в суд все новых и новых свидетелей, на голубом глазу вравших, что Надя не занимается сыном, пьет, гуляет, мало зарабатывает и вообще, является психически больной. Суд едва не лишил бедную мать родительских прав на обоих детей, но потом все же вынес компромиссное решение: Магомета отдать отцу, Александру оставить с матерью, но под контролем органов опеки.

Два месяца Наде удавалось скрываться от мужа и судебных приставов, прятать детей у подруг и родственников, а потом Шамиль позвонил и сказал, что уезжает и оставляет все, как есть, пусть, мол, сын поживет пока с нею. Надя вздохнула с облегчением, а зря. Кациев выждал всего неделю, а потом Мишу просто вырвали из рук матери на центральном рынке, куда она пришла за фруктами. Она побежала в милицию, но там только пожали плечами: по закону сын должен жить с отцом.

Надя пыталась хотя бы узнать у родственников мужа, где он прячет сына, но те не отвечали, а вскоре исчезли, уехали из города. Только одну весть получила несчастная мать о сыне – свидетельство о смерти. Из отдела ЗАГС далекого кавказского города. «Он погиб при обстреле» – было написано на обороте бумаги рукой Шамиля. Надя сразу поняла, почему он прислал ей этот документ: чтобы она не искала сына, чтобы поверила и успокоилась. А она не поверила и не успокоилась, но искать не могла, не умела, не знала как. Только ждала, только надеялась. Она подавала информацию о Мише в программу «Жди меня», но сын был слишком маленьким, когда они расстались, у него часто болели уши, он не очень хорошо говорил и слышал, наверное, поэтому неправильно запомнил свое имя. Дмитрий Гуцуев и Магомет Кациев. Разница огромная.

После суда, отобравшего у Надежды Челноковой права на сына и доброе имя, она смогла работать в детском саду только нянечкой и едва сводила концы с концами, едва тянула маленькую Сашу. Потом ей повезло, она попала в обеспеченную семью няней к маленькому ребенку. Мать малыша давно знала Надю и не верила в россказни о том, что она пьющая и гулящая. Когда ее ребенок подрос и пошел в детский сад, женщина дала Челноковой хорошие рекомендации и помогла устроиться в другую семью. Жизнь потихоньку наладилась, дочка хорошо училась в школе, работодатели были довольны Надеждой и достойно оплачивали ее заботу и труд. Однажды няня разоткровенничалась за чаем с хозяйкой дома, в котором работала, и рассказала о своем сыне и о своей мечте найти его. Дама неожиданно заинтересовалась и поверила Челноковой, она сама была родом из Нагорного Карабаха и подтвердила, что во времена вооруженных столкновений погибших хоронили, порой, не слишком разбирая, кто есть кто, и свидетельство о смерти можно было оформить в ЗАГСе просто со слов обратившегося и даже в соседнем городе. Хозяйка работала в областной администрации и пообещала сделать все, что сможет, чтобы хоть как-то помочь. Этот разговор состоялся довольно давно, Надя уж и думать о нем забыла, но вот совсем недавно, на прошлой неделе, в дом хозяев пришел гость, мужчина лет сорока, какой-то, кажется, высокий милицейский чин, а может, политик, женщина видела его не раз по телевидению и по местному, и по центральному. Ее попросили рассказать этому человеку всю историю с самого начала.

– Вам по своим каналам проще будет объявить мальчика в розыск, – сказала ему хозяйка.

Мужчина в свою очередь тоже пообещал, что сделает все, что сможет. И вот буквально вчера он позвонил и велел Наде приехать в областную администрацию.

– А потом он привез меня сюда. Сказал, что вы занимаетесь поисками моего сына и знаете, где он может быть.

– Я занимаюсь не поисками, Мити, вернее, Миши, – возразила Рокотова. – Я совершенно точно знаю, где он. Он сейчас лежит в клинике моего мужа…

– Он заболел?! – испугалась Надежда.

– Он был ранен, но сейчас с ним все в порядке, – поспешила заверить Маша, – мальчик носится по научному центру и вникает в работу всех ученых. Знаете, он спас мне жизнь.

Маша взяла свою сумку и вытащила из нее хорошую фотографию мальчика, сделанную перед самым ее отъездом, и подала Наде. Женщина взяла ее так, как берут святыню, икону. Она ничего не могла сказать, только улыбалась дрожащими губами, глядя на самое дорогое, но почти неузнаваемое лицо, и плакала. Маша тоже не могла удержаться, обе женщины, обнявшись, разрыдались.

– Наверное, этот человек видел вчера передачу по местному каналу, – сказала Маша, как только смогла говорить. – Он ведь позвонил вам поздно вечером?

– Нет, он позвонил примерно в два часа дня, – с трудом, все еще всхлипывая, проговорила Надя.

– В два дня? Но… Подождите, как он узнал, где меня искать? Я ведь только вчера вечером оставила свои координаты в редакции телеканала. И больше нигде. Вы сказали, что он вас сюда привез. Он уехал?

– Нет, он ждет в баре внизу.

– Знаете, вы посидите здесь, – велела Рокотова, – а я спущусь вниз.

– Может, я с вами?

– Нет, я одна.

– Но как вы его узнаете? Давайте, я хоть опишу…

– Не стоит, – мягко сказала Маша, – мне кажется, я его сразу узнаю.

Выходя из номера, Рокотова взглянула в зеркало. Она выглядела уставшей и бледной, хуже, чем ей сейчас хотелось бы. Ну что ж, тем лучше.

Она спустилась вниз на лифте, пересекла холл и вошла в полутемный бар. Там было много мужчин, но только один сидел спиной к стойке и смотрел на вход.

Павел Иловенский ждал ее уже очень давно.

Глава 56

– Завтра снова поедем в университет, – «обрадовал» Тимура Савченко.

– Что-то новое? – оживился парень.

– Может быть. Есть информация, что Давыдова убили за слишком длинный нос, который он совал, куда не следует.

– То есть?

– Он собирал компромат на сторонников Зайцева. Что-то такое, что действительно могло свалить проректора по научной работе и не дать ему не только победить на выборах, но и добраться до них. Давыдов на финишной прямой начал шантажировать Зайцева и перегнул палку, запросил слишком много. Его просто убрали, прихлопнули, как назойливую муху.

– А что мы будем делать в университете?

– Искать компромат. Ведь где-то он его прятал, согласись? Ни дома, ни в гараже, ни на даче мы ничего не нашли. Надо осмотреть его кабинет. Нестеров напишет тебе бумажку, добудешь к завтрему ключ. Позвони прямо сейчас своей Марине и спроси, где там у вас обычно ключи от кабинетов хранятся. И пусть она завтра тоже на всякий случай на месте будет, вдруг понятых не найдем.

– А разве кабинет не опечатывали? – удивился Тимур.

– Опечатывали, но ключ не изъяли.

– Почему?

– По кочану! Забыли. Уж не хочешь ли на меня рапорт написать?

– Не хочу, – замотал головой парень.

Он позвонил Марине, спросил и сказал все, что велел Савченко, а заодно еще раз напомнил девушке об осторожности, сам он сегодня встретить ее не мог из-за дежурства.

– А, кстати, – спохватился Савченко, когда Тимур уже повесил трубку. – Ты можешь быть свободен. Я поменялся с группой Кириллова, мы за них в пятницу отдежурим.

Тимур решил сделать Марине сюрприз. Он уже подходил к кафедре, когда она выскочила из кабинета и, не заметив его, побежала куда-то в противоположную сторону коридора. Тимура удивило, что бежала Марина на цыпочках, стараясь не стучать каблучками. Он хотел окликнуть девушку, но сообразил: наверное, опять где-нибудь идет какое-то заседание, потому она и старается не шуметь. Парень двинулся следом.

Марина Полякова уже скрылась за углом. Тимур пошел быстрее и успел увидеть, как она завернула в административное крыло. Он уже почти догнал девушку, когда она скрылась за дверью ректорской приемной. Не идти же туда за нею. Тимур прошел чуть дальше в маленький холл и уселся в кресло под искусственной пальмой. Он непременно услышит, когда Марина выйдет из приемной.

И он услышал. Она вышла не одна. Голос мужчины, с которым она разговаривала, был знакомым, но Тимур никак не мог вспомнить, кто это. Если это преподаватель, то Каримов у него точно никогда не занимался.

– Марина, успокойся, мы все успеем.

– Как же мы успеем! – сокрушалась девушка. – Они приедут завтра в четыре. У него большой кабинет, а нам надо перерыть его весь!

– Не волнуйся, сейчас еще Костя Песковский подойдет. У нас целая ночь впереди.

– Там же опечатано!

– Ты видела, как там опечатано? – усмехнулся мужчина. – Клей высох, и бумажка от полированной двери отвалилась. Я тебя уверяю, мы управимся еще до вечера.

– Шарип, а ты хоть знаешь, что искать?!

Шарип Зареев, понял Тимур. Вот кто это был. Ответа Зареева парень уже не услышал, он и девушка были уже слишком далеко. Каримов осторожно выглянул из-за угла: Марина отпирала дверь Давыдова. Через секунду она и Зареев скрылись в кабинете.

Тимур боролся с желанием кинуться в этот кабинет и сразу во всем разобраться. Почему Марина, его Марина, называет этого Зареева на «ты»?! Почему она опять предала Тимура?! Да потому что она с ними заодно! С убийцами Давыдова. И она действительно была в кладовке в момент убийства. Более, того, она сама могла заманить туда Быр-Быра!

Каримов выхватил из кармана телефон и набрал номер Савченко. Свой порыв немедленно пойти и разобраться он придушил не из трусости, а из опасения спугнуть преступников, ведь именно сейчас Зареева можно взять с поличным.

– Тихо ты, не ори, – сказал Савченко, не дослушав Тимура. – Так я и думал, что ты туда потащишься. Сиди, где сидишь, не дергайся.

– До каких пор?!

– До начала захвата.

– Вы приедете?

– Мы уже здесь, Тимур, – вздохнул оперативник.

Было уже хорошо за полночь, и Кузя без конца трезвонил на сотовый, пока Тимур не отключил аппарат. Тошно было. Боже, как же было тошно от вранья, от подлости, оттого, что тебя просто использовали в своих интересах и любимая девушка, и коллега, почти друг. Какой он, к черту, друг! Тимуру очень хотелось дождаться Колю Савченко и, если уж не дать ему в морду, то хотя бы посмотреть в его бессовестные глаза.

Ведь это Коля убедил Тимура в том, что Марина не может быть ни в чем виновна, что он должен ей поверить, защитить ее, бедняжку. И он поверил, даже с мамой познакомил, а Савченко уже тогда знал всю правду, а Тимура обманул, чтобы иметь возможность донести до преступников нужную информацию таким вот нехитрым путем.

Коля пришел. Сел напротив. Посмотрел Тимуру в глаза, жестко, холодно.

– Давай выпьем.

– Я с предателями не пью, – отрезал Каримов, не отводя взгляда.

– Я тебя не предавал.

– Да? А как назвать то, что ты сделал?

– Я просто тебе соврал. Но только для дела.

– Считаешь, это лучше предательства?

– Считаю, что лучше, – кивнул Савченко, встал и все-таки достал из шкафа бутылку водки и два стакана. Налил в оба, один поставил перед Тимуром. – Понимаешь, Тима, когда ты взбрыкнул и разругался с Мариной, мы уже продумали операцию и твое участие в ней. Вот и пришлось уговаривать тебя с нею помириться. Тебе решили ничего не рассказывать, но не потому, что ты молодой и мы тебе не доверяем, а потому что ты очень честный.

– Это плохо?

– Плохо. В нашей работе это плохо. Как ты собираешься вести оперативно-следственную работу без обмана, без хитрости, без блефа? Вот скажи, как бы мы вывели Зареева на чистую воду, если бы не спровоцировали его на обыск кабинета Давыдова? А ведь это чистой воды блеф.

– Блеф?! Так никакого шантажа и документов не было?

– Шантаж был, документов не было. Про шантаж нам рассказала жена Давыдова. Она по работе связана с департаментом высшей школы, а там давно возникли подозрения, что дело с иностранными студентами, которых планируется обучать в университете, не совсем чистое и законное. В департаменте стали собирать данные против этого проекта, Давыдов через жену это знал, вот и начал пугать Зареева. Но у самого Давыдова никаких таких документов не было, один пустой треп, но убедительный. Вот Зареев и решил его убрать, ведь он больше всего боялся, что обо всем узнает Зайцев.

– Зайцев? Так он разве ничего не знал?

– Понятия не имел. Анатолий Иванович Зайцев, на мой взгляд, – мужик нормальный, просто его окружали, мягко говоря, не самые честные люди. Он действительно горой стоит за возрождение университета, но ему, как и любому другому кандидату в ректоры, нужна поддержка, команда. Этим и воспользовался Зареев, он обеспечил Зайцеву и поддержку, и команду. И в своих интересах ограждал проректора от ненужных забот и лишней информации.

– А почему вы были так уверены, что именно сегодня, вот так сразу Зареев кинется обыскивать кабинет Давыдова? Может, его не оказалось бы в университете, или он испугался бы, или вообще догадался, что никаких бумаг там нет. Могло так случиться?

– Могло, – согласился Савченко. – Это значило бы только одно: нам не повезло. Хотя, нет. Не оказаться в университете он не мог, мы специально караулили, когда он туда приедет, и только тогда я попросил тебя позвонить Марине. Испугаться? Он не производит впечатления труса, да и способ убийства, в котором его обвиняют, не предполагает нерешительности. Конечно, он мог догадываться, что документов никаких нет, мы же не знаем, как далеко зашли требования Давыдова и что успел выяснить Зареев, но перестраховаться ему все равно бы захотелось. А мы так удачно отклеили бумажку с печатями от двери кабинета. И временную фору ему дали.

– Неужели он сам зарезал Давыдова? – все еще не верил Тимур.

– Сам. Он уже сознался. Впрочем, он даже и не скрывал. И Марину сдал безо всяких сожалений.

– Господи, зачем он ее-то в это впутал!? Неужели не мог обойтись без свидетелей?

– Без свидетелей, наверное, мог бы, а без помощников – вряд ли. Она заманила Давыдова в кладовку, потом уничтожила лишние следы, а ключ от кладовки подсунула Садовскому в стол.

– А он его нашел?

– Нашел. И подложил в кабинет Зайцева. Но снова Марина засекла с этим ключом Сомова.

– Юрия Ивановича?

– Вроде да, так его зовут. В общем, глупая чехарда с ключами. Не понимаю только, зачем это все было нужно. Садовского они и без этого смогли довести до истерики, совсем не обязательно было еще навешивать на него подозрения в убийстве Давыдова. А Марина… Она, похоже, давно влюблена в Зареева. Он ей и приказал тебя окучивать, чтобы сведения о твоем отце получать.

Савченко давно уже выпил свои полстакана, а Тимур все медлил, разглядывая водку, будто там плавала пиявка. Потом выдохнул, задержал дыхание и выпил в один большой глоток. И закашлялся.

– Понятно, пить ты не умеешь, – прокомментировал Николай.

– Научусь еще, – прохрипел Тимур. – Если все в жизни так паршиво будет, будет и повод попрактиковаться.

– Да тебе ли жаловаться? Скажи спасибо, что ты на такой стерве не женился. Вот тогда поздно было бы пить учиться.

– Спасибо.

– То-то же.

– И все-таки женщины в большинстве своем лживые, двуличные и…

– Хладнокровные. Помню, ты говорил.

– А ты считаешь, что это не так?

– А ты думаешь, почему я до сих пор не женат? – вздохнул Савченко.

Глава 57

Митю Гуцуева, Мишу Кациева до самой последней минуты держали в неведении. А в кабинете Ильдара Каримова тем временем собрались все: Маша Рокотова и Павел Иловенский, только вчера вернувшиеся из Архангельска, Вера Травникова, Кузя и Тимур, Жанна Приемыхова с документами, сорвавшаяся из лагеря Лариса Чумикова, следователь Сергей Нестеров, лечащий врач Миши Андрей Пономарев, Алла Ивановна Рокотова и академик Елабугин. И, конечно, Надежда Челнокова и Саша Кациева.

Сначала было решено позвать Мишу сюда, в этот кабинет, но Надя вдруг попросила:

– Можно, я пойду к нему в палату одна? Он не испугается?

– Ничего, – разрешил Пономарев, – он крепкий парень.

Маша Рокотова вызвалась проводить женщину до палаты. За ними на цыпочках все-таки потащился неугомонный Кузя.

Надежда остановилась перед дверью и, судорожно вздохнув, прижала руки к груди.

– Господи, помоги… – прошептала она одними губами.

Маша ободряюще сжала ее локоть и отступила в сторону. Надежда открыла дверь и вошла.

И в этот миг по всей клинике, по всему научному центру пронесся вопль, который, казалось, выдавит стекла, столько в нем было и боли, и счастья, и восторга, и муки. На всю оставшуюся жизнь впечатался этот крик в Машино сердце, а Кузя Ярочкин сполз по стенке на пол и зарыдал в голос.

– Мама-а-а! Мама!!!

То ли этим криком, то ли порывом ветра, влетевшего в открытое окно, распахнуло дверь палаты, и, едва не сбив Рокотову с ног, вырвалось оттуда нечто ледяное, серое, страшное. Кинулось жуткой птицей вдаль по коридору и с воем выскочило вверх по пожарной лестнице огромное неизбывное горе.

Уже опомнившись от наваждения, Маша долго не могла войти в палату, посреди которой стояли, сцепившись в объятиях, мать и сын, стояли и не могли оторваться друг от друга даже для того, чтобы взглянуть друг другу в глаза. Со всех сторон бежали люди, Рокотова никого не подпускала и жестами просила не шуметь и не подходить. Потом появился врач, наклонился над Кузей, но парень, продолжая всхлипывать, замахал руками и снова уткнулся лицом в колени. Пономарев вошел в палату и осторожно разнял болезненные объятия, он что-то говорил Надежде и ее сыну, но они явно не слышали его слов или не понимали, продолжая держаться за руки и теперь, не отрываясь, смотрели друг на друга. У них не было сил что-то говорить, да и не нужно это было сейчас, когда их так долго разделенные души вновь сплетались одна с другой, прорастая, проникая друг в друга.

Когда Надежда и Миша, чуть успокоившись, пришли, наконец, в кабинет Каримова, слезы полились с новой силой: на шею брату кинулась Саша, как две капли воды похожая на него. Плакали все, даже Ильдар и Павел Иловенский тайком утирали слезы. Казалось, весь кабинет наполнился концентрированным трогательным счастьем, и от этого все становились добрее, лучше, чище и чуть стыдились своих слез, и радовались им.

Антона Ильича Елабугина вызвали в отделение: в реанимации только что пришла в себя Татьяна Павловна Давыдова. Маша подумала, что это Мишкин вопль вернул ее назад к жизни.

Наконец, Вера Травникова увезла Надежду и ее детей в дом Каримова. Было решено, что они поживут там, пока оформляются все необходимые документы.

– Она решила возвращаться в Архангельск? – спросил Ильдар.

– Да, я дал распоряжение купить там хорошую трехкомнатную квартиру, – ответил Иловенский.

– Я перед Мишкой в неоплатном долгу. Хочу выделить ему небольшой пакет акций моей компании, пусть получает дивиденды.

– Отличная идея, – согласился Павел, – я тоже готов выделить процент.

– А уж мне сам Бог велел, – улыбнулась Рокотова, – я ж только благодаря Мише в живых осталась.

– Быть может, мы все остались в живых, только благодаря ему, – уклончиво заметил Ильдар. – Сейчас Антон Ильич освободится, у него для нас есть сюрприз.

– Приятный?

– Нет, Маша, на сей раз ничего хорошего.

Ждать сюрприза по распоряжению Ильдара остались Рокотова, Иловенский, Каримов, Нестеров, Тимур и Кузя. Минут через сорок к ним присоединились Елабугин и программист Алексей Навицкий.

– Что там с Давыдовой? – забеспокоился Нестеров.

– Все в порядке. Пришла в себя, самочувствие отличное, попросила поесть. Пока ничего об эксперименте не помнит, кроме того, что заснула и проснулась, считает, что прошло несколько часов. Думаю, через пару дней можно будет выписывать, если не будет шока, когда узнает, что больше недели у нас тут отсыпалась.

– Антон Ильич, давайте уже, не томите, – взмолилась Маша Рокотова, присутствие Навицкого ничего хорошего не предвещало.

– Значит, так, – начал академик. – Что мы на текущий момент имеем? Два микроэлектронных прибора самой необычайной конфигурации и внешнего вида. Назовем их Скорпион и Стрекоза.

– И стрекоза тоже?! – снова не удержалась Маша.

– Да, тоже. Стрекоза номер один. А номер два, увы, улетела, как мне сегодня сообщил уважаемый следователь, в открытое окно из кабинета проректора университета.

– Да, – кивнул Нестеров. – Улетела из кабинета Зайцева.

– Три прибора в пределах одного города, – продолжал Елабугин. – Причем два из них привезены сюда намеренно и подарены людям, за которыми им и надлежало осуществлять слежение. Третий попал сюда по чистой случайности, но о нем позже.

– Невероятное совпадение, – сказал Нестеров.

– Дело может быть вовсе не в совпадениях, а в сухой статистике. Если мы в ограниченном районе зафиксировали трех, то сколько их по стране? И зачем? Впрочем, это дело милиции и компетентных органов, я пока только по своей научной части выскажусь. Стрекозе, которая пыталась улететь из палаты мальчика, очень не повезло. Реакция у него хорошая, рука верная, табуретка тяжелая. Что ж, зато нам не пришлось вскрывать корпус. Это оказалось специализированное устройство слежения: в глазах камеры, в хвосте мощные аккумуляторные батареи, качественный микропроцессор, приемник, передатчик, инфракрасный порт, все, как положено, плюс некоторые технические новшества, которые нам, конечно, знакомы, но еще требуют дополнительного анализа. Задача Стрекозы была проста: записывать, формировать отчеты и пакетно отправлять их по спутниковой связи. Кроме того, при нажатии на определенную точку в районе хвоста, выстреливает микрокапсула, замечательная, кстати, штука, позволяет считать запись вообще без аппаратуры. Капсула прокалывает кожу принимающего ее человека, в крови растворяется, и наноноситель отправляется прямо в мозг, человек видит что-то вроде сна наяву. Мы с Алексеем попробовали. Кое-что расшифровали, потом сверились с Ильдаром Камильевичем. Он, вопреки ожиданиям заинтересованных в информации лиц, держал Стрекозу не в рабочем кабинете, а у себя дома. Знаете, Ильдар Камильевич… Ну, знаете, у меня до сих пор горят уши. И, как вижу, не только у меня. Маша, вы тоже получили «укол зонтиком»?

Рокотова сидела, зажмурившись и закрыв лицо руками, у нее горели не только уши, но и щеки.

– Но наша прекрасная Стрекоза – это так, детская игрушка по сравнению со Скорпионом. Думаю, мне на весь остаток жизни хватит в нем сюрпризов и предмета для изучения. С ним поработал не только человек, но и природа: в растрескавшийся корпус попала вода, контакты перемкнуло самым причудливым образом, и как он там работал, одному Богу известно. Скорпион провел на недострое университета больше двух лет совершенно автономно. Он оснащен системой солнечных батарей и вдобавок ядерным реактором с водяным охлаждением. Но мне кажется, что он обладал чем-то большим, чем реактор и программа, чем-то очень близким к разуму живого существа. Ну не могла машина, пусть даже самая совершенная, выжить так долго в суровых условиях, не прекращая выполнения своей миссии. Скорпион тоже выстреливает микрокапсулы, но не с носителями информации, а с нанороботами, которые вызывают у живых существ неконтролируемое желание убить себе подобного. Это огромная удача, что пробы мы провели на мышах, капсула высвобождается с большой скоростью в ответ на гормон агрессии норадреналин, который выделяют наиболее смелые особи. Я не стану показывать вам, как несчастные мышки пожирали друг друга. Я покажу вам нечто гораздо более страшное. Сам я не волен решать, что со всей этой информацией делать, это прерогатива следователя, поэтому прошу всех вас заранее обещать, что вы будете хранить тайну, если будет решено не наказывать виновных. Их ведь и нельзя назвать по-настоящему виновными.

– Может быть, вы сначала покажете все только мне, – предложил Нестеров.

– Нет, я настаиваю, чтобы все присутствующие видели отчеты, изъятые у Скорпиона. Мы, конечно, можем отпустить Алексея Навицкого, но он все уже видел, потому что сам и расшифровал. Все готовы?

Елабугин кивнул Навицкому, тот подключил ноутбук к плазменной панели.

Глава 58

Немного мешала сухая трава. Камеру потряхивало, но изображение было очень четким и ярким. Звука не было совсем. По траве, полусогнувшись и рассматривая что-то под ногами, шла пожилая женщина. Повернулась, посмотрела почти точно в кадр. В руках у нее была банка, на донышке чуть-чуть черных ягод.

– Галина Петровна, бухгалтерша, – прошептал Нестеров.

Женщина удалялась и вскоре скрылась за углом ближайшего корпуса. Потом точка съемки поднялась над землей, но поле обзора было ограничено бетонными стенами, будто камера снимала через узкую щель. В кадре появился невысокий мужчина, не старый, лет сорока, точнее не скажешь, видно его пока было только со спины. Он двигался странно, крадучись, как зверь, выслеживающий, вынюхивающий жертву. Было заметно, что идет он за женщиной почти след в след. Приблизившись к зданию, за которым она скрылась, мужчина наклонился, что-то подобрал с земли и тоже завернул за угол. Около минуты картинка оставалась неподвижной. Маша Рокотова чувствовала, как к горлу подступает тошнота, а по спине ползет ледяная капелька пота. Тимур поднялся со своего места и подошел ближе к экрану. Из-за угла снова показался тот же мужчина, и бросил камень, едва не попав им в камеру.

– Это Сомов! – закричал Тимур. – Это Юрий Иванович, доцент. Он ударил ее, да? Это он убивал на недострое?!

– Погоди, Тимур, – одернул его Нестеров. – Думаю, тут еще и не такое будет.

Экран на секунду погас, потом засветился снова.

Совсем другой человек шел по асфальтированной дорожке. Камера смотрела на него снизу и сквозь траву, но и его Тимур Каримов узнал сразу.

– Это Жуков.

Мужчина остановился, наклонился совсем близко к камере, потом вдруг зажмурился и схватился ладонью за глаза. Несколько минут зрители наблюдали, как он корчился, сидя прямо на траве у дорожки, словно пытаясь справиться с мучительной головной болью. Потом Жукову явно стало легче, он поднялся, отдышался и, озираясь, двинулся в сторону от дорожки сквозь кусты. Камера через траву двигалась за ним, потом ненадолго потеряла главного героя из виду, на экране было только движущееся изображение бетонной стены.

– Скорпион, наверное, лезет на стену, – предположил Кузя.

Стало хорошо видно и мужчину, притаившегося в кустах, и участок дорожки, пока пустой. Через несколько мучительных для зрителей минут на дорожке показалась девушка, Марина Полякова. Она на секунду замедлила шаг, а потом опрометью бросилась бежать и исчезла из кадра.

– Тут довольно большой кусок без всяких изменений, – сказал Навицкий, – человек просто неподвижно стоит и ждет больше часа. Мы это место вырезали.

За кустами показалась другая девушка.

– Это Ира Корнеева, – узнал Нестеров.

Девушка остановилась и с удивлением смотрела на Жукова. Он поманил ее рукой, девушка пошла к нему. Теперь камера снимала их сверху. Жуков шел впереди, Ира следом, а Скорпион двигался по стене над их головами. Мужчина и девушка остановились около канализационного колодца. Жуков указал на него рукой и отступил, пропуская Иру вперед. Как только она наклонилась над колодцем, Жуков набросил ей на шею удавку.

Рокотова не сдержала крик, увидев лицо умирающей девушки. Павел обхватил Машу за плечи, и она, зажмурившись, прижалась к его груди.

– Может, ее лучше увести? – предложил Иловенскому Ильдар.

– Нет, нет! – затрясла головой Маша. – Я должна увидеть того, кто напал на меня!

Она заставила себя снова посмотреть на экран. По тропинке, залитой ярким солнцем, шагал уже третий герой ужасного фильма. На траве, по-прежнему мешавшей камере, блестела роса.

– О, сам Садовский! – воскликнул Ильдар Каримов. – Я что-то пропустил? А он-то кого убил?

– Никого, – ответил Навицкий.

Зрители немного оживились, зная, что трупа на сей раз не будет, смотреть сцену нападения на бомжа было гораздо легче.

– Да этот алкаш едва сам не пришиб ректора, – подскакивал на стуле Кузя.

Картинка снова сменилась, и Кузя как подскочил, так и завис над стулом.

– Это… я?

Кузя Ярочкин на экране, казалось, пытался поймать камеру, а потом отпрянул и схватился за глаз, потер, посмотрел на ладонь, задрал голову вверх, часто мигая, и двинулся дальше по тропинке. Камера следовала за ним. До ближайшего бетонного здания Кузя шел нормально, а потом прислонился к стене, запрокинул голову и начал хватать ртом воздух. Он то пытался лезть на эту стену, то падал, запинаясь ногой за ногу, то рвал на себе рубашку, то сжимал руками голову. Как и у Жукова, это непонятное состояние прекратилось у парня внезапно, он отдышался, отер пот со лба и уставился в кадр безумным звериным взглядом. Потом наклонился, нашарил на земле увесистый булыжник и уверенно пошел вдоль стены, будто только теперь точно знал, куда именно идет. Он шел, продираясь прямо сквозь кусты, огибая лишь бетонные колонны и здания, которые не мог смести на своем пути. За очередным поворотом обнаружилась длинная ржавая труба теплотрассы. На ней спиной к камере сидел Миша Кациев. На него-то и кинулся озверевший Кузя, но тут же получил удар от мгновенно среагировавшего мальчишки, выронил уже занесенный над головой камень и мешком рухнул на землю.

– Обалдеть, – выдохнул Ярочкин.

Последнее, что увидели зрители в этом отрывке, это то, как Митька методично связывает поверженного Кузю обрывками своей рубашки.

– Может, сделаем перерыв, – предложил Елабугин.

– Нет, давайте все досмотрим сейчас, – ответила Рокотова, – я второго подхода не вынесу.

– Ладно, давайте досмотрим.

Два крупных широкоплечих мужчины бесцельно слонялись между серыми корпусами. Курили, смеялись, о чем-то разговаривали. До тех пор, пока один из них не уставился недоуменным взглядом прямо в кадр. Что-то сказал, второй подошел и наклонился рядом. Первый зажмурился чуть раньше, второй через секунду.

– Похоже, дозу получили оба, – пояснил Навицкий. – Это кто?

– Это милиционеры, Постников и Ильин, – ответил Нестеров. – Они патрулировали стройку, но напали друг на друга.

– Они здесь рвут друг друга зубами, как наши мыши в клетке, кровь хлещет рекой. Я предлагаю этот эпизод не досматривать.

Никто не стал спорить с Навицким, эпизод пропустили.

– Сейчас будет последний, самого начала здесь, как и в первом эпизоде, нет. Маша, соберитесь с силами, – предупредил академик.

Рокотова тяжело вздохнула и села очень прямо, не выпуская из своих рук ладони Иловенского.

– Давайте.

По заросшей тропинке шла она сама. Выражение лица у нее было очень спокойное и задумчивое, несколько секунд она даже смотрела в кадр, но не удивленно или настороженно, а с мечтательной полуулыбкой. Теперь камера снимала ее в спину, Маша на экране шла все быстрее, стало видно, как спина ее напряглась. Она пару раз обернулась, потом остановилась, будто раздумывая, не вернуться ли, но не вернулась, сделала еще несколько шагов вперед. И тут из-за угла появился мужчина, рослый, крупный и весь какой-то черный. Лица его действительно не было видно против солнца, только силуэт. Маша попятилась, развернулась и бросилась бежать. За нею кинулся и мужчина. Камера, нисколько не отставая, двигалась следом. И только, когда преследователь настиг Рокотову и повалил на землю, присутствовавшие смогли ясно увидеть его лицо.

– Прекратите! Все, прекратите! – закричал Сергей Нестеров. – Все, это оперативная информация! Хватит публичных показов, надо разбираться…

Маша Рокотова по-прежнему сидела неподвижно и смотрела на уже погасший экран. На ее лице застыло выражение безграничного изумления.

– Меня едва не убил оперативник Николай Савченко, – бесцветным голосом произнесла она.

Уже вечером, когда все разъехались по домам, академик Антон Ильич Елабугин сидел в своем кабинете и снова рассматривал разобранные и разложенные в стеклянной кювете электронные внутренности золотого Скорпиона. Камеры этого странного существа были давно отключены, но академика не покидало чувство, что Скорпион чувствует его присутствие, продолжает жить и, может быть, самым непостижимым образом мыслить. Величайшая загадка. Огромная угроза.

Я чувствовал, что конец мой близок. Что ж, никто не вечен. Даже такое совершенство, как я. Я чудо технической мысли и гениальная шутка природы. Я наноробот. Так называли меня мои создатели. Но они, конечно, были не правы. Сам по себе я был контейнером, начиненным сверхсовременным оборудованием: видеокамерами, процессорами, датчиками, контроллерами, блоками хранения и передачи информации, системами обработки данных, но главное – капсулами-хранилищами настоящих нанороботов, крохотных созданий, видных не во всякий микроскоп, но несущих в себе особую программу и необыкновенные способности. Я всего лишь должен был обеспечивать доставку нанороботов в нужное моим изготовителям место и выброс их вблизи противника.

Производство таких, как я еще не поставлено на поток, и, как истинные произведения искусства и научного гения, каждый из нас был создан для определенных задач. Кто-то способен всего лишь производить разведку на местности, кто-то может вдобавок заражать эту местность сильнодействующими отравляющими веществами, кто-то создан для слежения в начальственных кабинетах и бесконтактного подключения к любому телефону или компьютеру, другие начинены взрывчаткой и сами несут ее в заданную точку, а какие-то распыляют в районе дислокации армии противника замечательные вещества, которые вызывают у солдат неудержимое сексуальное влечение друг к другу.

Я не лучше и не хуже других. Я был снабжен искусственным интеллектом и запрограммирован на длительные переходы, на выживание в суровых условиях ближневосточной пустыни. Мне сужена была долгая жизнь, а потому я получил не только механические и электронные составляющие, но и биологическую сущность, которая и обеспечивала меня энергией. Много ли мне надо, вода да солнечное тепло. Мой прочный корпус должен был защитить меня от любых климатических невзгод. Но он оказался слишком красив, слишком приметен. С виду я был удивительной красоты золотым скорпионом, и мой хозяин до поры до времени использовал меня просто как красивую безделушку, как дорогую статуэтку в своем доме. И кто бы мог подумать: в таком месте, где всякий входящий готов был целовать хозяину ноги, меня украли. И кто? Мальчишка! Ребенок! Увы, я не мог тогда запустить себя сам и убить наглеца, мне нужен был импульс, сигнал. Огромная сила бессмысленно дремала внутри меня.

Когда мальчишка зарыл меня в землю, я решил, что окончательно погиб. Вместо ближневосточного зноя на меня обрушилась ужасная русская зима и губительная мокрая весна. Корпус мой от мороза треснул по спине, вода попала в святая святых, в мое электронное сердце. Несколько раз она замерзала и оттаивала. Мои электронные нервы пробивали неконтролируемые разряды. Центральный процессор впаялся в живые ткани, а регенерирующая система переключилась на производство пораженных разрядами электричества нейронов. И тогда во мне зародилось сознание! Я обрел способность мыслить, осознавать себя и действовать, как живое существо!

Почти два года жил я на стройке, созерцал, анализировал, совершенствовал себя. Вторую зиму уже провел без серьезных потрясений, избегая сырости, которая, я теперь точно знаю, будет для меня губительна. Но нынешнее лето, добравшись до пика изнуряющей жары, преподнесло мне новый сюрприз: я перегрелся на солнце, и от высокой температуры пробило до сих пор заблокированный контакт. Та программа, которая изначально составляла мою главную цель, была запущена. Я отправился на поиск разящих гормоном отваги особей, чтобы выбросить вблизи них облако нанороботов-стимуляторов. Попадая в организм чаще всего через слизистую оболочку глаз, они вызывали у человека неумолимое желание убить первого же, кто попадется на его пути. Найти достойного стать убийцей, дождаться его приближения к предполагаемой жертве, выбросить самонаводящихся нанороботов, зафиксировать на камеру и носитель информации происходящее, сформировать и сохранить отчет. Я все выполнял в точности, но эти странные люди постоянно срывали мне эксперимент.

В том, что случилось со мной, я виноват сам. Мне не хватило расторопности, ловкости, четкости движений. И уже нет никакой надежды, что меня соберут вновь, восстановят и запустят. Я больше никогда не увижу солнце. Глупо. Теперь, когда мое тело разобрано на части, я еще и становлюсь сентиментальным. Ну уж нет, лучше смерть…

Антон Ильич все еще раздумывал, передвигая пинцетом детали в кювете, а потом вдруг решился, махнул рукой и схватил с подставки стеклянную колбу. Стараясь не дышать, он откупорил сосуд, залил серной кислотой останки золотого Скорпиона и стремительно покинул кабинет. В кислоте шипела и корчилась бессмысленной последовательностью нулей и единиц живая машинная душа.

Глава 59

Через несколько дней Маша Рокотова приехала в клинику научного центра встречать маму. Пока врачи готовили выписку, а Алла Ивановна собирала вещи, Маша направилась в лабораторию к академику Елабугину.

Эти дни тоже были насыщены самыми разными событиями, приятными и не совсем. Ильдар Каримов наорал на академика за то, что он уничтожил Скорпиона, которого еще можно было исследовать, изучить и даже восстановить. Антон Ильич в свою очередь сорвался на Ильдара и заявил, что никогда больше не будет заниматься наукой, способной нести человеку смерть, а если кому-то это не нравится, то пусть этот кто-то идет сам знает куда. А он, Елабугин, немедленно увольняется. Каримов тут же сменил тон и несколько дней уговаривал академика остаться. Маша до сих пор не знала, на чем же они порешили.

Насколько она знала, никого из тех, кто нападал на людей на стройке, еще не арестовали. Сама Маша сразу же хотела забрать свое заявление из милиции, она не считала Николая Савченко виновным в нападении на нее. Но Нестеров разъяснил ей, что это общественно опасное деяние, и от ее желания или нежелания наказать преступника ровным счетом ничего не зависит. Следствие, задержание, обвинение и суд все равно будут, и только суд будет решать, признавать ли обвиняемых виновными или оправдать их по причине невменяемости в момент совершения преступления, ведь никто из них даже не помнил момента нападения. Эти временные отрезки просто выпали без следа из их сознания.

У Нестерова и кроме этого хватало проблем. Суд вынес решение об освобождении Шарипа Зареева под огромный залог, и Шарип тут же растворился, исчез так же, как недавно исчезли иранцы, пытавшиеся заключить контракт с научным центром Каримова. В тот же день пропал и еще один человек – Мирослав Тодоровский. И его, и Зареева немедленно объявили в розыск, но никаких иллюзий по поводу того, что их найдут, следователь не питал, он только радовался, что это дело все же забрали в область.

В университете перспективных технологий обязанности ректора исполнял теперь Анатолий Иванович Зайцев. Вуз все же решили перепрофилировать, работа шла под контролем вице-губернатора Сычева и заинтересованного в этом деле Ильдара Каримова. Перспективную идею Шарипа Зареева о подготовке научных кадров для себя Ильдар все же решил воплотить в жизнь.

Но Маша все-таки предложила Тимуру забрать документы и перевестись на юридический факультет Демидовского университета, сын сразу же согласился: учиться в вузе, который навевал на него мучительные воспоминания, он не хотел.

Сегодня утром Рокотова побывала в центральном офисе «Дентал-Систем» и с умилением смотрела, как на тяжелую дубовую дверь вешают новую табличку: «Финансовый директор к.э.н. Павел Андреевич Иловенский». Она до сих пор даже не знала, что Павел – кандидат экономических наук. Оказывается, он согласился работать у Ильдара в тот день, когда Маша выгнала его из своего дома по собственной дурости, и его отставка не была спонтанным решением. В коттеджном поселке по соседству с Каримовым Иловенский купил большой дом. В нем должно было хватить места всем: и Маше, и ее сыновьям, и матери Павла, и его племяннику Витьке. Переезд был намечен на конец августа, а пока Кузя командовал обустройством нового дома.

Антон Ильич Елабугин сидел за столом в своей лаборатории, подперев кулаками щеки, и задумчиво смотрел на клетку с белыми мышами. Мыши дружно грызли кукурузный початок.

Маша поздоровалась и подсела рядом. Мыши косились на нее красными глазами, но есть не переставали.

– Что вы решили? – осторожно спросила Рокотова.

– А что я мог решить, – тяжело вздохнул Елабугин. – Не хочется менять свою жизнь. Кто еще станет держать меня в таких тепличных условиях, как Ильдар Камильевич?

– Да он на вас просто молится, – заверила его Маша.

– Знаю. Вы не думайте, я не в обиде на него, за то, что он тут орал, но, понимаете, Маша, он коммерсант, а я ученый. Он обязан думать о прибыли, а я о будущем человечества. Я не мог не уничтожить эту тварь. Не мог! Мне теперь вообще кажется, что вы были правы.

– Я?

– Да, вы были правы, когда переживали из-за вашей мамы. Нет-нет, не бойтесь, с нею все в порядке. Просто технический прогресс несет в себе не только плюсы для человечества, но и минусы. Огромные минусы. Посмотрите, новые технологии еще только зарождаются, мы делаем первые шаги, но уже не можем ничем управлять.

– Но Скорпион и Стрекоза созданы не вами, для того, чтобы управлять ими, надо было их долго изучать и расшифровывать, а то, что делаете вы…

– Нейротранслятор, который создали мы, ввел Давыдову в состояние комы, – напомнил Елабугин. – Когда я говорю «мы», я имею в виду «люди». Не важно, кто именно. Стрекоза не должна была направо и налево отстреливать капсулы с информацией, но ее просто-напросто уронили на пол, и кнопку спуска заело. Скорпион, наверняка, не должен был самостоятельно перемонтировать собственную электронику и заниматься поиском потенциальныхубийц и их жертв. Конечно, он изначально был создан как оружие, но оружие, управляемое человеком. Эта невозможность контролировать даже простейшие разработки ужасает меня настолько, что мне кажется, надо остановиться и не пытаться идти дальше.

– А как же медицина, биология, химия? Как же лекарства-нанороботы, обновление органов и жизнь до трехсот лет?!

– А нужна ли человеку жизнь до трехсот лет? Вот мне всего-то чуть за семьдесят, а я уже начинаю уставать от жизни. Иногда мне хочется, чтобы она меня уже отпустила, оставила. Главное ведь – не сколько лет проживет человек, а как он их проживет. Триста лет! Хорошо, если за столь длинную жизнь человек сделает больше добрых дел, а если он успеет совершить гораздо больше злых? Как мы станем решать, кто достоин жить долго, а кто нет? Долгую жизнь смогут обеспечить себе не самые достойные, а самые обеспеченные, не духовно, а материально богатые.

– Все равно прогресс не остановить, – покачала головой Маша. – Нужно, чтоб хоть двигали его такие люди, как вы: умные, честные порядочные. Тогда он пойдет в ту сторону, в какую нужно.

– Кому нужно?

– Ну… Не знаю, всем нам, нашим детям.

– Кстати, о детях, вы бы поберегли себя, Маша. Вам сейчас лишние переживания ни к чему, а у вас последнее время так много стрессов.

– Так ведь мои дети выросли, – засмеялась Рокотова.

– Но вы же опять беременны.

– Я?! Нет.

– Да.

– Да нет же!

– Так вы еще и у врача не были? Зря, сходите. Я в таких вещах никогда не ошибаюсь.

– Но как же вы определили? Откуда?..

Она совсем растерялась, все недомогания последнего времени предстали перед нею совершенно в ином свете. А ведь Елабугин может оказаться прав! Маша завертела головой в поисках какого-нибудь необыкновенного прибора, который помог академику разгадать ее тайну прежде, чем она о ней узнала.

– Это не наука, Машенька, и не техника. Это стариковский жизненный опыт. Штука посильнее золотого скорпиона. Ну-ка вытяните руки.

Рокотова протянула к нему руки ладонями вверх.

– У вас будет девочка.

Глава 60

– Я уезжаю, – прошептал Миша Кациев.

– Счастливого пути.

– Только ты не думай, я буду к тебе приезжать каждое лето.

– Спасибо тебе, Митя.

– Я не Митя, я Миша.

– Я все равно буду всегда помнить и любить тебя.

– А хочешь, я и зимой стану приезжать…

– Нет, приезжай лучше летом. Мы сможем побыть вдвоем, поговорить.

– Я Кузю попросил, чтобы он о тебе заботился. Ты береги себя. Обещай!

– Обещаю.

– Я так хотел бы, чтобы ты поехала с нами, но все говорят – нельзя.

– Нельзя, милый. Я ведь здесь живу. Это моя земля, моя родина.

– А моя родина там. Ты меня точно не забудешь до следующего лета?

– Я тебя до конца жизни не забуду. Не бойся, поезжай.

– Мне было так хорошо с тобой, ты одна меня понимала, когда мне было плохо…

– Не вспоминай, как тебе было плохо. Это никогда больше не повторится. Представь, что это была долгая-долгая зима. А теперь она кончилась. Ты перезимовал, набрался сил и теперь возвращаешься в весну, в лето, назад в жизнь.

– Назад в жизнь?

– Я от всего сердца желаю тебе счастья, мой мальчик.

Зеленые ветки склонились над Мишей Кациевым, обнимая по-матерински нежно, а листья продолжали что-то тихо шептать ему на ухо. Что-то, понятное только ему одному. Мальчик крепко обнимал шершавый ствол старой яблони, которая напутствовала его, отпуская сегодня назад в жизнь.


home | my bookshelf | | Золотой скорпион |     цвет текста   цвет фона