Book: Виктория - королева Английская



Виктория - королева Английская

Виктория Хольт

Виктория – королева Английская

Посвящается Мэри Бэррон

ОЧЕНЬ ВАЖНЫЙ ГОД

Это был очень важный год. Наполеона отправили в изгнание, его власть сломили. Матери больше не пугали своих детей, говоря им: «Вот придет Бони и унесет тебя!», потому что Бони стал бессильным изгнанником, и даже самый маленький ребенок знал это. Он стал объектом для насмешек, ненависти или жалости, в зависимости от того, как к нему относился тот или иной человек. Непобедимый Веллингтон и усатый Блюхер разгромили его при Ватерлоо, и звезда Бони навсегда закатилась.

«Бони-воин – вчерашний день, Жан-Франсуа», – издевательски распевали ребятишки.

Никогда еще Англия не казалась такой богатой и влиятельной. Гуманитарные науки процветали благодаря утонченному вкусу принца-регента; в истории страны государство редко столь щедро поощряло творческий гений. Теперь, когда слава Франции померкла, нигде в мире не нашлось бы дворца, способного сравниться с Карлтон-хаусом; а «Павильон» в Брайтоне, эта феерия в восточном духе, не имел себе равных, хотя своим замыслом он, возможно, и был обязан китайским художникам.

Внешний блеск соответствовал славе. Мир не знал второй такой мощной державы, и вместе с тем недалеко от Карл-тон-хауса, в лачугах Севен Дайалз, люди умирали от голода; бремя национального долга стало непосильным; ткачи Манчестера бунтовали против установки станков, и голодные толпы шли на Лондон, сжигая по пути сено на полях и угрожающе распевая «Марсельезу». Ни один из членов королевской семьи никогда не забывал об ужасной участи, постигшей их родственников на другом берегу Ла-Манша: зверская жестокость, убийства, падение режима и последовавший за этим хаос – это была самая кровавая революция, какую когда-либо знал мир.

В одной из своих глупых речей герцог Кларенский как-то сказал, что у народов Европы есть привычка рубить головы своим королям и королевам, и что скоро там будет много тронов без королей и много королей без голов.

Правда, Кларенс считался дурачком в семье. Возможно потому, что он не получил такого образования, как братья. Отец, стремясь сделать из него мужчину и освободить от тлетворного влияния братьев, отправил сына на флот, когда ему исполнилось тринадцать лет. И хотя с ним вместе послали наставника, герцог стал моряком, но не ученым мужем, так как сам не проявлял склонности к учебе, да и обстоятельства не способствовали ей.

Принц-регент был недоволен жизнью. Ему недоставало того, чего он так жаждал: одобрения со стороны своих подданных. Он не мог заслужить его, как бы ни стремился к этому. Они его ненавидели, преувеличивая недостатки и преуменьшая достоинства. Принц-Само-Очарование в детстве превратился в Принца Нелепого в зрелом возрасте.

В один самый ужасный январский день, когда он ехал на открытие сессии парламента, враждебно настроенная толпа окружила его экипаж и побила в нем стекла, а кто-то воспользовался смятением, чтобы выстрелить, причем пуля пролетела в нескольких сантиметрах от него.

Регент не был таким храбрым, как его отец, который спокойно относился к подобным актам оскорбления королевского достоинства. «Есть тот, кто распоряжается всем на этом свете, и я верю в него», – заметил Георг III, когда потенциальный убийца выстрелил в его карету, и затем, вытащив пулю из рукава, где она застряла, он сказал лорду Онслоу, сидевшему рядом: «Милорд, сохраните ее как память о том вежливом обхождении, с которым мы столкнулись сегодня». Принцу-регенту недоставало веры отца, и единственная роль, которую он не мог сыграть убедительно, была роль человека безразличного к смерти. Он беспокоился о своем здоровье, не был готов умереть и, будучи более просвещенным человеком, чем его отец, с большим отвращением относился к грязной, неграмотной и безрассудной толпе.

«За что они так ненавидят меня? – спрашивал он себя. – Я шел на все, чтобы возвеличить нашу страну. Я бы встал рядом с Веллингтоном, если бы мне разрешили. Но коль скоро это было невозможно, я оказал честь Веллингтону и сделал его своим другом. Я принес красоту и культуру моей стране; я даже дал им наследницу трона, хотя они никогда не будут в состоянии понять, чего мне это стоило. И все равно они ненавидят меня».

Его брат Фредерик, герцог Йоркский и главнокомандующий сухопутными войсками, не вызывал такой ненависти, как он, хотя и явился причиной одного из самых громких скандалов, от которых пострадала королевская семья, когда его любовницу, Мэри-Энн Кларк, обвинили в том, что она торговала офицерскими патентами, а письма Фредерика – пошлые, безграмотные и в высшей степени откровенные – зачитали в суде. Пришлось уволить Фредерика из армии, что не помешало ему занять тот же пост, когда его брат стал регентом. На какое-то время Фредерик попал под огонь сатириков и карикатуристов, однако постепенно ему удалось вернуть снисходительное расположение граждан.

«Ну почему мне не удается сделать то же самое?» – удивлялся регент. Он был умней Фредерика; он был фактическим королем; он исполнил свой отвратительный долг, женившись на Каролине Брауншвейгской, которая родила ему дочь. И несмотря на все это – никакой благодарности. В своих карикатурах они изображали его в два раза толще, чем на самом деле; писали ужасные вещи о нем. Писателя Ли Ханта оштрафовали и посадили в тюрьму за клевету на него. Они называли его «толстяком». Когда он слышал это слово, его бросало в дрожь. Они преувеличивали его странности. По существу, сотнями способов доказывали, что самым непопулярным человеком в стране является ее правитель.

Часто ему вспоминался давний разговор с лордом Мальмсбери, который был его другом, хотя он так и не смог простить ему того, что тот не предупредил его о вульгарности Каролины Брауншвейгской. Ведь Мальмсбери, королевский посол, поехавший в Брауншвейг, чтобы договориться о браке, прекрасно знал о грубости Каролины, о ее нечистоплотности, о том, что она не годится ему в жены. Всякий раз, когда он думал о ней, его слегка вздернутый нос, такой очаровательный в молодости, морщился от отвращения. Всего этого не произошло бы, если бы он мог официально жениться на Марии Фитцерберт. Он был бы счастливым человеком, монархом, которого любит его народ, и разве мог бы он найти женщину, более достойную стать его королевой, чем Мария?

Но жизнь обошлась с ним жестоко.

Регент был уверен в том, что, если бы он мог избавиться от этой женщины и жениться вновь – на сей раз на своей собственной избраннице, – у него быстро появился бы наследник мужского пола. Это положило бы конец надеждам его дочери Шарлотты на престол, чему он был бы рад. Шарлотта пользовалась популярностью в народе, который, казалось, ждет не дождется, когда Георг уйдет и она станет королевой. Говорили, что англичане предпочитают королям королев. Бытовало суеверие, согласно которому при них страна процветала, как это было при Елизавете и Анне.

И теперь они ждали, чтобы Шарлотта стала королевой, бурно приветствуя ее всякий раз при встрече, а она прекрасно знала об этом и делала все, чтобы поощрять такое отношение к себе. Шарлотта появлялась среди людей, любовно держа под руку своего мужа Леопольда; пресса тепло писала о ней, и сейчас, когда она ожидала в Клэрмонте рождения ребенка, принцесса стала для народа предметом слепого обожания.

Мать регента, королева Шарлотта, утверждала, что никогда еще королевская семья не пользовалась таким расположением, и все это только благодаря ее внучке, к тому же ее тезке. Если не считать рождения детей – конечно, в умеренных количествах, – народу больше всего нравились браки в его королевской семье. В ее собственной жизни такие счастливые события случались слишком часто: ведь она дала стране пятнадцать детей. Это чересчур, в особенности если учесть, что каждого из них нужно было наделить титулом и доходом. Двое из них умерли еще до того, как им понадобились эти дорогостоящие атрибуты, но и тринадцать тоже большое число, причем семеро из них – сыновья!

Жизнь такая капризная штука. У короля с королевой было пятнадцать детей, а у регента – всего один ребенок, да и та девочка.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что все взоры были обращены на Клэрмонт, где принцесса Шарлотта, предполагаемая наследница английского престола, ожидала рождения ребенка.

Но еще до конца этого важного года принцесса Шарлотта родила мертвого сына.

Так что напрасно ожидали ребенка – будущего короля Англии. Еще страшней то, что вскоре после родов сама Шарлотта, пока лишь юная наследница престола, тоже умерла.

Казалось, Ганноверская династия прекратит свое существование, если не будут приняты срочные меры.

Страна нуждалась в наследнике. Стареющие сыновья короля, отошедшего от дел из-за помрачения рассудка, должны были жениться без промедления.

КОРОЛЕВА И РЕГЕНТ

Королева Шарлотта находилась на водах в Бате, когда до нее дошло известие о смерти внучки. Услышав это, она лишилась чувств. Служанки перенесли ее на постель, и, едва придя в себя, она стала размышлять о том, чем чревато это ужасное несчастье для семьи.

– Кто бы мог подумать, – шептала она своей дочери Елизавете, покорно сидевшей у ее постели. – Я и представить себе не могла, что случится нечто подобное. Шарлотта была так молода.

– Ее беременность затянулась, мама, – напомнила Елизавета. – Я думаю, что врачей это начинало беспокоить.

– Бедный Георг! Он, наверное, умирает от горя. Мы должны немедленно вернуться. Нам необходимо будет разработать план.

– Мама, вам надо немного отдохнуть.

Королева удивленно посмотрела на свою сорокасемилетнюю дочь. Даже при таких обстоятельствах она считает себя вправе указывать матери, что делать. Однако королева решила простить дочери ее промах. Осознав свою бестактность, Елизавета быстро добавила:

– Так советует ваш врач.

Королева закрыла глаза. «Я старая женщина, – подумала она. – У меня осталось немного времени, и что-то надо предпринять очень быстро. Их так много, но ни один не дал нам законного наследника. Они уже немолоды. Это грозит гибелью династии. Кто бы мог поверить, что при семи сыновьях не окажется ни одного законного ребенка младшего поколения!»

Георг был единственным, кто исполнил свой долг. Бедный милый Георг, такой разборчивый, такой элегантный, был вынужден жениться на этой женщине. Конечно, он мог бы получить в жены ее племянницу, Луизу Мекленбург-Стрелиц, вместо племянницы короля, Каролины Брауншвейгской, и именно в этом состояла самая большая ошибка в жизни Георга. Но королева сочувствовала ему, любила как никого на свете своего первенца, своего умного, с младенческих лет красивого Георга. Его очаровательный портрет того времени она все еще держала на своем туалетном столике. Ей надо немедленно повидаться с сыном.

Конечно же, он в отчаянии. Они с Шарлоттой всегда конфликтовали, но ведь Шарлотта – надо быть справедливым, даже если не принято говорить нелестное о человеке, который только что умер, – была трудным ребенком. Вульгарная молодая особа, не больше и не меньше. Никакого намека на королевское достоинство: всегда готовая общаться с простонародьем и не очень-то уважительно относящаяся к своим теткам, которых называла «старушками», и к бабушке, которую прозвала Бегумой. Однажды она бросила в королеву яблочный пирог – а может быть, вареную баранину? – ведь именно эти две вещи она действительно ненавидела. К тому же Шарлотта постоянно убегала к матери, создавая самые неприятные осложнения, настраивая общественное мнение против регента и вызывая симпатии к его порочной жене. Позже она отказалась выйти замуж за принца Оранского, хотя ее отец дал ей совершенно ясно понять, что таково его желание, и разорвала помолвку как… какая-нибудь девчонка из простонародья, которой позволено делать все, что ей заблагорассудится, а не принцесса и наследница престола.

Однако она стала вести себя лучше после того, как вышла замуж за Леопольда Саксен-Кобургского, которого выбрала сама; Шарлотта любила его, а она никогда ни в чем не знала меры. Они довольно скромно жили в Клэрмонте, и люди часто видели, как Шарлотта прогуливается вблизи дома, крепко держась за руку мужа. Конечно, члену королевской семьи не пристало так себя вести, хотя людям это нравилось, а семья действительно остро нуждалась в одобрении народа. Вульгарная молодая особа, Шарлотта сделала для популярности семьи больше, чем любой другой, так что за это она заслуживала благодарности. Из Клэрмонта поступали вызывающие умиление сообщения о гармонии в отношениях королевской четы, о том, как принц Леопольд пел для супруги, читал ей книги и оказывал на нее благотворное влияние, убеждая в необходимости достойного поведения. О том, как она слушала его – а ведь принцесса никогда никого не слушала – и заявляла, что она его обожает и что сила ее любви по своей грандиозности может сравниться разве что с долгом перед нацией.

Даже к регенту улучшилось отношение: на улицах его встречали молчанием, а не оскорблениями, пока вся страна ожидала рождения ребенка своей любимой принцессы.

И вот теперь… То, что произошло, просто не укладывалось в голове. Королева почувствовала себя немощной и старой, и ей хотелось спрятаться где-нибудь и забыть обо всех несчастьях своей семьи. Но не такая это была женщина. Она пережила не один кризис в своей жизни. Она вспомнила, что приехала в Англию невзрачной маленькой немецкой принцессой, не умеющей говорить по-английски, которую король не желал, так как был влюблен в другую женщину. Она очень скоро узнала, что быть королевой Англии значит постоянно рожать или готовиться к родам. Пятнадцать детей чуть больше чем за двадцать лет. Никто не может сказать, что она не исполнила свой долг. Только теперь она начинала задаваться вопросом, а не слишком ли трудная доля ей досталась? Правда, ее старший сын оправдывал все затраченные усилия… сейчас, хотя так было не всегда. Единственным большим чувством, которое она испытала за свою жизнь, было чувство к нему; надо сказать, что оно стало больше походить на ненависть в период первого приступа умопомрачения короля – по крайней мере первого публичного приступа. Тогда начался конфликт из-за регентства, а принц и Фокс противостояли ей и Питту.

К счастью, все это осталось позади; она ненавидела сына только за то, что он не отвечал ей взаимностью. Достаточно было ему проявить лишь немного привязанности, и она тут же оказалась на его стороне. Королева благодарила Бога за то, что они пришли к взаимопониманию – теперь они союзники. Она признала, что Георг всегда занимал самое важное место в ее жизни; а он, сентиментальный до крайности, переполненный любовью, если она не мешала его наслаждениям, принимал ее преданность и взамен сделал ее своим другом. Поэтому с возрастом она стала чувствовать себя спокойней. Она никогда не любила короля, своего мужа, превратившего ее со дня приезда в Англию, как она часто обиженно думала, в простую детородную машину, в корову-рекордистку, единственная задача которой состояла в том, чтобы рожать по теленку каждый год. Король был признан невменяемым; обожаемый Георг стал регентом, и они подружились.

Все казалось хотя и не настолько благополучным, как могло бы быть, если бы другие тоже исполнили свой долг, но тем не менее относительно терпимым, пока Шарлотта была жива и доказала, что она способна рожать детей.

И это воспоминание опять вернуло ее к мыслям об ужасном несчастье, обрушившемся на семью.

Она потеряла свою единственную законную внучку, а с ней и младенца, который должен был обеспечить престолонаследие.

Необходимо действовать. Разве ее могли остановить какие-то ревматические боли или повторяющиеся приступы головокружения? Она должна вернуться в Лондон и немедленно увидеться с Георгом.

* * *

Регент был в Соффолке на охоте, когда его настигло известие о том, что у Шарлотты начались схватки. Ему подобало находиться в Клэрмонте при рождении первого внука, будущего наследника престола, поэтому он немедленно отправился в путь. Но приехал он слишком поздно и уже не застал Шарлотту в живых. Как и его мать, он не мог поверить, что это могло случиться. Шарлотта так радовалась жизни. Было бы не такой большой трагедией, если бы она только потеряла ребенка, но то, что она умерла сама, просто поразило его. Он заплакал, обнял Леопольда, онемевшего от горя, и вернулся в Карлтон-хаус в карете с опущенными шторками.

Вся страна погрузилась в траур. Люди на улицах говорили о Шарлотте так, будто она святая. О ней сочинили следующие строки:

О дочь Британии!

Плач о тебе идет по всей стране.

Любимица страны скончалась. Оставалось только скорбеть о ней.

* * *

Когда прошли похороны, королева приехала в Карлтон-хаус для очень серьезного разговора с регентом.

Он встретил ее демонстрацией глубокой любви и плакал не переставая, пока говорил о Шарлотте: со времени ее смерти он не мог говорить практически ни о чем другом.



– Мой дорогой Георг, – сказала королева, – это ужасное испытание для всех нас и в особенности для тебя.

– Никто не понимает, насколько ужасное, – еле слышно выговорил регент, – даже вы.

– Я могу себе представить, – быстро ответила королева, – но жизнь страны должна продолжаться, а у нас мало времени.

Регент не слушал. Он сказал:

– Я решил поехать в Брайтон. Хочу запереться там и прошу Глочестера отпустить со мной Марию на несколько дней.

Королева кивнула. Мария, его любимая сестра, в прошлом году вышла замуж за своего кузена, герцога Глочестерского. Тогда ей было сорок, и она много лет мечтала о том, чтобы выйти за него, однако король категорически возражал против того, чтобы кто-либо из его дочерей вступал в брак. Кроме того, достаточно трудно было найти мужа, отвечавшего требованиям о королевском происхождении и протестантском вероисповедании. Мария с радостью вышла замуж за «Ломтика», как эти ужасные карикатуристы обозвали Глочестера (сравнивая его с ломтиком глочестерского сыра), и хотя Ломтик оказался очень суровым мужем, Мария предпочла иметь хоть такого, чем вообще никакого, и потому не выражала недовольства.

– Мария будет прекрасной компаньонкой, ведь тебе всегда было приятно ее общество. Мой дорогой Георг, я понимаю твое нежелание думать о чем бы то ни было, кроме своего горя, и все же есть неотложное государственное дело. Мне, наверное, уже недолго осталось жить…

Он с мольбой накрыл ее руки своей.

– Я запрещаю вам говорить такие вещи.

«Дорогой Георг! Всегда такой милый. Знать бы, насколько глубоко он переживает? – подумала королева. – Но он так очаровательно может притворяться, что истина кажется несущественной». И в самом деле, она бы предпочла притворную озабоченность Георга искренней привязанности любого другого из своих детей.

– Твои братья должны подумать о своих обязательствах, – сказала королева.

– Я с вами полностью согласен.

– И немедленно. Не должно быть никаких проволочек. Пока еще не слишком поздно, они должны жениться и родить законных детей.

– Конечно, вы правы. Это необходимо из-за нашей недавней потери.

– Если мы не хотим, чтобы закончилась наша династия. Все это просто невероятно. Столько сыновей и ни одного ребенка от них.

– Надо, чтобы они осознали свой долг.

– Как я сказала, без промедления.

– Когда я вернусь из Брайтона, я скажу им об этом. Когда он вернется! Это должно быть сделано сейчас.

Нельзя терять ни минуты. Но с регентом не спорят. Он так остро чувствует, что и как нужно делать. Сначала он должен оплакать дочь, которую не очень-то любил при ее жизни; должен закрыться в Брайтоне, где его будет утешать одна только Мария. Он должен сыграть свою роль безутешного отца, а затем подумает о том, чтобы напомнить своим братьям об их долге.

Королева решила, что ей необязательно ждать так долго. Она сообщит по секрету своим сыновьям о том, что у регента есть для них кое-какие предложения, и даже до наименее сообразительного из них должно дойти, о чем идет речь.

ЙОРК

Герцог Йоркский ехал в Отлендс, деревенский особняк в Уэйбридже, который принадлежал не столько ему, сколько его жене. Когда они много лет назад поняли, что их характеры несовместимы, то решили жить врозь, и герцогиня утешалась со своими животными, а герцог – со своими любовницами. Годы смягчили их отношения, и когда они решили не предъявлять друг другу никаких требований, они стали добрыми друзьями.

Герцог делал карьеру в армии, а в промежутках между службой и своими дамами наслаждался жизнью. Герцогиня была счастлива, удовлетворяя свои эксцентричные запросы в Отлендсе. В доме и саду жило множество животных. Здесь приветствовали любое из них. Обезьяны лазали по перилам лестниц и висели на шторах; она даже завела страусов и кенгуру. Здесь было кладбище для животных, где каждое из них имело отдельную могилу. На месте последнего успокоения ставился надгробный камень с высеченным именем любимого существа. Герцогиня делила жизнь между уходом за своим зверинцем и занятиями благотворительностью. Ведь она сделала благосостояние Уэйбриджа предметом своей заботы, и у бедных были все основания испытывать к ней благодарность. Она любила летом сидеть на лужайках Отлендса и шить одежду для бедных, в то время как на коленях у нее лежала кошка, у ног – собака, а обезьяна сидела на подлокотнике ее кресла. Она любила общество и людей, и животных, хотя первое не так страстно, устраивала по уик-эндам вечеринки, на которых часто присутствовал ее муж. Она терпеть не могла ложиться спать, и, казалось, ей нужно немного сна. Ночами она бродила по Отлендсу, окруженная армией защитниц-собак, готовых разорвать на куски любого, кто напал бы на нее.

Когда герцог приехал в Отлендс, он нашел свою жену очень грустной. Ведь она искренне любила Шарлотту, и принцесса провела много счастливых часов во время своих приездов в Отлендс. В этот уик-энд никаких гостей не было; Фредерика, герцогиня Йоркская, пребывала в трауре.

Но она обрадовалась мужу. «Бедный Фредерик, – думала она, – он явно сдает. Учитывая его образ жизни, в этом нет ничего удивительного». Когда-то она считала его таким красивым; она помнила, как он представлял ее своим родителям – он такой высокий, а она такая маленькая. Каким же тяжким испытанием это стало для нее, ведь она не питала никаких иллюзий относительно своей внешности, а ее новая семья была настроена так критически. Оспины испортили ей кожу, а зубы у нее были коричневыми и неровными; однако она обладала приятными светлыми волосами и голубыми глазами. Ее одежда выглядела чересчур вычурно, а волосы были взбиты слишком высоко и унизаны бриллиантами. Наиболее яркими воспоминаниями от той встречи остались холодные глаза ее свекрови, королевы Шарлотты, а также оборки из серебряной фольги на рукавах платья, вызывавшие неприятный зуд.

С тех пор прошло много лет. Тогда во Франции бушевала революция. Их едва не убили, когда они проезжали через эту страну и толпа узнала в них роялистов. Их спасло только спокойное мужество герцога. Как же она тогда восхищалась им! В такие моменты герцог действовал лучше всего – настоящий солдат, пренебрегающий опасностью. Но, как ни странно, повседневная домашняя жизнь оказалась для него трудней, чем противостояние толпе революционеров, и она быстро осознала, насколько неудачен их брак.

Они ссорились, ей не удалось произвести на свет желанного наследника, затем разошлись, каждый из них зажил своей жизнью, и постепенно к ним пришла дружба.

Эта дружба укрепилась в период скандала, вызванного Мэри-Энн Кларк. Тогда герцогиня покинула Отлендс, чтобы встать рядом с мужем, а когда ему предъявили серьезные обвинения и уволили из армии, именно она была с ним, успокаивая его и вызывая разочарование у сатириков: ведь зачем им верная жена?

Сейчас Фредерик заключил ее в обычные холодные, но дружеские объятия, и они вместе вошли в дом.

– Бедное дитя, – сказала Фредерика, – бедное, бедное дитя.

– Я бы ни за что не поверил, что такое возможно, – пробормотал герцог.

– Такое возможно всегда. Но она была столь молода, столь жизнерадостна. Как себя чувствует регент?

– Плохо.

– Бедный Георг. Он, наверное, винит себя.

Герцог удивился. Он всегда равнялся на своего брата и сейчас не мог не верить в то, что регент был предан своей дочери, а она ему. Фредерика отличалась большей реалистичностью. Все знали о бурных столкновениях, происходивших между регентом и его дочерью. Смерть не изменила этого.

– По крайней мере, – продолжала герцогиня, – она вышла замуж за человека, которого любила. О, они хорошо смотрелись вместе. Она была счастлива… в конце. Пожалуй, именно так и стоит умирать… на вершине счастья. Моя дорогая Шарлотта! Мне грустно от того, что она больше не сможет так скакать по лужайкам, как она это делала. Какая прекрасная мать получилась бы из нее! Я всегда представляла, что у нее будет много-много детей, хотя и не так много, как у твоей матери…

– Не дай Бог, – вмешался герцог, вспомнив о необходимости сдерживать красноречие Фредерики, которая, если ее не остановить, может проговорить целый час. В этом состояла одна из ее особенностей, мешавшая совместной жизни. – Но, Фредерика, я приехал поговорить с тобой о моих братьях.

– Ах да, да. Теперь им придется жениться. Они это поймут. Нет необходимости говорить им об этом. Это очевидно. Наша дорогая Шарлотта ушла… Нет надежды на наследование по прямой. Это долг одного из твоих братьев. Если король умрет, а регент станет королем Георгом IV и тоже умрет, то королем станешь ты, Фредерик.

– Не дай Бог, – снова сказал герцог. Он был склонен к повторам в своей речи и слишком часто одними и теми же словами выражал свои мысли.

– Это разорвет тебе сердце, бедный Фредерик, потому что ты мог бы стать королем только в случае смерти Георга, а ты всегда его так любил. Я часто слышала, как он говорил, что ты его любимый брат. Нет, это не принесло бы тебе счастья. А я? Мне пришлось бы покинуть Отлендс и всех моих дорогих, любимых детей. Что они станут делать без меня? – Она погладила одного из своих любимцев по голове – спаниеля с томными глазами, который запрыгнул ей на колени, когда она села. – О нет, нет, этого никогда не должно случиться. Для тебя из-за Георга… для меня – из-за моих детей здесь.

Он больше не стал прерывать ее: слушать не так изнурительно, как пытаться прервать ее. Она всегда такая оживленная. В молодости это составляло часть ее очарования. Сначала никто, конечно, не мог предположить, что достоинство так быстро превратится в недостаток. Она часто смеялась – по более счастливым поводам, чем нынешний, – но и смех скоро стал действовать на нервы.

Теперь все в прошлом. Теперь он считал ее хорошей женщиной и мог относиться к ней с теплотой, коль скоро ему не приходилось жить вместе с ней. Жаль, что она не смогла родить ребенка. Если бы у них был сын, он теперь стал бы третьим по праву престолонаследия и почти наверняка занял бы трон. Но этого не случилось, и, к счастью, Фредерика уже слишком стара, чтобы иметь детей, поэтому их образу жизни ничто не угрожает.

Он прервал ее:

– Ты знаешь, что это означает. Именно об этом я и приехал поговорить с тобой. Королева намекает на то, что мои братья должны быть готовы… мои неженатые братья. – Он мрачно улыбнулся. – Все, кто сейчас не женат, должны подумать о том, чтобы обзавестись женами.

– С некоторых пор Кларенс уже пытается это сделать… и безуспешно.

– Теперь ему придется добиться успеха.

– И Кент, и Суссекс, и Кембридж. Пока что это удалось только Камберленду.

– Удалось! Королева вряд ли назовет это удачей. Она по-прежнему отказывается принимать его герцогиню.

– Бедная Фредерика, моя тезка! Как трудно разобраться, когда среди нас так много людей с одинаковыми именами! Но я не думаю, что для нее это важно… я имею в виду тот факт, что ее не принимают. Я считаю, что Камберленд и она преданы друг другу.

– Трудно представить, чтобы мой брат Эрнест был предан кому-либо. Однако говорят, что любовь творит невероятные чудеса. Я бы не удивился, если бы смерть Шарлотты заставила их вернуться в Англию.

– Я слышала, что она родила дочь.

– Мертвую. Но это не значит, что у них больше не будет детей. У Фредерики в ее бурной жизни были дети, она все еще достаточно молода, и нет оснований считать, что она не сможет подарить Эрнесту сына. А теперь, когда Шарлотты не стало… кажется, очень важно, чтобы они сделали это.

– Конечно, но сейчас никто не значит больше, чем вы, милорд герцог.

– Все мы сделали шаг к трону.

– Интересно бы посмотреть, кто дойдет до него, – сказала герцогиня. – Но меня при этом уже не будет.

– Почему ты так думаешь? Она пожала плечами.

– Мой дорогой Фредерик, мне почти пятьдесят.

– Это ерунда.

Она опять пожала плечами. Нет нужды говорить, что она считала себя очень больной. Разве ему не все равно? Нет, подумала она, не совсем. Так или иначе тема брака была намного интересней, чем тема смерти.

– Я думаю, – сказал Фредерик, – что мне следует поехать и обсудить это с братьями. Когда Георг вернется из Брайтона, их созовут и предъявят им ультиматум. Они должны готовиться.

– Они это знают.

– Кларенс знает, и это не огорчит его. Я думаю о Кенте.

– Ах, бедная мадам де Сен-Лоран! Думаешь, он оставит ее?

– Я думаю, что его убедят в том, что он обязан исполнить свой долг.

– Когда речь заходит о таких делах, регент становится очень сентиментальным.

– Это правда, но решать будет королева, и я ни минуты не сомневаюсь в том, что она не позволит чувствам помешать ей принять верное решение.

– Если такое случится, то это будет впервые в ее жизни. Фредерик кивнул. Он шел следующим за Георгом, однако мысль о мире без Георга, который был его кумиром с тех пор, когда они делили королевскую детскую в Кью, порождала тревогу. Он подумал о том, что является единственным из братьев, кого все это не коснется. Он уже женат на бесплодной женщине, так что им не может прийти в голову мысль о том, чтобы женить его на ком-то другом. Да он и не захотел бы стремиться к трону, если для этого пришлось бы лишиться лучшего друга и любимого брата.

Смерть Шарлотты влекла за собой меньшие последствия для него, чем для остальных членов семьи – даже вопреки тому, что она приближала его к трону в большей мере, чем любого другого из них.

КЛАРЕНС

Герцог Кларенский ехал в Брайтон, чтобы предложить руку и сердце даме, которую решил сделать своей женой, и на сей раз не сомневался в исходе. Ему приходилось признать, что до сих пор ему очень не везло. Никогда ни одному принцу не отказывали с таким постоянством. Он этого не мог понять. Иногда он думал, что дух Дороти Джордан издевается над ним из безвестной могилы, находящейся по другую сторону Ла-Манша.

«Чушь, – говорил он себе. – Вот кто первый пожелал бы мне счастья. Разве не так было всегда?» Она постоянно думала о нем. Даже получая деньги в театре, она писала ему и спрашивала: «Они тебе нужны? Пожалуйста, сообщи мне, прежде чем я их истрачу».

Дороти всегда понимала его, стоило ему только все объяснить ей.

«Дорогая мисс Уайкхэм, – репетировал он речь, которую произнесет перед своей будущей невестой. Он любил произносить речи, а предложение принца, занимавшего третье место среди престолонаследников, несомненно, было основанием для того, чтобы произнести речь. – Дорогая мисс Уайкхэм, мне надо сказать вам нечто чрезвычайно важное. У меня нет ни гроша за душой. Я задолжал шестьдесят тысяч фунтов. Но если вы хотите стать герцогиней, а возможно, и королевой, я с большим удовольствием могу это устроить».

Вот! Так выглядит ухаживание грубого моряка. Но ведь таковым он и был.

Ему пятьдесят два – возраст не совсем подходящий для жениха, но он все еще способен иметь детей, объяснит он ей, и она убедится в этом. Она молода, и если у них родится сын, этот мальчик наверняка станет королем Англии. Если, конечно, регент не осуществит свой замысел развестись с королевой Каролиной, не женится опять и не будет иметь собственного сына, что весьма маловероятно. Георг на три года старше его и сохранился не так хорошо. Несмотря на свои подагру и астму, он был в лучшей форме, чем Георг. На море он вел здоровую жизнь; она закалила Уильяма, и в течение двадцати лет у него был спокойный и респектабельный образ жизни в Буши-Парке с Дороти Джордан и их десятью детьми, в то время как Георг позволял себе намного больше удовольствий.

«Не такая уж у меня плохая фигура», – думал Уильям, рассматривая себя. И почему женщины отвергали его? Это оставалось для него загадкой. Не было ли это связано с Дороти?

Он нахмурился при воспоминании о ней. Ему хотелось бы забыть ее; он не мог не чувствовать стыда за то, как обошелся с ней. Хорошее было время, когда она согласилась поселиться с ним. Они жили вместе – муж и жена во всех отношениях, кроме официального, – и начали появляться дети. Ему исполнилось всего лишь двадцать пять, Дороти – примерно на год больше; это была умная, пикантная, очаровательная женщина, самая блестящая комическая актриса в стране. А как глубоко он ее любил! Он думал, что так будет вечно, и так бы это и было, если бы они не старели и Дороти не располнела, а у него не появились подагра и астма. Кроме того, между ними всегда стояла трудная проблема, как достать денег. Дороти неизменно старалась скопить, чтобы дать хорошее приданое дочерям, которых она родила до встречи с ним. Это вызывало раздражение. Ну и, конечно, пресса много писала и издевалась над ними.

Более того, ведь он сын короля, а сын короля должен выполнить свой долг перед государством, как об этом ему постоянно напоминала его мать, и одной из самых неприятных для него обязанностей было напоминать об этом долге Дороти.

Бедняжка Дороти! Как растерянно она выглядела в ту последнюю их встречу. Он видел, что она никак не могла поверить в то, что такое возможно. «Это только потому, что таков мой долг…» Его голос звучал пронзительней, чем всегда, да к тому же фальшиво.



Это было ужасно. Настоящая фальшь! Можно было бы и не бросать ее. И если бы королева пожаловалась на неисполнение долга, его брат Георг, регент, решительно поддержал бы его, когда бы он отказался покинуть Дороти.

Но он сам жаждал перемен. Это истинная правда. Он слаб, тщеславен. И не мог примириться с тем фактом, что стареет. А чем лучше всего можно было доказать, что это не так, как не женившись на молодой женщине. Если он женится, то сможет рассчитывать на то, что государство выплатит его долги и увеличит ему содержание. Так было с Георгом и Фредериком. И если бы он женился на богатой женщине, то мог бы избежать новых финансовых затруднений в будущем.

Мисс Уайкхэм, наследница поместий в Оксфордшире – достаточно красива, молода и богата. Большего же и не требуется. На сей раз он добьется успеха.

Почему же ему это не удавалось раньше? Ведь он предпринял несколько попыток с тех пор, как расстался с Дороти. Дело, возможно, в том, что он уже немолод, или потому, что у него десять детей с фамилией Фицкларенс, которых он признал своими, или же потому, что пресса столь безжалостно издевалась над ним и с радостью переносила свое презрение на женщину, за которой он ухаживал, как только становилось известно, что он остановил на ней свой выбор? Герцог убедил себя в том, что все дело именно в этом. Именно издевательства прессы заставили Кэтрин Тилни-Лонг, одну из богатейших наследниц в стране, остановить свой выбор не на нем, а на Уэллесли Поле. Он вспомнил сейчас о том унижении, которое испытал, получив ее отказ; она, мещанка, отвергла предложенные герцогом руку и сердце, в то время как Дороти, ведущая актриса, женщина высоких принципов, стала его любовницей из любви к нему.

Отказ мисс Тилни-Лонг можно было бы забыть, если бы другая наследница, мисс Мерсер Элфинстоун, тоже не отвергла его.

К тому моменту он стал превращаться в посмешище. Он больше не будет предлагать возвыситься мещанкам; в следующий раз это должна быть принцесса, и тогда мисс Тилни-Лонг и мисс Элфинстоун, вероятно, поймут, что они потеряли.

Его брата Адольфа, герцога Кембриджского, который моложе Уильяма лет на девять, послали в Ганновер в качестве вице-короля. Адольф – один из его самых любимых братьев. Его окружал ореол невинности, он был красив, обладал очаровательными манерами и заслуживал доверия.

Уильям написал ему: «Мой дорогой Адольф, я хочу попросить тебя поискать для меня подходящую невесту. Она должна быть принцессой, достаточно молодой, чтобы рожать детей, очаровательной, такой, какая в случае необходимости могла бы украсить английский трон. Ты знаешь, что она должна быть протестанткой, и ты вполне можешь встретить такую при одном из немецких дворов, питомниках, из которых мы берем наших принцесс. Где же еще их взять, если они должны быть протестантками? Семье нужна еще одна немецкая принцесса для Англии. Найди ее для меня, мой дорогой Адольф».

Как он неоднократно говорил себе, Адольф заслуживал доверия. Тот немедленно принялся за дело и нашел очаровательную Августу Вильгельмину Луизу, дочь ландграфа, герцога Фредерика Гессе-Кассельского.

Как только Адольф увидел эту даму, он тут же понял, что более совершенной женщины не встречал, а кто же больше подходит для английского трона, как не этот идеал? Адольф, не привычный к перу, сейчас взялся за него, чтобы выразить свое восхищение. Он должен описать совершенства Августы. Она пережила годы наполеоновской оккупации, что сделало ее более мудрой; с каждым днем она становилась все красивей. У нее самые прекрасные темные глаза и брови – очаровательная противоположность принцессам с волосами цвета соломы и голубыми глазами, каких полно в Германии. Жизнь заставляет ее вести себя чересчур серьезно, но это лишь усиливает ее очарование; она великолепно поет, а увидеть, как ее тонкие пальчики управляются с пяльцами, значит увидеть саму Грацию.

«Я не знаю другой женщины, которая могла бы стать лучшей королевой Англии», – писал Адольф.

Уильям читал письма брата и представлял себе, каким счастьем было бы принять такую красавицу в Англии, и все, что последовало бы за его женитьбой: правительственную субсидию, появление наследника для страны.

Адольф продолжал писать, и его письма были полны восхвалениями совершенств Августы, пока, наконец, во время чтения одного из этих писем Уильяма не осенило: конечно, ни одна из женщин не может быть такой идеальной, как это изображает Адольф. «Он сам влюбился в нее», – вскричал Уильям.

Это его развеселило. Он стал смеяться. Громче и громче. И никогда со времени смерти Дороти богохульства так часто не слетали с его языка.

Адольф, молодой сорокатрехлетний холостяк, влюбился в молодую принцессу, за которой он ухаживал от имени своего брата! А что чувствовала она? Почти наверняка она полюбила обаятельного принца, который был на девять лет моложе и открыл все ее совершенства.

Уильям походил на брата Георга своей ужасной сентиментальностью, склонностью к красивым жестам. Кроме того, он любил Адольфа. И вот теперь он сделал такой красивый жест.

«Мой дорогой Адольф, скажи мне правду. Не влюбился ли ты, случаем, в эту даму?»

Что мог ответить Адольф? Ведь невозможно находиться рядом с Августой Гессе-Кассельской и не влюбиться в нее! «Я уступаю ее тебе», – написал Уильям.

Вознаграждением для него послужила благодарность Адольфа. Когда Августа согласилась выйти за него замуж, он написал: «Считаю, что на земле нет такого счастливого человека, как я. В ее уме, сердце и характере воплотилось все, о чем я мог только мечтать».

Очаровательно! Трогательно! Уильям отнес письмо к регенту, и они вместе поплакали над самопожертвованием Уильяма и счастьем Адольфа.

Но это не помогло найти жену Уильяму.

Однако он не отказался от мысли жениться на принцессе. Уильям попытался сосватать сестру царя, герцогиню Ольденбургскую, которая, притворившись, что рассматривает его предложение, и даже посетив Англию и воспользовавшись самым щедрым гостеприимством, отвергла брак. Еще одно унижение! После нее была датская принцесса Анна.

Он должен добиться успеха. Он приобретал репутацию принца, который не может найти жену. Карикатуристы наслаждались этой ситуацией и, естественно, использовали ее до конца.

Герцог нанял поэта Саутея, чтобы тот написал стихи, которые намеревался послать датской принцессе, однако прежде, чем он успел это сделать, она отвергла его предложение.

Еще один всплеск веселья газетчиков! Бедный Кларенс! И всякий раз, когда он фигурировал в карикатурах – а это происходило удручающе часто, – на заднем плане маячила Дороти Джордан с десятью Фицкларенсами, ухватившимися за ее юбки.

Что мог предложить Уильям, герцог Кларенский? Ничего, кроме туманной возможности стать королем Англии при двух братьях, шедших перед ним. Ему перевалило за пятьдесят, и он давно не прекрасный принц, если он когда-либо вообще им был, – он отличается грубоватым языком и манерами, приобретенными на флоте, и буквально погряз в долгах. «Ничего удивительного, – писала пресса, – что когда Уильям делает предложение, женщины отвергают его». Хуже всего то, что они вспоминали Дороти. Что он бросил ее после двадцати лет жизни с ней; она умерла в бедности во Франции и ее похоронили в безвестной могиле. Не очень-то лестная характеристика для Уильяма-мужа, ведь он фактически был мужем Дороти Джордан.

О ней ходило множество пугающих слухов. Ее старшая дочь от Ричарда Дейли, бывшая для Дороти и Уильяма источником неприятностей на протяжении всей жизни, заявила, что видела свою мать на Стрэнде и будто она так растерялась, что позволила ей уйти. Когда же она решилась последовать за ней, Дороти исчезла.

Театральный критик Джеймс Боуден, когда-то близкий друг Дороти, сообщил, что видел ее в книжном магазине на Пикадилли. Он не сомневался в том, что это была Дороти благодаря ее странной манере обращаться с очками, которыми пользовалась из-за своей близорукости. Как и дочь Дороти, он был так поражен видом женщины, которую считал умершей, что сразу не заговорил с ней. Тем временем видение опустило густую вуаль и поспешно удалилось.

Это породило два слуха. Первый: Дороти Джордан не умерла, а вернулась в Лондон, откуда прежде бежала, чтобы спастись от долговой тюрьмы; второй: Дороти Джордан не в силах покоиться в своей могиле и вынуждена вернуться, чтобы преследовать мужчину, обошедшегося с ней так дурно.

Уильям заявил, что не верит ни тому ни другому. Фанни Олсоп, дочь Дороти, всегда его ненавидела и готова придумать любую басню, способную ему навредить. Что касается Боудена, то он ошибся. Вся эта история – сплошная выдумка.

Но не стало ли это одной из причин, по которым никто, казалось, не жаждет стать его женой вопреки расчетам – хотя и призрачным – на корону?

Герцог, однако, возлагал большие надежды на мисс Уайкхэм. Он вез в кармане стихотворение, написанное для датской принцессы Анны, которое после незначительных изменений вполне подходило для мисс Уайкхэм.

Он забудет о прежних провалах и сосредоточится на достижении успеха.

Уильям присоединился к Георгу в «Павильоне», где тот пребывал с их сестрой Марией. Георг обнял его с большой теплотой.

– Значит, ты приехал, Уильям, чтобы разделить со мной мое горе?

Георг всегда играл так искусно, что собеседник тотчас же начинал исполнять отведенную ему роль в разыгрываемой драме. Мария, ставшая теперь герцогиней Глочестерской, заплакала вместе с Георгом по поводу утраты его дочери, и по мере того, как они говорили о Шарлотте, Уильям переставал узнавать свою племянницу в той молодой женщине, которую смерть наделила всеми качествами, какими она не обладала – или, по крайней мере, ее отец не признавал, что она ими обладала, – при жизни.

Уильям думал о своем ухаживании. Моряк научился быть практичным. Но даже он понимал, что сейчас неподходящий момент для разговора с братом и сестрой о своих намерениях.

Однако мисс Уайкхэм жила в своем доме в Брайтоне. Она так же, как большинство богатых и следующих моде людей, имела здесь дом. И Уильям воспользовался первой же возможностью, чтобы сбежать к ней из мрачной, скорбной атмосферы «Павильона».

Она встретила его немного насмешливо, прекрасно понимая, зачем он приехал. Ему нужна невеста, и мисс Уайкхэм, которая была неглупа, знала, что из-за смерти принцессы эта нужда стала настоятельной, а этот брак, с ее точки зрения, – более желательным.

– Как хорошо, что вы заглянули ко мне.

– О, у меня есть цель.

«Ему ужасно не хватает великосветского воспитания. Быть может, это вызвано многими годами жизни в буржуазном обществе Дороти Джордан, а ей было нетрудно угодить?» – подумала мисс Уайкхэм.

– Вы увидите. Вот, прочтите это. Или вы предпочтете, чтобы я сам прочитал?

– Прочтите вы. Но, пожалуйста, сначала сядьте.

Она подвела его к дивану и села рядом с ним, в то время как он начал читать стихотворение, написанное Саутеем для датской принцессы Анны.

– Какие лестные слова. Неужели на них вас вдохновила я?

– Никто иной, как вы, моя дорогая мисс Уайкхэм. И вы должны узнать почему.

– Вы не считаете, что должны объяснить, если я что-то неправильно поняла?

– Это очень просто, – сказал он. И повторил речь, которую выучил наизусть. – Дорогая мисс Уайкхэм, у меня нет ни гроша за душой, но если вы хотите стать герцогиней или, возможно, королевой, я с большим удовольствием могу устроить это.

Она засмеялась. Девушке, не имеющей высоких титулов, несомненно, хотелось бы стать герцогиней. Еще больше ей хотелось бы стать королевой. Волнующая перспектива.

– Я полагаю, что так может ухаживать за девушкой только грубый моряк, – сказала она.

– Пусть так, если вам нравится, но я говорю совершенно серьезно. Ну, каков же будет ответ?

– Пожалуйста, устройте, – сказала она.

Они расхохотались. Он поцеловал ее. Мисс Уайкхэм молода, не красавица, но богата, и, по крайней мере, он нашел женщину, готовую принять его.

КЕНТ

Невозможно было бы найти более дружную семейную пару, чем герцог Кентский и мадам де Сен-Лоран.

Говорили, что Закон о браках в королевской семье поощрял прелюбодеяние и внебрачные связи. Закон, запрещавший сыновьям и дочерям короля вступать в брак без его согласия до двадцати пяти лет, а позже – без согласия парламента, ставил их перед выбором: принцы и принцессы должны были либо вступать в брак с выбранным для них партнером, либо не вступать в брак вообще; а если им не предлагали никаких партнеров, они были вынуждены жить либо в безбрачии, либо в грехе.

Чего же можно ожидать от мужчин, да еще от чувственных Ганноверов?

Если они были молоды и настроены романтично, то женились тайно и вступали в морганатические браки, как это сделал принц Уэльский, женившись на миссис Фитцерберт, или открыто, как герцог Суссекский, женившийся на леди Августе Мюррей. Брак с Фитцерберт вызвал бесконечный конфликт, и немногие могли с уверенностью сказать, был он на самом деле заключен или нет. В этом состояла одна из причин нынешней непопулярности регента, принесшая страдания и унижения миссис Фитцерберт. Что же касается Августа, то когда тот женился на леди Августе, король и королева отказались признать этот брак, и возник спор по поводу того, являлся ли он законным, хотя и был заключен публично английским священником в Италии, а затем в храме святого Георгия на Ганновер-сквер. Вердикт, однако, гласил, что хотя герцог Суссекский, возможно, и считается женатым в глазах церкви, в глазах государства он таковым не может быть, поскольку нарушил Закон о браках в королевской семье, являющийся законом страны. Поэтому Суссекс и его Августа поселились вместе при поддержке его братьев, которые осуждали этот закон так же, как он. Затем Суссекс покинул ее, как и регент поступил с миссис Фитцерберт, однако оба считали, что если бы женщины, на которых они смотрели как на своих жен, могли разделить с ними не только частную, но и общественную их жизнь, они были бы счастливы в браке до сего дня.

Герцог Кентский, как говорят, военная косточка, трясся над своей армейской карьерой. Двадцать лет назад он встретил в Канаде и полюбил мадемуазель Альфонсину Терезу Бернардин Джули де Монгене, красивую молодую девушку, бежавшую от французской революции.

Он женился бы на ней, если бы не знал, что король никогда не даст согласия на его брак с кем бы то ни было, кроме принцессы – желательно германской и, конечно же, протестанткой, – избранной самим королем. Поэтому они просто поселились вместе и были счастливы и преданы друг другу уже более двадцати пяти лет.

Эдуард, герцог Кентский, истинный солдафон, лишенный чувства юмора, во всех отношениях отличался от своего брата принца-регента. Он очень страдал, когда его отозвали с поста губернатора Гибралтара, где применяемые им суровые методы не встретили одобрения. Эдуард ревновал герцога Йорка, командовавшего сухопутными войсками, считая, что тот равнодушно относится к службе в армии. Поговаривали, что он сыграл какую-то роль в обнародовании скандала с Мэри-Энн Кларк и надеялся – как оказалось, зря – стать главнокомандующим сухопутными силами, когда Йорк будет вынужден уйти в отставку. Но, несмотря на все его неудачи, Джули, взявшая себе имя мадам де Сен-Лоран в честь реки святого Лаврентия, на берегах которой они встретились, не покидала герцога, утешая, любовно ухаживая за ним, если он бывал болен, восстанавливая его веру в себя, если ему казалось, что его не ценят и им пренебрегают.

Когда они приехали в Англию, регент, как всегда обаятельный, принял Джули так, будто она была герцогиней Кентской. Они купили Касл-Хилл-Лодж в Илинге у Марии Фитцерберт, которая – тоже католичка, как Джули, – чувствовала к ней расположение. Они приобрели дом в Найтсбридже для Джули, а Эдуард располагал собственными апартаментами в Кенсингтонском дворце. Содержание этих помещений обходилось дорого, и вскоре Эдуард погряз в долгах, как все его братья.

Он и Джули жили в приятной домашней атмосфере. Их постоянно посещали молодые люди. Джули любила детей, не однажды бывала матерью, когда жила в Канаде. И эти дети впоследствии частенько навещали их. Это был дом, полный счастья. В нем ощущался больший домашний уют, чем у Дороти Джордан и герцога Кларенса, потому что из-за частых отлучек Дороти в театр у семьи редко появлялась возможность собираться вместе. Совсем по-иному было у Эдуарда и Джули. Они, как Джули часто говорила Марии Фитцерберт, жили друг для друга.

Обаяние Джули компенсировало угрюмый характер Эдуарда – нельзя сказать, что он был угрюмым с ней, однако в компании ее веселость служила очаровательным противоядием его серьезности. Он требовал, чтобы все делалось точно в назначенное время. Слуги всегда должны находиться на своих местах; камердинеру следовало бодрствовать всю ночь и разжигать камин, чтобы комната нагрелась к утру; другой слуга обязан внести кофе с шестым ударом часов; третий – прийти ровно через полчаса, чтобы забрать поднос. В этом он напоминал своего прадеда Георга II, который, как говорили, даже любовью занимался по часам. Часы зачаровывали Эдуарда; в его спальне было некуда деться от их боя и тиканья.

Хотя, подобно всем своим братьям, Эдуард погряз в долгах, он относился к этому не так легко, как они. Он вел точный учет, и его огорчал тот факт, что расходы у него превышали доход.

Герцог обсудил это с Джули, которую тревожили его переживания.

– Касл-Хилл, – сказал он, – Найтсбридж и мои апартаменты в Кенсингтонском дворце! Это целых три дома. Разве нам нужны три дома?

– Мне нужен только один, если ты в нем, – ответила Джули.

– И поскольку я придерживаюсь такого же мнения, – сказал он, – то почему мы должны сохранять все три дома? Почему бы нам не остановиться на одном? Знаешь, в Брюсселе жить в три раза дешевле, чем в Лондоне.

– Брюссель! – глаза Джули заблестели при этой мысли. Она оказалась бы ближе к своей семье, живущей в Париже, и сейчас, когда кончилась война, путешествовать по континенту стало безопасно.

– У меня есть идея, – сказал Эдуард. – Мы снимем там дом. Я продам Касл-Хилл и дом в Найтсбридже и откажусь от своих апартаментов во дворце. Это поможет рассчитаться с некоторыми долгами, и мы получим определенную свободу действий, чтобы начать сначала.

Джули не скрывала своей радости, но она не хотела оказывать на него давление.

– Твоя семья…

Он пожал плечами, выражая свое безразличие. После скандала с Мэри-Энн Кларк он не пользовался особой благосклонностью герцога Йоркского, а, значит, до какой-то степени и регента, поскольку Георг твердо стоял за преданность семье. И в любом случае он и Фредерик всегда держались вместе. Королева не одобряла их образ жизни, и они с Эрнестом всегда были чужаками в семье.

– Ты моя семья, Джули, – сказал он. – Твои крестные дети могли бы приезжать и навещать нас там, и ты могла бы часто видеться со своими родными.

Джули была в восторге, когда они сняли особняк в Брюсселе, и, со своей любовью к цветам, сразу же взялась разбивать парк, в то время как Эдуард вносил некоторые усовершенствования в дом, ибо почему бы им не осесть здесь, где можно жить на четверть его дохода, используя оставшееся для погашения долгов?

Получилось превосходно, и они стали вести тихую жизнь, посещая Париж, развлекая семью Джули, играя в карты и шахматы вдвоем, устраивая вечеринки в парке, которым Эдуард очень гордился.

Потом умерла принцесса Шарлотта.

Когда они получили это известие, то не могли в него поверить.

– Нет, не может быть, такая здоровая девочка! – вскричал Эдуард.

– Бедненький Леопольд! – вздыхала Джули. – Я слышала, что он так предан ей. Я постоянно думаю о нем.

Эдуард же никак не мог освободиться от страха перед тем, что это означает для них с Джули. Ему придется ехать в Англию. Рано или поздно он получит вызов от регента, и там состоится сбор семьи. Он думал о том, что предложит королева.

Эдуард тайком наблюдал за Джули. Помнит ли она, как часто они поздравляли себя с тем, что он четвертый сын короля, ибо, если бы был первым или вторым, то вынужден был бы жениться в интересах страны, как это пришлось сделать регенту и герцогу Йоркскому. И с какими катастрофическими последствиями в обоих случаях! Он постоянно думал о том, с каким состраданием Джули отнеслась к бедняжке Дороти Джордан, когда Уильям бросил ее. «Я не могу поверить, что Уильям на это способен, – сказала она. – И я не одобряю его действий».

И она должна была думать о нем и о себе: разве не в таком же положении находятся они теперь сами?

Он спрашивал себя, не оказала ли семья давления на Уильяма, и если причина в другом, то почему он вдруг бросил женщину, прожившую с ним больше двадцати лет и родившую ему десять детей?

Он успокаивал Джули:

– Ты должна выкинуть из головы мысль о том, что это может произойти с нами.

– Думаю, что я бы умерла, если бы это произошло, – ответила Джули.

Чего он никогда не мог выкинуть из головы, так это тот разговор.

И Дороти умерла. Он не верил историям о том, что ее видели на Пикадилли и Стрэнде. Также не верил в появление там ее призрака. Бедная Дороти Джордан!

Эдуард страдал бессонницей из-за мыслей о том, что его ждет впереди. Он ожидал послания. Мирное течение их брюссельской жизни было нарушено. Он знал, что когда получит вызов, у него не будет иного выхода, кроме как подчиниться.

Ночью Эдуард тихо лежал, боясь, что Джули поймет его тревогу. Ему не хотелось, чтобы она что-то заподозрила раньше времени. Сейчас было важно, чтобы они оба наслаждались каждой секундой совместной жизни.

Он чувствовал себя разбитым, когда вышел к завтраку. Как всегда, на столе его ожидали письма и газеты из Англии. Их клали туда ровно за пять минут до его появления.

Эдуард взял письма, а Джули протянула руку за газетами.

Он дал их ей и принялся за письма.

Джули молчала, и Эдуард почувствовал, что произошло нечто ужасное. Он поднял на нее глаза. Джули лежала, откинувшись в кресле, с лицом таким же белым, как скатерть. Ее глаза были закрыты.

– Джули, дорогая, что произошло?

Она открыла глаза и вцепилась в его рукав.

Газета! Конечно же, это была газета.

Он взглянул. На первой странице большими буквами был напечатан заголовок «Теперь герцоги Кларенс и Кент должны жениться. Смерть принцессы Шарлотты вынуждает ее дядей исполнить свой долг перед государством. Ходят слухи, что…»

Он бросил газету на пол. Засмеявшись, сказал: – Ну что ты, Джули. Это же все газетная болтовня. Ты же знаешь нашу прессу.

Джули открыла глаза и посмотрела на него. Она молча молила успокоить ее, и он продолжал говорить. Его губы сказали ей то, что она хотела бы услышать, но в глубине души он понимал, что говорит неправду. Он всегда помнил сказанные ею слова, которые сейчас звучали у него в мозгу как зловещий набат: «Думаю, что я бы умерла».

КАМБЕРЛЕНД

Герцогиня Фредерика, жена герцога Камберлендского, пятого сына короля Георга III, отдыхала в спальне своего особняка в Берлине, которую делила со своим мужем. После рождения мертвого сына, она привыкла вставать поздно. Ведь ее уже никак нельзя было назвать очень молодой. Она родилась тридцать девять лет назад в герцогстве своего отца Мекленбург-Стрелиц. Однако благодаря своей жизнерадостности, своей исключительной красоте и некоторому магнетизму, которыми она обладала еще с юности, она – да и все окружающие – забывали о ее возрасте. До конца своих дней она останется пленительной Фредерикой.

Герцогиня с наслаждением потянулась. Жизнь хороша. Она любит человека, за которого вышла замуж – своего третьего мужа, – и это создает не только идиллическую, но и, как ей казалось, довольно комичную ситуацию: Фредерика, пользующаяся мрачной репутацией, и Эрнест, порочный герцог Камберленд, зловещий член английской королевской семьи, подозреваемый во всех мыслимых грехах – так же, как и она сама, – встретились и образовали идеальную пару.

Всякий раз, когда она думала об этом, на нее нападал смех. То же самое происходило и с Эрнестом.

Однако в это утро Фредерика пребывала в глубокой задумчивости. Она вспоминала свою старую тетку Шарлотту, королеву Англии, которая, если рассуждать здраво, должна была бы с радостью принять племянницу в качестве своей невестки. Но что до этого старой Шарлотте. Она не одобряла репутацию племянницы и не пожелала принять ее при дворе, и, если бы это было возможно, помешала бы заключению брака.

Бедная старая Шарлотта! – засмеялась Фредерика. Ее, несомненно, можно было бы назвать одной из самых непривлекательных женщин в мире. Такие люди всегда усматривают зло в особях своего пола, обладающих прелестями, которых лишены они сами!

«О Боже, – подумала она, – как бы я хотела, чтобы Луиза оказалась рядом со мной».

Она не попросила бы у жизни больше ничего, если бы Луиза, сестра и подруга, с которой она практически не расставалась до самого конца, сейчас могла бы быть с ней. Она вспомнила, как сидела у постели умирающей сестры, разговаривая с ней, стараясь отвлечь ее от боли, напоминая об их первых триумфальных шагах в жизни, когда в их честь устраивались празднества, когда за ними ухаживали мужчины и когда они шокировали двор в Берлине, первыми начав там танцевать вальс.

Луиза, королева Пруссии, родила десять детей и умерла в возрасте всего тридцати четырех лет. «Они требуют от нас слишком много, – гневно подумала Фредерика. – Нас воспитывают для того, чтобы давать жизнь потомству. Всего тридцать четыре года и десять детей! Прекрасная Луиза, рожденная только для размножения и для того, чтобы умереть от этого!»

Неудивительно, что Фредерику охватывал гнев.

Но как чудесно они жили в доме бабушки, ландграфини Гессе-Дармштадтской, пока все это не началось. Они отправились туда, так как их мачеха умерла при рождении маленького Чарлза. Их родная мать погибла двумя годами раньше, тоже при родах ребенка, умершего вместе с ней.

Шарлотта, их самая старшая сестра, вышла замуж за герцога Хильдбургхаузена и потому не поехала к бабушке-ландграфине вместе с младшими сестрами. Поехали только Тереза, Луиза, Фредерика, Георг, который был на год младше Фредерики, а также сводный братик Чарлз.

Счастливое, беззаботное время, помогшее сформировать нынешнюю Фредерику. Ландграфиня отличалась умом. Она хотела, чтобы дети чувствовали себя счастливыми и потому предоставила им определенную свободу. В то же время она познакомила их с музыкой и искусствами и следила за тем, чтобы наделить девочек всеми добродетелями. Учитывая их необыкновенную красоту, она не хотела упускать ни одной из возможностей, открывавшихся по мере их роста. Тереза очень быстро нашла себе мужа королевской крови, и ландграфиня перенесла все свое внимание на Луизу и Фредерику.

Жизнь, насыщенная обычными повседневными волнениями, шла весело, пока этому беззаботному существованию внезапно не пришел конец. Революция нанесла Франции страшный удар, и над развалинами страны поднялся корсиканский авантюрист, возмечтавший покорить Европу. Ландграфиня была начеку, внимательно следя за поступавшими ежедневно сообщениями о его успехах и о его армиях, с каждым часом приближающихся к их дому.

Становилось небезопасно, и ландграфиня приняла решение: девочек отослали к их сестре Шарлотте.

Они были молоды и жизнерадостны, а война казалась такой далекой от прекрасного Хильдбургхаузена, расположенного в душистом сосновом бору. Шарлотта устраивала балы и приемы, чтобы ввести в общество своих сестер, чья красота превратилась в легенду. Говорили, что Луиза и Фредерика – две самые красивые девушки Германии, и было ясно, что они ищут себе мужей.

Как же счастливо они жили с Луизой! Куда бы ни шли, они шли вместе, говорили о себе как об одном человеке: «Луиза и я делаем это», «Фредерика и я думаем так». В то время они не сознавали, что расставание неизбежно. В качестве их верного союзника выступал брат Георг, такой же веселый и жизнерадостный, как они сами. Он обожал их, а они его. Но самих себя Луиза и Фредерика объединяли в одно целое.

Сейчас, лежа в постели в Берлине, Фредерика вспоминала отрывки разговоров. «Но, дорогая Фредди, нам придется расстаться, когда мы выйдем замуж». – «Тогда я не выйду замуж. Останусь с тобой. Буду твоей компаньонкой. Стану твоей камеристкой, твоей придворной дамой. Я лучше останусь с тобой, чем выйду замуж за короля». – «Ты всегда такая необузданная, – журила ее Луиза. – Если они решат, ты выйдешь замуж, тебе придется это сделать. Но когда я выйду замуж, то приглашу тебя жить к себе, а ты должна пригласить меня жить с тобой». – «Не хочу быть гостьей в твоем доме, Луиза. Я хочу быть членом твоей семьи».

А потом наступил тот вечер во Франкфурте, который они провели на пути домой с ландграфиней, приехавшей за ними в Хильдбургхаузен. В городе царило большое волнение, потому что там находился прусский король с двумя своими сыновьями, и две такие высокородные леди не могли не засвидетельствовать свое уважение монарху. Да к тому же его сопровождали его неженатые сыновья.

Неизбежное произошло. Или все это было заранее спланировано? Сыновьям прусского короля нужны были невесты, а принцессам Мекленбург-Стрелиц – мужья.

После этой первой встречи король сказал ландграфине, что ее внучки красивы как ангелы и что его сыновья сразу же влюбились в них. Хотя, с иронией думала Фредерика, осталось неясным, в кого влюбился кронпринц – в нее или в Луизу. Что касается его брата, принца Луи, то он был целиком поглощен своим собственным любовным романом и остался равнодушен к красивым девушкам, выставленным на обозрение.

Позже, когда они поженились, он сказал ей о состоявшемся решении, что ему придется взять одну из них и ему было абсолютно все равно какую. Такие же чувства испытывал и кронпринц, но поскольку ему надо было сделать выбор, то он остановился на Луизе, которая меньше говорила и была достаточно красива, если не считать того, что у нее слишком короткая шея, из-за чего она слегка горбилась.

Однако в целом кронпринц был равнодушен, так как ему приходилось жениться по необходимости. Но и он ей, конечно, нравился еще меньше. И если шея у Луизы была несколько коротковата, то это был ее единственный недостаток, который она легко скрывала с помощью великолепной материи.

Тем не менее сестры были вне себя от счастья, по той лишь причине, что если они выйдут замуж за братьев, то будут жить при одном дворе, и их страхи относительно расставания окажутся беспочвенными. До конца жизни они смогут говорить: «Луиза и я делаем это», «Фредерика и я думаем так».

Кто из них любил мужа? В какой-то мере это относилось к Луизе, да и то потому, что она была мягкой и сентиментальной от природы, и когда начала рожать от него детей, между ней и мужем возникла сильная привязанность. Фредерика отличалась от сестер. Она была более гордой, больше склонной к независимости и не такой робкой, как Луиза. Луи исполнил свой долг, женившись на ней; она забеременела. Считая свои обязанности выполненными, пока не наступил срок для рождения следующего ребенка, он мог вернуться к своей любовнице.

Ну и пусть. Ей было наплевать. Она могла танцевать, развлекаться, окружать себя обожателями.

«Я, – подумала она, беря зеркало со столика возле кровати, – такая женщина, чье имя всегда будет вызывать сплетни, даже сейчас».

Ну и что? Она танцевала ночи напролет, назначала любовные свидания мужчинам, жила необузданно и лихорадочно. Однако наибольшее счастье она испытывала тогда, когда оставалась наедине с Луизой, в то время как Луиза ожидала рождения очередного ребенка. В такие моменты на них нисходил покой, они слушали музыку или сами исполняли ее, говорили о детях, смеялись над прошлым.

У нее был свой красивый ребенок, Фредерик Уильям Луи, и она любила его; но она никогда не ощущала привязанности к дому. Она думала, что сейчас положение изменится. Тогда она была молодой, теперь – зрелой, тогда – беспечной, а теперь серьезной; сейчас она любит одного мужчину, в то время как в те легкомысленные дни ее унижало безразличие мужа, и она, наверное, стремилась доказать, что он единственный мужчина, считающий ее непривлекательной.

Когда она ожидала рождения дочери, Фредерики Вильгельмины Луизы, они с сестрой жили вместе спокойной жизнью, приносившей им полное удовлетворение. Однако наступил момент ее очередного воссоединения с мужем, вскоре после чего он умер. Говорили, что он болел лихорадкой, но именно тогда начали распространяться слухи. Все знали, что она не любит его; они не соблюдали верность друг другу, да к тому же он был так молод. От какой лихорадки он страдал? Что ее вызвало? Никто ничего не мог сказать наверняка.

Она стала девятнадцатилетней вдовой с двумя детьми, и ее репутация легкомысленной женщины не претерпела серьезных изменений. Она лишь приобрела несколько зловещий оттенок.

Фредерика засмеялась, подумав об этом. Ей было все равно. Она предпочла бы, чтобы ее считали порочной женщиной, нежели глупой. Луи обращался с ней ужасно – и умер. Возможно, что об этом не забудут, если кто-нибудь попытается плохо с ней обходиться.

Невозможно было рассчитывать на то, что она останется незамужней женщиной, и если для нее будет найден муж, ей, пожалуй, придется покинуть берлинский двор.

– Я этого не сделаю, – заявила она.

Однако она знала, что ее заставят это сделать.

Ее семья очень гордилась своими связями с двором Англии, что естественно, если сравнить маленькое графство Мекленбург-Стрелиц с этой великой страной. Всю свою жизнь она слышала разговоры о своей тетке, королеве Англии Шарлотте. Это стало семейной легендой – рассказ о том, как в один прекрасный день ее бабушке пришло известие о том, что король Георг III хочет взять в жены принцессу Шарлотту.

У этой же самой Шарлотты было много сыновей, один из которых, Адольф, герцог Кембриджский, на четыре года старше Фредерики, вполне подходил ей в женихи, и, конечно же, у английской королевской семьи не могло быть возражений против его женитьбы на племяннице королевы.

Адольф приехал в Берлин. Никто не мог ничего иметь против него. Он был мягким и приятным человеком. «Скучный, – сказала Фредерика. – И если я выйду за него замуж, мне придется покинуть Луизу».

Она обсудила этот вопрос с сестрой.

«Нам пришлось бы расстаться, – признала Луиза, – и в результате мы стали бы самыми несчастными людьми на свете. Но ты должна выйти замуж, Фредди, а Адольф очень добр».

«Интересно, на что похож английский двор под командованием этой старой легендарной тети Шарлотты?»

«Знаешь, а ведь там есть и король. И говорят, что принц Уэльский – самый потрясающий принц в Европе».

«Ах, принц Уэльский! Почему они предложили меня Адольфу, а не ему?»

«Адольф будет хорошо к тебе относиться».

«А как же мы с тобой?»

«Ты должна попросить его почаще привозить тебя сюда. Быть может, тебе удастся поселиться здесь. А почему бы и нет? Он мог бы жить в Ганновере. Ему могли бы дать там какую-нибудь должность».

«Это правда. Кажется, я могла бы оказаться в худшем положении, чем замужем за Адольфом».

Так она стала суженой Адольфа и почти примирилась с этим браком, когда встретила Фредерика Уильяма, принца Солмс-Браунфельского, капитана королевских телохранителей, который показался ей тогда просто неотразимым. Может, так казалось из-за того, что он был полной противоположностью Адольфа: веселый, лихой и жаждавший соблазнить ее?

«Но я обручена с герцогом Кембриджским», – запротестовала она.

«Вы считаете, что я должен позволить этому молодому человеку встать у меня на пути?» – спросил Фредерик Уильям Солмс-Браунфельс.

Фредерик Уильям, конечно же, умел убеждать, да и она, наверное, восстала против тех, кто выбирал ей мужа за нее, и против легенды о тете Шарлотте.

Ему недостаточно было сделать ее своей любовницей. Все происходило втайне. Фредерик Уильям хотел унизить герцога Кембриджского, бросить вызов английскому герцогу; он хотел, чтобы мир узнал о том, что прекрасная Фредерика настолько влюблена в своего храброго капитана, что предпочтет маленький Солмс-Браунфельс могучей Англии. А она поверила, что он пылает страстью к ней! Она тайком вышла за него замуж и тем совершила одну из самых больших ошибок в своей жизни.

Теперь с ужасом вспоминается та буря, которая разразилась, когда обнаружилось это замужество. Из-за нее произошло охлаждение в отношениях между Англией и Пруссией, ведь был брошен сын английского короля. Она вышла замуж неудачно и вела себя так, что могла лишь скомпрометировать себя и свою семью.

О последующих годах не хотелось думать, когда медленно и мучительно осознавалась глупость, которая была совершена. Ее отлучили от двора, и она потеряла Луизу, а Фредерик Уильям вскоре показал свое истинное лицо: грубиян, способный даже на физическое насилие над ней. Какие страдания это принесло ей самой и Луизе! Да к тому же началась война. Нигде не было спасения от наполеоновских войск, а вскоре она забеременела и родила дочь. Назвала ее Луизой, что принесло хоть какое-то утешение.

Нет, не хотелось думать о том времени, хотя и произошло примирение, и они с Луизой получили возможность опять быть вместе. Однако опасности войны висели над ними как дамоклов меч, и когда наступил мир, Луиза носила своего десятого ребенка, и вскоре после этого…

Не стоит вспоминать об этом. Все прошло. Теперь у нее есть Эрнест, и хотя они потеряли своего первого ребенка, будут и другие дети.

Она сидела у постели Луизы, оставаясь с сестрой до самого конца. У нее до сих пор болит сердце. «Луиза, Луиза, мы должны были быть вместе до конца наших дней. А теперь ты покидаешь меня».

Но Луиза ушла, и она осталась одна во враждебном мире, под пятой мужа, которого стала ненавидеть. Но не с ее характером сидеть и плакать над своими несчастьями. И почему бы не пойти наперекор судьбе и не начать бороться с несчастьями? Она потеряла Луизу, которую любила больше всех на свете, и осталась с мужем, которого возненавидела. Она завела одного любовника, двух. Ее репутация страдала – еще больше из-за того, что многие помнили о том, что произошло с ее первым мужем. Но ей было все равно.

И тогда она встретила Эрнеста.

Что было такого в брате того самого Адольфа, которого она так бессовестно бросила, что так сильно потянуло ее к нему? Его вряд ли можно назвать красивым – по крайней мере другие не считали его таким. Но для нее было нечто совершенно завораживающее в его несколько зловещем облике. Он потерял глаз в битве при Турне, и в результате этого его лицо приняло язвительное выражение. Вполне правдоподобно выглядели те истории, которые рассказывали о нем. Они пользовались одинаковой репутацией. Говорили, что он убил своего камердинера, который, обнаружив герцога в постели со своей женой, напал на хозяина с его собственным мечом. В ответ – так говорили – Эрнест перерезал ему горло. Убийца Эрнест или нет? Люди постоянно задавались этим вопросом.

Говорили, что нет порока, которому не предавался бы Эрнест, и, глядя на него, в это можно поверить. Он вел такую же опасную жизнь, как и она. Они немедленно атаковали друг друга. Они были одного поля ягоды и отличались от всех остальных. Каждый брал от жизни все, что хотел, и был готовы за это платить.

Ее жизнь наполнилась новым волнением, таким, какого никогда не вызывал у нее ни один мужчина. Они неизбежно должны были стать любовниками. Столь же неизбежно об этом должен был узнать принц Солмс-Браунфельский. Каким же негодованием могут пылать неверные мужья, когда они узнают о том, что их жены платят им той же монетой! Ее это позабавило; она посмеялась над ним.

«Я с тобой разведусь», – завопил он.

«Ничто не доставило бы мне большего удовольствия», – парировала она.

«Ты понимаешь, что станешь отверженной в Европе?»

«Я понимаю, что освобожусь от тебя, и это приносит мне такое наслаждение, что ни о чем другом я просто не могу думать».

В гневе он начал процедуру развода, представив доказательства ее измены. Она этого не отрицала и получила развод.

Сразу же после этого он умер… таинственно.

Сейчас она смеялась, вспоминая о поднявшейся буре. Смерть одного мужа от неизвестной лихорадки – достаточно скандальное дело, но когда то же самое произошло со вторым, то предположения неизбежно превращаются в уверенность.

«Как странно, что он умер именно сейчас, – говорили люди. – Конечно, получен развод, но было бы неловко, если бы она захотела опять вступить в брак при живом прежнем муже. Не она ли помогла ему умереть?»

«Как ты думаешь, я сделала это? – спросила Фредерика Эрнеста. – Тебя подозревали в убийстве, любовь моя. С того момента, как я встретила тебя, я хотела обладать одинаковым с тобой опытом. Знаешь, я должна во всем походить на тебя».

Он счел это забавным. Эрнест не спрашивал, причастна ли она к смерти своих мужей, а Фредерика не допытывалась, убил он своего слугу или нет. Обоим нравился ореол загадочности, окружавший другого. Оба знали, что они решительные люди и способны на убийство. И это все, что им хотелось знать.

Они обожали друг друга. Их страсть ничем нельзя было погасить.

«Я всегда хотела выйти за тебя замуж, – сказала она ему. – Я стремилась к этому». «Не больше, чем я».

Ее радость, вызванная смертью мужа, и предвкушение приближающегося брака с Эрнестом породили толки. Говорили, что есть только один человек с такой же порочной репутацией, как у герцога Камберленда – его будущая жена, Фредерика, принцесса Солмс-Браунфельская.

Вскоре после развода Фредерика родила сына, Фредерика Уильяма. Считалось, что он сын принца Солмс-Браунфельского, однако люди говорили, что с полной уверенностью об этом могла судить только сама Фредерика.

Теперь она смеялась над тем, что королева Шарлотта приглашала ее в английскую королевскую семью. Шарлотта всегда хотела, чтобы одна из ее племянниц вышла замуж за одного из ее сыновей. Вначале она не знала шокирующую историю жизни Фредерики, хотя ей и было известно, что та овдовела дважды. Но коль скоро происхождение леди приемлемо, значит, приемлема и она сама.

Совершенно естественно, что королева захотела получить подробные сведения о своей будущей невестке, и когда ее посланцы вернулись к ней с этими сведениями, перед ней предстала невероятная картина! Оказалось, что Фредерика вела легкомысленный и аморальный образ жизни до смерти – несколько загадочной – своего первого мужа. Позже она изменяла своему второму мужу, который развелся с ней за ее безнравственность и умер – тоже при загадочных обстоятельствах.

Фредерика могла себе представить, как ее тетя Шарлотта воспримет эти сообщения. Она не будет рвать и метать, это не в ее характере. Ее гнев отразится в плотно сжатых губах и холодном как у змеи взгляде. «Бедная старая Шарлотта, – почти снисходительно подумала Фредерика, – она пришла к власти слишком поздно, чтобы отказать себе в наслаждении каждым мгновением этой власти».

Хоть Фредерика и ее племянница, но она не та женщина, которую Шарлотта выбрала бы для одного из своих сыновей, и королева хотела абсолютно ясно дать понять, что не одобрит этот брак.

Эрнест рассмеялся. Его мать далеко, и ничто не может помешать ему жениться на Фредерике. У них состоялась великолепная свадьба в Стрелице. Выдавал Фредерику замуж ее отец, брат старой Шарлотты, и впервые в жизни она чувствовала себя счастливой – счастливой с Эрнестом, пользовавшимся дурной репутацией и способным, казалось, на все. Ведь он не только потерял глаз, но и получил в сражении страшные раны, шрамы от которых придавали его лицу какое-то злобное выражение. Внешность подтверждала слухи о том, что он подвержен всем возможным порокам.

«Мы достойны друг друга», – думала Фредерика.

Но какой же он интересный человек! Он обладает острым и пытливым умом. Это самый умный человек, какой когда-либо встречался ей. Она восхищалась им так, как не могла бы восхищаться больше никем. И он единственный человек, способный компенсировать ей потерю Луизы.

Она была счастлива. И теперь могла бы сказать: к черту королеву Шарлотту, к черту весь мир, пока у меня есть Эрнест.

Вскоре после женитьбы он повез ее в Англию. Он хотел быть уверенным в том, что получит пособие, предоставляемое парламентом сыновьям короля, когда они женились, и что королева не настроит регента против Фредерики. Регент вел себя очаровательно с Фредерикой, однако королева не захотела ее принять, а парламент отказался увеличить пособие Эрнеста. Приезд Фредерики породил трения в королевской семье: хотя регент принял ее, а герцогиня Йоркская развлекала ее в Отлендсе, королева отказалась встречаться с ней и запретила это делать своим дочерям-принцессам.

Им оставалось только одно, чтобы сохранить достоинство, и они с Эрнестом вернулись в Берлин, где и жили сейчас.

Эрнест вошел к ней в спальню и сел на кровать. В руке он держал письмо, и она знала, что в нем нечто чрезвычайное.

– Новости из Англии, – сказал он.

– Какие, Эрнест?

– Шарлотта…

– Сын или дочь? Эрнест покачал головой.

– Мертворожденный мальчик. Но, Фредерика, это еще не все. Сама Шарлотта…

– Умерла? Он кивнул.

– Боже мой, подумай о том, что это означает.

– Думаю.

– Если бы была жива наша дочь, она вполне могла бы стать королевой Англии. Ты знаешь, что все это значит, – сказал Эрнест.

– Это значит, что моя дорогая свекровь и тетя, королева Шарлотта, ушла с головой в составление планов.

Он кивнул.

– Понимаешь, сейчас начнут заключаться браки. Кларенс и Кент должны будут заняться делом.

– Произвести на свет потомство! – сказала со смехом Фредерика. – Но эти джентльмены спохватились поздновато, а ты идешь следующим, Эрнест. Наши сыновья или дочери…

– Да, – сказал он, сверкая глазом, как сатир.

– Ты сейчас выглядишь восхитительно порочно, – сказала она. – Я думаю, что ты честолюбив.

– А разве тебе не хотелось бы видеть своего сына королем Англии?

– Хотелось бы, и мысль о том, что, возможно, увижу, наполняет меня восторгом. Хотя бы ради того, чтобы отомстить тете Шарлотте… но дело не только в этом. Да, мне очень хотелось бы видеть нашего сына на английском троне, Эрнест. Англии принесло бы пользу… если бы он походил на тебя. Расскажи мне о тех, кто стоит на нашем пути.

– Георг никогда больше не сойдется с Каролиной.

– А что если он с ней разведется?

– Он попытается, но он забывает о своем возрасте.

– Сколько ему… пятьдесят пять? Не так уж много.

– Если человек жил так, как Георг, его не назовешь молодым. Он слишком много себе позволял, чтобы сохранить здоровье. И он женат на Каролине, которая в данный момент демонстрирует свои пороки по всей Европе. Конечно, она вполне может дать ему основания для развода, но и в этом случае такие дела требуют времени. А Георг стареет. Развод… брак!.. О, я не думаю, что Георг представляет какую-то опасность.

– А герцог Йорк?

– Женат на бесплодной женщине. Нет, он тоже отпадает.

– А Кларенс?

– Вот он действительно представляет угрозу. Они немедленно женят его, а он доказал с Дороти Джордан, что способен иметь детей.

– Если, конечно, ему не попадется бесплодная жена.

– Ну что ж, это неизбежный риск.

– А после Кларенса?

– Кент. Ему придется распрощаться с мадам де Сен-Лоран, а это ему не понравится. Но его вынудят это сделать.

– А затем Эрнест, герцог Камберленд, и его преданная супруга Фредерика.

Он наклонился и поцеловал ее.

– А как себя чувствует моя любовь сегодня утром?

– Прекрасно… и полна надежд… учитывая эту новость. Мы должны родить ребенка, Эрнест. Я намерена игнорировать мою старую глупую тетку, отказавшуюся принять меня при своем дворе. Ей придется принять мать наследника, не так ли?

– Сомневаюсь. И пока живы Кларенс и Кент, она всегда будет надеяться на то, что они нас опередят.

Фредерика отбросила одеяло.

– Можно ли тебе вставать? – спросил он с тревогой.

– Мой дорогой Эрнест, я поправилась. Я здорова. Я готова. Мы вступаем в битву.

Она вдруг задумалась. Часто ей казалось, что Луиза возвращается, чтобы побранить ее. Они были разными. Луиза – более мягкая, более сентиментальная и добрая. Ей почудилось, будто Луиза напоминает ей о том, что ее приподнятое настроение вызвано трагедией. Молодая женщина умерла при родах. Вместе с ней умер и ее ребенок. И это стало причиной ее радостного волнения.

Но она выбросила Луизу из головы. Жизнь – борьба. Луиза никогда не могла этого понять. Возможно, что она была бы сегодня жива, если бы смогла это понять. Но Луиза покорилась. Зная, что ее здоровье ухудшается, она продолжала рожать.

Нет, ее путь самый лучший. Есть только один человек, который ей действительно дорог – Эрнест. И если она родит ему ребенка, этот ребенок принесет ей счастье. Жизнь хороша, пришла она к выводу. Когда умерла Луиза, она считала, что жизнь уже никогда не будет такой хорошей. Сейчас она замужем за любимым человеком, и у них есть шанс родить будущего короля или королеву Англии.

– Я думаю, что в сложившихся обстоятельствах, – сказал Эрнест, – нам нужно отправиться в Англию как можно скорей.

Фредерика рассмеялась. Как всегда, она была полностью согласна с Эрнестом.

ВИКТОРИЯ, ВДОВА

Королева попросила регента приехать к ней в Кью.

Она сидела в кресле, спиной к свету, чтобы сын не мог видеть ее лица. Шарлотта чувствовала себя очень плохо. Ревматизм причинял ей такую боль, что королева едва могла двигаться. С принцессами она вела себя настолько раздражительно, что те боялись заговаривать с ней. Ей самой это было неприятно, но поскольку не хотела жаловаться на свою боль, приходилось каким-то образом давать выход своим чувствам.

Она устала и была недовольна жизнью. Теперь, почувствовав вкус власти и завоевав доверие своего любимого сына, она оказалась слишком старой, чтобы наслаждаться ими.

– Моя дорогая матушка.

Он взял ее руки и поцеловал их. Как обычно, ее восхищение вызвали тонкий аромат его духов, его элегантность и обаяние.

– Мой дорогой Георг, я не могу встать. Сегодня мои руки и ноги болят слишком сильно.

– Я не позволю вам встать, моя дорогая матушка. Я сам сяду рядом с вами, и вы мне расскажете, что вас беспокоит.

Придвинув к ней свой стул, он взял ее руку и стал нежно поглаживать ее. Какие же красивые у него руки! И как изящно они двигаются! В который раз она удивилась тому, как они с Георгом III могли произвести на свет такого человека. Он так разительно отличается от них – настолько эрудированней, наделен прекрасным вкусом, любит искусство, театр, обладает такими прекрасными манерами. Она с обожанием смотрела на своего любимого регента.

– Мой дорогой, – сказала она, – сможешь ли ты говорить о нашей трагедии? Достаточно ли ты оправился, чтобы выдержать такой разговор?

Регент вынул надушенный платок и приложил его к глазам. Очаровательный жест, но, конечно, его глаза оставались сухими.

– Я должен выдержать, – ответил он, – потому что возникло неотложное дело.

– Ты такой мужественный. Я знала, что ты поймешь меня. Дорогая Шарлотта ушла от нас, и это тяжелая утрата для нашей семьи. Но поскольку Шарлотта была единственным законным ребенком, произведенным на свет тобой и твоими братьями, именно поэтому она имела такое значение для нас. Мы должны женить твоих братьев… немедленно.

– Вам не кажется, что поспешность в такое время будет выглядеть несколько неприличной?

– Возможно. Пусть наши действия выглядят неприлично, но этого требует мудрость.

– У нас не будет проблем с Уильямом.

– В том случае, если мы найдем невесту, готовую выйти за него замуж. Сначала он оскандалился со своей актрисой, а теперь делает из себя посмешище.

– Бедный Уильям. Его нельзя в этом винить.

– Ты слишком добр, Георг. Ты всегда становишься на сторону своих братьев. Я хочу поговорить с тобой об Уильяме. Думаю, что ты должен немедленно приказать прозондировать почву в некоторых местах. Эрнест женат на этой ужасной женщине, поэтому с ним мы ничего не можем поделать. Адольф вот-вот женится. Его брак можно ускорить. Август совершил глупость, официально женившись на Августе Мюррей, и потому его лучше оставить в покое. Но Уильям и Эдуард должны жениться немедленно.

– У вас есть кто-нибудь на примете?

– Мысленно я обошла всю Европу, однако дело осложняется религиозными соображениями. Есть принцесса Виктория Саксен-Кобургская.

– Сестра Леопольда?

– А разве это имеет значение? Она – вдова принца Лейнингена и доказала, что может рожать здоровых детей. У нее сын Чарлз и дочь Феодора. Я выяснила, что это жизнерадостные, привлекательные, способные и умные дети. Она подойдет для одного из братьев, а для другого есть старшая дочь герцога Саксен-Мейнингенского. Мне кажется, ее зовут Аделаида. Вот я и нашла двух принцесс для нас, Аделаиду и Викторию.

– Вы мудры, как всегда, дорогая матушка.

– Я знала, что действовать нужно быстро. Есть не много принцесс, отвечающих необходимым требованиям. Весь вопрос в том, чтобы женить Уильяма и Эдуарда без проволочек. Может быть, тебе следует вызвать их и разъяснить им их долг.

– Я считаю, что это необходимо сделать. Королева вздохнула с облегчением.

– Я знала, что ты поступишь таким образом. Эдуард может воспротивиться этому.

– Вы хотите сказать, из-за мадам де Сен-Лоран?

– Именно. Но я не думаю, что даже он откажется от возможности дать нам будущего правителя Англии.

– Возможно, что нет.

– Нужно тщательно изучить этих двух принцесс. В то время как Аделаида не замужем и уже не очень молода – я считаю, что ей двадцать пять-двадцать шесть лет, – Виктория молодая вдова и потому привыкла к некоторой свободе. Я думаю, что за Викторией придется немного поухаживать; что касается Аделаиды, то здесь процедура будет обычной – брак, устроенный нами, с одной стороны, и ее родителями – с другой. Поэтому я предлагаю Аделаиду для Уильяма, а Викторию для Эдуарда.

Регент кивнул головой. Он понял почему. Достаточно часто Уильяму не хватало обаяния, чтобы ухаживать за женщинами, и он приобрел репутацию наиболее часто отвергаемого принца своего времени. Было бы неразумно посылать его ухаживать за принцессой Викторией. Следовательно, ясно, что он должен получить Аделаиду, а Эдуард – Викторию.

– Я вижу, матушка, – сказал регент, – что вы решили все вопросы так, как это сделал бы я сам.

– Значит, мой дорогой сын, ты немедленно примешься за дело?

– Я сделаю это без промедления. Увы, все мы становимся такими старыми, что терять время никак нельзя. Но я хочу кое-что вам сказать.

Ее холодное лицо вдруг потеплело и на какое-то мгновение она стала почти красивой. Его маленькие секреты доставляли ей самое большое наслаждение в жизни.

Он склонился к ней.

– Поведение Каролины просто шокирует. Я не теряю надежды избавиться от нее. И если бы мне это удалось… кто знает, я мог бы и сам дать стране наследника. Что вы на это скажете?

– Я бы сказала, – с жаром проговорила королева, – что Бог услышал мое самое горячее желание.

Они замолчали на минуту, обдумывая это счастливое событие.

Но оба знали, что династия Ганноверов больше не может существовать, рассчитывая только на милость Божию, как бы сами они не надеялись на нее.

* * *

Герцог Кларенский приехал в Кью и попросил о встрече с королевой.

Когда он вошел к ней, Шарлотта вопросительно посмотрела на сына. Ей приходилось признать, что его никак нельзя назвать очень привлекательным. Внешне он не шел ни в какое сравнение с Георгом; никто из братьев не мог равняться, но остальные выглядели более представительно, чем Уильям. Она всегда считала ошибкой направление его на флот в столь раннем возрасте. Это никак не способствовало развитию его королевского достоинства. Сотни раз говорила королю, но он никогда не обращал внимания. Конечно, теперь его изолировали и он лишен всякого права голоса, да и вряд ли когда-нибудь получит это право.

Теперь, когда Уильяму стукнуло пятьдесят два, слишком поздно предаваться мыслям о его воспитании; по крайней мере он – принц, сын короля и, вполне вероятно, отец будущего короля. У него семейные челюсть и глаза навыкате – все наследственные недостатки, которых, как она отметила с нежностью, Георг избежал, – и она слышала, как говорили, что его голова похожа на ананас. Она понимала, о чем идет речь. Нет, бедного Уильяма никак нельзя было назвать самым привлекательным из ее сыновей, однако в результате смерти Шарлотты он стал одним из самых важных, что было вызвано матримониальными трудностями его двух старших братьев.

– Уильям, мой дорогой сын, – сказала она небрежно.

– Как вы сегодня, матушка?

– Не так хорошо, как хотелось бы. Но кто из нас чувствует себя хорошо? Воды Бата не ослабили мой ревматизм. Скорее всего это связано с потрясением от смерти Шарлотты.

– Это меня очень огорчает.

– Я думаю, что мы все очень огорчены этим ужасным несчастьем.

– Я имел в виду ваш ревматизм, матушка, – сказал Уильям.

– Спасибо. Но это мелочь в сравнении с нашей утратой. Думаю, у Георга есть для тебя важная новость.

– У меня есть очень серьезная новость для вас, матушка. И именно поэтому я хотел встретиться с вами.

– А в чем дело?

– Вы всегда говорили, что я должен жениться.

– Ты должен был сделать это много лет назад. Если бы ты это сделал, все твои дети были бы законными, парламент и народ лучше относились бы к нашей семье.

– Из моего сына Георга вышел бы прекрасный король.

– Из сына актрисы! Не говори ерунды. К тому же он незаконный сын!

Уильям вспыхнул.

– Вашему Величеству было бы нелегко найти более красивого парня и лучшего солдата.

– Я не сомневаюсь, что это замечательный молодой человек, но он твой незаконный сын, а его мать была комедианткой.

Королева холодно взглянула на сына. Тот был немного смущен упоминанием о Дороти. Нельзя сказать, чтобы Уильям хотел забыть о ней; он лишь стремился забыть о том, как с ней обошелся. Вот если бы немного подождать, пока она не умерла своей смертью, тогда ему не в чем было бы упрекнуть себя.

Но следовало сообщить матери хорошую новость, поэтому он произнес:

– Я обручился.

– Что ты сказал? – спросила королева.

– Что я решил жениться. И выбрал себе невесту.

– Так, значит, регент уже говорил с тобой?

– Я еще не сообщал ему о своем решении.

– Я не знала, что дело зашло так далеко. Значит, тебя радует такая перспектива?

– Я в восторге. Постараюсь закончить приготовления как можно быстрей.

– Я и регент очень хотим, чтобы ты это сделал.

– Не волнуйтесь. У нас будет ребенок еще до конца года. Он действительно немного невоспитан и иногда заходит слишком далеко со своими грубыми манерами моряка. Хотелось бы ей знать, какая Аделаида. Впрочем, немецких принцесс приучают к покорности.

– Приготовления много времени не займут. Я уверена, что у герцога не будет возражений. По-моему, он был бы рад, если бы такое предложение поступило раньше.

– Герцог? – спросил Уильям, ничего не понимая.

– Отец Аделаиды, герцог Саксен-Мейнингенский.

– Аделаида!

– Да, так ее зовут.

– Я ничего не понимаю, Ваше Величество. Мисс Уайкхэм зовут не Аделаида.

– А кто такая мисс Уайкхэм?

– Леди, которую я попросил выйти за меня замуж и которая приняла мое предложение.

– Уильям, ты сумасшедший? – Несмотря на волнение, она пожалела, что у нее вырвалось это слово, которое она редко допускала в свой лексикон. Она жила в постоянном страхе перед тем, что один из ее сыновей унаследует болезнь своего отца.

– Сумасшедший! Совсем нет. Я пришел к вам именно для того, чтобы сказать обо всем. Я попросил мисс Уайкхэм выйти за меня замуж, и она приняла мое предложение, и я не вижу причин, чтобы откладывать брак. Вы, Ваше Величество, можете назвать хоть одну такую причину?

– Я могу назвать несколько, но я ограничусь всего одной причиной, по которой этот брак не должен состояться вообще!

– Не… должен… состояться!

– Ты женишься на Аделаиде, дочери герцога Саксен-Мейнингенского. Сейчас мы направляем послов к герцогу. Кто эта женщина с такой нелепой фамилией?

– Если вы имеете в виду мисс Уайкхэм, то я протестую. У нее не нелепая фамилия, и она довольно богатая наследница. По-моему, это не считается препятствием.

– Нам известно, что твои долги безобразно велики, однако обладание богатством не дает права простолюдинке стать матерью будущего короля Англии.

– И тем не менее она станет ею, если у нее будет ребенок, потому что я намерен жениться на ней.

– А вот здесь ты ошибаешься.

– Я сделал предложение, и оно было принято. Я не могу отступать.

– Можешь и отступишь по той простой причине, что ты женишься на принцессе Аделаиде.

– Мне жаль, что я не согласен с Вашим Величеством, но я уже дал слово.

– Ты забыл о Законе о браках в королевской семье, по которому член королевской семьи не может жениться без согласия короля?

– До двадцатипятилетнего возраста, матушка. А я немного старше.

– А после этого без согласия парламента. Уж не думаешь ли ты, что парламент позволит, чтобы эта молодая женщина стала матерью будущих наследников престола?

– Я думаю, что парламент даст свое согласие, когда узнает, что я дал слово.

– Этого нельзя допустить. А теперь оставь меня. Ты меня очень огорчил.

Уильям поклонился.

– Мне очень жаль, но это не меняет того факта, что я намерен сдержать слово, данное мисс Уайкхэм.

Когда Уильям ушел, королева вызвала принцесс Елизавету и Софию.

– Мою табакерку, – приказала она, и Елизавета немедленно ее принесла.

Взяв понюшку и успокоившись, королева сказала:

– Я очень огорчена. И опять Уильям. Какой же дурак ваш брат! Когда я оцениваю его поведение с юношеских лет, не могу вспомнить ни одного случая, чтобы его действия были продиктованы разумом. Все время он обещал жениться то одной женщине, то другой. Мисс Фортескью, мисс Кто-то еще… Я забыла имена, а затем он, конечно, поселился с той актрисой и нарожал всех этих детей. А потом нам пришлось наблюдать за всеми его нелепыми попытками жениться. Теперь он сделал предложение некой мисс Уайкхэм, и это предложение принято.

– Она очень богатая наследница, – сказала Елизавета.

– Возможно, но она не станет женой Уильяма. Я должна сейчас же написать регенту. Думаю, что у нас будут неприятности с Уильямом. Принесите мои письменные принадлежности и вызовите курьера. Он должен немедленно отнести мою записку в Карлтон-хаус.

* * *

Регент попросил герцога Кентского прийти к нему в Карлтон-хаус. Эдуард не входил в число его любимых братьев: они такие разные. Эдуард слишком серьезен. Георг готов признать, что он хороший солдат, но так и не простил ему скандала с Мэри-Энн Кларк и испытывал тайное удовлетворение от того, что Эдварду не достался пост главнокомандующего сухопутными войсками, на который тот рассчитывал, когда Фредерика вынудили подать в отставку.

Но регент не желал ссориться с кем-либо из своих братьев. Он любил находиться с ними – по крайней мере внешне – в дружеских отношениях. Поэтому сейчас он принял Эдуарда демонстрацией любви, и когда закончились приветствия, позволил маске озабоченности опуститься на свое лицо, причем маске не совсем фальшивой. Он думал о мадам де Сен-Лоран, очаровательной женщине, которая была преданной любовницей Эдуарда на протяжении, кажется, двадцати семи лет. Регент не любил причинять боль очаровательным женщинам. Но не сомневался в том, что мадам де Сен-Лоран очень разумная женщина, такая же, какой была Дороти Джордан – еще одна из его любимиц. Ей придется понять.

– Ну что ж, Эдуард, могу поклясться, что ты знаешь, зачем я пригласил тебя.

– Это касается матримониальных планов? Регент кивнул.

– Принцесса Виктория Саксен-Кобургская… вдовствующая сестра Леопольда. Она красива, молода и, по всем отзывам, очень обаятельна.

– Я понимаю, – сказал Эдуард мрачно.

– Я могу проследить за ходом твоей мысли, Эдуард. Ты думаешь о своих… обязательствах. Бедная Джули! Но она мужественная и умная женщина. Уверен, что она поймет.

Георг, возмущенно подумал Эдуард, всегда делает так, что неприятности других людей кажутся незначительными. В то же время малейшее облачко на его собственном ясном небе становится поводом для тяжелых переживаний, разделять которые обязаны все. Эдуард спросил себя, как многократно поступал в прошлом, почему злая судьба не сделала его старшим сыном короля.

– Для нее это будет страшным ударом.

– Я знаю, Эдуард, но она уже должна была понять… Эдуард думал о Джули за завтраком. Бедная печальная Джули! Это разобьет ей сердце. Но он обязан исполнить свой долг. Избежать этого никак нельзя. Он спросил:

– Принцесса Виктория уже известила о своем согласии?

– Нет, в том-то все дело. Ты должен нанести ей визит в Вальд-Лейнингене и показать, какие преимущества она получит, став герцогиней Кентской. Дело в том, что непросто найти принцесс-протестанток, из которых могут получиться подходящие жены. К счастью, мы нашли двух таких.

– А кто вторая?

– Аделаида Саксен-Мейнингенская.

– Разве я не должен иметь права выбрать одну из двух?

– Вторая для Уильяма. Он, конечно, скажет, что должен иметь право выбора первым. Дело в том, Эдуард, что за Викторией придется ухаживать, а мы не доверяем Уильяму как ухажеру. Вот почему Аделаида предназначена для Уильяма. Мы боимся, что если он поедет ухаживать за Викторией, то его попытки закончатся провалом. Ты лучше справишься с этим делом.

Регент исподтишка наблюдал за братом. Эдуард поддавался на лесть.

– Что тебе известно о Виктории?

– Что она восхитительна – красива и умна.

– Таковы все принцессы на выданье.

– Ты стал циником, Эдуард. Я бы сказал, что Виктория столь же привлекательна, как большинство молодых женщин. Не должна она быть и глупой, ведь, как я слышал, она мать и у нее двое очаровательных детишек.

– Так, значит, у меня будет готовая семья?

– Мой дорогой Эдуард, единственная семья, о которой тебе следует беспокоиться, это будущий ребенок герцога и герцогини Кентских. Ты должен быть благодарен за то, что Виктория уже доказала свою способность рожать детей. Какое разочарование постигло бы тебя, если бы после женитьбы ты обнаружил – как это вполне может произойти с Уильямом, – что женат на бесплодной женщине.

– И мне нужно посетить эту Викторию?

– Как можно скорее.

– А что я должен сказать мадам де Сен-Лоран?

– Я бы пока ничего ей не говорил. Возможно, что принцесса Виктория отвергнет тебя. Она может остановить свое внимание на ком-то другом. Как я тебе уже сказал, это причина, по которой мы выбрали ее для тебя. Я уверен, Эдуард, что она сочтет тебя неотразимым, но если нет, то ты же не захочешь терять Джули, прежде чем не получишь Викторию?

– В твоих устах все это звучит так неромантично.

– Браки принцев всегда такие. Большую радость приносят только внебрачные связи. Нет, не беспокой Джули. Скажи ей, что ты выполняешь мое поручение в семье Леопольда. Думаю, что так будет лучше всего. А потом… если ничего не получится, то ей и незачем знать. Нет нужды волновать ее раньше времени.

– Спасибо, Георг, – сказал Эдуард. – И когда мне ехать?

– Немедленно. Не теряй времени. Нет сомнений, что спрос на такую привлекательную молодую женщину, как Виктория, будет велик. Отправляйся прямо сейчас.

Как только он ушел, появился курьер с письмом от королевы. Регент прочел его и нахмурился. Уильям создает трудности. Он предложил руку и сердце некой мисс Уайкхэм, и она приняла его предложение. Если он не получит согласия королевы, то обратится в парламент.

Регент погладил лоб.

Если бы только Шарлотта была жива! Странно, что она так много значила в момент своего рождения, потому что ее появление освобождало его от необходимости когда-либо приближаться к ее матери. А теперь ее смерть ввергла их всех в нынешнее паническое состояние. Она играла очень большую роль только в моменты своего рождения и смерти, а в промежутке, пока жила, они все могли спокойно игнорировать ее.

Уильям – дурак. Конечно же, он не может жениться на своей мисс Уайкхэм. Какое счастье, что решение не зависит от него. Регент скажет своим министрам, что необходимо довести до благополучного конца задуманный план брака между герцогом Кларенсом и Аделаидой Саксен-Мейнингенской, вопреки всем возражениям герцога Кларенса.

* * *

Джули была счастлива. Эдуард вернулся.

Она прижималась к нему, когда они входили вместе в дом, и показывала ему, какие новые усовершенствования завершены в его отсутствие.

– Эдуард, – спросила она шепотом, – все в порядке?

– Э-э… да-да. Все в порядке.

– Я думала, что ты вернешься домой и скажешь мне, что они устроили твой брак.

– Нет… нет-нет. – Это была правда. Пока что ничего не устроено.

– Видимо, они просто хотели, чтобы ты приехал из-за смерти Шарлотты.

– Именно так, – сказал он.

– Я так скучала по тебе.

– А я по тебе, дорогая.

– Мне так не хватало партии в шахматы и всего остального. Казалось бы, все это мелочи… и вместе с тем…

– Я знаю, – сказал он. – Я знаю. На самом деле Георг послал меня с поручением.

– С поручением?

– Да, в Германию.

– Понимаю. – Она не спросила с каким. Для этого она была достаточно осторожной. Поручение может быть каким угодно. Она не станет связывать его с ухаживанием за женщиной. Ему следовало бы ей сказать, но он не смог. Слова застревали у него в горле. Он, который мог лицом к лицу встретиться с самым страшным противником, был не в состоянии смотреть ей в глаза. Несмотря на всю жестокость, он должен выполнить свой долг.

– И ты уедешь надолго?

– О, я не думаю.

– Значит, ты вернешься в Брюссель?

– Сначала мне нужно будет дать отчет в Лондоне.

– Это недолго, – сказала она. – А потом ты вернешься. Эдуард больше не мог продолжать разговор. Это было слишком жестоко. Кроме того, Виктория могла отвергнуть его. Возможно, им не удастся найти для него невесту.

Он просил Георга сохранять все в тайне, с тем чтобы она ничего не узнала через прессу. Георг сделает все, что сможет. Он всегда очень галантно относился к женщинам, и ему было бы жаль заставлять Джули страдать больше, чем нужно.

Он побудет с ней пару дней, прежде чем отправится в Вальд-Лейнинген, и кто знает, может быть, ему никогда не придется рассказывать ей, насколько близок он был к тому, чтобы бросить ее.

* * *

Принцесса Виктория сидела в задумчивости. Она всегда знала, что слишком молода, чтобы оставаться незамужней до конца своих дней. Ведь ей всего тридцать один год. У нее двое очаровательных детей, здоровых, красивых; естественно, что должны быть претенденты на ее руку.

Брат Леопольд, оплакивающий сейчас принцессу Шарлотту в Клэрмонте, прислал ей письмо. Он считал, что нет ничего более подходящего, чем брак с герцогом Кентским. Он этого хотел и надеялся, что, как и в других случаях, когда она оказывала ему честь, принимая его советы, сестра прислушается к его мнению и на сей раз.

Виктория размышляла.

Есть некоторые вещи, от которых вдова должна отказаться, если вновь выйдет замуж. Свобода довольно приятная вещь, которой редко наслаждаются немецкие принцессы, и она наслаждалась ею с тех пор, как умер ее муж, принц Эмих Чарлз. Конечно, лишь у себя дома, но замок Вальд-Лейнинген это ее маленький мирок, где она была полновластной хозяйкой.

Кроме того, нужно подумать о детях, Чарлзе и Феодоре. Виктория обожала их, и они отвечали ей тем же, несмотря на строгую дисциплину, введенную ею. Она – женщина, любящая делать все по-своему, при этом всегда напоминающая себе, что делает это для блага других.

Леопольд ее любимый младший брат. Семья была счастлива, когда он женился на принцессе Шарлотте, наследнице английского престола. Юная Шарлотта страстно любила его, что не вызывало удивления, так как Леопольд был красивым и привлекательным во всех отношениях мужчиной, хотя и очень серьезным. Но, по мнению принцессы Виктории, это было положительным качеством. Принцесса Шарлотта, по-видимому, придерживалась такой же точки зрения, поскольку, судя по всем рассказам, Леопольд оказался единственным человеком, сумевшим укротить ее, – любовь совершает невозможное.

И вот теперь страшная трагедия! Смерть Шарлотты при родах и несчастье бедного дорогого Леопольда, который так нежно любил жену и считал, что ему суждено стать отцом будущего короля Англии.

И именно вследствие трагедии она стоит перед своей нынешней дилеммой. Смерть Шарлотты означает, что сыновья короля должны жениться и быстро произвести на свет наследника, а герцог Кент – один из сыновей.

Виктория услышала голоса своих детей, выглянула в окно и увидела, как Чарлз и Феодора вместе со своими конюхами въезжают верхом на лошадях во двор. Младшей Феодоре десять, и она обещает стать красавицей, а Чарлз мальчик, каким можно только гордиться. Сын дал знак конюху отойти и помог Феодоре сойти с коня. Он очень обходительный, ее юный Чарлз. Сейчас они переоденутся и появятся в ее гостиной, потому что в течение следующего часа должен приехать герцог Кентский, и она хочет, чтобы он увидел ее детей, прежде чем даст согласие выйти за него замуж.

Виктория отошла от окна и села, глядя на огонь в камине.

Ему придется взять вдову с двумя детьми, подумала она. А мне придется брать в мужья пятидесятилетнего мужчину, который не хочет жениться.

Не хочет жениться? Да, конечно, он это делает неохотно. Она просила Леопольда подробно написать о герцоге Кенте, и тот не пожалел ее чувств.

«Последние примерно двадцать пять лет герцог живет с мадам де Сен-Лоран и предан ей. Ее принимал принц Уэльский, славящийся своей снисходительностью к неблагоразумным поступкам своих братьев». (Дорогой Леопольд, который никогда не будет снисходителен к таким вещам.) «Но, конечно, это был морганатический брак, и она не принята при дворе. Недавно они переехали в Брюссель, где собирались поселиться, пока не умерла моя дражайшая Шарлотта, изменив тем самым всю нашу жизнь».

Виктория все это прекрасно представляла себе. Герцога заставляют бросить любовницу, которую он считал своей женой, и жениться на незнакомой молодой женщине, не говорящей по-английски – хотя, как она предполагала, герцог говорит по-немецки. Но ведь и его мать королева Шарлотта тоже не говорила по-английски, когда впервые приехала в Англию.

Язык – не проблема. Проблема – мадам де Сен-Лоран. Но та стара по сравнению с Викторией, а Виктория – полная и красивая – привлекает мужчин. Ей это известно наверняка. Если она отвергнет герцога Кентского, будут и другие претенденты.

«Герцог Кларенс старше герцога Кента, и в последнее время он превратил себя в посмешище, – писал Леопольд. – Сначала он бросил актрису, прожившую с ним двадцать лет и родившую ему десять детей, которые живут с ним в его доме в Буши. Затем сделал предложение нескольким женщинам, совершенно не подходящим для него и отвергшим его предложение. Поначалу я беспокоился, чтобы тебя не предложили Кларенсу, потому что его дети всегда будут для него важнее тех, которых можешь иметь ты. Но я почти уверен в том, что ты предпочтешь герцога Кента, более серьезного человека, который во всех отношениях больше подходит для того, чтобы стать отцом наследника престола».

Леопольду можно верить. Он всегда печется о благополучии семьи.

Раздался стук в дверь, и вошли дети. Феодора сделала реверанс, а Чарлз поклонился. Выражение лица Виктории смягчилось. Какие же они очаровательные! Если их сводным братом станет принц Уэльский, им будут обеспечены прекрасные партии.

– Вам понравилась прогулка, дети мои?

– Да, матушка, спасибо, – сказал Чарлз.

– Мы заехали так далеко, что могли видеть вдалеке Аморбах.

– Действительно, далеко. Я ожидаю гостя из Англии.

– От дяди Леопольда, мама? – спросил Чарлз.

– Не совсем, но он друг дяди Леопольда.

– Тогда это, должно быть, хороший человек, – сказала Феодора. – Когда он приедет?

– Думаю, что с минуты на минуту.

– Коль скоро он едет из Англии, – сказал Чарлз, – то сможет сообщить нам новости о нашем дяде.

– Я спрошу его, когда дядя Леопольд приедет нас навестить.

– Вы не должны задавать никаких вопросов, – сказала их мать, – надо ждать, пока с вами не заговорят.

– Это очень важный гость, матушка?

– Он сын английского короля.

Глаза у детей округлились от удивления.

– Даже Шарлотта дяди Леопольда была всего лишь дочерью принца Уэльского, – сказал Чарльз.

Мать положила руку ему на плечо.

– Ты слишком много говоришь, Чарлз, – сказала она строго. – И когда приедет герцог, я хочу, чтобы ты помнил, что находишься в обществе очень важного человека.

Таким образом, когда приехал Эдуард, он нашел Викторию в окружении своих детей.

* * *

«Я не могу этого сделать, – думал Эдуард, проезжая по Европе к замку Вальд-Лейнинген. – Это разобьет ей сердце. Жениться должен Кларенс. А почему бы и нет? Он старше меня. Кроме того, есть Эрнест. Вполне вероятно, что у него родится ребенок. Только то, что моя мать не приемлет его жену, не должно служить причиной, по которой его ребенок не должен унаследовать корону. Его жена королевской крови, собственная племянница моей матери. А Адольф? Он обручен. Почему я должен ломать свою жизнь, когда у меня так много братьев?

Я буду вести себя так, что она откажет мне. В любом случае она может мне отказать. Но почему молодая вдова, решившая, что она когда-нибудь должна выйти замуж, откажет герцогу Кентскому, от которого может родить будущего короля или королеву Англии?.. Но я не могу ранить Джули», – продолжат он твердить себе.

И все же… перспектива завораживала. Жизнь в Брюсселе дешевая, общественная атмосфера приятная, Джули счастлива там. Но его дом – Англия. Он не говорил Джули, как тоскует по родине. Герцог прожил много лет в Канаде, и военная карьера часто заставляла его уезжать в другие страны, но сейчас, старея, очень хотел жить на родине. Если он женится, его долги будут выплачены, он получит дотацию от парламента и будет иметь более высокий доход. А если у него родится ребенок? Он сожалел, что Джули так и не родила ему ребенка. У Уильяма есть десять Фицкларенсов, и хотя некоторые могут осуждать его за то, что они незаконные, Уильям очень гордился ими, и нет сомнений в том, что они доставляли ему много радости.

Путники добрались до постоялого двора в чаще леса, где собирались остановиться на ночь. Через несколько дней они достигнут замка Вальд-Лейнинген, и нужно будет принять решение. Он не признавался в этом самому себе, потому что отказывался рассматривать вероятность того, что его может привлечь какая-то другая женщина, помимо Джули, но ему очень хотелось посмотреть, так ли красива принцесса Виктория, как ее описали.

Принцев нередко обманывали в этих делах. Достаточно вспомнить о женитьбе принца Уэльского на Каролине Брауншвейгской. Большего несчастья трудно себе представить.

– Ваше Высочество! – это был его конюший, пришедший, чтобы проводить в комнату на постоялом дворе.

Хозяин восторгался тем, что принимает герцога королевской крови. Он старался приготовить самые изысканные блюда и все другие запахи перебивал запах сосисок и кислой капусты.

Эдуард же был слишком взволнован, чтобы думать о еде. Перед его мысленным взором предстали Касл-Хилл, дом в Илинге, дом в Найтсбридже, где они жили с Джули, и апартаменты в Кенсингтонском дворце, которые он покинул, но которые продолжал считать домом. Он хотел вернуться на старые места и если женится на предназначенной ему молодой женщине, этот вопрос разрешится сам собой.

Но тут же герцог сказал себе: «Я никогда не смогу этого сделать».

Он представил себе лицо матери, холодное от гнева. Ее сын не хочет исполнить свой долг! Разве ему неизвестно, что содержит его государство и за это, когда наступает время, он обязан выполнить свой долг?

Герцог вспомнил извиняющийся жест Георга. «Мы все вынуждены делать эти вещи, Эдуард. Я сам пережил такую же трагедию. Никто не страдал больше, чем я».

Принц обязан исполнять свой долг.

У двери ожидал конюший. Обед готов. Не окажет ли его высочество честь хозяину, сойдя вниз, чтобы принять в нем участие?

Обед закончился, когда в комнату вошла цыганка. Она сказала, что проходила мимо и вдруг почувствовала, что этой ночью хозяин постоялого двора предоставил кров важному гостю.

Нет сомнений, она увидела экипаж, решил Эдуард, однако все остальные гости ждали предсказаний.

Она может увидеть будущее, сказала цыганка. Не позолотят ли ей ручку?

Блестящие настороженные глаза остановились на Эдуарде, выделяя его как важное лицо. Именно ему она хотела бы предсказать будущее. Он покачал головой. Цыганка стала гадать его спутникам, одновременно предрекая блестящее будущее и предупреждая о грядущих несчастьях. Эдуарду подумалось о том, что это довольно занятное развлечение.

– А вы, милорд? – как будто поняла его настроение цыганка.

Герцог протянул руку, и она засмеялась.

– О, милорд собирается жениться!

– В моем-то возрасте! – воскликнул Эдуард.

– Ах, милорд молод душой. Он женится и станет отцом великой королевы.

Сердце Эдуарда забилось быстрее, но ему хотелось скрыть волнение от окружающих.

– Ты могла бы сделать меня отцом короля, – ворчливо сказал он цыганке.

Она покачала головой, повторив упрямо:

– Королевы!

– За короля я заплачу больше, – пытался соблазнить ее Эдуард.

Но гадалка опять покачала головой и сказала с достоинством:

– Я честная женщина, Ваша Светлость. Я не могу продавать то, чего нет.

– Значит, все-таки королева, – вздохнул он.

– Но Ваша Светлость не должен сожалеть об этом. Цыганка не стала больше гадать. Она сразу покинула постоялый двор, а Эдуард уединился в своей комнате.

«Королева, – думал он. – Так сказала гадалка. Великая королева, утверждала она».

Через несколько дней герцог приехал в замок Вальд-Лейнинген, где был принят принцессой Викторией в присутствии детей.

Эдуард сразу отметил про себя: красивая, полная и к тому же она могла рожать детей. А из головы никак не уходили слова цыганки: королева, великая королева.

* * *

Теперь и сам Эдуард хотел жениться на принцессе Виктории. Если бы не Джули, он был бы доволен. Впрочем, что он мог сделать? Его обязанность – ухаживать за этой женщиной. В противном случае она бы оскорбилась.

Принцесса очаровательна. То же самое можно сказать и о ее детях. Она здравомыслящая и не делает секрета из того, что считает этот союз браком по расчету.

Виктория прямо сказала ему, что, выйдя замуж, потеряет значительный доход. К тому же отказывается от своей независимости.

Герцог и сам все прекрасно понимал; в какой-то момент ему очень захотелось уговорить ее не отказываться от своей свободы. В следующий момент он почти умолял ее сделать это. Эдуард, впрочем, и сам не знал, чего он хочет. Бесспорно, она казалась ему очень привлекательной, ему нравились ее дети, а, главное, в голове продолжало звучать пророчество цыганки.

Почувствовала ли она его неуверенность? Не потому ли заколебалась и сама? Они оба зрелые люди, заметила принцесса. Им придется многим жертвовать. А потому не следует принимать решение поспешно.

Эту отсрочку герцог воспринял с облегчением.

Он вернулся в Лондон, но в Брюссель по дороге не заехал.

* * *

В Лондоне Эдуард получил письмо от принцессы Виктории. Она решила отказаться от образа жизни, при котором наслаждалась независимостью и комфортом. Но ожидала, что компенсацией для нее будут любовь герцога и дети, которые родятся у них.

Итак, принцесса вверяла ему свою судьбу. Однако герцог решил сохранить это в тайне… временно. Он обязан убедиться, что Джули устроена со всеми возможными удобствами. О ней должны позаботиться, и, прежде всего, о ее доходе. Она должна жить в достойных условиях. Его долг убедить всех в том, что с Джули они жили в настоящем браке, если не считать юридических формальностей. Он был ее мужем. И ему помешало жениться на ней лишь то, что герцог королевской крови не может вступать в брак без согласия короля и парламента. Они обязаны понять это. Его бывшая жена должна вести достойную жизнь, иметь слуг, кареты… На меньшее он не согласится.

Эдуард сам не мог понять своих чувств. Они были противоречивы. Он ощущал полную опустошенность, думая о Джули, и ликование – при мысли о будущем с Викторией.

Джули написала ему. Он не должен печалиться. Это неизбежно. Они должны испытывать благодарность судьбе за все те счастливые годы, которые прожили вместе. Джули желала ему успехов в его новой жизни. Сама она решила уйти в монастырь, и он должен о ней забыть.

– Итак, – сказала королева, – Эдуард удачно устроен. Лучшей невесты, чем принцесса Виктория, ему не найти. Теперь мы должны без промедления уладить дела Уильяма. Регент согласился с ней:

– Теперь, когда парламент ясно заявил, что Уильям не может жениться на мисс Уайкхэм, он смирился. Парламент оправдал его в ее глазах. Лучшего оправдания ему не найти.

– Он должен привезти Аделаиду как можно скорей, – сказала королева.

– Я не предвижу никаких трудностей.

– И все же я не успокоюсь, пока они не поженятся, – сказала королева, с трудом двигаясь в своем кресле. Сама же подумала: «Надеюсь, что проживу достаточно долго, чтобы увидеть плоды этих союзов». Однако она не сказала этого регенту, не терпевшему даже упоминания о смерти.

– Было бы хорошо провести двойную свадьбу, – заметил он. – Уильяма с Аделаидой и Эдуарда с Викторией.

АДЕЛАИДА

Когда Аделаида родилась в семье герцога и герцогини Саксен-Мейнинген, все ликовали. Десять лет бесплодного брака таили угрозу остаться без наследника.

Конечно, мечталось о принце, но рождение ребенка все-таки доказало, что герцогиня не бесплодна, и девочка – все же лучше, чем ничего.

Во время ее крещения хор пропел хвалу Господу, а герцог отдал приказ провести концерты и скромные празднества по всему герцогству. В горных шале и на постоялых дворах Тюрингер-Вальда люди плясали, пели и пили за здоровье наследницы, которой дали имя Амалия Аделаида Луиза Тереза Каролина.

Маленькое герцогство Саксен-Мейнинген расположено севернее Кобурга и Баварии. Это страна густых зеленых лесов и гор. При герцоге сельское хозяйство процветало. Он искренне заботился о благосостоянии народа, любил встречаться с простыми людьми и обсуждать их проблемы – не для того, чтобы завоевать популярность, а для того, чтобы по возможности помочь. Когда он женился на принцессе Элеоноре Гогенлоэ, народ ликовал, так как она разделяла взгляды своего мужа, стремясь повысить благосостояние народа и надеясь родить сына, продолжателя их дел. Над герцогством нависла тень, хотя оно и процветало. Что произойдет, когда правителя не станет?

И вот пришла великая весть. И все мужчины и женщины в Саксен-Мейнингене радовались за герцога и герцогиню, а также за самих себя.

Герцогиня же молилась, чтобы Господь и дальше не оставил ее союз без милости.

* * *

И молитвы дошли. Через пятнадцать месяцев после рождения Аделаиды герцогиня вновь забеременела.

С каким волнением ожидали рождения этого ребенка. Несомненно, молитвы народа будут услышаны!

– Пусть это будет мальчик!

– Пусть родится крепкий, здоровый ребенок, – молилась герцогиня.

Бог внял молитвам герцогини, а не народа, и принцесса Ида присоединилась к Аделаиде в детской комнате.

Две маленькие дочери стали источником радости для герцогини. Она хотела, чтобы принцессы выросли добрыми и мудрыми. Не потеряла и надежды дать им брата. Через два года после появления Иды она опять была готова родить ребенка. Однако на сей раз их постигло разочарование. Дочь родилась мертвой.

* * *

Девочки любили друг друга. Ида смотрела на Аделаиду как на старшую, а та никогда не забывала о своей обязанности заботиться о младшей сестре.

– Ты принцесса, мое дорогое дитя, – говорила мать старшей дочери. – И ты никогда не должна забывать об этом. У тебя есть обязанности от рождения.

Аделаида с тревогой осматривала комнату для школьных занятий, будто ожидала увидеть все свои обязанности, однако мать улыбалась, и клала ей руку на плечо.

– Не торопись, они придут сами. Вот тогда ничто не должно помешать тебе выполнить свой долг. И на твоем примере должна учиться Ида.

Ида была немного легкомысленна. Это объяснялось возрастом.

– Ты всегда должна подсказывать сестре правильный путь, – говорила герцогиня.

И Аделаиду это тревожило, так как она не знала, сумеет ли определить правильное направление, когда придет время вести за собой Иду.

И, конечно, ей приходилось останавливать Иду, когда та начинала топать ногами, если не получала того, чего хотела; приходилось говорить Иде, что неприлично пинать их нянек, разливать молоко по столу, смотреть в окно в то время, когда следует читать свои учебники.

Аделаида серьезно воспринимала свои обязанности, а поскольку наилучший способ научить Иду состоял в том, чтобы показывать добрый пример, Аделаида сама превратилась в образец хорошего поведения. «Аделаида такая хорошая», – говорили няньки. Однако Аделаида обнаружила, что Ида больше забавляла их и что именно Иде доставались ласки, тайком принесенные сладости. Именно Иду считали красивой.

Их отец часто приходил в детскую вместе с супругой. Его голова постоянно была забита государственными делами, но ему хотелось посмотреть, чем занимаются дети, и он очень внимательно расспрашивал их учителя Фридриха Шенка и слушал, как они читают по-французски и итальянски.

Герцог брал отличавшуюся невниманием Иду на колени и обнимал рукой Аделаиду, излагая в то же время свои мысли о важности учебы. Это путь к знаниям. Они никогда не должны забывать об этом. Нужно внимательно слушать герра Шенка, и они тогда поймут, насколько интересней приобретать знания, чем играть в пустые игры.

Он создавал школу для девочек в Мейнингене. Разве это не волнующее событие? Герцог считал, что не следует пренебрегать образованием девочек. Пожалуй, он питал особое пристрастие к ним, так как у него самого было две дочери. Ида, едва завидев улыбку на лице отца, начинала смеяться, и Аделаида позволяла себе лишь улыбнуться вместе с ним.

Да, он действительно хотел, чтобы его дочери служили образцом для всех девочек герцогства. В создаваемой школе их будут учить латыни. Поэтому его дочери должны упорно работать над своим латинским. Разве они позволят, чтобы их обогнали его подданные? Иду такая перспектива совершенно не трогала, но Аделаида считала это недопустимым и поклялась, что будет стараться еще больше и станет слушать герра Шенка еще внимательней.

Образование и работа приносят самое большое удовлетворение в жизни, говорил герцог. Человек не должен забывать о работе. Вот почему он распорядился, чтобы молодые люди в свободное от учебы время трудились в садах или обучались ремеслам. Они получали деньги, и в последние годы герцогство процветало благодаря работе и просвещению. Он хотел, чтобы так продолжалось и дальше.

Аделаида серьезно слушала отца, в то время как Ида играла пуговицами на его куртке.

Он говорил герцогине:

– Аделаида такой послушный ребенок. Когда придет время, она станет прекрасной женой. Я хочу, чтобы обеим достались хорошие мужья.

– Я уверена, что они удачно выйдут замуж. В Европе не так много принцесс-протестанток.

– О, ты думаешь об Англии.

– У короля так много сыновей, и они всегда приходят за невестами в Германию.

– Я хотел бы выдать их замуж в Англию.

– Будем надеяться, – ответила герцогиня, – а пока надо следить за их воспитанием.

– Сомневаюсь, чтобы систему образования в Англии можно было сравнить с нашей, – сказал герцог с гордостью.

– Теперь, когда ты ввел свои школы и герцогство процветает, я тоже в этом сомневаюсь.

– Как бы я хотел, чтобы у нас был сын.

– Не всегда же нас будет ожидать разочарование, – ответила герцогиня.

* * *

Аделаида ясно помнила седьмой год своей жизни. Тогда было очень холодно, и замок занесло снегом. Они с Идой стояли на коленях на подоконнике, глядя на запорошенные снегом ели и слушая свист ветра за стенами замка. Ида думала о катании на лыжах со склонов гор; Аделаида – о бедняках, у которых, возможно, недостаточно топлива, чтобы обогреть свои жилища и изгнать из них холод. Она спросила герцога, как бедняки ухитряются поддерживать тепло, и тот ответил, что разрешил собирать дрова в лесах при условии, что они не будут рубить живые деревья.

– Ведь наши леса, – сказал он, – обеспечивают большую долю богатства герцогства, и рубить молодые деревья было бы глупостью.

Аделаида знала: все, что делает ее отец, мудро и справедливо. Он очень суровый и добродетельный человек. И хотя его указы иногда кажутся строгими, народ понимает, что все это делается для его же блага и соглашается с ними.

«Это для твоего же блага», – Аделаида привыкла многое объяснять этой фразой Иде.

В замке ощущалась печаль. Ведь прошло уже три года с тех пор, как герцогиня родила мертвую дочку, и теперь казалось, что счастливые события, случившиеся когда-то с двухгодичным перерывом, больше не повторятся.

Значение маленьких принцесс еще больше выросло, чем раньше, потому что если у герцогини Элеоноры больше не будет детей, Аделаиде, как старшей дочери, придется брать бразды правления в свои руки.

Но Аделаида, конечно, серьезный ребенок, говорила герцогиня. Правда, ей нужно стать мудрой, чтобы понять весь громадный груз своей ответственности.

В классной комнате появился новый учитель, герр Хофратс Шмидт Букебург, и были введены еще более строгие правила. Теперь по воскресеньям запрещалось петь и танцевать.

– Это правило я ввел во всей стране, – сказал герцог, – и мы обязаны сами делать то, что просим делать наш народ.

Жизнь стала очень суровой. Когда той зимой сошел снег, принцессы должны были проехать со своими родителями по всей стране, чтобы увидеть, как живет народ. Они должны помочь трудолюбивым беднякам, раздавая им одеяла и одежду, которые сами шили. О, эти грубые рубахи, которые Ида поливала горестными и злыми слезами, исколов свои нежные пальчики и оставляя на рубахах капельки своей крови! Аделаида тоже не любила их шить, но она-то помнила о своих обязанностях.

Следующая зима выдалась не такой суровой, и к великой радости герцогини, она опять забеременела.

В замке и герцогстве ликовали, и Аделаиде казалось, что весь мир должен сходить с ума от радости в тот холодный декабрьский день, когда на свет появился Бернард Эрих Френд, наследный принц Саксен-Мейнингенский.

* * *

Аделаида почувствовала облегчение. Она перестала быть центром внимания. Теперь ей могли позволить вести нормальную жизнь маленькой девятилетней девочки, так как теперь она стала обычной принцессой.

– Как же они балуют Бернарда! – кривилась Ида.

Но Аделаида заметила, что так и должно быть. Он мальчик и как наследный принц, естественно, занимает самое важное место в детской. В один прекрасный день он станет править герцогством, в то время как они…

– А что будем делать мы? – хотела знать Ида. Аделаиде вдруг стало грустно.

– Скорее всего, мы выйдем замуж и уедем.

Уехать из этого замка-крепости, расположенного в лесах, откуда видны Рейнские горы, от холодных снежных зим и теплого лета, от дорогой мамочки с ее сдержанной любовью и от папочки, такого хорошего, который хотел, чтобы и они стали такими же, как он? Аделаида поежилась. Однако Ида начала танцевать, представив, что на ней сверкают драгоценности, так как они сверкают на маме по торжественным случаям.

Но ведь ей едва исполнилось семь, и от нее не требовалось быть такой же серьезной, как ее сестра.

Аделаиде хотелось бы быть такой же веселой, как Ида, так же танцевать – хотя и не по воскресеньям, – как это нередко делала Ида, нарушая запрет, – смеяться и отказываться учить уроки, однако привычки уже прочно укоренились в ней. Она отличалась постоянством в своих действиях.

Даже освободившись от своей громадной ответственности, Аделаида оставалась самым послушным ребенком.

* * *

Счастливым дням внезапно пришел конец, когда Бернарду исполнилось три года.

Зима выдалась трудной. Снег выпал рано, и герцог, никогда не пренебрегавший своими обязанностями, как обычно, отправился посмотреть, как живут его подданные.

Однажды в пути его сани перевернулись, и он оказался почти погребенным в сугробе. Промокнув до нитки, герцог, однако, продолжал свою поездку. Когда же он вернулся в замок, его бил озноб, и хотя герцогиня уложила его в постель и принесла ему горячий напиток из молока, сахара и пряностей, створоженный вином, так называемый поссет, который она приготовила сама, в следующие дни у него развилась сильная простуда. Ее не удалось вылечить и за неделю, она перешла в бронхит, а затем вызвала застой в легких. Наступил самый печальный день в жизни Аделаиды: ее отец умер.

Печаль и тревога охватили не только замок, но и всю страну.

Молодому герцогу исполнилось всего три года, принцессам Аделаиде – одиннадцать, а Иде девять; герцогиня Элеонора должна стать регентшей, пока ее сын не сможет управлять страной.

Но дети потеряли не только правителя; они любили своего отца. Несмотря на суровость и строгие правила, на соблюдении которых он настаивал, отец был добрым вершителем их судеб.

– Что мы будем делать без него? – рыдала герцогиня Элеонора.

Она созвала заседание министров мужа и сказала, что многое зависит от них. Ей нужна их помощь. К счастью, муж обсуждал с ней свои дела, постоянно сообщал о своих планах и даже иногда спрашивал ее совета. Она считает, что теперь с их помощью сможет стать регентшей, пока маленький герцог не будет в состоянии выполнять свои обязанности.

Ее радостно приветствовали. Все соглашались исполнить волю покойного герцога. Они видели, как процветало герцогство при его мудром правлении, и знали, что его жена, прожившая с ним рядом долгую жизнь, именно тот человек, который лучше других способен взять на себя обязанности правителя, пока сын не станет достаточно взрослым.

Когда министры ушли, герцогиня послала за старшей дочерью.

Она была рада, что у нее есть такая спокойная, серьезная девочка.

– Моя дорогая Аделаида, – сказала мать, – ты знаешь, что уже никогда не будет так, как было. Мы потеряли нашего горячо любимого отца, такого мудрого и доброго. Теперь нам надо подумать о будущем, и пока к этому не будет готов Бернард, вместо него должна управлять страной я.

Они поплакали вместе, и при этом Аделаида успокаивала свою мать.

– Ты всегда была хорошей дочерью, моя любимая Аделаида, но теперь ноша твоя увеличится. Мы всегда должны помнить о том, чего хотел отец. Я рассчитываю на твою помощь. Ты можешь оказать мне эту помощь, если будешь послушной, если будешь направлять свою сестру и любить брата. Я хочу, чтобы отец, когда он будет смотреть на нас из рая, видел, что его хорошая маленькая Аделаида ведет себя именно так, как он желал. Это большая ответственность.

Таким образом, после кратковременного освобождения от обязанностей Аделаида опять почувствовала на себе их тяжесть.

Теперь надо работать в два раза больше, всегда слушаться, быть примером для своих сестры и брата.

* * *

Человек может привыкнуть ко всему, считала Аделаида. Время шло, и жизнь в замке шла своим чередом. Герцогиня Элеонора старалась быть такой же мудрой, каким был ее муж, и она добивалась успеха, следуя его правилам. Она не забывала и о воспитании своих детей.

Дни были заполнены до предела, и по мере того, как отступала печаль, они опять начинали чувствовать себя счастливыми.

Ида росла веселой и привлекательной девочкой, становясь с каждым днем все красивее. По мнению же Аделаиды, она сама становилась все некрасивей. У нее была не такая чистая и свежая кожа, как у Иды, и нос длинен.

– Я никогда не стану красавицей, – с грустью говорила она.

– Неважно, дорогая Аделаида, – восклицала Ида. – Ты всегда останется самой лучшей.

После смерти отца они стали ближе, и Ида – хотя она по-прежнему любила петь, танцевать и развлекаться, – признала душевные качества сестры и любила ее так же сильно, как Аделаида обожала Иду. Аделаиде, которая знала, что она никогда не должна забывать о своих обязанностях, часто хотелось стать такой же веселой и беспечной, как Ида.

Она задумывалась о том времени, когда им придется покинуть замок, ведь такова судьба всех принцесс. Мысль об этом была ей ненавистна, и поэтому она иногда испытывала радость, глядя в зеркало.

– Я слишком невзрачна, чтобы кто-нибудь захотел жениться на мне, – сказала она Иде. На что сестра отвечала, что для таких людей, как они, браки организуются, и ни невеста, ни жених не знают, кого они получают себе в партнеры, пока их не представят друг другу. Так что внешность отнюдь не самое важное.

– Внешность всегда важна, – отвечала Аделаида печально. – И даже если браки организуются, то посылаются портреты, и жених должен одобрить портрет, прежде чем он примет свою невесту.

Ида поцеловала сестру.

– Ты слишком преувеличиваешь! Ты выглядишь достаточно хорошо. Я имею в виду именно хорошо, а это очень необычно. У тебя красивые глаза и неплохие волосы. – Ида рассматривала в зеркале их лица, находящиеся рядом, и не могла скрыть удовольствия от изучения своей красивой мордашки.

«Может быть, – думала Аделаида, – я кажусь бесцветной только в сравнении с Идой».

* * *

Все в этом мире меняется. Вскоре над замком нависла тень опасности. Вся Европа трепетала от страха перед человеком, решившим добиться господства над ней. Наполеон вышел в поход.

Ужас надвигался по мере того, как одно маленькое государство за другим переходили в его руки.

– Если бы только был жив ваш отец, – рыдала герцогиня Элеонора.

Однако как она, так и все остальные знали, что даже герцог был бы не в силах остановить армии Наполеона.

Французские солдаты пришли на улицы Мейнингена – к счастью, слишком маленького герцогства, чтобы заинтересовать Наполеона, рвавшегося к более крупным объектам. Однако герцогство потеряло свою свободу; люди должны были принимать солдат на постой; готовить для них пищу и работать на них, пока те оставались в их домах.

Командир французов послал письмо в замок, в котором говорилось, что ни имущество, ни люди не пострадают, если они будут кормить солдат и предоставлять им кров. Оставалось лишь подчиниться. Это напоминало оккупацию.

Ушли французы, пришли пруссаки, и хотя они не были противником, но предъявляли такие же требования.

В Саксен-Мейнинген пришла война и принесла с собой все свои ужасные последствия.

Канули в прошлое старые добрые времена, когда герцог выезжал в леса, чтобы выяснить нужды своих подданных.

Говорили, что эти времена больше никогда не вернутся.

Между тем герцогиня Элеонора жила в замке, кронпринц рос здоровым мальчиком, а его сестры уже миновали пору детства.

В долгие дневные часы Аделаида и Ида сидели вместе, изготовляли повязки для раненых солдат, шили для них одежду и иногда навещали раненых, которых привозили в замок.

Даже Ида утратила часть своей веселости. Картины, которые они наблюдали, наводили только уныние. Да и как можно было устраивать балы и празднества, которые в обычное время считались бы обязательными, чтобы выпустить в свет двух молодых женщин, когда война крушила все вокруг и никто не мог быть уверен, что находится в безопасности? И до визитов ли было в другие герцогства, где они могли бы встретить претендентов на их руку и сердце?

Война положила конец многому. Теперь девушкам приходилось делать повязки, ожидая прибытия вестей о военных действиях, задаваясь вопросом о том, когда наконец будет положен конец наглым завоеваниям Наполеона и жизнь вернется в нормальное русло.

Они становились старше. Аделаиде исполнилось двадцать три, Иде – двадцать один. Даже Бернарду было пятнадцать. Они уже перестали быть детьми, а ужасная война все продолжалась.

И вдруг начались перемены. По всей Европе зазвонили колокола. Солдаты из Саксен-Мейнингена, ушедшие воевать в прусскую армию, вернулись домой, а по улицам шествовали парады победы. То, что казалось невозможным, стало реальным, свершилось на самом деле.

Блюхер и Веллингтон нанесли поражение Наполеону в битве при Ватерлоо. Англия и Германия избавили мир от этого человека, страдавшего манией величия, и мир опять стал свободным.

Не нужно больше никаких перевязочных материалов. Оккупации пришел конец. Война завершилась.

– Наступил конец и нашему скучному существованию, – сказала Ида. – Теперь нам найдут мужей.

* * *

Она оказалась права. «Потеряно так много времени, – думала герцогиня Элеонора. Девочки уже не такие молоденькие». Она посоветовалась со своими министрами. Надо наверстать упущенное. Необходимо немедленно найти для них мужей.

Герцог Веймарский был молодым, красивым и, в общем-то, завидным женихом. Он занимал пост губернатора Гента и получал большую часть своего дохода от этой должности. Они пригласят его в замок, где он может встретиться с Аделаидой. Если он согласится, то можно будет организовать их брак.

Если это и не самый блестящий союз, то по крайней мере удобный, размышляла герцогиня, так как Веймар расположен не так далеко от Саксен-Мейнингена, чтобы Аделаида, очень любившая свой дом и семью, не могла часто их навещать. Элеонора не хотела, чтобы дочь жила слишком далеко от дома.

В замке царило волнение. Белошвейки трудились. Шились красивые наряды для принцесс, в особенности для Аделаиды.

Она нервничала и смущалась.

«Он будет ужасно разочарован, когда увидит меня», – думала принцесса, но не говорила об этом даже Иде.

Те комнаты, в которых прежде стояли солдаты, были заново покрашены и меблированы. Свиту герцога Веймарского следовало разместить подобающим образом.

– Какой же это важный визит! – вскричала Ида со смешком. Она была взволнована, потому что знала, что скоро придет и ее очередь.

Герцогиня никогда не казалась такой счастливой со времени смерти мужа. Она была уверена, что тяжелые времена остались позади. Бернарду исполнилось шестнадцать – через два года он достигнет совершеннолетия. Тогда отпадет необходимость в регентстве, и в Саксен-Мейнингене будет свой правящий герцог. И принцессы будут замужем – сначала Аделаида, а затем и Ида – за соседними герцогами, и им не придется уезжать далеко друг от друга.

Девушки смотрели из окна башни; скоро должна появиться кавалькада, возглавляемая герцогом Веймарским.

– Ты помнишь, как мы смотрели из этого окна на приближающихся солдат? – спросила Ида.

Аделаида кивнула.

– Теперь все по-другому, не правда ли, сестра? – Ида посмеивалась от волнения. – Ухажеры приятней солдат. Ох! Эта ужасная война. Эти проклятые повязки! Я их никогда не забуду. Как ты думаешь, какой он?

– Кто?

– Герцог Веймарский, конечно. Его зовут Бернард, так же, как нашего брата. Я ужасно хочу увидеть его. Ты думаешь, он красив?

– Надеюсь, что не… очень.

– Почему же нет? Женихи должны быть так красивы, как только можно. Чем красивее, тем лучше.

«Но не тогда, когда их ожидает бесцветная невеста», – подумала Аделаида.

Она едва была в состоянии смотреть на дорогу, и вместе с тем желание увидеть его мучило ее так же, как Иду. Пусть он будет добрым, молила она. Пусть он не предъявляет слишком высоких требований.

– Знаешь, – сказала Ида, – мне кажется, я что-то вижу в отдалении. Да… я уверена. Смотри, сестра.

Они напрягали глаза, чтобы разглядеть. Это действительно были верховые из кавалькады в ливреях Веймарского герцога – красочные точки, мелькавшие среди деревьев.

В волнении Ида схватила сестру за руку.

– Аделаида, – закричала она, – это они.

Ее глаза сверкали, щеки окрасились слабым румянцем. Она была прекрасна.

Одна из служанок поднималась в башню.

– Ты знаешь, что это означает, – сказала Ида. – Матушка послала за нами. Мы должны подготовиться к встрече герцога, когда он приедет. Я хорошо выгляжу?

– Очень. А я?

– Как всегда. Всегда аккуратна, всегда изящна. Дорогая Аделаида, ты настоящий образец добродетели. Что я буду делать, когда ты уедешь? Боюсь, что я опущусь… и быстро.

Передо мной больше не будет человека, с которого я могла бы брать пример.

Женщина вошла в башню.

– Я знаю, знаю! – закричала Ида. – Мы должны спуститься вниз и быть готовы приветствовать герцога, когда он приедет.

* * *

Герцог спрыгнул с лошади. Внушительная фигура ростом более 190 сантиметров. Он шагнул вперед, чтобы поприветствовать герцогиню Элеонору, протянувшую ему руку для поцелуя.

– Позвольте мне представить своего сына. – Герцоги Веймарский и Саксен-Мейнингенский поклонились друг другу.

– И дочерей, – продолжала герцогиня.

Они стояли по обе стороны от нее – Аделаида-простушка и Ида-красавица.

Герцог Веймарский перевел взгляд с одной на другую.

– Старшая, принцесса Аделаида, – сказала герцогиня. Опять поклон.

– И принцесса Ида.

Он отвесил еще один поклон. Его глаза остановились на Иде и задержались на ней.

Герцогиня взяла его за руку и повела в замок. Все получилось так, как и думала Аделаида. Он не мог оторвать глаз от Иды, а она от него.

* * *

Герцогиня Элеонора вызвала министров в замок.

– Герцог Веймарский просит руки принцессы Иды, – сказала она.

– Не лучше бы было, если бы первой вышла замуж принцесса Аделаида?

– Мне тоже это больше по душе, однако герцог Веймарский просит руки Иды. Это хорошая партия, и мы поступили бы неразумно, отвергнув ее.

Это было бы в высшей степени глупо, так как если герцог Веймарский не получит Иду, он, конечно же, не возьмет и Аделаиду.

– Прекрасная партия для младшей дочери, – сказала герцогиня, – и что мне нравится, ни принцессу Иду, ни герцога не придется уговаривать. Они сами жаждут этого, объявив, что влюблены друг в друга.

Казалось, что для полного счастья молодой пары не хватало только одного – согласия герцогини и ее министров.

Такое согласие дали, хотя все считали, что более подобающим было бы устроить брак старшей принцессы.

* * *

– Аделаида! – закричала Ида, бросаясь в объятия сестры.

– В чем дело? Ты плачешь?

– Такие странные слезы. Я так счастлива… и вместе с тем мне так грустно.

– Как это может быть?

– О Аделаида, моя дорогая, я не знаю, что тебе сказать. Они… они дали согласие. Бернард и я поженимся.

– Так почему же ты плачешь?

– О сестра, моя любимая Аделаида, ты действительно не возражаешь?

– Возражаю? Да я рада видеть тебя такой счастливой.

– Я… я выйду замуж раньше тебя.

– Так и должно быть, ведь ты такая красивая.

– Но он предназначался тебе.

– Герцог очень разумный человек и потому влюбился в тебя. Не могу сказать, что я его виню. Напротив, если бы он этого не сделал, я бы усомнилась в его умственных способностях.

– Нет, правда… Аделаида… ты не… сердишься? Аделаида рассмеялась.

– Ты действительно считаешь, что я должна сердиться?

– Нет, – призналась Ида. – Даже если бы ты его любила, чего, надеюсь, не может быть.

– Верно, моя дорогая Ида. Я не думаю, что мне следует влюбляться с такой легкостью. Мне надо знать человека много-много лет.

– Да, я думаю, что это так. Ты спокойная, и мудрая, и добродетельная. А я безумно счастлива, Аделаида. И если ты не чувствуешь себя несчастной, значит, я счастливейшая женщина в мире.

– Тогда ты действительно счастливейшая женщина в мире.

Ида прижалась лицом к лицу сестры. Она всегда такая импульсивная.

– А теперь я попрошу у тебя совета… относительно моего свадебного платья, драгоценностей… всего-всего. Ведь ты всегда говоришь правду. Ведь если бы ты была несчастна, ты бы сказала об этом. А, впрочем, могла бы и не сказать, потому что ты еще и бескорыстна и могла бы подумать, что испортишь мне радость. Ох, Аделаида, ты не обмываешь меня?

– Нет. Я не хочу выходить замуж. И думаю, что никогда не выйду. Надеюсь, что я останусь здесь с матушкой и Бернардом – моим Бернардом, а не твоим – до конца своей жизни. Я начинаю думать, что мне хочется именно этого. Уверена, что ни один мужчина не захочет жениться на мне, как это сделал и твой Бернард.

– Это чушь. Если бы меня здесь не было, он влюбился бы в тебя. Я в этом уверена, потому что когда-нибудь кто-нибудь полюбит тебя – и очень сильно. Я такой человек, в которого влюбляются моментально, а ты – человек, которого начинают любить постепенно. Однажды кто-нибудь полюбит тебя так, как любим я, мама и наш Бернард. Это потому, что мы знаем тебя.

– Ида, ты очень смешная.

– Милая Аделаида, ты всегда такая спокойная, такая добрая.

* * *

Свадьба должна состояться немедленно, так как не имеет смысла ее откладывать, сказала герцогиня. Ида была на седьмом небе от счастья. Швеи работали в отведенной им комнате замка с максимальной быстротой, и весь Саксен-Мейнинген говорил о свадьбе.

Великий день наступил, звонили колокола, невеста была само воплощение красоты в сверкающем наряде и драгоценностях, и даже Аделаида выглядела внушительно с драгоценностями в волосах и в платье, сшитом специально к свадьбе ее сестры.

– Твоя очередь следующая, – сказал ее брат Бернард, и она с улыбкой кивнула головой.

Герцогиня сказала себе, что они должны заняться поисками мужа для Аделаиды; нехорошо, если младшая сестра выходит замуж раньше старшей.

Свадебные торжества продолжались два дня и сопровождались празднествами населения города, фейерверками и иллюминацией. Они были такими же волнующими, как празднование дня победы. Когда Ида и ее муж отправились в Веймар, Аделаида побежала в башню и следила за ними, пока кавалькада не исчезла из виду.

* * *

Как же она скучала по Иде! Она не помнила, чтобы они когда-нибудь разлучались. Замок как бы притих. Часто принцесса вскакивала: я должна пойти и рассказать об этом Иде, и мгновенно вспоминала, что Иды с ними нет.

Герцогиня с тревогой следила за дочерью. Аделаиде исполнилось двадцать четыре. Она уже не считалась слишком молодой да и выглядела на свои двадцать четыре. Будь проклят этот Наполеон! – думала герцогиня. Драгоценные годы потрачены зря из-за его эгоистичных стремлений к завоеваниям.

– Моя дорогая Аделаида, – говорила она, – я знаю, что ты очень скучаешь по Иде, больше, чем кто-либо из нас. Мне жаль, что она ушла из дому первая.

– Это было неизбежно, матушка.

– Ну что ж, она вышла замуж, теперь твоя очередь.

– Не думаю. Я не стремлюсь замуж. Я буду счастлива дома, здесь, с тобой и Бернардом.

Герцогиня покачала головой и улыбнулась, однако настаивать не стала.

– Дорогая моя, сказала она, – мне нужна твоя помощь. Мы лишились того процветания, которого достигли при правлении твоего отца. Эти ужасные войны довели нас всех до обнищания. В деревнях такой голод, какого никогда не было во времена правления твоего отца и не было бы сейчас, если бы не война. Стало больше нищих. Я хочу, чтобы ты помогла мне заняться этими делами. Их нельзя откладывать.

Принцесса испытывала удовлетворение, помогая людям справиться с тяготами. Герцогиня разрешила ей привлечь к благотворительной деятельности группу благородных дам.

Люди приветствовали ее, когда она появлялась на улицах. Они называли ее доброй принцессой Аделаидой.

Однажды в замок прибыли гости.

Одна из служанок прибежала к Аделаиде, чтобы сказать ей о приближении группы всадников.

Принцесса поспешила к окну. С учащенно бьющимся сердцем она сошла вниз по парадной лестнице, миновала зал и вышла во двор.

Ей в объятия бросилась Ида.

– Ида. Ты приехала домой одна? Ида смеялась.

– Не беспокойся. Я не убежала от мужа. Ему пришлось ненадолго уехать с миссией, и он разрешил мне побыть у вас несколько дней. И вот я здесь.

После нежных объятий они вошли в замок, где Ида продолжала говорить не умолкая. Она должна рассказать им все о Веймаре, о замке ее мужа и о жизни там, а также о том, как она счастлива, в особенности потому, что живет недалеко от них и может наносить им такие визиты. Ида поделилась своим секретом: она почти уверена в том, что беременна. Это было бы все, что ей нужно для полного счастья.

Даже такой кратковременный визит Иды доставил много радости, и когда она отправилась домой, часть пути ее сопровождали герцогиня и Аделаида.

* * *

Так прошел год. Ида родила дочь, которую назвала Луизой. Аделаида и ее мать побывали в Веймаре, чтобы повидать Иду и ребенка.

Претендентов на руку Аделаиды все не было. «Кажется, что их никогда и не будет, – думала она. – Нет, герцог Веймарский увидел меня и предпочел мою младшую сестру. Теперь уже все подходящие холостяки в Европе знают об этом и не захотят взять то, от чего отказался Веймар».

Ее это не волновало. Ей исполнилось двадцать пять. Годы шли быстро. Она часто проводила время с матерью. Герцогиня обсуждала с ней государственные дела. Когда мать заболевала, она ухаживала за ней. Между ними установилась такая же близость, как когда-то с Идой.

Однажды, когда они сидели над пачкой счетов, которые Аделаида помогала матери привести в порядок, герцогиня сказала:

– Есть новости из Англии.

– Из Англии? – спросила Аделаида не слишком заинтересованно. Англия была очень далеко, хотя между ней и немецкими государствами существовала связь. Английские короли происходили из династии Ганноверов, и многие из них не могли говорить по-английски без акцента, а Георг I не мог говорить по-английски вообще. Герр Шенк учил ее истории, которая, по его мнению, была самым важным учебным предметом для людей королевской крови.

– Принцесса Шарлотта умерла. Это вызовет панику, так как она умерла при родах ребенка, который должен был стать наследником престола.

– Бедный ребенок… остаться без матери!

– Ребенок тоже умер. Вот почему это важное событие.

Аделаида кивнула. Она, конечно, знала, что принцесса Шарлотта из соседнего Мекленбург-Стрелица была замужем за королем Георгом III и что у них было несколько сыновей и дочерей и ни у одного из сыновей, кроме принца Уэльского, не было законного наследника. И эта наследница мертва. Принцесса Шарлотта и ее ребенок.

– Теперь в английской королевской семье должны состояться несколько поспешных браков, – сказала герцогиня, глядя испытующе на свою дочь.

* * *

Все герцогские дома в Германии следили за тем, что происходит в Англии. В этой стране два холостых герцога, которые будут искать себе жен. И одна из этих жен при определенных обстоятельствах может стать королевой Англии.

Маленький Мекленбург-Стрелиц никогда не уставал напускать на себя важность, так как одна из дочерей герцогства была сейчас правящей королевой. Англия всегда искала себе королев в Германии. Все жены королей Георгов были немками, хотя ни одни родители не могли бы пожелать своим дочерям, чтобы с ними обращались так, как с женами Георга I и Георга IV. Однако отчасти в этом состояла, наверное, вина самих Софьи Доротеи Цельской и Каролины Брауншвейгской.

Правда, ни одного из этих герцогов нельзя назвать очень молодым, и хотя герцог Кент был моложе и потому стоял на шаг дальше от трона, чем Кларенс, именно ему отдавали предпочтение честолюбивые родители достигших брачного возраста дочерей. Всем была известна связь Кларенса с Дороти Джордан, как и тот факт, что у него десять внебрачных детей, которых он считал членами своей семьи и с которыми поддерживал близкие отношения.

Он также выставил себя в довольно глупом свете, делая предложения нескольким женщинам различного происхождения и получая отказ. С Кларенсом связывалось ощущение чего-то нежелательного. Другое дело Кент. Это правда, что он не состоял в браке, и у него связь с француженкой, которой он сохраняет верность многие годы, однако он жил скромно – в отличие от Кларенса – и был хорошим солдатом. И он на два года моложе Кларенса. Это немного, но в их возрасте эти два года могут иметь большое значение.

Герцогиня Элеонора не могла не поддаться волнению.

Не хотелось терять Аделаиду, но она достаточно хорошая мать, чтобы беспокоиться о будущем дочери. И поскольку Аделаида такая разумная, с ней можно обсуждать этот вопрос.

Сидя за шитьем одежды для бедняков Саксен-Мейнингена, они обсуждали сложившуюся ситуацию.

– Я думаю, очень возможно, что и ты окажешься в игре, – сказала герцогиня.

Аделаида закрыла глаза и внутренне содрогнулась. Как же ей было горько, когда ее рассматривали с таких позиций. «В игре». Как будто она лошадь, которую собираются проверить на скачках.

– Конечно, – продолжала Элеонора, – это был бы прекрасный вариант. Любая из двух избранных принцесс может стать английской королевой.

– Почему должны избрать меня?

– Потому, дорогая, что не так много претенденток, соответствующих предъявляемым требованиям. Достаточно молодая, чтобы родить ребенка, и протестантка.

– Мне ужасно не хочется уходить из дома.

– Все мы не хотим, но это неизбежно. И подумай, дорогая, об альтернативе – оставаться здесь на всю жизнь. В свое время я умру, а Бернард женится… и где же будет твое место? Не очень-то приятно оставаться незамужней дочерью.

– Нет, я думаю, нет, – сказала Аделаида.

– И у тебя будут дети. Каким большим утешением они могут стать! Подумай, дорогая, что бы я делала без тебя и Бернарда? Моя жизнь была бы пустой. Я знаю, о чем говорю. Десять лет у нас с твоим отцом не было детей. Мы были счастливы вместе. Он был прекрасным человеком. Но когда родилась ты… когда у меня появился мой ребенок… я поняла, что живу не напрасно. Потом появились Ида и Бернард. Тогда я поняла, дорогая, что никогда не была бы счастлива, если бы не вышла замуж. А между тем, когда договаривались о моем браке, я плакала днями и ночами, потому что покидала дом. Тогда я была моложе тебя и… и отнюдь не такая разумная, как ты.

– Я понимаю, что если у человека есть дети, то все имеет смысл, – сказала Аделаида.

– И именно в этом состоял бы смысл такого брака, всякого брака вообще, но такого в особенности – иметь детей.

– Ида стала намного серьезней после рождения Луизы.

– Вот именно. Наша легкомысленная Ида стала женщиной. Я видела вас с Луизой. Думаю, это единственный случай, когда мне показалось, что ты завидуешь сестре.

– Да, это правда. Мне бы очень хотелось иметь своего собственного ребенка.

Герцогиня отложила работу и внимательно посмотрела на свою дочь.

– Ты будешь такой же хорошей матерью, какой ты была дочерью и сестрой. Как бы мне хотелось сообщить королеве и регенту Англии о том, какой ты прекрасный человек. Я уверена, что тогда они не колебались бы ни минуты.

– С Идой все было по-другому, – с легкой завистью сказала Аделаида. – Ее Бернард приехал сюда, увидел ее… и захотел жениться на ней.

– С людьми нашего положения такое случается редко. Кроме того, Аделаида, мы говорим не о браке с правителем небольшого герцогства, а о союзе с правящей династией Англии. Ребенок, рожденный тобой, может стать королем или королевой.

– Если у меня будет ребенок, – сказала Аделаида, – мне этого будет достаточно.

Герцогиня Элеонора улыбнулась. Если им представится такая прекрасная возможность, ей не составит труда убедить свою робкую Аделаиду воспользоваться ею.

* * *

Герцогиня Элеонора была ужасно разочарована. Герцог Кент достался вдовствующей принцессе Лейнингенской, Виктории.

– Этого следовало ожидать, – сказала герцогиня Элеонора Аделаиде огорченно. – Она сестра Леопольда, мужа принцессы Шарлотты, и можно не сомневаться, что ему помогли в организации этого брака. Кроме того, она доказала, что может иметь детей. У нее уже есть двое. Итак… мы потеряли Кента, но мы еще можем рассчитывать на Кларенса.

«Кларенс! – думала Аделаида. – Отец всех этих многочисленных детей! Человек, предлагавший нескольким женщинам выйти за него замуж и получивший отказ!»

Она поежилась. Мысль о том, что ей придется ехать в чужую страну, так разительно отличающуюся от всего, к чему она привыкла в Саксен-Мейнингене, вызывала тревогу. Еще большую тревогу вызывал этот чужой человек, который станет ее мужем.

Герцогиня Элеонора постоянно получала свежие новости. Она повсюду разослала своих людей, чтобы они могли выяснить все, что удастся.

Говорили, что герцог Кларенс сделал предложение мисс Уайкхэм, которая приняла его, и о любви к которой он объявил. Это довольно нахальная молодая особа, любящая разъезжать по сельской местности верхом на горячих скакунах, однако она очень богата, что служит сильной приманкой для Кларенса, страдающего от безденежья.

– Ему никогда не позволят на ней жениться, – сказала герцогиня и оказалась права. Однако ее ожидало разочарование.

Герцог Кембридж, который скоро должен жениться на своей обожаемой Августе Гессе-Кассельской, найденной им для Кларенса, но влюбившийся в нее сам, предложил, чтобы Кларенс женился на кузине своей будущей невесты, принцессе Каролине Гессенской.

– Это конец нашим надеждам, – решила герцогиня.

– Принцесса Каролина очень молода, – сказала Аделаида. – Нет ничего удивительного в том, что ее считают подходящей партией.

– Ей восемнадцать, – ответила герцогиня. – Слишком молода, чтобы стать женой пятидесятидвухлетнего мужчины. А поскольку Ида родила Луизу так скоро после того, как вышла замуж, это свидетельствует о том, что наша семья не страдает бесплодием.

Аделаида встретила возмущение матери с улыбкой. Она почувствовала облегчение. Ей бы очень хотелось иметь ребенка, но она не могла спокойно думать о браке с пятидесятидвухлетним мужчиной с репутацией герцога Кларенса.

«Значит, – подумала она, – меня оставят в покое».

* * *

Но этого не произошло. Герцог Гессенский отверг это предложение от имени своей дочери. Она еще так молода, и хотя герцог ценит честь, оказанную его семье, он вынужден отклонить предложение.

– Так кто же еще остался? – спрашивала герцогиня Элеонора. Она ликовала. Аделаиде всего двадцать шесть; впереди у нее еще много лет, чтобы рожать детей, а выбор принцессы, достаточно молодой, чтобы стать матерью, и при этом протестантки, очень и очень ограничен.

– У нас есть шанс, – воскликнула она. И каждый день она с надеждой ожидала посланца.

Наконец он прибыл.

Уильям Генри, герцог Кларенский, просил руки принцессы Амалии Аделаиды Луизы Терезы Каролины Саксен-Мейнингенской.

* * *

Замок бурлил от возбуждения. Что такое брак Иды в сравнении с этим? Ежедневно прибывали посланцы с пакетами из Англии.

– Как счастлив был бы твой отец, если был бы сегодня жив, – с жаром заявила герцогиня.

Аделаида верила, что он был бы счастлив. Она думала, что и она должна испытывать такие же чувства. Это блестящая партия, и не потому, что ее женихом будет герцог Кларенс, а потому, что молодая женщина умерла недавно вместе со своим ребенком, и ни у одного из братьев герцога нет законных детей.

– Твой ребенок наверняка станет королем или королевой Англии, – сказала герцогиня Элеонора. – Подумай об этом. Какую ты должна испытывать гордость.

«Гордость, – подумала Аделаида, – от того, что я поеду к чужому человеку в неведомую страну! Стану невестой человека, которого отвергли так много женщин! Но ведь и меня однажды отвергли», – напомнила она себе.

И ей придется покинуть свой дом, своих мать и брата. Но она знала, что, по мнению ее матери, любой брак лучше, чем незамужняя жизнь.

Она думала о своем будущем муже. Пятидесятидвухлетний мужчина, герцог королевской крови, человек, проведший свои молодые годы на море, проживший двадцать лет с актрисой, имевший от нее десять детей, а затем бросивший ее. Он по горло в долгах. Она знала, что он женится именно по этой причине и потому, что его заставляет это сделать семья и английский парламент. А вызвано это тем, что для сохранения на троне династии Ганноверов срочно необходим наследник.

Разве она может испытывать гордость в этих условиях?

В замке стали относиться к ней по-новому, с особым почтением. Принцесса Аделаида может стать английской королевой. Между ней и этим высоким положением стояли двое стареющих и не очень здоровых мужчин. Ида написала ей в письме: «Моя дражайшая Аделаида, как же тебе повезло! Кто бы поверил, что такое может случиться с тобой!»

«Да, кто бы мог поверить?» – спрашивала себя Аделаида. А хотела ли она этого?

Да, пожалуй. С тех пор, как она подержала на руках свою племянницу, больше всего на свете ей хотелось иметь ребенка.

Надо вытерпеть все неприятное, что отделяло ее от этой заветной цели.

Аделаида никогда не просила невозможного, поэтому она должна быть к этому готова.

* * *

Они примеряла наряды, которые шились для нее, когда герцогиня отослала из комнаты портних. Это означало, что мать хочет поговорить без свидетелей.

– Моя дорогая, – сказала Элеонора, – надо с осторожностью относиться к английской королевской семье. Я решила сопровождать тебя в Англию. Я обсудила это с советниками, и мы пришли к единому мнению, что так будет лучше всего. Английская королевская семья не всегда с должным уважением принимает тех, кто вступает в нее.

Аделаида улыбнулась радостно.

– О матушка, это намного облегчит дело.

– Да, – сказала герцогиня. – Я могу покинуть Саксен-Мейнинген на несколько недель и поехать с тобой. Не хочу оставлять тебя в Англии одну, пока не увижу замужем. Я отказалась от брака через доверенного представителя… который нам совсем не подходит. Кроме того, это повлекло бы за собой большие расходы. С Каролиной Брауншвейгской обращались очень плохо, когда она приехала в Англию. Ее приветствовала любовница принца Уэльского. Разве можно придумать что-либо более скандальное?

– Ты думаешь, меня будет приветствовать любовница моего будущего мужа?

– Милая Аделаида, ты слишком откровенна. Нет никаких свидетельств того, что у него есть любовница. Конечно, у него был тот позорный роман с миссис Джордан, продолжавшийся двадцать лет, но она уже умерла, хотя и остались все его дети. Бог знает, какие осложнения они могут вызвать. Но ты узнаешь об этом. Дело в том, что семья не всегда благосклонно относится к тем, кто в нее входит. Королева отказалась принять герцогиню Камберлендскую. Не скажу, чтобы меня это удивило. Эта женщина пользуется ужасной репутацией. Но тем не менее я хочу убедиться, что ты замужем, прежде чем покину Англию. Я слышала, что принц Уэльский едва не отказался жениться на Каролине Брауншвейгской прямо перед алтарем. Подумай об этом.

– Ты думаешь, что герцог Кларенс откажется жениться на мне, когда увидит меня?

– Какая ерунда! Почему он должен отказаться?

– Меня никак нельзя назвать привлекательной женщиной.

– Но ему пятьдесят два! Он сочтет твою молодость… относительную молодость… восхитительной. Нет, я думаю о семье. И я намерена поехать с тобой.

– Ну что ж, матушка, ваше решение снимает камень с моей души.

– Мое дорогое дитя, не думай, что я не понимаю, насколько это мучительно. Ты настолько умна, что не показываешь своих опасений, но я знаю, что они у тебя есть. У меня нет сомнений относительно твоего будущего, любовь моя, так как ты такая, какая есть. Твой дорогой отец всегда говорил, что Аделаида никогда не создаст нам никаких проблем, и я всегда знала, что он прав. Нам очень повезло, что у нас такая дочь, и мне очень жаль терять тебя, но я знаю, что так нужно для тебя.

– Да, матушка.

– Это твой долг… и такое блестящее будущее!

– Я знаю, матушка, я знаю.

– Ну что ж, мы не должны позволять нашим эмоциям брать над нами верх. Мы поедем, не привлекая внимания. Поступать по-другому мы не можем. Не будем мы и пытаться продемонстрировать то, чего у нас нет. Мне кажется, что регент ведет очень сложную жизнь. Но мы тебя учили, что лучше жить скромно, чем хвастаться тем, чего не можешь себе позволить, а английские принцы при всей их знатности живут не по средствам. Но это неважно. Я знаю, что ты будешь экономно вести свое хозяйство, как мы тебя учили. Я сказала, что мы поедем в соответствии с нашими скромными средствами. У тебя будут две придворные дамы, а я возьму фон Коница и фон Эффа в качестве советников. Мне понадобятся их услуги.

– Я думаю, что ты прекрасно все устроила.

– И еще одно. Как у тебя продвигается изучение английского?

– Я упорно работаю, матушка, – улыбнулась Аделаида.

– Ты скоро овладеешь этим языком. Но я надеюсь, что твой муж говорит по-немецки. Или, быть может, по-французски. А со временем ты, конечно же, выучишь язык. Более благоприятных условий, чем жизнь среди носителей языка, быть не может. Королева Шарлотта не знала ни слова по-английски, когда приехала, но она, кажется, справляется очень хорошо. Однако бедный король очень отличался от своих сыновей. Как жаль, что мы не учили тебя английскому языку. Если б мы только знали… но кто же знал, что нам будет предоставлена такая блестящая возможность. Разве мы не должны радоваться этому?

Герцогиня Элеонора с тревогой посмотрела на дочь. Было бы романтичней, если бы герцог Кларенс приехал в Саксен-Мейнинген и влюбился в Аделаиду, а она в него, как это произошло с Идой и герцогом Веймарским.

Эта романтическая мечта, конечно, абсурдна, но можно надеяться, что Аделаида окажется не слишком пугливой. Она умеет прекрасно держаться, не раскрывая своих чувств.

Да будет дочь счастлива, молилась герцогиня.

* * *

Каждый день герцогиня Элеонора со страхом ожидала послания. Она с ужасом думала о том, что может возникнуть какая-нибудь задержка.

Однако приготовления шли своим чередом, никаких помех не было, и в один теплый июльский день их делегация отправилась в Англию.

Невеста в последний раз взглянула на замок и задумалась о том, увидит ли она его когда-нибудь еще. Аделаида, которая вскоре станет герцогиней Кларенской – а в свое время, возможно, и английской королевой, – вступала на путь к новой жизни.

«ХАМБАГИ»

Как бы королеве Шарлотте хотелось забыть про свои многочисленные болезни! В этот ответственный момент ей нужна была вся ее сила и целеустремленность. Каждое утро она просыпалась с мыслью о том, что угроза нависла над самим существованием семьи и что никто из ее членов полностью не осознает опасность.

Она не относилась к числу женщин, любящих преувеличивать свои болезни, но полностью осознавала, что означает отечность ее тела, и не была уверена в том, что проживет достаточно долго, чтобы стать свидетельницей рождения нового наследника престола. Кто будет первым, гадала она, Кларенс или Кент, или же их опередят Камберленд (не дай Бог, чтобы это был ребенок «этой женщины») или Кембридж. Организация браков требует так много времени, а ее сыновья не слишком-то усердные ухажеры. Кажется, что Кент больше озабочен будущим своей француженки, чем будущим женщины, которая должна стать его женой. Эта достаточно независимая вдова, принцесса Виктория, может узнать обо всем и изменить свое решение. Что касается Кларенса, то разве он когда-нибудь поступал мудро?

Он рвал и метал из-за того, что ему пришлось бросить мисс Уайкхэм. Бросить! Что за дурацкое выражение! В любом случае он не был по-настоящему обручен с ней, и если ей хватит ума, она должна это понять.

И потом весь это шум из-за брачных союзов. Поистине Кларенс обладает настоящим талантом попадать в нелепые ситуации.

Королева послала одну из служанок за дочерью Елизаветой, так как хотела с ней поговорить относительно предположительного брака.

Такой урожай на браки, подумала она. Братьям они необходимы, но для чего они сестрам? Было что-то жалкое в том, что стареющая женщина выходит замуж, причем так страстно стремится к этому.

Вошла Елизавета. Ей сорок восемь лет, и она могла бы вести себя с большим достоинством.

– Дорогая Елизавета, подай мне мою табакерку. Елизавета поспешила выполнить просьбу матери.

– Ее не наполнили, – пожаловалась королева. Елизавета подумала: «До чего же она раздражительна!

Это, наверное, из-за ревматизма. Какая радость избавиться от всего этого!»

– Спасибо. Меня удивляет, что ты забыла наполнить ее, Елизавета.

– Извините, матушка.

– Ты думала о других вещах. – Ее неприятный рот исказила глумливая усмешка. – Готова поклясться, что это… твой брак.

– Думаю, что когда женщина собирается выйти замуж, то ее можно извинить за несколько рассеянное отношение к табакерке.

– О Боже! – вздохнула королева. – Как же ты изменилась!

– Извините, матушка, – сказала Елизавета. – Больше я об этом не забуду… пока я здесь.

– Значит, ты решила принять это предложение.

– Я его уже приняла, матушка. Королева засмеялась неприятным смехом.

– Я слышала, что он очень похож на животное.

– То же самое можно сказать об очень многих людях, – парировала Елизавета беспечно.

– Елизавета, я не верю, что ты все продумала достаточно хорошо.

– Мне незачем было думать, матушка. Я всегда знала, что предпочту любой брак безбрачию.

– Я не могу вас понять… всех вас.

Рот королевы захлопнулся как капкан. Она готова была возражать против этого брака, однако Георг поддержал его, если, сказал он, Елизавета на него согласна. Он жалел своих сестер. Георг признавал, что они никогда не имели возможности выйти замуж, а это неестественно, что сестры просидели взаперти всю свою жизнь. Король поступил со своими дочерьми, как с птицами, которых надо держать в клетке. Он забыл о том, что они люди, пусть даже и принцессы. Георг всегда клялся, что когда вступит на престол – а регентство это тот же трон, – то первым делом что-то сделает для своих сестер. И один раз Георг сдержал слово. Он выделил им всем пособия, заявив, что если они найдут мужчин, готовых на них жениться, он даст согласие на брак.

Поэтому когда ландграф Гессе-Хомбургский сделал предложение Елизавете, регент решил, если она хочет его принять, она это может сделать. И та согласилась с неприличной поспешностью.

Королева не могла себе представить, что она будет делать без Елизаветы, своей любимой дочери, которая всегда находилась рядом. Мария вышла замуж за своего кузена Глостера, нелепого «Ломтика», как прозвали его газеты, за «Глупого Билли», как выразился регент, и она больше не могла ухаживать за своей матушкой. Когда Елизавета выйдет замуж, останутся только Августа и София, а София так часто болела, что ей самой приходилось много времени проводить в постели.

«И именно в тот момент, когда я больше всего в них нуждаюсь! – раздраженно думала королева. – Они, конечно же, могли бы немного подождать, прежде чем сбегать с первым мужчиной, поманившим их».

Елизавета читала мысли королевы. Как несправедливо! Ей сорок восемь. Разве можно требовать, чтобы она ждала! Она и так слишком стара, чтобы рожать детей, и когда Елизавета думала о жизни в семье, то готова была возненавидеть раздражительную, отвратительную старую женщину, сидящую в кресле. Хотя больше виноват, наверное, отец. Но как она могла ненавидеть этого старого человека с шаркающей походкой, почти слепого и совершенно глухого, который жил в изоляции от них со своими врачами, игравшими по существу роль его тюремщиков?

Но дверь клетки, наконец-то, открылась, и, независимо от того, каков ландграф Гессе-Хомбургский, она намерена заполучить его.

– Сядь, сядь, – сказала королева. – Ты меня нервируешь, когда стоишь и выглядишь такой… беспомощной. Что нового? Ты что-нибудь слышала?

– Я бы сказала, ничего, что вы, матушка, уже не знали бы.

– Пожалуйста, возьми свое вышивание. Я не могу видеть, как ты сидишь без дела.

Пока что лучше подчиниться, подумала Елизавета. Но этой тирании почти наступил конец. Скоро ландграф приедет в Англию. Как он выглядит? Она слышала некоторые рассказы, звучавшие не слишком лестно, но ведь люди такие недобрые. Они любят насмехаться. И тем не менее все, что угодно… почти все, что угодно, лучше этого рабства.

Елизавета думала о своих сестрах. Самая старшая, Шарлотта, вышла замуж двадцать лет назад. Странно, но ее женихом стал муж сестры жены регента, исчезнувшей таинственным образом. Говорят, что ее убили. Помнится, как страдала бедняжка Шарлотта, опасаясь, что свадьба может не состояться из-за слухов о том, что первая жена жениха жива. У нее разлилась желчь, и несчастная девочка была совершенно желтой во время церемонии. Но Шарлотта вышла замуж, единственная, кому это удалось в то время. Брак Марии состоялся в прошлом году, хотя ей надо бы выйти замуж за Глочестера много лет назад. Августе предназначена судьба старой девы. Оставалась София, но у той бывали приключения. По крайней мере она имела любовника – старого генерала Гарта – доказательством чего может служить их сын. Какой это был ужасный момент, когда обнаружилось, что София беременна, и им пришлось отвезти ее в Уэймаут, «чтобы поправить ей здоровье», где она успешно разрешилась от бремени. Гарт обожал мальчика, София тоже. Она виделась с сыном при любом удобном случае, а Гарт продолжал оставаться при дворе. Скандалы в этой семье бывали грандиозные. Происходило это потому, что король держал сыновей в слишком большой строгости, и как только те выходили из-под его опеки, то пускались во все тяжкие, чтобы наверстать упущенное время. А дочери делали в своем заключении что могли, чтобы скрасить монотонность своей жизни. Даже умершая, объявленная святой Амелия влюбилась в Чарлза Фицроя и должна была скрывать это от отца.

А теперь свобода шла к ней в лице ландграфа Гессе-Хомбургского.

Собиралась ли она ухватиться за эту свободу? Несомненно… двумя руками. Елизавета даже процитировала Августе одну из своих предшественниц: «Я скорее выйду замуж за обезьяну, чем не выйду замуж вообще».

«И ничто меня не остановит», – твердо решила она.

– Конечно, – намекала королева, – увидев ландграфа, ты можешь и передумать.

Елизавета продолжала усердно работать иглой. Королева вздохнула.

– По крайней мере твой брат Кларенс наконец-то проявил благоразумие. Он был страшно раздражен. Сначала из-за той женщины со странной фамилией.

– Мисс Уайкхэм?

– Вот-вот. А потом заявил, что вообще не будет жениться, так как парламент предложил ему дополнительно всего лишь шесть тысяч фунтов стерлингов в год.

– Сейчас он передумал, матушка, и готов взять в жены принцессу Саксен-Мейнингенскую.

– Ну еще бы. Но сколько потеряно времени! Я не буду спокойна, пока эти браки не состоятся. Когда же услышу, что они приносят плоды, тогда окончательно успокоюсь.

– Да, матушка.

– Никак не могу понять, почему всегда надо поднимать шумиху вокруг этих вещей. И почему твои братья стараются сделать, кажется, все, что могут, чтобы стать непопулярными.

Елизавета пожала плечами. Свобода, которую она уже почти держала в руках, сделала ее неосторожной.

– Я слышала, будто герцог Веллингтон сказал, что герцоги королевской крови висят как самое тяжкое бремя на шее у любого правительства.

– Этот человек использует самые грубые выражения. Удивляюсь, что ты их повторяешь, Елизавета.

– Я думала, что Ваше Величество хочет знать все, что я слышу.

Королева закрыла глаза.

– Принеси мне более высокую подставку для ног. И подай мою табакерку.

Елизавета повиновалась и, взглянув на королеву, лежащую в кресле с закрытыми глазами, с желтоватым налетом на лице, решила, что та выглядит более больной и безобразной, чем обычно.

Ей стало жаль мать. Не стоит, наверное, повторять последнюю колкость о Георге. «Принц распустил свой живот, который сейчас висит у него до колен». Это был комментарий по поводу того факта, что регент перестал затягивать ремень на животе. Люди грубы и недобры и любят издеваться над всей их семьей. Она могла себе представить, что будут говорить о ней и ее ландграфе.

«Но мне наплевать, – подумала Елизавета. – Для меня важно лишь то, что я сбегаю отсюда».

Она посмотрела на мать и решила, что та уснула.

Как это не похоже на нее! И какой же невзрачной и старой та выглядела во сне!

«Бедная мама! – пожалела Елизавета. – Она так же больна по-своему, как папа по-своему».

И пришли мысли об отце, о том, что временами на него следовало надевать смирительную рубашку, о бездушии матери, разрушившей жизнь многим из них, и о Георге с его безумствами, и о других братьях с их матримониальными трудностями.

Ну и семейка!

* * *

Ландграф Гессе-Хомбургский прибыл в Англию, чем вызвал большой интерес у публики. Было что-то нелепое в том, что сорокавосьмилетняя женщина ведет себя как застенчивая молодая невеста. Она была чересчур полная, даже грузноватая, и когда приехал ее жених, моментально появилось множество карикатур.

Сплетничали, что когда ландграф прибыл в Англию, его лицо и тело были так заляпаны грязью, что сразу не могли рассмотреть, на что он похож. Ландграф не мылся никогда в жизни и не считал, что это надо делать. Он непрерывно курил, и вонь от его прокуренного немытого тела заставляла людей бежать от него сломя голову.

Непрестанно его заставляли принимать очень горячую ванну, чтобы отошла глубоко въевшаяся грязь. Пришлось также отнять у него трубку, что вызвало раздражение жениха.

Дело в том, что гигиена стала своего рода фетишем при английском дворе благодаря привычкам регента. Сам он принимал ванну ежедневно и требовал того же от всех, кто общался с ним. Таким образом, купание вошло в привычку у всего двора, но в Гессе-Хомбурге ванна была редкостью, и, помня о катастрофических последствиях встречи регента с Каролиной Брауншвейгской, когда исходящий от нее запах вызвал у него такое отвращение, что жених отвернулся и попросил принести крепкого бренди, ландграфу посоветовали выкупаться и сменить белье, прежде чем он будет представлен своей будущей невесте.

Он вел себя как покладистый малый и не возражал против купания, и когда предстал перед Елизаветой, та зарделась от удовольствия. Ландграф оказался ужасно толстым, но и ее нельзя было назвать сильфидой. Возможно, они казались самой неромантичной парой, но он хотел жениться на ней, а она жаждала выйти замуж больше всего на свете.

Таким образом, жених и невеста понравились друг другу.

* * *

Пресса пришла в восторг от ландграфа. Ведь тот представлял собой такой прекрасный объект для карикатуристов. Поскольку он приехал из Гессе-Хомбурга, его быстро прозвали Хамбагом,[1] а жениха и невесту – парочкой Хамбагов.

Их женитьба дала повод для непристойных и ядовитых комментариев.

Естественно, что принцессу наделили солидным доходом.

«Новая атака на кошелек Джона Буля», – писали газеты.

Регент предложил им один из своих домов для медового месяца, но жених невежливо заявил, что ему не нравится эта страна. Однако никто не обратил никакого внимания на его заявление, кроме королевы, выразившей свое удивление тем, что Елизавета могла решиться выйти замуж за такого типа. На что Елизавета ответила, что она полностью удовлетворена замужеством.

Королева стала издеваться над ландграфом, над его манерами, над его нечистоплотностью, а больше всего – над его неуклюжими попытками говорить по-английски.

– Многим иностранным принцам и принцессам приходится изучать иностранный язык, когда они вступают в брак, – парировала Елизавета. – В этом нет ничего необычного.

«Все они меняются, как только выходят замуж, – думала королева. – Взгляните на Марию! Теперь она герцогиня Глочестерская. Как же она отличается от той, что звалась принцессой Марией. И все это из-за ее союза с этим Ломтиком Глочестерского Сыра, чья мать была модисткой и вообще не имела права выходить замуж за члена королевской семьи».

На церемонии бракосочетания королева не смогла сдержать смех, услышав, как ландграф говорит по-английски. Это звучало слишком комично, да и вся эта свадьба выглядела как фарс. Так сказала королева. Но смеялась она не столько потому, что это выглядело забавно, сколько из желания высмеять жениха дочери. Шарлотта ужасно не любила терять своих дочерей и хотела, чтобы все они находились рядом с ней, ухаживая за ней, как это делали постоянно.

Регент был расположен к своей сестре. После церемонии он тепло обнял ее и захотел узнать, счастлива ли она.

– Я полностью удовлетворена, – ответила ему сестра.

– Тогда я тоже счастлив.

Милый Георг, ему, в общем-то, все равно, но он всегда так очаровательно притворяется. И вот наконец-то замужество. Она не останется старой девой. Так будут называть Августу, потому что никто не сможет назвать Софию старой девой из-за ее любовных похождений.

* * *

Вскоре после свадьбы Елизаветы с ландграфом Адольф, герцог Кембриджский, женился на своей прекрасной Августе во дворце ее отца Бельведер в Касселе.

Адольф, сорокачетырехлетний жених, был счастлив. Предстоял брак по любви. Герцог не мог забыть о том, как сильно ему повезло, что он приехал в поисках невесты для Кларенса в Гессе-Кассель, а нашел невесту для себя. Он был нежен, отчасти наивен, и в целом они были очень счастливы.

Даже английская королева одобрила невесту и направила ей теплые послания, приветствуя и приглашая в Англию.

– Мы должны, – сказал Адольф, – сыграть свадьбу как здесь, в Гессе-Касселе, так и в Англии, а после церемонии вернемся сюда.

Августа обрадовалась, так как не имела ни малейшего желания покидать свой красивый дом в горах, где провела беззаботное детство с добрейшими родителями, братьями и сестрами. Даже наполеоновские войны не смогли серьезно нарушить жизнь в Гессе-Касселе, так как герцогу удалось в какой-то мере сохранить нейтралитет.

Он согласился с Адольфом в том, что бракосочетание следует отпраздновать и в Англии, и объявил о своем намерении сопровождать туда молодую пару, чтобы участвовать в церемонии.

Сама Августа немного нервничала в связи с поездкой. Она была наслышана о том, что происходит при английском дворе. Дела этой семьи составляли самую громкую скандальную хронику континента. Они особенно интересовали немцев, потому что, с одной стороны, ни одна другая правящая семья не вела себя так возмутительно, а с другой – Германия была тесно связана с английской королевской династией, являвшейся, в конце концов, династией Ганноверов.

– Я очень нервничаю из-за встречи с королевой и регентом, – сказала Августа мужу.

– Тебе не следует бояться регента. Он самый очаровательный человек на свете, что проявляется при общении, в особенности с красивыми женщинами.

Адольф самодовольно посмотрел на свою жену. С ее высокой стройной фигурой, темными глазами, густыми темными волосами и красиво изогнутыми бровями она была прекрасна и удивительно женственна. Августа изумительно пела, а это, сказал Адольф, понравится регенту, уверенному, что сам обладает прекрасным голосом.

– Но королева? – спросила молодая жена. Королева? Относительно нее герцог не был уверен. Она будет в восторге от того, с каким мастерством Августа владеет иглой. Августа великолепная рукодельница. Образцы ее изящной вышивки украшают дворцы отца; она составляет букеты, как настоящий художник. Королева отметит эти достоинства.

– Королева не имеет ничего против нашего брака, – сказал Адольф, – а в последнее время столь многое вызывает у нее недовольство, что она даже обрадуется событию, которое ее не раздражает.

Итак, они отправились в Англию. Море было бурным, бедная Августа страдала от морской болезни, и ее так швыряло на койке, что она предпочла бы оказаться где угодно, но только не на утлом суденышке в негостеприимных водах на пути к капризной королеве Англии.

Но когда путешествие закончилось, она выглядела превосходно в своем белом платье и ротонде цвета лаванды, так хорошо сочетавшимися с ее темными волосами, светлой кожей и прекрасными глазами, блеск которых усиливался белыми страусовыми перьями на шляпе.

Народ признал ее прекрасной и бурно приветствовал. Какой контраст с жирным, грязным Хамбагом из Хомбурга!

Адольф пришел в восторг от такого приема, но Августа, не понимавшая, что кричат люди, забеспокоилась. Когда они проезжали по улицам Лондона, и улыбающиеся лица замелькали у самых окон экипажа, она отодвинулась в глубину, испытывая некоторую тревогу. Эти шумные улицы так отличались от тех, к которым она привыкла в Гессе-Касселе, где люди послушны и дисциплинированны и проявляют надлежащее уважение к правящему дому.

– Они выражают свое восхищение тобой, любовь моя, – сказал с гордостью Адольф.

Она неуверенно улыбалась людям, и те посчитали ее холодной, поэтому им стала безразлична ее красота. Августе же, чувствующей отчуждение, очень захотелось вернуться домой в Гессе-Кассель, хотя и с ужасом думалось о повторном морском путешествии.

Но королева приняла ее в высшей степени дружелюбно. Августа продемонстрировала надлежащее уважение, разговор шел по-немецки, и оказалось, что королева не такая страшная, как она опасалась. Как ей и говорили, регент очаровывал. Адольф – счастливейший человек на свете, поскольку завоевал такую красавицу, сказал он ей и при этом вздохнул, давая понять, что завидует брату. Легкая меланхолия, прозвучавшая в его голосе, должна была показать, что счастье новобрачных не могло не напомнить ему о его собственных страданиях с принцессой Уэльской.

Кларенс и Кент отнеслись к ней с подозрением. Она чувствовала, как братья мужа присматриваются к ней, оценивая ее способность к деторождению. Адольф шепнул ей, что гонка началась, и они все жаждут иметь ребенка, который станет наследником престола.

– И у нас, дорогая, есть преимущество перед ними. Кларенс и Кент еще не женаты.

Встреча с герцогом Камберлендом вызвала чувство неловкости, так как он был без жены, которую не принимали при дворе. У него оказалось такое выражение лица, что она готова была поверить во все истории, которые слышала о нем.

Английская церемония бракосочетания происходила в присутствии королевы. Невеста выглядела безупречно, жених был явно доволен, и даже у королевы не нашлось никаких критических замечаний.

Вряд ли следовало рассчитывать на то, что пресса не найдет повода для насмешек.

Августа, возможно, и красавица, и королевская семья, возможно, довольна браком, но во что это обошлось стране?

Веллингтон был прав, когда сказал, что королевская семья это тяжкий груз на шее страны. Королевские браки хороши, но все эти невесты и женихи принимали правительственные субсидии или повышение доходов как принадлежащие им по праву. А откуда могут взяться деньги, как не от налогов?

«Новые Хамбаги, – объявляли газеты. – Еще одна атака на кошелек Джона Буля».

Они с ликованием сообщали о том, что делали две пары молодоженов – конечно, особенно о Елизавете и герцоге Гессе-Хомбургском. Однако две пары называли четырьмя Хамбагами: и Адольфу и его жене не удалось избежать этой участи.

* * *

Фредерика, герцогиня Камберлендская, была в ярости. Она жаловалась своему мужу Эрнесту:

– Жена Кембриджа принята при дворе. Королева носится с ней как с писаной торбой. При этом меня не замечает. Она ведет себя так, будто меня нет.

– Дорогая, – сказал Эрнест, – ты знаешь мою мать. Самая вздорная старуха на свете. Она приняла решение относиться к тебе неодобрительно, и ничто не заставит ее изменить это решение. Мне не на что жаловаться. Если бы ты была унылой и неинтересной, королева отнеслась бы к тебе с одобрением. Помни об этом.

– А как же мадам герцогиня Кембриджская? Я слышала, она красавица.

– Красивая, но пресная.

– Интересно…

– Что интересно?

– Не беременна ли она уже?

– Так скоро?

– Они поженились в Гессе-Касселе. Вторая церемония, в общем-то, была не нужна. Интересно.

– Мы об этом узнаем достаточно скоро.

– Для меня недостаточно быстро. Я хочу, чтобы во что бы то ни стало короля Англии родили мы.

– Конечно. И на меня отрезвляюще действует мысль о том, что еще у трех моих братьев такие же честолюбивые замыслы.

– Отрезвляюще! Это волнующая мысль. Кто окажется победителем? По крайней мере первыми гонку начинаем мы и Адольф. Кларенс и Кент еще не начинали?

– Нет, но когда начнут, у них будет преимущество, так как они старшие.

– Фаворит побеждает не всегда, – она вдруг засмеялась. – О Эрнест, это возбуждает меня. Наше соревнование. Кто из нас победит? Это гонка за трон. И наши шансы не хуже, чем у других. Но Кембриджи – грозные соперники. Она молода – всего двадцать один год, ему сорок четыре, и он самый молодой из соперников. Мне кажется, что Кларенс и Кент слишком стары. Наши настоящие соперники – Кембриджи. И подумать только, в этот самый момент твоя скучная, но исключительно красивая маленькая герцогиня, возможно, уже носит ребенка.

– Мы скоро об этом узнаем. Должен сказать, что Кембридж, кажется, очень доволен собой.

– Он очень наивен. Когда-то я хорошо его знала. Представь себе, ведь я и сама могла бы стать герцогиней Кембриджской!

– Ты сожалеешь об этом?

– Дорогой Эрнест, не пристало тебе задавать глупые вопросы.

– Хочу тебе кое-что сказать. Леопольд был очень любезен, когда я его видел в последний раз. Мне интересно почему.

– Он собирается привезти в Англию свою сестру, чтобы выдать ее за Кента. И он хочет, чтобы семья одобрила ее.

– Но для чего ему беспокоиться о таких непопулярных членах семьи? Как ты думаешь? Он уезжает в Саксен-Кобург и предложил нам поселиться в Клэрмонте.

– Прекрасно! Когда мы переезжаем?

– Как только он уедет.

– Это хорошая новость. Я была бы удовлетворена, если бы узнала, беременна Августа или нет. Хочу тебе сказать, что не успокоюсь, пока не узнаю этого.

– Тебе придется ждать объявления, как всем нам, моя дорогая.

Фредерика лукаво улыбнулась мужу.

* * *

Августа, герцогиня Кембриджская, обожала прогулки пешком. Кроме того, приятно было скрыться от толпы, что позволяли сделать парки в Кью.

Каждый день она совершала там часовую прогулку в одиночестве, и это казалось совершенно безопасным, так как она не встречала никого, кроме домочадцев королевы, которые, уважая ее стремление к уединению, часто делали вид, что не замечают ее.

Она проходила по одной из затененных аллей возле реки, когда услышала за спиной чьи-то шаги и, обернувшись, увидела женщину, приближающуюся к ней. Августа мгновенно оценила ее красоту и королевскую осанку. Она пришла в недоумение. Насколько ей было известно, эта женщина не принадлежала к королевской семье, и тем не менее манеры у нее были величественными.

Августа удивилась, когда женщина заговорила с ней, но почувствовала облегчение от того, что незнакомка обратилась к ней на немецком.

– Я ваша золовка Фредерика, жена Камберленда. Я знаю, что вы Августа, новая герцогиня Кембриджская.

Радость отразилась на лице Августы.

«Она, несомненно, красива, – подумала Фредерика. – И вместе с тем… несколько пресна, но это, пожалуй, в сравнении с такой любительницей приключений, как я».

– Как приятно услышать немецкую речь, – сказала Августа.

– Я тоже подумала об этом. Могу ли я присоединиться к вам или вы предпочитаете прогуливаться в одиночестве?

– Пожалуйста. Мне будет очень приятно.

– Скажите, как вам нравится Англия?

– Она очень странная. Вокруг столько людей. Лондон… наводит на меня ужас. Этот шум, эта суматоха.

– Он совсем не похож на Гессе-Кассель, – сказала Фредерика. – Да и на Мекленбург-Стрелиц.

– Вы тоже обратили на это внимание? Фредерика кивнула.

– Я без сожаления вернусь домой.

– Я тоже, – согласилась Августа.

– Хотя, – продолжала Фредерика, – перед отъездом я пережила очень печальное время. Эрнест подумал, что поездка поможет мне забыть о том, что я потеряла ребенка.

Выражение лица Августы смягчилось. Теперь на нем было написано глубокое сочувствие. Фредерика настороженно следила за ней. «Действительно ли она сочувствует?» – подумала она.

– Должно быть, это ужасная трагедия.

– Только мать может представить себе, насколько ужасная, – сказала Фредерика печально. – Вам этого не понять.

– Думаю, что я пойму, – сказала Августа. «Что это? Признание?» – подумала Фредерика.

– Неужели? – Ее голос был искренним, почти умоляющим о доверии. Однако Августа не отличалась открытостью. Она тоже сохраняла осторожность.

– Думаю, что теперь, когда вы замужем, вы тоже надеетесь… как мы все, – продолжала Фредерика.

– Да, как мы все, – ответила Августа. – Но у вас же есть другие дети.

– Верно, у меня есть другие дети. От предыдущих браков, – ее голос стал более холодным. «О, обо мне ходят сплетни, – подумала Фредерика. – Что слышала эта маленькая чопорная Августа? Если злая старая тетя Шарлотта говорила с ней обо мне, я могу ожидать самого худшего. По крайней мере Августе известно, что королева не принимает Фредерику».

– Наконец-то я обрела свое счастье, – сказала Фредерика голосом, который, как она надеялась, звучит мягко и романтично. – И я, естественно, надеюсь, что у меня будет ребенок. – (И не забывайте, мадам Августа, что если у нас обеих родятся сыновья, мой будет идти раньше вашего!)

Было ясно, что Августа не намерена сообщать ей такой секрет, а задать прямой вопрос она, естественно, не могла. Поэтому пришлось перевести разговор на их жизнь в родных краях, что приносило Августе очевидное удовольствие. Фредерика надеялась, что в приятной беседе Августа случайно выдаст секрет.

Но когда они расставались, Фредерика так и не выяснила того, что хотела знать, однако их видели вместе и об этом было доложено королеве.

* * *

Королева пришла в бешенство.

– София! Августа! – кричала она. – Почему вас никогда нет рядом, когда вы мне нужны? Вы не знаете, что произошло? Эта женщина… дочь моего брата… подстерегла герцогиню Кембриджскую в парке Кью и навязала ей свое общество.

– Ну и что ж, матушка, – сказала София. – Им надо многое сказать друг другу. И, должно быть, хорошо иметь возможность поговорить по-немецки.

Как они смеют препираться с ней! Что случилось с ее семьей? Мария покинула ее, чтобы выйти замуж за этого болвана Ломтика, и хотя ее постоянно вызывают, чтобы ухаживать за матерью, никто не может приказать герцогине Глочестерской делать то или другое, как это можно было делать с принцессой Марией. Елизавета выставляет себя в дурацком свете вместе с этим Хамбагом. А теперь и Августа с Софией, кажется, решили, что могут огрызаться.

– Это позор. Принеси мне табакерку, София, я не могу понять, почему ты не в состоянии помнить о моей табакерке. В прежние времена все было совсем по-другому.

– В старые времена вы были другой, матушка.

Они забывают о том, что к ней должно относиться с уважением. Все меняется. Она устала, и у нее болело все тело.

– Я… в ярости! – кричала она. – Я отдала приказ не принимать эту женщину при дворе, а она… подстерегает… Августу.

– Матушка, как вы себя чувствуете? – это был голос Софии, доносившийся, казалось, издалека. Но София склонилась к ней; ее глаза выглядели громадными и… очень таинственными. Какие страшные вещи рассказывают о детях королевы. Правда ли это? И все они отворачиваются от нее. Все вызывают у нее одно только разочарование… кроме…

– Георг? – спросила она, и собственный голос прозвучал как гром в ее ушах.

– Я думаю, мы должны уложить матушку в постель и позвать врачей, – предложила Августа.

* * *

Регент сидел возле ее постели, нежно держа мать за руку, и, несмотря на всю боль, раздиравшую тело, она была почти счастлива.

Пришел сразу же, как только узнал, что она заболела. Как это похоже на него! Такие прекрасные манеры! И он, пожалуй, встревожился. Если это действительно так, она счастлива.

– Спасибо тебе за то, что пришел, – прошептала королева.

– Моя дорогая матушка, я пришел сразу же, как узнал, что вам стало плохо. Разве вы не ждали этого от меня?

«Он нежно укоряет меня, – подумала она. – Как хорошо у него получается!»

– Мой дорогой сын, – и в этом обращении не было никакого притворства. Он самый любимый из ее сыновей. Всегда был и всегда будет. – Я почувствовала себя так плохо, что не сомневалась в том, что наступил мой последний миг.

– Умоляю, не расстраивайте меня.

Она улыбнулась.

– Не буду, но я была так потрясена. Все из-за той женщины… жены Камберленда. Я знаю, она моя собственная племянница…

– Да, – сказал регент, личные неприятности которого больше всего отравляли его жизнь, и потому ему легко было напомнить о них, – как моя жена племянница моего отца.

– Эта парочка, – сказала королева, сдерживая ярость. – Я действительно считаю, что они одинаково отвратительны… каждая по-своему.

– Я не перестаю надеяться на развод.

– И она имела наглость заговорить с Августой, которая не понимает по-английски. И потому не знает, что я… что мы… что ты… запретил этой женщине появляться при дворе.

Регент почувствовал себя неуютно. Он ведь не запрещал жене Камберленда появляться при дворе. Раз или два сам встречался с ней и считал ее волнующей женщиной. Это королева отказалась ее принимать. Но сейчас он не собирался поднимать спорные вопросы.

Королева продолжала:

– Меня так… расстроило то, что она посмела это сделать. Вот что вызвало приступ. Такое… неповиновение.

Регент печально кивнул головой. Ему напомнили о Каролине, а стоило ему только подумать о ней, как он уже не мог отделаться от тягостных мыслей. Он заслал своих шпионов в ее дом на континенте. Там находился итальянец, Пергами, своего рода мажордом. Был ли этот человек ее любовником? Если это так, то есть все шансы получить развод; а затем… он женится опять. На какой-нибудь свеженькой молоденькой принцессе, такой же волнующей, как Фредерика, герцогиня Камберлендская, и такой же красивой, как Августа, герцогиня Кембриджская. Почему его братья должны быть женаты на таких женщинах, в то время как у него вызывающая тошноту Каролина… Больше двадцати лет он привязан к ней. «Пропали даром годы моей молодости!» – с тоской думал он.

– И, – сказала королева, – я не могу позволить, чтобы это осталось без последствий. Я хочу показать свое недовольство. Уверена, что ты одобришь мои действия. Уверена также, что ты не захочешь, чтобы я страдала от присутствия этой женщины в стране.

– Моя дражайшая матушка, – ответил он, – все, что облегчит ваше состояние, должно быть сделано.

Торжествующая улыбка придала гротескное выражение желтоватому лицу королевы.

– Я дам Эрнесту понять, что он и его жена должны покинуть Англию… немедленно. И это приказ.

* * *

– Итак, – сказала Фредерика, – нам приказано уехать. На лице Эрнеста появилась гримаса.

– И в этом ты можешь винить только себя. Ты не смогла справиться со своим любопытством.

– Но Августа не поддалась. Мадам не выдала своих секретов?

– Значит, ваша маленькая встреча не дала никаких результатов.

– Ну, такие попытки никогда не проходят зря. Я не буду жалеть о том, что приходится возвращаться в Германию. Хотя, конечно, основные действия развернутся именно здесь, и настоящая битва начнется тогда, когда приедут невесты Кларенса и Кента. – Она засмеялась. – Но совсем необязательно находиться в Англии, чтобы произвести на свет будущего короля. Твоя дорогая мамаша, кажется, забыла об этом. И хотя я наслаждалась кратковременным пребыванием в Клэрмонте, который Леопольд так любезно предложил нам, я, в общем-то, не жалею о том, что приходится возвращаться домой.

– В Германии нам придется полагаться на сообщения из Англии.

– Не волнуйся, как только одна из претенденток забеременеет, мы об этом узнаем. Но я намерена опередить их, а как только я произведу на свет будущего английского короля, даже моя злая старая тетя не сможет удержать меня вдали от Англии.

– Так поспеши, – сказал Эрнест.

– У меня такое чувство, что это скоро произойдет. А Августа… я думаю, что она уже беременна… или скоро забеременеет. Но какой шанс будет у ее ребенка против нашего? Как же умно ты поступил, мой Эрнест, что родился раньше Кембриджа.

– Я был бы еще умней, если бы обогнал Кларенса и Кента.

– Ничего. Когда преимущество не на твоей стороне, сражаться еще интересней.

Но несмотря на все, что она говорила, Фредерика была раздосадована тем, что злая старая тетка изгнала ее из Англии.

ДВОЙНАЯ СВАДЬБА В КЬЮ

Аделаида испытывала тревогу. Этот брак не походил на замужество Иды. Ида любила мужа и в то же время могла свободно приезжать домой. Ну а теперь Аделаида будет находиться так далеко, что им нелегко навещать друг друга. В том, что она уплывет за море, было что-то окончательное.

Герцогиня Элеонора тоже испытывала тревогу. Именно поэтому она отказалась от брака дочери по доверенности и твердо решила сопровождать ее в Англию. Герцогиню радовало, что фон Эффа и фон Кониц едут с ней, так как не сомневалась в том, что ей потребуются их услуги.

Аделаида стояла на палубе, когда впереди появилась земля. Прикрыв глаза рукой, она ждала того момента, когда ее страна из белого утеса в туманной дали преобразуется в нечто большее. Мать подошла и встала рядом с ней.

– Теперь уже очень скоро, Аделаида, – сказала она, – ты ступишь на берег… на свою новую землю. Это торжественный момент.

– Очень торжественный, – согласилась Аделаида.

– Герцог Кларенс будет ожидать… с нетерпением, чтобы приветствовать тебя.

«С нетерпением ли?» – подумала Аделаида. До нее дошли слухи о том, что герцог отказался жениться, потому что парламент предложил недостаточно солидное пособие. Так разве можно сказать, что он ждет с нетерпением?

И ему пятьдесят два. Он печально известен своими любовными похождениями – как и большинство его братьев. Двадцать лет он жил с очаровательной актрисой. Были и другие женщины. Что он подумает о невзрачной молодой женщине, чью внешность не улучшило долгое морское путешествие? Она надеялась, что его не будет на пристани. Ей не помешала бы небольшая передышка.

Теперь она видела землю яснее. Вдали справа видны предательские Гудвинские пески, где погибло множество кораблей. Она слышала рассказы моряков о том, что вахтенным по ночам чудились крики тех, кого давно поглотили эти пески. А впереди находились скалы Дувра и Сент-Маргарет-Бей.

Все ближе и ближе земля. На берег они сошли в маленькой рыбацкой деревушке под названием Дил.

* * *

Когда герцогиня Элеонора узнала, что никто из королевской семьи не ждет их в деревне Дил, она была раздосадована. Разве так положено встречать принцессу, которая может стать матерью короля? Она слышала, что королевская семья грубо обращается со своими новыми членами, и встреча доказывала это.

«Хорошо, что я настояла на том, чтобы сопровождать свою дочь», – подумала Элеонора.

Бедная Аделаида. Она выглядела бледной, усталой и совсем не жаждала встречаться с женихом, который, возможно, настроен критически. Как и она относительно него, мрачно подумала герцогиня.

Насколько было бы благородней, насколько цивилизованней, если бы ему хватило вежливости приехать и поухаживать за ней, как герцог Кент ухаживал за принцессой Викторией, которая прибывает одновременно с ними. Должна состояться двойная свадьба, но Виктория приезжает не к чужому человеку, как бедная Аделаида. Такое впечатление, что ухаживание состоялось, и между герцогом Кентом и его Викторией уже возникла привязанность.

«Я бы предпочла Кента для Аделаиды, – подумала Элеонора, – хотя на первом месте, безусловно, стоит Кларенс.

Из маленьких домиков, разбросанных по берегу, вышли люди, чтобы посмотреть на прибытие принцессы из Саксен-Мейнингена. «Очередная немка, – бормотали они. – Всегда немки». Но это был волнующий момент, когда происходило столько королевских свадеб, и жители деревушки были довольны тем, что Аделаиду первыми увидели они.

Ее приветствовали власти деревни, но не приехали ни жених и никто из членов королевской семьи. Приветственную речь было трудно понять, но Аделаида прилежно изучала английский с тех пор, как узнала, что должна выйти замуж за герцога Кларенса, а понять слова мешал кентский акцент.

Но если не было королевской встречи, то по крайней мере постель и горячую пищу им предоставили. А Аделаида чувствовала, что нужнее всего ей именно хороший ночной сон.

Их разместили на постоялом дворе на берегу моря, и хотя стоял июль, ветер всю ночь стучал в окно, и было слышно, как волны разбиваются внизу о гальку. Спала принцесса неспокойно, и на рассвете мать пришла и села к ней на постель, с тревогой глядя на нее.

– Путешествие только началось, мама, – сказала Аделаида.

Герцогиня кивнула.

– Я не уверена, следовало ли нам сходить на берег, когда я поняла, что они никого не прислали, чтобы встретить нас.

– Жители Дила добры к нам.

– Мы можем быть благодарны хотя бы за это, но я могу поклясться, что они удивлены тем, как грубо с нами обошлись. Мне сообщили, что за нами и нашей свитой высланы две кареты, чтобы мы могли приехать в Лондон.

– Мы должны быть благодарны хотя бы за это.

В тот день они отправились в каретах в Кентербери, где провели ночь и наутро поехали в Лондон.

Никто не приветствовал их по пути; никто не знал, что молодая женщина, сидящая в первой карете со своей матерью и двумя придворными дамами, может в один прекрасный день стать их королевой.

Никто не приготовил им апартаменты, поэтому они направились на Олбемарл-стрит и устроились в отеле «Гриллон».

Фон Кониц был разгневан. Он обсуждал с фон Эффа, какие шаги следует предпринять. Ситуация складывалась немыслимая. Приехала невеста герцога королевской крови, и ее никто не встречает!

Решили без промедления направить письмо принцу-регенту.

Тем временем Аделаиду провели в номер гостиницы, и когда она посмотрела в зеркало на свое бледное лицо с сероватым оттенком, то уже с облегчением подумала о том, что никто не приехал их встречать. Под глазами, в которых застыла напряженность, залегли глубокие тени. Даже в лучшие времена их взгляд не отличался твердостью. У нее были светлые волосы, не золотые или льняные, как у Иды, а желтоватые, почти лимонного цвета. Ей нужно некоторое время, чтобы прийти в себя после тягот путешествия.

«Интересно, какое представление составит он обо мне даже тогда, когда я отдохну?» – спросила она себя.

* * *

«Итак, она здесь», – отметил Кларенс.

Он узнал, что невеста прибыла в Дил со своей матерью два дня назад. Они провели ночь в Кентербери и сейчас находятся в отеле «Гриллон».

Назад пути нет.

Странно, что он, который пытался жениться с тех самых пор, как распрощался с Дороти Джордан, и сейчас находился на пороге этого приключения, не горел особым желанием пускаться в него.

По какой-то причине не было желания увидеть ее. Кларенс продолжал думать о Дороти и о том вечере, когда он впервые увидел ее в роли Литтл Пикл на сцене театра «Друри-Лейн». Какое это было прелестное создание! Многие считали ее самой очаровательной женщиной в Англии. Она растолстела, и они ссорились – и все время из-за денег. Только деньги вызывали разногласия между ними. Как же счастливы они были в первые дни их близости! Здесь, в Буши, родились и выросли все их дети. Его дети, в которых он души не чаял.

Его новая жена должна будет понять, что ее муж не собирается бросать своих детей. Их оставила ему в наследство Дороти; он их любит; ими гордится; их приучил к мысли о том, что он их отец.

Герцог надеялся, что его невесте разъяснили, когда она выйдет за него замуж, ей придется принять его десять незаконных детей.

Конечно же, должна принять. Герцог получил несколько писем от нее после обручения, и на него произвело хорошее впечатление здравомыслие ее писем.

Он сказал Джорджу Фицкларенсу, своему старшему сыну:

– Я думаю, что мы будем ладить с твоей мачехой. Она кажется разумной женщиной. Я думаю, что ее не слишком ослепит перспектива стать герцогиней Кларенс.

Аделаида примет его семью. Она, приехавшая из малюсенького герцогства, должна трепетать при мысли о том, что выходит замуж за сына английского короля. Герцог часто думал о себе как о короле Англии, потому что ни Георг, ни Фредерик не отличались хорошим здоровьем, и если они умрут… не имея наследников, он станет королем, и Аделаида понимает это.

Ей идет двадцать шестой год. Совсем молодая, по крайней мере в сравнении с мужчиной, которому за пятьдесят. Он должен с нетерпением ожидать бракосочетания. Но ждет ли? Не уверен. Он настроился на мисс Уайкхэм. Но это, конечно, был бы неподходящий брак. Но какая мисс Уайкхэм веселая, жизнерадостная и здоровая женщина! Она бы очень скоро подарила ему сына.

Но нужно забыть ее; нужно исполнить свой долг. Именно так он сказал Дороти при их расставании.

Они будут жить в Буши, дорогом Буши, которое скорее напоминает сельский дом джентльмена, чем дворец, но хуже от этого не становится. Таким образом, Буши будет домом для них и для десяти Фицкларенсов, ее пасынков и падчериц.

«Начать надо так, как мы намерены продолжать», – сказал он себе, и, подойдя к окну и увидев в парке своего сына Георга, который разговаривал с его братом Фредериком, заорал так, как орал на море:

– Георг! Эй, Георг! Иди сюда, я хочу поговорить с тобой. Если бы слуги услышали его, их бросило бы в дрожь. Это не похоже на то, каким образом принц-регент – образец человека с хорошими манерами – подзывает к себе людей. Но Уильям – грубый моряк и не собирается менять свои манеры. Люди должны к ним привыкнуть. И уже, наверное, привыкли.

Георг вошел и остановился перед ним. При взгляде на старшего сына глаза Уильяма потеплели. Тот очень красив в своей военной форме. Он похож на Дороти, и Уильям гордился сыном, потому что Георг очень привлекателен и не лишен сходства с отцом.

– Георг, – сказал он, – твоя новая мачеха остановилась в отеле «Гриллон». Поезжай и поприветствуй ее.

– Ты хочешь сказать, что это я должен поехать?

– Почему нет? Ты ее пасынок.

– Разве она ожидает не тебя? – Дети Фицкларенсы никогда не отличались строгим соблюдением этикета в отношениях со своим отцом, хотя с другими они вели себя достаточно высокомерно.

– Возможно, что так, но вместо меня она увидит своего пасынка.

– А как же ее мать и государственные деятели, прибывшие с ними? Разве им понравится такое?

– Это жест, понимаешь, я как бы хочу сказать ей: «Смотри, это твоя новая семья». Я хочу дать ей понять, что ей придется быть не только женой, но и мачехой.

Георг признал хорошей идеей дать ей понять значение детей Фицкларенсов в жизни его отца и пообещал отправиться немедленно.

Уильям смотрел, как сын уходит. «В свое время, – сказал он себе, – появлюсь и я. Бедная девочка, она, должно быть, перенервничала. Наверное, это мучительно приехать, чтобы выйти замуж за чужого человека. Она, должно быть, в ужасе, не зная, какое впечатление произведет на меня».

Ему не пришла в голову мысль о том, какое впечатление он произведет на нее. Такое не должно волновать третьего сына короля с хорошими шансами когда-нибудь надеть корону.

* * *

Георг Фицкларенс приехал в «Гриллон» и был препровожден в номер, где его приняли Аделаида и герцогиня Элеонора.

Он назвал себя:

– Георг Фицкларенс, сын герцога. Он предложил, чтобы я приехал поприветствовать вас.

На лице герцогини Элеоноры застыла маска неудовольствия, но Аделаида с улыбкой протянула ему руку.

– Ты старший сын.

– Да – и нас десять, пять мальчиков и пять девочек, поровну тех и других.

– Да, – сказала Аделаида. – Равные числа легко будет запомнить.

– Мой отец хочет представить вам всех нас.

– И я с радостью встречусь со всеми вами.

– В данный момент мы не все в Буши. Девочки просто горят желанием встретиться с вами.

– Все пять? – спросила Аделаида.

Герцогиня Элеонора не могла понять свою дочь. Это ведь оскорбление. Не пытается ли герцог Кларенс сознательно унизить Аделаиду? Что за мысль, послать сына своей любовницы, чтобы приветствовать свою будущую жену!

Но Аделаида, кажется, ничего не замечает. Она разговаривает с этим Фицкларенсом, который, вероятно, всего на год или два моложе ее самой, так, будто ей приятен разговор с ним и нет ничего унизительного в его присутствии.

– Расскажи мне о своих братьях и сестрах, – попросила Аделаида.

– Есть Генри, на год младше меня. Сейчас он в армии, хотя сначала поступил на флот. Можно сказать, пошел по стопам отца. Но ему это не понравилось, и он перевелся в армию. Есть Фредерик – тоже солдат и самый красивый в семье. Адольф на флоте, и есть еще Август. Он самый младший сын, и ему только тринадцать, а самая младшая среди нас – Амелия, ей всего одиннадцать.

– А другие девочки?

– Софья, Мэри, Елизавета, Августа и Амелия.

– Что ж, теперь я уже кое-что знаю о семье.

– Мой отец будет рад. Он сказал, что хочет, чтобы вы полюбили нас.

– Это его слова?

Герцогиня Элеонора вступила в беседу:

– Кажется, кто-то подъезжает. Надеюсь, это герцог Кларенс.

– Вряд ли… – сказал Георг Фицкларенс и поспешил к окну.

«Ну и манеры! – подумала герцогиня. – И с этим придется мириться моей дочери в Англии?»

– О, это дядя Георг, – объявил Фицкларенс. – Мой тезка.

– Дядя Георг… – повторила Аделаида.

– Принц-регент, – пояснил Фицкларенс.

Теперь герцогиня Элеонора не могла пожаловаться на отсутствие хороших манер.

Он вошел в комнату – блестящая личность. На темно-красном сюртуке горела бриллиантовая звезда, белые лосины сверкали, подбородки были тщательно упрятаны в широкий шелковый галстук, обмотанный вокруг шеи, каштановый парик представлял собой элегантную массу кудрей. От регента исходил аромат тончайших духов, а отвешенный им поклон был верхом совершенства.

Георг протянул обе руки – нежные, белые, со сдержанным блеском бриллиантов – жестом, выражавшим неофициальные, дружеские отношения.

– Моя дорогая сестра. Наконец-то вы приехали к нам.

Маленький нос выглядел забавно, глаза лучились хитростью. Он, знаток женской красоты, подумал: «Бедный Уильям, она простушка, и у нее очень плохой цвет лица».

Самым потрясающим в мире был цвет лица у Марии Фитцерберт – вполне естественно. Принц заметил это, когда впервые увидел ее на берегу реки возле Ричмонда много-много лет назад. А волосы у нее были золотыми, как кукуруза в августе. Эта молодая женщина напомнила ему о Марии тем, чего ей не хватало.

Бедный Уильям! Но вслух он сказал:

– Очаровательно! Очаровательно! Надеюсь, что за вами здесь хорошо ухаживают.

– Ваше Высочество очень добры, – сказала герцогиня Элеонора. – Герцог Кларенс пока не навестил нас, но он прислал своего… этого джентльмена, чтобы… приветствовать нас.

Герцог бросил удивленный взгляд в сторону Георга Фицкларенса. Какой же бестактный болван Уильям! Если есть хоть какая-то возможность совершить глупость, то можно не сомневаться в том, что Уильям ее не упустит.

Ну, ладно, придется спасать положение. Для него это не составит труда. Он наслаждался тем, что даже герцогиня с благоговением смотрит на него. Поэтому, своими очаровательными манерами разрядив напряженность, он повел легкую беседу о семье, о том, что им следует посмотреть в Англии, что он очень рад их приезду.

И когда они уже свободно болтали, объявили об очередном посетителе.

Наконец-то прибыл герцог Кларенс, чтобы приветствовать свою невесту.

Они настороженно всматривались друг в друга.

Он – стареющий человек, и его голова действительно напоминает по форме ананас. У него характерные для Ганноверов голубые глаза навыкате, с диковатым выражением. Ни ростом, ни внешним великолепием он не шел ни в какое сравнение со своим блестящим братом. И тем не менее мысль об этой готовой семье, с которой ее познакомил – хотя бы только на словах – ее самый старший представитель, ослабила ее тревогу. Несмотря на его возраст, в нем было что-то молодое. Возможно, присущая молодости наивность, и, как ни странно, это успокаивало.

Ее воспитали на мысли, что в один прекрасный день ей придется выйти замуж, причем скорее всего за незнакомого принца, и уехать в чужую страну. Поэтому, увидев его, она не слишком испугалась.

Поначалу жених испытал разочарование. Она не красавица. Но ему понравились ее мягкие манеры. А когда она сказала, что уже познакомилась с его сыном Георгом и что Георг рассказал ей об остальной части семьи, он почувствовал, как его настроение улучшается.

Если она приедет в Буши и будет жить там со всеми, если готова заменить мать его детям и если сможет дать ему ребенка, который станет наследником престола, он будет доволен.

Они поговорили о ее путешествии, и Кларенс рассказал о тех усовершенствованиях, которые он произвел в доме Буши – его самой любимой резиденции. Он с нетерпением ожидает, когда сможет показать ей свой дом.

Встреча носила почти прозаический характер. Не получилось ничего похожего на любовь с первого взгляда.

Но Аделаида решила, что ей мог достаться гораздо худший муж, чем ее стареющий герцог, а Кларенс пришел к выводу, что хотя она лишена как привлекательности молодой смелой красавицы мисс Уайкхэм, так и утонченности мисс Тилни-Лонг и красивой внешности мисс Мерсер Элфинстоун – которых он пытался уговорить выйти за него замуж, – вполне может быть, что принцесса обладает такими качествами, какие отсутствуют у этих видных женщин.

Вряд ли можно было назвать восторгом то чувство, которое они испытывали при прощании, но и разочарованием его тоже нельзя было бы назвать.

* * *

Когда они остались одни, вся ярость герцогини Элеоноры вырвалась наружу.

– Я никогда не думала, что с тобой могут обращаться таким образом! Я предлагаю завтра же вернуться в Саксен-Мейнинген. Или… или… – она не смогла подобрать подходящего слова, но Аделаида улыбнулась.

– Дражайшая матушка, вы знаете, что вам отнюдь не хочется этого.

– Над нами станут смеяться. Будут говорить, что он тебя увидел и отказался от женитьбы.

– И у меня больше никогда не будет возможности выйти замуж. Подумайте об этом, мама.

– Но не встретить нас! Позволить нам поселиться в отеле. А затем, усугубляя оскорбление, прислать этого, этого… своего незаконнорожденного. Так пренебрежительно отнестись к тебе!

– Он мне понравился, матушка, и, кроме того, он ведь будет моим пасынком.

– Ты не должна пользоваться этим словом для определения незаконнорожденного сына твоего будущего мужа.

– Но ведь он в самом деле мой пасынок. Все они будут моими пасынками и падчерицами, все десять.

– Ты должна отказаться встречаться с ними.

– Я этого никак не могу сделать.

– Почему нет? Почему нет? Фон Кониц немедленно поговорит с регентом. Мы поставим такое условие.

– Но я хочу не этого.

Герцогиня Элеонора с удивлением посмотрела на дочь. В жизни Аделаиды было несколько случаев, когда она занимала твердую позицию и, как это бывает со всяким податливым человеком, оставалась совершенно непреклонной.

– Не хочешь же ты сказать…

– Именно это я и хочу сказать, – ответила Аделаида. – У моего будущего мужа уже есть большая семья, которую он явно любит. Какой же шанс на счастье у меня будет, если я, как его жена, откажусь ее признать?

– Семья твоего мужа. Дети актрисы… которая, судя по всем отзывам, была распущенной женщиной, ведь эти десять детей – не единственные, которых она родила.

– И тем не менее они – дети герцога. Вы всегда знали, мама, что я хочу быть членом большой семьи. Мне жаль, что у меня не было больше братьев и сестер. Теперь, когда я выйду замуж за герцога, у меня будет такая семья. Это одна из привлекательных для меня сторон нашего брака.

Герцогиня Элеонора в недоумении смотрела на свою дочь.

– Утром я поговорю и с Коницем, и с Эффой.

– Мне жаль, матушка, но это мой брак. Думаю, мне решать, каким он будет.

Что случилось с Аделаидой? У нее диктаторские замашки. А впрочем, решила герцогиня, следует радоваться, что она не впала в уныние при виде своего стареющего жениха.

«Совершенно неприличный прием, и мне страшно оставлять дочь в такой компании».

Как ни странно, но Аделаида выглядела на редкость спокойной. Удивительно было думать, что ее состояние обусловлено семьей будущего мужа, состоящей из незаконнорожденных.

* * *

Герцог Кент привез свою герцогиню в Англию, чтобы можно было повторить церемонию бракосочетания в присутствии принца-регента и королевы. На самом деле они считали, что уже сочетались браком.

Королева любезно встретила герцогиню, которая ей понравилась. Но, как она сказала позже Августе и Софии, жена Камберленда вызывала у нее такое отвращение, что любая из супруг ее сыновей казалась прекрасной в сравнении с ней.

Правда, нельзя было сомневаться, что герцогиня Кентская – скромная и достойная женщина. Она оставила своих сына и дочь в Лейнингене, куда вместе с герцогом вернутся на время после трех недель медового месяца в Англии.

Герцогу предложили апартаменты в Кенсингтонском дворце, и он принял их с благодарностью. Они выезжали в Клэрмонт, чтобы повидаться с братом Виктории, Леопольдом, который расплакался от радости и сказал, что ничто не может принести ему большего удовлетворения, чем заключение этого брака, столь близкого его сердцу.

– Я не чувствовал себя таким счастливым со дня смерти моей дражайшей Шарлотты, – добавил он.

Будучи трезвой женщиной, Виктория спросила его, разумно ли ему оставаться в Клэрмонте, где он прожил последние месяцы с Шарлоттой.

– Разумно? – удивился брат. – Здесь я ближе к Шарлотте, чем где бы то ни было.

– Мой дорогой Леопольд, – настаивала Виктория, – ты продлеваешь свою печаль. Тебе надо уехать.

– Ты не понимаешь, – простонал он.

– Я тоже потеряла мужа.

Леопольд с недоумением посмотрел на нее. Как она может сравнивать этого своего старого мужа с его юной и полной жизни Шарлоттой. Но он лишь прикрыл глаза руками, и Виктория больше ничего не сказала.

Он показал им Клэрмонт.

– Вот в этой комнате она умерла. Я оставил все так, как было в тот ужасный день. Вот ее часы. Она повесила их здесь после своей последней прогулки по парку. Я не позволил их трогать.

Виктория посоветовала:

– Мой дорогой братец, тебе пора отдохнуть где-нибудь вдали от Англии.

– Именно это я и предполагаю сделать. А когда состоится ваша свадьба, можете использовать Клэрмонт для вашего медового месяца.

– Это прекрасно, не так ли, Эдуард?

Эдуард привыкал соглашаться со всем, что говорила и делала Виктория, и сразу же поддержал ее.

Так было решено, что после свадьбы они проведут медовый месяц здесь.

– И первое, что я сделаю, – сказала практичная Виктория своему мужу, – я сниму часы Шарлотты и сменю обстановку в спальне, где она умерла.

* * *

Герцогиню Элеонору приняла королева, чувствовавшая себя в тот день немного лучше. Она объяснила герцогине природу своего нездоровья и причины, вызывающие недомогание.

– И треволнения не уменьшают его, – сказала она. – А их у меня больше чем достаточно.

Герцогиня кивнула с пониманием.

– Я уверена, что Аделаида будет счастлива здесь, – заметила королева.

– Не сомневаюсь, что она обрела мать в вашем лице, Ваше Величество.

Королева милостиво кивнула головой.

– Уильям не самый рассудительный из принцев, поэтому мне особенно приятно, что Аделаида кажется разумной молодой женщиной.

– Ваше Величество увидит, что это так и есть. У нее доброе сердце. Я даже хотела бы просить вашего совета в одном деле.

– Пожалуйста, продолжайте.

– После нашего приезда герцог прислал молодого человека, Георга Фицкларенса, приветствовать мою дочь. Фактически именно он первый встретил нас.

– Но этого не могло быть!

– Увы, Ваше Величество, так все и было.

– Чудовищно! – вскричала королева, и герцогиня Элеонора с облегчением кивнула головой.

– С этим надо что-то делать, – продолжала Шарлотта. – И что-то будет сделано.

– Я так благодарна Вашему Величеству, хотя, конечно, знала, что вы примете те меры, которые должны быть приняты. Герцог планирует провести медовый месяц в Буши. Он предполагает взять Аделаиду туда… в свою семью.

– Это невозможно. Я немедленно встречусь с регентом. Мы никак не можем допустить, чтобы это произошло. Боюсь, Уильям слабо разбирается в том, что можно, а что нельзя делать, хотя я уверена, Аделаида найдет в нем заботливого мужа. Но, пожалуйста, оставьте это дело мне.

Когда герцогиня откланялась, королева пошла в спальню и ненадолго прилегла. Сейчас эти внутренние противоречия огорчали ее намного больше, чем раньше. Она боялась нового приступа, похожего на последний. «Однажды, – подумала она, – и очень скоро, это произойдет, и я уже не оправлюсь».

А сделать надо еще так много.

Она хотела дожить до рождения наследника, знать, что все эти браки не остались бесплодными, и дела Аделаиды и Уильяма имели наибольшее значение, так как они могли произвести на свет короля или королеву Англии.

Если бы только Уильям не был таким дураком!

Она вздохнула, поднялась и послала за ним.

– Уильям, – сказала королева жестко, – тебе следовало бы лучше соблюдать приличия.

Сын поднял глаза, в которых отразилась обида.

– Что я сделал на сей раз? – спросил он с упреком. – Я согласился на этот брак, который вы устроили для меня. Я не поднимал шум по этому поводу… хотя парламент и не принял моих требований. Я…

Королева подняла руку, требуя, чтобы он замолчал.

– Умоляю тебя, прекрати, Уильям. Я чувствую себя неважно и боюсь, что силы оставят меня. Поэтому давай, пожалуйста, перейдем прямо к делу. Семья этой актрисы с тобой в Буши.

– Там моя семья, матушка.

– Твои незаконнорожденные, Уильям. – Лицо Уильяма вспыхнуло. Он едва не разразился проклятиями как настоящий моряк. Отец подумал о своих дорогих дочерях, составлявших гордость его жизни. Уильям их обожал. Веселая и красивая София, которой только что исполнился двадцать один год. Ему нравилось, что она рядом, и ему приятно было похвастаться ею. Мэри, которой двадцать, и одиннадцатилетняя Амелия. Ничто на свете не заставит его расстаться с ними. И если его новая жена попросит это сделать, то он откажется жениться на ней, несмотря ни на что.

Королева увидела, как упрямо сжались его челюсти, и вздохнула.

– Ты намерен провести свой медовый месяц в Буши?

– А где же еще? Леопольд предложил Клэрмонт Эдуарду и его жене. Мне никто подобных предложений не делал. Да они мне и не нужны, я предпочитаю Буши.

– Медовый месяц не следует проводить в Буши, хотя со временем ты и захочешь взять туда Аделаиду. Должны быть только ты и Аделаида… и, конечно, твои слуги.

Уильям выглядел удивленным.

– Мои дочери живут там. Это их дом. И дом мальчиков, когда они со мной.

– Значит, ты намерен привезти свою жену в эту… в эту твою семью, все члены которой – незаконнорожденные дети актрисы.

– Я вновь должен напомнить вам, матушка, что они и мои дети, – сказал Уильям с достоинством.

– Ты сошел с ума, Уильям. Это – скандал. Ты должен убрать своих детей из Буши. Так или иначе, регент решил, что ты должен переехать в Ганновер через три недели после свадьбы. Дальнейшее – на ваше с Аделаидой усмотрение. Но ты не можешь привезти твою невесту в Буши, пока там находятся все эти дети, а поскольку решено, что вам следует провести три недели в Англии, прежде чем отправитесь в Ганновер, вы проведете их в Сент-Джеймсе. Семья Фицкларенсов должна покинуть Буши.

– Им это не понравится.

– А мне не понравится, если они останутся там. И твоему брату, регенту, тоже, как и нашему народу, как и всем приличным людям.

– Аделаида не возражала.

– Это сделала ее мать от ее имени.

– Я так и знал, что старуха будет всюду совать свой нос.

– Уильям!

– Простите, матушка, но здесь мое личное дело.

– Это государственное дело, если оскорбляют гостя нашей страны, даже если он скоро и станет членом нашей семьи. Я говорила об этом с регентом, и он со мной согласился. Хотя он и относится с пониманием к твоей привязанности к этой… этой… семье… он считает, что Фицкларенсы не должны превращать Буши в свой дом. Теперь можешь идти, Уильям, потому что я очень устала. Но я надеюсь, что ты учтешь мои пожелания.

* * *

Как сообщила королева, регент отнесся с пониманием, но стал убеждать Уильяма в необходимости убрать Фицкларенсов из Буши.

– Дело в том, что скажут люди, Уильям. Бог не даст соврать, что мы постоянно вынуждены принимать это во внимание. Я принимаю всю свою жизнь.

– Что меня бесит больше всего, так это то, что Аделаида не возражала.

– Она кажется приятным созданием… тихая, послушная. Я думаю, из нее выйдет хорошая жена. У меня такое впечатление, что Эдуард попал под каблук. Нельзя отрицать, что Виктория по-своему приятная женщина, но у нее есть свое твердое мнение обо всем, и она не успокоится, пока его не будут разделять все окружающие. Привлекательная женщина, но не такая приятная, как твоя Аделаида.

– Да, я думаю, из Аделаиды выйдет хорошая послушная жена, и с учетом всего я предпочитаю ее Виктории. Но почему я должен разрушать семью в Буши, если Аделаида не против?

– Потому что народ будет возражать, Уильям. – Регент высказал все, поэтому он вежливо зевнул, давая понять, что для него вопрос исчерпан и он надеется, что Уильям согласится с его пожеланиями.

– Как зовут женщину, которую ты собираешься выбрать в качестве гувернантки.

– Ее имя мисс Купер. Это очень умная и способная женщина.

– Хорошо, Уильям, тебе видней. А теперь я должен попросить тебя уйти. Мне предстоит долгая встреча с моим портным.

Уильям понял, что ничего поделать нельзя. Он приобрел дом на Саус-Адли-стрит и, несмотря на протесты дочерей, перевез их туда, поставив все под контроль энергичной мисс Купер.

После этого он стал готовиться к свадьбе. Он должен посвятить себя своей жене и той цели, с которой заключался этот брак – сделать так, чтобы он принес плоды как можно скорей.

* * *

В этот день в гостиной королевы в Кью должно было состояться двойное бракосочетание. Регента ожидали к четырем. Он любезно согласился возглавить церемонию и вручить обеих невест их мужьям.

Герцог и герцогиня Кентские нервничали не так сильно, как Аделаида и Уильям. Ведь они уже поженились в Германии два месяца назад и вполне удовлетворяли друг друга.

Виктория была привлекательная и властная женщина. А Эдуард, несмотря на довольно важный внешний вид, оказался хорошим подданным для нее. Ему удалось успокоить свою совесть относительно Джули, сделав все для обеспечения ее комфорта, и он не сомневался в том, что она обрела мир в монастыре. Ему приходилось признать, что привычки обрели над ним огромную власть, Джули до определенной степени тоже превратилась для него в привычку. И молодая – относительно молодая – веселая, любящая и очаровательная – при условии, что все сказанное ею всегда верно, – жена вызывала в нем большее волнение. И она действительно всегда была права – факт, который у некоторых людей вызывал бы постоянное раздражение, но только не у Эдуарда. Он любил точность и деловитость; ему нравилась Виктория.

Что касается Виктории, то она наслаждалась своей новой жизнью. Это правда, что Эдуард был горделивым, сугубо религиозным человеком, лишенным воображения. Но она была довольна им. Когда сравнивала его со своим первым мужем, старым герцогом Лейнингенским, то приходила к выводу, что ей повезло. Она удовлетворительно прошла через тот первый брак благодаря своему собственному здравому смыслу. Но все соглашались с тем, что жить со старым герцогом было мукой. От него, однако, она родила своих дорогих Чарлза и Феодору и была благодарна за них. И Виктория ожидала того момента, когда все они будут вместе: ее дети и драгоценный ребенок, которому суждено стать правителем Англии.

Виктория не сомневалась в том, что именно она родит наследника – а разве она не всегда права? Только Аделаида и Кларенс стояли между троном и ребенком, который родится у нее. Что касается Кларенса, он представлялся ей как довольно бесполезная личность, Аделаида же, по ее мнению, не была сильной женщиной. Ей недоставало того отменного здоровья, которым обладала сама Виктория.

«Скоро, скоро, – твердила она каждую ночь, – я рожу ребенка, и это будет именно тот ребенок».

Эдуард рассказал ей о предсказании цыганки, от которого она отмахнулась бы как от чепухи, если бы оно касалось чего-то другого. Но это предсказание сбудется – она только не могла согласиться с тем, что родится королева. Она верила в то, что это будет король.

Впрочем, подойдет и королева, потому что англичане не считали пол препятствием на пути к высшей власти.

Таким образом, перед зеркалом стояла и рассматривала свои пышные, но соблазнительные формы Виктория. Осмотром она осталась очень довольна. Платье из золотой парчи очень подходит для вдовы. Нет сомнений в том, что Аделаида будет в белом. Но то, что она сама явится в золотом, символизирует тот факт, что она не новичок в браке и уже доказала свою способность рожать детей. Ее дорогие Чарлз и Феодора – живые тому свидетельства.

В гостиную королевы шла очень довольная собой Виктория.

* * *

Аделаида не отличалась таким спокойствием. Платье было замечательное. Знаки отличия невесты – серебряная парча и брюссельские кружева. Эффект потрясающий.

Когда на поясе застегивали бриллиантовую пряжку, она подумала: «Сегодня даже я выгляжу красивой».

Герцогиня Элеонора стиснула руки от восторга.

– Ты выглядишь прекрасно, дорогая. Никогда ни одна невеста не была такой красивой.

– Это платье красивое, матушка.

– О, и почему ты вечно принижаешь себя! – воскликнула раздраженно герцогиня.

– Я не хочу закрывать глаза на правду, матушка.

Герцогиня поцокала языком. Но она не испытывала недовольства. Тот неприятный вопрос был успешно решен, и Фицкларенсы переехали на Саус-Адли-стрит. Она сочла это победой. И это показало, что королева готова обращаться с Аделаидой с подобающим уважением, даже если такого не приходилось ждать от Уильяма.

– Пора идти, – сказала герцогиня, придирчиво осматривая дочь, чтобы убедиться в том, что все в порядке.

– Я готова, – ответила Аделаида.

* * *

В гостиную собирались члены королевской семьи. Кембриджи уже прибыли – Августа блистала красотой. Были здесь также Мария и «Ломтик». Герцог Йорк прибыл без герцогини, которая болела и не смогла приехать. Хотя они очень давно не жили вместе, но остались добрыми друзьями, и герцог был расстроен болезнью жены. Все остальные братья и сестры отсутствовали, и герцогиня Элеонора, заметив все, подумала, что это очень странно. Кажется, в семье много разногласий. Она знала, что Камберлендов спровадили из страны и что герцогиня не принята при дворе. Слухи о здешних ссорах, которые постоянно доходили до нее, конечно же, имели под собой все основания.

Но это неважно. Вот-вот состоится свадьба ее дочери.

Аделаида казалась спокойной и вполне привлекательной. Герцогиня Кентская выглядит кричаще в своем платье из золотой парчи, решила Элеонора. Но какая дородная, какая здоровая! Рядом с ней Аделаида выглядела хрупкой. Но Аделаида более грациозна. Возможно, она и не красива, но ей удалось остаться элегантной – намного элегантней, чем Виктория. Однако Виктория бесспорно полна жизненных сил и идеально подходит для рождения детей – а именно такова конечная цель всей церемонии.

Но Элеонора отбросила эти мысли, так как регент вводил в комнату королеву, выглядевшую очень старой и очень больной, а архиепископ Кентерберийский приготовился проводить церемонию, в которой в качестве свидетелей участвовали епископ Лондона, премьер-министр и посол Ганновера.

Присутствующим раздали листки бумаги с напечатанным на английском и немецком содержанием службы. Английский оказался очень трудным для Виктории, и она едва знала на нем несколько слов. Аделаида добилась намного большего успеха, но наличие немецкого перевода действовало успокаивающе.

Регент занял свое место у алтаря, установленного в гостиной, и церемония началась.

Так герцоги Кларенс и Кент были обвенчаны с их герцогинями в присутствии королевы и регента.

* * *

Церемония закончилась, королева выглядела так, будто готова упасть в обморок, и регент настоял на том, чтобы уложить ее в постель.

– Я настаиваю, – сказал он ей шутливо. – Дорогая матушка, если в такой день случится один из ваших приступов, это опечалит нас всех.

– Я знаю, что пока ты здесь, все будет сделано наилучшим образом.

Регент кивнул головой, подтверждая эти слова, и передал ее на руки слуг, сказав, что придет к ней, прежде чем покинет Кью, дабы убедиться в том, что она ни в чем не нуждается. Тут же он вернулся к своим гостям.

После этого вся компания направилась в столовую, где ее ожидал банкет. Регент сел во главе стола, по бокам устроились обе невесты. Он вел изысканную и умную беседу, одновременно поглощая огромные количества великолепного черепахового супа, восхитительной рыбы, приправленной пряными соусами, а также дичи.

Виктория, отличавшаяся хорошим аппетитом, отдала должное пище, и регент беседовал с ней немного по-немецки, но в основном по-французски (который считал более изящным и идеально подходящим для его музыкального голоса). Георг не забыл и Аделаиду. Ему нравилось ее спокойное очарование. Как он говорил позже леди Хертфорд, она приятное создание, если не смотреть на ее лицо.

Сначала Кларенс был настроен мрачно, так как считал, что дети Фицкларенсы должны присутствовать на свадьбе, а королева наотрез отказалась дать разрешение.

– Когда-нибудь ей придется принять своих пасынков и падчериц, – ворчал он себе под нос.

Но неприятности никогда надолго не выбивали его из колеи, к тому же он наконец-то женат… состояние, которого он никогда раньше не испытывал, хотя и предпринимал много попыток.

И Аделаида нравилась ему все больше и больше. Он думал: «Я предпочитаю ее Виктории. Что-то в ней есть… нежное, доброе. Регенту она нравится – а он знает очень много о женщинах. Я думаю, что она нравится ему больше, чем Виктория, которая слишком много говорит и слишком самоуверенна».

Герцог встретился глазами с Аделаидой и улыбнулся ей почти застенчиво.

Она подумала: «Он молод душой. Уверена, что он будет добрым. Я действительно считаю, что мне очень повезло».

* * *

Банкет закончился, и все вернулись в гостиную, откуда уже убрали алтарь. Регент прохаживался среди гостей и разговаривал с ними в своей очаровательной, учтивой манере.

Потом прибыла карета Леопольда, которую он предоставил в распоряжение своей сестры и ее мужа, чтобы отвезти их в Клэрмонт, где им предстояло провести медовый месяц.

Регент распрощался с герцогом и герцогиней, и вся компания вышла, чтобы проводить отъезжающих в Клэрмонт, в тот дом, где лишь недавно царило такое счастье и затем разыгралась такая ужасная трагедия.

После этого регент повел компанию осмотреть парк, бывший достопримечательностью Кью.

Он взял Аделаиду под руку и рассказал о том, как он хорошо помнит этот парк с юности. Здесь он назначал свидания прекрасным молодым женщинам. Счастливые, полные романтики дни.

Он вздохнул, думая о том, как он тайком выбирался из своих апартаментов, чтобы встретиться с Пердитой Робинсон, героиней своего первого большого любовного романа. Какую радость он приносил вначале и какое унижение в конце, когда она пригрозила опубликовать его письма. Но ему хотелось думать не о конце этого романа, а только о его начале, когда они встречались на полянах Кью, а затем на острове Ил-Пай.

Это было так давно и тем не менее, когда он шел рядом с новобрачной, казалось, что эти встречи произошли только вчера. Регент тепло посмотрел на нее. А что, если бы женихом был он, а не Уильям? Он был бы доволен. Если бы только избавиться от той женщины! О Боже, почему судьба так жестока с ним, навязав ему такое тяжкое бремя, как Каролина Брауншвейгская!

Вот он и вернулся к постоянно возникающей теме: к теме своих тяжких уз с этой женщиной и стремления освободиться от них.

– Мне становится грустно, – сказал регент Аделаиде. – Понимаете, я завидую Уильяму.

Они остановились, чтобы выпить чаю в летнем домике королевы около пагоды, а затем вернулись во дворец. Когда они пересекали парк, начался дождь.

Подъехала карета герцога. Пора было уезжать, церемония закончилась.

Уильям надеялся, что герцогиню Элеонору пригласят остаться в Кью, но королева ничего не сказала об этом. Складывалась типично глупая для Уильяма ситуация: в первую брачную ночь он должен оказаться в сложном положении из-за своей тещи.

Герцог с надеждой посмотрел на регента, но брат прощался с гостями в своей слегка чопорной манере, и прерывать его в такой момент было нетактично.

Он также надеялся, что кто-нибудь другой может предложить ему дом для медового месяца, как Леопольд предложил Клэрмонт Кентам.

Но с Уильямом всегда обращались не совсем по-королевски, как с его братьями. Казалось, что он сам навлекает на себя такое обращение.

А вот и его карета – новая по этому случаю – с его гербом, блестящим на ней и очень красивым, по его мнению. Но куда же ему везти свою невесту? Как было бы легко, если бы можно было отвезти ее в Буши, однако все возражали против этого. Он начинал думать, что они правы. Там будет слишком много воспоминаний о Дороти Джордан и даже может обнаружиться кое-что из ее вещей.

Единственным местом оставались апартаменты в Стейбл-Корт в Сент-Джеймсском дворце. Они невелики и не особенно шикарны, но они служили его штаб-квартирой, когда он жил при дворе, и в любом случае это было все, что пришло ему на ум.

И герцогиня Элеонора должна ехать с ними!

Так, сквозь дождь, они и добирались до Сент-Джеймсского дворца, и когда прибыли туда, то увидели небольшую толпу, собравшуюся, чтобы посмотреть на невесту.

Когда увидели еще и тещу, то раздался легкий смех. Но люди и не сомневались, что Кларенс всегда ухитрится попасть в дурацкое положение.

Однако Аделаида понравилась им. Она поклонилась и улыбнулась, и хотя не была такой красивой, как герцогини Кембриджская или Кентская, зато была более приветливая. Поэтому приветствовали ее одобрительными возгласами.

Люди оставались на улице, когда они вошли во дворец и Аделаида вышла на балкон. То, что она это сделала, несмотря на дождь, еще больше покорило их сердца, и собравшиеся не сразу отпустили ее.

Уильям отдал приказ проводить тещу в ее спальню, после чего он и Аделаида остались одни.

Он показал рукой на обстановку.

– Все это следовало обновить, – сказал он. – Я думал, что мы поедем в Буши.

– Я знаю, – сказала она на своем спотыкающемся английском.

Постель была достаточно помпезной. Уильям взглянул на нее и рассмеялся.

– Ее поставили сюда не так давно для прусского короля, когда тот приезжал сюда. Тогда он пользовался этими апартаментами. Они выглядели несколько обшарпанными, поэтому для него поставили эту кровать.

Аделаида прикоснулась к темно-розовым шелковым занавескам на кровати и с некоторым смущением провела пальцем по резьбе на одном из четырех столбиков великолепного полога над кроватью.

Он улыбнулся ей, затем взял за руки, и когда она приблизила свое лицо к его лицу, то с благодарностью подумала: «Мне не надо его бояться».

СМЕРТЬ И РОЖДЕНИЕ В КОРОЛЕВСКОЙ СЕМЬЕ

Убедившись в том, что дочь благополучно вышла замуж, герцогиня Элеонора решила, что больше нет необходимости в ее присутствии в Англии.

Поэтому она подготовилась к отъезду. Ее покои в Стейбл-Ярде в Сент-Джеймсском дворце были тесными и грязными, и она считала, что они не соответствуют ее рангу и ее положению матери герцогини Кларенской. Она полагала, что чем скорей вернется домой в Саксен-Мейнинген, где ее сыну, безусловно, необходимы ее советы, тем лучше.

Через день после свадьбы Аделаида и Уильям дали обед в ее честь, на который пришли члены королевской семьи, чтобы проститься с ней. Королева была слишком сильно больна, чтобы присутствовать на этом обеде, поэтому Элеонора поехала в Кью, чтобы там попрощаться с ней.

На следующий день она отправилась домой.

Аделаида понимала, что ее отъезд имел и свои преимущества, так как через день после того, как она покинула Лондон, возникла ситуация, которая вызвала бы у матери большую озабоченность и, несомненно, привела бы к конфликту между матерью и ней.

Аделаида твердо решила предпринять все усилия для того, чтобы сделать свой брак счастливым.

Она не рассчитывала на то, что Уильям влюбится в нее. «Я не такая женщина, – говорила она себе, – в каких влюбляются мужчины». Но она обнаружила одну прекрасную черту его характера – преданность своим детям, – которая восхищала ее, хотя другие могли бы его за это осуждать. Аделаида не собиралась отказываться от встреч с детьми Фицкларенсами. Напротив, в те несколько дней, которые прошли после свадьбы, она задавала всевозможные вопросы о них, и Уильям с радостью рассказывал. Он гордился храбростью своих сыновей на поле битвы. Несмотря на свою юность, они прекрасно проявили себя. Он восторгался красотой и обаянием своих дочерей. И он испытывал благодарность к Аделаиде за ее желание слушать рассказы о них.

Так она сделала первые шаги к взаимопониманию, которое – Аделаиде приходилось это признать, – ее мать всеми силами постаралась бы разрушить.

На второй день их медового месяца один слуга сказал ей, что герцог покинул Стейбл-Корт в большом волнении. Герцогине было трудно понять английскую речь, но ей показалось, что произошел несчастный случай и майор Фицкларенс находится в опасном состоянии. Герцог бросился к нему, как только ему сообщили об этом, и даже не задержался, чтобы объяснить, что произошло, своей молодой жене.

Аделаида провела тревожное утро, и наконец герцог приехал в специальной карете. Из нее вынули носилки. На них лежал тот молодой человек, которого Уильям послал в отель «Гриллон» приветствовать ее по приезде в Англию.

– Это Георг. С ним произошел несчастный случай, – прокричал Уильям и стал отдавать приказы: – Поднимайте осторожно. Он сломал ногу. Давайте! Вытащили? Осторожней, чтобы не было толчков.

Аделаида сказала:

– Я должна уложить его в постель… В нашу постель. В ней ему будет удобней.

Таким образом, майора Фицкларенса уложили в кровать, предназначавшуюся для прусского короля. Бледный и потрясенный, он сконфуженно смотрел на Аделаиду.

– Я управлял своей коляской, – сказал он, – когда лошадь испугалась и понесла.

– Ты скоро поправишься, – успокоила она. – Ты останешься здесь, и я буду за тобой ухаживать.

– Вы?! Но это невозможно.

– Что ты имеешь в виду? Я правильно тебя поняла? Не есть возможно? Моя мать часто болела, и я всегда ухаживала за ней.

Внезапно она почувствовала себя счастливой. Теперь она покажет Уильяму, что намерена стать не только хорошей женой, но и матерью для его детей. Правда, лежащему в постели молодому человеку примерно столько же лет, сколько ей, но это не имело никакого значения.

– Ты будешь ухаживать за ним?! – спросил Уильям.

– Почему это тебя удивляет? Я хорошая сиделка. Вот увидишь.

И они действительно увидели.

– Странный способ проводить медовый месяц, – сказал Уильям.

– Но не такой уж плохой, – ответила жена. Она начинала по-настоящему нравиться ему.

* * *

Это был действительно странный медовый месяц. Все говорили о том, насколько типично для герцога Кларенса привезти своего сына от Дороти Джордан к своей жене, чтобы она потратила свой медовый месяц на его выхаживание.

– Пусть говорят, – сказала Аделаида. – В конце концов, это наше дело.

Королева считала ситуацию нелепой и совершенно неприемлемой. Она выразила бы свой протест, но чувствовала себя слишком плохо. Теперь, когда все ее сыновья переженились, она сделала все, что могла, и остальное зависело уже от них. Признание этого факта, казалось, имело свои последствия для нее. Создавалось впечатление, что она постепенно выпускает жизнь из своих рук.

Она послала за Аделаидой с намерением уговорить ее изменить свое поведение, но когда невестка приехала, чувствовала себя так плохо, что просто приказала той сесть рядом с ней и рассказать о том, нравится ли ей Англия.

– Я слышала, что молодой Георг Фицкларенс находится у вас.

На беглом немецком Аделаида рассказала ей о том, что с ним произошел несчастный случай, и что теперь он поправляется. Герцог очень волновался за него, и это ее не удивило, потому что таким сыном, как Георг, мог бы гордиться любой.

– И ты довольна тем, что тратишь свой медовый месяц, ухаживая за ним?

– Вполне, – ответила Аделаида.

– Ты странная молодая женщина, – прямо заявила ей королева.

– Вы так считаете?

– Я считаю тебя… ну, скажем, необычной, – ответила королева, вспоминая то время, когда сама приехала в Англию. Согласилась бы она выхаживать сына своего мужа от другой женщины? В этом она не была уверена. Но она пришла к выводу о том, что в этой тихой молодой женщине заключена такая целеустремленность, которой можно восхищаться.

Вдруг она сказала:

– Я думаю, ты можешь сделать для Уильяма очень много.

Аделаида ждала, но королева больше ничего не сказала. Она задремала и лежала так неподвижно, что Аделаида подумала о том, что ей следует уйти. Они тихо поднялась, но королева открыла глаза и сказала:

– Не уходи. Посиди здесь. Ты меня успокаиваешь.

Так она и сидела, пока Шарлотта дремала, находясь в полусне, думая о прошлом, обо всех невзгодах и волнениях, которые доставляли ей и королю их дети.

У королевы тяжелая жизнь. Была бы она более счастливой, останься дома, в Мекленбург-Стрелице, и не выйдя замуж? Была бы эта молодая женщина счастливей, если бы не вышла замуж?

«Но я стала королевой Шарлоттой, – подумала больная. – Возможно, что со временем и она станет королевой Аделаидой. И если у нее будет ребенок, он может править Англией. Кто мы – любой из нас – как не звенья одной цепи?»

* * *

Через три недели Георг Фицкларенс и Аделаида стали лучшими друзьями, и у него не хватало слов, когда он восторгался своей мачехой. Уильям сидел и слушал, улыбаясь, как они беседуют по-немецки и как Аделаида пытается говорить по-английски. Его брак будет успешным, он был уверен в этом. Он уже забыл мисс Уайкхэм; она никогда не стала бы так ухаживать за Георгом, как это делала Аделаида.

Но они не могли оставаться в Англии. Ведь несмотря на дополнительные деньги, которые принес ему брак, его кредиторы давили на него, вынуждая уехать за границу. Кроме того, было решено, что он и Аделаида должны присоединиться к Кембриджам в Ганновере, где молодой Адольф занял пост генерал-губернатора.

Аделаида не жаждала совершить еще одно морское путешествие, но и не протестовала, и когда подошло время их отъезда, отправилась в Кью, чтобы проститься с королевой.

Она испытывала грусть во время поездки через Хаммерсмит, ведь предстояло в последний раз проститься со своей свекровью. Это было странное чувство, потому что, хотя королева проявила очень мало теплоты по отношению к ней, между ними что-то возникло – определенное взаимопонимание, какое, Аделаида инстинктивно знала это, у Шарлотты установилось с очень немногими людьми.

«Если бы мы прожили вместе долгое время, мы могли бы стать друзьями», – думала Аделаида.

Когда она приехала в Кью, королева приняла ее в своей спальне, где отдыхала. Аделаида увидела Шарлотту лежащей в постели, встала на колени и поцеловала ей руку.

– Садись, дитя мое, – сказала Шарлотта хрипло. – Значит, ты скоро уедешь в Ганновер. Мне жаль… но так лучше. Здесь Уильяма окружает его семья. Тебе лучше быть подальше. Там ты сможешь его узнать. – Она криво улыбнулась. – Ты поймешь, что он немного… смешной. Но, возможно, ты научишь его…

Аделаида ничего не сказала.

– Печально, – продолжала королева. – Печально… для принцесс. Я помню…

Но она не сказала, что помнит.

Аделаида думала, что никогда не забудет эти минуты – темная спальня, шторы задернуты, не пропуская солнце, раздражавшее королеву, и легкий запах болезни – и свою мысль: «Это моя последняя встреча с королевой».

– Ты ухаживала за этим мальчиком, – сказала вдруг королева.

Аделаида ответила:

– Герцог тревожился о нем. Ведь он его сын. Разве можно было отвергнуть его? Думаю, герцог доволен тем, что мы подружились.

– Десять детей, – сказала королева. – Незаконнорожденные актрисы! Скандал! Настоящий скандал!

– Возможно, что скандалов больше не будет. Я сделаю все, что смогу, чтобы скандалов больше не было.

– Горячо желаю тебе этого, – сказала королева. – Но Уильям всегда был смешон.

На какое-то время в комнате установилась тишина. Казалось, что королева забыла о своей посетительнице.

– Я утомляю вас, – сказала Аделаида после долгого молчания. – Но я пришла попрощаться перед отъездом. Я пойду.

Королева кивнула, не открывая глаз, и Аделаида поцеловала ее руку и на цыпочках пошла из комнаты.

Перед дверью она еще раз посмотрела кругом, и ее глаза остановились на маленькой скрючившейся фигурке на кровати.

«Я больше никогда ее не увижу», – еще раз подумала Аделаида, тихо закрывая за собой дверь.

Она стояла за дверью. Как же там тихо! Она верила, что Смерть уже была в той комнате, ожидая, когда она сможет шагнуть вперед и сказать: «Следуй за мной».

Она почувствовала непреодолимое желание еще раз попрощаться с королевой, тихо открыла дверь и остановилась на пороге.

Королева Шарлотта открыла глаза, и они посмотрели друг на друга.

– Ты… вернулась, – сказала королева.

– Чтобы попрощаться… еще раз.

– В последний раз, – сказала королева. Аделаида почувствовала слезы на своих щеках.

– Подойди ко мне, – сказала королева, и Аделаида подошла к постели и остановилась.

– Мое дорогое дитя, – сказала Шарлотта. – Да благословит тебя Бог.

– Да благословит Бог Ваше Величество, – прошептала Аделаида.

– Теперь иди, дитя, – сказала Шарлотта. – Я буду помнить, что ты вернулась. Я буду помнить, что ты плакала обо мне.

Аделаида вышла к карете, смущенная и вместе с тем оживленная, спрашивая себя о том, что произошло между ней и нелюбящей и нелюбимой королевой Англии.

* * *

На следующий день Аделаида и Уильям взошли на борт корабля «Ройял Соверен», но, несмотря на изысканную обстановку королевских кают, путешествие прошло неважно.

Герцог не хотел ехать в Ганновер. В молодости, когда его послали на флот, он достаточно поездил по миру, сказал Уильям Аделаиде. Теперь ему хотелось поселиться в Англии.

– Это мой дом, – заявил он, – и здесь моя семья. Он постоянно упоминал Фицкларенсов.

Аделаида попыталась рассказать ему о своей последней встрече с королевой, но он не слушал. Уильям больше любил говорить сам, чем слушать других.

– Моя мать? – говорил он. – О, боюсь, что это старая несносная женщина. Она хорошо поводила за нос короля, прежде чем его упрятали.

Поэтому бесполезно пытаться что-либо объяснить ему. Она поняла, что всегда найдутся такие вещи, которые невозможно будет обсуждать.

– А какой ожидается жизнь в Ганновере? – спрашивал он. – Кембридж генерал-губернатор, и ты займешь второе место после его Августы, так как у нас там не будет никакого официального положения. Как тебе это понравится, а? Причем Адольф на девять лет младше меня.

– Это не имеет никакого значения, – ответила Аделаида.

Замечание вызвало у него смех.

– Знаешь, ты самая покладистая женщина, какую я когда-либо встречал.

Казалось, разговор забавлял его.

– Я надеюсь, это не звучит как оскорбление, – сказала она покорно.

– Оскорбление? Скажи мне, какого мужа может оскорбить покорная и послушная маленькая жена?

Она улыбнулась вместе с ним. Он тогда не понял, что, хотя ее как будто не волнуют такие мелочи, как этот вопрос о более высоком положении в обществе, она полна решимости добиваться своих целей.

Но может случиться и так, что он этого не узнает никогда.

* * *

Новобрачные устроились в Фюрстен Хофе и сразу окунулись в светскую жизнь Гамбурга. Августа скоро поняла, что Аделаиду не волнует перспектива занять второе место после жены генерал-губернатора, и они стали близкими подругами.

Аделаида восхищалась тонкой вышивкой Августы, и они часто вместе сидели за работой. Жена генерал-губернатора любила выращивать цветы и создавать из них поистине художественные композиции. Это было еще одно хобби, которое она разделяла с невесткой, и две молодые женщины наслаждались компанией друг друга.

– Аделаида, – говорила Августа, – ты самая разумная женщина, какую я когда-либо встречала.

Они вместе смеялись над помпезностью церемоний, которые им обеим приходилось посещать; но больше всего любили говорить о будущих детях.

Августа могла шепнуть Аделаиде о своей уверенности в том, что беременна, чтобы потом разочароваться и сказать, что больше не обмолвится ни словом, пока не будет уверена твердо.

Постоянно за шитьем они молились о том, чтобы их мечты осуществились.

– Я пропою хвалу Богородице, – сказала Аделаида. Августа была несколько шокирована, однако Аделаида продолжала:

– Я буду чувствовать себя так, будто меня благословили.

– Когда-нибудь, – сказала Августа, – одна из нас придет к другой и расскажет о том, как ей здорово повезло. Интересно, кто из нас будет первой.

Первой повезло Августе. Она забеременела.

* * *

Но через несколько недель такую же волнующую новость принесла Аделаида. Это еще больше сблизило невесток. Они не могли говорить больше ни о чем, кроме своих будущих детей.

– Я молю, чтобы это был мальчик, – сказала Августа.

– А я буду молиться о здоровом ребенке, – ответила Аделаида. – Быть может, мужу больше понравился бы мальчик, но мне все равно. Я считаю, что величайшее счастье, которое может познать женщина, это родить ребенка. Уверена, что испытаю полное счастье, когда родится мой ребенок.

И Августа, глядя на подругу своими прекрасными глазами из-под тонко очерченных бровей, мягких и трепетных, согласилась с ней.

* * *

Когда регент прибыл в спальню во дворце Кью, королева Шарлотта сфокусировала на нем свои глаза.

– Дражайшая матушка! – Он опустился перед ней на колени.

– Георг!

Он поцеловал ее руку – старую, морщинистую, изуродованную ревматизмом.

– Я хочу поговорить с тобой, Георг.

– Я с удовольствием выслушаю вас.

– Георг, мы с тобой любили друг друга, ты и я. Он кивнул.

– С первой минуты, как тебя положили мне на руки, ты был для меня всем.

Он прикрыл рукой свои глаза.

– Я хочу, чтобы ты знал, что так было… всегда…

– Матушка, вы утомляете себя. Ничего не говорите. Она кивнула, не отнимая у него своей руки.

Это была трогательная сцена. Ей осталось недолго жить, и это печалило ее. Его отец, король, жил с затуманенным сознанием в изоляции от мира. Говорили, что он смотрит через окно своих апартаментов, ставших по существу его тюрьмой, и корчит гримасы каждому, кто смотрит в его сторону. Какая жалость! И этот человек когда-то господствовал в детских и немилосердно избивал его и его братьев, просивших пирожных к фруктам и мяса вместе с жиром. Он не умел управлять ни своей семьей, ни страной, а сейчас считают, что он сошел с ума. Но он продолжает жить, а королева приближается к смерти. Это похоже на иронию судьбы.

«Все мы стареем, – думал регент. – Скоро всем нам придет конец». Было время, когда он думал, что скоро умрет и уйдет первым. У Фреда слабое здоровье. У его герцогини тоже. А жена самого регента – принцесса Уэльская – продолжает вести скандальную жизнь на континенте, давая ему, он в этом уверен, все основания для развода. Однако никто, кажется, не в состоянии представить ему необходимые доказательства. Если бы только…

– Матушка, – начал он, но она не ответила. Регент посмотрел на нее и пробормотал:

– Королева мертва.

* * *

Королеву похоронили с большой помпой, и регент погрузился в глубокий траур. Он заперся в своих апартаментах в Карлтон-хаусе и предался горю.

Аделаида узнала о смерти королевы без всякого удивления и с большой печалью. Она хотела бы, чтобы королева прожила достаточно долго, чтобы услышать о беременности ее и Августы. Но грустить в ее положении было невозможно. Она мечтала о ребенке и знала, что больше всего хочет быть матерью. Именно поэтому Аделаида была готова принять детей Фицкларенсов и надеялась, что у них сложатся с ней самые близкие отношения.

Но собственный ребенок стал бы осуществлением всех ее желаний.

Они с Августой радостно подсчитали, что Августа родит первой – в конце марта, а Аделаида спустя несколько недель.

Уильям был в восторге. Он исполнил свой долг, и, как Аделаида, он любил детей.

– Подожди, вот родится наш сын, – кричал он, довольно потирая руки.

* * *

Фредерику, герцогиню Камберлендскую, весть о смерти королевы Шарлотты привела в смятение.

– Я хотела, чтобы моя дорогая тетушка знала, что я одарила ее внуком или внучкой. Подумать только, она умерла до того, как я успела доставить ей такое удовольствие.

– Она сделала бы все возможное, чтобы не признать этого ребенка.

– Она никогда не смогла бы этого сделать. Он будет ее внуком или внучкой и в свою очередь станет претендовать на английский престол.

– А как же Аделаида?

Тень набежала на лицо Фредерики.

– Пока дети не родились, ничего определенного сказать нельзя. Аделаида еще не доказала, что может рожать здоровых детей. Насколько я слышала, она несколько болезненная женщина.

– А мадам Кент?

– Ах! Это реальная угроза. У нее уже есть двое своих детей. Пышная и полна жизненных сил. Именно тот тип, какой рожает своих детей, как цыганка, прямо на обочине дороги.

– Сомневаюсь, чтобы они отнеслись к рождению ребенка с такой небрежностью.

– Не сомневаюсь, что не отнесутся. Они очень уверены в себе. Кент распространяет слухи о том, что было какое-то пророчество. О Эрнест, у меня есть одна жалоба на тебя. Ты – пятый сын у твоего отца, и двое из них сейчас участвуют в гонке против тебя.

– Однажды ты сказала, что препятствия усиливают возбуждение.

– Теперь я в этом не так уверена. На нашем пути их слишком много.

– Каролина становится очень известной на континенте.

– С этим своим Пергами. Интересно.

– Всему миру интересно.

– Не забывай – только если будет доказано. Тогда регент может обойти нас всех. Что, если она зашла слишком далеко?

– Так оно и есть.

– А что, если измена будет доказана? Что, если он женится?

– Слишком много «если», драгоценная моя. Нет, нам следует опасаться только ребенка Кента.

* * *

Никто не мог так верить в успех, как герцог и герцогиня Кентские.

Их ребенок должен родиться где-то в мае.

– Мы должны вернуться для родов в Англию, – сказал Эдуард.

Виктория уже приняла такое решение и, по существу, внедрила эту мысль в сознание Эдуарда.

– Безусловно, – ответила она.

– Впереди еще много времени. Виктория согласилась и с этим.

– Она должна родиться в стране, которой когда-то будет править, – сказал Эдуард.

– Как же ты уверен в том, что будет девочка. Конечно, это пророчество.

– У меня предчувствие, что так и будет.

– Эдуард, ты меньше всех склонен к фантазиям, и вместе с тем…

– И вместе с тем я в этом уверен.

– Только на днях Феодора говорила, что хочет маленькую сестренку.

– Она у нее будет.

Герцогиня Кентская улыбнулась от удовольствия. Она не разделяла уверенности герцога в том, что родится девочка, но совершенно не сомневалась в том, что ее ребенок будет править Англией.

Между ним и троном стоит только отпрыск Кларенсов, а она не верила в то, что Аделаида способна рожать здоровых детей.

И конечно же, герцогиня была столь же уверена, как и ее муж, что произведет на свет кандидата, который добьется успеха в гонке за трон.

* * *

Уильям волновался все больше по мере приближения родов Августы.

– Понимаешь, – заявил он Аделаиде, которая сама находилась на позднем этапе беременности, – этот ребенок может стать наследником престола. Если что-то случится с нашим ребенком или с детьми Эдуарда и Эрнеста, то он будет королем или королевой Англии.

Аделаиду бросало в дрожь при мысли о том, что вдруг что-то может случиться с тем драгоценным грузом, который она носила, но Уильям отличался чудовищной бестактностью.

– В королевских семьях случаются странные вещи, когда на карту поставлен трон.

– Странные вещи?

– Ходили слухи о том, что со стороны тайком приносили младенцев.

– Но зачем Адольфу и Августе тайком приносить ребенка?

– Если их ребенок родится мертвым…

– Но для чего они могут захотеть чужого ребенка?

– Чтобы иметь честь быть родителями правителя.

– И ты мог подумать такое об Адольфе и Августе!

– Нет, не думаю. Но это официальное событие. Я здесь и должен присутствовать при рождении ребенка.

– Ты считаешь, что Августа и Адольф будут возражать?

– Возражать! Дело не в возражении. Это вопрос процедуры.

Как сказала бы его мать, Уильям опять превращал себя в посмешище.

* * *

Как только у Августы начались схватки, Уильям оказался рядом. Он подозрительно следил за всеми, кто входил в ее спальню. Адольфа это отчасти раздражало и отчасти забавляло. Но ничего нельзя было поделать, и чтобы не возникло никаких неприятных слухов, было лучше, чтобы своим присутствием Уильям не допустил их возникновения.

Августа ничего не знала о бдении Уильяма и в свое время родила мальчика. Она была на седьмом небе от счастья.

Одной из первых ее поздравила Аделаида. Она держала ребенка на руках и любовалась им.

«О Боже, – молилась она, – пусть и мой будет таким же здоровым, как этот».

– Мы назовем его Георгом, – сказала Августа. Аделаида улыбнулась. Георг. Королевское имя!

* * *

– Необходимо делать много упражнений, – сказал врач Аделаиды, человек, который служил в армии Веллингтона. – Это облегчит роды. Упражнениями надо заниматься независимо от погоды.

Аделаида следовала его совету. Она совершала регулярные прогулки по территории дворца. Нередко Уильям ее сопровождал, и даже когда она чувствовала себя усталой, а это бывало довольно часто, он все равно настаивал на выполнении указаний врача.

Во время одной из таких прогулок Аделаида промокла до костей, так как ливень начался внезапно. Однако Уильям настоял на том, чтобы она выдержала предписанное время, и прогулка продолжалась.

Через несколько дней у нее началась простуда, перешедшая в плеврит. Врач немедленно назначил кровопускание.

Она очень сильно ослабла в результате процедуры, и через несколько дней после рождения маленького Георга у Августы, у Аделаиды начались схватки, хотя до родов оставалось еще несколько недель.

В результате преждевременных родов на свет появилась маленькая девочка.

Врачи посоветовали немедленно крестить ребенка, и ее нарекли Шарлоттой Августой Луизой перед тем, как она умерла.

* * *

Аделаида была безутешна. Ничто не могло успокоить ее. Более того, кровопускание ослабило ее, лишило той сопротивляемости, которая необходима, чтобы оправиться после родов.

Уильям испытывал смятение.

Он потерял своего ребенка, но больше всего – к некоторому его удивлению – его пугала возможность потерять жену.

Они женаты меньше года, их брак это явный брак по расчету, и тем не менее он понял, что будет несчастен, если ему придется жить без нее. Она не красавица и не пробуждает в нем страстного желания… и все же ему будет ее не хватать, если он ее потеряет.

Это было непонятно.

Он постоянно находился в комнате больной, постоянно говорил с врачами, всем надоедал, как это мог делать только бедняга Уильям. Жена ощущала его привязанность, что поддерживало в горе. Но она оставалась несчастной. Аделаида знала, что жаждала ребенка, но только теперь поняла, как страстно. Те месяцы ожиданий были самыми счастливыми в ее жизни. А теперь… все пропало. Она бредила, и врачи сказали, что герцогиня стоит на краю смерти.

Уильям не отходил от ее постели. Она должна поправиться, говорил он ей. Что ему делать, если этого не случится?

Она смутно осознавала его присутствие, и хотя оно затрудняло работу сиделок, но давало ей утешение.

Августе очень хотелось навестить ее, но она не решалась. Как будет чувствовать себя Аделаида, если она, благополучно родившая ребенка, придет к ней как триумфатор? Поэтому счастливая мать не заходила в комнату больной, а празднества, подготовленные по случаю рождения ее маленького Георга, отменили.

Но с приходом апреля состояние Аделаиды начало улучшаться.

Уильям по-прежнему сидел у ее постели и отказывался уходить.

– Ты не должна беспокоиться, – говорил он. – Это врач… эти прогулки. Именно из-за них ты и заболела. А потом кровопускание… и ты потеряла нашего ребенка. Но ты еще очень молода. Будут и другие дети. Моя сестра, королева Вюртемберга, шлет тебе теплые письма. Она говорит, что ты не захочешь оставаться в Ганновере, а пожелаешь сменить обстановку. Она предлагает нам нанести ей визит, как только ты будешь готова к поездке. Тебе бы хотелось, а? Если не захочешь, мы не поедем. Теперь буду заботиться о тебе я. Не беспокойся. В следующий раз все будет хорошо. Я не хочу потерять свою жену. Дети не хотят потерять свою мачеху. Не теперь ведь, когда они начинают испытывать к тебе привязанность.

Все это звучало несколько нарочито – грубовато-добродушный моряк выражал свои мысли вслух. Но это говорилось искренне и успокаивало ее.

То, что она потеряла ребенка, не значило еще, что у нее больше не будет детей.

* * *

Ни Кенты, ни Камберленды не стремились делать вид, что очень огорчены известием о трагедии Аделаиды. Все реагировали в соответствии со своим характером.

– Она не может служить препятствием, – заявила откровенная Фредерика. – Она не способна рожать здоровых детей.

– Такова Божья воля, – сказала Виктория с самодовольным видом человека, знающего, что он избран Богом. – Думаю, – продолжала она, – что пора возвращаться в Англию.

И, как всегда, герцог с ней согласился.

Им, конечно, следовало выехать раньше, но Виктории очень хотелось оставаться в Германии как можно дольше, чтобы поступали свежие сведения о состоянии Аделаиды. Получилось очень удобно, что роды оказались преждевременными. И хотя она не заходила так далеко, чтобы открыто сказать то же самое о смерти ребенка, тем не менее об этом думала.

Но все это входило в предопределение судьбы.

Конечно, деньги создавали трудности. Пришлось покинуть Англию из-за долгов герцога, а поскольку они все еще не были погашены, возвращение представляло некоторую опасность. Но этот важный ребенок должен родиться в Англии.

Они должны занять денег на поездку; герцог может править лошадьми, чтобы сэкономить на зарплате кучера, а поскольку это была громадная карета, можно перевезти в ней достаточно много багажа.

Был апрель, когда они тронулись в путь, и тогда-то до них дошло известие о том, что Аделаида и Уильям отправились с визитом в Вюртемберг.

– Она предпримет еще одну попытку, – мрачно сказала Виктория, но герцог так верил своей цыганке, что не сомневался в том, что ни из этой, ни из других попыток ничего не получится.

– Мы не должны рисковать, – сказала герцогиня.

Она решила нанять повитуху, по слухам, лучшую в Германии, и эта женщина должна поехать с ними – на всякий случай.

Ведь если бы, судя по всем рассказам, не несчастный случай, Аделаида могла родить здоровую девочку, которая встала бы на пути их ребенка, который вот-вот родится.

Они должны быть готовы ко всему.

Фрейлейн Сиболд была очень толковой женщиной. Она сказала герцогине, что не ожидает особых неприятностей, что все идет хорошо и она не сомневается, что ребенок будет таким же здоровым, как Чарлз и Феодора.

И они отправились в Англию.

* * *

Апартаменты в Кенсингтонском дворце подготовили к рождению, и 19 мая, совершенно не сомневаясь в успехе, Виктория взялась за рождение своего ребенка.

Ребенок родился рано утром.

– Дочь! – услышала герцогиня голоса над своей постелью.

Герцог стоял у постели. Она слабо улыбнулась ему.

– Мне жаль, что это не мальчик. Но герцог покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Ты же знаешь, это должна быть великая королева.

Теперь и она уверовала в пророчество цыганки так же твердо, как он.

* * *

Через три дня после рождения у герцога и герцогини Кентских дочери Фредерика, герцогиня Камберлендская, произвела на свет своего ребенка. К ее огромной радости и к радости герцога – это был мальчик.

– Мы назовем его Георгом, – заявила Фредерика. – Это хорошее имя для короля.

* * *

Таким образом, в тот год появились три претендента на трон – два мальчика и девочка. Но девочка, будучи дочерью четвертого сына короля герцога Кента и его герцогини, шла впереди.

Только Аделаида была разочарована.

– Но будет еще ребенок, – убеждала она себя, – и в следующий раз я не допущу, чтобы что-то случилось.

В этом заключалась ее единственная надежда на счастье; это же больше всего пугало братьев мужа и их жен.

КРЕЩЕНИЕ В КЕНСИНГТОНСКОМ ДВОРЦЕ

Принц-регент стал раздражительным. Он, несомненно, старел. Ему приходилось пользоваться румянами, чтобы придать своим щекам некоторое подобие того нежного оттенка, каким они сияли в юности. Подагра мучила его слишком часто. Он становился жертвой загадочных болезней, которых не понимали врачи и от которых они прописывали бесконечные кровопускания, заставлявшие его испытывать слабость.

Его жена вела себя отвратительно на континенте, и, несмотря на все свои попытки, он не мог получить улики против нее, которые ему были нужны. А теперь еще весь этот шум по поводу новорожденных в их семье.

У него теперь одна племянница и два племянника, а было бы намного уместней ему самому иметь сына.

Еще не слишком поздно. Он в этом уверен. Если бы только он мог избавиться от Каролины, он бы женился и произвел на свет наследника, как все они.

Ему жаль, что Аделаида потеряла ребенка. Если уж он сам не может дать наследника престола, он предпочел бы, чтобы это сделал Уильям. Он никогда не любил Эдуарда, который страдал излишней самоуверенностью, и невзлюбил его жену. Мадам де Сен-Лоран была настолько очаровательной, а мадам Виктория держалась слишком высокомерно. Она – типичная немка, решил он, спесивая, самоуверенная и готовая всех водить за нос. Она может это проделывать с Эдуардом, но и только.

Еще хуже то, что эта женщина начнет вести себя так, будто она мать наследницы престола. Она как будто говорит ему, его отцу и Уильяму: давайте поскорей. Пожалуйста, умирайте, чтобы моя дочь могла унаследовать трон.

Мадам Кентскую надо поставить на место. Если ему и дальше будет так же не везти, как не везло с того момента, как он встретился с Каролиной Брауншвейгской, то есть еще Аделаида и Уильям и их ребенок, который должен идти впереди ребенка Эдуарда.

Лишь тот факт, что он связан с Каролиной, а ребенок Аделаиды умер, не означает, что эта новорожденная является наследницей престола. Отнюдь нет. Мадам Кентская делит шкуру еще не убитого медведя.

Он упомянул об этом леди Хертфорд, которая постоянно находилась в его компании и которая, став его близким другом, позаботилась о том, чтобы ее семья тоже вошла в его окружение. Ее сын, граф Ярмутский, известный в народе как Ярмутский Франт, считался одним из ближайших друзей регента.

Леди Хертфорд, холодная женщина, жаждавшая, чтобы все поверили в то, что их отношения носят платонический характер, не любила герцогиню Кентскую так же сильно, как регент. Ведь эта дама с ее кружевами, лентами и перьями было одета безвкусно; ее постоянно окружала свора маленьких собачек, а ее шляпы с висящими перьями выглядели просто смешно. Невозможно было ожидать, чтобы леди Хертфорд, законодательница моды и по-своему элегантная женщина, как по-своему элегантен был регент, одобряла леди, одетую так кричаще, как герцогиня Кентская.

– Герцогиня слишком уверена в себе, – сказала она регенту.

– Как всегда, моя дорогая, у нас абсолютно одинаковое мнение, – ответил он. – Я устаю от одной мысли о ней.

– Она так устраивает крещение дочери, как будто это юная королева. В общем-то, довольно наглая особа. Вы знаете, она попыталась оскорбить меня.

– Боже мой, до чего же нахальна! Я думаю, пора дать понять мадам Виктории, что мы не позволим ей править сейчас так, как, по ее мнению, когда-нибудь будет править ее дочь.

– Герцогиня Кларенская намного благожелательней.

– Намного, моя дорогая.

– Я слышала, они собираются назвать дочь Георгиной, конечно, чтобы ее имя звучало как можно ближе к звучанию вашего, ваше высочество.

– Они еще не консультировались со мной. Леди Хертфорд холодно засмеялась.

– Ваше Высочество, я не думаю, что они собираются это делать. Герцогиня Кентская достаточно спесива, чтобы считать, что ей позволено отбросить все обычные формальности.

– Она обнаружит, что это не так, – сказал регент мрачно.

Его раздражение усилилось. Брат и невестка хотели, чтобы он стал крестным отцом ребенка, да он и должен им стать. Дела Уильяма всегда шли вкривь и вкось. Теперь вот пришлось жениться на женщине, которая потеряла своего ребенка, а поскольку это так, то ничто не могло изменить того факта, что пока самый важный ребенок в королевской семье – девочка, дочь Кентов.

Но ненадолго, пообещал он себе. В следующий раз Уильям должен добиться успеха. День, когда дочери герцогини Кентской придется отступить на шаг назад, уступая место ребенку Уильяма, будет радостным для него.

* * *

Герцогиня Кентская ликовала. Ее ребенок занял ведущее положение – ее «пухлая маленькая куропатка», как кто-то назвал дочку, – прекрасно сформированную маленькую девочку с парой здоровых легких и выражением самодовольного удовлетворения окружающим миром на лице, как будто она пришла в него очень надолго. Когда она вспоминала неудачу бедняжки Аделаиды, она испытывала к ней жалость. Но сам факт, что герцогиня Кларенская не сумела произвести на свет живого ребенка, мог лишь добавить славы ее малышке.

Они с герцогом стояли возле колыбели дочери и восхищались ею. Было удивительно, что она зачаровывала Эдуарда настолько, что он полностью забывал – или по крайней мере не проявлял никаких признаков того, что вспоминает о той женщине, с которой прожил многие годы. Герцог был беспредельно предан своей новой семье, и теперь, когда у них родилась маленькая дочь, а Феодора и Чарлз жили с нею, герцогиня могла признать, что поступила мудро, приняв вызов и отказавшись от своей свободы, чтобы стать герцогиней Кентской, так как отказалась от малого в сравнении с тем, что получила.

– Георгиана, – шептала она герцогу. – Королевское имя для королевы.

– И все же не следует забывать об Уильяме и Аделаиде.

– Ерунда, – заявила герцогиня. – Аделаиде никогда ничего не удастся.

Герцог верил всему, что она говорила. Кроме того, существовало пророчество цыганки.

– Названная в честь ее знаменитых крестных родителей, – продолжала герцогиня. – Георгиана в честь дяди Георга и Александрина в честь русского царя.

– Всегда разумно тщательно выбирать имена. Герцогиня кивнула головой.

Записка пришла от регента в то время, когда они обсуждали имена ребенка. Она касалась крещения их девочки. Регент писал, что не может позволить им дать ребенку имя Георгиана, так как они одновременно называли ее Александриной. Это было бы явным нарушением этикета, если бы его имя стояло перед именем русского царя. Ему также не хотелось бы, чтобы его имя стояло после имени царя. Таким образом, нельзя позволить, чтобы дочь его брата Эдуарда носила имя Георгиана.

Герцогиня с ужасом посмотрела на герцога, когда он перевел для нее записку на немецкий, так как она практически не продвинулась в изучении английского языка.

– Не Георгиана! – вскричала она. – Но это же ее имя. Я всегда думала о ней как о Георгиане. Это единственно возможное имя для нее.

– Но регент запрещает.

– О, он нас ненавидит. Ненавидит нашу маленькую девочку.

– Я бы этого не сказал, – вяло запротестовал Эдуард. – Однако нет сомнений в том, что он надеется, что Аделаида и Уильям опередят нас. Если ему удастся, он не намерен признавать нашего ребенка наследником престола.

– Ему придется это сделать, – свирепо объявила Виктория.

– Верно. Ему придется это сделать, если Аделаида и Уильям не сумеют родить наследника.

– Они не сумеют, и он будет вынужден, – твердо повторила Виктория. – А как быть с именами моей маленькой Георгианы?

– Он сказал, что поговорит о них со мной во время крещения.

– Во время крещения! Но тогда выберет то, что захочет.

– Мы обязаны согласиться с его решением. Герцогиня топнула ногой.

– Регент нам не друг, – заявила она.

– Я никогда не считал себя его любимым братом.

– Он не любит твою жену. Твою жену и твою маленькую новорожденную дочку.

– О нет, ты принимаешь это слишком близко к сердцу. Речь идет всего лишь об имени.

– Слишком близко к сердцу! Это моя дочь! Я буду сражаться за нее с целым миром… а это включает и регента.

Герцог взял ее руку и поцеловал. Она выглядела великолепно в своем гневе на регента и горячем стремлении защитить ребенка.

– Неважно, если у нее не будет громкого имени, – сказал он, – у нее самая лучшая мать, какую только мог дать ей Бог.

И герцогиня немного успокоилась.

* * *

В комнате с куполом установили купель, там собрались те, кто должен был присутствовать при крещении дочери герцога и герцогини Кентских.

Все ждали принца-регента, главного крестного родителя. Тот задерживался, а когда приехал, все увидели, что он находится отнюдь не в добром расположении духа.

Регент нетерпеливо выслушал приветствия родителей ребенка и жестом дал понять, что надо немедленно начать церемонию.

Георг бросил почти неприязненный взгляд на мать ребенка. Одета безвкусно, подумал он. Никакого представления о торжественности момента. Ох, уж эти немки! Его настроение не улучшили и воспоминания о женщине, привезенной ему самому в жены. Она всегда была одета безвкусно; слишком ярко; все они одинаковы.

Архиепископ Кентерберийский был готов начать обряд. Он взял ребенка, который, к счастью, не закричал, и, неся его к золотой купели, искоса посмотрел на герцога Кентского, а затем на регента, ожидая услышать имена, которыми должен быть наречен ребенок.

– Александрина, – сказал регент раздраженно.

– Александрина, – повторил архиепископ. Герцогиня Кентская открыла рот, как будто собиралась заговорить, но на сей раз мужу удалось заставить ее замолчать своим взглядом. Александрина! Ей хотелось заплакать. Это неподходящее имя для английской королевы. Георгиана! Георгиана! Вот что она хотела. Оно напоминало по звучанию Глориану, имя, которым наградили другую королеву ее почитатели. Хорошим было бы имя Елизавета. Правильным и подходящим. Но все-таки еще лучше – Георгиана в честь Георгов. А регент показал свое презрение к ним, предложив имя Александрина.

Но у ребенка должно быть и второе имя.

Она ждала, затаив дыхание, но регент все еще молчал.

«Шарлотта», – шепнул герцог Кентский. Ведь королев не обязательно называть по их первым именам, и если бы не недавняя семейная трагедия, в предстоящие годы на троне находилась бы королева Шарлотта.

Но регент не хотел называть ее Шарлоттой.

Он остановил взгляд на шляпе с перьями герцогини и на лице под ней, искаженном страстью; женщина выглядела так, будто готова в любой момент расплакаться от гнева и разочарования.

– Ее следует назвать в честь ее матери, – произнес регент.

Вопрос был решен, девочку окрестили. Александрина Виктория.

Герцогиня покинула комнату с куполом в слезах. Александрина Виктория. Разве это имена королевы?

РАЗОЧАРОВАНИЕ АДЕЛАИДЫ

К восторгу Аделаиды, она опять забеременела.

– Я же тебе говорил, – сказал обрадованно Уильям. – Почему ты считала, что мне это не удастся! Дороти Джордан родила десять детей – одного за другим.

Аделаида перестала пугаться его несдержанности; она привыкла к ней и понимала, что это вызвано своеобразным простодушием Уильяма, которое нельзя было назвать непривлекательным. Теперь он не так часто прибегал к проклятиям, как раньше, и, казалось, стремился доставить ей удовольствие. Лучше, часто говорила она себе, чтобы он открыто высказывал все, что у него на уме, чем пытался обманывать ее.

– Я считаю, – сказала она, – что наш ребенок должен родиться в Англии, так как он почти наверняка станет будущим королем.

– Отлично! Прекрасно! – вскричал Уильям. – Мы начнем наше путешествие прямо сейчас и проделаем его медленно, хорошо? По пути мы будем наносить визиты.

Так они и сделали. И первый визит нанесли в Вюртемберг, где их тепло приняла королева государства. Это была старшая сестра Уильяма, принцесса Шарлотта, которая, как старшая дочь короля, вышла замуж – к зависти ее сестер – более двадцати лет назад. Уже тогда ей исполнилось тридцать лет.

Она очень изменилась. У нее вырос огромный живот, лицо так расплылось, что глаза почти исчезли. Шарлотта лишилась большей части волос, однако отказывалась носить парик. Но она с радостью приветствовала своих гостей, в особенности Аделаиду.

– Я знаю, что значит потерять ребенка, – сказала Шарлотта. Она с удовольствием поговорит на женские темы, заверила сестра Уильяма Аделаиду. Они обсудили и беременности, и новорожденных, и королева надавала Аделаиде кучу советов, к которым та не могла отнестись без некоторого сомнения, так как королева сама потеряла ребенка. Но Шарлотта была добра и болтала о старых временах в Англии и о том, какими суровыми были ее родители, и о том, с какой радостью она сбежала от той тоскливой жизни, какую вели принцессы, проводившие дни, ухаживая за матерью, наполняя ее табакерки и выгуливая собак.

– Нашей единственной возможностью сбежать был брак, но папа не разрешал нам выходить замуж, – объяснила она. – Ему была ненавистна сама мысль о нашем замужестве, и он ни за что не хотел нас отпускать. Но мне повезло. У него было так много дочерей, что он не мог отказаться отпустить одну из них. О Боже, как я боялась, что что-то не получится, ведь мой муж уже был однажды женат, и с его первой женой был связан какой-то скандал. Некоторые говорили, что ее убили. Так или иначе, она исчезла. Она была сестрой жены моего брата Георга, Каролины, той, что ведет себя так скандально в Италии, да и повсюду, где бывает. Так что же можно ожидать от этой семьи. Однако доказали, что она мертва, по крайней мере в этом убедили моих родителей, и меня выдали замуж, хотя я тяжело заболела, пока ждала. Я помню, что у меня совершенно пожелтела кожа и оставалась желтой, когда я выходила замуж. А теперь я потеряла мужа… а вы ожидаете ребенка. Уильям хороший человек, хотя временами поступает глупо. Но кто этого не делает? Я уверена, что он будет добр к тебе.

Королева никак не могла остановиться, но поскольку говорила по-немецки, ее легко было понять. А когда говорила по-английски, то с явным немецким акцентом, ведь она так давно уехала из Англии.

Но Аделаида с интересом слушала ее рассказы о жизни при английском дворе до ее замужества.

– Я очень рада, что ты вышла замуж за Уильяма, – сказала королева Аделаиде. – Удачный брак ему на пользу. Его манеры намного улучшились с того времени, как я видела его последний раз. Та его связь с актрисой мне не нравилась. И все эти дети! Нет, нам, людям королевской крови, необходимо думать о семье. И я слышала, что герцогиня Кентская возомнила о себе, родив ребенка. И, конечно, получит щелчок по носу.

– Но ребенок сильный и здоровый. Она, должно быть, очень счастливая женщина, ведь у нее уже есть пара прелестных ребят. Я не думаю, что она будет завидовать мне, когда родится мой ребенок.

– Все дело в троне, дорогая. Вот чему герцогиня будет завидовать. Интересно, они знают о твоем положении? И она не единственная, кто будет немного выбит из колеи, – королева Вюртемберга выглядела действительно гротескно, когда смеялась. И Аделаида так и не сумела ей объяснить, что думает не столько о короне, сколько о ребенке. Ее собственном ребенке.

* * *

Покинув Вюртемберг, они проехали через Хомбург, куда только что прибыла Елизавета со своим новым мужем. Елизавета встретила их тепло. Она обрадовалась возможности развлечь их и была счастлива, по ее признанию, что «сбежала» из Англии.

– Хотя, – сказала она, – сейчас грустно от того, что мама умерла. Наверное, мне следовало подождать. Но откуда же я могла знать? И когда появился шанс выйти замуж, я не могла не воспользоваться им, не правда ли?

– Ты счастлива? – спросила ее Аделаида.

Она счастлива, безмерно счастлива. У нее добрый муж. Он не возражает, чтобы ему напоминали о необходимости принять ванну, и очень часто соглашается это сделать. Его удивляет такая ее настойчивость. Конечно, все зависит от обычаев.

Она часто думала о бедных Августе и Софии, которые так и не вышли замуж. Но София пережила свое маленькое приключение в молодости, и доказательством этого служил Том Гарт. О, со временем Аделаида узнает о семейных скандалах. Это был тревожный – хотя и волнующий – эпизод, когда Софью пришлось тайно вывозить на побережье, чтобы она родила своего ребенка. Кто-нибудь когда-нибудь слышал, чтобы дочь короля произвела на свет незаконнорожденного ребенка, хотя считалось в порядке вещей, когда принцы имели столько детей, сколько хотели? Елизавета остановилась вовремя, чтобы не упомянуть о десяти Фицкларенсах Уильяма.

– Я начинаю кое-что узнавать о своей семье, – сказала Аделаида.

– Что за семья! – вскричала ландграфиня Елизавета. – Думаю, в нашей семье больше интриг и скандалов, чем когда-либо могло быть в какой-нибудь другой.

– Я прихожу именно к этой мысли, – улыбнулась Аделаида.

– И их будет еще больше, я в этом не сомневаюсь, – добавила Елизавета.

После Хомбурга они отправились в Гент, где с радостью вновь встретились с Идой, превратившейся в счастливую мать семейства. Она сказала Аделаиде, что никогда не жалеет о своем замужестве.

– Конечно, это не такой грандиозный брак, как твой, но я счастлива здесь, в Генте, в роли жены губернатора. Это все, что у меня есть, Аделаида, и мы не богаты, а только подумай о том, что ты можешь стать королевой. Ты!

– Очень странно, – заметила Аделаида, – что такое выпало на долю невзрачной сестры.

– Ты не невзрачная, когда видишь, как сияет твоя доброта.

Аделаида рассмеялась:

– Ты изображаешь меня ужасно непривлекательной, Ида.

– Но я этого не хотела. Ты выглядишь очаровательно. В особенности с этим новым выражением материнства на лице. Когда это произойдет, Аделаида?

– Еще несколько месяцев. Но я не могу дождаться. Не могу передать тебе, Ида, как мне хочется взять на руки своего собственного ребенка.

– Дорогая Аделаида, каким счастливым будет этот ребенок с лучшей матерью в мире и с ожидающей его короной. Интересно, это будет мальчик или девочка?

– Откровенно говоря, Ида, мне совершенно все равно. Я просто хочу ребенка.

– Я вижу. Твое предназначение – быть матерью. До меня доходят разговоры о ваших детях. Это похоже на соревнование. Теперь, когда ты ожидаешь ребенка, все остальные будут разочарованы.

– Надеюсь, не слишком сильно. Хотела бы я, чтобы не было никакого соревнования, Ида. Я не думаю о короне для своего ребенка. Я хочу, чтобы он… или она… были счастливы.

– Иногда, Аделаида, мне кажется, что ты неправдоподобно хорошая. Пойдем, посмотрим мою дочь Луизу, которая, я уверена, составит контраст Аделаиде Добродетельной.

– Ты меня переоцениваешь, – сказала Аделаида, – здесь обычное желание иметь ребенка.

Ида взяла сестру под руку, и они отправились в детскую.

* * *

Лето прошло. Наступил сентябрь, а Ла-Манш все еще не пересечен.

– Скоро начнутся штормы, – сказала Аделаида. – Нам больше нельзя откладывать отъезд.

Уильям рассмеялся.

– Люблю, когда палуба неспокойна. В молодости я походил по морям.

Она в этом не сомневалась. Но сама с ужасом думала о бурном плавании.

Погода оказалась ужасной. Шли проливные дожди, и не раз их карету приходилось вытаскивать из рытвин на плохой дороге. Часто промокали до костей.

– Нам надо было выехать раньше, – признал Уильям. – И все же мы скоро будем дома.

Но им не суждено было добраться до дома. Однажды вечером, когда они тряслись по самой ужасной дороге, Аделаида почувствовала внезапную боль. Она знала, что это значит, и пришла в отчаяние.

Остановились на ближайшем постоялом дворе, и ее поспешно уложили в постель. Однако спасти ребенка не удалось, и на пути в Англию, где она планировала родить короля, у Аделаиды случился второй выкидыш.

Уильям лишился душевного покоя. Он думал о Дороти Джордан, которая отправлялась на гастроли с театром и возвращалась всего за несколько недель до рождения своих детей. Слабость Аделаиды представляла собой нечто совершенно новое для него. Ему не приходило в голову, что тяготы передвижения по ужасным дорогам континента, сон на не всегда чистых и удобных постоялых дворах – вряд ли подходящий способ обращения со слабой и беременной женщиной. Дороти моталась по стране, чтобы играть в провинциальных театрах, и всегда между делом рожала здоровых детей. Но Аделаида – это не Дороти.

Аделаида горевала. Впервые у нее появились сомнения в своей способности родить ребенка. Ее утешением служил Уильям. Прекрасный семьянин по природе, он действовал идеально в таких случаях.

– Ничего, – утешал он ее, – будут и другие дети. Она была слишком слаба и могла выразить свое согласие только улыбкой. Что же произошло на сей раз? Конечно, она знала. Ей следовало оставаться при дворе ее брата, пока не родится ребенок, или отправиться в Англию сразу же, как только узнала, что беременна. Она не приняла достаточных мер предосторожности, и это ее вина. Дюнкерк не самый веселый город.

– Мне он всегда не нравился, – сказал Уильям. – Да и к французам я никогда не питал особого пристрастия. Как подумаешь обо всех трудностях, через которые пришлось пройти, чтобы победить их.

Была и еще одна причина, заставлявшая его стремиться покинуть этот город. Не так давно Дороти Джордан приехала сюда, чтобы умереть. Здесь воспоминания о ней были более яркими, чем всегда. Он постоянно думал о том, что она ожидала здесь новостей из Англии и умирала, как говорится, от разбитого сердца.

Все кончилось, убеждал он себя, но как ему перестать думать обо всем этом? Пошли разговоры о том, что ему не везет с законными детьми потому, что он так плохо обошелся с матерью своих незаконных детей.

Георг Фицкларенс написал ему из Англии о том, что он собирается жениться.

«Вы с Аделаидой должны присутствовать, – говорилось в его письме. – Без вас будет не то».

Уильям показал письмо Аделаиде.

– Видишь, с какой любовью он пишет о тебе, – гордо сказал он ей, и это обрадовало Аделаиду, потому что она смотрела на детей актрисы как на своих пасынков и падчериц.

– Как же она, должно быть, отличалась от меня, – сказала Аделаида. – Без труда рожала своих детей.

– Дороти была сильной женщиной, – заметил герцог, качая головой. – Она оставалась на сцене вплоть до последней недели перед родами, играя свои шумные роли. Жаль, что ты не видела ее в ролях Литл Пикл и Присцилы Томбой.

Никогда я не смеялся так много.

Странно, что герцог королевской крови – возможно, будущий король, – так свободно говорит со своей женой о своей любовнице. «Но я хочу, чтобы именно так и было», – подумала Аделаида с легким вздохом. Ей приходилось конкурировать с этой сильной пышнотелой женщиной, которую, как она слышала, называли одной из самых очаровательных в Англии. Теперь она мертва, не больше, чем призрак, и тем не менее живет в сознании как Уильяма, так и Аделаиды, даже не видевшей ее никогда.

– Я хотела бы присутствовать на свадьбе Георга, – сказала Аделаида задумчиво.

Как бы ей хотелось остаться еще на несколько дней на твердой земле, пока она не почувствует себя немного крепче. Но если они не отправятся в путь, Уильям пропустит свадьбу, что глубоко огорчит его. А Уильям – несомненно, преданный отец. Этого у него не отнять.

– Мы должны немедленно отплыть в Англию, – сказала Аделаида. – Отец не должен пропускать свадьбу сына.

* * *

Плавание было бурным, и она даже не думала, что можно чувствовать себя так плохо. Герцогиня испытала громадное облегчение, когда они высадились на берег в Диле. Но она настолько ослабла, что мысль о путешествии в Лондон была ей невыносима.

Карета тащилась вдоль берега. Уильям сидел рядом и с тревогой наблюдал за женой, которая едва замечала его.

Она не спрашивала, куда едет; ей было все равно; она лишь мечтала о том, чтобы оказаться в постели.

– Все в порядке, – успокаивал ее Уильям. – Скоро будем на месте.

Когда ее переносили из экипажа, она почувствовала дыхание холодного морского ветра на лице и поняла, что проехали всего несколько миль.

– Ты останешься здесь, пока не восстановишь силы, – говорил Уильям.

Ее внесли в помещение, и слуги раздели и уложили ее в постель.

Уильям оставил ее и продолжил путь в Лондон, чтобы успеть на свадьбу Георга.

* * *

Кресло Аделаиды выносили на крепостной вал, и она лежала там, закутанная в пледы, глядя, как волны разбиваются о берег, а в ясные дни видно было побережье Франции.

Она узнала, что находится в замке Уолмер, куда Уильям привез ее, прежде чем отправился в Лондон. Герцогиня находилась в доме лорда Ливерпуля, начальника пяти портов, и здесь за ней будут ухаживать, пока не поправится в достаточной мере, чтобы продолжить путь в Лондон.

Уильям вернулся в Уолмер и с волнением рассказывал о женитьбе Георга – очень удачной – на очаровательной девушке, Мэри, дочери графа Эгремонта. Он очень доволен этим союзом и уверен, что Георг сделал правильный выбор.

– Сын опечален тем, что ты не присутствовала на свадьбе, – сказал ей Уильям. – Георг ждет с нетерпением, чтобы представить тебя своей жене, и сделает это, как только ты вернешься в Лондон.

– И когда же это произойдет?

– Только когда ты почувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы ехать, – строго сказал Уильям.

«Он явно меняется», – подумала она. Возможно, со временем Уильям откажется от своей матросской божбы, возможно, он перестанет напоминать ей, что когда-то любил женщину, обладавшую всеми привлекательными качествами, которых нет у нее, за исключением одного – королевского происхождения.

Лорд Ливерпуль сказал им, что они могут пользоваться его домом столько, сколько хотят. Так они и сделали, Аделаида, гуляя по очаровательному парку и на крепостной стене, пока силы не вернулись к ней, а Уильям – наслаждаясь близостью моря. Он становился лицом к сильному ветру и заявлял, что чувствует себя почти как На палубе корабля посреди океана.

Но зима стояла у порога, и ноябрьские туманы проникали в замок. Ясно, что они не могли бесконечно пользоваться гостеприимством лорда Ливерпуля. Кроме того, здоровье Аделаиды значительно улучшилось, и она очень надеялась, что вскоре опять забеременеет. Они должны вернуться в Лондон.

Поэтому в один ноябрьский день они уехали из замка Уолмер и поселились в апартаментах герцога в Стейбле-Ярде Сент-Джеймсского дворца, которые казались темными и тесными после открытых всем ветрам крепостных стен.

ИСПОЛНЕНИЕ ПРОРОЧЕСТВА

Та зима была одной из худших за последние годы. Темза встала, и бедняки замерзали и умирали от голода на улицах. Регент приказал открыть в Лондоне центры, куда могли бы приходить люди, лишенные пищи и крова. Холода не проходили.

В Кенсингтонском дворце герцогиня Кентская растила свою дочь, кормя ее грудью. Она заявила герцогу, что это естественно, а значит, лучше всего, и что маленькая Александрина достойна только самого лучшего.

Всякий раз, произнося имя ребенка, она испытывала гнев. Совершенно ясно, говорила она, что регент не любит ни ее, ни ее дочь. И она не понимает, как человек может быть таким недобрым к невинному ребенку. Герцог нежно журил жену. Хорошо, что она говорила по-немецки, и никто из слуг не мог передать ее слова, чтобы они дошли до ушей его брата. Герцогиня щелкала пальцами. Какое ей дело до стареющего распутника, больше мертвого, чем живого. Чем скорее он умрет, тем лучше, да и Кларенс тоже. Ведь тогда никого не останется между троном и Эдуардом, а со временем и Александриной.

Она обожала маленькую Александрину. Чарлзу и Феодоре разрешалось смотреть, как ее купают и одевают, и даже иногда подержать ребенка. Герцогиня хотела, чтобы они как можно раньше поняли, что их маленькая сестра совсем необычный ребенок.

Фрейлейн Луиза Лезен приехала из Кобурга, чтобы стать ее няней. Это была очень прямолинейная женщина, дочь лютеранского священника. Она уже решила для себя, что Александрина будет ее особой заботой, и герцогиня, которая очень ей доверяла, поощряла такой подход.

Герцог и герцогиня постоянно говорили о ребенке. Девочка была здоровая, смышленая. Герцогиня никогда не уставала повторять всем, какая она смышленая. Ее должны как можно чаще видеть на публике, сказал герцог, и коляску с ребенком возили, по утверждению регента, в самые неподходящие места. После того как маленькая Александрина появилась в парке во время военного парада, регент приказал прекратить эти публичные демонстрации младенца.

Герцогиня громко смеялась над тем, что она назвала ревностью регента. Пускай, ничто не может изменить того факта, что именно ее ребенок возглавляет список наследников, и только Аделаида и Уильям могут отодвинуть ее назад.

– Этот старый матрос! – издевалась она. – Это хлипкое существо! Она никогда не родит здорового ребенка.

– Как она может, – соглашался Эдуард, – если пророчество гласит, что наша дочь должна стать великой королевой?

– Мой благословенный ангел, – ворковала герцогиня, подхватывая ребенка и осыпая его лицо поцелуями. Ребенок не протестовал, привыкнув к таким проявлениям любви.

Все бы хорошо, но герцога и герцогиню Кентских осаждали другие проблемы.

– Эти счета, – стонал герцог. – Эти бесконечные счета!

– Но я думала, что ты все их оплатил.

– Ты себе не представляешь размеры моих долгов. Мои идеи об использовании Касл-Хилл решили бы все проблемы, если бы они сработали. Но этого не произошло.

– Как же трудно иметь дело с этими торговцами! Но, Эдуард, надо было экономить.

– Я стараюсь, любовь моя, стараюсь.

– Я поговорю с Леопольдом, – сказала герцогиня.

«Она верит в своего брата Леопольда больше, чем в кого-либо другого на земле, – недовольно подумал Эдвард. – И надо признать, что Леопольд – исключительно серьезный и способный молодой человек».

Брат мрачно выслушал рассказ об их трудностях и предложил им Клэрмонт, где они могут жить с меньшими расходами, чем в Кенсингтонском дворце, и где сельский воздух будет очень полезен для Александрины.

Леопольду всегда можно доверять, сказала герцогиня. И семья переехала в Эшер и несколько недель прожила там со всеми удобствами. Александрина чувствовала себя прекрасно. Но это не особенно успокоило торговцев. Клэрмонт находился немного дальше Кенсингтона, но герцог все равно остался для них досягаем, и счета продолжали приходить.

* * *

С тех пор как цыганка сказала Эдуарду, что от него родится великая королева, и он женился на своей герцогине, а она так быстро родила дочь, герцог стал очень подвержен суевериям.

В газетах постоянно появлялись предсказания, которые он с жадностью читал, почти всегда усматривая в них что-то, что касалось его самого или его семьи. А поскольку королевская семья занимала в этих пророчествах видное место, ему не трудно было приспосабливать их к своим фантазиям.

Однажды утром он читал газеты за завтраком – привычка (которую он сохранил при герцогине) с тех пор, как жил с Джули, – как вдруг воскликнул: «О Боже!» – и сильно побледнел.

– В чем дело? – спросила герцогиня, откладывая в сторону письмо, которое читала.

– Здесь говорится, что в предстоящем году умрут два члена королевской семьи.

– Ну что ж, мне говорили, что здоровье короля ухудшается, и когда я последний раз видела Георга, мне показалось, что он долго не протянет.

– Смерть наносит удары в неожиданных местах, – сказал герцог загробным голосом.

– Но они оба кажутся мне не жильцами на этом свете.

– Я согласен. Это такая блестящая возможность, дорогая. У меня от нее дух захватывает.

– Ты попадешь на трон только после трех смертей, – напомнила ему герцогиня.

– И тогда наступит очередь Александрины.

– Драгоценной! – пробормотала герцогиня.

– Я знаю. Но еще не время. Было бы ужасно, если бы она вступила на престол слишком рано. Я должен больше заботится о своем здоровье. Я обязательно должен дожить по крайней мере до ее… восемнадцатилетия. До этого она будет слишком молодая…

Герцогиня удовлетворенно кивнула головой. Она сама намерена защищать свою Александрину. И уверена, что сможет это сделать не хуже отца.

– Да, – говорил между тем Эдуард, – я должен позаботиться о себе. Ты знаешь о моей склонности к простудам.

– Хорошо знаю, – сказала герцогиня. – И ты должен быть осторожен. Ты будешь нужен нашему ребенку.

– Нам надо жить проще. Я должен погасить свои долги. Жизнь здесь дороговата, да и торговцы слишком близко. Я всегда хорошо чувствовал себя на море, и девочке морской воздух будет полезен.

– Это верно, – согласилась герцогиня.

– Куда ты предлагаешь поехать? Но не в Брайтон. Я уверен, что регент возражал бы, если бы мы были там.

– Нет… не в Брайтон. Это нам не по карману. Надо найти какое-нибудь маленькое место… подальше от высокой моды… и кредиторов.

Несколько дней они обсуждали этот вопрос и наконец остановились на Сидмуте.

* * *

Парикмахер герцога нанес краску ему на волосы и бакенбарды.

Эта была их тайна.

«Я выгляжу как молодой человек, – подумал герцог, – и пока я выгляжу молодо, я останусь молодым».

Он радовался тому, что жил не так, как некоторые из его братьев. Вел умеренный образ жизни, никогда не связывался с женщинами, был верен Джули, а сейчас своей герцогине. Он умел контролировать свои чувства, и вот теперь, когда ему пришлось расстаться с Джули, редко вспоминал о ней, сохраняя преданность жене и дочери. Герцог полюбил своих пасынка и падчерицу. Он намеревался прожить до глубокой старости, а когда будет уходить, то передаст трон, который к тому времени будет принадлежать ему, дочери, приученной к мысли о том, что ее судьба – стать великой королевой.

Накануне Рождества они отправятся в Девон; со свойственной ему точностью он уже разработал планы и решил, где они остановятся на ночь в ходе своего путешествия. Герцогиня будет сама нести Александрину: та слишком драгоценна, чтобы доверить ее нянькам.

«Свежий воздух! – думал он. – Что может быть лучше? Александрину нужно научить ценить его».

Они покидали Клэрмонт как можно незаметнее, потому что герцог не хотел, чтобы его кредиторы знали, куда он уехал. Это не означало, что он не намерен им платить, но они должны научиться быть терпеливыми.

Путешествие предстояло долгое и трудное, и погода сохранялась ужасно холодная. Однако герцог наметил для себя осмотр некоторых мест в пути, и какой бы плохой ни была погода, он не собирался отступать от своих планов. В результате одной из таких увеселительных прогулок Эдуард простудился. Герцогиня разозлилась на него. Она хотела знать, что он скажет, если Александрина заразится от него?

– Ну, что такое простуда? – спросил герцог, пожав плечами.

– Я не хочу, чтобы моя дочь подхватила ее, – мрачно заявила герцогиня и не позволила ему приближаться к драгоценному младенцу.

Эдуард посмеялся над ней и сказал, что это ненадолго. Он – самый крепкий член семьи и всегда был самым здоровым. Свежий воздух вскоре вылечит его простуду. Он всей душой верит в силу свежего воздуха, а самое лучшее – это морские ветры. О, они поступили мудро, поехав в Сидмут.

Но по мере того как шли дни, а герцог не мог избавиться от своей простуды, тревога герцогини росла.

Она обсудила состояние здоровья герцога со своим конюшим, Джоном Конроем, человеком, к которому они питала большое доверие. Тот был армейским капитаном, однако решил, что сможет сделать более волнующую и выгодную карьеру в семье герцога, и, кажется, не ошибся, так как стал любимцем герцогини, что было необходимым условием сохранения благорасположения герцога. Хотя Конрой совершенно не походил на герцога, они относились к людям одного типа, и многие замечали это сходство между ними.

Конрой считал, что герцог должен перестать делать вид, что у него всего лишь сильная простуда, от которой можно избавиться с помощью доз свежего воздуха, лечь в постель и позвать своих врачей.

– Я его уговорю, – твердо сказала герцогиня, но еще до того, как она успела это сделать, Эдвард настолько обессилел и потерял способность контролировать свое дыхание, что сам отправился в постель. К вечеру у него началась лихорадка, и когда прибыли врачи, они поставили диагноз: застой в легких.

Герцогиня встревожилась и сделала то, что делала всегда в трудную минуту – направила срочное послание Леопольду. Тот вскоре приехал со своим врачом, Стокмаром, которому очень доверял и который был не только его врачом, но и другом.

Было уже слишком поздно что-либо делать, так как Эдуард явно умирал. Он должен срочно выразить свою последнюю волю, сказал Леопольд, и доктор Стокмар подтвердил это.

Герцог вяло согласился, и завещание было составлено и подписано им.

Он лежал почти бездыханный на подушках. Волосы у корней на голове и борода побелели, потому что он слишком ослаб, чтобы выдержать манипуляции парикмахера. За несколько недель он превратился в старика. Стоя у постели, герцогиня, сама усталая и измученная, так как пять дней и ночей непрерывно ухаживала за ним, спрашивала себя, как это скажется на Александрине.

Она оставила ребенка на попечение нянек, опасаясь, что может принести какую-нибудь заразу из комнаты больного. Фрейлейн Лезен просто цены нет. Ни одна английская нянька не могла добиться абсолютного доверия герцогини. Маленькая Александрина находится в надежных руках до тех пор, пока ее мать не сможет вернуться к ней и отдать ей все свое внимание.

Сидя у постели мужа, она думала о своих родственниках во главе со злым регентом, который не любит ее и не поддается обаянию Александрины. Что с ними будет, если они останутся одни в своей борьбе? Но одно они не смогут отнять у нее. Если Аделаида и Уильям окажутся не в состоянии родить ребенка, тогда ее драгоценная дочь должна стать королевой Англии.

Ничто не может этого изменить! Именно с этой триумфальной мыслью она смотрела на человека в постели, который еще так недавно был здоровым и сильным.

Он умирал. Она это знала. И он тоже знал.

– Виктория, – прошептал он, и она склонилась над ним.

– Ты останешься одна.

– У меня есть друзья, Леопольд… мой дорогой брат Леопольд.

– Слушайся его советов. Он станет отцом ребенка. Она кивнула.

– Пророчество… Кто бы мог подумать, что я буду одним из них? Я должен был бы…

Она покачала головой.

– Пожалуйста, не разговаривай. Ты расстраиваешь себя. Ты поправишься, я знаю, – солгала она.

Но он знал, что не поправится. Пророчество гласило, что два члена королевской семьи умрут, и ему суждено стать одним из них. Но есть и другое пророчество. Великая королева. Их дочь. Теперь, когда его больше не будет рядом, чтобы напоминать об этом, герцогиня никогда не должна забывать предсказания.

– Я никогда не забуду, – сказала она ему. – Ее благополучие станет моей главной заботой. Я сама вырастила ее… и не доверю никому другому.

– О, если бы я был жив!

– Ты можешь мне доверять.

– Я не доверил бы нашу дочь больше никому. Она кивнула и крепко сжала его руку.

– Теперь отдохни, – сказала она. Он закрыл глаза.

Она вспомнила день, когда он приехал в Лейнинген, свою нерешительность, их короткую совместную жизнь и результат этого союза: ее обожаемую пухленькую драгоценную дочь.

Все это было не зря, и скоро она опять станет вдовой. Она никогда больше не выйдет замуж. Теперь у нее есть предназначение в жизни – подготовить Александрину к тому, чтобы стать королевой Англии.

* * *

Герцог умер и лежал в маленьком домике в Сидмуте. Джон Конрой сказал:

– Мы должны отвезти герцога в Виндзор для похорон. Но как? Герцогиня хотела это знать. Поездка обойдется дорого. У нее нет денег, а переезд ее семьи, сопровождающих лиц и домашних принадлежностей, привезенных с собой, назад в Кенсингтон, и похоронный кортеж в Виндзор обойдутся дорого.

– Нам надо обратиться к регенту, – сказал Конрой. – Он наверняка возьмет на себя расходы на похороны герцога.

Милый Конрой! Она не представляла, что бы делала без него.

Секретарь регента прислал холодную записку, намекая на то, что расходы на похороны брата его не касаются, но, к счастью, на помощь пришел Леопольд.

– Леопольд, что мне делать? – спросила она в отчаянии. – Ясно, что регент меня не любит, что он не собирается помогать и не намерен предоставить маленькой Дрине то место, какое она заслуживает. Он отвратительный, ревнивый человек. Точно так же он относился и к своей собственной дочери Шарлотте. Он не терпит, когда кто-то другой пользуется популярностью, а народ, безусловно, обожает моего ребенка.

– Давай успокоимся, – сказал Леопольд. – Никто – даже регент – ничего не сможет сделать, чтобы вытеснить Александрину из числа наследников престола, за исключением, конечно, Уильяма и Аделаиды, если они смогут произвести на свет ребенка. И мы не должны закрывать глаза на эту угрозу. Однако пока этого не произошло. Это факт, что в данный момент у твоей дочери есть прекрасная возможность взойти на трон, так как она занимает первое место среди молодого поколения. Проблема, однако, в том, чтобы похоронить герцога и вывезти твою семью и слуг из Сидмута. Но это всего лишь начало. Как ты собираешься жить? Думаю, у тебя очень мало денег. Герцог оставил много долгов, которые тебя попросят выплатить. Перспективы у тебя не очень радужные, сестра.

– Я прекрасно это знаю. Ох, Леопольд, как же нам не повезло! Ты потерял жену, я – мужа.

Леопольд посмотрел на нее с раздражением. Как она могла сравнивать любого из своих мужей с его прекрасной, молодой и жизнерадостной Шарлоттой? Но кое-что общее между ними есть. Он был женат на наследнице престола, а его сестра вполне может стать матерью будущей королевы. Как же плохо эти англичане обращались со своими немецкими родственниками, которых вводили в узкий круг членов семьи. Они славились своими скандалами, и теперь, казалось, назревала очередная ссора между регентом и его сестрой Викторией.

Он вздохнул. С ним обошлись достаточно хорошо, он получил содержание в размере пятидесяти тысяч фунтов стерлингов в год. Он считал, что не может позволить своей сестре Жить в бедности, а регент, казалось, не собирается ничего делать для нее. А если у Аделаиды родится ребенок, ее значение вообще будет сведено на нет.

– Я вернусь в Германию, – сказала герцогиня. – И продолжу жизнь, которую вела до того, как вышла замуж за Эдуарда.

– Это было бы глупостью, – предостерег Леопольд. – Александрина должна воспитываться в Англии. Было бы большой ошибкой воспитывать человека, который вполне может стать правителем одной страны, в другой стране.

Герцогиня втайне ликовала. Ведь она придерживалась такого же мнения. Она лишь хотела сказать, что не знает, как она может продолжать жить в Англии, не имея никаких доходов.

Как всегда, на помощь пришел Леопольд. Он оплатит расходы на похороны герцога; он оплатит транспортные расходы герцогини и ее семьи до Кенсингтона, и он будет выплачивать ей две тысячи фунтов в год.

* * *

Регент изящно поплакал, когда узнал о смерти брата. Он сказал леди Хертфорд, что опечален… очень опечален. Эдуард не был его любимым братом, признал он, но у них прочные семейные узы. Он так хорошо помнит их детство.

– Ваше Высочество был очень недоволен им в связи с делом Мэри-Энн Кларк.

О Боже, как же все утомительно! Сейчас самое неподходящее время, чтобы вспоминать об этом. Эдуард нарушил одно из правил принцев, гласившее «Едины навсегда», и, говорили некоторые, сознательно действовал против герцога Йоркского. Регент предпочитал верить в то, что это всего лишь злостные слухи, но с тех пор его мнение об Эдуарде изменилось. Безусловно, сейчас самый неподходящий момент, чтобы вспоминать такое.

Леди Хертфорд могла быть крайне бестактной. Он холодно посмотрел на нее. В общем-то, она никогда не приносила ему утешения. А то, что именно из-за нее его покинула Мария! Как же часто он сожалел о потере Марии! Конечно, у нее был несносный характер и она не отличалась особой добротой и пониманием по отношению к нему, так как ушла от него, в то время как он не хотел этого. Но как же часто мечталось, чтобы она вернулась! Ради Марии он отказался от всего, а она покинула его! Ему ужасно не везло в его отношениях с женщинами. Он был связан с женщиной, которую презирал; Мария бросила его, а леди Хертфорд, которая всегда отличалась холодностью, не приносила ему утешения.

Но была еще одна, которая довольно часто занимала его мысли. Это – леди Конингхэм. В ней было что-то такое умиротворяющее! Она не важничала, как леди Хертфорд; казалось, что в отличие от Марии у нее покладистый характер. Когда только бывало возможно, регент призывал ее к себе и просил поговорить с ним, что она и делала в своей беззаботной и безыскусной манере, которую он находил крайне забавной.

Она пышная – как же он не терпел тощих женщин; она красивая – ни одна женщина не смогла бы его привлечь, если она некрасивая. Она никогда не важничала. Совершенно откровенно признавала, что не аристократического происхождения, хотя и вышла замуж за аристократа. И возраст у нее был подходящий – немногим больше пятидесяти, на несколько лет моложе него. У нее крепкое здоровье, и она мало понимает в политике. О, эти женщины, похожие на леди Хертфорд, любящие по-дилетантски совать нос в государственные дела; какими же утомительными они могут быть! Она никогда не бывает одержима религией. Он уверен, что именно религиозность Марии привела к разрыву их отношений. По существу, Елизавета, леди Конингхэм, самая приятная женщина при дворе, и ее компания доставляла ему больше удовольствия, чем чья-либо другая. У нее покладистый муж. Маркизу Конингхэму было приятно видеть, что его жена пользуется расположением у регента. Она вела себя по-матерински. Доказательством искренности этой манеры служили ее четверо детей. И она сама богата, так как именно деньги дали ей место среди аристократов.

Леди говорила ему, что ее дед был клерком, а бабушка – дочерью шляпного мастера. Ее отец был блестящим бизнесменом и сколотил состояние в какой-то сфере деятельности, которую регент не мог вспомнить. Но обе его дочери вышли замуж за аристократов.

– Папа каждой из нас купил по титулу, Ваше Высочество, – объяснила Елизавета регенту, и он с удовольствием смеялся над ее искренностью.

– Политика, Ваше Высочество? – говорила она. – Я ничего не понимаю в политике. Я не такая умная, как некоторые. Но могу отличить хороший бриллиант, когда вижу, и знаю, как быть доброй со своим друзьями.

Восхитительная женщина. С ее огромными томными глазами и уютной материнской грудью она давала ему то, в чем он больше всего сейчас нуждался.

Регент думал о том, как сильно ему не хватает бесед с матерью, так обожавшей его. Он скучал по ней больше, чем считал возможным. В Елизавете Конингхэм чувствовалось что-то материнское, и в то же время ей было присуще все очарование любовницы. Уютная – вот то слово, каким он охарактеризовал бы ее. Леди Хертфорд никогда не имела таких качеств. Мария – да, временами; но в придачу был ее дьявольский характер.

Если бы он только мог вернуться к Марии… Ах, если бы только мог! Но теперь это невозможно. Было бы слишком много взаимных упреков. Кроме того, как он, регент, может открыто жить с женщиной, которую люди считают его женой и которая исповедует католицизм!

В этом суть дела. Приверженность Марии ее религии. Вот в чем состояло удобство отношений с леди Конингхэм. У нее нет жестких принципов, постоянно нарушающих душевное равновесие.

Он вернулся мыслями к леди Хертфорд, сидевшей рядом с ним, элегантной – это правда – как фарфоровая статуэтка, безупречно одетой и выглядевшей так, будто она высечена из камня. Скорее похожей на айсберг. Он не был уверен в том, что когда-либо считал ее привлекательной. Она лишена женственности.

– Я никогда не видела людей, настроенных более враждебно по отношению к Вашему Высочеству, – говорила она. – Вчера толпа бросала камни в мой экипаж и награждала вас самыми нелестными эпитетами.

Регент нервно заерзал. Почему она всегда подчеркивает его непопулярность? Отчасти сама виновата в ней. Если бы он оставался с Марией, то пользовался бы намного большей популярностью. Народ всегда любил Марию и в то же время презирал Изабеллу Хертфорд.

– Нет сомнений, что эти эпитеты предназначались вам, – холодно сказал он. – А теперь я должен уйти.

Она с удивлением посмотрела на него, так как он пришел совсем недавно. Но леди Хертфорд ожидали впереди и другие сюрпризы.

* * *

Бедный старик, слепой, глухой и не от мира сего, который считался королем Англии, лежал в своей комнате в Виндзорском дворце. Это была всего лишь обитая войлоком больничная палата. Он не знал о происходящих событиях; даже не знал, где находится, а временами – и кто он такой.

Иногда у него возникали картины прошлого: юный принц, который учится быть королем, молодой человек, влюбленный в красивую квакершу, тайно навещающий ее и испытывающий угрызения совести за такое обращение с ней. Иногда в своем смутном сознании он видел прекрасную Сару Леннокс, которая косит сено в парке Холланд-хаус, и мечтал жениться на ней. Он видел невзрачную принцессу Шарлотту, ставшую его женой и родившую ему множество детей.

В темных закоулках своего сознания он слышал непокорный голос красивого мальчика, протестующего в детской комнате и требующего мяса в те дни, когда его отец, король, запретил подавать мясо; затем этот красивый мальчик превращался в элегантного молодого человека… попадавшего в неприятности… всегда попадавшего в неприятности. Губы бедного слепого безумного старца произносят слова: «Актрисы, письма, бесшабашная жизнь… Десять бессонных ночей подряд я думал об этих моих сыновьях…»

И не было дней, была только одна долгая, бесконечная ночь с грубыми руками, ухаживающими за ним, а иногда со смехом над слабостями и глупостями, бессмысленными детскими высказываниями человека, который когда-то был их королем. Нет света… одна только тьма… нет связных мыслей… одни только мелькающие картины… смутные воспоминания, которые издевались над ним и ускользали, когда он пытался их поймать, как шаловливые мальчишки в королевской детской.

Он не знал, что его внучка, юная Шарлотта, умерла; он не знал, что Шарлотта, его жена, ушла из жизни, что принц Уэльский стал регентом и фактическим королем, потому что его отец, настоящий король, безнадежно безумен и живет во тьме за мощными серыми стенами Виндзорского замка.

Он ничего не знал – разве что временами, что ожидает конца.

Однажды, до того, как ослеп, как тьма поглотила его, он сказал: «Жаль, что я не могу умереть, потому что схожу с ума».

Теперь он этого не говорил. Но где-то в его сознании теплилась надежда на избавление.

И однажды утром, когда его слуги пришли к нему в комнату, они увидели, что избавление пришло.

– Король умер, – сказали они.

* * *

Регента приковал к постели плеврит. Врачи пускали ему кровь, но это не приносило никаких признаков улучшения. Громадная масса тела не облегчала ему дыхание, и все опасались, что он проживет недолго.

Народ кричал на улицах: «Король Георг III умер. Да здравствует король Георг IV».

– Что они там кричат? – спрашивал он.

Его назвали «Ваше Величество». Значит, наконец-то свершилось, подумал он.

Всю свою жизнь он готовился к этому. С самого детства он знал, что однажды станет королем, и мечтал надеть корону. А теперь? Никак не мог разобраться в своих чувствах. Он ощутил вкус власти, будучи регентом. Народ любил принца Уэльского больше, чем регента. Теперь, возможно, народ предпочтет регента королю.

Слава пришла слишком поздно. Да, слишком стар и болен для нее.

Он лежал в своей постели и его охватили угрызения совести. Они с отцом никогда не были добрыми друзьями. Между ними существовала естественная вражда. Так всегда бывало в семье. Такова традиция Ганноверов: отцы всегда должны враждовать с сыновьями. Он мог бы сделать так много вещей, так много маленьких одолжений.

Регент плакал, и это были настоящие слезы.

– Я должен был быть ему лучшим сыном, – шептал он.

Георг переживал упадок духа. Настроение улучшится, когда он почувствует себя лучше. Он попросит леди Конингхэм прийти и поговорить с ним. Она может развеселить его.

А потом подумал: «Я король. Значит, она… эта мерзкая женщина станет королевой. О Боже, что же это будет означать? Она вернется в Англию. Захочет быть рядом со мной. Ее вполне устраивало жить за границей, пока была принцессой Уэльской. Но теперь она захочет, чтобы ее признали королевой Англии».

Мысль о том, что это может означать, лишила его душевного покоя. Никто не сможет утешить его, даже леди Конингхэм.

* * *

Здоровье короля вызывало настоящую тревогу. Его врачи запретили ему и думать о присутствии на похоронах отца. Даже народ, привыкший его ненавидеть, сейчас беспокоился о нем. Люди могли насмехаться и издеваться над ним, но они не хотели потерять его.

Врачи прописали ему воздух Брайтона, который неизменно приносил ему пользу, и как только стало возможным поднять его с постели, он отправился в «Павильон» с несколькими ближайшими друзьями и там попытался восстановить силы.

В Виндзоре старого короля похоронили со всеми положенными по его рангу почестями. Колокола звонили, трубы трубили, чтобы напомнить всем, что уходит король. Он прожил больше восьмидесяти лет – и девять из них, лишившись рассудка. Никто, в общем-то, не жалел о его смерти, и тем не менее многие помнили, что это был человек, всегда стремившийся исполнять свой долг.

Последние обряды были соблюдены. Началось новое царствование, но как долго оно продлится? Все задавались этим вопросом, потому что новый король наполовину инвалид, настолько распухший от подагры и водянки, что говорили, будто «в нем быстро поднимается вода». Он страдал от загадочных заболеваний; некоторые даже намекали на то, что бывают периоды, когда он страдает болезнью отца.

Возможно, что и так, но он король, и какими бы ни были его болячки, каким бы громадным ни было его тело, ему достаточно появиться на людях, чтобы ослепить всех, кто смотрит на него.

Новый король означал коронацию. А что же королева?

Георг IV не вызывал нелюбви в народе; он всегда может обеспечить развлечение.

В этом люди были правы.

Очень скоро по стране распространилась новость. Узнав о том, что она стала королевой Англии, домой возвращается Каролина, жена Георга IV, чтобы потребовать свои права.

ОНА БУДЕТ ВИКТОРИЕЙ

Аделаида и Уильям не могли жить в непригодных апартаментах в Стейбл-Ярде, и Уильям перевез ее в Буши-хаус. Она пришла в восторг от территории и от самого дома, который сочла идеальной загородной резиденцией, недостаточно торжественной для официальных приемов, но вполне просторной для приятной жизни.

– Дом очарователен, – сказала она Уильяму, который очень обрадовался.

– Я всегда так считал, – ответил он. – Здесь прошли некоторые из счастливейших лет моей жизни.

Аделаида улыбнулась. Она научилась совсем не ревновать, когда он ностальгически вспоминал о своей жизни с Дороти Джордан.

– Дети всегда его любили, – добавил герцог задумчиво. – Они считают Буши своим домом.

– Надеюсь, что они и дальше будут считать его своим домом.

Муж бросил на нее тот по-собачьи благодарный взгляд, который часто появлялся у него, когда он смотрел на нее.

Уильям хотел сказать ей, что когда женился на ней, то рассматривал ее лишь как средство произвести на свет наследника престола. Но постепенно положение изменилось, и все благодаря ей. Герцог это прекрасно понимал. Он и сам менялся. Он перестал быть тем грубым моряком, которым воображал себя. Георг сказал: «Уильям, Аделаида благотворно влияет на тебя. Ты больше не моряк, ты становишься джентльменом».

Он чувствовал, что должен нежно обращаться с ней – намного нежнее, чем обращался с Дороти. Аделаиде присуща какая-то хрупкость, а ее приятное спокойствие резко контрастировало с жизнерадостностью и вспыльчивостью Дороти. С Аделаидой невозможно ссориться. Конечно, он не питал к ней той бурной страсти, которую будила в нем Дороти. В общем-то, нелегко разобраться в своих чувствах. Создавалось впечатление, что, как будто помимо его воли, основой его семейной жизни становилась прочная привязанность. Он гордился этой спокойной приятной девушкой, своей женой. Конечно, она не красавица, но обладает чувством собственного достоинства, и ей хорошо служат ее очаровательные манеры.

Когда он пересек порог Буши-хаус, он испытал внезапный наплыв такого счастья, какого не испытывал со дня смерти Дороти. Его тревожили слухи о том, что она не умерла или – что еще хуже – умерла, но не может найти успокоения.

Как ни странно, но сейчас, когда Аделаида стояла рядом с ним в доме, который был домом Дороти, он смог обрести мир.

Повсюду были следы пребывания Дороти. Вместе с ней Уильям планировал парк, и ему стоило лишь мысленно оглянуться назад, чтобы увидеть Дороти на лужайке в окружении детей, сидящую там и смеющуюся с ними вместе, как она это делала в тех случаях, когда уходила от своих обязанностей в театре, чтобы прибежать домой. Он мог вспомнить, как она проказничает, как она это делала в роли Литтл Пикл, чтобы рассмешить детей. Ведь все это происходило, в общем-то, не так давно.

В Буши все напоминало ему о Дороти, но, как ни странно, когда Аделаида была рядом с ним, эти воспоминания не вызывали у него неприятных чувств. Он мог представить, как объясняет Аделаиде свои чувства к Дороти. Он хотел, чтобы она осознала силу той любви, позволившей им прожить так приятно двадцать лет и вырастить десять детей. И в конце герцог бросил ее, и она бежала из страны и умерла в присутствии одной лишь своей компаньонки. Казалось, что Аделаида поняла его мысли.

– Да, – сказала она, – дети должны и дальше считать его своим домом.

– Я передам им твои слова.

Уильям уже строил планы на будущее. Они будут жить здесь вместе – все неженатые – и внуки будут приезжать и навещать их; все будет так, как когда-то планировали они с Дороти, когда она покинет сцену. Она всегда мечтала бросить сцену и устроиться, наслаждаясь домашней жизнью. Только вместо Дороти во главе семьи встанет Аделаида, герцогиня Кларенская. Этот титул он никогда не мог дать Дороти.

* * *

Единственное, что расстраивало Аделаиду, это вечный конфликт, существовавший в ее новой семье. Она слышала, что Кенты стали так заноситься после рождения своей дочери, что оттолкнули от себя самого регента, и что Камберленды и Кембриджи были совершенно выбиты из колеи шумом, поднятым вокруг маленькой девочки в Кенсингтонском дворце, которую считали будущей королевой в силу того, что ее отец – самый старший член семьи, имеющий ребенка.

– Это нехорошо, – сказала Уильяму Аделаида. – И что же чувствует эта бедная женщина в Кенсингтонском дворце – она так недавно овдовела, и вся семья поднялась против нее. Думаю навестить ее, если ты не возражаешь.

Уильям, привыкший к здравому смыслу своей жены, у которой его было намного больше, чем у него, ответил, что если Аделаида хочет навестить Викторию Кент, то он не видит причин, по которым она не может этого сделать.

И Аделаида поехала в Кенсингтонский дворец, где ее с некоторым подозрением приняла Виктория.

– Хорошо, что вы приехали, – сказала Виктория, задаваясь вопросом, а не приехала ли Аделаида порадоваться ее горю. «Не беременна ли она? Если она родит сына, то это положит конец моим надеждам для Александрины».

– Я хотела приехать, – сказала Аделаида, – так как надеялась, что мы можем стать друзьями.

Говорит ли она правду? – гадала Виктория. Разве она может надеяться найти друга среди женщин своей новой семьи?

– Вы пережили такую ужасную потерю, – сказала Аделаида, – но у вас есть дети. Они должны служить большим утешением для вас.

– Они – моя жизнь, – сказала Виктория, и, чувствуя ее искренность, Аделаида успокоилась.

– Это благословение Бога, что в семье есть молодое поколение. Я слышала такие рассказы об Александрине. Кажется, что это просто необыкновенный ребенок.

Виктория не смогла скрыть свою гордость.

– Дрина восхитительный ребенок. Пусть кто-нибудь попробует отрицать это. Такая умница! Хотя временами и проявляет характер.

– Я бы очень хотела посмотреть на нее.

– Пойдемте в детскую.

Аделаида стояла над колыбелькой этого важного для семьи ребенка и восхищалась девочкой. На нее смотрели широко открытые голубые смеющиеся глаза.

– Вы ей понравились, – заявила мать. – Уверяю вас, ей нравятся далеко не все.

– Я могу взять ее на руки?

– Ну конечно. Иди ко мне, моя драгоценная. С тобой хочет познакомиться твоя тетя Аделаида.

Аделаида присела с девочкой на руках и подумала о том, как счастлива будет, если у нее появится свой ребенок. Она была почти уверена в том, что опять забеременела.

– Надеюсь, что вы будете часто меня приглашать повидать маленькую Дрину.

– Судя по ней, она рада видеть вас, да и я тоже. Не могу передать вам, как приятно, что не приходится говорить по-английски. Не сомневаюсь, что мне так и не удастся овладеть этим языком.

– Это труднейшая задача, – согласилась Аделаида. – Но со временем у вас получится.

– В детской мы говорим по-немецки, но Дрине, конечно же, придется выучить английский. От нее будут ожидать этого.

Виктория следила за реакцией на свои слова. Они подразумевали, что Александрине суждено стать королевой. Виктория с Эдуардом были так уверены в этом, что им приходилось делать над собой усилие, чтобы не говорить о своей убежденности другим.

Аделаида ничем не показала, что поняла скрытый смысл этих слов. Она сказала:

– Выучить английский здесь для нее не составит труда.

Александрине позволили поползать по полу под неусыпным наблюдением матери.

– Я не люблю оставлять ее на попечение нянек, – призналась она. – Самой ухаживать за ней доставляет мне громадное удовольствие – а теперь и утешение.

Аделаида понимающе кивнула.

– Вы поймете мои чувства, когда вы…

Виктория смотрела в лицо Аделаиде. Если она беременна, то, несомненно, должна признать это сейчас.

– Надеюсь, – ответила она неопределенно.

– Вам не повезло… дважды, – сказала Виктория.

Аделаида признала это, и Виктория стала задавать вопросы об этих печальных случаях. «Дважды!» – подумала она. В действительности может оказаться, что ей трудно выносить ребенка.

Аделаида рассказала ей о недомоганиях, предшествовавших ее двум выкидышам.

– В следующий раз, – сказала она, – я буду особенно осторожна.

– Остается только надеяться, что следующий раз наступит скоро, – ответила Виктория неискренне. Аделаида никак не отреагировала, и, видя, что она ничего больше не скажет, Виктория предложила познакомить ее с сестрой Александрины, Феодорой. Аделаида с радостью согласилась.

Эта тринадцатилетняя девочка обещала стать красавицей. Она была очаровательна, скромна и обожала Александрину. Не вызывало сомнений, что все в этом доме понимали значение этой малышки.

Когда Аделаида собралась уезжать, Виктория сказала:

– Вы так ободрили меня. – И Аделаида обещала приехать еще.

Этот визит действительно ободрил ее, потому что, как Виктория сказала фрейлейн Лезен, она абсолютно уверена в том, что герцогиня Кларенская не беременна. Более того, даже если и беременна, эта женщина не предназначена для материнства. Ее отличает хрупкость, резко контрастирующая с бьющей через край жизненной силой герцогини Кентской.

* * *

Аделаида ликовала. Не оставалось больше никаких сомнений. Она сказала Уильяму, и тот разделил ее радость.

– На сей раз, – сказала она. – Я должна быть чрезвычайно осторожна. Уверена, что и раньше все было бы хорошо, если бы поступала таким образом. В первом случае я простудилась, а во втором виной всему утомительное путешествие.

– На сей раз ты будешь спокойно жить в Буши. Ты будешь тихо и мирно сидеть в парке, и девочки позаботятся об этом.

Девочки – София, Мэри, Елизавета, Августа и Амелия – не замедлили перебраться в Буши, и Аделаида встретила их так тепло, что у них не осталось сомнений в том, что они могут считать Буши своим домом. Их брат Август, единственный мальчик, не ушедший в армию или военно-морской флот, тоже приехал сюда. Ему исполнилось только пятнадцать.

– Как приятно иметь семью, – сказала Аделаида. – Дом слишком большой и красивый, чтобы пустовать.

Ясно, что она обладает талантом материнства. Ведь через короткое время она встала во главе семьи так, будто это ее собственная семья. О большем Уильям и не мог мечтать. В душе, подобно королю, он был очень сентиментальным человеком.

– Когда родится наш сын, – сказал он, – я буду счастливейшим человеком королевства. Подумай, Аделаида, это будет будущий король Англии.

– А если это будет девочка?

– Тогда это будет английская королева. Ха-ха, это расстроит планы мадам Кент, а? Она уверена, что ее жирный младенец станет королевой.

– Бедная Виктория! Печально, что она будет разочарована. Как жаль, что мой триумф обернется для нее разочарованием. Но маленькая Дрина такое очаровательное создание. Уверена, что иметь такого ребенка это само по себе такая радость, что корона не может иметь такого уж большого значения.

– Ты не знаешь герцогиню Викторию, – парировал Уильям. – Если я когда-либо и видел амбициозную женщину, так это она. И она вбила себе в голову эту мысль благодаря какому-то пророчеству или чему-то еще.

Аделаиде стало не по себе. Она не верила в пророчества… по крайней мере, думала, что не верит. Однако ее приводил в замешательство тот факт, что предсказание славы этой восхитительной пухленькой голубоглазой девочке могло означать лишь катастрофу для ее собственного ребенка.

Она не будет думать о предсказаниях. Она мечтала о собственном ребенке. Но успокоится только тогда, когда у нее появится собственный здоровый ребенок. Лишь это имело значение. Она жаждала ребенка с жаром, не свойственным ее спокойной натуре.

* * *

Аделаида разрабатывала планы для Буши. Она сменила обстановку в детской, часто думая о детях, которые играли здесь – обо всех этих маленьких Фицкларенсах, родившихся и выросших в этом доме.

Они свободно держались с ней, не отличались молчаливостью. Ведь это были дети актрисы.

– Обычно мы ждали дня, когда приезжала мама, – сказала ей Амелия. – Она всегда привозила нам подарки. Конечно, я не помню ее так хорошо, как другие. Но иногда мама приезжала ночью после представления, хотя по ночам ездить опасно. На следующий день она уезжала на вечернее представление в «Друри-Лейн». Иногда даже не снимала сценический костюм и приезжала прямо в нем.

Аделаида все это могла представить – неукротимую и красивую актрису, такую обаятельную, такую живую, приводившую в восторг Уильяма и своих детей.

– Обычно она репетировала свои роли здесь, – сказала Елизавета. – Помнишь, Мэри? Как мы все должны были играть вместе с ней. Было очень весело. Папа любил играть. Он воображал себя актером.

– Он действительно играл на корабле, когда служил на флоте, – вмешался Август. – Они ставили «Виндзорских проказниц» и бросали толстого лейтенанта, игравшего роль Фальстафа, в кучу мусора. Папа всегда рассказывал нам об этом.

Так легко было представить себе эту веселую необычную семью, возглавляемую герцогом и актрисой. Как ни странно, Аделаида чувствовала себя счастливой от того, что ей позволили стать членом такой семьи. Она никогда не уставала слушать рассказы о прошлом. Порою даже казалось, что домом и сейчас руководит Дороти Джордан и она так же рада тому, что Аделаида приехала в Буши, как Аделаида радовалась тому, что находится там.

Однажды в мезонине Аделаида увидела портрет красивой женщины в театральном костюме и сразу же поняла, кто она.

Аделаида смотрела в большие карие глаза и, казалось, говорила с ней. Когда она вышла в парк, то увидела там Августа, играющего со своей собакой.

– В мезонине есть картина, – сказала она. – Довольно хорошая. Интересно, что это за картина.

– Думаю, один из маминых портретов. Папа очень часто рисовал ее.

– Ты не пройдешь со мной в мезонин, чтобы сказать, так это или нет?

Август согласился, и они вместе пошли наверх.

– Да, конечно, – подтвердил мальчик, – это мама. Раньше портрет висел над камином в столовой. Каждый день, когда мы входили туда, мы говорили: «Доброе утро, мама». Это было здорово, когда она бывала на гастролях и отсутствовала.

– Когда его сняли?

– Конечно, когда вы должны были приехать. Папа сказал, что вы не захотите видеть нашу маму там. Поэтому его сняли и отнесли в мезонин. Я помню день, когда это сделали.

– И что ты тогда подумал?

– Ну, мне стало немного грустно, потому что когда мама уехала, я думал, что она все еще здесь. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Конечно, понимаю, – сказала Аделаида.

* * *

Уильям вошел в столовую и уставился на картину, висевшую над камином. На мгновение ему показалось, что он видит сон. Он помнил день, когда ее привезли домой и повесили, и как семья собралась, восхищалась и критиковала картину, и как он попросил Дороти встать прямо под портретом.

– Ты не совсем похожа на себя, мама, – сказал один из ребят. – Ты слишком… спокойная. Как будто мертвая.

Он часто вспоминал все и рассказывал людям, надоедая высказываниями своих детей.

Герцог послал за главным лакеем.

– Кто повесил здесь эту картину? – спросил его.

– Я, Ваше Высочество.

Лицо Уильяма побагровело от гнева.

– Как… ты посмел это сделать? Кто приказал? Лакей почти с гордостью склонил голову и ответил:

– Это сделано по приказу герцогини, Ваше Высочество.

– По приказу герцогини! – Затем он сказал: – О… понимаю.

Ему не терпелось отыскать ее. Жена была в парке с Августом и Амелией. Он не хотел говорить с ней о картине в присутствии детей. И лишь позже, когда они остались одни в той самой комнате, где висел портрет, она сама все объяснила.

– Я попросила принести портрет из мезонина и повесить здесь.

– Но ты знаешь, кто это!

– Да, – ответила герцогиня, – мать детей. Август сказал мне. Они любят этот портрет.

– Я прикажу снять портрет. Вместо него мы повесим твой.

– Я хочу, чтобы в этом вопросе ты поступил согласно моим желаниям, – сказала она. – Я хочу, чтобы картина осталась.

– Я тебя не понимаю.

Она мягко положила свою ладонь на его руку.

– Ты поймешь… со временем, – сказала герцогиня.

– Но ты же не хочешь, чтобы картина висела здесь… в комнате, которой мы пользуемся постоянно.

Она кивнула головой.

– Я думаю, она была необыкновенной, великой женщиной. И – мать этих детей. Они хотят, чтобы портрет находился здесь, и я тоже хочу.

– Теперь ты их мать. Герцогиня покачала головой.

– Я только могу занять место матери, которую они потеряли, если я им нужна, и я буду рада это сделать. У них есть настоящая мать. Они этого никогда не забудут. Так пусть же помнят. Ну что… картина останется на месте?

Он взял ее руки и поцеловал их.

– Ты просто великолепная жена, Аделаида, – сказал муж. – Надеюсь, что буду достоин тебя.

* * *

Уже перестало быть тайной, что Аделаида беременна. Герцоги Камберленд и Кембридж потеряли надежду участвовать в соревновании в то время, как в Кенсингтонском дворце расцветала «пухленькая маленькая куропатка». Но то, что происходило в Буши, имело особое значение для герцогини Кентской.

Она не переживет, сказала Виктория фрейлейн Лезен, если случится нечто такое, что помешает Дрине взойти на трон. Ведь они с герцогом так свято верили в пророчество, и одно из них уже сбылось. Две смерти в семье, гласило оно. И эти смерти пришли, одна вслед за другой.

Фрейлейн Лезен заявила, что герцогиня Кларенская никогда не родит здорового ребенка. Она это знала. У нее было шестое чувство на такие вещи. На трон взойдет королева Александрина. Она это нутром чувствовала.

– Как же я надеюсь и верю, что ты права, дорогая Лезен, – вздохнула герцогиня. – Но мы не должны терять бдительность. Я хочу знать все сведения, поступающие из Буши. Герцогиня хорошая женщина. Я ей сочувствую. Она жаждет стать матерью. Как печально, что осуществление ее желания нанесет такой вред нашей маленькой дорогой девочке.

– На Ваше Высочество не похоже опасаться неприятностей, – сказала фрейлейн Лезен.

– Она уже потеряла двух детей. О Боже, и я вполне могла бы полюбить эту женщину, если бы она не угрожала Дрине.

Дрина мирно спала в своей колыбели, не думая о том, что ее величие находится в опасности.

* * *

Жарким июньским вечером того года в Лондон въехала карета. В ней сидела полная женщина с короткими шеей и ногами, с нарумяненным и набеленным лицом, с бровями, выкрашенными в густой черный цвет, и в шляпе, украшенной перьями, которая сидела на черном курчавом парике. На ней был лиловый наряд, надетый в знак траура по покойному королю.

Королева Каролина вернулась в Англию.

– Да здравствует королева, – кричали люди; одновременно они смеялись и перешептывались. Теперь пойдет потеха. Элегантный Георг, должно быть, кипит от гнева, потому что эта накрашенная женщина – уже не молодая – вернулась в Англию, чтобы разделить с ним трон, несмотря на все истории, которые рассказывали о ней.

Каролина высунула голову из кареты, чтобы приветствовать народ.

– Да благословит вас Бог, добрые люди.

– Да благословит вас Бог, королева Каролина, – отвечали ей люди.

Каролина откинулась на подушки. Она самодовольно улыбалась. Вот и вернулась назад, чтобы выступить против неприятеля.

– Состоится коронация, – сказала она, – и только справедливо, что королева должна короноваться вместе с королем.

* * *

Король был в гневе. Георг хотел лечь в постель и никого к себе не пускать. Ему хотелось забыть тот мир, в котором находилась Каролина.

Она угрожала его душевному покою с тех самых пор, как он впервые увидел ее. «О Боже, – думал король, – смогу ли я когда-нибудь забыть, как Мальмсбери представляет мне ее – эту низкую, вульгарную женщину в ее ужасном белом платье с намазанным лицом, с этим запахом немытого тела. Как они могли так поступить со мной!»

– Я должен избавиться от нее. Я должен, должен, должен, – кричал он в истерике лорду Каслри, своему секретарю по иностранным делам.

– Ваше Величество, должно быть достаточно улик, чтобы избавить вас от нее.

– Если бы те, кто служил мне, выполнили свой долг, у меня были бы эти улики.

– Я думаю, вы увидите, что они это сделали, Ваше Величество.

– Этот человек, Пергами… он был ее любовником. Если бы у нас были доказательства этого, я мог бы немедленно развестись с ней.

– Свидетели будут, сир. Мы везем их сюда, чтобы они были готовы.

– И, полагаю, Денмэн с ней?

– Он хороший адвокат, сир, но не сможет противостоять правде.

– Надеюсь, что разумному судье будет достаточно только взглянуть на нее, чтобы понять, что она виновна.

– Скандал будет грандиозным, сир. У нее есть мощные сторонники, и многие люди поддерживают ее.

– Они будут на ее стороне… только чтобы досадить мне. О Боже, ведь так очевидно, что она виновна. При ней находился этот Уилли Остин. Он ее ребенок, я могу поклясться в этом. Говорят, что он достаточно отвратителен, чтобы быть ее сыном.

Каслри волновался. Королева будет отдана под суд за супружескую измену, а такое дело почти наверняка приобретет политическую окраску. Тори встанут на сторону короля, виги – на сторону королевы, и один из самых способных юристов страны, Денмэн, уже давно заявил о себе как о советнике королевы.

* * *

Недели шли, а главной темой разговоров в стране оставался приближающийся суд над королевой Каролиной. До ее приезда планировалось, что коронация состоится в первый день августа; совершенно очевидно, что ее пришлось отложить: разве могло состояться такое событие, если оставалось неясным, не будет ли королева, которая должна сыграть такую важную роль в нем, разведена с королем?

Трибуны, возведенные на улицах для зрителей процессии в аббатство и обратно, пришлось разобрать. Народ, который всегда наслаждался такими церемониями, был не совсем разочарован, потому что судебный процесс это более занимательное зрелище, чем коронация.

Люди объединялись во фракции – за и против.

– Вы за Георга или за Каролину? – иногда этот постоянный вопрос задавался добродушно. Но довольно часто возникали ссоры, кончавшиеся драками и даже бесчинствами.

Когда королева выезжала, что она любила делать в своих самых кричащих одеждах, за ее каретой следовали группы приветствовавших ее людей, заверявших Каролину в своей поддержке. Становилось ясно, кто из противников пользуется большей популярностью. Возросло число карикатур и пасквилей на короля. Были и такие, в которых высмеивали королеву, но этого следовало ожидать.

В Буши Аделаида, всячески стараясь не перенапрягаться, слышала, что происходит, и ее бросало в дрожь. Она не могла не вспоминать о том времени, когда в Саксен-Мейнинген пришла война и ей с Идой приходилось готовить повязки для раненых.

– Такой конфликт, несомненно, может привести к гражданской войне, – сказала она Уильяму.

Уильям отверг такое предположение.

– Не в нашей стране, – ответил он. – Не в нашей стране.

– Я никогда не забуду, как армии пришли в Мейнинген. До этого там царил мир, и мы говорили: «Здесь этого не может быть». Но они пришли и опустошили страну. Ты можешь себе представить, во что превращается город, когда через него прошла армия – в нем нет ни пищи, ни радости жизни. Меня пугает… новое ощущение на улицах.

– Нет. Здесь сражение между королем и королевой.

– Но люди становятся на сторону того и другой. Вспыхивают бесчинства. Они могут… усилиться. Я помню о том, что случилось во Франции. Это произошло не так давно.

– Не сравнивай нас с французами, – сказал Уильям почти свирепо.

Но она уже давно поняла, что Уильям – не самый проницательный человек; и Аделаида испытывала тревогу. Герцог стал нежным.

– Тебе незачем забивать себе головку. – Уильям похлопал ее по животу. – Думай только о маленьком, хорошо?

Да, решительно подумала она, что бы ни произошло, с маленьким все должно быть в порядке.

* * *

В парламент был внесен законопроект о наказаниях. Он имел целью лишить Каролину «титула, прерогатив, прав, привилегий и претензий супруги правящего короля и аннулировать брак между ней и королем». Причиной этого служило ее аморальное поведение, и был учрежден суд, в котором она могла бы выступить ответчицей по обвинению в нарушении супружеской верности с итальянцем Бартоломео Пергами, ее мажордомом.

Редко в истории какой-либо английской королевской семьи бывали такие скандалы. Братья короля умели мастерски снабжать следствие непристойными материалами, и двое из них по разу попадали под суд: герцог Йорк по подозрению в торговле офицерскими патентами в армии через свою любовницу Мэри-Энн Кларк, и герцог Камберленд по подозрению в убийстве своего камердинера. Оба случая вызвали скандал, но чтобы король, чью собственную жизнь вряд ли можно назвать эталоном нравственной чистоты, выдвинул обвинение против королевы в нарушении супружеской верности с итальянским слугой – такого крупного скандала, конечно, еще не было.

Король твердо решил добиться развода, а королева решила не допустить этого. За спиной каждого из них стояли некоторые из самых способных людей страны. Это должно было быть грандиозное сражение.

Король не появлялся на публике. Он страдал от унижения и гнева. Но королева не могла устоять, чтобы не демонстрировать себя народу. Она выезжала в своей шляпе с перьями и безвкусно раскрашенных одеждах, приветствуя всех и отвечая на приветствия, гордая теми неприятностями, которые она создавала королю, уверенная в том, что победит и что обвинение в супружеской измене не будет доказано.

Суд начался, и Каролина приехала в Палату лордов, чтобы предстать перед судьями, и один за другим члены ее дома, бывшие с ней во время ее путешествий, выступали, чтобы дать показания за или против нее. Король не первый раз назначал расследование ее поведения. Много лет назад проводилось «щекотливое расследование», в ходе которого попытались выяснить, не является ли Уилли Остин ее незаконным сыном. Тогда она одержала победу и была уверена, что победит и на сей раз.

Адвокат Денмэн был гением. Он ловко опроверг всех свидетелей и с поистине великолепным искусством повернул все в пользу королевы.

Судебный процесс против королевы Англии обсуждался не только по всей стране, но и во всем мире.

Казалось невероятным, что не удастся доказать вину Каролины. У нее были враги, но были и друзья, и колоссальная непопулярность короля, несомненно, обернулась против него. Аделаида не одна опасалась волнений в столице, поднимавшихся в результате, как говорили люди, плохого обращения короля со своей женой.

Палата лордов в конце концов приняла закон о наказаниях, но незначительным большинством – всего в девять голосов. Премьер-министр лорд Ливерпуль чувствовал себя неловко. Во время второго чтения законопроекта большинство поданных за него голосов равнялось двадцати восьми; такое значительное падение после третьего чтения ясно показывало, что законопроект теряет ту небольшую поддержку, какой он пользовался первоначально.

Для короля это означало поражение, а для Каролины лишь патовую ситуацию. Какое ей дело? Многие считали ее прелюбодейкой, но коль скоро нарушение супружеской верности нельзя доказать, король не получит своего развода, и она останется королевой Англии.

Король был в отчаянии, но Каролина решила рассматривать этот результат как свой триумф. Какое ей дело до того, что мир считал ее виновной; ее поведение на континенте почти неопровержимо свидетельствовало об этом. Для нее имел значение лишь тот факт, что она унизила короля, и она наслаждалась каждым мгновением этого унижения. Что касается короля, то тот страдал без всякой пользы – он попал в центр гигантского скандала и ничего от этого не выиграл.

Георг по-прежнему женат на Каролине.

* * *

Герцог Йорк приехал в Отлендс по срочному вызову. Герцогиня лежала в постели, а ее животные тихо бродили по комнате, как будто зная, что скоро потеряют своего друга и кормилицу. Время от времени вой собаки нарушал тишину в парке.

Герцог сидел у ее постели. Несмотря на водянку, убивавшую жену, она казалась усохшей. Эта маленькая женщина, никогда не отличавшаяся красотой, сейчас, думал он, напоминала, бедняжка, одну из своих обезьянок. Его захлестнула нежность. Оправившись от разочарований, вызванных началом брака, он любил ее и не был так несчастен, как Георг. Ему удалось превратить Фредерику в своего друга.

– Фредерик, – сказала она тихо и протянула ему руку. Герцог взял ее. Похожа на лапку одного из ее созданий, подумал невольно. Она превратила Отлендс в настоящий зверинец!

– Дорогая.

– Животные…

– О них позаботятся.

Герцогиня успокоилась. Она думала прежде всего о них – об этих обезьянах с ясными глазами, о собаках с грустным взглядом, о кошках, чье равнодушие в этом положении казалось естественным.

На секунду больная закрыла глаза и вновь открыла их.

– Фредерик.

– Да, дорогая?

– Наша жизнь была… не такая уж плохая?

– Мы сделали из нее нечто хорошее, – ответил он. Она кивнула, и муж дал ей ложку меда, потому что губы у нее совсем пересохли.

В браке они потерпели неудачу. Они расстались. Она не могла родить ребенка, что было единственным смыслом такого брака, как у них. Тем не менее герцог никогда не забудет, что она встала рядом с ним во время скандала с Мэри-Энн Кларк, и всегда будет ценить их дружбу.

Ему будет не хватать приездов в Отлендс, похожий на рай, хотя и зловонный. Фредерика не замечала запаха животных. Они были ее любимцами, и хозяйка предпочитала их людям.

Бедная Фредерика, потерпевшая поражение в своих отношениях с людьми и искавшая общества своих кошек, собак и обезьян. Но можно ли считать ее неудачницей? Юная Шарлотта любила ее, он, ее муж, сейчас скорбел о ней, у нее были друзья, она построила для себя жизнь здесь, в Отлендсе, быть может, эксцентричную, но нравившуюся ей.

А теперь эта жизнь подходит к концу.

– Фредерика, – сказал он, – я хочу тебе сказать. Знаешь, я полюбил тебя.

Но теперь было уже слишком поздно говорить ей об этом.

* * *

Герцог сидел у ее гроба и плакал. Сейчас, когда она умерла, он мог бы объяснить свои чувства к ней, как не мог этого сделать никогда в жизни.

Ее похоронили в приходской церкви Уэймаута. Это были тихие похороны, отнюдь не королевские. И тем не менее те, кто оплакивал ее, делали это искренне. Бедняки Уэймаута никогда не забудут герцогиню: она сделала для них так много, ни одна просьба о помощи бедного или старого человека не оставалась без ответа. Плакали ее слуги. Никогда больше не будет она сидеть летом на лужайке, окруженная своими животными, и шить одежду для бедных, никто больше не увидит, как она бродит по поместью лунной ночью в сопровождении своих единственных компаньонов, своих верных собак. Фредерика, герцогиня Йоркская, умерла, и для тех, кто служил ей и зависел от нее, это был конец эпохи.

Герцог стоял возле ее могилы в необычной для себя задумчивости.

«Так много смертей в семье. Шарлотта – молодая и жизнерадостная – положила начало. Затем Кент и король, а теперь Фредерика, и все за такой короткий отрезок времени. Кто следующий?» – подумал он и вздрогнул. Йорк ощущал свой возраст. Георг был таким больным, когда стал королем, что многие опасались, что у него не хватит времени, чтобы надеть корону. «И если он умрет, она окажется на моей голове, – подумал герцог. – Не дай Бог! Пусть Георг живет многие годы… до тех пор, пока его преемником буду не я». Он не мог себе представить мир, в котором нет его блестящего брата, друга и спутника всей его жизни.

Но этот страшный скандал с Каролиной старит Георга. И когда смотришь на смерти в этой семье, то можно лишь спросить себя: «Кто следующий?»

* * *

Король мог найти утешение от своих неприятностей только в обществе леди Конингхэм. И дело было в том, что она никогда о них не говорила. Она была самой приятной собеседницей, потому что могла сделать так, что он совсем забывал о королеве Каролине.

Георг больше не встречался наедине с леди Хертфорд, а если они встречались в компании, то бывал вежлив – как со всеми женщинами, – но давал совершенно ясно понять, что между ними нет никаких особых отношений.

Леди Хертфорд делала вид, что не замечает этой перемены. Она не была похожа на леди Джерси, которая с тех пор, как король – тогда еще принц Уэльский – оставил ее, не могла ему этого простить и искала любую возможность, чтобы строить интриги против него.

Леди Хертфорд обладала чувством собственного достоинства. Это была крайне непопулярная женщина; именно она стала одной из причин нелюбви подданных к своему королю. Чаще всего его карету забрасывали гнилыми фруктами и овощами, когда она стояла у ее дома, чем где бы то ни было еще.

Леди Конингхэм не пользовалась особой популярностью, но ее не любили намного меньше, чем предшественницу. Она прославилась такой непроходимой глупостью, что никто не мог ей завидовать.

– Король стареет, – говорили люди. – Ему нужно безмозглое существо, чтобы ухаживать за ним. Жирная Конингхэм полностью отвечает этому требованию.

Людей также забавляло поражение высокомерной леди Хертфорд. Нельзя сказать, чтобы она показывала это. Леди делала вид, что ей ничего не известно о каких-то переменах в ее отношениях с королем. Знакомые не могли отказать себе в попытке уколоть ее.

– Что за глупое и вульгарное существо эта леди Конингхэм! – сказал один знакомый. – Я удивлен, что король, кажется, так заинтересовался ею. Я видел, как она ехала из Эскота в своей карете. Его Величество не обсуждал с вами это создание?

Леди Хертфорд широко открыла свои холодные голубые глаза, при этом нежный цвет ее щек ничуть не изменился.

– Почему он должен это делать? – спросила она спокойно. – Несмотря на нашу близость и искренность, с какой мы обсуждаем различные темы, он никогда не говорил со мной о своих любовницах.

Эти слова сочли самым интригующим высказыванием дня. Его обсуждали, над ним шутили, так как все знали, что леди Хертфорд была любовницей короля с первых дней его регентства.

Но такова была отличительная особенность этой женщины, и как бы ее не презирали за ее холодный и жесткий характер, никто не мог не восхищаться тем, как искусно она отказывалась признать связь между ней и королем.

Однако теперь стало ясно, что преданности короля леди Хертфорд пришел конец и что правящая любовница – леди Конингхэм.

Теперь, когда Георг стал стареть, она полностью устраивала его.

Король не находил способа, чтобы в достаточной мере выразить свою благодарность. Леди могла привезти всю свою семью в Карлтон-хаус или в «Павильон», и он был бы рад видеть ее. Так же, как раньше он сделал своими большими друзьями Хертфордов, так теперь поступал с Конингхэмами. В тиши Карлтон-хауса она сидела рядом с ним – пышная, красивая и спокойная.

– Дорогая, – сказал Георг, – я думаю, что настал момент, чтобы разработать план коронации.

– Это будет чудесно.

Он не считал ее глупой. Елизавета безупречна. Она умиротворяла его, и король подумал: «Видит Бог, больше всего на свете мне нужно умиротворение».

Дорогая Елизавета Конингхэм! Никто не обладал такой способностью умиротворить его, как она, даже Мария. А когда он мог произнести слова «даже Мария», то знал, что у него действительно есть основание, чтобы испытывать благодарность.

* * *

Лето и осень, когда все разговоры вращались вокруг суда над королевой Каролиной, Аделаида спокойно жила в Буши. Все шло хорошо. Эта беременность резко отличалась от предыдущих. Она часами сидела в парке с кем-нибудь из детей Фицкларенсов, рассказывая о своей жизни в Саксен-Мейнингене и о замужестве Иды и ее двух детях, сыне Уильяме и маленькой Луизе, которая, как обнаружилось с возрастом, калека, что принесло Иде много горя.

– Как же мне хочется повидать их, – сказала она.

– Вам следует пригласить их в Буши, – предложила Мэри.

– А почему бы и нет? – добавила Елизавета. – Вы сможете бесконечно говорить о детях.

Аделаида улыбнулась падчерице и подумала о том, что недалек тот день, когда Елизавета и сама будет жаждать поговорить о детях. Вскоре она должна выйти замуж за графа Эрролла, и Уильям был в восторге от этого брака. Как и сама Елизавета.

– Быть может, я приглашу ее, когда родится мой ребенок, – мечтательно сказала Аделаида.

– Приятно принимать гостей, – сказала Августа. – Мы никогда этого не делали, когда мама была здесь. Люди не очень-то приезжали к нам, верно, Мэри?

Мэри согласилась с ней.

– Это потому, что мама была актрисой, и ее друзья не могли общаться с членом королевской семьи, с папой, конечно. А папины друзья не хотели общаться с актерами. Не все, конечно, но некоторые. Дядя Георг всегда был добр с мамой. Он ее любил, потому что она была веселой и привлекательной. Он любил актрис.

– Его Величество добр со всеми женщинами.

– Говорят, что сейчас он не очень добр с леди Хертфорд, – сказала Мэри со смешком. – Не был он добр и с Марией Фитцерберт и с Пердитой Робинсон, как и со множеством других.

В семье Фицкларенсов не привыкли к сдержанности. Уильям никогда не придерживался церемоний, и вряд ли это делала их мать.

Аделаида не хотела, чтобы скользкая тема перешла в обсуждение ужасного дела короля и королевы, поэтому она поспешно перевела разговор на Иду и заговорила о планах приглашения сестры в Буши.

Но, без сомнения, самой главной темой разговоров в Буши было замужество Елизаветы. Аделаида внимательно посмотрела на падчерицу. Ее нельзя назвать красавицей, но она поразительно привлекательна. Такой же, вероятно, была ее мать. Со своей обычной откровенностью ребята сказали, что Елизавета больше всех из них похожа на Дороти Джордан.

Елизавета описала свое свадебное платье, подаренное тетками Софией и Августой, двумя незамужними сестрами ее отца, дочерьми короля.

– Такое платье! – вскричала Елизавета. – Королевское. Ведь в нас королевская кровь по папиной линии, и никто не может этого отрицать. Но старые тетки проявили большую доброту, подарив мне такое платье. Это была торжественная церемония, скажу я вам. Они прислали за мной из Сент-Джеймсского дворца, и там мне пришлось ждать, пока Их Высочества не будут готовы меня принять. – Елизавета начала мимически изображать ее прием дочерьми короля, а потом разыграла скетч на тему о том, как они сообщили, что дарят ей свадебное платье.

– День свадьбы – самый важный день в жизни молодой леди, – передразнивала одну из теток Елизавета.

– Я бы этого не сказала, – парировала ее сестра София. – Важно то, что последует за ним. Ты не согласна, Аделаида?

– Я уверена, что ты права.

Как же Фицкларенсы веселы! Они совершенно не думают о том, что их отец так и не женился на их матери. Какое им дело до того, что она была актрисой? Они гордились ею не меньше, чем своими связями с королевской семьей.

«Я счастлива, – думала Аделаида. – Наступило самое прекрасное время в моей жизни. И когда родится ребенок, это станет вершиной моего счастья. Я больше ничего не прошу, кроме моего ребенка… и возможности прожить до конца жизни в таком приятном месте с удобствами и в мире».

Стук колес кареты нарушил тишину.

Август вскочил и побежал посмотреть, кто приехал. Они услышали его крик: «Это Георг!»

На лужайке появился Георг Фицкларенс в окружении сестер, побежавших навстречу, и юного Августа, скачущего перед ним как шут.

Георг с радостью приветствовал Аделаиду. Их связывала особая дружба. Ведь она провела свой медовый месяц, выхаживая его!

Как все Фицкларенсы, пасынок не придерживался церемоний. Георг сел рядом с Аделаидой, не самым деликатным образом спросил о здоровье. Он много знал о рождении детей, так как только что родился его первый ребенок – девочка.

Георг приехал поговорить о крещении. Они выбрали имя девочке.

– Что же это за имя? – воскликнула Аделаида. Георг повернулся к своей мачехе.

– Аделаида, – сказал он. – С вашего разрешения. «Да, – подумала герцогиня, – я счастлива. Я никогда не чувствовала себя такой счастливой. Они приняли меня».

Ее глаза наполнились слезами. Георг наклонился вперед и поцеловал ее.

– Разрешение дано? – спросил он. И все радостно закричали.

Аделаида посмотрела на цветники, которые, как они сказали, разбила их мать во время своих коротких наездов в промежутках между театральными гастролями. Она почти представила себе, что дух Дороти Джордан смотрит на них благосклонно, довольный той, которая заняла ее место.

* * *

Из Елизаветы Фицкларенс получилась красивая невеста.

– Точная копия своей матери, – слышался шепот. – В последний раз ее видели в роли леди Тизл в «Школе злословия». Она играла потрясающе, но люди говорили, что это не самая удачная ее роль.

– О нет, вам надо было посмотреть на нее в молодости. Роль мисс Хойден в «Рецидиве» была одна из ее лучших ролей. Я ее никогда не забуду. И новая леди Эрролл – точная копия матери в ее возрасте.

– Герцогиня, должно быть, вот-вот родит. Представьте, каково ей было появиться на свадьбе!

– Нет сомнения, что она это сделала в угоду герцогу. Говорят, он требует, чтобы она принимала его незаконнорожденных.

– Бедняжка. Она выглядит кроткой.

Аделаида слышала перешептывания, но они не трогали ее. Ей было очень хорошо. Через два месяца ее ребенок будет с ней. Герцогиня с нетерпением ждала этого дня, и ей доставляло удовольствие присутствие на свадьбе своей падчерицы. Ей было приятно видеть, что невеста помнит о ней и время от времени обращает на нее взор, как будто, думала Аделаида, она действительно ее настоящая мать.

Герцог был счастлив. Он произнес одну из своих длинных бессвязных речей, заставившую всех подавлять зевоту, и принцесса София почтила свадьбу своим присутствием.

Таким способом принцессы давали миру понять, что они признавали Фицкларенсов своими родственниками. Никого не удивило ее присутствие на свадьбе. О Софии шептались, как это делали всегда. Тот факт, что она осталась незамужней, не означал, что она сохранила свою невинность. Скандалы в семье вызывали не только сыновья. Никто не мог с полной уверенностью сказать, что около двадцати лет назад принцесса София родила ребенка, но многие считали, что это произошло. Поэтому у нее нет оснований, чтобы не признавать плоды неразумных поступков своих братьев. И все же ее присутствие на свадьбе привело брата Уильяма в восторг.

Люди начали проявлять новый интерес к Уильяму. После женитьбы герцог изменился к лучшему. Он больше не прибегал к грубой брани, как раньше; его манеры менялись, и вместо того, чтобы превращать себя в посмешище, предлагая свою руку молоденьким нахальным простолюдинкам, отвергавшим его, он обзавелся женой королевского происхождения, полной чувства собственного достоинства, которая забеременела на совершенно законных основаниях и, несомненно, облагородила его несколько беспорядочную жизнь. Но особый интерес вызывала его близость к трону. Постоянно ходили слухи о болезни регента, да и герцог Йоркский не отличался хорошим здоровьем. Если они умрут, а они стареют, этот грубовато-добродушный моряк с головой в форме ананаса и привычкой произносить бесконечные и скучные речи станет королем Англии, а ничего из себя не представляющая Аделаида – королевой.

На трон взошел бы король с десятью незаконнорожденными детьми, признанными его семьей. Вскоре появится еще один, на сей раз законный, ребенок и наследник престола! Ведь никто не сомневался в том, что ребенок, которого с такой гордостью и радостью носила герцогиня, станет новым королем или королевой Англии.

Принцесса София предложила Аделаиде сесть рядом с собой.

– Ты выглядишь немного уставшей, моя дорогая, – сказала она.

– В последнее время я вела себя так осмотрительно, – ответила Аделаида, – что отвыкла от официальных мероприятий.

– Ты не должна переутомляться, милая, – сказала София. – Помни о тех двух других случаях. У женщин возникает привыкание к выкидышам.

Казалось, что такое предсказание опечалило Софию, однако оно не смогло смутить Аделаиду.

Ее ребенок должен скоро родиться. Еще два месяца, и он появится на свет.

– Интересно, мальчик это будет или девочка, – сказала София.

Аделаида улыбнулась. Разве ей не все равно? Будет ребенок, ее собственный ребенок. Только это имело значение.

– Думаю, что герцогине Кентской это не нравится, – продолжала София не без удовольствия. – Я, например, в восторге. Она начала задирать нос и говорит только о совершенствах своей маленькой Дрины.

– Надеюсь, это не слишком расстроит ее, – предположила Аделаида.

– Моя дорогая Аделаида, – засмеялась София, – ничто в мире не может расстроить ее больше этого. Она уже начинает играть роль матери королевы, а ведь ребенку еще нет и двух лет!

– Жаль, что то, что приносит так много радости одному, причиняет боль другим.

София внимательно посмотрела на нее.

– Разве мир устроен не таким образом, Аделаида? – спросила она.

Аделаида не была в этом уверена. Она попыталась выкинуть из головы мысли о герцогине Кентской. Событие было таким прекрасным, что она не хотела омрачать его.

* * *

Через неделю после свадьбы Елизаветы у Аделаиды начались боли.

Она перепугалась, потому что боли возникли за шесть недель до срока. В ужасе она позвала своих женщин, которые быстро послали за врачами.

Никто не усомнился в том, что роды начались, и они были долгими и трудными. Аделаида ужасно мучалась, но на протяжении всего процесса напоминала себе, что можно пережить все, лишь бы ребенок родился живым и здоровым.

Апартаменты Стейбл-Ярда вряд ли были приспособлены для родов. Насколько было бы лучше, если бы ребенок родился в Буши, где она все подготовила к этому; но как она могла знать, что он появится на шесть недель раньше срока?

В конце концов мучения закончились, оставив Аделаиду больше мертвой, чем живой. Однако, когда она услышала крик и поняла, что это ее ребенок, ее радости не было предела.

– Маленькая девочка, – сказал герцог, стоявший у ее постели.

– Мое собственное дитя… наконец-то, – прошептала она.

* * *

Несколько дней казалось, что Аделаида не выживет. Однако радость от рождения ребенка была столь велика, что благодаря своей собственной воле к жизни ради него она начала понемногу выздоравливать. Через неделю после родов герцогиня была вне опасности и смогла сесть и взять дитя на руки. Маленькая девочка – прекрасная маленькая девочка!

– Я никогда не верила, что такое счастье возможно, – сказала она Уильяму.

Муж заверил ее, что столь же счастлив. Этот драгоценный ребенок станет королевой Англии, если у них не будет сына. Но он так тяжело пережил ее мучения, что не хотел и думать о том, чтобы она прошла через них еще раз.

– Что плохого в королеве? – спросил герцог. – Говорят, что англичане не возражают против них и любят их больше, чем королей.

– Как мы назовем ее, Уильям?

– Нам нужно согласие короля на то имя, которое мы выберем, потому что она… та, кто есть. Это может быть Анна или Елизавета… обе великие королевы.

– Анна или Елизавета, – прошептала Аделаида. – Мне больше нравится Елизавета.

* * *

Король приехал навестить свою маленькую племянницу.

– Прекрасно! Прекрасно! – сиял он, входя в комнату, чтобы посидеть у постели, и рассматривая Аделаиду. – А вы, моя дорогая?

– Мне с каждым днем все лучше, Ваше Величество.

– Для меня это самое приятное известие.

Георг выглядел моложе, чем в последний раз, когда она его видела. На нем был ненапудренный парик с локонами приглушенного каштанового цвета, который ему шел. Он прекрасно чувствовал себя в таких ситуациях, как эта – добрый монарх, любящий брат, бескорыстно радующийся за брата, у которого есть то, чего нет у него: любящей жены и наследника престола.

Король наклонился и похлопал ее по руке.

– Вы должны поправляться.

– Я так и делаю, причем быстро. Счастье – лучший лекарь.

Его глаза наполнились слезами, или это, возможно, были неискренние слезы. Так или иначе он промокнул глаза надушенным платком.

– Да продлится оно вечно, – сказал он. – И да благословит вас Бог, моя дорогая.

– Мы думали об имени для нашего ребенка и хотим получить на него согласие Вашего Величества.

– Ах, – сказал он, – в свое время эта малютка может стать королевой.

– Поэтому мы хотели бы назвать ее Елизаветой.

Он улыбнулся, вспомнив, что Кенты – несколько нарочито – хотели дать королевское имя своей дочери. А он отказал. Вместо этого им пришлось довольствоваться именем Александрина Виктория. И поделом им. Та женщина слишком сильно жаждала выдвинуться вперед.

– Отличный выбор, – сказал он. Аделаида пришла в восторг.

– Если бы вы позволили назвать ее в вашу честь – Георгианой…

– С одним условием, – сказал он, пустив в ход все свое обаяние, – она будет также носить имя своей матери.

– Елизавета Георгиана Аделаида.

– Ничто не доставит мне большего удовольствия, – сказал король.

* * *

Герцогиня Кентская была расстроена. Подумать только, герцогиня Кларенская – эта хрупкая женщина – успешно выдержала свое испытание и родила дочь!

Она пошла в детскую, где Александрина играла со своими кубиками с таким пониманием, уже проявляя интерес к картинкам и называя ее мамой.

«Подумать только, что у этого невинного младенца отняли принадлежащее ему по праву рождения!» – подумала герцогиня, готовая разразиться бурными рыданиями.

– Моя Дрина, мое дорогое дитя. – Она взяла на руки малютку, которая удивленно смотрела на мать широко открытыми голубыми глазами. Она привыкла к страстным объятиям и уже знала, что является очень ценной личностью.

– Мама, – ликующе произнесла она.

– Мой ангел! О, это жестоко… жестоко.

Пальчики Александрины ухватились за медальон, висевший на шее герцогини. Она попыталась его открыть.

– Это твой дорогой папочка, милая. О, если бы он только был здесь, чтобы разделить это горе со мной.

Александрина засмеялась и потянула к себе медальон, так что не оставалось ничего иного, как сесть и открыть его, чтобы показать ей картину.

– Твой папочка, Дрина.

– Папа, – повторила Александрина. – Мама… папа… – И засмеялась, поняв, какая она умная.

Соломенные кудри такие мягкие, голубые глаза такие ясные, такая нежная бело-розовая кожа – вся в целом она представляет собой картину здоровья. Каков тот другой ребенок, гадала герцогиня. Она не сомневалась в том, что болезненный. В бюллетенях говорилось, что мать успешно поправляется, а развитие ребенка идет хорошо. Насколько хорошо? – думала она.

Было бы большой трагедией, если бы кто-то встал на пути Александрины. И пока герцогиня Кларенская способна рожать детей, такая опасность будет сохраняться.

Фрейлейн Лезен вошла в детскую, и Александрина засмеялась от удовольствия. Пришла еще одна ее обожательница.

– Мама… папа, – позвала Александрина.

Лицо фрейлейн Лезен порозовело от удовольствия.

– Девочка так быстро развивается, Ваше Высочество, – сказала она.

Герцогиня кивнула головой, в то время как Александрина, продемонстрировав свой ум, величественно вздохнула, давая понять, что ей надоели медальоны и восхищение и она хочет вернуться к своим кубикам. Мать вернула ее на ковер и сказала фрейлейн Лезен:

– Говорят, что тот ребенок здоровый.

– Мало ли что могут говорить, – слегка презрительно сказала фрейлейн Лезен.

– Герцогиня добрая женщина. Я бы сказала, что она вне себя от счастья. Я могла бы радоваться за нее… но когда я думаю о том, что это означает для нашего ангелочка…

Фрейлейн Лезен кивнула.

– Я слышала, Его Величество посетил герцогиню.

– Меня он не навестил. Он вел себя крайне недобро при выборе имени для дорогой Дрины.

– Я слышала, что он попросил, чтобы ребенка назвали в его честь.

– Георгиана!

– Говорят, что первое имя Елизавета, затем Георгиана Аделаида.

– Первое имя Елизавета! Но это же королевское имя.

– Полагаю, что они исходили именно из этого, – мрачно сказала фрейлейн Лезен.

– О, это так жестоко! Я хотела так назвать Дрину, если ее нельзя назвать Георгианой, и он отказал. Вместе с тем он согласился, чтобы так назвали этого ребенка.

– Я никогда не думала, что герцогиня родит живого ребенка. У нее были все признаки женщины с нездоровой беременностью.

– Ты думаешь…

Обе женщины пристально смотрели на ребенка на полу, такого красивого, такого прекрасного во всех отношениях. Она уже сейчас похожа на маленькую королеву, подумали обе.

– Александрина, – сказала герцогиня. – Это имя не для английской королевы. Именно поэтому он захотел так ее назвать. А тот другой ребенок – Елизавета. Она станет Елизаветой II… если останется жива.

– Если останется жива, – сказала фрейлейн Лезен.

– Королева Александрина! Нет, не подходит. Что же остается? Виктория.

– Королева Виктория, – произнесла фрейлейн Лезен. – В этом имени есть оттенок величия.

– Оно больше похоже на имя королевы, чем Александрина. Лезен, дорогая, мы перестанем называть нашу малютку Александриной. С сегодняшнего дня она будет Викторией.

Фрейлейн Лезен кивнула.

– Королева Виктория, – бормотала она. – Да, это не Елизавета… это не Георгиана… но Виктория.

– Виктория, – сказала герцогиня. – Моя дорогая Виктория.

Ребенок, не зная своего нового имени, не поднял глаза. Но, конечно, скоро она поймет, что Викторией зовут ее.

ВИЗИТ В СЕНТ-ДЖЕЙМС

Итак, у Аделаиды появился свой ребенок. Она написала Иде о своем счастье и сообщила, что ждет встречи с ней, чтобы показать маленькую принцессу Елизавету, в которой воплотилось все, о чем она всегда мечтала. Почему бы Иде не нанести визит в Буши-хаус? Здесь она могла бы познакомиться с другой семьей Аделаиды – самой удивительной семьей, заверяла она Иду. У них всегда происходит что-нибудь интересное: браки и рождения детей, балы и любовные романы. «Мои пасынки и падчерицы самые естественные люди в мире. Я их так люблю, и, думаю, они меня тоже. Я хочу, чтобы ты познакомилась с ними, Ида».

Ей особенно хотелось увидеть свою маленькую племянницу Луизу, страдавшую какой-то загадочной болезнью спины. Аделаида особенно любила маленькую Лулу, как ее называли, и ей очень хотелось увидеть ее младшего брата Вильгельма. Ида обязательно должна приехать в Англию со своими детьми, а разве может быть более удачное время для визита, чем год коронации?

Король становился не то чтобы популярным, но менее непопулярным. Ведь он должен одарить граждан Лондона красочным спектаклем коронации, означавшим, что, помимо возбуждения, обязательно связанного с такими событиями, в город приедут гости, и магазины смогут продать больше товаров.

Народ был уверен, что коронация Георга IV будет отпразднована так же широко, как все предыдущие. Не в его характере устраивать второразрядные мероприятия, а уж в своей коронации он должен превзойти самого себя.

Поэтому стало меньше враждебных выкриков, когда Георг выезжал из дворца, и он даже слышал пару приветственных криков. Это утешало его, хотя Каролина продолжала доставлять ему много забот. Она дала знать, что твердо намерена короноваться вместе с ним. Бесполезно пытаться отстранить ее, ибо она не позволит этого сделать. Король хотел уличить ее и потерпел поражение, поэтому она имела право, чтобы с ней обращались как с королевой Англии.

Каролина обосновалась в Бранденбург-хаусе возле реки и недалеко от Хаммерсмита и взяла за правило часто выезжать, причем таким образом, чтобы ее не могли не заметить. Она покрывала лицо слоем румян и свинцовых белил, на черном парике водружала громадные шляпы со свисающими перьями. Каролина сидела в карете, кивая и улыбаясь всем, кто толпился вокруг нее. Она любила играть роль оскорбленной жены и поощрять приветствия в свой адрес и враждебность к королю.

– Это и моя коронация, а не только его, – заявила Каролина приближенным женщинам. И она намерена добиться, чтобы так и было.

Король вел себя так, будто ее нет. Игнорировались все сообщения, поступавшие от нее. Он не смог доказать, что она виновна в нарушении супружеской верности, но твердо верил в это и считал, что только злая судьба по-прежнему привязывает его к ней.

Герцогиня Йоркская умерла, королеву игнорировали, поэтому первой леди страны становилась Аделаида.

Герцогиня Йоркская не выходила в свет, но с Аделаидой могло быть по-другому, потому что теперь она стала матерью принцессы Елизаветы, которая вполне могла оказаться будущей королевой.

– Видите, дорогая, – говорил король, – в результате вы занимаете более видное положение.

Аделаида понимала это и старалась выполнить свой долг. Она часто появлялась при дворе; устраивала вечера, которые посещал король – часто с леди Конингхэм. Герцогиня присутствовала на всех важных королевских мероприятиях.

Теперь люди стали обращать на нее больше внимания, чем когда-либо раньше. Герцогиня не отличалась красотой, вынесли они свой вердикт, но обладала очаровательными манерами, компенсировавшими недостаток красоты. И она оказывала чудодейственное влияние на Уильяма.

Ее угнетала необходимость появляться в обществе, так как это отвлекало от ребенка. Она чувствовала, что никогда не привыкнет к чуду материнства. Каждую секунду, которую она могла выкроить из выполнения своих обязанностей, Аделаида проводила с дочкой. Королева Шарлотта приказала изготовить восковое изображение своего любимого сына Георга, ставшего теперь королем, и держала его на своем туалетном столике, чтобы видеть ежедневно. Сейчас Аделаида приказала скульптору изготовить откинувшуюся назад фигуру маленькой принцессы Елизаветы.

– Я хочу, чтобы она всегда оставалась со мной такой, какая она сейчас, – сказала Аделаида Уильяму.

Уильям был готов ублажить ее и пригласил скульптора Скаулара выполнить эту работу. Скульптура должна изображать ребенка, лежащего на диване с головкой на подушке с кисточками, и когда Скаулар начал работать, Аделаида время от времени заходила в его студию, чтобы посмотреть, как продвигается дело.

Погода в январе и феврале года коронации стояла теплая, но в марте вдруг похолодало, и, к ужасу Аделаиды, принцесса Елизавета простудилась. Придя однажды в детскую, она обнаружила у ребенка жар и в панике сразу же вызвала королевского врача сэра Эндрю Холлидея.

Сначала тот сказал, что ребенок просто простыл, болезнь, как он ожидает, пройдет через день-два, но через несколько часов он встревожился и послал за сэром Уильямом Найтоном и сэром Генри Хэлфордом.

Аделаида пришла в ужас. Как это могло произойти так внезапно? Примерно день назад ребенок чувствовал себя хорошо. Она послала записку Уильяму, который был с королем, попросив его немедленно приехать.

Когда Уильям узнал, что ребенок заболел, он сразу же вернулся домой. Аделаида встретила его у двери, и когда он увидел, как она побледнела и как дрожит, попытался успокоить ее.

– У детей бывают такие болезни, – утешал муж. – Что делать, всегда тревожишься, когда они маленькие. Я знаю… у меня их десять.

Но речь шла не о десяти физически здоровых Фицкларенсах. Речь шла о ее драгоценной слабенькой Елизавете.

Он вошел вместе с ней в детскую, где его приветствовал настроенный мрачно сэр Генри Хэлфорд.

– Я должен сказать Вашим Высочествам, что у принцессы начались конвульсии, и мои коллеги считают, что она очень серьезно больна.

Уильям промолчал. Он повернулся к Аделаиде, которая выглядела так, будто вот-вот упадет в обморок.

– Я отведу герцогиню в ее комнату, – сказал герцог. Она не сопротивлялась.

Аделаида легла и стала молиться про себя. Этого не может быть. Не может быть, чтобы она лишилась того громадного счастья, которое едва успела познать.

«Все, что угодно. Пусть все, что угодно, случится со мной, но пусть моя девочка опять будет здорова», – молила Аделаида.

Вновь и вновь повторяла она имя дочери, и ее собственный голос звучал у нее в ушах как погребальный звон, и страх не уходил из ее сердца.

Она должна знать, что происходит. Почему она лежит, когда ее ребенок, возможно, нуждается в ней?

Герцогиня встала с постели и пошла в детскую.

Уильям был там – не похожий на себя. На лице застыла боль.

Лишь глянув на него, герцогиня все поняла.

– Нет… – начала она, но больше ничего сказать не смогла.

Уильям медленно склонил голову.

– О Боже, – прошептала Аделаида. – Как это может быть!

Она увидела дочь в колыбели… белую и неподвижную.

– Нет, – прошептала несчастная мать. Уильям схватил ее в свои объятия.

– Помогите перенести герцогиню в постель, – сказал он.

* * *

Неужели возможно такое горе? Она не могла в это поверить. Даже не хотела знать, что происходит вокруг, потому что все затмевал один трагический факт.

В эти последние несколько месяцев она поняла, что больше всего хочет, больше всего ей нужно быть матерью. Она предназначена для материнства. Ее дети были бы самим смыслом жизни для нее.

Этому ее научила ее маленькая Елизавета, и теперь дочь ушла.

Аделаида заболела, потому что полностью так и не оправилась после родов Елизаветы, а потрясение, вызванное ее смертью, оказалось ей не по силам.

Она хотела только одного, чтобы кто-нибудь пришел к ней и сказал: «Ты все это выдумала. Это неправда. Вот посмотри, твой ребенок жив и здоров».

Фицкларенсы навещали ее; они садились у постели и пытались утешить. В какой-то мере им это удалось, но это были неродные дети, а она узнала, что значит держать на руках свою собственную плоть и кровь.

Пришел Уильям.

– Ты должна поправиться, – сказал он. – Будут и другие дети.

Но в ее сердце поселился страх. Трижды она пыталась и потерпела поражение. К ней пришла ужасная уверенность в том, что она никогда не родит здорового ребенка.

Уильям сказал, что пришло письмо от ее сестры Иды, где та пишет, что приезжает в Англию, чтобы утешить ее, и везет с собой маленькую Лулу и Вильгельма.

– Понимаешь, дорогая, ты не должна скорбеть вечно, – сказал муж.

Он прав. У нее есть долг. Она обязана встать, попытаться вести нормальную жизнь, попытаться делать вид, что верит в будущее.

– У меня для тебя сюрприз, – сказал Уильям. Она попробовала изобразить на лице хоть немного радости – ведь он так старался отвлечь ее.

Он привел ее в маленькую комнату, где она сидела, когда хотела остаться одна. Иногда она читала там или немного вышивала. В одном углу комнаты стояло что-то, покрытое бархатной материей.

Уильям снял бархат. Под ним оказалась скульптура ребенка – ее Елизаветы – лежавшей, откинувшись, на диване. Одна ее изящная ножка была обнажена. Великолепно изваянные малюсенькие пальчики, тело обмотано мантией. Глаза были закрыты, ребенок спал. Это Елизавета, ее дитя.

Мать стояла и смотрела не отрывая глаз, потом опустилась на колени и припала лицом к маленькой холодной ручке.

Она зарыдала так, как не могла рыдать с момента утраты своего ребенка. Герцог опустился на колени рядом с ней, и они плакали вместе.

Внезапно Аделаида осознала всю глубину своего горя. Но в то же время каким-то странным образом холодная мраморная статуя вдохнула в нее новую жизнь.

Она готова жить дальше.

* * *

Ида приехала в Англию со своими двумя детьми, и встреча с ней принесла Аделаиде утешение. Она любовалась своими племянницей и племянником, и они, чувствуя, что тетя искренне их любит, скоро стали отвечать ей тем же. Аделаида отличалась тем, что, несмотря на свою непроходящую печаль, не завидовала тем, кому повезло больше, чем ей.

Пребывание с Идой, устраиваемые в ее честь вечера и введение ее в общество оказало Аделаиде большую поддержку. Однако больше всего она наслаждалась теми часами, которые проводила одна в обществе детей. Особое предпочтение она отдавала больной маленькой Лулу, вероятно потому, что девочка вызывала у нее жалость. Герцогиня даже чувствовала, что каким-то образом ее маленькая племянница отчасти заполнила ту пустоту, которая образовалась от потери Елизаветы.

Теперь, когда не стало соперницы Виктории, герцогиня Кентская стремилась проявлять сочувствие к своей невестке. Когда она смотрела на здоровенькую Викторию и думала о том, что случилось с кузиной девочки, ее охватывал страх, который быстро переходил в жалость к герцогине Кларенской, так как она отказывалась – разве что на пару секунд – допускать мысль о том, что и Виктории может угрожать смерть. Виктория – избранная, любимица богов. Было предсказано, что она должна стать великой королевой, и, следовательно, судьба не допустит иного.

– Мы были глупыми, воображая, что что-то может встать на пути Виктории, – сказала она Лезен. – О Боже, мне так жаль бедняжку Аделаиду. Я послала ей письмо с соболезнованиями и написала, что не стала привозить к ней маленькую Викторию из опасения, что вид ребенка может ее расстроить.

– Как вы заботливы, Ваше Высочество, – пробормотала фрейлейн Лезен.

Аделаида, однако, скоро ответила своей невестке, поблагодарив за ее письмо и написав, что ей будет очень приятно повидать маленькую Викторию, так что она будет очень рада, если герцогиня Кентская привезет к ней свою дочь.

– Вот! – сказала герцогиня Джону Конрою, ставшему ее главным советником. – Герцогиня Кларенская хотела бы видеть Викторию.

– Она будет ужасно ревновать.

– Говорят, она не ревнива, хотя, потеряв свою дочь и увидев мою… Я, конечно, поеду. Делать нечего, и хорошо, если Виктория будет в добрых отношениях со всеми своими дядями – в особенности с теми, кто в один прекрасный день может надеть на себя корону.

Джон Конрой счел это разумным.

– Конечно, я не возьму ее в Буши. Не подобает ей находиться вблизи выводка незаконнорожденных Кларенса. Я ни за что не позволю ей встречаться с ними. Значит, мы нанесем визит, когда герцогиня будет в Сент-Джеймсском дворце.

– Отличная идея, достойная Вашего Высочества.

Герцогиня с нежностью посмотрела на него; они так хорошо работали вместе, и он был таким утешением для нее после смерти Эдварда. Конечно, всегда можно обратиться к Леопольду. Каждую среду он приезжал в Кенсингтонский дворец повидать ее и Викторию. Она не знала, что бы она делала без него. Виктория так его любит. Кажется, что ребенок любит мужчин. Ей нравится сидеть на коленях у Леопольда, рассматривая его награды и называя его дядей на своем очаровательном детском языке.

– Я возьму с собой Феодору. Пора сделать так, чтобы ребенка заметили. Скоро нам придется подумать о ее будущем. Как быстро летит время! Знаете, ей уже четырнадцать.

– Примерно через год… – сказал Конрой.

– А пока она должна время от времени появляться в обществе. Визит к герцогине Кларенской послужит началом – ведь после смерти герцогини Йоркской она стала первой леди. Каролину можно не принимать в расчет. Уверена, что герцогиня будет очарована моими дочерьми… обеими.

Конрой заверил ее в том, что придерживается такого же мнения, и когда Кларенсы были в Сент-Джеймсском дворце, герцогиня Кентская решила нанести визит.

Викторию нужно одеть в один из самых красивых ее нарядов – из мягкого голубого шелка с широким поясом более глубокого синего цвета. Светлые волосы завить с особой тщательностью. Маленькие белые туфельки с голубым бантом будут едва выглядывать из-под ее платья.

– Ангелочек! – прошептала герцогиня, когда к ней привели ребенка.

Феодора была потрясающе хороша. Несомненно, это две самые красивые девочки в королевстве!

Виктория дала понять, что хочет, чтобы Феодора взяла ее на руки, и та немедленно выполнила желание. Очаровательная картина, подумала удовлетворенно герцогиня.

– Мы собираемся встретиться с герцогиней Кларенской в Сент-Джеймсском дворце, – сказала мать.

– Сисси? – спросила Виктория, глядя на Феодору.

– Да, Сисси идет с нами. Я полагаю, карета готова. Феодора передала Викторию ее няне, которая понесла ее вниз к ожидавшей карете. Всю дорогу из Кенсингтонского дворца до Сент-Джеймсского Виктория смотрела то из одного окна, то из другого на улицы, по которым они проезжали, или подпрыгивала на обитых сиденьях кареты. Не слишком пристойное поведение для будущей королевы, подумала герцогиня. Ясно, что скоро придется ограничивать неуемное веселье Виктории, а пока так приятно видеть саму жизнерадостность ребенка, что Виктория может и дальше развлекаться так, как хочет.

Прохожие на улицах бросали лишь беглый взгляд на пассажиров кареты. Казалось, они не знали, думала герцогиня, что мимо проезжает их будущая королева.

Когда они приехали в Сент-Джеймсский дворец, их тепло встретила Аделаида, которая, как с удовольствием отметила герцогиня Кентская, не могла оторвать глаз от Виктории.

Когда детей отослали поиграть – бедную калеку Луизу, ее брата Вильгельма, Феодору и Викторию – Аделаида сказала невестке:

– Ваша маленькая дочь просто очаровала меня. Герцогиня вспыхнула от гордости.

– Я боялась привозить ее раньше…

– И напрасно. Моя утрата не мешает мне радоваться при виде нее. Она так полна жизни и выглядит такой здоровой. Надеюсь, вы позволите ей часто приезжать ко мне.

– Вам достаточно только пожелать, дорогая, – сказала Виктория Кентская с поклоном.

Когда дети вернулись, Виктория села Аделаиде на колени и наслаждалась ее восхищением, одновременно с интересом рассматривая кольца и медальон Аделаиды, висевший у нее на шее. Он был похож на медальон ее мамы, и она хотела посмотреть изображение, находящееся внутри, оказавшееся портретом герцога Кларенского.

Это понравилось ей, и какое-то время она закрывала медальон и смотрела, как отскакивает крышка, когда он открывается. Сердце Аделаиды переполнялось материнскими чувствами, когда она смотрела на то, как работают эти пухленькие пальчики.

Уильям, услышав, что его невестка находится у Аделаиды, заглянул, чтобы выразить свое уважение, и Виктория, посмотрев на него с восхищением, протянула к нему руки и закричала:

– Папа! Папа!

Уильям подхватил ее и поднял над головой, после чего она залилась смехом. «О Боже, – подумала ее мать, – не очень-то это прилично. Но думаю, что ничего страшного не произошло, потому что он может стать королем, если скоро умрут нынешний король и герцог Йоркский».

После визита все решили, что он прошел с большим успехом. И Аделаида стала относиться к маленькой Виктории с особым восхищением и часто виделась с ней.

Очаровательный ребенок доставлял ей большое удовольствие. Она думала, что если сумеет окружить себя детьми, то сможет почувствовать себя хоть немного счастливой, хотя и никогда не перестанет скорбеть по своей Елизавете.

КОРОНАЦИЯ – И СВОБОДА

Коронация была назначена на 19-е июля, и по мере проведения подготовки к ней росло волнение.

В мае того года произошло важное событие, которое, по мнению многих, сулило их новому королю мирное правление. На острове Святой Елены умер от рака желудка Наполеон. Исчез страх перед тем, что он может бежать и принести боль и страдания тысячам людей, как он бежал с острова Эльба. Известие о его смерти обещало надежную безопасность.

Люди чувствовали, что могут отдаться удовольствиям от этой величественной церемонии и забыть о войнах. Несомненно, приближалось торжественное событие. Они всегда могли быть уверены в том, что старина Георг не лишит их яркого зрелища. Что же касается утверждений королевы о том, что она примет участие в церемонии, и заявлений короля о том, что ей ни за что не позволят в ней участвовать, то все это, казалось, походило на сцену из комической оперы.

Теперь леди Конингхэм постоянно находилась в обществе короля. У нее был дом на Марлборо-роу, и когда она хотела выехать, то пользовалась каретой и лошадьми из королевских конюшен. Каждый день леди обедала с королем; ее дочери никогда не уходили далеко, и король обращался с ними так, будто они члены его собственной семьи, относясь к ним, как заметили люди, намного благосклонней, чем когда-либо относился к своей собственной дочери, принцессе Шарлотте. Они получали от него красивые подарки, и поскольку у него была привычка проходить по своим апартаментам после обеда, демонстрируя последние приобретенные им произведения искусства, то он часто делал это, держа под руку с одной стороны леди Конингхэм, а с другой – одну из ее дочерей.

Рассказывали, что однажды леди Конингхэм отдала приказ зажечь все свечи – а их сотни – в зале, и когда король вошел и, казалось, слегка опешил от такого яркого освещения, она сказала извиняющимся тоном: «Сир, я приказала осветить зал, так как собирались гости». На что король, взяв ее руку, с глубокой любовью ответил: «Спасибо, дорогая. Вы всегда делаете то, что нужно. Делайте все, что хотите, все, чтобы показать, что вы здесь хозяйка. Большего удовольствия вы мне доставить не можете».

Многие слышали это и сказали, что не видели короля, влюбленного так сильно, со времени Марии Фитцерберт. А ведь ему почти шестьдесят, хотя он и не выглядит на столько, несмотря на свое громадное тело и постоянные болезни. Его обаяние, которому в значительной мере способствует его ненапудренный парик, помогает ему сбрасывать годы.

В те недели, которые предшествовали коронации, король чувствовал, что его популярность немного растет. Он испытывал уверенность в будущем. Наполеон мертв, впереди период мира, долгожданная корона принадлежит ему, и люди, возможно, начинают понимать, что он хочет служить им верой и правдой. У него есть постоянная спутница, леди Конингхэм, и он влюблен – он никогда не мог бы быть счастливым, если бы не был влюблен, – так что будущее казалось безоблачным, если бы не одна туча. Королева!

Он никак не мог выбросить ее из головы. Что собирается сделать эта ужасная женщина, чтобы сорвать его коронацию? Этого он не мог знать до самого последнего момента.

* * *

Вечером 18-го июля король поехал в дом спикера, готовясь к церемонии на следующий день. Он рано ушел в свою комнату и сел у окна, глядя на реку, мирно текущую мимо дома.

– Завтра, – шептал он, – меня коронуют. – И он подумал о тех днях, когда он был молодым Принцем-Само-Очарование, и люди говорили о том, как будет отличаться его правление от правления его отца, и с нетерпением ждали, когда он взойдет на трон. Это происходило до того, как они научились ненавидеть его, в те времена, когда он был красивой и романтичной фигурой, когда он ухаживал за Марией Фитцерберт и тайно женился на ней в гостиной ее дома на Парк-стрит.

И вот теперь он старый человек, изношенный в результате излишеств и страдающий от множества болей, мучимый болезнями, которых он не мог понять. Все эти годы он ждал короны. Жаждет ли он ее теперь, когда она пришла к нему? Не будет особой разницы между положением короля и регента, а этот титул и сопутствующие обязанности он принял на себя десять лет назад.

Но завтра он должен вернуть себе славу своей молодости. Он должен очаровать свой народ той непринужденностью, какой обладал в прошлом. Сделать это не так легко, когда тебе почти шестьдесят, когда твои члены распухли, когда ты толст как бочка, и твои подданные на протяжении тридцати лет отпускали озорные шуточки в твой адрес, создав для себя такой его образ, который не вызывает у них восхищения. Каким они его видят? Стареющим сластолюбцем? Они, конечно же, правы. Наверное, он шел на поводу у своих чувственных аппетитов, которые не имели границ. Все могло бы быть по-другому, если бы он мог открыто жениться на Марии. Он всегда верил в это. Если бы она не держалась так за свою религию… если бы…

Но какой смысл думать об этом?

Ему почти шестьдесят, и завтра его коронуют. Нужно забыть прошлое и смотреть в будущее – в то, которое у него еще осталось. Иногда он думал, что его не так уж много.

Внезапно Георг улыбнулся. Завтра он наденет свои коронационные одежды, блестяще сыграет свою роль на церемонии в аббатстве. Он – великий актер и сейчас играл отведенные самому себе роли с такой же силой, с какой делал это в двадцатилетнем возрасте.

Наконец-то завтра его народ не разочаруется в нем.

* * *

И народ не разочаровался. Король мог быть старым, толстым и больным, но все-таки был великолепен. Никто не мог затмить его величия, а его очарование сквозило в каждом его слове, в каждом жесте. Он даже выглядел красивым.

С того самого момента, как появились женщины с травами – следуя старинному обычаю рассыпать их на пути, по которому пойдет король, – всем зрителям стало ясно, что это представление, где главную роль играет Георг IV, будет грандиозным.

Конечно, он выглядел величественно, конечно, он выглядел именно так, как должен выглядеть король, и, конечно, его коронация стала блестящим, ярким, красочным зрелищем.

Но королева твердо решила принять в нем участие. Она не отличалась благовоспитанностью и не признавала правил приличия. Была полной противоположностью королю. Но у них одно общее качество – решимость. Он твердо намеревался не допустить ее к коронации, а она – принять в ней участие.

Пока король шел из дома спикера к аббатству, королева отправилась туда же из Бранденбург-хауса.

Каролина не заметила, что приветственные крики в ее честь раздавались не так громко, как обычно. Она не сомневалась в том, что когда выедет, толпа последует за ней к аббатству и, если понадобится, силой пробьется туда вместе с ней. Но жена короля не знала англичан. Они поносили короля; он был старым распутником; он плохо обошелся с миссис Фитцерберт; его долги огромны; он жил в чрезмерной роскоши, в то время как в стране царила ужасная бедность. Но это его коронация, и он играет свою роль с мастерством, вызывающим у них восхищение. Он может быть равнодушным правителем, но он великолепный актер, а сегодняшнее мероприятие это пышное представление. Они не намерены позволять испортить его, и королева ошиблась, пытаясь навязать свое присутствие там, где ее не хотели видеть.

Таков был вердикт большей части толпы. Сегодня людям не нужны неприятности, они хотят зрелища. Они пришли приветствовать короля, а не освистывать его. Кто когда-либо слышал, чтобы короля освистали во время коронации, если все скоро собирались напиться в тавернах, провозглашая тосты за его здоровье?

Так что Каролина проехала по молчаливым улицам к аббатству, куда ее не пустили по приказу Его Величества. Не смущаясь, она направилась к другим дверям, но лишь для того, чтобы получить от ворот поворот еще раз.

Каролина выглядела вульгарно в своем кричаще пышном наряде, решили люди. Как же она отличается от их славного короля, который в данный момент получал скипетр и державу под государственным балдахином.

– Убирайся домой, – раздался голос, и остальные подхватили этот клич.

Каролина пришла в замешательство. Впервые люди обошлись с ней таким образом.

Она не могла взять аббатство штурмом, ей оставалось только безнадежное ожидание, поэтому в конце концов она приказала отвезти ее назад в Бранденбург-хаус.

* * *

Король был доволен своим народом, а народ был доволен королем. Сегодня народ не подвел его, а помог прогнать отвратительную Каролину от аббатства.

Все, кто присутствовал на церемонии, говорили, что он выглядел благородно и величественно, а его очарование тронуло сердца людей. С королевским достоинством он сидел во главе стола на банкете по случаю коронации, и когда закончился этот утомительный день, народ приветствовал его на пути в Карлтон-хаус.

Приветственные крики его народа звучали сладчайшей музыкой в ушах короля.

Он закажет свой портрет в коронационных одеждах. Портрет будет напоминать ему об этом триумфальном дне.

Король Георг IV! «Старый человек, – думал он. – А кто же придет мне на смену, как не Фредерик, который болен еще больше, чем я, и может прожить не намного дольше, или Уильям, который тоже стареет, а затем этот не по летам развитой младенец из Кенсингтонского дворца». Но ему не следует недооценивать ребенка. Его раздражала не маленькая девочка, а ее мать.

Однако кто знает, еще может появиться кто-то другой, кто оттеснит ее. Аделаида может родить ребенка. Да и сам может стать отцом, если избавится от этой женщины.

Но о чем он думает? Он уже слишком стар и не хочет проходить через нелепый фарс женитьбы, даже если и мог бы это сделать… чтобы потом обнаружить, что не в состоянии иметь детей.

Он доволен дорогой, восхитительной, не очень умной леди Конингхэм с ее прекрасной материнской грудью и красивой внешностью. Очень часто она напоминала ему Марию – но без характера последней.

«Ах, Мария, – вздыхал он, – о чем ты думаешь сегодня?»

Этого он не мог знать. Да и имеет ли это значение? Король устал и хочет отдохнуть. Нужно послать за людьми, чтобы они уложили его в постель. Это был изнурительный день.

* * *

Через несколько дней после коронации король решил посетить различные районы своих владений, чтобы приобрести опыт личных бесед со своими подданными. Сначала он намерен отправиться в Ирландию, и сразу начались приготовления к этой поездке.

Народ продолжал обсуждать коронацию, о блеске которой будут говорить еще несколько месяцев. Те, кто не смог видеть ее, слушали рассказы в тавернах и всюду, где собирались люди. Управляющий театра «Друри-Лейн» решил, что вместо новой пьесы он поставит представление «Празднование коронации», которое должно быть как настоящее до последней детали.

Казалось, что идея блестящая, и когда занавес поднялся на сцене аббатства, в зале наступила тишина, и все приняли участие в церемонии, аплодируя и выкрикивая: «Боже, благослови короля».

Ни одна пьеса не могла принести такого успеха, и вечер за вечером театр был переполнен.

Королева слышала, что происходит, и подумала, что если она пойдет в театр, на сей раз никто не сможет проигнорировать ее.

Поэтому она вырядилась в странные вульгарные одежды – со слишком короткой юбкой, слишком низким вырезом на груди, головным убором с бриллиантами и перьями, развевающимися над ее париком, – и появилась в королевской ложе.

Какое-то время она была больна, отказываясь от помощи врачей и успешно скрывая свою болезнь, поглощая большие дозы настойки опия, которая давала ей утешение в виде сна. Но постепенно она обнаружила, что ей нужны все большие и большие дозы, и это вызывало тревогу у некоторых из ее дам. Им не удалось отговорить ее. Ей приходилось спасаться от боли и в то же время необходимо было чувствовать, что она живет – и опять способна вредить, – ей нужно было красить лицо румянами в более яркие тона и штукатурить свинцовыми белилами, чтобы добиваться ошеломляющего контраста.

Она делала это смеясь и говоря своей ближайшей придворной даме:

– Любовь моя, что подумают люди, увидев меня без моей боевой раскраски, а? Они подумают, что я вышла из могилы, а не из Бранденбург-хауса. Мы же не хотим шокировать добрых людей или доставлять такое большое удовольствие его высокому и могучему королевскому величеству, не так ли?

Те, кто знал, насколько она больна, беспокоились за нее. По-своему она была хорошей хозяйкой. Добрая, дружелюбная, даже слишком фамильярная, так как называла их «моя любовь» и «моя дорогая» в присутствии слуг более низкого уровня. Но если они попадали в беду, она первая приходила на помощь, и, несмотря на ее эксцентричные выходки, которые временами, казалось, граничат с безумием, они любили ее.

Накрашенная и сверкающая бриллиантами, с развевающимися перьями в волосах, королева отправилась в «Друри-Лейн».

Она собиралась вернуть популярность, которую потеряла. Король выиграл битву за коронацию; в общем-то, это была его коронация, хотя жена должна была участвовать в ней вместе с ним; но он был их король, а она – всего лишь супруга правящего короля. С этим нельзя не согласиться. Именно поэтому люди отнеслись к ней прохладно. Именно потому, что он король, они и не проложили силой дорогу для нее в аббатство.

Неважно. Коронация прошла. Теперь им станет жаль ее. Первая схватка состоится в «Друри-Лейн», где люди станут аплодировать ей и почувствуют стыд от того, что королеве приходится наблюдать за имитацией коронации из театральной ложи, в то время как в аббатстве ее лишили законных прав.

Когда она появилась в театре, люди встали и зааплодировали ей. Она ответила на приветствия, широко улыбаясь и кланяясь так энергично, что перья едва не слетели с головы. Представление началось. Не прошло и половины спектакля, как действие небольшой дозы опиумной настойки, которую она приняла, чтобы побывать в театре, начало слабеть, и ее придворная дама с некоторой тревогой посмотрела на нее.

– Я думаю… мне надо… на минутку выйти из ложи, – сказала Каролина еле слышно.

Она послала сказать управляющему, чтобы тот не прерывал представление только потому, что ей захотелось выйти из ложи на несколько минут.

И королева покинула ложу, в то время как коронация на сцене продолжалась, и после нескольких глотков настойки смогла вернуться. Но вся искусственная краска на ее лице не смогла скрыть тот факт, что она больна.

Когда зрители запели национальный гимн, глядя на ее ложу, она поклонилась, но при этом ей пришлось схватиться за переднюю стенку ложи.

Люди бурно, неистово приветствовали ее, и она пыталась ответить им, но смогла лишь прошептать:

– Отведите меня в карету.

– Королева больна, – шептали люди. – Волнение оказалось слишком сильным для нее.

Ее вывели к карете и быстро доставили домой. Дамы сняли с нее одежду, которая всегда было слишком узкой для ее массивного тела; они сняли парик, стерли румяна и белила, и обнажилось лицо усталой старой женщины с ясно различимыми признаками терзавшей ее болезни.

Лежа в кровати, она почти беспечно сказала:

– Что-то подсказывает мне, что я уже никогда не встану с постели.

* * *

Король находился на пути в Ирландию в ходе первого официального визита своего царствования на борту королевской яхты в порту Холихэд, когда ему сообщили эту новость.

Королева умерла меньше чем через две недели после посещения театра.

«Свободен! – подумал он. – Наконец-то». На протяжении двадцати шести лет он был прикован к этому отвратительному существу, а теперь свободен! Больше никогда не сможет она досаждать ему. Больше никогда ему не придется гадать, что она выкинет в следующий раз.

Георг стоял на борту «Ройял Соверен» и наслаждался ветром с моря.

Многие годы он находился в рабстве у отца и почти столько же был привязан к этой женщине. Теперь только впервые по-настоящему ощутил вкус свободы. Он – король, правитель своей страны, но что самое главное – свободный человек. Больше никогда его не будет мучить самая вульгарная женщина в мире, на которой, по иронии судьбы, был женат он, самый изысканный джентльмен.

Свободен… в пятьдесят девять лет. Скоро наступит его шестидесятый год рождения.

«Слишком поздно, – с грустью подумал король. – Ах, слишком поздно».

Но так ли это? Он преодолел свое меланхолическое настроение. «Я свободен, – продолжал твердить самому себе. – Она больше не может мне досаждать. Больше нет нужды искать доказательства для развода. Вмешалась судьба со своим самым последним разъединением, самым окончательным разводом».

– Ваше Величество желает установить какой-то период траура? – спросили его.

Король не собирался притворяться. Возможно, что кое-кто хотел бы, чтобы он сыграл роль скорбящего мужа, но для этого он слишком хороший актер. Это была бы роль, в искренность исполнения которой никто бы не поверил. Поэтому, коль скоро было бы нелепо играть роль скорбящего вдовца, он будет вдовцом, который слишком честен, чтобы притворяться, будто смерть Каролины принесла ему что-либо, кроме облегчения.

Двор может соблюдать траур на протяжении шести недель. Этого ожидают; но было бы глупо устанавливать более длительный траур. Что до него, то он наносит официальный визит. Король намерен посетить своих ирландских подданных. Он хочет понравиться им. А им не нужен несчастный человек.

Георг подумал о том, что всегда любил ирландцев. Он надеялся, что сейчас они это вспомнят. Его самым большим другом был Ричард Бринсли Шеридан, остроумный ирландец, умерший четыре или пять лет назад. И даже его нынешние лучшие друзья Конингхэмы тоже ирландцы. Он предвкушал счастливое время.

И разве может быть иначе? Если пустить в ход все свое громадное обаяние, они не смогут устоять. Он уже репетировал то, что скажет им. «Я чувствую, что нахожусь среди близких мне людей», – бормотал он.

Король оделся с особой тщательностью в голубые цвета – голубой галстук, голубые штаны и голубой камзол – все это, конечно, безупречного покроя. А голубой цвет шел ему, пожалуй, больше всех остальных. Единственным контрастом служили желтые пуговицы на его камзоле – очень эффектные, но ничуть не нарушавшие общее впечатление элегантности.

Нужно говорить с ними искренне, как будто слова льются сами собой. Они никогда не заметят, насколько тщательно он их продумал. Если его английские подданные отвергают его, то с ирландцами этого не произойдет.

Они не разочаровали короля. Его эмоциональный подход, его сентиментальные слова подходили к данному случаю наилучшим образом. Толпы пришли, чтобы приветствовать его и сопровождать карету в охотничий домик в Феникс-Парке.

Там он обратился к массе собравшихся людей – величественная, импозантная и, несомненно, царственная фигура.

– Сегодня один из счастливейших дней в моей жизни. Сердцем я всегда был ирландцем. Я всегда любил Ирландию, и теперь я знаю, что мои ирландские подданные любят меня.

Он сказал им, что собирается выпить за их здоровье, и надеется, что они выпьют за него. Это будет пунш из ирландского виски.

Как же они аплодировали ему! Как же они любят его! Он наделен даром оратора. Он знал, как завоевать их сердца.

Настоящий король, говорили они.

Так начался его официальный визит. Просто нельзя было добиться большего успеха. Они любят своего короля, а король любит своих подданных. Как же давно он не слышал таких аплодисментов!

Любимый монарх. Свободный человек. Как же счастлив он мог бы быть, будь он на двадцать лет моложе! Но даже на гребне триумфа внутренний голос постоянно напоминал ему: «Слишком поздно. Успех пришел слишком поздно».

ДРУГИЕ ДЕТИ

Виктория росла. Ей было почти три года. Она постоянно болтала, в основном по-немецки. Но, как сказал дядя Леопольд, очень важно, чтобы она так же хорошо говорила по-английски.

Девочка была умна и уже понимала, что важна не из-за своей очаровательной внешности и красоты, но по другой причине, которая вызывала особый интерес. Мама не говорила об этой другой причине. Ее она пока не должна знать, так как по неосторожности может проговориться кому-нибудь вроде дяди Фредерика, дяди Уильяма или тети Аделаиды, что может их очень разозлить. Правда, она не верила, чтобы тетя Аделаида когда-либо вообще могла разозлиться, а дяди Фредерик и Уильям бывали сама доброта, когда они встречались с ней.

Был и еще один дядя – самый важный из всех: дядя король. Она видела его очень редко, хотя иногда ее поднимали, чтобы она могла увидеть, как он проезжает мимо в своей карете. Он был громадным сверкающим существом, один вид которого завораживал Викторию. Конечно, она уважала дядю Леопольда, обожала тетю Аделаиду и горячо любила маму, Сисси и Чарлза. Но дядю короля она почитала. День, когда он присоединится к компании поклонников Виктории, будет славным днем. Но он никогда не приезжал в Кенсингтонский дворец, а ее не приглашали в Карлтон-хаус. Самое странное – по мнению Виктории, – что было связано с дядей королем, заключалось в том, что он, казалось, не знал о существовании Виктории.

Иногда она забывала о нем, когда играла со своими куклами. Она любила своих кукол. Люди знали об этом и постоянно дарили их ей. Сисси помогала ей одевать их и знала всех по именам. Тетя Аделаида, дорогая нежная тетя Аделаида только что прислала ей большую красивую куклу – самую большую, какую она только видела в жизни, почти такого же роста, как сама Виктория, и одетую в голубое шелковое платье с поясом, как у Виктории.

– Ее можно было бы назвать Викторией, – сказала она Сисси, – но тогда кто поймет, кого зовут, меня или ее.

Сисси осыпала ее поцелуями и сказала, что она самая умная маленькая девочка на свете и думает о самых разумных вещах.

Конечно, она должна быть разумной из-за той причины.

Кроме того, не может быть трех Викторий в семье, ведь уже есть мама и она сама.

Так как была среда, дядя Леопольд покинул свой красивый дом в Эшере – Клэрмонт, который иногда посещали Виктория и ее мама, – чтобы отправиться в Кенсингтонский дворец, где проводил много времени за разговорами с мамой. И Виктория не могла не знать, что она часто бывала предметом их разговоров. Ее приводили и ставили перед дядей Леопольдом, чтобы она отвечала на его вопросы, в то время как мама наблюдала за ней, никогда не пропуская ни одного незначительного нарушения правил поведения, о которых позже выговаривала Виктории. Она должна всегда вести себя так, как должен вести себя человек в ее положении. Человек в ее положении! Она постоянно слышала эту фразу и не до конца понимала ее, зная лишь, что она связана с той причиной.

Дядя Леопольд задавал ей вопросы – на английском, на котором он говорил не так, как обитатели ее дома, – и она отвечала по-английски, время от времени вставляя немецкие слова, что заставляло его хмуриться.

– Она еще не начала учиться? – спросил он маму.

– Понемногу. Учится читать. Но ей всего лишь три годика.

– Такая маленькая, – сказал дядя. Он нежно взял один из ее локонов и стал накручивать его на палец.

Она прислонилась к его колену, рассматривая его странные ботинки. У них была толстая подошва, и когда он снимал их – однажды она видела, как он это сделал в Клэрмонте, войдя с улицы в очень сырой день, – то становился намного ниже.

Дядя Леопольд любил поговорить о своих болячках.

– На прошлой неделе мой ревматизм мучил меня даже больше обычного. Это из-за сырой погоды.

Иногда на него плохо действовала жаркая погода, вызывая головные боли. Простуда «действовала ему на грудь», доставляя «мучения». Бедный дядя Леопольд, а он такой красивый, что она любила смотреть на его лицо, когда он говорит. На голове у него пышная шапка кудрей. Глядя на нее, Виктория трогала свои гладкие волосы. Фрейлейн Лезен тратила много времени, чтобы заставить их виться. Все они говорят, что у нее красивые волосы, но они не такие пышные и великолепные, как у дяди Леопольда. И у него волосы не всегда бывали одинаковыми – их цвет менялся, что делало их еще более интересными.

Когда она спросила об этом Сисси, и та шепнула «это парик», то это показалось ей еще умней – иметь волосы, которые можно снять и на ночь повесить на подставку.

Конечно, она была очень маленькая, когда думала таким образом. Теперь она знала, что очень многие люди носят парики. Копна светло-каштановых волос дяди короля вполне могла оказаться париком, думала она. Но, возможно, король способен дать команду волосам расти. Она спросила об этом Сисси, и та засмеялась и сказала, что ей приходят в голову ужасно смешные мысли.

Но перед ней сидел дядя Леопольд, внимательно изучая ее, задавая вопросы и говоря маме, что она должна делать.

Потом он поднял ее и посадил себе на колено. Как себя чувствуют куклы? Она покажет их ему? И говорит ли она больше по-английски, чем по-немецки? На два последних вопроса она ответила утвердительно.

– Прямо сейчас, – сказала она, и они пошли в детскую, где все куклы сидели послушно, ожидая приказов от нее.

– Надеюсь, они подчиняются твоим приказам, – сказал дядя шутливо.

– О да, видишь ли, я королева.

Дядя Леопольд и мама обменялись несколько странными взглядами – как будто она сказала нечто, вызвавшее тревогу.

* * *

Пока они рассматривали кукол, приехала тетя Аделаида, и они вернулись в гостиную, чтобы принять ее. Герцогиня приезжала часто, и Виктория знала почему. Она приезжала смотреть на нее.

– Ты бы хотела, чтобы я была твоей маленькой девочкой? – спросила ее Виктория.

И в ответ Аделаида крепко прижала ее к себе, доставив ей громадное удовольствие. И большую куклу подарила тетя Аделаида – самую любимую из всех. Она никогда не видела такой куклы. «Как бы мне хотелось назвать ее Викторией, – думала девочка. – Это единственное подходящее имя для такой большой куклы».

Тетя Аделаида выглядела счастливой. Виктория полагала, что это из-за того, что тетя приехала повидаться с ней. Она бросилась в объятия тети, забыв мамины инструкции, но тетя Аделаида ничего не имела против. Она подхватила девочку и осыпала поцелуями, и Виктория обняла тетю Аделаиду за шею.

– А как моя дорогая маленькая Виктория?

– С Викторией все в порядке… с Большой Куклой тоже.

– Она не страдает от прорезающихся зубов, эта Большая Кукла?

Виктория радостно засмеялась.

– Нет, они уже все прорезались.

Герцогиня и Леопольд наблюдали за ними с некоторым раздражением. Казалось, что Аделаида забыла о правилах приличия в присутствии ребенка. Виктория так опьяняла ее, что она вела себя как… герцогиня не могла подыскать подходящего слова, кроме как «простолюдинка». Конечно, причина этого жизнь с Кларенсом. Да и откуда она родом? Из маленького герцогства! Виктория не продолжала эту мысль, потому что Мейнинген очень похож на Лейнинген – оба незначительные княжества. Но герцогиня Кентская по крайней мере не забывала о своем положении. Подумать только, если произойдут два весьма вероятных события, Аделаида может стать королевой Англии.

Две королевы! – решила герцогиня, и хорошее настроение вернулось к ней, когда она смотрела, как герцогиня Кларенская оживленно разговаривает с Викторией.

Девочка, которая хотела показать тете Аделаиде, как Большая Кукла выглядит среди других кукол, взяла ее за руку и пыталась тащить через комнату. «Ну как можно, Виктория!» – подумала герцогиня Кентская. Но поскольку Аделаида вполне может стать королевой, то это допустимо. Две королевы вместе! До чего же приятная мысль.

– Виктория, – сказала она с легким укором, – я думаю, что твоя тетя Аделаида хочет остаться здесь и поговорить с мамой и дядей Леопольдом.

Ясно, что Аделаида с большим желанием пошла бы с Викторией, но ей ничего не оставалась, как остаться и поговорить со взрослыми. Поэтому она вежливо осведомилась о здоровье Леопольда, и поскольку это была одна из любимых его тем, он какое-то время поддерживал разговор.

Когда взрослые заговорили о государственных визитах короля, Виктория жадно прислушивалась. Она готова была слушать все что угодно о дяде короле. При этом сидела так тихо, что мама забывала о ее присутствии. Это был самый лучший способ услышать то, что предназначалось не для ее ушей.

– Я думаю, визит в Ирландию был чрезвычайно успешным, – сказала герцогиня Кентская.

– Уильям слышал от Его Величества, что визит ему очень понравился. Ирландцы встретили его с обожанием.

– И, конечно, он ощущает свою свободу, – сказала герцогиня Кентская, которая во всех вопросах, не связанных с восхождением ее дочери на трон, могла проявлять некоторую несдержанность.

– Он оказался в трудном положении, – признала Аделаида.

Леопольд выглядел немного замкнутым. Ему всегда приходилось трудновато со своим тестем, и король, в общем-то, никогда не скрывал легкого презрения к нему. Он не хотел, чтобы Шарлотта выходила за него замуж, прямо говорил о своем желании видеть своим зятем принца Оранского. Скромные привычки Леопольда и его несколько напыщенные манеры делали его в глазах короля занудой.

– Редко можно встретить человека, почувствовавшего такое облегчение в результате освобождения от брачных оков, – сказал Леопольд.

Виктория хотела бы уметь пользоваться такими длинными словами. Девочка сидела очень тихо, наблюдая за тем, как волнуются великолепные мамины локоны, а также оборки и ленты на ее наряде по мере того, как она говорит. Она также смотрела на дядины толстые подошвы и курчавый парик, на тетю Аделаиду, которая выглядела рядом с ними простой, но такой доброй. «И я ее люблю», – подумала Виктория.

– Одному Богу известно, что бы она сделала дальше… если бы осталась жива. – Герцогиня Кентская вздрогнула. – И так и надо было бы Его Величеству после того, как он с ней обошелся. Расследование… суд… Леопольд бросил на нее предостерегающий взгляд.

– Теперь все кончено, – сказала Аделаида. – Конечно, король испытывает облегчение.

– И теперь, – продолжала неукротимая герцогиня, – он на континенте, и я слышала, что производит большое впечатление повсюду, куда приезжает. Конечно, его речь вызывает восхищение людей.

– Он обладает громадным обаянием, – заметила Аделаида.

– Если бы собственный народ принимал его так же хорошо, как иностранцы, он мог бы считать себя счастливым королем, в этом я не сомневаюсь, – добавила герцогиня Кентская.

Леопольд подумал: «Я должен заставить ее понять, что необходимо попридержать язык. Король и без того не любит ее. Бог знает, что он может сделать. Что, если примет какой-нибудь закон, позволяющий обойти Викторию?» Чтобы сменить тему, он сказал:

– Я слышал, что король ездил навещать своих племянников – двух маленьких Георгов, названных в его честь, Камберленда и Кембриджа. Они почти ровесники Виктории.

Герцогиня Кентская презрительно засмеялась:

– У них нет ни малейшего шанса.

– Король всегда очень уважал своего брата Эрнеста, – сказал Леопольд. – Я не удивился бы, если бы Камберленд не вернулся в Англию теперь, когда старый король мертв.

– Да пусть приезжают, – беззаботно сказала герцогиня Кентская.

Леопольд нахмурился. Но в конце концов это всего лишь Аделаида. Она не донесет и не усмотрит ничего дурного в их словах.

– Вы выглядите просто прекрасно, – сказал Аделаиде Леопольд.

– Спасибо, я чувствую себя очень хорошо, – Аделаида слегка покраснела.

«О Боже, – подумала герцогиня Кентская. – Этого не может быть. Я такого не вынесу».

Но она должна знать. Неизвестность была бы нестерпима, если она не беременна. А если беременна? Нет! Судьба не может так жестоко с ней обойтись. Трижды ничего не получалось. Новой попытки быть не может.

Она взглянула на Викторию, которая прислонилась к Аделаиде, играя кольцами на ее руке.

– Моя падчерица, леди Эрролл очень счастлива, – сказала Аделаида. – Она ждет ребенка.

– Прекрасная новость, – оживилась герцогиня Кентская. Не послышалась ли ей определенная радостная нотка в голосе Аделаиды? Что она означает? Возможно ли это?

– Если будет девочка, она хочет назвать ее Аделаидой.

– И вы позволите ей это сделать? – спросила герцогиня Кентская, в голосе которой начинал звучать холод всякий раз, когда упоминались Фицкларенсы.

– Я буду счастлива.

Герцогиня Кентская больше не могла сдерживаться.

– Вы сами кажетесь намного счастливее, чем когда-либо с… момента трагедии. Для этого есть причины?

В комнате воцарилась напряженная тишина. Виктория, внимательно слушавшая разговор, не могла понять, что произошло.

– Я опять питаю надежды.

«Надежды! О Боже, – подумала герцогиня Кентская. – Как раз то, чего я боялась».

Они, конечно, не могли говорить в присутствии ребенка. Но все было достаточно ясно. Аделаида – спокойная, безмятежная. «Самодовольная! – подумала герцогиня Кентская. – Я не выдержу этого». Это похоже на печально звучащий отдаленный похоронный звон. Рождение «надежд» Аделаиды может означать лишь смерть ее собственных.

Аделаида попросила прощения у принца Леопольда и герцогини Кентской. Она хотела бы отдать дань уважения куклам, прежде чем уйдет, и собирается попросить Викторию разрешить ей сделать это.

Виктория взяла тетю за руку, забыв о том странном разговоре, который она не поняла, и вместе с Аделаидой пошла в детскую, в то время как в гостиной Леопольд пытался сдержать сестру, умоляя не впадать в истерику, пока герцогиня Кларенская не ушла.

* * *

Аделаида чувствовала, как растет ее счастье, как только стало очевидно, что ее надежды имеют под собой все основания. Она дала себе обещание, что будет осторожна. Сделает все, что можно, чтобы обеспечить рождение ребенка. Аделаида постоянно напоминала себе, что ее Елизавета была бы жива, если бы не тот ужасно холодный день. Она может родить ребенка – причем здорового.

Елизавета Эрролл родила ребенка, и, как дочь Георга Фицкларенса, ее назвали Аделаидой. Уильям был в восторге как от того, что он дед, так и от того, что его сын и дочь захотели назвать своих детей в честь мачехи.

«По крайней мере, – думала Аделаида, – я окружена маленькими детьми». И это приносило ей радость. Она не только жила постоянно вместе с внучками от детей мужа, но у нее была племянница Виктория. Аделаида никогда не упускала возможности посетить Кенсингтонский дворец, и они стали лучшими подругами с маленькой Викторией. Однако она должна вести себя осторожно, так как чувствовала, что герцогиня Кентская несколько ревниво относится к любви Виктории к ней.

Но как бы сильно ее ни радовала компания детей других людей, она отчаянно хотела иметь собственного ребенка.

Лишь когда у нее появится собственное дитя, начнет уходить боль от потери Елизаветы.

В связи с приближением времени родов герцогиня оставалась в Буши. Она стала очень полной и верила, что это предвестник рождения сильного и здорового ребенка.

Фицкларенсы постоянно пребывали с ней. Жена Георга и Елизавета – сами матери – давали ей советы, а остальные баловали ее.

А потом наступил день, когда начались схватки… намного раньше срока. Ее поспешно уложили в постель, где у нее произошел выкидыш.

Она чувствовала себя невероятно несчастной. Горе казалось вдвойне сильным, так как родились бы близнецы, и она не могла не представлять себя с ними, по одному на каждой руке.

«Жаждала ли когда-нибудь ребенка так сильно еще какая-то женщина, как я? – думала Аделаида. – Испытывала ли какая-нибудь из них такое горькое разочарование?»

Уильям вошел и сел рядом с ней. Они плакали вместе.

– Моя бедная, несчастная Аделаида, – сказал он. – Но у меня все же осталась ты.

И это служило хоть каким-то утешением.

Он написал королю, чтобы сообщить эту печальную новость. Его Величество, который находится в Брайтоне и чувствует себя не лучшим образом, будет безутешен, сказал он.

Уильям оказался прав. Король прислал свои глубочайшие соболезнования. Он искренне расстроился, потому что не любил герцогиню Кентскую больше, чем когда-либо раньше. Ему нестерпима важность, которую она напускает на себя, и он был бы счастлив, если бы в результате рождения ребенка у Уильяма и Аделаиды ее отодвинули на задний план.

Уильям и сам не питал добрых чувств к этой женщине, крайне грубо относящейся к его дорогим сыновьям и дочерям. Почему эта выскочка-герцогиня воображает, что она слишком хороша, чтобы знаться с его детьми? Ужасно неприятная женщина! – решил он.

Однако Аделаида любила маленькую Викторию и поэтому продолжала ездить в Кенсингтонский дворец. Муж не хотел лишать ее удовольствия и не стал просить прекратить эти визиты. Однако отказ высокомерной герцогини приехать в Буши, так как она боялась встретиться с кем-нибудь из Фицкларенсов, прозвучал оскорбительно.

Какое-то время после выкидыша Аделаида была слабой, и Уильям решил, что отдых ей не помешает.

– Давай немного попутешествуем, – предложил он. – Поедем и поживем с Идой, а возможно, заглянем в Вюртемберг и повидаемся с моей сестрой. Она будет счастлива, и вы обе любите друг друга.

Аделаида согласилась с тем, что поездка по Европе доставила бы ей удовольствие. Конечно, она не заставит ее забыть то, что забыть невозможно. Но Уильяма явно вдохновила эта идея, и кто знает, быть может, еще появится надежда на осуществление ее величайшей мечты.

Поэтому они составили план, и она с некоторой грустью обнаружила, что не сможет быть в Лондоне, чтобы отпраздновать день рождения Виктории.

Перед тем как уехать, она написала племяннице:

«Дядя Уильям и тетя Аделаида шлют дорогой маленькой Виктории свою любовь и наилучшие пожелания по случаю ее третьего дня рождения и надеются, что она станет очень хорошей девочкой.

Дядя Уильям и тетя Аделаида также просят маленькую Викторию поцеловать от их имени свою дорогую мамочку и дорогую Сисси, тетю Мэри, тетю Августу, тетю Софию и Большую Куклу.

Дяде Уильяму и тете Аделаиде очень жаль, что их не будет в этот день, чтобы увидеть дорогую, любимую маленькую Викторию, так как они уверены в том, что она будет очень хорошей девочкой и будет слушаться дорогую мамочку в этот день и во много, много других дней. Они также надеются, что дорогая маленькая Виктория не забудет их и узнает, когда дядя и тетя вернутся».

* * *

Так что для Виктории это был день рождения без дяди Уильяма и тети Аделаиды. Она действительно ужасно скучала по тете Аделаиде. Но отсутствие Аделаиды отнюдь не огорчало мать девочки.

Виктория слишком привязалась к Аделаиде, которая в любом случае портила ее. Ведь бывали моменты, когда герцогиня Кентская считала, что ребенок – ее ребенок – больше стремится находиться в обществе тети Аделаиды, чем со своей любимой мамочкой.

* * *

Вскоре после этого, в солнечный июньский день, «Ройял Соверен» с герцогом и герцогиней Кларенскими на борту покинул Уолмер и отправился во Флашинг. Отдых начался, но стоило только яхте покинуть Даунс, как погода испортилась и большинство пассажиров слегло. Поэтому они почувствовали большое облегчение, когда впереди показались берега Бельгии, и яхта прибыла в Антверпен.

Аделаида была рада вновь ступить на твердую землю, и после короткого пребывания в Антверпене они отправились в Гент, чтобы повидаться с Идой и ее семьей.

Какой же волнующей была встреча и в каком восторге были бедная маленькая Луиза и ее брат Вильгельм!

– Дети всегда любят Аделаиду, – сказал Уильям с глубокой печалью, а Ида быстро заговорила о том, как им понравилось пребывание в Лондоне и что они все надеются побывать там еще.

– Мы будем рады видеть вас в Буши в любое удобное для вас время, – ответил Уильям. – И я знаю, что говорю и от имени Аделаиды.

Время в Генте пролетело слишком быстро. Ей надо было так много рассказать Иде. Нелегко говорить о своем разочаровании, но со временем она смогла это сделать, и горячее сочувствие Иды принесло утешение.

– Однажды у тебя будет ребенок, Аделаида, – сказала Ида. – Я в этом уверена.

– Как бы я хотела, чтобы он появился! Я думаю, однако, что герцогиня Кентская боится этого.

– О, эта женщина. Я думаю, что она очень честолюбива.

– Это естественно. Маленькая Виктория – самое очаровательное существо, чья мать твердо решила, что она станет королевой Англии. Я бы хотела, чтобы герцог Кентский был старше Уильяма, тогда она, возможно, не испытывала бы таких опасений.

– Аделаида! – вскричала ошеломленная Ида. – Не думаешь же ты, что герцогиня желает тебе зла.

Аделаида улыбнулась.

– Дорогая Ида, она не злая женщина, и я так желаю себе добра, что уверена, пыл моих желаний перевесил бы ее желания.

– Я не совсем уверена, – сказала Ида. – Амбиции – страшная вещь.

– Тогда давай не будем об этом говорить. Расскажи мне о Луизе и Вильгельме и обо всем, что здесь происходит.

– О, мы живем хорошо. Я все время надеюсь найти врача, который мог бы помочь Луизе. И мы не богаты, ты знаешь. У меня не такой грандиозный брак, как у тебя.

– Это счастливый брак, Ида. Что может быть лучше?

– А ты несчастна?

– Ну конечно счастлива. Уильям добрый и действительно хороший человек, Ида.

Ида с грустью посмотрела на сестру. Вряд ли ее брак со стареющим герцогом можно назвать романтичным, и у нее все еще нет детей после нескольких попыток.

«Поэтому, – подумала Ида, – я бы все равно сказала «бедная Аделаида».

* * *

Сестры с большой радостью почувствовали, что их не смогли разделить никакие расстояния. Когда Аделаида покидала Гент, она увозила с собой обещание Иды приехать к ней на следующий год.

Супруги продолжили свое путешествие, навестив Елизавету, ландграфиню Гессе-Хомбургскую, и ее довольно старого мужа. Елизавета объявила, что она им вполне довольна, хотя и признала, что приходится очень настоятельно уговаривать его принимать ванну. Затем они направились в Саксен-Мейнинген, где гостей с радостью приняли мать и брат Аделаиды, герцогиня Элеонора и герцог Бернгард.

Но герцогиню тревожили неудачные попытки дочери родить ребенка.

– Дорогое дитя, – спросила она, – ты принимаешь все предосторожности?

– Максимальные, мама, – ответила Аделаида.

– Ты всегда была немного слабенькая, – вздохнула герцогиня. – Не такая, как Ида и…

Она не добавила, что у Иды молодой и энергичный муж, а герцога Кларенса вряд ли можно назвать таковым. Как жаль, что герцог Саксен-Веймарский не герцог Кларенс и наоборот. Аделаиде намного важней иметь детей, чем Иде. И тем не менее по иронии – можно сказать, по злому умыслу судьбы – детей рожает младшая сестра, в то время как старшая могла быть дать жизнь монарху.

Но как мать герцогиню Элеонору заботили здоровье и счастье ее дочерей. За Иду ей нечего было бояться, но вот Аделаида… Так заслуживает счастья, а вместо этого она все время печальна, и герцогиня знала, что причина печали заключена в неудовлетворенном чувстве материнства.

Тем не менее она оказывает влияние на Уильяма. Он стал намного менее грубым, чем в момент их свадьбы. Когда они уезжали, герцогиня Элеонора настоятельно просила дочь приезжать опять и сказала, как она счастлива, когда знает, что время от времени может увидеть всю свою семью, собравшуюся вместе.

Затем они нанесли короткий визит королеве Вюртемберга, которая очень тепло приняла своего брата и невестку. Ее вид потряс их, потому что ее тело стало не только громадным, но и приняло странную форму. У нее была семейная склонность к полноте, и в отличие от своего брата, короля Георга IV, она никогда не пользовалась корсетом. Ее лицо стало таким большим, что глаза совсем утонули. Она представляла собой невероятное, почти нечеловеческое зрелище, но была добра и отнеслась по-дружески к Аделаиде и очень сочувствовала ей в связи с потерей детей. Аделаида сожалела, что приходится покидать свою невестку, но она начала ощущать стремление вернуться в мирную атмосферу Буши со своими младшими пасынками и падчерицами, куда часто приезжают старшие Фицкларенсы, привозя своих детей, и где, они знали, их ждет исключительно теплый прием.

* * *

Конечно, было очень приятно вернуться в Англию, с удовольствием устроиться в Буши, посетить Кенсингтонский дворец и увидеть, как выросла маленькая Виктория.

Герцогиня Кентская явно испытывала ревность. Ведь во время первого визита Аделаиды после возвращения в Англию Виктория настолько забыла о хороших манерах, что от избытка любви бросилась к своей тете, обхватила ее колени своими полными ручками и спрятала лицо в одеждах Аделаиды.

– Виктория! – закричала герцогиня Кентская злым голосом.

И Виктория, вспыхнув от стыда, отошла и сделала реверанс перед тетей Аделаидой так, как ее учили в детской. Аделаида засмеялась и заключила ребенка в объятия.

– О, мы слишком большие друзья, чтобы разводить церемонии, моя драгоценная.

После чего Виктория засмеялась с облегчением, обвила руками шею Аделаиды и громко чмокнула ее.

«Мы должны положить этому конец», – подумала герцогиня Кентская.

– Я вынуждена извиниться за поведение своей дочери, – сказала она Аделаиде.

– Оно мне нравится, – ответила та.

«Это, – жаловалась позже герцогиня Кентская Джону Конрою, – противоречит всякому здравому смыслу, который я пытаюсь привить ребенку. Но чего можно ожидать от женщины, которая принимает этих ужасных незаконнорожденных Фицкларенсов так, будто это ее законные пасынки и падчерицы».

– А как себя чувствует Большая Кукла? – хотела знать Аделаида.

– Очень хорошо, тетя Аделаида. И она будет рада увидеть вас. Она по вам скучала. Так она мне говорила.

Викторию необходимо научить не врать, думала герцогиня Кентская.

– И я могу ее увидеть?

– О, пожалуйста, пойдемте, тетя Аделаида. И у меня есть несколько новых кукол. Одну мне подарила тетя Августа. Она одета как королева Елизавета. А тетя Мария обещала мне другую.

– Это хорошая мысль. Пожалуй, ты соберешь коллекцию.

– А что такое коллекция?

Герцогиня Кентская с раздражением следила за ними, пока они рассматривали кукол, причем поведение герцогини Кларенской она не могла назвать иначе, как самое инфантильное.

«Теперь, – думала герцогиня Кентская, – она будет приезжать часто; Виктория будет посещать Сент-Джеймсский дворец – но не Буши, я никогда не позволю ей ездить в Буши. Виктория растет. Она очень развита для своих лет, все хватает на лету… иногда мне кажется, что слишком быстро. Нам надо очень внимательно следить за ней».

Аделаида рассказывала Виктории о куклах, которых она видела на континенте, и сказала, что надо посмотреть, что необходимо добавить к уже имеющимся. Они действительно должны начать собирать коллекцию.

«В самом деле, – подумала герцогиня Кентская, – я бы сказала, что этой женщине нужен свой собственный ребенок – если бы его появление не имело таких катастрофических последствий».

* * *

Произошло замечательное событие. Аделаида опять забеременела.

«На сей раз, – сказала она себе, как говорила в предыдущих случаях, – я добьюсь успеха».

Когда Аделаида написала и рассказала о своих надеждах Иде, та ответила, что матушка предложила ей приехать в Англию и присмотреть за Аделаидой во время ее беременности. Не считает ли Аделаида, что это хорошая мысль? Аделаида сообщила, что не хотела бы ничего лучшего, и Ида написала, что немедленно начинает подготовку к отъезду и привезет с собой своих детей.

– Было бы хорошо, – сказала Аделаида Уильяму, – чтобы, когда мы принимаем гостей, мы могли бы это делать и в Лондоне, и в Буши.

– Апартаменты в Сент-Джеймсском дворце вряд ли достаточно велики для этого. Нам нужен более просторный дом. Действительно нелепо, что у нас нет места в Лондоне, кроме этих жалких комнат. Я выберу момент, чтобы поговорить об этом с Георгом. Он постоянно расширяет Карлтон-хаус и «Павильон», а сейчас у него появились идеи относительно Букингемского дворца. На днях он мне рассказывал о них. Не вижу причин, чтобы мы не имели своего дома.

– Либо дом, либо надо переделать эти комнаты в Сент-Джеймсском дворце, – сказала Аделаида. – Но у нас всегда есть Буши. Ида с детьми, конечно, остановится там. Но было бы удобно время от времени наезжать в Лондон.

– Предоставь это мне, – сказал Уильям.

* * *

Было очень радостно видеть Иду довольную собой и ужасно красивую.

– Ты поправилась, – сказала Аделаида.

– В этом нет ничего удивительного, – быстро ответила Ида. – Ведь нас будет двое.

– Ты… опять.

– О, у меня ведь всего двое. Получится приятное число.

– Ида… когда?

– В октябре.

– Я так рада, что наши дети родятся вместе.

– Именно об этом я подумала и именно поэтому я приехала. Я должна ухаживать за тобой внимательнейшим образом. Старайся не перенапрягать свои силы. У меня приказ от матушки.

– О, как прекрасно опять быть вместе.

– Дети того же мнения. Знаешь, Лулу обожает тебя.

– Так же, как я ее.

– Когда она услышала, что мы едем к тебе, она засияла от счастья. Бедняжка. Боюсь, что ее ждет невеселая жизнь.

Иногда, когда она видит, как бегают другие дети, она выглядит такой печальной.

– Мы должны попытаться сделать ее счастливой.

– Ты ее делаешь счастливой. Всегда. Ты умеешь обращаться с детьми. Кажется, что они все тебя любят.

Аделаида вздохнула, и Ида пожалела, что сказала это, так как напомнила сестре о ее потерях. Но на сей раз все будет по-другому.

* * *

Увы, по-другому не получилось.

Все шло по знакомой схеме. За несколько недель до срока Аделаида почувствовала предупредительные боли, и никакое внимание королевских врачей и уход ее сестры Иды не смогли спасти ее от неизбежного выкидыша.

С каждым новым выкидышем она испытывала все большее и большее отчаяние. Ей казалось, что она не в состоянии выносить жизнеспособного ребенка. Депрессия усугублялась тем фактом, что десять здоровых Фицкларенсов служили доказательством того, что вина лежит не на Уильяме.

– Наш брак лишен смысла, – сказала она Иде, – так как его единственная цель состояла в том, чтобы родить ребенка.

– Возможно, так и было, – горячо возразила Ида, – но теперь все по-другому. Уильям полагается на тебя. Он ужасно расстроился, когда ты болела. Независимо от первоначальной цели брака, теперь он основан на искренней привязанности. Он полагается на тебя. Ты ему нужна. В этом должно быть твое утешение.

Эта мысль действительно служила некоторым утешением.

В октябре Ида родила сына – здорового мальчика, названного Эдуардом, и Аделаида нашла большое утешение в заботе о нем.

* * *

Уильям поехал на встречу с королем в «Павильон», куда тот переехал после очень успешного турне по Европе, совершенного вслед за поездкой в Ирландию.

Король чувствовал себя неважно, и Уильяма потряс его вид. Коронация и последующие официальные визиты дали ему стимул, который привел к временному возрождению его энергии. Но теперь он вернулся в Англию, и его народ дал ясно понять, что он освободился от волнения, вызванного коронацией. После нее люди любили своего короля ничуть не больше, чем до нее. Поток пасквилей рос, и они становились все более и более неприятными.

«Боже, как он изменился!» – подумал Уильям и вспомнил, как неловко он всегда себя чувствовал в присутствии блестящего Георга. Король сохранил свое прежнее обаяние, и когда он пускал его в ход, присутствующие забывали о его неуклюжем теле. Но он чувствовал, что без жесткого корсета не может появляться на людях, а находиться в нем становилось настоящим мучением.

Георг, увидев Уильяма, сразу же выразил сочувствие в связи с потерей ребенка.

– Как бы я радовался, если бы все прошло хорошо! Не только за дорогую Аделаиду и тебя, но и потому, что это положило бы конец тщеславию той глупой женщины в Кенсингтонском дворце. Я слышал, что тот ребенок чувствует себя прекрасно.

– Так мне рассказывает Аделаида. Она ее очень любит. Сейчас она вышивает для нее платье.

– Аделаида святая.

– Я знаю.

Казалось, что король собирается заговорить о своих собственных матримониальных неудачах, освобождение от которых пришло слишком поздно. Поэтому Уильям сказал:

– Аделаида считает, что нам надо иметь дом в Лондоне. Апартаменты в Сент-Джеймсском дворце обветшали и неудобны.

– Так позаботься об этом, – ответил король. – Почему ты не обзаведешься домом в Лондоне?

– В силу обычных причин, – сказал Уильям. – Деньги.

– Мой дорогой брат, я уверен, что все можно решить. После того, как этот вопрос был решен, король мог поговорить о своих неприятностях.

Он чувствовал себя совсем больным, когда вернулся из поездок, и ему пришлось пускать кровь даже больше, чем обычно.

– И эти проклятые писаки! Черт возьми, если это не клевета, то я не знаю что. Ты представляешь, Уильям, что они пишут? Будто моя болезнь носила загадочный характер. Что меня следует изолировать от моих подданных. И все потому, что я страдаю той же болезнью, что и наш отец.

– Что за чушь!

– Вот так, Уильям. Никогда не забудут, что наш отец был безумцем. Они собираются очень внимательно следить за нами, и если у нас возникнут хоть малейшие признаки эксцентричности, появятся люди, распускающие про нас слухи.

– Это чудовищно.

– Я тоже так думаю, Уильям, вот почему я хочу подать в суд за клевету. Но ты знаешь, что произошло, когда Пил поднял этот вопрос. Генеральный прокурор высказался против этого. Мог получиться один из тех бесконечных процессов, и в результате, сказали мне, каким бы ни был приговор, слухи остались бы. Видишь, что я вынужден терпеть, Уильям.

– Я рад, что у тебя есть дорогая леди Конингхэм, которая облегчает твою жизнь.

Король погрустнел, но решил не открываться Уильяму.

Дело в том, что он стал понимать, что не питает особого доверия к леди Конингхэм. Не такой уж он дурак, чтобы не понимать, что она привязана скорее к королю, чем к мужчине. Она – не Мария Фитцерберт. Как бы он хотел, чтобы Мария была с ним сейчас. Но с той поры, когда они жили вместе, прошло много лет. Его интересовало, вспоминает ли она о нем теперь. Они расстались, когда он стал регентом, и она привыкла обходиться без него. Она посвятила себя своей приемной дочери, Мэри Сеймур, и время от времени он слышал, что девочка приносит ей много радости. Он мог припомнить время, когда Мэри Сеймур была очень маленькой девочкой, взбиралась ему на колени и называла его Принни. Они были как одна счастливая семья – все трое. Вот так все и должно было остаться.

Но он покинул Марию. Нет, нет, он бы этого не сделал. Мария бросила его. Но причина состояла в его дружбе с леди Хертфорд. И разве это принесло ему счастье? А теперь леди Хертфорд ушла, и его спутницей стала леди Конингхэм, на которую он полагается.

Но она устала от него. Он это знал. Не хочет быть нянькой усталого старого человека. Но хочет быть с королем, который дарил бы ей бриллианты и сапфиры и рядом с которым можно появляться по торжественным случаям.

Но он болен, он устал – безумный, пытаются доказать его враги, как его отец. И жизнь обошлась с ним не очень хорошо. Ведь он одинок и вынужден держаться за леди Конингхэм, потому что должна же быть какая-то женщина в его жизни. Ей он не нужен, а сам по собственной глупости потерял единственную женщину, которую по-настоящему любил и которая по-настоящему любила его.

Расстояние до нее не очень большое, но их разделяют слишком много лет, слишком много ссор, слишком много унижений.

Поэтому уставший, старый и больной, король еще должен быть и одиноким.

И хотя леди Конингхэм еще остается с ним и можно подкупить ее своим положением короля и драгоценностями, которые она так любит, и почестями, которых требует для своей семьи, он знал, что не любит ее. Просто не хочет оставаться в одиночестве.

А именем, которое почти постоянно вертелось у него в голове, было имя Марии.

* * *

Когда Ида сообщила, что должна вернуться в Гент к мужу, Аделаида загрустила.

– Я никогда не смогу выразить, – сказала она Уильяму, – что для меня значило пребывание здесь в такое время моей сестры и детей.

– Ты полюбила малышей, – ответил Уильям. – В особенности Луизу.

– Мне так жаль бедную девочку. Она очень мужественная, ведь я знаю, что ее мучают боли.

– Иногда я думаю, что она больше любит тебя, чем собственную мать.

– Это неправда. Но Ида такая веселая, так полна жизни. Возможно, мать заставляет ее полнее осознавать, что она потеряла, чем я.

Уильям задумался и позже в тот же день отправился в комнату Иды и спросил, не может ли он поговорить с ней.

– Скоро вы уедете. Аделаиде будет очень недоставать вас.

– Я буду скучать по ней.

– Вы вернетесь к веселой жизни в Генте. У вас есть муж и дети…

– О Боже, как бы я хотела, чтобы ребенок Аделаиды остался жив.

– А как бы я хотел хоть что-то сделать, чтобы заставить ее понять, что это не столь важно, как она думает. Если мы не можем иметь ребенка, незачем постоянно бередить рану. Мы должны забыть об этом и наслаждаться жизнью. Я всегда говорю – продолжаю надеяться, – что лекарством может послужить поездка на континент. Но мне пришла в голову одна мысль. Вам надо ехать, но почему бы не оставить здесь Лулу и малютку?

– Моих детей! – вскричала Ида.

– Они утешили бы ее. Пусть они останутся. Ей нужно будет заботиться о маленькой Луизе, и это поможет ей пережить потерю собственного ребенка. Спросите Луизу, хочет ли она остаться, и если хочет, то оставьте. И новорожденного тоже. Именно в этом сейчас нуждается Аделаида – ухаживать за новорожденным.

Ида с удивлением смотрела на Уильяма. Как же он изменился после женитьбы! У него появилось воображение, и он стал вдумчивым человеком. Он действительно любит Аделаиду.

Конечно, сказывается влияние на него Аделаиды. Считалось, что она тихая и неприметная. Всегда так было, но это неправда. Именно такие люди, как Аделаида, оказывают более сильное влияние, чем такие легкомысленные, как она сама.

А что же Луиза? Иде приходилось признать, что бывают моменты, когда она теряет терпение с Луизой, не может подавить в себе раздражения, вызванного видом калеки. И теперь догадывалась, что Луиза, чья болезнь сделала ее, наверное, более чувствительной, знает об этом.

Аделаида же испытывает лишь любовь к Луизе, и эта любовь будет еще большей из-за того, что ребенок стал инвалидом. Аделаида не способна на неожиданную вспышку гнева, с ее ровным характером сможет выводить Луизу из приступов депрессии, сможет заставить ее поверить в то, что неспособность танцевать и играть в игры, как другие дети, можно компенсировать чем-то иным.

– Вы понимаете, что я имею в виду, – настаивал Уильям. – Подумайте об этом, Ида. И если вы согласны, скажите Аделаиде.

* * *

Так и получилось, что когда Ида уехала в Гент, она оставила новорожденного и калеку Луизу. Когда мать спросила ее, девочка призналась, что предпочла бы скорее остаться в Англии с тетей Аделаидой, чем возвращаться в Гент.

Иде этого оказалось достаточно, и она сказала сестре, что Луиза может остаться.

Аделаида не смогла скрыть своей радости.

Но сможет ли Ида выдержать разлуку?

Ида сказала, что сможет. К тому же с момента рождения Аделаида делала для мальчика намного больше, чем его мать.

– Ему будет плохо без тебя, – утверждала Ида. – Пусть останутся здесь, пока я не устроюсь, а потом вернусь и увезу их домой.

Ида уехала, и прощание получилось не таким грустным, как могло бы быть: ведь у Аделаиды остались дети, о которых она могла заботиться. И хотя не ее собственные дети, все же лучше, чем ничего.

Уильям пребывал в прекрасном расположении духа, так как выбрал место для своего нового дома, который должен быть построен в Сент-Джеймссе.

– Я назову его Кларенс-хаус, – сказал он, и Аделаида согласилась, что это очень хорошее название.

* * *

С приближением Рождества пришло приглашение короля из Брайтона.

Аделаида чувствовала себя неловко, так как смерть королевы и герцогини Йоркской поставила ее в положение первой леди. Это означало, что в Брайтоне, где находился двор, ей постоянно придется исполнять свой долг в этой роли. Ведь там, где король, неизбежны определенные церемонии, и ей часто придется быть рядом с монархом.

Она знала, что ей не хватает красивой внешности многих женщин, окружающих короля. Хотя леди Конингхэм, которая всегда играла видную роль на всех церемониях, и намного старше Аделаиды, однако умеет выглядеть красивой, по крайней мере при свете свечей, и редко появляется при ярком утреннем свете. Так же поступал и король, которого все больше и больше беспокоила его внешность стареющего человека. И все блестящие ордена и украшения, которые он может добавить к своим прекрасно скроенным нарядам, не в состоянии скрыть, что его тело превращается в гротескную пародию того, каким оно было в молодости. Распухшая шея требовала широкого галстука, который почти душил его. Бывали моменты, когда подагра вызывала такую боль, что король не мог наступить на ногу. Но на Рождество он должен очаровать своих гостей, поэтому ему пустили кровь – на сей раз не так обильно, – и несколько недель он жил спокойно, готовясь к праздникам.

«Павильон» потряс Аделаиду, как, впрочем, и всех, кто входил в него. Он все время менялся, так как король не мог преодолеть своей страсти ни к красивым произведениям искусства, ни к строительству. В результате здесь все время появлялось что-то новое, чем можно было восхищаться, и король почти по-детски восторгался своими богатствами.

Самым последним прибавлением была великолепная ванная комната, связанная трубами с морем. Это позволяло королю наслаждаться ваннами из морской воды, которые доставляли ему такое удовольствие в молодые годы. Когда он впервые обнаружил замечательное место и превратил маленькую рыбацкую деревушку Брайтелмстоун в королевский и фешенебельный Брайтон, то совершал погружения в море под наблюдением старого Смоукера – ныряльщика, который никого не уважал, даже принца Уэльского, и которого сам принц окрестил Королем Брайтона.

Те времена прошли. Принц Уэльский стал регентом, а потом королем и, переходя от одной славной роли к другой, терял свою молодость и красивую внешность. Он слишком сильно увлекался удовлетворением своих желаний – слишком много жирной пищи, слишком много хорошего вина. А женщины? Нет, не чрезмерно. У него было много любовниц, но он всегда обманывался, убеждая себя в том, что влюблен в них. И единственное, чего так и не утратил за всю свою жизнь, это способность к самообману.

Аделаида обнаружила, что ее испытание не такое тяжелое, как казалось, потому что король пустил в ход все свое обаяние, чтобы она почувствовала себя непринужденно, а поскольку она так часто находилась рядом с ним, то он имел возможность очаровать ее.

Леди Конингхэм, уверенная в прочности своего положения, демонстрировала новый сапфир, подаренный ей королем и входивший, как говорили, в состав драгоценностей короны. Она держалась немного высокомерно, потому что, хотя и наслаждалась такими событиями и, несомненно, любила подарки и почести, получаемые ею в качестве любовницы короля, его стремление жить в уединении было очень обременительным, и бывали моменты, когда она задумывалась о том, не перевешивают ли недостатки такого положения его преимуществ.

Тот факт, что король нуждался в ней больше, чем она в нем, наделял ее таким самомнением, что, будучи глупой женщиной, леди Конингхэм не могла не демонстрировать его.

Она пользовалась особой нелюбовью как среди противников короля, смотревших на нее как на королевскую блажь, так и среди его друзей, считавших ее алчной хищницей.

Аделаиде подруга короля не нравилась, хотя леди Конингхэм считала герцогиню слишком незначительной, чтобы замечать ее.

Шли дни, и Аделаида с тоской вспоминала простую атмосферу Буши, в окружении детей, живших там с ней. Луиза, должно быть, соскучилась по ней, хотя младенец для этого еще слишком мал. Шумные Фицкларенсы, обсуждающие свои всегда интересные дела, тоже, наверное, соскучились по ней.

В «Павильоне» стояла почти нестерпимая жара. Его топили слишком сильно, потому что королю было холодно. Вечерами обычно устраивался концерт в музыкальной комнате, и король любил лежать там на оттоманке и слушать музыку. Поэтому ожидалось, что гости будут делать то же самое.

Музыкальная комната во время концерта с ее восточной отделкой, ее почти удушающей жарой, с ее обитателями, лежащими на диванах, походила, по мнению Аделаиды, на комнату во дворце султана. И там, милостивый, громадный, полностью гармонирующий с созданной им обстановкой, лежал сам султан – король Георг IV.

Да, было бы громадным облегчением вернуться к семейной жизни в Буши.

НА ШАГ БЛИЖЕ

Вряд ли следовало ожидать, что честолюбивые герцог и герцогиня Камберлендские отстранятся от дел в Англии. Хотя они не были там с тех самых пор, как королева Шарлотта приказала им покинуть страну, но с живейшим интересом следили за всем, что в ней происходит.

– Скоро, – сказал Эрнест Фредерике, – мне нужно будет вернуться туда.

– Мы потеряли трон для нашего Георга, – грустно сказала Фредерика. – Тот толстый ребенок в Кенсингтонском дворце, кажется, отличается отменным здоровьем.

– Так может быть не всегда.

– Все возможно. И Аделаида не родит – по крайней мере это очевидно.

– Я слышал, Георг очень болен. В общем-то, никто бы не удивился, если бы он внезапно умер. Да и у Фредерика здоровье не намного лучше. Их обоих раздуло от водянки.

– Но есть еще Кларенс.

– Будь он проклят! Он – главное препятствие.

– Нет, все дело в этом толстом ребенке, которого теперь называют Викторией. И я думаю, ее дорогая мамаша сейчас напускает на себя такую важность, что семья немного сердита на нее.

– Могу сказать одно, – вмешался Эрнест, – я стану королем, прежде чем умру. Королем Ганновера. Маленькая Виктория не может получить Ганновер. В силу Салической правды они не примут женщину-правительницу – даже драгоценную маленькую Викторию.

– Могу поклясться, что это бесит мамашу Кент, – герцогиня плотно сжала губы. – Подумать только, наш красавец Георг был бы королем Англии, если бы не девчонка. Это сводит меня с ума.

– Меня тоже, – согласился Эрнест.

– И ничего поделать нельзя?

Они с опаской взглянули друг на друга. Существуют методы, с помощью которых можно не допустить восшествия на престол рано развившихся детей. Но о подобных методах нельзя говорить вслух, даже таким людям, как они. И не по моральным причинам, а потому, что никогда нельзя быть уверенным в том, что никто не подслушивает. Кроме того, такие затеи в данный момент бесполезны. Вот в чем все дело. В данный момент.

Йорк, Кларенс, а затем Виктория, и если все они не дойдут до трона, тогда за ними последуют Эрнест, герцог Камберлендский, со своим сыном Георгом.

Блестящая перспектива – если бы не жизни, стоящие на пути к ней.

– Наступит момент, – сказала герцогиня, – когда нам нужно будет поехать в Англию.

– В свое время, – ответил ее муж.

И он увидел себя – так, как она видела его, – с короной на голове. Король Англии. А почему бы и нет? Только два стареющих брата стоят между ним – и, конечно, пухлая испорченная маленькая девчонка.

* * *

Аделаида и Уильям вернулись к спокойной домашней жизни. Супруги еще раз съездили на континент. Она оставила детей Иды у себя, и та не жаловалась. С ними и с семейством Фицкларенсов Аделаида чувствовала себя матерью. Луиза зависела от нее и бывала несчастна, когда ее не было рядом. Девочка даже не жаловалась на свою болезнь, так как считала, что она сблизила ее с тетей Аделаидой.

Постоянным источником волнений служили любовные романы девочек Фицкларенсов. Свои секреты они всегда доверяли Аделаиде. Теперь Мэри была замужем за капитаном Фоксом из голландской семьи, а София, самая старшая дочь, объявила об обручении с сэром Филиппом Сиднеем. Только две самые младшие девочки, Августа и Амелия, еще не обручились, но им исполнилось только двадцать один и восемнадцать лет соответственно.

– Я уверен, что если бы Дороти увидела сейчас свою семью, она была бы счастлива. И больше всего ее обрадовало бы то, как они любят свою мачеху.

Милый Уильям. Возможно, он и бестактен, но у него доброе сердце, и она должна быть благодарна за это.

Герцог очень любит карты и вечерами садится играть в «папессу Иоанну» с Аделаидой, Луизой и с любым членом семьи Фицкларенсов, который свободен. Он смеется, когда выигрывает, хотя ставки никогда не превышают шиллинга за вечер. Как бы смеялись его братья Георг и Фредерик над его простым развлечением. Но Аделаиде нравилось.

И со своего места на стене улыбалась Дороти, глядя на женщину, занявшую ее место в Буши.

* * *

Здоровье короля ухудшалось. Он уехал в свой загородный дом в Виндзоре и жил там в максимально возможном уединении. Георг сильно страдал от подагры и водянки, и бывали моменты, когда ноги и ступни распухали так, что даже не мог на них встать.

Он проводил время, планируя восстановление замка, в котором в то время мог жить только человек, готовый терпеть ужасные неудобства. Постоянные встречи с людьми, выбранными им для решения этой задачи, представление о том, каким станет восстановленный замок, сильно поддерживали его и заставляли забывать о боли.

Но вряд ли можно назвать такое существование счастливым. Король ни за что не хотел, чтобы его видели подданные. На него обрушивали поток насмешек, и ему приходилось признать, что даже самые элегантные одежды не в состоянии скрыть ту гору мяса, в которую он превратился. Желание не показываться людям на глаза стало навязчивой идеей. Он приказал посадить деревья вокруг дома, чтобы никто не мог увидеть жилище, и расставил слуг в определенных местах, чтобы никто не мог нарушить его уединения. Георг даже приказал закрыть некоторые просеки в лесу, чтобы пользоваться ими мог только он один, а когда ездил в Лондон и обратно, то делал это в закрытой карете – так сильно не хотел, чтобы подданные видели его. Это разрешалось только друзьям, министрам и тем, кто не мог не встречаться с ним.

Искусство, музыка, литература по-прежнему доставляли ему наслаждение, и когда он жил в «Павильоне», там устраивалось множество концертов в музыкальной комнате, где король и его гости возлежали на диванах и слушали величайших музыкантов того времени. В такие моменты счастье ненадолго возвращалось к нему, и он полагался на свою врожденную элегантность и обаяние. Но когда Георг приходил в свои апартаменты, оставался один и видел свое отражение в зеркале, то погружался в состояние депрессии.

Только мысль о красивых вещах могла доставить ему удовольствие, а свои боли он мог облегчить лишь планируя новые изменения в «Павильоне» и Карлтон-хаусе. «Буду ли я еще жив, чтобы насладиться ими?» – думал Георг. Он опасался, что проживет недолго. Но реставрированный Виндзорский замок, красота Карлтон-хауса и его великолепный «Павильон» будут его эпитафией. Люди будущих поколений скажут: «Подданные осыпали его бранью, но это был человек изысканного вкуса».

Его беспокоила Елизавета Конингхэм. В последнее время леди вела себя довольно странно. Фактически они редко встречались. Король проводил много времени в постели, не вставая до полудня, а затем уезжал на уединенные просеки в лесу в сопровождении очень немногих людей. Иногда она появлялась там, но не всегда. И когда он спрашивал, почему ее нет, ему говорили, что у нее болит голова или что немного приболела.

Когда он выражал тревогу, Елизавета приходила к нему и объясняла, что было лишь небольшое недомогание и что она опять чувствует себя хорошо. Но леди Конингхэм изменилась, и это его тревожило.

Георг прекрасно знал ее. Она действительно глупа. Прошло шесть лет с тех пор, как он оставил леди Хертфорд ради нее, и не жалел, что расстался с той женщиной. Но сейчас вынужден признать, что отношения с Елизаветой Конингхэм получились не такими, как он надеялся.

Король вздохнул. Ему нужны женщины – вернее одна, на которую он мог бы изливать свои чувства. Так было всегда, всю его жизнь. И теперь, когда вынужден проводить столько времени в бездействии и может размышлять о прошлом, он со всей ясностью понимал, насколько иной была бы его жизнь, если бы он никогда не расставался с Марией Фитцерберт. Она осталась бы ему верна. Преданная женщина по самой своей природе. Между ними встала религия Марии.

– Ах, – простонал он, – мне не следовало расставаться с ней.

Его охватила печаль, когда представил себе, насколько иначе все могло бы быть, если бы сейчас Мария находилась здесь, в этом загородном доме. Она бы вела с ним умные беседы – то, чего не может сделать Елизавета, даже если попытается, – и они обсуждали бы дела ее приемной дочери Минни, так как Минни была бы не только для нее дочерью, но и для него. Каким утешением она послужила бы для него, когда он потерял Шарлотту.

Когда-то он думал, что будет абсолютно счастлив, если избавится от Каролины. Теперь избавился от нее, но далек от счастья.

Елизавета Конингхэм красива. Этого он не отрицает. У нее громадное женское обаяние, но она дура.

И тем не менее он не мог потерять ее, так как в этом случае остался бы без любовницы. О, могли бы найтись другие, готовые на это. Но он настроен слишком романтично, чтобы принять то, что по крайней мере внешне не похоже на любовный роман. А разве найдется женщина, способная полюбить гору мяса, находящуюся в состоянии быстрого разложения, только потому, что на ней корона?

Наихудшая сторона жизни умного человека состоит в том, что ему приходится сталкиваться с такими моментами истины. Вот и он – уставший, старый и одинокий – остался наедине с истиной.

Нет, его единственная надежда на некоторое утешение состоит в том, чтобы удержать Елизавету – по крайней мере внешне – в качестве своей любовницы. Даже если нет женщины, которая любила бы его, он должен время от времени обманом убеждать себя в том, что есть такая.

О Мария… все было бы по-другому, если бы ты была здесь! Мария не такая женщина, которая отвернулась бы, потому что ее муж стал старым и больным. В этом вся разница. Он был мужем Марии, и ничто не может этого изменить. Почему она не поняла? Почему не вернулась?

Пора вставать. Его слуги вошли в спальню, спросить, не собирается ли он это сделать. Да, он встанет.

Позже в тот день король оказался в обществе мадам де Ливен, жены русского посла, жизнерадостной женщины, далеко не красавицы, но несомненно обворожительной. Она влекла его, и когда Георг разговаривал с ней и обдумывал недостатки Елизаветы Конингхэм, то гадал, не станет ли его жизнь интересней, если начать ухаживать за ней. Конечно, это взбесит Елизавету, что доставило бы ему некоторое удовольствие.

Мадам де Ливен, любившая сплетни, заметила, что отношения между королем и леди Конингхэм немного напряженные, и подумала, как интересно было бы выяснить истинную причину этого и рассказать своим друзьям. Она любила писать письма и гордилась своей репутацией человека, знающего подноготную скандалов как в королевской семье, так и за ее пределами.

Именно она затронула тему леди Конингхэм.

– Я вижу, ее нет сегодня вечером, сир.

– Наверное, она страдает каким-то легким недомоганием.

– Так ли это? Я видела ее еще вчера, и она показалась мне абсолютно здоровой.

– Значит, ее состояние с тех пор, по-видимому, ухудшилось.

– Она была очень оживлена, – продолжала мадам де Ливен, – и явно наслаждалась обществом.

В голосе собеседницы слышался намек, заставивший короля продолжать эту тему.

– Это, несомненно, было прекрасное общество.

– Самое прекрасное… по крайней мере так казалось по поведению леди Конингхэм. Лорд Понсонби. Вы знаете, что он вернулся с Корфу. Я слышала, что они старые друзья с леди Конингхэм.

Лорд Понсонби! – подумал король. Когда они впервые подружились с Елизаветой, он слышал, что Понсонби был одним из ее любовников. Король не обратил на это особого внимания. У такой женщины, как Елизавета, не могло не быть много любовников. Понсонби вернулся в Англию, и Елизавета стала страдать постоянными легкими недомоганиями, мешавшими ей делить общество короля так же часто, как в прошлом.

– Понсонби очень красивый мужчина, – продолжала мадам де Ливен озорно.

– Я слышал это мнение и раньше. Его жена была с ним?

– Нет, ее не было на приеме. Так что… у него имелось больше возможностей возобновить знакомство со старыми друзьями.

Глупая Елизавета, подумал король. Неужели она считала, что он не узнает? А если она хочет уйти… пусть уходит. В любом случае она глупая женщина.

– Он умный человек, этот Понсонби.

– Так говорят.

Король немного помолчал, а затем продолжал:

– Мадам де Ливен, я могу сказать вам кое-что по секрету.

– Сир, это честь для меня.

– Я всегда уважал ваш ум, мадам де Ливен, а он очень привлекает на фоне обращения с глуповатыми людьми.

– С глупыми людьми, сир?

– С глупой женщиной, – сказал король с внезапным гневом на Елизавету Конингхэм, потому что подагра начала доставлять ему сильную боль, а Елизавете все равно, и ему не следовало разрешать Марии Фитцерберт уходить от него.

– Ваше Величество не может иметь в виду… леди Конингхэм?

– Именно ее я и имею в виду, – отрезал король.

– Но… это очень близкий друг Вашего Величества. Я так думала… и другие тоже…

– Все не всегда так, как кажется. Я считаю эту женщину глупой и скучной. Красива, физически привлекательна, но в умственном отношении невежда. Она нагоняет на меня скуку своей болтовней. Я устал… устал… устал.

– Ваше Величество!

Он накрыл ее руки своей. Это действительно привлекательная женщина. Настоящая светская женщина. У нее нет той красивой внешности, которой он всегда восхищался, но этот недостаток красоты компенсируют ее красноречие и ум. Ее никак нельзя было бы назвать непривлекательной женщиной. Ходили слухи о ее очень романтических отношениях с князем Меттернихом. Она элегантна и наделена житейской мудростью.

Да, он был бы рад заменить ею леди Конингхэм.

Мадам де Ливен встревожилась. Она лишь злорадствовала по поводу любовницы короля, которая не могла решить, что ей делать – остаться с королем и наслаждаться славой или покинуть короля и наслаждаться жизнью. Глупое, безмозглое существо, никак не может решить для себя этот вопрос. Но колебания будут недолгими, потому что появился красавец Понсонби, романтическая фигура из ее прошлого, который решит все за нее.

Бедный король! – думала мадам де Ливен. Но ни одна женщина в здравом рассудке не согласилась бы стать его любовницей только потому, что Елизавета Конингхэм решила, что эта работа ей наскучила. А мадам де Ливен ничуть не сомневалась в том, что она действительно скучна. Он вел жизнь инвалида – постель до полудня, недолгий выезд в лес, карты. Уф! – подумала мадам де Ливен.

– Я давно восхищаюсь вашей элегантностью и умом, – сказал король.

– Как мило с вашей стороны сказать это, Ваше Величество.

– Я часто думал о том, как бы я был рад, если бы наши отношения стали более близкими.

– Ваше Величество оказывает мне слишком большую честь. – Она искусно убрала свою руку. Ну и сцена, подумала мадам де Ливен. Она немного приукрасит ее (это право писателя) и перескажет князю в одном из своих интересных писем.

Но как выпутаться из положения? С королем это не так трудно, как с некоторыми мужчинами. Он быстро схватывал модуляции в голосе, скрытое значение слов. У него было много любовных романов, хотя ему редко приходилось слышать, что его отвергают.

– Мы должны поговорить об этом, – продолжал он.

– Я собиралась сказать Вашему Величеству, что мне, возможно, придется покинуть двор на несколько недель.

Он понял намек и отступил весьма изящно. Король никогда не забывал о своих изысканных манерах.

– Ваше Величество поймет, насколько обременителен долг жены дипломата.

Конечно, она не собиралась покидать двор. Просто будет держаться подальше от него несколько недель. Она не может открыто отвергнуть притязания короля, но в то же время не обязана их принимать.

Король заговорил о своих строительных планах. Они оказались ужасно запутанными, и он жаждал добиться их претворения в жизнь. Однажды, после ее возвращения ко двору, он организует их показ для нее.

Его Величество действительно очень любезен, сказала мадам де Ливен.

Когда она покинула короля, ей не терпелось скорее взяться за перо. Какая новость! Король устал от Конингхэм. Он считает ее скучной дурой. Он пытается заменить ее – причем не кем иным, как женой русского посла!

Как интересно! И как приятно рассказать об этом. Князь поймет, какая роковая женщина его друг.

* * *

В тот вечер королю было очень грустно.

Мадам де Ливен дала ему совершенно ясно понять, что она не хочет стать его близким другом.

Он представил себе, как ухаживает за привлекательными женщинами, которые вежливо дают понять, что не хотят разделить с ним жизнь. Кто бы мог в это поверить в те дни, когда он был просто принцем Уэльским. Стоило ему только намекнуть на свое желание поговорить с женщиной, и она была готова отдать все, что он просил.

А теперь он король. Но какое значение имело положение, когда молодость прошла.

А теперь еще должен потерять Елизавету.

Король послал за своим секретарем по иностранным делам.

Джордж Каннинг одно время поддерживал Каролину, однако король привык доверять ему.

Когда Каннинг приехал, король сказал:

– Я слышал Понсонби вернулся с Корфу.

– Это правда, Ваше Величество.

– Кажется, он умный человек.

– Я не видел никаких доказательств этого, сир.

– Но достаточно представительный. Сколько ему лет?

– О… немногим больше пятидесяти, я думаю. «Моложе меня», – подумал король.

– Я думаю, он обладает достаточными качествами для службы за границей. Хороших послов нелегко найти.

Конечно, Каннинг знал об интересе леди Конингхэм к Понсонби. Дела короля ни для кого не составляли секрета. Он отнюдь не был уверен в том, что одобряет выбор послов страны с целью удалять соперников короля в его любовных приключениях. Но король был болен и нуждался в утешении, которое может дать женщина. Леди Конингхэм не лучшим образом подходила на роль утешительницы короля, но он выбрал ее сам, и было важно, чтобы король не чувствовал себя несчастным.

Каннинг подумал: если он умрет, его место займет Йорк, который временами кажется еще большим инвалидом, чем король. А за ним последует Кларенс, известный всем как дурак, да к тому же не очень молодой. А за ним – маленькая Виктория, которой, должно быть, примерно семь лет.

Нет, необходимо, чтобы король был счастлив.

– Мы можем использовать Понсонби в Южной Америке, – сказал он. – Я прощупаю его.

– Предложите ему привлекательный пост.

– Ваше Величество может положиться на меня. Таким образом, дело было улажено тактично.

* * *

Весь год король то опасно болел, то поправлялся. Временами он появлялся на приемах, очаровывая всех, смеясь, отпуская колкости и поглощая огромное количество вина. Затем уезжал в Брайтон и запирался там, не покидая своей спальни по несколько дней. Из комнаты в комнату его приходилось перевозить на коляске. Сообщали, что водянка усиливается и он не сможет долго протянуть.

Герцог Йоркский страдал теми же болезнями. Неоднократно сообщали, что он тоже недалек от смерти.

В модных клубах заключались пари. Станет ли герцог Йоркский когда-нибудь королем Англии? Один день «фаворитом» бывал король, на следующий – герцог.

В тот год Уильям опять решил вывезти свою жену за границу. Некоторых членов семьи он взял с собой. Они посетили все старые места, нанесли визит матери Аделаиды, королеве Вюртемберга, и Иде в Генте. Уильям от души наслаждался поездкой и нашел, что воды в Эмсе полезны ему.

Когда до него дошли сообщения о болезни короля и герцога Йоркского, он осознал все масштабы того, что это может означать для него. Уильям обсудил это с Аделаидой.

– Понимаешь, – сказал он, – я всегда считал, что Фред станет королем в случае смерти Георга. И между нами небольшая разница в возрасте. Если говорить точно, то два года. Но если они оба уйдут…

– Ты станешь королем, Уильям.

– Король Уильям, – повторил он.

В его глазах было странное выражение. Он начал понимать, что честолюбие – великая сила.

– Я никогда, в общем-то, не думал о том, что Георг может умереть. Вся моя жизнь прошла при нем. Первым человеком, чье присутствие я осознал, был Георг. Мы большие друзья, Аделаида.

– Я знаю о твоей любви к королю. Уильям кивнул.

– Да, Георг был мне хорошим братом.

– И есть.

– Но он болен, ты должна это понять. Он не может жить вечно, и Фред тоже больной человек… и если он уйдет… о Боже, Аделаида, я стану королем.

Такая его реакция казалась странной. Он всегда знал, что существует вероятность того, что однажды может стать королем. Но эта вероятность приближалась и теперь казалась почти реальностью.

– Понимаешь, Аделаида, они оба больны. Там, дома, задаются вопросом о том, кто умрет первым. Понимаешь, Аделаида?

Ее встревожило волнение в его голосе, и она заметила дикий взгляд его глаз.

– Это может произойти… скоро. Возможно, происходит сейчас… Аделаида, возможно, даже сейчас…

– Если бы было так, ты бы быстро услышал, – сказала она ему спокойно. – Король болен уже так давно и поправлялся так много раз. То же самое происходит и с герцогом Йоркским.

– Но говорят… Ты только представь себе, Аделаида. Король Уильям.

– Тебе будет больно, если Георг умрет, – сказала она. – Мне тоже. Он был хорошим братом нам обоим.

– Да, да, да. Я люблю Георга. Но… – потом он медленно улыбнулся. – Аделаида, – продолжал он. – Я думаю, что сейчас нам нужно быть в Англии.

Она полностью согласилась с ним, но у нее возникло странное беспокойство. Аделаида никогда не видела его таким раньше. Она хорошо знала его – простой человек, заботящийся о своей семье в Буши, живущий довольно скромно для человека его положения, играющий в «папессу Иоанну» по-маленькой. Такая жизнь устраивала его.

«Я буду чувствовать себя неловко, если когда-нибудь случится так, что ему придется надеть корону», – подумала она.

* * *

Когда они вернулись в Англию, то нашли положение дел почти таким же, как в момент отъезда. Король болел и поправлялся, герцог Йоркский несколько раз был близок к смерти, но поправлялся и строил себе новый дом в Сент-Джеймссе.

Казалось, что эта новость не привела Уильяма в уныние. Аделаида надеялась, что он помнит о том, что любит своих братьев.

В семье все было хорошо. София, леди Сидней, назвала свою дочь Аделаидой – так что теперь трое внучек Уильяма носили ее имя. Это было приятной данью уважения Аделаиде.

Дела семьи Фицкларенсов всегда могли поглощать все внимание Уильяма, и Аделаида разделяла его любовь к семье. Ее радовал также тот факт, что Уильям перестал размышлять о возможности стать королем.

Зима выдалась ужасно холодной, и в январе герцог Йоркский серьезно заболел. Он так распух от водянки, что не мог вылезти из кресла. И однажды, укутанный в старый халат грязно-серого цвета, который не снимал все последние недели, он сидел и, казалось, спал. Когда его слуги, встревоженные долгим молчанием, подошли, чтобы спросить, не нужны ли они ему, то обнаружили, что он мертв.

* * *

Когда известие о смерти Фредерика принесли королю, он впал в глубокую меланхолию. Фредерик был его любимым братом, и его захлестнула волна воспоминаний детства. Именно Фредерик помогал ему в его тайных любовных свиданиях с фрейлинами в Кью-Гардене, именно Фредерик стоял на страже на острове Ил-Пай, когда он бывал там с Пердитой Робинсон. Фредерик поддерживал его во время всех его неприятностей с Марией. Не было двух братьев более близких, чем они.

И теперь Фред ушел, хотя и был на год младше, чем он. Это давало серьезный повод для грусти. Он постоянно разговаривал с леди Конингхэм, которая угрюмо слушала его. Она сердилась, потому что лорда Понсонби отправили в Бразилию.

* * *

День, когда проходили похороны, выдался самым холодным даже из всего периода морозной погоды. Король, несомненно, искренне горевал, однако люди заметили, что герцог Кларенс находился в очень возбужденном состоянии. Конечно, он сделал очень большой шаг к трону, став престолонаследником, и по внешнему виду короля можно было сказать, что ждать ему придется недолго. Но, как говорили зрители, он, конечно же, мог бы соблюдать приличия и сдержать свое возбуждение.

– Черт возьми, – произнес Кларенс громким шепотом, – холод пронизывает до костей. – И, повернувшись к герцогу Суссекскому, продолжал: – Это событие должно привести к изменению в обращении со мной… с тобой тоже. Нет никаких сомнений.

Секретарь по внутренним делам Пил шепнул своему коллеге, который посинел от холода:

– Снимите свою треуголку и встаньте на шелковую оторочку. Будет хоть небольшая защита от ледяных камней.

– Это прикует некоторых из нас к постели, – шепнул Кларенс. – Увидите, за похоронами последует ряд смертей. Такой… убийственный холод.

Не посмотрел ли он с надеждой на короля? – спрашивали себя люди.

Что случилось с Кларенсом? Его считали добрым простаком, и не ослепил ли его блеск близкой короны, лишив всех привязанностей к семье?

Король открыто плакал. Но ведь ему всегда легко давались слезы. И тем не менее на сей раз они были искренними, а когда зазвонили колокола, он закрыл лицо руками.

– Я чувствую себя так, будто в сердце мне вогнали гвозди, – сказал он герцогу Ратлендскому. – Он был моим самым близким другом и братом. В молодости мы были неразлучны, и когда мой отец отправил его в Германию, мы были безутешны. Считали это величайшей трагедией нашей жизни, а когда он вернулся, все стало, как прежде. Мир, в котором нет Фредерика, лишился для меня своего очарования.

Как только закончились похороны, король тут же уехал в Брайтон, потому что, как он объяснил, хочет отгородиться от мира, а лучше всего это можно сделать там.

Колокола будут продолжать звонить как в Виндзоре, так и в Лондоне. Он не может выносить такой звон.

* * *

Герцогиня Кентская позвала свою дочь. Виктория росла. В мае ей исполнится восемь. Мать сказала, что она уже достаточно взрослая, чтобы осознать колоссальные масштабы своей ответственности.

Звон колоколов заполнил апартаменты, и Виктория рассказала своим куклам, что звонят потому, что умер бедный дядя Фредерик.

Герцогиня считала этот интерес к куклам чрезмерным. Так она сказала фрейлейн Лезен, однако фрейлейн, преданная своей подопечной, не всегда соглашалась с герцогиней. Это несколько раздражало, но герцогине приходилось признать, что, как бы ни ошибалась Лезен, она никогда не забывала о благе Виктории и отдавала все силы заботе о ребенке. Воспитательница также обладала несравненными методами обучения, и Виктория невероятно блистательно справлялась со своими уроками; она была талантлива и умна, даже развита не по годам, однако ей не нравилось сидеть за партой и узнавать вещи из книг.

Лезен полагала, что как будущая королева воспитанница в первую очередь должна изучать историю, а поскольку Виктория отказалась усваивать холодные голые факты и даты, Лезен превращала исторические факты в захватывающие истории, которые рассказывала Виктории, пока горничные одевали девочку.

Ребенок был слишком активный и склонный к болтовне в присутствии слуг, и такой метод имел двойную цель – удержать от неосторожных высказываний и в то же время научить тому, что ей необходимо знать. Виктория очень полюбила эти рассказы.

Фрейлейн Лезен была до крайности строга. Она разработала свод правил поведения в детской комнате, от которых не позволяла отступать, и вместе с тем сумела внушить ребенку большую любовь к себе.

Герцогиня это прекрасно знала, и потому, хотя между ними существовали разногласия, ценила Лезен.

Она сказала достойной женщине:

– Теперь мы должны удвоить наши усилия. Кто знает, великий день может наступить раньше, чем мы думаем.

Одно из препятствий – а так она называла тех, кто стоял между Викторией и троном, – удалено.

– Дитя мое, – сказала герцогиня, когда Виктория пришла на зов матери, – ты знаешь, что произошло?

Виктория сказала, что знает, и спросила, чего хочет мама, чтобы она выглядела печальной или довольной? Не всегда легко было это понять, потому девочка и выбрала компромиссный вариант и выглядела наполовину печальной, наполовину выжидающей.

– Бедный дядя Фредерик скончался.

– Да, мама.

– И, конечно, мы очень опечалены.

В этих словах заключался намек. На время они должны казаться опечаленными.

– Он был очень добрый, – сказала Виктория, – подарил мне моего ослика и моего любимого Петрушку, а также Джуди Шоу.

Герцогиня взглядом дала понять дочери, что не время говорить об осликах, Петрушке и Джуди Шоу.

«Конечно, – подумала Виктория, – я его почти никогда не видела. Я практически не вижу никого из своих дядей. Дядя Уильям не приходит вместе с тетей Аделаидой. Дядя Адольф все время уезжает в Германию. Дядя Эрнест живет в Германии, а дядя король слишком занят своими обязанностями, чтобы видеться со мной». Она жалела об этом, потому что из всех дядей она хотела бы чаще видеться с дядей королем. Есть дядя Леопольд, который приезжает по средам и разговаривает с ней очень серьезно, но сердечно. Он всегда очень печальный, и происходит что-то такое, чего мама не одобряет. Что-то связанное с актрисой, его подругой, считала Виктория. Она держала открытыми свои глазки и ушки и любила слушать то, что говорили слуги. Визиты в Клэрмонт были одними из самых счастливых моментов в ее жизни, хотя там дядя Леопольд бывал еще печальней, чем всегда. Но она могла наслаждаться печалью дяди Леопольда, потому что не сомневалась в том, что он сам наслаждается этим состоянием. Дядя рассказывал ей о кузине Шарлотте, о том, что она говорила и делала, показывал ее комнату. Кузина Шарлотта была веселой и немного неуправляемой и шокировала людей самым приятным образом. Как ни странно, если бы она осталась жива, то стала бы королевой, и это означало бы, что сама Виктория оказалась бы обычной девочкой и все, что она говорила и делала, не имело бы такого большого значения. Виктория не думала, что хотела бы этого. Временами жизнь ставила очень жесткие ограничения, и девочка возмущалась этим. Но в глубине души она знала, что другого она не примет. Она – Виктория с великим будущим и не желает ничего другого. Луиза Льюис, камеристка Шарлотты и очень старая женщина, все еще живущая в Клэрмонте, очень любила Викторию. «Я полагаю, – думала Виктория, – иногда она видит во мне Шарлотту». Луиза Льюис рассказывала разные истории про Шарлотту – как она вечно рвала свою одежду, – причем говорила так, как будто считала это ее достоинством, по крайней мере то, как это делала Шарлотта. «Она была самым прекрасным, самым любящим созданием на земле», – заявляла Луиза Льюис. Затем она начинала плакать, и Виктория вытирала ей слезы. «Ну, ничего, Луиза, – утешала Виктория. – Такова была воля Божья».

Это была приятная мысль. Шарлотта умерла по воле Бога, чтобы Виктория стала самой важной маленькой девочкой в королевстве.

– Ты не слушаешь меня, Виктория, – сурово сказала герцогиня.

– Теперь слушаю, мама.

– Теперь тебе придется быть более серьезной. Ты понимаешь, что означает смерть твоего дяди Фредерика?

– Да, мама. Она означает, что он умер, и мы больше его не увидим.

Герцогиня посмотрела на нее сердито, но с любовью.

– Это означает, дитя, что ты немного приблизилась к трону. Увы, твой дядя Георг (такая довольная улыбка мамы дала ясно понять, что она не любит дядю Георга) очень больной человек. Если он завтра умрет, королем станет твой дядя Уильям.

– Тетя Аделаида станет королевой. Я думаю, мама, что из нее получится очень хорошая королева.

Мама игнорировала такое бесполезное замечание.

– И если у них не будет ребенка, ты знаешь, что произойдет, если умрет дядя Уильям?

– Но дядя Уильям не собирается умирать… и тетя Аделаида тоже…

– Тетя Аделаида не имеет к этому никакого отношения. Дядя Уильям не бессмертный. Все мы умрем, а он человек немолодой. Если умрут дядя Георг и дядя Уильям, ты станешь королевой Англии.

Виктория сжала ручки и подняла глаза к потолку с выражением восторга на лице. Герцогиня была рада.

– Я вижу, ты понимаешь свою ответственность. Виктория не думала об ответственности, она думала о сверкающей короне на своей голове и о мантии из пурпурного бархата, обшитой горностаем.

– Мы должны помнить это, – сказала герцогиня, – и вести себя менее легкомысленно. Мы должны готовиться.

– Да, мама.

– Мы поговорим об этом при более подходящих обстоятельствах.

Она имела в виду, конечно, то время, когда перестанут звонить колокола по дяде Фредерику, так как похороны считаются грустным моментом, а как можно испытывать грусть, когда размышляешь о том, чтобы стать королевой.

– Теперь ты можешь идти, Виктория.

Девочка сделала красивый реверанс и отправилась в детскую. Ей ужасно захотелось поиграть с куклами. Она их любила, разговаривала с ними. У них у всех имелись имена, и большинство из них представляло известных людей. Часть из них сделала сама фрейлейн Лезен, которая была мастерица на это и следила за тем, чтобы куклы были правильно одеты. Там была королева Елизавета, которая находилась в тюрьме Тауэра, прежде чем стала королевой, а также Мария Стюарт, лишившаяся головы. Девочка хотела знать все о куклах и что с ними произошло, прежде чем они стали членами ее семьи. Фрейлейн Лезен знала много историй о них обо всех, и все эти истории были захватывающими. Там находился стремительный граф Лестерский, который мог бы жениться на Елизавете. Он этого хотел, но имел жену, Эми Робсарт. Ей всегда нравилась Эми Робсарт, потому что ее история была такой печальной и она была одной из самых красивых кукол. Девочка так и не полюбила Елизавету из-за Эми Робсарт.

Виктория взяла в руки Елизавету и нетерпеливыми пальчиками расправила круглый воротник ее платья.

– Опять неряшливая, – сурово сказала она. – И я действительно считаю, что ты участвовала в убийстве Эми. – Потом она взяла Эми и поцеловала ее. – Вот! Это утешение за то, что тебя сбросили с лестницы.

До чего волнующими были куклы! Не все знаменитые персонажи. Большая Кукла, подаренная тетей Аделаидой, была просто… Большой Куклой, более крупной, чем остальные, и похожей на младенца. Она любила Большую Куклу, однако другие были интересней. Это была коллекция, достойная девочки, которая однажды сама станет королевой.

– Слушайте колокола, – сказал она им. – Они звонят по дяде Фредерику, и поскольку он умер, я приблизилась к трону. В один прекрасный день я стану королевой.

Девочка задумалась. В один прекрасный день она станет как одна из ее кукол – королевой Викторией – сделанной из древесных опилок с деревянным лицом и мантией из пурпурного бархата и горностая и с короной на голове.

Как странно думать о себе как о кукле! Но, конечно, сначала нужно пожить, а перед ней открывалось волнующее будущее.

* * *

Эрнест, герцог Камберленд, услышал о смерти брата Фредерика с нескрываемым удовольствием. В конце концов нет нужды скрывать то, что казалось ему естественным чувством, от своей умной герцогини.

После рождения их сына герцогиня стала немного мягче.

Она души не чаяла в маленьком Георге, который был умным и красивым. Если бы она могла увидеть его на троне Англии, то исполнилась бы ее самая честолюбивая мечта.

И ей непереносима мысль о том, что есть самодовольная жирная девчонка в Кенсингтонском дворце, которая стоит между ней и ее желаниями.

Она знала, что те же чувства испытывал Эрнест, хотя, вероятно, он больше думал о том, чтобы заполучить трон для самого себя, а не для Георга.

Георг неизбежно наследует своему отцу – и, как обычно, их амбициозные мечты совпадали.

– Брат долго не протянет, – говорил Эрнест. – Чудо, что продержался столько. Он – сплошное средоточие болезней, и большую часть времени его возят на коляске. Фредерик устранен. Остается только Уильям.

– У Уильяма достаточно хорошее здоровье.

– Неужели? Разве он не принимал по какой-то причине ванны в Эмсе? Я больше думал о его душевном здоровье. Я слышал, что он ведет себя очень странно. Конечно, есть пример нашего отца, так что никто особенно не удивится.

Фредерика подняла брови.

– То же самое может касаться любого члена семьи.

– Только если он проявляет склонность к этому.

– Так говорили о Георге.

– Ну что ж, время от времени Георг вел себя несколько ненормально. Теперь послушай, если Георг умрет, а Уильям сойдет с ума…

– Все равно остается мисс из Кенсингтонского дворца. Этот маленький кошмар, кажется, пышет здоровьем и полон энергии. Как ты предлагаешь убрать ее со своего пути?

– Такой вопрос надо изучить очень тщательно, и вряд ли удастся это сделать с большого расстояния.

– Понимаю, значит, ты предлагаешь поехать в Англию?

– Это единственное, что можно сделать. Я выеду немедленно. Возможно, что остается очень мало времени.

– А твой сын и твоя герцогиня?

– Конечно же, последуют за мной. Важно, чтобы Георг воспитывался в Англии. Мы должны показать, что он так же важен, как его кузина в Кенсингтонском дворце… и намного больше подходит, чтобы стать их правителем.

– Разве они примут его, если он отпрыск младшего сына?

– Именно это мы и должны выяснить, моя дорогая – средство, с помощью которого можно сделать желательное событие приемлемым для народа Англии.

– Есть только одна вещь, которая заставит людей принять это событие – смерть Виктории.

– Не будь такой мрачной, дорогая. Ты говоришь так, будто считаешь этого ребенка бессмертным.

Она засмеялась.

– Значит, ты поедешь в Англию, чтобы найти способ? Он задумчиво кивнул головой.

– Я согласна, – сказала она. – Это действительно неотложное дело.

ВИКТОРИЯ И ДЯДЯ КОРОЛЬ

Король лежал в постели в том доме в Виндзорском парке, который называли – с иронической скромностью – королевским коттеджем. На нем была довольно неопрятная шелковая куртка и несколько засаленный ночной колпак из переливчато-синего атласа. Он теперь так плохо видел, потому что ослеп на один глаз, что большую часть времени не знал даже, как выглядит.

Одна из актрис из театра «Друри-Лейн» сидела возле постели, читая ему. Король больше не ездил в театр. Как он мог показаться своему народу? Но любовь к драматургии не угасла, и его успокаивало, когда женщина с красивым голосом читала ему, и особенно когда она могла вдохнуть жизнь в роли, проговаривая их для него. Большую часть времени ему читала мисс Елизавета Честер, пока ей не приказывали остановиться, хотя он никогда не допускал, чтобы у нее уставал голос. Король мог быть старым, почти слепым; мог даже забыть о своей внешности, но никогда не забывал о вежливости, положенной в обращении с женщиной.

Сейчас она читала «Зимнюю сказку». Он специально попросил об этом. Какие воспоминания она будила? Когда Георг слушал, то больше не чувствовал себя стариком, лежащим в постели. Он видел себя молодым принцем в ложе на балконе первого яруса в театре «Друри-Лейн», а на сцене находилась Пердита Робинсон – самая изящная женщина, которая украшала своим присутствием театр ее времени – да, пожалуй, не только ее времени.

Король закрыл глаза и слышал ее голос, хотя и не видел лица, так как не мог ясно вспомнить, как она выглядела. Лицо было лицом Марии, ибо ее облик навсегда врезался в его память, – Мария с ее прекрасными глазами, ненапудренными золотыми волосами и необыкновенной светлой кожей, способной посрамить всех остальных, потому что она никогда не нуждалась в помощи каких-либо ухищрений. Ее нос был достаточно агрессивным, чтобы добавить характер к ее красоте – несовершенство, которое придавало больше очарования, чем это могло бы сделать любое совершенство.

Так он и лежал, мечтая о прошлом, а красивый голос мисс Честер был то голосом Пердиты, то голосом Флоризеля. В то время его звали Флоризелем, а Мэри Робинсон так и осталась Пердитой. Но он больше не принц Флоризель.

Он вздохнул, и мисс Честер остановилась, чтобы взглянуть на него.

– Вы читаете прекрасно… прекрасно, – пробормотал он.

– Благодаря вас, сир.

– И сейчас вы, наверное, немного устали?

– Нет, сир, если Ваше Величество желает, я продолжу.

– Я не должен быть эгоистом.

Она подумала о том, какой он обаятельный – даже здесь, лежа в своей постели, без элегантного галстука, скрывающего его раздувшуюся шею, гора мяса под шелковым покрывалом. Его голос оставался музыкальным, и он обладал способностью заставить любую женщину почувствовать, что она важна для него.

– Могу ли я откланяться, Ваше Величество?

– Конечно, и приходите завтра опять.

Когда она ушла, он немного подремал и вздрогнул, когда его разбудил слуга, стоящий у постели.

– Сир, приехал герцог Камберленд.

– Камберленд! Из Германии? Где он?

– Он в гостиной, сир. Я сказал ему, что сообщу Вашему Величеству о его приезде.

– Пригласите его. Нет, подождите. – Его пальцы коснулись шелковой куртки, бывшей на нем. Камберленд не должен видеть его в таком виде впервые после такого долгого перерыва. – Принесите мне мой халат. И парик. Светло-каштановый.

Ему помогли вылезти из постели. Он выглядел по-другому и чувствовал себя по-другому в парике и халате. Ему нужна только одежда, чтобы выглядеть как настоящий король. Георг осмотрел себя в зеркале. Он был бледен, чего никогда не любил.

– Чуточку краски на лицо, – сказал он.

– Да, сир.

Ну, вот, теперь лучше.

– Я пойду в свою гардеробную, – сказал Георг, – приведите герцога Камберленда туда.

Они смотрели друг на друга. Георг не хотел, чтобы Эрнест знал, насколько плохо он стал видеть и что брат представляет для него некую расплывчатую фигуру. Эрнест выглядел удивительно зловещим, но таким он был всегда из-за потери глаза.

– Эрнест, дорогой мой, – он раскрыл объятия, и они обнялись.

– Георг! Ты выглядишь лучше, чем меня заставили думать.

– О, эти слухи. Приятно тебя видеть. Я не знал, что ты в Англии. Скажи, как Фредерика? Как мой юный тезка, а?

– Хорошо, и они шлют свои уважение и любовь Вашему Величеству. Они заставили меня поклясться, что я попрошу тебя… вскоре их принять.

– Они здесь?

– Пока нет. Я приехал раньше них. Я слышал такие россказни о твоей болезни. Кажется, что мы не виделись так давно. Я подумал, что теперь, когда умер Фредерик… ты, возможно, почувствовал необходимость в небольшом общении с братом.

– Я ужасно скучаю по нему. Ты знаешь, как мы были преданы друг другу.

– Да, вы всегда были вместе. Признаюсь тебе сейчас, Георг, я всегда испытывал легкую ревность.

– Только не ты, Эрнест!

– О, я знаю, что не проявлял ее. Я был гордым. Я был высокомерным. Но у меня такое высокое мнение о самом себе, что я не мог понять, почему ты выбрал Фреда своим любимым братом.

Король рассмеялся. Он почувствовал себя лучше. Семейная дружба хороша. Георг всегда хотел быть в наилучших отношениях со своими братьями. Он никогда не поддерживал тесных связей с Эрнестом, но это, несомненно, происходило потому, что Эрнест нечасто бывал дома. После того ужасного случая в его апартаментах, когда его камердинер покончил с собой – потому что произошло именно это, несмотря на все попытки прессы и врагов Эрнеста очернить его и изобразить убийцей, – по просьбе Георга он приехал в Брайтон, чтобы прийти в себя. Единственным братом, которого король не любил, был герцог Кентский, и это в значительной степени было вызвано тем, что король считал, что он помог раскрыть скандал по поводу Фредерика и его любовницы Мэри-Энн Кларк, который ужасно расстроил Фреда и привел к тому, что тот потерял пост командующего сухопутными силами.

– Да, – сказал король, – Фред и я были одного возраста. Между нами разница всего в год. Мы жили в детской вместе. Ты немного моложе.

– На шесть лет.

– Значит, я был уже большим мальчиком, когда появился ты.

– Это действительно так. Помню, когда впервые обратил на тебя внимание. Я думал, что ты самый важный человек на свете.

– Уверен, что я бы согласился с этим, – сказал король со смехом.

Все оказалось легко, подумал Эрнест, он не против дружбы. Георг стал вызывать жалость. Конечно, он остался прежним Георгом, гигантом – и не только в одном смысле этого слова, – но что он делает здесь, в этом загородном доме, ведя уединенную жизнь? Не похоже на Георга прятаться от мира моды. Но он больше не может конкурировать со щеголями и отошел от острословов и любителей приключений, потому что стар и устал и постоянно болен.

«Бедный старый Георг, – думал Эрнест. – Я бы дал ему максимум еще примерно год жизни».

– Ты собираешься остаться в Англии? – спросил король.

– Это зависит от твоих желаний.

– Моих?

– Я размышлял. Мы – одна семья. Фред ушел, все мы стареем. Жаль, что мало бываем вместе. Я отложу свое решение о возвращении, пока у тебя не будет возможности познакомиться со мной поближе. Если сочтешь меня скучным и неприятным человеком, только скажи мне об этом.

– Дорогой Эрнест, разве такое возможно? Я буду рад, если ты останешься здесь.

– Именно на это я и надеялся. Я не позволял себе оставаться в неведении о том, что происходило, пока меня не было в стране. Я смогу обсуждать дела с тобой, если ты захочешь… о, только как простой человек.

– Это было бы хорошо. Всегда полезно обсуждать дела с друзьями за пределами правительства.

Эрнест кивнул. Он жаждал принять участие в делах, давать советы королю, направлять его, руководить им, быть теневым королем до тех пор, пока не сможет выступить вперед и не наденет корону в открытую.

– Я думал об Уильяме, – продолжал Эрнест, – о том, как он себя чувствует. Я слышал довольно тревожные сообщения.

– Об Уильяме?

– Ты знаешь, как распространяются слухи. Я слышал, что он ведет себя странным образом – демонстрирует неуместное веселье, даже на похоронах Фредерика. Я не верю, конечно. Но слышал, как говорили, что смерть Фредерика ударила Уильяму в голову. Он уже почти называет себя королем Уильямом.

– Это чушь. Уильям слишком сильно любит меня, я уверен. Тешу себя мыслью о том, что значу для него больше, чем корона. И, клянусь Богом, Эрнест, могу тебя заверить в том, что Шекспир был недалек от истины: действительно неспокойна голова, носящая корону. Если бы я думал, что в этих слухах об Уильяме что-то есть, то дал бы ему знать… быстро.

– Бедный Уильям, он всегда был немного шутом. Эрнест внимательно следил за королем. Насколько он привязан к Уильяму? Как далеко можно зайти со своей критикой?

Король нежно улыбался.

– Уильям, конечно, должен осознавать свое положение, – сказал он. – Я обсуждал с Каннингом возможность возрождения титула лорд-адмирала. А почему бы и нет? Он устроил бы Уильяма. Он всегда считал себя моряком.

Лорд-адмирал? – подумал Эрнест. Хорошая мысль. Это заняло бы Уильяма в той сфере деятельности, которая его интересовала, и, несомненно, дало бы ему множество возможностей показать, что он дурак. Герцог хотел, чтобы Уильям сделал именно это – показал, что он дурак, причем неоднократно. А потом, в свое время, можно показать, что он страдает болезнью своего отца. У короля Георга III отняли его трон, так почему не сделать то же с Уильямом IV, если он когда-нибудь получит трон?

А потом… этот ребенок Виктория. Она путает все его планы.

– Я думаю, что такой пост очень подходит Уильяму. Король кивнул.

– Я помню, как его поспешно увезли от всех нас из Кью на флот. Ему исполнилось только тринадцать или четырнадцать лет. Я и сейчас помню его лицо – горестное и несчастное. Бедный Уильям!

– Но ему нравилась жизнь на море. Он любит считать себя Веселым Моряком.

– Ему будет приятно стать лорд-адмиралом. И он сможет отравить жизнь работникам адмиралтейства.

«Именно так и сделает, – подумал Эрнест. – Уильяму не составит труда показать, что он дурак».

– Ты часто видишься с женой Эдуарда?

– Не терплю эту женщину. Я никогда не любил династию Кобургов. Считаю Леопольда занудой и удивляюсь, что эта актриса находит в нем. Мне говорят, что она очаровательная женщина. Однако интересно было обнаружить, что Леопольд все же человеческое существо.

– А что мадам Кент?

– Я называю ее швейцарской гувернанткой. Это невыносимая женщина. Она сторожит Викторию, как дракон.

– Ты часто видишь ребенка?

– Нет, но я должен и буду это делать. Мне не следует ее винить за грехи матери.

– Я слышал, что она пышет здоровьем.

– Думаю, да. Она здоровее, чем когда-либо была Шарлотта. Моя дочь постоянно болела, хотя теперь люди забывают об этом. Судя по тому, что я слышу о нашей юной принцессе, с ней все обстоит совершенно иначе.

Эрнест заставил себя улыбнуться.

– Я хотел бы увидеть девочку. Полагаю, что могу нанести визит вежливости в Кенсингтонский дворец.

– Конечно, тебе следует это сделать. И ты напоминаешь мне о моем долге. Она – очень важный маленький человек, и нам не следует этого забывать.

– Как хорошо быть дома, – сказал Эрнест со злобной улыбкой. – Я чувствую, что вернулся в лоно семьи.

* * *

Герцогиня Кентская позвала к себе дочь, и как только Виктория подняла глаза и посмотрела матери в лицо, сделав глубокий, полный уважения реверанс, увидела, что мама взволнована.

– Его Величество король пригласил тебя посетить Виндзор-Лодж.

– О мама, значит, я увижу дядю короля!

– Пожалуйста, не пользуйся этим нелепым обращением, когда будешь разговаривать с королем.

– Не буду, мама.

– Ты должна вести себя идеально. Его Величество очень строго следит за манерами. Он будет наблюдать за тобой, и если ты хоть в чем-то нарушишь хорошие манеры, я не сомневаюсь, что он станет тебя презирать.

Виктория перепугалась. Она всегда считала дядю короля – во время тех немногих встреч, которые у них были, – особенно очаровательным и совсем не склонным выискивать ошибки. Но, может быть, она тогда была моложе и от нее не ждали слишком многого.

– Я думаю, – продолжала герцогиня, – что сейчас время напомнить тебе о важности твоего положения.

– Я этого не забыла, мама.

– Пожалуйста, не перебивай меня, дитя. Ты увидишь, что Его Величество очень старый человек, а ты достаточно взрослая, чтобы знать, что в случае его смерти между тобой и троном останется только дядя Уильям. А дядя Уильям тоже старый человек. Помни об этом.

Виктория была в недоумении. Должна ли она помнить во время пребывания с дядей королем о том, что он скоро умрет? Она должна очень внимательно следить за собой, чтобы не упомянуть об этом, так как, по словам драгоценной Луизы Льюис из Клэрмонта, она похожа на кузину Шарлотту своей склонностью болтать лишнее.

– Пожалуйста, не хмурься, – сказала герцогиня. – Это совсем тебе не идет и оставляет морщины. А теперь иди и приготовься. Я дала указания, как тебя одеть.

Когда Виктория ушла, герцогиня послала за фрейлейн Лезен.

– Это визит в Ройял-Лодж, – сказала она. – Конечно, она должна ехать, но это несколько необычный дом.

Фрейлейн Лезен воздела руки вверх. Подобно герцогине, она очень удивлялась тому, как англичане вели свои дела. Иногда она думала, что у них полностью отсутствует дисциплина. Вот почему она страстно желала, чтобы Виктория была воспитана в тевтонском духе. На большинство вопросов герцогиня и фрейлейн Лезен смотрели совершенно одинаково; они были двумя немками в чужой стране.

– Эта женщина живет в доме короля, хотя люди говорят, что она предпочла бы оставить его.

– Особенно шокирует тот факт, Ваше Высочество, что ее семья тоже там.

– Позор! Леди Конингхэм, ее муж и дети – все живут под одной крышей с королем! Я считаю это совершенно недопустимым. Если бы он жил открыто при дворе, было бы другое дело. Но король уединяется и живет то в грязи загородного дома, где проводит большую часть времени в постели, то в восточной роскоши «Павильона» или Карлтон-хауса, как… какой-то султан.

Фрейлейн Лезен опустила глаза. Нельзя присоединяться к критике королевской семьи, даже если критика исходит от члена королевской же семьи, когда тебя специально не просят об этом.

– И вот в такую… семью… едет Виктория.

– Я надеюсь, Ваше Высочество, что леди Конингхэм там не будет.

– Это принесло бы большое облегчение.

– Вы хотите, чтобы я предупредила Викторию?

– Я обдумывала это вопрос. Пожалуй, при здравом размышлении, разумней ничего не говорить. Я сделаю все, что в моей власти, чтобы защитить ее. И поэтому договариваюсь о том, чтобы ее сестра сопровождала нас.

– Она, несомненно, поймет ситуацию, – начала фрейлейн Лезен.

– Феодоре восемнадцать; она достаточно разбирается в житейских делах и понимает, что происходит, и она предана Виктории. Но я буду там, чтобы следить за ребенком. Пошли ее ко мне, хочу посмотреть, так ли она одета, как должна быть, и сделать несколько последних предостережений.

* * *

Виктории нравилось ехать в карете с мамой и Феодорой. От волнения, вызванного тем, что видела через окна, она почти забыла о том, что впереди ее ожидает великое приключение: встреча с дядей королем.

Нужно помнить, что его надо называть Ваше Величество или сир, а не дядя король. Она должна говорить только тогда, когда заговорят с ней; должна обращать внимание на то, как делает реверансы; это должны быть совершенно особые реверансы, и она тренировалась, пока не устала от них, но мама все равно сказала, что они несовершенны.

Визит в Виндзор-Лодж! Сколько надежд! Она будет спать в другой комнате, а всем куклам пришлось остаться дома, в Кенсингтонском дворце. Бедные куклы! Мама может говорить, что глупо в ее возрасте и при ее обязанностях играть в куклы и делать вид, что это люди, но не стоит обращать на это внимания. Она собиралась и дальше любить своих кукол. Какое непослушание! Девочка посмеялась про себя. Затем вспомнила, что находится на пути к дяде королю, и сделала серьезное лицо, так как мама наблюдала за ней.

Феодора поймала ее взгляд и улыбнулась. Как хороша Феодора! Она больше походила на одну из ее кукол. Дорогая Сисси! Виктория слышала, что Сисси, возможно, вернется в Германию, чтобы выйти замуж. Она надеялась, что этого не случится. Как было бы здорово, если бы какой-нибудь английский принц женился на Феодоре, именно английский, чтобы Феодоре не пришлось уезжать. Возможно, что дорогая Лезен придумает рассказ об этом, и они вместе сделают так, что он будет продолжаться и продолжаться, пока Феодора и ее принц не пройдут через множество приключений и не будут жить счастливо до конца своих дней. Но, конечно, у рассказов Лезен – помимо исторических – может быть счастливый конец только в том случае, если их героями являются хорошие люди. Вознаграждается только добро. У этих рассказов обязательно должна быть мораль, так как они призваны совершенствовать сознание человека.

Они прибыли в Виндзор-Лодж, и великий момент наступил.

Мама была в напряжении. Виктория это чувствовала. Сейчас их пригласят к дяде королю. От возбуждения глаза у Виктории разбегались. Конечно, этого нельзя было показывать. Надо быть скромной и благопристойной – но в то же время вести себя с достоинством, помня о том, что придет день, когда она станет королевой и такой же важной, как король.

У него было громадное тело странной формы, лицо крупное, но со щеками красивого розового цвета, а на голове – копна светло-каштановых волнистых волос.

Она подошла и сделала самый точный реверанс, помня, пожалуй, больше о критическом взгляде мамы, чем о фигуре, сидящей в кресле.

Затем король сказал:

– Дай мне твою лапку.

«Лапку! – подумала она. – Это смешно», – и она засмеялась. Он тоже засмеялся. На этом кончились все церемонии, потому что в нем не было ничего ужасного.

– У тебя очень красивая лапка, – сказал он.

– Лапка, – повторила девочка, – какое смешное название руки.

– Я часто позволяю себе вольности с языком, – ответил дядя король.

Она не совсем поняла, но засмеялась, а он продолжал:

– Хорошо, что ты приехала повидать меня.

– Это все было организовано, – сказала она ему.

– И ты не возражала?

– О нет. Я хотела видеть вас, дядя король.

Ну, вот! Она это произнесла. Мама, наверное, очень разгневана, но дядя ничего не имеет против. Ему даже понравилось. Она знала, что понравилось, потому что он сказал:

– И дядя король тоже хотел видеть свою маленькую племянницу, и теперь, когда увидел, он ею очарован.

О да, подумала девочка, она могла бы любить дядю короля. Он совсем не строгий и не суровый и не высказывает критических замечаний. Только улыбается, и его глаза наполняются слезами. Он сказал, что она напоминает ему о времени, когда он сам был таким же, как она.

– Это, – заметила девочка, – должно быть, было очень давно.

– Увы, – сказал король, – очень давно.

Она не могла оторвать взгляд от бриллиантов у него на пальцах. Они сверкали и сияли ярче, чем все, которые видела раньше. Королевские бриллианты, предположила девочка.

– Тебе нравятся драгоценности? – спросил король.

– Когда они сияют и сверкают, то очень красивы.

– Ты должна позволить мне что-нибудь подарить тебе, чтобы ты носила.

– Носила? – спросила племянница. И она вспомнила о маме, которая с большой тревогой и волнением следила за ней. «О Боже, – подумала Виктория. – Я все делаю не так, как мы планировали. Но ведь и дядя король совсем другой». Она не ожидала, что он будет вести себя как настоящий дядя. Он заставлял забывать о том, что надо вести себя самым лучшим образом, причем в большей мере, чем кто-либо другой… за исключением таких молодых людей, как Феодора. Например, он не такой серьезный, как дядя Леопольд, поэтому трудно помнить о том, что он король.

– Моя дорогая, – сказал король полной и красивой леди, сидевшей рядом с ним, – принесите брошь.

Брошь была сделана в виде миниатюрного портрета короля, окруженного бриллиантами.

– Тебе нравится?

– Она красивая.

– И портрет очень похож.

– О, это вы?

Наступила тишина. Когда приходится все время следить за собой, у человека возникает обостренное ощущение неверного шага. Она допустила грубую ошибку, и все были в шоке, за исключением дяди короля. Но он был слегка обижен, и она почувствовала себя ужасно, потому что он был очень добр к ней.

– Вы здесь намного меньше, – сказала племянница утешающе.

Король наклонился вперед и потрепал ее по плечу, давая тем самым понять, что не надо расстраиваться.

– Прикрепите миниатюру ей на платье, дорогая, – сказал он полной леди. – Я уверен, что ей пойдет.

И леди – как она узнала позже, это была леди Конингхэм, – наклонилась вперед и, улыбаясь, приколола миниатюру к ее платью.

– Ну вот, ты выглядишь прекрасно, – сказала леди, – с портретом Его Величества, украшающим твое плечо.

– Спасибо большое за такой красивый подарок, – сказала Виктория и добавила в порыве чувств: – Всякий раз, когда я увижу портрет, я буду вспоминать вашу доброту ко мне. – По крайней мере она сказала это искренне, потому что была уверена в том, что действительно будет вспоминать этот случай до конца жизни.

– Я получу поцелуй в ответ на подарок?

Девочка положила руку на гигантское бедро и подняла лицо, но он не смог наклониться к ней, а она не смогла достать его, поэтому услужливой леди Конингхэм пришлось поднять ее и посадить ему на колени.

Какое странное лицо – все в морщинах и мешочках, и она была так близко, что рассмотрела краску на его щеках. Какое странное тело, оно такое толстое. Она почувствовала себя так, будто утопала в перине.

Теперь ей оставалось только поцеловать накрашенную щеку. В общем-то, это не составляло особого труда, потому что он добр, хотя и казался таким странным и выглядел таким старым вблизи. Она знала, что если она скажет нечто такое, что не одобрят другие, дядя король поймет. Виктория знала, что он не подвергает ее испытанию, что она действительно заинтересовала его. Она понравилась ему, потому что маленькая, и он ей понравился тоже, потому что хоть и стар, но добр.

Вот в чем дело, подумала она, он добр.

И она обвила его шею руками и поцеловала.

Это было неверно и не то, что от нее ожидали. Нужно было быстро и уважительно чмокнуть его в щеку и сделать это таким образом, чтобы показать, что она ценит честь, оказанную ей тем, что ей разрешили поцеловать короля в щеку. А она поцеловала его так, будто хотела сделать это… и не потому, что король, но потому, что он старый и добрый джентльмен и понравился ей.

Ему доставило радость, как она это сделала. Его рука на мгновение обняла ее, и он сказал слегка растроганным голосом:

– Спасибо тебе, моя дорогая.

После этого ее опустили, и королю представили Феодору.

Это произошло намного официальней, но было совершенно ясно, что Феодора тоже понравилась королю. Принесли для нее кресло, и он усадил ее рядом с собой и заговорил о Германии.

Король смеялся, и беседа с Феодорой, казалось, очень занимала его.

Виктория удивилась. «Я уверена в том, что Феодора нравится ему больше, чем я», – подумала она.

* * *

Когда представление окончилось и герцогиня пришла в комнату, отведенную ей, она чувствовала себя очень неловко. Герцогиня хотела, чтобы ее сопровождал Джон Конрой, с которым могла бы все обсудить.

Почему король вдруг приказал им приехать в Виндзор? Нет ли у него какого-нибудь плана забрать у нее Викторию? Этого она боялась постоянно, того, что Викторию отберут у нее. Если ребенка отберут, у ее матери не останется права голоса в воспитании. Ее превратят в ничто. И чему они научат Викторию? Быть такими же, как они – беспутными любителями наслаждений, неспособными править, – вести безнравственную жизнь, влезать в долги, играть в азартные игры. Герцогиня Кентская содрогнулась.

Король сделал все, чтобы очаровать ребенка, и без труда добился этого, потому что Виктория еще очень юная и легко поддается влиянию. Ребенка винить нельзя, хотя девочка и забыла обо всем, чему ее учили, и пошла ему навстречу, можно сказать, несколько неприличным образом. Он был покорен ее непринужденностью, и это хорошо, потому что королю она, несомненно, понравилась. Однако ситуация сложилась сложная, и герцогиня не могла не испытывать множества опасений.

А что если они собираются похитить ребенка?

Она пошла в комнату Виктории. Ребенок засыпал. Это был день, полный волнений.

– Моя дорогая, – сказала герцогиня, целуя ее в лоб.

– Здравствуй, мама.

– Ты очень хочешь спать, дорогая?

– О да.

– Ты должна быть осторожной. Ты должна помнить о том, что твой дядя Георг – король. Ты должна мне немедленно рассказать, если он что-то тебе предложит и спросит, не хочешь ли ты жить в Виндзоре… или…

Глаза Виктории закрылись. Она спала.

Она выглядит такой юной – почти как маленький ребенок, нежно подумала герцогиня. О, моя драгоценная красивая девочка, да защитит тебя Бог и доведет благополучно до короны.

Она наклонилась и поцеловала гладкий лобик. Виктория открыла глаза и сказала:

– Я… очень люблю Феодору.

И это дало герцогине новый повод для беспокойства.

В ту ночь король не находил себе покоя. Сон покинул его. Ребенок с его юной свежестью очаровал его. Как прекрасна юность! Пока ее не посадили ему на колени и она не приблизила свое лицо для поцелуя, он не мог четко рассмотреть ее. В тот момент он рассмотрел гладкую, безупречную кожу, нежный румянец щек и ясные удивленные глаза. О, как же прекрасна юность, которую можно оценить только в зрелом возрасте! И эта малышка однажды станет королевой – если Аделаида не родит ребенка, что с каждым днем становится все менее и менее вероятным.

Нет, это произойдет почти наверняка. И когда-нибудь румяная свежесть увянет, и она превратится в массу стареющего мяса, как то громадное тело, которое лежит в этой постели. Но, возможно, все будет не так; возможно, что она будет вести совсем иную жизнь. «Я такой из-за того образа жизни, какой я вел», – подумал он.

Его пальцы сомкнулись на миниатюрном портрете Марии Фитцерберт, который он носил на шее.

Все могло бы быть иначе.

Думая о Марии, он вспомнил обаятельную сестру Виктории. Какая маленькая красавица – восемнадцать лет! Бывали дни, когда он чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы опять жениться.

Такая молодая и сочная женщина, как Феодора, заставила бы его вновь почувствовать себя молодым. А почему бы и нет! Он обсудит это с Эрнестом, который теперь поселился в Виндзоре и которого он сделал своим доверенным лицом.

Брак – с такой красивой молодой девушкой, как единокровная сестра Виктории Феодора.

С этой приятной мыслью можно было и уснуть.

* * *

Леди Мария Конингхэм – дочь Елизаветы – и лорд Грейвз привели по приказу короля небольшую тележку с четырьмя красивыми серыми лошадьми к дверям дома. Они собирались взять Викторию на прогулку в Сэндпит-Гейт.

Король подумал, объяснил лорд Грейвз, что Виктории будет особенно интересно посмотреть на зверей в зоопарке, который он там устроил.

Это вызвало бурную радость у Виктории, однако герцогиня была недовольна тем, что с ними едет Мария Конингхэм. По ее мнению, дочери королевской любовницы не подобает находиться в компании Виктории.

Виктория очень любила животных, в особенности жирафов и газелей, и подумала о том, как хорошо быть королем и иметь зоопарк.

Она сказала об этом леди Марии, которая засмеялась и ответила, что король будет счастлив тем, что его животные доставили Виктории такое удовольствие.

– Я сама скажу ему, – сказала Виктория и подумала о том, почему таким мрачным выглядит лорд Грейвз. Позже она узнала, что это вызвано тем, что у его жены любовный роман с герцогом Камберлендом – еще одним ее дядей, со злобой которого она в свое время очень близко познакомится.

Этот день доставил ей много радости, и Виктория осталась без сил, когда вернулась в Виндзор-Лодж к своей встревоженной маме.

На следующий день она гуляла с мамой и с несколькими сопровождающими лицами, когда к ним подъехал король в своей карете. Она была восхищена тем, с какой скоростью подлетел к ним сверкающий экипаж и как резко остановился. Его нельзя было спутать ни с каким другим.

Мать крепко схватила ее за руку, но король поприветствовал их, а потом его взор остановился на ней, как будто они были старыми друзьями.

– Подсадите ее, – крикнул он.

Виктория почувствовала, как мамина рука сжимает ее руку, и на секунду подумала, что мама не позволит ей поехать. Потом ее подняли и посадили между королем и тетей Марией, герцогиней Глочестерской. Больше никого в фаэтоне не было.

Они унеслись, оставив маму позади с несколько растерянным выражением на лице. Но скоро она забыла о маме, потому что, конечно, ее возбуждала возможность находиться в обществе короля.

Тетя Мария тоже была добра и спросила, как ей нравится визит в Виндзор. Очень скоро она обнаружила, что в обществе короля можно забыть о том, что следует делать, и делать и говорить то, что приходит на ум. Она сказала об этом, и он засмеялся.

– Здесь намного лучше, чем в Кенсингтонском дворце, – сказала она и добавила: – Вы очень удобный человек, несмотря на то, что король. – Это вызвало смех у него и у тети Марии.

Он казался намного моложе, чем в своем кресле. Его тело больше походило на тело человека, а щеки были нарумянены не так сильно. Он действительно прекрасно выглядел, если не рассматривать со слишком близкого расстояния. И хотя дядя так добр и говорит такие смешные вещи, он всегда выглядит как король – но при этом самым приятным образом.

Он мог так копировать людей, что это вызывало у нее смех, а поскольку племянница веселилась от души, он старался все больше и больше.

Ехать в королевской коляске с ним и тетей Марией, которая явно очень его любила и считала замечательным человеком, было даже приятней, чем побывать в его зверинце с грустным лордом Грейвзом и взбалмошной леди Марией.

Они объехали вокруг Вирджиния Уотер, а затем король сказал, что он возьмет ее в свой «Храм рыбной ловли». Здесь они поднялись на баржу, где она сидела рядом с королем, пока тот ловил рыбу, а оркестр играл, начав и кончив мелодией гимна «Боже, храни короля». Там же находился герцог Веллингтонский, и король представил его ей. Очень важный джентльмен, и, холодно подумала Виктория, очень хорошо знает об этом и жаждет, чтобы все тоже знали. Он был совсем не такой обаятельный, как дядя король – но ведь никто и не может быть таким же обаятельным.

Когда они вернулись домой, ей пришлось рассказать маме все, что произошло. Та жадно слушала и хотела знать все, что король сказал Виктории и что Виктория ответила ему. Было нелегко удовлетворить требованиям мамы, потому что когда наслаждаешься, сказала она, то не думаешь о том, что говоришь, и не стараешься запомнить то, что говорят другие.

– Я думаю, мама, что дядя король – самый обаятельный джентльмен в мире.

Самый обаятельный джентльмен в мире! – подумала герцогиня. Он старается завоевать ее. Для чего? Для чего же, как не для того, чтобы отобрать ее у матери, потому что каким бы обаятельным он ни был с Викторией и корректным в обращении с герцогиней, он не мог совсем скрыть того факта, что не любит ее.

О, скорей бы вернуться в сравнительно безопасную атмосферу Кенсингтонского дворца! Теперь, когда Виктория растет, их со всех сторон подстерегают опасности.

Злой герцог Камберленд – доверенное лицо короля. Он способен на все. Негодяй, распутник… и даже убийца!

Какие замыслы готовятся против ее драгоценной Виктории?

* * *

Король поставил себе задачу сделать визит Виктории в Виндзор памятным событием. Надо, сказал он, придумать для нее развлечения. Чем можно скорее всего развлечь ребенка? Чем-то веселым и красочным, музыкой, танцами.

Надо организовать вечеринку в зимнем саду, пригласить труппу танцоров. Виктория должна сидеть рядом с ним, и он сделает все, чтобы она наслаждалась этим представлением.

Девочка наслаждалась. Это было замечательно. Время от времени она смеялась от восторга. Король смотрел на нее с колоссальным удовольствием. Уже давно он не был так весел.

Ей очень понравился оркестр, и она подумала: «Когда я стану королевой, я буду держать оркестры во всех своих домах, и они все время будут играть». Одно Виктория ясно поняла во время своего визита: как здорово быть повелителем. Все хотят доставить тебе удовольствие, и ты можешь сделать всех счастливыми, устраивая прогулки и вечера.

Король склонился к ней.

– Я думаю, тебе нравится музыка.

– Да, спасибо, дядя король.

– В нашей семье это обычай. Даже мой отец любил музыку.

«Даже? – подумала Виктория. – Почему даже?» Его отец, это ее дедушка, но она слышала о нем очень мало. Он был королем, когда она родилась, значит, не так давно. Нужно не забыть спросить фрейлейн Лезен, почему та не рассказывает больше о короле Георге III. По крайней мере теперь ясно, что дедушка любил музыку.

– Но он слушал только Генделя. В нашей семье всегда очень любили этого композитора.

Она это знала, так как ее тоже учили любить Генделя – только это называлось ценить его.

– А теперь скажи мне, – обратился король, – что бы ты хотела, чтобы оркестр сыграл? Они исполнят все, что ты хочешь.

– Я хочу послушать, как они сыграют «Боже, храни короля».

Король порозовел. Она знала, что сделала правильный выбор, и была очень счастлива.

– Принцесса Виктория попросит оркестр исполнить то, что ей больше всего хочется услышать, – сказал король, и все приготовились выслушать ее желание.

– «Боже, храни короля», – сказала девочка очень чистым голосом.

Король наклонился к ней и сжал ее руку.

– Это, моя дорогая, – сказал он, – прекрасная мысль. Просьба Виктории вызвала радостное удивление в зимнем саду.

– Принцесса Виктория – готовый дипломат, – шептали гости.

* * *

Такой замечательный визит не мог продолжаться вечно.

Прощальная церемония очень походила на церемонию встречи. Король сидел в кресле рядом с леди Конингхэм. Виктория сделала свой реверанс.

– А теперь скажи мне, – попросил король, – тебе понравился визит?

– Это был самый волнующий визит в моей жизни, – ответила Виктория искренне.

– Скажи мне, какая его часть понравилась тебе больше всего?

Ей не нужно было думать долго.

– Лучшая часть, – сказала она, – была, когда я гуляла с мамой, а вы подъехали в вашей великолепной коляске и сказали: «Подсадите ее».

– Неужели я действительно это сказал?

– Да, вы действительно сказали. «Подсадите ее», сказали вы, и меня подсадили. – Виктория засмеялась, и король засмеялся вместе с ней. – И мы поехали кататься к Вирджинии Уотер, и мы ехали быстрей, чем я когда-либо ездила, и уздечка звякала, и экипаж был такой великолепный, и мы разговаривали и смеялись – что и сделало эту прогулку лучшей частью моего визита.

Ни у кого не осталось сомнений в том, что Виктория знала, как очаровать короля, так же хорошо, как он знал, как очаровать ее.

ЛОРД-АДМИРАЛ АНГЛИИ

После смерти Фредерика Уильям стал вести себя странно. Он высказывал самые бестактные замечания, и не оставалось сомнений в том, что сам факт, что он стал очевидным наследником престола, ударил ему в голову. Герцог свободно говорил о том, что сделает, став королем. Он постоянно осматривал дом, строившийся для него, и через день ездил туда из Буши посмотреть, как продвигается строительство. Уильям был зачарован новым домом. Это будет здание с ионическими и дорическими колоннами и тремя впечатляющими этажами.

Он мечтал о доме, который был бы еще более величественным, чем Карлтон-хаус, но только без восточных украшений внутри. Это должен быть прекрасный дом, великолепный дом, но в то же время дом моряка.

Единственная тема, способная отвлечь его мысли от королевского величия, которым скоро он будет наделен, были дела его детей. Август только что стал священником, и это немного вывело его из равновесия.

Он обсудил этот вопрос с Аделаидой, которая готова была говорить о чем угодно, кроме его восшествия на трон.

– У Августа не тот характер, чтобы стать священником, – сказал он.

– Я уверена, из него выйдет хороший священник, – настаивала Аделаида. – Ведь не обязательно быть грустным, чтобы стать священнослужителем. И если Август немного беззаботен, то это все же лучше, чем быть печальным.

– Моя дорогая Аделаида всегда видит самую светлую сторону явлений, – сказал Уильям.

– Уверена, что за это ты меня не винишь.

– Только восхищаюсь тобой, моя дорогая, как всегда. Но необходимо мысленно представлять себе все варианты. Когда рассматриваешь состояние правительства теперь и что произойдет, если король умрет…

Аделаида быстро перебила его:

– Меня немного тревожит Амелия.

– Амелия. Что случилось с Амелией? – Одна только мысль о том, что что-то случилось с кем-либо из детей, могла изгнать все остальное у него из головы.

– Мне кажется, что в последнее время она стала немного озабоченной.

– Озабоченной. И что ты думаешь? Ты думаешь, что она влюбилась.

– Это не единственная возможность.

– Я с ней поговорю.

– Может быть, лучше это сделать мне?

Могло показаться странным, что Амалии легче разговаривать с Аделаидой, мачехой, чем с собственным отцом, однако Уильям прекрасно знал, что это так и есть.

– Да, поговори с ней, – попросил герцог. Если что-то не так, он хочет знать все.

* * *

Амелия расплакалась, когда Аделаида начала разговор. Она влюбилась, хочет выйти замуж, однако уверена в том, что ее выбор не будет одобрен.

– Но почему же нет? – захотела узнать Аделаида.

– Он вдовец. У него есть дети, и он намного старше меня.

– Ни одно из этих препятствий нельзя считать непреодолимым. Твой отец на много лет старше меня. – Она могла бы добавить: «А если он и не был вдовцом, когда я вышла за него замуж, то, может быть, все выглядело бы более респектабельно, если бы он им был».

– Но понимаете, Гораций беден.

– Гораций?

– Гораций Сеймур.

– Он из семьи Хертфордов?

– Да.

– Ну что ж, тогда я уверена, что никто не будет возражать против того, чтобы ты вышла замуж за члена такой семьи.

– Но у него нет средств. Он завещал все своим детям. Я уверена, что будут возражения.

– Мы могли бы сначала выяснить, будут они или нет, прежде чем утверждать, что будут.

– Аделаида… вы не поговорите с папой?

– Ну конечно поговорю.

* * *

Ничто не могло бы доставить Уильяму большего удовольствия, чем приглашение поговорить о семейных делах.

Значит, Амелия влюбилась и боится сказать своему отцу. Ей пришлось использовать мачеху, чтобы подступиться к нему. Его и радовало, что Аделаида пользуется доверием его дочери, и огорчало, что Амелия не смогла прийти к нему сама.

Но, как сказала Аделаида, разве это имеет значение, если она пришла к одному из них?

Дело в том, что Амелия влюбилась в бедного вдовца, а дочь герцога Кларенса не может выйти замуж за бедняка. Все ее братья и сестры хорошо устроились; Амелия должна сделать то же самое. А если она так серьезно влюблена в этого человека и хочет выйти за него замуж, независимо от того, есть у него деньги или нет, то необходимо найти какой-то способ достать деньги.

Уильям считал, что решение зависит от лорда Хертфорда, главы семьи Сеймура. Следовательно, он напишет Хертфорду, объяснив, что его дочь, леди Амелия Фицкларенс хочет выйти замуж за Горация Сеймура и что он даст свое согласие на этот брак при условии, что лорд Хертфорд назначит содержание Горацию, что позволит ему жениться на дочери герцога. Он с уверенностью ожидал, что лорд Хертфорд немедленно согласится на это. Ведь Гораций женится на одном из членов королевской семьи – хотя и внебрачном.

Лорд Хертфорд был одним из самых гордых пэров в стране. Он подружился с королем – тогда принцем Уэльским, – во время рассмотрения дела Мэри Сеймур, когда он, как глава семьи, взял под свою опеку эту маленькую девочку – ведь она все же была его племянницей – и передал ее в руки миссис Фитцерберт, сделав это исключительно для того, чтобы доставить удовольствие принцу Уэльскому. В результате этого жена лорда Хертфорда стала очень близкой подругой принца и оставалась с ним в интимных отношениях на протяжении его регентства, пока ее не сменила леди Конингхэм. Тот факт, что умную, утонченную леди Хертфорд заменили глупой леди Конингхэм, вряд ли мог внушить Хертфордам любовь к королевской семье.

Более того, лорд Хертфорд не считал, что незаконная дочь даже герцога королевской крови, достойна выйти замуж за одного из Сеймуров, и потому прямо ответил, что не намерен ничего делать, чтобы способствовать этому браку.

Уильям был поражен. Когда он получил письмо Хертфорда, то прочитал его Аделаиде, а затем воспылал гневом на Хертфорда.

– Как он посмел пренебречь родственными узами. Разве он не понимает, что Амелия моя дочь? Значит, он презирает родственную связь с королем?

– Возможно, он не хочет давать деньги, – сказала Аделаида.

– Не хочет давать деньги. Почему? Он один из богатейших людей в стране. Нет, это оскорбление моей дочери. Ну, погоди. Я не забуду. Осталось ждать недолго, всего несколько месяцев… – Аделаида в ужасе слушала, как он переходит на крик. Муж вернулся к старой теме. – Я скоро стану королем.

Она старалась утихомирить его, и до некоторой степени ей это удалось, но он беспрестанно говорил о том, что сделает, когда его брат умрет и он станет королем.

Нужно было успокоить и бедняжку Амелию. Бедную красивую и грустную Амелию! Аделаида сделала все, что смогла. Она сказала Амелии, что она молода, что ее счастье с мужчиной, который намного старше ее, было бы недолгим. Надо немного подождать, и если, скажем через год, она будет по-прежнему любить Горация Сеймура… ну что ж, средства еще найдутся.

Так и получалось, что Аделаида утешала Амелию, а сама в то же время думала о Уильяме.

Быстро надвигались перемены. Мирные дни в Буши подходили к концу. Простые деревенские развлечения не могли продолжаться вечно. Оставалось мало времени на встречи с соседями, приезжавшими в гости во времена хозяйствования Дороти Джордан, и с флотскими друзьями Уильяма, с которыми он поддерживал связь. Как же они отличались от модной толпы, вращавшейся в придворных кругах. Их вкусы были проще, дружба искренней. Они вели разговоры о сельскохозяйственных культурах, о погоде, о своих садах и семейных делах. Кроме того, их часто навещали супруги Фицкларенсы со своими детьми, а по вечерам иногда устраивалась небольшая вечеринка, либо никто не приезжал, и они собирались, чтобы поиграть в «папессу Иоанну».

Но так было до того, как Уильям стал смотреть на себя как на короля.

* * *

Джордж Каннинг приехал в Виндзор-Лодж, чтобы поговорить с королем о герцоге Кларенсе.

Каннинг был человеком, к которому король питал большое уважение, несмотря на тот факт, что одно время тот считал себя стойким сторонником Каролины. Он пришел к власти совсем недавно, когда у лорда Ливерпуля случился удар, и король считал, что правительство находится в надежных руках.

Каннинг приехал обсудить не вопросы высокой политики, а чисто семейное дело с назначением на должность герцога Кларенса.

Каннинг сразу же перешел к делу.

– Его доход увеличен, сир, но ему нужна какая-то руководящая должность. Нам не следует забывать, что в результате безвременной кончины герцога Йоркского он занял очень важное положение.

– Судя по тому, что я слышу, – сказал король, – он все больше осознает это положение.

– Так и должно быть, – ответил Каннинг. – Герцог наследник престола, и хотя мы надеемся, что он сохранит этот титул еще много лет, сам титул требует определенного величия. До сих пор Его Высочество не часто попадал в поле зрения народа. Он вел удивительно незаметную жизнь. Я считаю – и я знаю, что Ваше Величество разделяет мою точку зрения, – он должен занять видное место.

– Полностью согласен, – сказал король. – И вы имеете в виду пост лорд-адмирала. Возможно ли возродить этот пост?

– Как известно Вашему Величеству, он был упразднен при принце Георге, муже королевы Анны. Не вижу причин и я уверен, что кабинет Вашего Величества тоже не увидит никаких причин, по которым этот пост не может быть восстановлен.

– В таком случае давайте восстановим его. Однако я буду откровенным до конца, – продолжал король. – Мой брат не обладает опытом работы на такой должности. Он может оказаться немного… легко возбудимым.

– Я об этом думал, сир, – сказал Каннинг. – Титул лорд-адмирала не предусматривает никаких обременительных обязанностей. При адмиралтействе будет создан совет, который будет заниматься этой работой. По существу такой совет уже собран под руководством сэра Джорджа Кокберна.

Его Высочество станет лишь номинальной главой военно-морского флота. Титул даст тот статус, который ему необходим. Он выведет его из несколько провинциального образа жизни, который он вел так много лет и который, каким бы приятным он ни был, не подходит для наследника престола.

Король кивнул. День был не самым удачным для него. В такие дни смерть, кажется, подходила совсем близко. И когда подобное происходило, у него возникало огромное чувство ответственности. Он хотел сделать так, чтобы дом Ганноверов продолжал править и править хорошо. Но когда он думал обо всех ловушках, подстерегающих монарха, ему становилось страшно за Уильяма. И все же рядом с ним есть чуткая разумная Аделаида. Хорошая жена оказывает помощь, и людям нравится домашний уют – как он это познал на своей шкуре.

И есть Каннинг. Он смотрел на этого человека, блестящего государственного деятеля, одного из великих людей своего времени. Но Боже мой, каким же больным он выглядит! Прекрасная пара, чтобы обсуждать дела Англии – пара дышащих на ладан людей.

Георг сказал Каннингу, что оставляет вопрос о назначении на его усмотрение, потому что знает, что он решит наилучшим образом.

После этого они перешли к более важным государственным делам, чем предоставление герцогу Кларенсу синекуры в виде поста лорд-адмирала Англии.

* * *

Уильям гордо прохаживался перед Аделаидой в своем адмиральском мундире. Его глаза сияли от счастья, лицо помолодело, и он выглядел как мальчишка, получивший игрушку, о которой давно мечтал.

– Лорд-адмирал, Аделаида. Подумать только! Это то, о чем я мечтал в мои первые дни на «Принце Георге» и «Баралере». Тогда я был корабельным гардемарином. Просто Уильямом Гуэлфом. Я сам хотел, чтобы меня знали под этим именем. И было нелегко, Аделаида, сыну короля стать простым моряком.

– Я верю, что нелегко.

– О нет. Но я принял дисциплину, забыл о своем положении. Я стал одним из них и научился любить море и корабли. Клянусь Богом, это прекрасная вещь – британский военно-морской флот. Самый лучший институт в мире. Но его можно усовершенствовать. Несомненно. Теперь его возглавляет моряк… моряк, начавший снизу и поднявшийся до его нынешнего положения благодаря своему собственному упорству и…

Аделаида не слушала слова. Ее беспокоила его возбудимость. Он постоянно произносил длинные речи, как будто обращался к Палате лордов.

– Я уверена, что люди понимают, насколько ценным ты будешь для военно-морского флота, Уильям, – сказала она спокойно. – Именно поэтому тебе предложили этот пост.

– Появятся завистники, – продолжал Уильям. – И я совсем не уверен, что мне нравится этот Кокберн. Он, кажется, думает, что занимает какое-то главенствующее положение. Говорит о каком-то совете. «Совет, – потребовал я. – Какой совет? Лорд-адмиралу Англии не нужен никакой совет, который указывал бы ему, что делать. Позвольте сказать вам, сэр, что лорд-адмирал Англии был моряком, а этот совет никогда не мог бы им быть!» Я сказал ему…

Его глаза стали дикими, щеки пылали от возбуждения.

– Уильям, – мягко сказала Аделаида, – помни о своей астме. Ты же не хочешь вызвать еще один приступ.

Но Уильяма невозможно было успокоить. Он лорд-адмирал и намерен дать почувствовать свое значение.

* * *

Теперь они почти не бывали в Буши. Времени на старую мирную жизнь не оставалось. «У меня есть обязанности, – говорил Уильям. – Прежде всего дела флота».

Ему было недостаточно просто носить форму и появляться на церемониях, связанных с военно-морским флотом, как это планировал для него Каннинг. Он хотел нести ответственность за реформы, он хотел произносить речи. Второе было легче, чем первое, и лорд-адмирал занимался этим при каждом удобном случае. Он ошибался, считая себя блестящим оратором. Его голос прекрасно звучал для его слуха. Он мог смеяться над своими собственными словами, а когда этого требовали обстоятельства, то они глубоко трогали его. К сожалению, речи не оказывали такого же воздействия на его слушателей, которые с трудом подавляли зевоту и шепотом комментировали его выступления. В итоге пресса начала издеваться над ним.

Уильяма это не трогало. Он собирался поднять свой флаг и выйти в море. Для чего решил поставить яхту «Ройял Соверен» во главе эскадры, возбужденно обсуждал этот проект с Аделаидой.

Поскольку герцогиня боялась моря, то это ее не очень радовало. Почти всегда она страдала морской болезнью, а планируемый поход не был похож на плавание через Ла-Манш. Вильям планировал оставаться в море больше недели.

– Уильям, – сказала она, – я не могу пойти с тобой. Мне будет ужасно плохо.

На его лице отразилось разочарование, как у ребенка.

– Не забывай, скоро ты станешь королевой Англии.

– Умоляю, не говори так громко о таких вещах.

– Почему нет? – проревел он. – Это правда.

– Ты говоришь так, будто почти хочешь, чтобы твой брат умер.

– Старина Георг отжил свое. По-моему, он не очень-то жаждет цепляться за жизнь. Это неизбежно. Фред умер… а он был моложе. О, этот день скоро придет, и я не вижу причин делать вид, что это не так.

– Это могут счесть непристойным, а король должен взвешивать свои слова.

– Верно, верно, – сказал Уильям. – У короля есть свои обязанности.

– Он должен поступать осмотрительно. Уильям рассмеялся.

– Из тебя получится хорошая королева, Аделаида, – взревел лорд-адмирал.

Так или иначе, но она не могла пойти с ним, поэтому согласилась на компромисс. Он собирается заходить в порты вдоль южного побережья. Очень хорошо, жена поедет по земле во все эти порты, и когда он причалит, она присоединится к нему на борту «Ройял Соверен». Это освободит ее от страданий морской болезни, из-за которых она все равно не смогла бы исполнять свой долг. Герцогиня может помочь ему принимать гостей в портах и быть с ним на борту, когда корабль стоит у причала, а когда корабль в море, у нее будет возможность нанести визиты некоторым знатным семьям, у которых есть поместья в этих портах.

Это будет, сказала она, своеобразной королевской поездкой.

Королевской поездкой!

Выражение понравилось Уильяму.

Аделаиде можно доверить выбор правильных вещей. Как она развилась под его руководством! Подумать только, когда он женился на ней, то решил, что брак с представителем династии Ганноверов ударил ей в голову. Нет, она спокойна и надежна, его Аделаида, и он не мог бы пожелать себе лучшей жены.

Он очень доволен своей женой. Но он будет доволен еще больше, когда на его голову возложат корону и провозгласят его королем Англии.

* * *

Герцогиня Камберлендская присоединилась к своему мужу и привезла с собой их сына Георга. Последний был немедленно принят в круг молодых людей Аделаиды, которая очаровала мальчика. Принцу преподнесли подарки и дали почувствовать, что ему здесь рады. Его родители с удивлением взирали на это.

Они остановились в Виндзоре, где герцог Камберленд стал ближайшим доверенным лицом короля. Герцогиня также часто появлялась в его обществе: он счел ее умной и забавной.

Леди Конингхэм не очень нравились Камберленды. Она планировала покинуть короля и так бы и поступила, если бы нашла возможность сделать это легко. Однако теперь, когда увидела, что ее место узурпировано герцогиней Камберлендской, она была в гневе.

Король очень стар, рассуждала леди. Он вряд ли долго протянет. Теперь следует остаться с ним до конца. Ей могут достаться довольно значительные трофеи, потому что король очень щедро дарил драгоценности, и кто может сказать, что такая-то и такая-то вещица подарена ей или нет.

Нет, она намерена остаться до конца и не позволит, чтобы герцогиня Камберлендская вытеснила ее.

Куда бы ни приходили Камберленды, они несли с собой зловещую ауру. Никто так и не смог забыть, что в прошлом они оба подозревались в убийстве.

Камберленды отличались своими собственными нормами нравственности. Конечно, они выступали как союзники, однако это не означало, что они сохраняют верность друг другу.

Все знали, что у герцога Камберленда роман с леди Грейвз; герцогиня нисколько не возражала. И если бы король не был таким старым и немощным, то, вне всяких сомнений, стала бы его любовницей.

Они понимали друг друга и преследовали одну цель, в результате чего любые другие желания, которые могли у них появиться, не имели абсолютно никакого значения. Они хотели заполучить английский трон, сначала для герцога, а потом и для своего сына Георга.

Сложившаяся ситуация забавляла их. Больной король, которому явно осталось мало жить, а когда он умрет, то между ними и троном останутся только Уильям (они называли его «Глупым Билли») и Виктория.

Если бы ситуация была проста, если между ними и троном не осталось никого, они не могли бы испытать такого подъема и опьянения, которые давало им нынешнее положение дел.

Когда они были вместе, то обсуждали складывающуюся ситуацию.

– Уильям, – сказал герцог, – играет нам на руку.

– На Уильяма можно положиться.

– Ведет себя как идиот. Он и рта не может раскрыть, чтобы не показать свое нетерпеливое ожидание смерти Георга.

– Это может расстроить Георга, но как бы он ни был расстроен, Георг не может изменить порядок наследования.

Глаза ее мужа сузились.

– Порядок наследования изменить можно.

– О чем ты думаешь?

– Нашего отца упрятали; он отошел от дел, и Георг стал королем – по существу.

– Не хочешь же ты сказать, что Уильяма тоже упрячут?

– А почему бы и нет… если бы он вел себя как ненормальный?

– Но он просто дурак.

– Между такой глупостью, как у него, и сумасшествием очень тонкая грань.

– Тебе никогда не удастся заставить других поверить в это.

– Тогда, моя дорогая, моя задача… наша задача… состоит в том, чтобы заставить их это сделать.

Фредерика засмеялась. Как бы другие мужчины ни привлекали ее, а другие женщины Эрнеста, они все равно считали друг друга самыми волнующими людьми в мире.

* * *

– Ужасное несчастье обрушилось на нашу страну, – сказал король, прикладывая платок к глазам. – Мне только что сообщили, что Каннинг умер.

Леди Конингхэм едва слушала. Политика нагоняла на нее скуку. Но она, конечно, радовалась тому, что король доверился ей, а не Камберлендам. Он только что получил это известие и очень расстроился. Он продолжал почти шепотом:

– Конечно, когда-то я был настроен против него. Он очень дружил с принцессой Уэльской. – (Георг никогда не думал о Каролине как о королеве; для него она так и осталась принцессой Уэльской.) – Во время «деликатного расследования» и рассмотрения законопроекта о преступлении и наказании он стоял на ее стороне. Кое-кто говорил, что он ее любовник. Кто знает? С этой женщиной никогда ни в чем нельзя было быть уверенным. И когда он стал моим секретарем по иностранным делам, то могу не скрывать сейчас, что не мог терпеть этого человека. Но положение изменилось. Он обладал таким прекрасным вкусом. Он был человеком, с которым я смог найти взаимопонимание. Нет, я не могу поверить, чтобы он когда-нибудь мог быть любовником этого существа. Не обязательно что-то говорить вслух. Он обладал быстрым умом, блестящим красноречием, это был один из талантливейших людей нашего времени.

Леди Конингхэм зевнула и подумала, стоит ли заново оправить свои сапфиры вместе с бриллиантами, подаренными королем, или лучше носить их в прежнем виде. Смерть Каннинга ничего для нее не значила.

– А теперь он мертв, – продолжал король. – Я потерял хорошего друга и великого министра. И что я могу сделать, как не спросить себя, чего бы хотел от меня Каннинг в этих печальных обстоятельствах? Он хотел бы, чтобы я послал за теми людьми, которым он доверял. Это правильно. Вы не согласны со мной, дорогая?

– О да, я согласна, – сказала леди Конингхэм.

В соответствии с тем, чего хотел бы Каннинг, король послал за лордом Гудричем и предложил ему пост премьер-министра.

Но скоро стало ясно, что Гудрич это не Каннинг; выбор оказался неудачным, и «Гуди», как его называла пресса, скоро столкнулся с трудностями.

Через несколько месяцев после своего назначения он приехал к королю и в слезах информировал его о том, что он больше не может оставаться на этом посту.

– Мой дорогой, – сказал король, – значит, вы должны подать в отставку.

С этими словами он передал Гуди свой носовой платок, чтобы тот осушил слезы, и решил, что не остается ничего иного, как позвать герцога Веллингтонского.

* * *

Артур Уэллесли, герцог Веллингтон, был одной из самых романтичных фигур в стране. После битвы при Ватерлоо он просто не мог не стать национальным героем. Кто избавил их от врага Наполеона, злодея, чья тень витала над Европой так долго? Ответ: Веллингтон. Нельсон разбил корсиканца в Трафальгарском сражении, но после этого тот продолжал доставлять Европе неприятности еще долгих десять лет. Однако при Ватерлоо закатилась звезда этого надменного завоевателя. Все должны восхищаться Веллингтоном, даже если бы он был самым некрасивым человеком в Англии. Но он не был таким человеком. Высокий и худощавый, с орлиным носом и пронзительными серыми глазами, всегда безупречно одетый, он был не только красив, но и романтичен.

Он был женат, и ходила молва, что он женился из благородства. В молодости он влюбился, и его избранница, Китти Пейкенхэм, отвергла его предложение, после чего он уехал и посвятил себя армейской карьере. Когда он уехал, Китти пожалела о том, что позволила ему это сделать, и решила оплакивать свою потерю до конца дней. Через несколько лет известие об этом дошло до него, и, будучи рыцарем и романтиком, он написал ей письмо и попросил ее выйти за него замуж.

«Я стала жертвой оспы, – писала она. – Я совсем не та девушка, на которой вы хотели жениться. Я потеряла свою красоту, и вы будете потрясены, увидев меня. Вы все еще хотите жениться на мне?»

Благородный человек мог дать только один ответ, и он его дал. Он хотел жениться на ней не только из-за ее красоты. Так они поженились, и вскоре он пожалел о своем импульсивном решении. А когда война кончилась и он ушел в политику и познакомился с миссис Эрбатнот, то стал проводить больше времени в обществе последней, чем в обществе своей герцогини. Но он вел себя настолько осторожно, что хотя считалось уместным, приглашая герцога, приглашать и миссис Эрбатнот и сажать их рядом за обеденным столом, никто не мог сказать абсолютно точно, что она стала его любовницей.

Существовал и мистер Эрбатнот, очень уважаемый джентльмен из консервативной партии, один из ближайших друзей герцога, и разве могло бы это быть, если бы герцог отнял у него жену?

Конечно, мистер Эрбатнот был на много лет старше своей красивой жены, к тому же поразительно умной и образованной. Сам мистер Эрбатнот говорил, что министры обсуждали государственные дела в ее присутствии – и не только потому, что могли доверять ей, но и потому, что она всегда могла дать им ценный совет.

То же можно сказать и о герцоге. Он мог разговаривать с миссис Эрбатнот, он наслаждался ее обществом, как никаким другим. А несчастной, безумно любящей его герцогине, на которой он женился из благородства, оставалось только мириться с этим и брать от этого все, что могла. В любом случае она была наполовину слепа и часто заявляла, что не может видеть «драгоценное» лицо мужа так ясно, как ей хотелось бы. У нее оставались ее сыновья, которых она боготворила и которые не проявляли к ней уважения, заставляя ее прислуживать им и вообще превратив ее в рабыню. Но со всем этим она мирилась, как мирилась с отношением герцога к ней, так как, привыкнув командовать армией, он любил отдавать приказы и о том, как надо вести дом и развлекать гостей.

Когда его назначили на пост премьер-министра, то он обратился к миссис Эрбатнот.

Конечно, она страшно обрадовалась и не сомневалась в его успехе.

– Кабинет с Веллингтоном и Робертом Пилом в качестве ведущих фигур, – воскликнула она, – должен, несомненно, стать великим.

* * *

Уильям очень обрадовался назначению Веллингтона.

– Великий герой, – сказал он Аделаиде. – Я всегда восхищался им – почти так же, как моим дорогим другом и коллегой Нельсоном. Какие мы вели беседы! Это был человек! Один из величайших, каких только знала Англия. Я был на его свадьбе. Ах, он думал, что совершил благородный поступок, женившись на Френсис Несбит. Это была одна из немногих ошибок, которые он совершил в своей жизни.

– Он открыто изменял ей, – сказала Аделаида.

– Ах, но такому человеку, как Нельсон, надо многое прощать. Он не был неразборчивым человеком. И леди Гамильтон была обворожительная женщина… обворожительная! Величайший моряк… и Веллингтон величайший солдат! Учти, что я никогда не думал, что армия так же важна для страны, как военно-морской флот.

– Это слова моряка, – сказала Аделаида с улыбкой.

– Нельсон самый подходящий человек для проведения реформ. Он был одним из командиров, заботившихся о людях. Он любил говорить: «Заботьтесь о людях, и они позаботятся об Англии». Это верно, и, Боже мой, Аделаида, именно это я и собираюсь делать. Теперь я думаю, что повышать в звании нужно по заслугам. Слишком много командиров назначаются благодаря связям. Нельсон выступал против этого. Я говорил часами о той катастрофе, которую навлекли на военно-морской флот такие вещи. Я хочу отправить на пенсию некоторых людей старшего поколения, чтобы иметь возможность выдвинуть более молодых людей. Именно так должно быть. Это потребует денег, но я представлю план в министерство финансов.

– Я уверена, – сказала Аделаида, – что ты проведешь реформу флота.

Уильям был в восторге. Он видел себя великим реформатором.

* * *

Адмирал сэр Джордж Кокберн побагровел от гнева.

– Посмотрите сюда, – сказал он. – Наш лорд-адмирал обращается через наши головы в министерство финансов. Предлагает пенсии, не проконсультировавшись с комитетом! Кем он себя считает? Диктатором военно-морского флота? Для чего, он думает, был создан совет? Чтобы получать от него приказы?

Совет согласился с сэром Джорджем.

– Он знает, для чего создано это учреждение? Оно создано, чтобы придать ему статус на случай, если – не дай Бог – он унаследует трон! Проводит осмотр флота на яхте «Ройял Соверен»! Это, в общем-то, безвредно, но это ненужные расходы. Однако когда он устанавливает свои собственные правила и пытается претворить их в жизнь, не обращаясь к совету, то такого, джентльмены, мы не можем терпеть. Сейчас герцог создал комиссию по артиллерийским вооружениям, о чем с нами не консультировались. Он намного превысил свои полномочия. Мне придется информировать его об этом и покорно – я думаю – просить Его Высочество строго придерживаться правил.

Сэр Джордж не был покорным человеком. Он был моряком и привык говорить все, что думает.

– Этот человек сошел с ума, – сказал он. – После смерти герцога Йорка возможности, которые дает его положение, ударили ему в голову. Джентльмены, вы согласны с тем, чтобы я написал лорд-адмиралу, передал ему недовольство совета и информировал его о том, что он должен прекратить предпринимать любые важные для военно-морского флота действия без консультаций с советом? С этим согласились.

Тот факт, что Уильям поссорился с советом адмиралтейства, скоро стал известен всем.

Герцог Камберленд, встретив сэра Джорджа Кокберна, мимоходом намекнул на это.

– Я слышал, что у вас неприятности с моим братом Уильямом?

– Его Высочество чрезмерно усерден, – сказал сэр Джордж с редкой для него осторожностью.

– О, вы это называете так. Я слышал, что Уильям немного спятил.

Сэр Джордж с облегчением вздохнул.

– По его действиям может показаться, что да.

– Нам надо следить за Уильямом, – сказал герцог доверительно. – Мы часто говорим – в кругу семьи, – что мы опасаемся, как бы он не пошел по стопам своего отца.

Сэр Джордж обрадовался. «Бог мой, – подумал он, – Камберленд прав. И мы не хотим, чтобы флотом командовал… или пытался это делать сумасшедший».

* * *

Когда Уильям получил письмо сэра Джорджа, он пришел в бешенство.

– Выскочка! – орал он, забыв о длинном послужном списке сэра Джорджа. – Кому, черт возьми, он собирается приказывать? Я дам ему понять, что лорд-адмирал не получает приказы от него!

Он поднял свой флаг на «Ройял Соверен» и отправился вдоль побережья, чтобы продолжить свое плавание, прерванное из-за смерти премьер-министра Каннинга. И этим шагом он опять нарушил правила, так как должен был спросить разрешения у совета, прежде чем брать «Ройял Соверен».

И опять пришло письмо с протестом от сэра Джорджа.

Теперь началось настоящее сражение.

Он отчитал сэра Джорджа в такой манере, которую адмирал счел нетерпимой.

«Ваше письмо вызывает у меня не столько недовольство, сколько тревогу, так как я оказался в положении, когда лорд-адмирал постоянно противодействует всему, что я считаю полезным для службы королю».

Этого терпеть было нельзя. Пришел дурак – а сэр Джордж не мог назвать его никак иначе, – который получил этот пост просто потому, что является наследником престола, и считает, что он может начать командовать опытными моряками. Теперь ему хватило глупости и наглости сказать сэру Джорджу Кокберну, что он разрешил ему остаться на своем посту, как будто, получив синекуру – а это не что иное, как синекура, – в виде должности лорд-адмирала, может контролировать весь британский флот! Действительно сумасшедший! Оставалось сделать единственный возможный шаг. Сэр Джордж должен обратиться к премьер-министру, с которым Уильям уже переписывался, требуя уволить сэра Джорджа Кокберна. Он хочет, писал Уильям, чтобы контр-адмирал достопочтенный сэр Чарлз Пейджет был назначен на его место.

Веллингтон мог сделать только одно – положить это письмо перед королем, которого привели в крайнее раздражение глупые поступки брата.

Камберленд не мог не находиться рядом, когда пришло это письмо. Он его ждал. Герцог считал, что его целенаправленное замечание, высказанное Кокберну, укрепило последнего в его намерении не терпеть никаких глупостей от Уильяма. И дело не в том, что он мог бы не занять твердой позиции. Тот факт, что один из братьев короля считал, что Уильям в какой-то мере страдает болезнью покойного короля, послужил дополнительной поддержкой.

Сыграть лучше на руку Камберленду Уильям просто не мог. Но ведь идея поступить с ним таким образом пришла именно из-за характера Уильяма.

– Ты выглядишь усталым, Георг, – сказал Камберленд, – Неприятная новость?

– Это Уильям, – король передал брату письмо герцога Веллингтонского.

– Конфликт между сэром Джорджем и нашим лорд-адмиралом, а?

– Уильям лишился разума, – сказал король.

– Увы, но это очень верное замечание.

– Иногда я думаю, что он сделает в следующий раз.

– А что будет с этим?

– Я надеюсь, что Веллингтон разберется. Уильям может быть упрямым как осел. Думаю, что мне придется написать ему и все разъяснить. О, какая скука.

– И как некстати, когда приходится заниматься важными государственными делами.

– Он хороший парень, Уильям. Он просто гениально умеет выставлять себя на посмешище. И вечно одно и то же. Тот долгий роман с Дороти Джордан помогал ей держать его в узде. И сейчас Аделаида делает много для него. Везет ему с женщинами.

Король вздохнул – готовый начать рассказ о своих собственных несчастьях в этой области. Но Камберленда это не интересовало. Конфликт между Уильямом и сэром Джорджем Кокберном еще не закончился. О нем должны узнать все. Он должен обсуждаться публично. Конечно, пресса воспользуется им. Ему нужно сделать так, чтобы конфликт обсуждался под правильным углом зрения.

Уильям сходит с ума – вот главная тема. Кто, как не человек, который не совсем уравновешен, может вести себя так, как он? Людям только стоит вспомнить его нелепое поведение в прошлом. Его попытки жениться, его длинные бессвязные речи в Палате лордов, а теперь, поскольку ему прицепили какой-то высокий орден, он решил, что может приказать уволить Джорджа Кокберна, члена тайного совета, которого самого назначили сове