Book: Мадонна Семи Холмов



Мадонна Семи Холмов

Виктория Хольт

Мадонна семи холмов

РОЖДЕНИЕ ЛУКРЕЦИИ

В замке было холодно, и женщина, которая стояла у окна и разглядывала открывавшийся вид – от заснеженных вершин до притулившегося у подножия горы монастыря, – с тоской вспоминала о своем удобном и теплом доме на римской площади Пиццо-ди-Мерло, в шестидесяти милях отсюда.

И все же она покинула дом по своей охоте, потому что Родриго желал, чтобы она рожала здесь, в этом горном замке, и сердце ее согревала мысль о его заботливости.

Она отвернулась от окна и окинула взором комнату. Кровать манила к себе: схватки участились и стали более болезненными. Она надеялась, что родится мальчик, потому что тогда Родриго сможет сделать для него очень многое – куда больше, чем для девочки.

Она уже подарила ему троих сыновей, и он надышаться на них не мог – в особенности на Чезаре и Джованни. Любил он, конечно, и Педро Луиса, но тот был старшим, и его уже отослали из дома. Ей было грустно с ним расставаться, но старшенького ожидало чудесное будущее: теперь он воспитывался при испанском дворе и должен был стать герцогом Гайдиа. Перед остальными детьми также открывались великолепные возможности – перед Чезаре, Родриго и этим, еще не рожденным.

Женщины вокруг нее засуетились: мадонне следует лечь, ребенок вот-вот покажется.

Она улыбнулась, стерла со лба пот и позволила повитухам уложить себя в постель. Одна повитуха положила ей на голову освежающую, приятно пахнущую салфетку, вторая поднесла к губам кубок с вином. Женщины прислуживали ей с охотою: еще бы, ведь Ваноцца Катанеи была возлюбленной Родриго Борджа, одного из самых могущественных римских кардиналов.

Ей повезло, что он так к ней относился – он был из той породы мужчин, которым требуется много женщин, однако она оставалась самой любимой, что удивительно – ведь ее первая молодость уже миновала. Когда женщине тридцать восемь, она должна быть поистине весьма привлекательной, чтобы удерживать при себе такого мужчину, как кардинал Родриго Борджа. И ей удавалось его удерживать, хотя порою она думала: а что, если он ходит к ней скорее ради того, чтобы повидаться с их детьми, чем ради нее самой? Но даже если и так, какая разница? Такие сыновья, как Педро Луис, Чезаре и Джованни, связывают их куда прочнее, чем страсть, и даже если в будущем его увлекут женщины более молодые и прекрасные, это не важно – ведь именно она подарила ему возлюбленных деточек.

Так что она была спокойна. Скоро боли закончатся, она родит, и ребенок будет таким же красивым и здоровеньким, как и остальные. Все сыновья унаследовали ее золотистую красоту, и она верила, что и этот станет для отца радостью. Потому и нечего горевать, что он настоял на том, чтобы она приехала сюда, в его замок в Субиако, хотя путь был длинным и трудным и Апеннины терзали холодные зимние ветры. Он пожелал, чтобы ребенок был рожден в его замке, и он хотел присутствовать при родах. В Риме это было бы куда сложнее, потому что Родриго, в конце концов, принадлежал церкви и дал обет безбрачия. А здесь, в этом закрытом от посторонних взоров Субиако, он мог беспрепятственно отдаться своей радости. Так что она без особой печали вспоминала свой прекрасный дом на площади Пиццо-ди-Мерло, дом, в котором, благодаря щедрости Родриго, она жила столь пышно и удобно. Ей нравился и квартал Понте, ведь жизнь била в нем ключом. Это был один из самых густонаселенных кварталов города, здесь полно торговцев и банкиров. Селились тут и самые известные и процветающие из городских куртизанок, а гордостью Понте было благороднейшее семейство Орсини, чей замок Торре-ди-Ноне составлял часть старой городской стены.

Себя Ваноцца к куртизанкам не причисляла: она всегда была верна Родриго и считала его своим мужем, но понимала, что Родриго, будучи кардиналом, жениться не мог, а если бы и мог, то был бы обязан выбрать супругу из совершенно иного слоя общества.

Но если Родриго и не мог сочетаться с нею браком, он относился к ней с заботою, пожалуй, даже большей, чем относятся к своим женам иные законные мужья. Для Ваноццы Родриго был самым замечательным мужчиной Рима. Она понимала, что не одна она так высоко его ценит, хотя, конечно, у такого человека должны быть и враги. Он создан для почестей, и была у него определенная цель – папство. Те, кто хорошо его знал, понимали, что он имел все шансы осуществить свои амбиции. Эти изысканные манеры, этот звучный голос, эта куртуазность обмануть никого не могли: его манеры были совершенно естественны, но под ними скрывалось неукротимое честолюбие, которое непременно приведет его к желанной вершине.

Ваноцца боготворила Родриго, ибо он обладал всеми теми качествами, которыми, по ее мнению, и должны обладать настоящие мужчины. И потому теперь она возносила мольбы всем святым и Деве Марии: пусть еще не рожденное дитя будет таким же очаровательным и прекрасным (Родриго, сам красавец, был весьма чувствителен к красоте) и даже если она, тридцативосьмилетняя матрона, перестанет возбуждать его желания, свет его любви к их детям да прольется на нее…

Но сколько еще сможет она удерживать детей под своей крышей? Не так уж и долго, это она понимала. Они уедут, как уехал Педро Луис. Родриго имел на мальчиков далеко идущие планы, а Ваноцца хоть и была основной возлюбленной кардинала, не обладала в Риме никаким положением.

Но он всегда будет помнить ее, потому что часть ее живет в их мальчиках, и она сохранит свой прекрасный дом, который он ей подарил. В таких домах жили самые благородные римские семейства, и ей это ужасно импонировало. Ей нравилось принимать гостей в главной комнате, белые стены которой она украсила гобеленами и картинами, потому что ей хотелось сделать свой дом таким же пышным, как обиталища великих семей – Орсини и Колонна. Возлюбленный ее не скупился и преподнес ей множество щедрых даров, помимо гобеленов и картин у нее были драгоценности, прекрасная мебель, орнаменты из порфира и мрамора и – самое для нее ценное – ее креденца, большой сундук, где она хранила майолику, золотые и серебряные кубки и бокалы. Креденца была символом общественного положения, и каждый раз, когда Ваноцца глядела на нее, глаза ее загорались от радости. Она любила бродить по своему прекрасному дому, трогать свои прекрасные вещи, и в этой прохладной тиши, огражденная от городского шума толстыми стенами, говорила себе: ей повезло, она может считать себя счастливой женщиной, ибо Родриго Борджа вошел в ее жизнь и возжелал ее.

Ваноцца не была простушкой, она понимала, что сокровища, дарованные ей Родриго, не идут ни в какое сравнение с сокровищами, которые она преподнесла ему.

Схватки стали еще чаще, еще продолжительнее. Дитя торопилось появиться на свет.

А в другом крыле замка Субиако ждал вестей кардинал. Его апартаменты находились вдали от апартаментов возлюбленной, потому что он не хотел расстраиваться из-за ее криков, ему не хотелось думать о ее страданиях, он желал видеть ее только такой, какой она всегда старалась быть в его присутствии: красивой, веселой, полной жизни. Такой, каким был он сам. В родах Ваноцца могла выглядеть уродливой и несчастной, а он предпочитал помнить ее красавицей, потому что был из тех мужчин, которые терпеть не могут всякие страдания и неудобства.

Так что лучше уж забраться куда-нибудь подальше и терпеливо ждать, пока кто-нибудь не придет и не сообщит, что ребенок уже рожден.

Он отвернулся от алтаря, перед которым преклонил колена. Свет неугасимой лампады, теплившийся у скульптурных изображений и портретов святых, упал вдруг на строгий лик Мадонны, и ему показалось, что он заметил в ее глазах упрек. Мог ли он, один из могущественнейших кардиналов, молиться за счастливое рождение дитяти, которого он не имел права зачинать? Смеет ли он ждать от Мадонны милости, дарует ли она ему еще одного прекрасного здорового сына, если он, сам сын церкви, нарушил обет безбрачия?

Это была очень неприятная мысль, а Родриго старался не думать о неприятном, поэтому он отвернулся от алтаря и вместо этого принялся глядеть на изображение щиплющего траву быка: оно всегда навевало на него самые приятные мысли. Бык был гербом рода Борджа и в один прекрасный день, как твердо решил Родриго, станет одним из самых грозных и почитаемых в Италии символов.

О да, хорошо смотреть на быка – это мощное создание сейчас мирно пасется, но в любой миг оно способно продемонстрировать всем свою неукротимую ярость и силу. И настанет день, думал кардинал, когда ему покорится вся Италия, ибо мечтой Родриго было сделать Италию единой, но под дланью кого-то из Борджа. Еще один Папа из рода Борджа? А почему бы и нет? Ватикан был центром католического мира, следовательно, Ватикан и должен объединить страну, потому что в целостности сила, а кто более других способен править объединенной Италией, как не Папа? Но пока он еще не стал Папой, и у него были сильные враги, способные воспрепятствовать восхождению на престол. Но это не важно. Он достигнет своей цели, как достиг ее его дядя Альфонсо, ставший Папой Каликстом III.

Каликст был человеком мудрым, он понимал, что сила семьи в ее молодом поколении. Вот почему он усыновил Родриго и его брата Педро Луиса (в честь которого был назван старший сын Ваноццы), вот почему он сделал их такими богатыми и такими могущественными.

Родриго довольно улыбнулся: ему-то не надо никого усыновлять, у него есть собственные дети. Сыновья. Но и против дочерей он тоже ничего не имеет. Дочери тоже полезны: их можно отдавать замуж и тем самым присоединять к роду Борджа другие славные фамилии, однако сыновья – вот что необходимо людям, пекущимся о будущем, и, спасибо всем святым, сыновья у него есть, за что он всегда будет благодарен той женщине, которая рожала сейчас здесь, в его замке. Педро Луис обеспечит своему отцу благосклонность Испании, удалой Джованни – ему, самому любимому из сыновей, Родриго уготовил наиболее блистательное будущее – станет командующим армиями Борджа, а Чезаре, этот юный бездельник (Родриго улыбнулся, вспомнив младшенького, ужасного упрямца и задиру), станет священнослужителем, потому что если род Борджа выполнит то, что предначертал ему Родриго, одному из них придется взять в свои руки Ватикан. Следовательно, юному Чезаре суждено унаследовать от отца папский престол.

Родриго пожал плечами и снова улыбнулся своим мыслям: он-то ведь еще не добился того, что запланировал, но добьется этого, обязательно. Улыбка на мгновение сошла с его лица и на столь же короткое мгновение приоткрылось то, что пряталось за приятной внешностью: железная воля.

Он уже далеко зашел, и не намерен останавливаться – да лучше уж умереть! В один прекрасный день он станет Папой Римским – он знал это, как знал и то, что сейчас, здесь, в замке Субиако, рождается его очередное дитя.

Ничто, ничто не остановит его, потому что, только став Папой, он сможет дать своим сыновьям ту поддержку, которая поможет им вознести род Борджа на должную высоту.

Ну, а этот, очередной ребенок? «Мальчик, – молился он, – Святая Мадонна, сделай так, чтобы это был мальчик. У меня уже есть три сына, здоровых, крепких мальчугана, но я найду применение и еще одному парню».

Теперь он снова был сама нежность – он вспоминал детскую в доме на площади Пиццо-ди-Мерло. Как же двое младшеньких радовались визитам дяди Родриго! На данном этапе было необходимо, чтобы они считали его дядей: совершенно неуместно, если бы они при всех стали называть его, кардинала, отцом. Так что сейчас пусть лучше зовут его дядей, но в один прекрасный день мальчики узнают правду. Он уже видел в мечтах, как обрадуются они, когда он сообщит им эту приятную новость, – Родриго нравилось говорить тем, кого он любил, приятные вещи, если же близким необходимо было сообщить нечто неприятное, он предпочитал, чтобы это за него делали другие. Какая славная их ждет судьба, потому что он, блистательный кардинал, вовсе им не дядя, но отец! Как загорятся глазенки Чезаре, этого восхитительного упрямца! Как возгордится Джованни – его самый любимый сын! И этот младенец… Он тоже получит свою долю почестей.

Чем сейчас заняты его мальчишки? Скорее всего, как всегда, ссорятся с нянькой. Он представлял, как сыплет угрозами Чезаре, как мрачнеет в злобе Джованни. В мальчиках бурлила энергия – они унаследовали ее и от Ваноццы, и от своего отца, и оба умели добиваться всего, чего пожелают. Да с ними и двадцать нянек не справятся! А что еще можно ожидать от сыновей Родриго Борджа? Уж их-то отец знал, как укрощать женщин!

Теперь он думал о прошлом, о сотнях женщин, даривших ему удовольствия. Поначалу, приняв сан, он очень страдал от того, что вынужден был блюсти обет безбрачия. Теперь он смеялся над своей былой наивностью. Потому что вскоре понял, что ни кардиналы, ни даже сами Папы не собирались следовать своим клятвам: у них у всех были любовницы. Они и не думали вести жизнь праведников, важно было лишь делать вид, что они с женщинами не знаются, а это уже совсем другое дело. От них требовалось лишь соблюдать приличия.

Сколько же торжественности, значительности в том миге, когда на земле рождается новый человек, но не менее значительны и минуты ожидания, потому что, если бы он не ждал, не готовился, эта новая жизнь так никогда бы и не возникла.

Он сел, и, по-прежнему пристально глядя на быка, принялся припоминать наиболее важные вехи своей жизни. Наверное, самым ранним и самым важным событием – потому что, если бы оно не произошло, ничего и последующего не случилось бы – было усыновление его и брата Педро Луиса их дядей, Папой Каликстом III: он пообещал, что будет относиться к ним как к родным сыновьям, если они сменят свое родовое имя Лансоль на имя Борджа.

Их родители очень жаждали этого акта. У них были еще и дочери, но Папу Каликста девочки не интересовали. И родители понимали, какое блестящее будущее ждет их сыновей под могущественным патронажем самого Папы Римского. Их мать, родная сестра Папы, сама была из рода Борджа, так что они просто взяли фамилию матери вместо фамилии отца.

И это стало началом блистательного пути.

Дядя Альфонсо Борджа (известный миру как Папа Каликст III) по происхождению был испанцем, он родился неподалеку от Валенсии. Он явился в Италию вместе с королем Альфонсо Арагонским, когда тот унаследовал неаполитанский престол. Испания, эта самая могущественная в мире держава, стремилась распространить свое влияние и на Италию, а какой самый быстрый путь для достижения этого результата? Посадить испанца на папский престол!

Так что дяде Альфонсо при избрании была обеспечена испанская поддержка, и в 1445 году он добился победы. Все Борджа были этим очень воодушевлены. Они испанцы, а испанцев в Италии не любят, вот почему испанцы так держатся здесь друг за друга и изо всех сил стремятся занимать самые важные посты.

У Каликста были на племянников свои виды. Он сразу же сделал Педро Луиса генералиссимусом церкви и префектом города. Не удовлетворившись этим, он сделал его также герцогом Сполето и, дабы доходы его неуклонно росли, назначил викарием Террачины и Беневенто. Педро Луис прекрасно устроился в жизни, он был не только одним из самых влиятельных в Риме мужей – что неудивительно, учитывая его родство с Папой, – но также одним из самых богатых.

Почести, выпавшие на долю Родриго, были столь же высоки. Он на год младше Педро Луиса, и потому уже в двадцать шесть лет стал кардиналом, а позже к этому прибавился и титул вице-канцлера Римской церкви. Так что у Лансолей не было повода сожалеть о том, что Папа усыновил их детей.

С самого начала было ясно, что Каликст мечтает видеть Родриго своим преемником, и с того самого дня, когда Родриго стал официально считаться его сыном, он и сам уверовал, что унаследует папский престол.

Но с тех пор много воды утекло, а папский престол был все так же далек от Родриго. Каликст был уже стариком, когда его избрали, и через три года скончался. Тогда и стало ясно, насколько мудр он был, что сразу же по восшествии на престол постарался обеспечить племянников высокими должностями: вопли протеста против испанского засилья начали раздаваться, еще когда он лежал на смертном одре, две могущественные семьи – Орсини и Колонна – кричали громче других, и Педро Луис вынужден был спасаться бегством. Вскоре он умер.

Родриго держался спокойно и Рим не покинул. И хотя город слал проклятья ему и его родне, он торжественно и достойно отправился в собор Святого Петра – и укрылся в нем под предлогом помолиться за умирающего дядюшку.

Родриго был человеком большого обаяния. Не то чтобы красавцем – черты его лица несколько грубоваты, но достоинство, с которым он держался, и неизменное присутствие духа, вкупе с прекрасными манерами, притягивали к нему всех, кто вступал с ним в личный контакт.

Потому, как ни странно, восставшая против него публика расступилась и беспрепятственно позволила ему пойти к собору. А он благосклонно улыбался и бормотал: «Благослови вас Господь, дети мои». И некоторые даже становились на колени и целовали ему руку или край одеяния.



Так были ли эти часы самыми значительными в его жизни? С тех пор он знал множество побед, но, пожалуй, именно тогда понял, какой властью над людьми он обладает, как может их очаровывать, и именно с тех пор старался справиться с теми, кто пытался выступать против него, с помощью своего обаяния.

Так что он молился за дядюшку и оставался у его постели и после того, как все остальные его покинули. И хотя великолепный дворец был полностью разграблен, Родриго сохранял спокойствие и невозмутимость: сразу после смерти Каликста должен быть созван конклав, и Родриго был готов отдать свой голос за Энеаса Сильвиуса Пикколомини, дабы он стал Папой Пием II.

За что Пий должен был испытывать благодарность к Родриго. Он ее и испытывал.

Вот таким образом Родриго преодолел первый серьезный кризис в своей жизни. Этот опыт убедил его, что он в любых обстоятельствах, в отличие от бедного Педро Луиса, сможет выстоять.

Родриго унаследовал состояние брата, горестно – но недолго, поскольку не в его натуре было предаваться длительным сожалениям, – его оплакал, и с удовольствием обнаружил, что влияние его осталось прежним, а надежды на папство – непоколебимыми.

Родриго отер лоб надушенным платком. Да, то были опасные времена, и он искренне надеялся, что они никогда не повторятся, однако он смотрел в прошлое без сожалений, и был доволен собою, поскольку сумел не только не дрогнуть перед опасностями, но и преодолеть их.

Пий действительно оказался хорошим другом, правда, порою Пий считал нужным кое в чем порицать Родриго. Он вспомнил письмо, которое Пий как-то ему направил: в том письме он упрекал Родриго в посещении некоего дома, где милые куртизанки услаждали гостей. Среди этих гостей был и молодой и красивый кардинал Родриго.

«Нам стало известно, – писал Пий, – что там происходили непристойные пляски и что не было отказа ни в каких любовных игрищах и что вы вели себя так, как могут вести себя только люди светские».

Родриго покачал головой и улыбнулся, припоминая благоухающие сады Джованни-де-Бичи, пляски, теплые надушенные тела женщин и их соблазнительные взгляды. Он не мог противиться этим женщинам, и они тоже не сопротивлялись.

Да и к упреку Пия тоже вряд ли стоило относиться всерьез: Пий понимал, что у такого мужчины, как Родриго, должны быть любовницы. Смысл письма Пия был в другом: пожалуйста, пожалуйста, кардинал, только не пляшите со срамными девками на публике, а то люди говорят всякое, и это подрывает авторитет святой церкви.

Как же беспечен он был в те славные деньки, как уверен в себе! Он твердо решил извлечь максимум выгоды и из церкви, и из мирской жизни. В церкви он делал карьеру, целью которой был папский трон, но от плотских желаний отказываться не собирался – он был человеком чувственным. В его жизни всегда будут женщины, но, по правде говоря, в этом он не отличается от большинства священнослужителей, которые не воспринимали обет безбрачия всерьез. Как сказал какой-то остроумец, если бы рожденные в Риме дети появлялись на свет в отцовских одеждах, на всех них были бы рясы или кардинальские мантии.

Все всё понимали, однако Родриго, пожалуй, наиболее откровенно предавался плотским утехам.

Но потом он встретил Ваноццу, поселил ее в прекрасном доме, где теперь жили и их дети. Нельзя сказать, чтобы он был верен Ваноцце – да этого от него никто и не ждал, но в течение многих лет она была его фавориткой, и он обожал прижитых от нее детей. И сейчас должен был родиться еще один.

До чего же тяжко ждать! Ему уже пятьдесят лет, а он волнуется как юный двадцатилетний муж, и если б он не боялся слушать крики и стоны Ваноццы, то уже давно помчался бы в ее апартаменты. Впрочем, нужды в этом нет – кто-то постучался в дверь, наверняка с приятным известием.

Перед ним стояла хорошенькая раскрасневшаяся горничная Ваноццы – даже в этих обстоятельствах Родриго не мог не обратить внимания на ее прелести. Надо будет приметить эту девицу…

Она поклонилась:

– Ваше Святейшество… Дитя родилось.

С грацией и порывистостью совершенно молодого человека он бросился к ней и обнял ее своими прекрасными белыми руками.

– Деточка моя, как ты запыхалась! Сердечко так и колотится!

– Да, мой господин. Но… дитя родилось.

– Пойдем, – торжественно объявил он, – поспешим к твоей госпоже.

Он быстрыми шагами устремился вперед, маленькая горничная семенила следом. Она вдруг поняла, что совершенно забыла сообщить ему пол новорожденного, а он не удосужился спросить.

Кардиналу поднесли маленький сверток, он коснулся детского лобика и благословил новорожденного.

Женщины жались по углам, словно боялись, что их обвинят в том, что пол у ребенка оказался не тот.

Дитя было очаровательно, головку украшали светлые кудряшки: Ваноцца подарила ему очередное златоволосое чудо.

– Это девочка, – словно извиняясь, произнесла Ваноцца, глядя на Родриго из просторной постели.

Он приблизился к ней, взял за руку и поцеловал.

– Прекрасная девочка!

– Мой господин разочарован, – устало констатировала Ваноцца. – Он ждал мальчика.

Родриго рассмеялся – смех у него был удивительно музыкальный, заразительный, многим он нравился именно из-за того, как умел смеяться.

– Разочарован? Я? – Он окинул взором собравшихся в комнате женщин. Они осмелели, подошли поближе. – Разочарован тем, что родилась девочка? Но вы все… каждая из вас знает, как я люблю слабый пол, я испытываю к нему такую нежность, какую не способен испытывать к лицам моего пола.

Женщины рассмеялись, и Ваноцца вместе с ними, но острый глаз ее приметил растерянность, которая появилась на хорошеньком личике горничной, когда взор Родриго остановился на ней.

Ваноцца тут же решила, что, как только они вернутся в Рим, она уволит эту девицу – напрасно Родриго на нее заглядывается.

– Значит, мой господин доволен нашей дочерью? – прошептала Ваноцца и сделала знак женщинам оставить ее с кардиналом наедине.

– Я искренне верю, – сказал Родриго, – что буду любить эту очаровательную девчушку куда больше, чем ту веселую банду, которая сейчас населяет наши детские. Мы окрестим ее Лукрецией, и, как скоро вы, мадонна, окрепнете, возвратимся в Рим.

Вот так одним прекрасным апрельским днем в родовом замке Борджа в Субиако появилось на свет дитя, чье имя прославится в веках – Лукреция Борджа.

ПЛОЩАДЬ ПИЦЦО-ДИ-МЕРЛО

Как же радовалась Ваноцца возвращению в Рим! В месяцы, последовавшие за рождением Лукреции, Ваноцца чувствовала себя счастливейшей женщиной в мире: Родриго захаживал к ней еще чаще, чем обычно, поскольку в детской комнате поселилась теперь златоволосая девчушка, а он в ней души не чаял.

Она была очаровательная и совсем не крикливая, она тихонечко лежала в колыбельке и одаривала каждого, кто над ней склонялся, прелестной улыбкой.

Мальчикам она тоже понравилась. Они становились по обе стороны колыбели и всеми способами старались рассмешить сестренку. Они постоянно из-за нее спорили – Чезаре и Джованни вообще были отчаянными спорщиками, дай только повод.

Ваноцца и ее женщины не могли без смеха слушать их препирательства: «Это моя сестра!» «Нет, это моя сестра!» Им пришлось даже объяснять, что она в равной степени приходится сестрой обоим.

Глаза Чезаре вспыхнули негодованием:

– И все-таки она больше моя, чем Джованни. Она любит меня больше, чем его!

На что няня ответила, что, когда Лукреция подрастет, она сама решит, кого любит больше.

Джованни с презрением глядел на брата: он-то понимал, почему Чезаре хочет, чтобы Лукреция любила его сильнее. Чезаре был убежден, что Джованни перепадает от дяди Родриго куда больше сластей, чем ему, к тому же прекрасный и могущественный дядя Родриго, приходя, всегда первым целовал и ласкал Джованни и только потом переходил к Чезаре.

Вот потому-то Чезаре и решил, что все остальные должны выказывать ему большую любовь. Мама действительно любила его сильнее, чем брата. Няньки тоже уверяли его в этом, впрочем, может потому, что если бы они заикнулись об обратном, он бы нашел способ им отомстить, а они понимали, что обижать Чезаре куда опаснее, чем Джованни.

И Лукреция, как только подрастет и сможет выказывать свое предпочтение, выберет, несомненно, его. Именно так и будет! Вот почему он проводил у ее кроватки куда больше времени, чем Джованни, и куда чаще, чем брат, совал ей руку, чтобы она вцепилась в нее своими крохотными пальчиками.

– Лукреция, – шептал он, – это Чезаре, твой брат. Ты любишь его сильнее… Сильнее всех на свете.

Она таращила на него свои голубые глазенки, а он командовал:

– Улыбнись, Лукреция, ну улыбнись же!

И, к огромному удивлению женщин, Лукреция беспрекословно выполняла приказания Чезаре. Когда же ее просил посмеяться Джованни, Чезаре прятался за спину брата и корчил оттуда такие страшные рожи, что Лукреция пугалась и разражалась слезами.

– Он настоящий демон, этот Чезаре, – говорили друг дружке женщины. Ему самому, хотя он был всего пяти лет от роду, они бы не решились такое сказать.

Как-то раз – Лукреции было тогда уже шесть месяцев, – Ваноцца возилась у себя в саду с виноградными лозами и цветами. У нее были садовники, но она сама любила копаться в земле, и потому цветы ее были прекрасны – она любила свой сад и свой дом почти так же сильно, как своих детей. Да и любой гордился бы таким домом, выходящим фасадом на площадь, огромной светлой комнатой с большим окном, такой непохожей на мрачные темные комнаты в других римских домах. У нее была и еще одна большая редкость – цистерна для воды.

Горничная – не та, которая понравилась Родриго, а другая, ту девушку Ваноцца давно прогнала, – сообщила ей, что пришел кардинал в сопровождении еще какого-то господина. Девушка еще не успела договорить, как кардинал появился в саду собственной персоной. Он был один.

– Мой господин! – воскликнула Ваноцца. – Простите, что я в таком виде…

– Не извиняйся, – ласково возразил кардинал. – Среди цветов ты кажешься еще прекраснее.

– Но почему бы вам не пройти в дом? Мне сказали, что вы привели с собой гостя. Служанкам следовало быть к вам повнимательнее!

– Не беспокойся, я сам захотел побеседовать с тобою наедине… Здесь, среди твоих цветов.

Она удивилась и забеспокоилась: значит, он хочет сообщить ей что-то действительно важное, если решил поговорить с нею в саду – даже в самых хороших домах, в таком, как у нее, например, слуги имеют обыкновение слушать то, что не предназначается для их ушей.

И вдруг ее словно окатило холодной волной – она испугалась, что он пришел объявить о конце их связи. Она прекрасно сознавала, что ей уже тридцать восемь, она следила за собою, но все равно женщине тридцати восьми лет, родившей нескольких детей, трудно тягаться с юными девушками. А никакая юная дева, даже если ей удастся устоять перед очарованием самого кардинала, не захочет отвергнуть то, что способен дать своей любовнице столь влиятельный человек.

– Мой господин, вы принесли мне какую-то весть… – слабеющим голосом произнесла она.

Кардинал взглянул на небо и улыбнулся самой милой из своих улыбок.

– Дорогая моя Ваноцца, ты знаешь, с каким уважением я к тебе отношусь, – начал он, и Ваноцца почувствовала, как у нее перехватило дыхание: именно с таких слов и начинают разговоры о расставании! – Ты живешь здесь, в этом доме, с нашими детьми. Это счастливый дом, но кое-чего в нем не хватает: детям не хватает отца.

Ваноцца захотела броситься ему в ноги и молить его не оставлять их своим благосклонным присутствием. Ведь они не выдержат этого! Это все равно, что вдруг, в один миг, лишиться солнца! Но она знала, как он не любит сцен, и потому спокойно произнесла:

– У моих детей уже есть отец, лучший отец в мире. Другого отца я своим детям и не желала бы.

– Ты прекрасно это сказала! Прекрасно… Они мои дети, и я нежно их люблю. И никогда не забуду ту великую услугу, что ты оказала мне, даровав таких детей, моя драгоценная.

– Мой господин… – на глаза ей навернулись слезы, и она смахнула их украдкой – Родриго в это время упорно смотрел в небеса, до такой степени ему не хотелось видеть слез.

– Но это нехорошо по отношению к тебе, прекрасной и все еще молодой женщине! Ты живешь здесь, в этом доме, затворницей, и посещает тебя только дядя твоих детей.

– Мой господин, если я обидела вас невзначай, молю, скажите мне поскорей, в чем была моя ошибка!

– Ты не совершила никакой оплошности, дорогая моя Ваноцца. Просто я составил определенный план, чтобы облегчить тебе жизнь. Я не хочу, чтобы люди указывали на тебя пальцем и шептались: «Вон идет Ваноцца Катанеи, женщина, у которой есть дети, но нет мужа». Вот почему я подыскал для тебя супруга.

– Супруга? Но, мой господин…

Покровительственная улыбка Родриго заставила ее умолкнуть.

– В доме появилась еще одна малышка, ей всего полгода. И тебе, Ваноцца, надлежит обзавестись мужем.

Значит, это конец. Она все поняла: он бы ни за что не стал выдавать ее замуж, если бы она ему не наскучила.

Он угадал ее мысли. Нет, она ему не совсем надоела, он всегда будет чувствовать к ней привязанность и будет посещать ее дом, но, в основном, ради детей; что же касается любовных утех, то это правда – он предпочел бы предаваться им с более юными. И в том, что он говорил ей, тоже была определенная доля правды: он считал более разумным выдать ее замуж, чтобы про его малышей не говорили: вон идут дети куртизанки.

И потому он быстро добавил:

– Твой муж будет жить в этом доме и появляться с тобой на людях, на этом его супружеские обязанности кончаются.

– Что мой господин имеет в виду?

– Неужели ты полагаешь, что я допущу большее? Я – любовник ревнивый, Ваноцца. Разве ты этого до сих пор не поняла?

– Я знаю, что вы ревнивы, но только тогда, когда вы влюблены.

Он положил руки ей на плечи:

– Не бойся ничего, Ваноцца. Мы с тобой слишком долго были вместе, чтобы вот так расстаться. И я выбрал тебе в мужья очень спокойного человека. Он хороший человек, уважаемый, и он готов быть тем супругом, которому я только и могу тебя доверить.

Она поцеловала ему руку.

– И ваше высокопреосвященство по-прежнему будет нас время от времени навещать?

– Как всегда, моя милая, как всегда. А сейчас иди и познакомься с Джорджо ди Кроче. Ты сама убедишься, какой это мягкий человек, уверяю, с ним у тебя не будет никаких трудностей.

Она последовала за ним в дом, размышляя по дороге, за какую же мзду этот человек согласился на ней жениться. Догадаться было нетрудно: вряд ли бы в Риме сыскался мужчина, отказавшийся жениться на женщине, которую выбрал для него самый влиятельный из кардиналов.

Ваноцца чувствовала Себя очень неловко. Можно подумать, что она рабыня, которую запросто можно продать или купить! И она твердо решила держать Джорджо ди Кроче на подобающем ему месте.

Он ждал ее в комнате, выходившей окнами на площадь. Когда они вошли, он встал, и кардинал представил их друг другу.

Добрый, мягкий и робкий человек поцеловал ей руку. Она внимательно смотрела на него и заметила, как сверкнули его бледно-голубые глаза: добрый человек не остался равнодушен к ее прелестям.

Интересно, заметил ли кардинал этот взгляд? Если и заметил, то виду не подал.

Лукреция любила сидеть на лоджии и смотреть, как сновали по площади люди. Отсюда, из материнского дома, открывался прекрасный вид на город семи холмов, и больше всего ей нравилось украдкой пробираться на лоджию и наблюдать за пешеходами, направлявшимися к мосту Святого Анжело. Трусили на белых мулах кардиналы, и серебряная упряжь сверкала на солнце; проходили дамы и мужчины в масках; проносили носилки с наглухо зашторенными окнами.

Широко раскрытыми от любопытства глазками Лукреция пыталась подглядывать в щелки между шторами, ее пухлые пальчики крепко цеплялись за столбики перил.

Ей было два года, но из-за того, что росла она со старшими братьями, соображала она куда живее, чем другие дети ее возраста. Няньки обожали ее, потому что, хотя она внешне очень походила на братьев, характер ее отличался разительно. Лукреция была незлопамятным ребенком – когда ее бранили, она с серьезным видом все выслушивала, но потом не держала зла на того, кто ее упрекал. Братья ее имели натуру буйную и создавали в детской немало бурь, и потому няньки считали Лукрецию солнышком, Божьим благословением.

Она была очень хорошенькой, и няньки любили расчесывать и заплетать ее длинные шелковистые волосы, такого редкого для Рима цвета – золотистого. В свои два года Лукреция – как и ее братья, она в развитии опережала других детей – уже прекрасно сознавала силу своего обаяния, но воспринимала это свое качество спокойно, как воспринимала вообще многое.

Сегодня в доме царила суматоха, явно происходило что-то необычное, важное – Лукреция видела, что слуги и горничные перешептываются, что в доме появились незнакомые женщины. Она понимала, что это каким-то образом связано с матерью, потому что ее целый день к ней не пускали. Лукреция, улыбаясь, смотрела на площадь – когда-нибудь она узнает, что происходит, неважно, она может подождать.



К ней подошел Джованни. Ему уже было шесть лет – красивый мальчик с рыжеватыми, как у матери, волосами.

Лукреция улыбнулась и ему и протянула ручонку – она уже понимала, что братья любят ее и изо всех сил стремятся завоевать ответную любовь. Она была достаточно кокетливой, и мужское соперничество доставляло ей наслаждение.

– Кого ты тут разглядываешь? – спросил Джованни.

– Людей. Видишь вон ту толстую даму в маске?

Они оба посмеялись, потому что толстая дама шла вперевалочку, как утка.

– Скоро придет наш дядя. Ты ведь его поджидаешь, правда, Лукреция?

Лукреция с улыбкой кивнула. Она действительно всегда поджидала дядю Родриго. Когда он приходил, наступал праздник – он подхватывал ее, поднимал в воздух сильными руками, и так приятно было смотреть в его смеющееся лицо, чувствовать легкий запах духов, пропитавших его одеяние, разглядывать сверкающие кольца, украшавшие белые руки. Как замечательно было знать, что он любит ее – это даже приятнее, чем любовь братьев.

– Он сегодня придет. Обязательно. Он ждет сообщения от нашей мамы.

Лукреция внимательно слушала: она не всегда понимала то, о чем говорили братья, а они, казалось, забывали, что ей всего два года, шестилетний Джованни и семилетний Чезаре вели себя совсем как взрослые, они были такие большие и важные!

– И знаешь, почему? – осведомился Джованни.

Она покачала головой, и Джованни рассмеялся – ему нравились тайны, приятно было ими делиться, но еще приятнее держать их при себе, с восторгом ожидая того мгновения, когда можно будет, наконец, открыть секрет. И вдруг Джованни посерьезнел, и Лукреция поняла почему: к ним подошел Чезаре.

Лукреция с улыбкой повернулась к нему, но Чезаре смотрел на Джованни.

– Не твое дело говорить ей об этом.

– Я могу сказать ей точно так же, как и ты, огрызнулся Джованни.

– Я старший. Это мое дело, – объявил Чезаре. – Лукреция, не слушай его.

Лукреция, по-прежнему улыбаясь, покачала головой – хорошо, она не станет слушать Джованни.

– А я хочу ей рассказать и расскажу! – закричал Джованни. – Я имею такое же право, как и ты, даже больше… Это я первый решил ей рассказать!

Чезаре схватил брата за волосы, Джованни извернулся и лягнул его, Чезаре в ответ тоже стукнул Джованни ногой, братья сцепились и покатились по полу.

Лукреция сохраняла спокойствие – она уже насмотрелась на их драки и теперь просто наблюдала, как шло очередное сражение, сражение за нее: она знала, что чаще всего именно она была их причиной.

Джованни вопил от боли, Чезаре – от ярости. Когда они так дрались, служанки боялись к ним приближаться: женщинам разнять их было не под силу.

Чезаре прижал Джованни к полу, и Джованни крикнул, задыхаясь:

– Лукреция!.. Наша мама…

Но тут Чезаре изловчился и зажал брату рот. Глаза Чезаре стали совсем черными от злобы, лицо побагровело:

– Я скажу! Это мое дело! Лукреция, наша мама рожает ребеночка!

Лукреция во все глаза смотрела на братьев, ее пухлый ротик открылся от изумления. Чезаре был явно польщен. Он чувствовал воодушевление, как будто он был виновником и самого события. Лукреция снова дала ему почувствовать его значимость, как тогда, когда еще лежала в колыбельке и с силой цеплялась пальчиками за его палец.

Он отпустил Джованни, и мальчики вскочили на ноги. Сражение, одно из многих, было окончено. Теперь они были готовы спокойно рассказать сестричке о новом ребенке, покрасоваться перед ней, похвалиться своей осведомленностью о том, что происходило за стенами детской.

Ваноцца ждала кардинала. На этот раз родился мальчик, но успокоения это ей не принесло.

И у нее были основания для беспокойства.

Вот уже два года, как она замужем, но кардинал продолжал посещать ее, однако визиты становились все реже и реже, а до Ваноццы все чаще и чаще доносились слухи о прекрасных молодых женщинах, которыми интересовался кардинал.

Джорджо был хорошим человеком, сговорчивым и мягким, как кардинал и обещал, но даже мягкий мужчина – все равно мужчина, а Ваноцца оказывала на мужчин весьма возбуждающее действие. Долгими летними вечерами, когда наступала долгожданная прохлада, они ужинали на природе в Субурре, часами беседовали, а потом, когда их начинало клонить ко сну, удалялись в дом, слегка разгоряченные друг другом.

В конце концов, они были мужем и женой, а Родриго приходил теперь так редко!

Этого следовало ожидать, хотя изначально Джорджо было дозволено делить с нею лишь гостиную и прочие общие для всех помещения, но отнюдь не спальню.

Станет ли Родриго винить ее? Вряд ли, думала она, но если у него возникнет вопрос об отцовстве этого новорожденного, то тогда он наверняка не будет проявлять по отношению к младенцу такое же внимание и осыпать его такими же благодеяниями и ласками, как остальных детей.

И все же, когда женщина держит в руках свое только что рожденное дитя, кто станет упрекать ее за то, что именно это дитя кажется ей самым драгоценным? Чезаре всегда будет самым любимым из ее детей, но сейчас, когда она, изможденная, лежала на постели и обнимала крошечного Гоффредо, самого беспомощного, самого уязвимого из ее отпрысков, она пришла к однозначному решению: он должен иметь в жизни те же возможности, что и его братья.

Он выглядел так же, как и остальные, он был как две капли воды похож на Лукрецию, которая так же лежала у нее на руках два года назад, – нет, сомнений быть не может: Гоффредо – сын Родриго. Правда, когда твое ложе делят попеременно муж и любовник, каждая женщина усомнится, даже Ваноцца. Но она должна постараться убедить кардинала в том, что именно он – отец этого ребенка.

Вот он появился у ее постели. Женщины, приседая от благоговения, отступили.

– Ваноцца, дорогая моя! – воскликнул он. Голос его был, как всегда, нежен, но он редко выказывал недовольство, и сейчас она не могла понять, какие же чувства он испытывал по отношению к новорожденному.

– На этот раз мальчик, мой господин. Он так похож на Лукрецию… И, Ваше Преосвященство, я предвижу, что с каждым днем буду узнавать в нем все больше и больше ваших черт.

Пухлая белая рука, украшенная сверкающими каменьями, коснулась щеки младенца. Это было нежное, сугубо отцовское прикосновение, и настроение Ваноццы улучшилось.

Она подняла младенца и вручила его кардиналу, она увидела, как лицо его смягчилось, как радостью и гордостью засветились глаза. Ничего удивительного, что Родриго пользовался такой любовью у женщин и детей – ведь он сам их любил!

Он прошелся по комнате с ребенком на руках, взгляд его был устремлен вдаль, словно он видел будущее. Наверняка он уже строил планы дальнейшей жизни этого мальчика. Он ни о чем не подозревал! Он наверняка сравнивал себя с Джорджо и помыслить не мог, что какая-нибудь женщина станет обращать внимание на мелкого церковного служку, если рядом с нею – могущественный и прекрасный кардинал.

Он положил ребенка рядом с нею, постоял, с улыбкой глядя на нее. А потом тихо спросил:

– А как Джорджо? Доволен ли он?

Этот период жизни Лукреция запомнит до конца дней своих. Ей было всего четыре года, но он навсегда врежется ей в память, ведь тогда в жизни начались перемены, и перемены серьезные.

До этого она жила жизнью детской, защищенная от всего мира любовью матери, с радостью ожидала посещений дяди Родриго, с восторгом наблюдала сражения, которые вели за нее братья. Это был чудесный маленький мирок. Каждый день она пробиралась на лоджию и смотрела, как течет мимо нее жизнь во всей ее пестроте, но все то, что происходило за стенами материнского дома, казалось ей всего лишь красочными картинками, нарисованными специально для ее удовольствия. Там, на улице, все было совершенно нереальным, в отличие от безопасного и уютного мира, где все любили ее и восхищались ею.

Она знала, что она очень хорошенькая, что всем нравятся ее золотые кудри и серо-голубые глаза; ресницы и брови у нее были черными – как говорили взрослые, она унаследовала их от испанских предков, и именно это необычное сочетание и делало ее столь привлекательной. Наполовину итальянка, наполовину испанка, она обладала необычной внешностью, братья ее также были очень хороши собой.

Служанки постоянно ее тискали, щипали за щечки, гладили золотые волосы. «Наша маленькая мадонна», – приговаривали они и шептались между собою о том времени, когда перед чарами «нашей маленькой мадонны» не сможет устоять ни один молодой человек.

Она была счастлива и ластилась к служанкам, отвечая любовью за любовь, и с радостью смотрела в будущее, «когда никто не сможет устоять перед ее чарами».

К этому времени маленькая Лукреция уже твердо уверовала в то, что мир создан исключительно для ее удовольствия. Братья разделяли это ее убеждение, но поскольку по натуре Лукреция была человеком трезвым и получала радость от того, что радовала других, характер ее разительно отличался от характера братьев. Юные жизни Чезаре и Джованни были омрачены их постоянным ревнивым соперничеством, Лукреция же не знала подобных чувств. Она была безраздельной правительницей детской, уверенной во всеобщей любви.

Вот так и жила она до своего четвертого дня рождения, плотно укрытая в коконе обожания и тепла.

Но настал день, когда она впервые узнала, что жизнь отнюдь не так проста и что вряд ли она и дальше будет идти таким же спокойным и радостным чередом.

Сначала она обратила внимание на то, что на улицах происходит нечто странное – по мосту сновало гораздо больше людей, чем обычно. Каждый день, верхом на мулах, в город прибывали все новые и новые кардиналы со свитой. Люди собирались группками, говорили приглушенными голосами, зато жестикулировали отчаянно.

Весь день она ждала дядю Родриго, но он так и не пришел.

Когда в детскую вошел Чезаре, она подбежала к нему и схватила за руку, но, кажется, и он переменился: он даже не обратил на нее внимания. Он прошел на лоджию, и она стала рядом с ним, покорная, молчаливая: маленький паж, ожидающий, когда же господин обратит на него свое благосклонное внимание. Он же стоял молча, глядя на уличные толпы.

– А дядя Родриго не пришел, – пожаловалась она. Чезаре покачал головой:

– Он и не придет. По крайней мере, сегодня.

– Он заболел?

Чезаре улыбнулся. Руки его были стиснуты, лицо напряженное, будто он сердился на что-то или принял какое-то важное решение.

Она влезла на ступеньку, чтобы дотянуться до его плеча, и стала внимательно разглядывать его лицо.

– Чезаре, – обратилась она к нему, – ты сердишься на дядю Родриго?

Чезаре ухватил ее за шею – ей было немножечко больно, но она любила, когда он ее так хватал, потому что понимала значение этого жеста: он хотел ей показать, какой он сильный. Смотри, как больно я могу сделать, маленькая Лукреция, если пожелаю, но я никогда не захочу сделать тебе больно, сестренка, я люблю тебя, потому что ты любишь меня… Больше, чем всех остальных… Крепче мамы, крепче дяди Родриго, и уж, конечно, ты любишь меня больше, чем Джованни.

И когда она вскрикнула и состроила недовольную гримаску, это означало следующее: да, Чезаре, брат мой, я люблю тебя больше всех на свете. И он понял и отпустил пальцы.

– На дядю Родриго нельзя сердиться, – ответил Чезаре. – Это было бы глупо, а я не глупец.

– Нет, Чезаре, ты не глупец, но ты все равно на кого-то сердишься.

Он покачал головой.

– Нет. Напротив – я радуюсь.

– Но чему?

– Ты не поймешь, ты еще слишком маленькая. Разве ты знаешь, что происходит в Риме?

– А Джованни знает? – В свои четыре года Лукреция уже была способным дипломатом. Она опустила глазки: ей не хотелось видеть, как Чезаре гневается, в этом она была похожа на Родриго – она старалась не замечать неприятного.

Хитрость удалась.

– Хорошо, я расскажу тебе, – сказал Чезаре. Еще бы, не рассказал: он никогда не позволит Джованни дать ей то, в чем он, Чезаре, ей отказывает. – Папа – ты знаешь, что его зовут Сикст Четвертый, – при смерти. Вот почему все так волнуются, и вот почему дядя Родриго сегодня к нам не придет. Когда Папа умирает, собирается конклав, и тогда кардиналы избирают нового Папу.

Теперь понятно: дядя Родриго выбирает и поэтому не может к нам прийти.

Чезаре с покровительственной улыбкой смотрел на сестренку: он чувствовал себя очень важным и знающим, ни с кем другим он не мог чувствовать себя таким важным и мудрым, как с маленькой сестрой, и за это он любил ее еще сильнее.

– Пусть бы он поскорее выбрал и пришел к нам, – добавила Лукреция. – Я буду молить святых, чтобы нового Папу сделали побыстрее и отпустили дядю.

– Нет, маленькая Лукреция. Не проси святых об этом. Лучше попроси их о другом: чтобы новым Папой стал наш дядя Родриго.

Чезаре расхохотался, и она засмеялась вслед за ним. Она еще слишком многого не понимала, но, несмотря на странность всего происходящего, несмотря на толпы на улице и на то, что дядя Родриго не пришел, ей было приятно стоять здесь на лоджии, прижавшись к камзолу Чезаре, и наблюдать за всеми этими снующими по площади людьми.

Родриго не избрали.

В городе по-прежнему было неспокойно, но что-то все же изменилось. Лукреция слышала отзвуки уличных боев, и Ваноцца в панике забаррикадировала входы в дом. Даже Чезаре не мог толком понять, что происходит, хотя и он, и Джованни, бесцельно слонявшиеся по детской, отказывались в этом признаться. Дядя Родриго заглянул на минутку, лишь чтобы убедиться, что дети в безопасности. Теперь он приходил только для того, чтобы повидаться с детьми: после рождения Гоффредо он перестал считать Ваноццу своей постоянной любовницей, а когда родился Оттавиано, она даже не попыталась представить дело так, будто отец – он. Что же касается маленького Гоффредо, то Родриго его обожал: мальчик как две капли воды походил на старших братьев и сестру. Родриго, нуждавшийся в сыновьях и любивший красивых детей, не был склонен подвергать сомнению свое отцовство и относился к малышу с таким же вниманием, как и к остальным мальчикам. Бедный же маленький Оттавиано рос чужаком, Родриго его не замечал, зато Ваноцца и Джорджо души в нем не чаяли.

Но в эти недели дети были слишком заняты, чтобы сожалеть об отсутствии Родриго: они часами простаивали на лоджии, наблюдая за разворачивающимися на площади сценами.

Папой стал Иннокентий VIII, и он позволил кардиналу делла Ровере, племяннику покойного Сикста, уговорить себя пойти войной на Неаполь. У могущественных Орсини, которые соперничали с семейством Колонна за бразды правления Римом, было среди неаполитанцев множество друзей и союзников, и это дало им повод восстать против города. Они почти взяли Рим в осаду, и старые недруги – Колонна – вступили с ними в битву. Вот почему сразу же после смерти Сикста и избрания Иннокентия улицы Рима превратились в арену боев.

Дети – Чезаре, Джованни и Лукреция, – притаившись за баррикадами, наблюдали, на что стали похожи улицы города. Они видели, с какой яростью обрушились с горы Джордано войска Орсини, как столкнулись они со столь же яростными и жаждущими крови войсками Колонна. Они видели, как прямо на площади, под их окнами, люди рубили друг друга на куски, они видели, как вела себя солдатня с попавшими в их руки девушками и женщинами, они вдыхали чудовищный запах войны, запах горящих домов, крови и пота, они слышали крики жертв и победные вопли захватчиков.

Всюду царили смерть и страдания.

Четырехлетняя Лукреция поначалу была захвачена этим зрелищем, потом оно ей просто наскучило. Она наблюдала эти сцены вместе с Джованни и Чезаре и неминуемо впитывала их отношение к событиям.

Пытки, насилие, убийства – все это было частью того мира, который простирался за пределами детской. В четыре года дети воспринимают все как должное, и Лукреция запомнила эти дни не как время страха и страданий, а как время перемен.

Бои утихли, жизнь вернулась в норму, и, прежде чем Лукреция почувствовала другие перемены, на этот раз означавшие, что детство ее подходит к концу, прошло еще два года. Теперь ей было шесть, но соображала она куда лучше, чем другие шестилетки. Чезаре было одиннадцать, Джованни – десять, и поскольку она все время проводила с ними, она знала гораздо больше, чем другие дети в ее возрасте. Лукреция оставалась спокойным ребенком, правда, гораздо более искусным в разжигании между братьями вражды – она теперь лучше понимала, какую это дает ей власть, и поскольку они сражались за звание ее фаворита, она продолжала царить в детской безраздельно.

Да, Лукреция была девочкой спокойной, но очень смышленой: она обрела власть через соперничество между братьями, и власть эта давалась ей легко – достаточно было по очереди вознаграждать победителей свой любовью.

Она оставалась всеобщей любимицей. Она не создавала никаких проблем для нянек, была добра к маленькому Гоффредо, которого братья едва удостаивали вниманием – он же еще совсем малыш! – и к маленькому Оттавиано, которого братья не замечали совсем. Они что-то знали об Оттавиано, презирали его, а Лукреция жалела и потому была к нему особенно внимательна.

Лукреция наслаждалась жизнью. Как приятно было настраивать братьев друг против друга, вытягивать у них секреты, использовать их соперничество. Она любила, например, гулять в саду, держа Джованни за руку и понимая, что из окна за ними ревнивым взором наблюдает Чезаре. Как же замечательно, что оба ее чудесных братца так крепко ее любят!

А когда приходил дядя Родриго, она вскарабкивалась ему на колени, чтобы повнимательней изучить это лицо с крупными чертами, осторожненько трогала пальчиками нос, который вблизи казался ей огромным, гладила тяжелый подбородок, зарывалась своей мордочкой в его ароматную мантию – она говорила, что от дядиной мантии пахнет как от цветов в мамином саду.

Дядя Родриго любил их всех и часто приносил подарки. Он усаживался в богато украшенное резьбой кресло, которое мама называла «креслом дяди Родриго», выстраивал их всех в рядок и по очереди оглядывал своих деточек, которых, как он сам говорил, он любил больше всего на свете. Но дольше всех он задерживал свой нежный взгляд на Джованни. Лукреция это понимала, и порою, заметив, как наливалось гневом лицо Чезаре, бросалась к дяде Родриго и вскарабкивалась ему на колени, чтобы отвлечь его внимание на себя.

И это ей удавалось, потому что тогда длинные пальцы дяди Родриго начинали перебирать ее золотистые волосы, губы касались щечки с особой нежностью, предназначенной только для нее. Он еще теснее прижимал ее к себе и шептал:

– Моя прекрасная крошка, моя любимая девочка.

Он переставал смотреть на Джованни, и это очень нравилось Чезаре, который был не против любви дяди Родриго к Лукреции – он ревновал его только к Джованни.

Потом в дверях появлялась Ваноцца, она вела за руку Гоффредо и подталкивала его к дяде. Гоффредо вырывался от матери и кидался вперед с радостным криком: «Дядя Родриго, а вот и Гоффредо!» На нем была голубая рубашечка, в ней он выглядел таким же красавчиком, как ангел на картине, которой особенно гордилась мать. Дядя Родриго секунду колебался – или делал вид, что колебался, – прежде чем подхватить малыша на руки. И только когда Ваноцца выходила из комнаты, он сажал прелестного ребенка на колени, покрывал его мордашку поцелуями и позволял ему вытащить из карманов сутаны подарки. Только тогда он вслух называл его «мой маленький Гоффредо».

Оттавиано не появлялся здесь никогда. Бедный Оттавиано, чужак. Он был бледненьким, хрупким и часто кашлял. Он был очень похож на Джорджо, и все дети, как приказал Чезаре, игнорировали его, потому что он, как опять же объявил Чезаре, не имел к ним никакого отношения.

Но именно из-за Оттавиано и Джорджо, тех самых, которых дети считали персонами ничего не значащими, в их жизни и произошли перемены.

И Оттавиано, и Джорджо с каждым днем становились все беспокойнее, все бледнее. Погода стояла жаркая, воздух был пропитан влагой, и Джорджо, таявший буквально на глазах, в конце концов улегся в постель, и в доме воцарилась странная тишина.

Ваноцца горько плакала, потому что она уже успела полюбить своего доброго и робкого мужа, и когда он скончался, очень горевала. Вскоре после этого слег в постель и маленький Оттавиано – симптомы его болезни повторяли симптомы болезни отца, и он тоже умер. Таким образом за несколько месяцев семейство лишилось двух своих членов.

Лукреция видела горе матери и тоже плакала. Она тосковала по маленькому Оттавиано – он был одним из ее самых преданных обожателей.

Чезаре застал ее в слезах и осведомился о их причине.

– Но ты же сам знаешь, – удивившись вопросу, ответила Лукреция. – Отец наш умер, и маленький братик тоже. Мама печалится, и я вместе с нею.

Чезаре рассердился и прищелкнул пальцами.

– Тебе не следует о них плакать. Они не имеют к нам никакого отношения.

Лукреция покачала головой – впервые в жизни она позволила себе не согласиться с братом. Она любила их обоих – ей вообще было нетрудно любить людей. Джорджо был к ней очень добр, а Оттавиано был таким маленьким, таким хорошеньким, так что она продолжала плакать, несмотря на запрещение Чезаре.

Чезаре не следовало сердиться, однако она заметила, как в его глазах разгорался привычный гнев.

– Лукреция, не смей плакать! Я приказываю! Вытри глаза. Вот, возьми платок, вытри глаза и улыбнись. Улыбайся!

Но она не могла улыбаться. Лукреция честно пыталась, но, вспомнив, как добр был к ней Джорджо, как любил он таскать ее на плечах, как тогда восхищались окружающие ее прелестными, развевающимися на ветру волосами, она вновь разражалась слезами. А маленький Оттавиано! Он любил к ней прижиматься, совал ей в руку свою маленькую ручонку, забавно коверкал ее имя! Нет, она не могла улыбаться, зная, что никогда больше не увидит ни Джорджо, ни Оттавиано.

Чезаре начал задыхаться, что означало у него крайнюю степень гнева. Он схватил ее за шею, и на этот раз она ощутила не нежность, но злобу.

– Пришло время тебе узнать правду! – воскликнул он. – Неужели ты не знаешь, кто на самом деле наш отец?

Она никогда не думала о том, что у нее должен быть отец, и когда в доме появился Джорджо и Ваноцца стала называть его мужем, она стала думать о нем, как об отце. Но что-то все же смущало ее, поэтому и на этот раз она промолчала, надеясь лишь, что Чезаре ослабит хватку.

Чезаре приблизил к ней свое лицо и прошептал:

– Родриго, кардинал Борджа, нам не дядя, дурочка. Он – наш отец.

– Дядя Родриго? – недоверчиво переспросила она.

– Конечно, глупышка, – теперь Чезаре держал ее уже с былой нежностью. Он прижался к ее щечке губами и крепко поцеловал – эти его поцелуи почему-то ее тревожили. – А как ты думаешь, почему он так часто сюда приходит? Почему он так нас любит? Да потому, что он – наш отец. Пора уже тебе знать это. Теперь ты и сама видишь, что рыдать по поводу Джорджо и Оттавиано не имеет никакого смысла. Теперь ты поняла, Лукреция?

Его глаза снова потемнели, но теперь не от гнева, а от гордости, потому что дядя Родриго, великий кардинал, который – о том они должны молиться денно и нощно – когда-нибудь станет Папой, был их отцом.

– Хорошо, Чезаре, – сказала она, потому что она побаивалась брата, когда он становился таким.

Но, оставшись в одиночестве, она забралась в уголок и снова стала лить слезы по Джорджо и Оттавиано.

Но даже Чезаре пришлось узнать, что смерть таких, как он считал, незначительных персон, может внести в его жизнь значительные изменения.

Родриго, по-прежнему озабоченный благосостоянием своей экс-любовницы, решил, что, поскольку она лишилась одного мужа, ей следует дать другого. Поэтому он организовал ее брак с неким Карло Канале. Это была для Ваноццы удачная партия: Карло служил камерарием при кардинале Франческо Гонзага и был человеком образованным и светским.

Это он вдохновил поэта Анджело Полициано на написание «Орфея», и философские и гуманистические круги Мантуи относились к нему с большим почтением. Этот человек мог быть полезен Родриго, а Канале был достаточно мудр, чтобы понимать, что с помощью Родриго он сможет, наконец, добиться вожделенного, но прежде недоступного, благосостояния.

Нотариус Родриго составил новый брачный контракт, и Ваноцца подготовилась к жизни с новым супругом. Но, обретя нового мужа, она лишилась троих старших детей. Она отнеслась к этой ситуации философски, поскольку знала, что Родриго не позволит своим детям, как только они вступят в пору отрочества, оставаться в ее доме: сравнительно скромный дом простой римской матроны – мало подходящее место для тех, кого ждет блистательное будущее.

Вот почему Лукрецию ждала самая грандиозная жизненная перемена.

Джованни отправлялся в Испанию к своему старшему брату Педро Луису – отец организовал там для него такую же почетную жизнь, как и для Педро Луша. Чезаре пока оставался в Риме, позже ему следовало пройти курс обучения в испанской епархии, а потом изучать законодательство в университетах Перуджи или Пизы. На какое-то время они с Лукреций оставались в материнском доме, но вскоре должны были перебраться в дом одной из родственниц Родриго: там им дали бы воспитание более достойное детей такого отца.

Для Лукреции это был серьезный удар. Она лишалась дома, в котором прожила первые шесть лет своей жизни. И, самое ужасное, все это произошло так неожиданно и стремительно! Единственным, на лице кого в эти дни в доме на площади Пиццо-ди-Мерло можно было видеть улыбку, был Гоффредо – он носился по детской, размахивая воображаемой шпагой, отвешивал поклоны Чезаре, называя его «Ваше Преосвященство». Джованни, возбужденный предстоящим путешествием, без конца говорил об Испании.

Лукреция наблюдала за Чезаре: он скрестил руки на груди, лицо его побледнело от с трудом подавляемого гнева. Впервые в жизни Чезаре не вопил от ярости, не грозился прибить Джованни – впервые в жизни Чезаре осознал свое поражение.

Произошло то, что произошло, и, как бы они ни бахвалились, как бы ни вольничали в детской, у них не было иного выхода, кроме как подчиняться приказам.

И лишь однажды, оставшись наедине с Лукрецией, Чезаре дал волю своим чувствам: он принялся изо всех сил, так, что Лукреция даже испугалась – не повредит ли он себе чего-нибудь? – колотить кулаком по ноге и вопить:

– Почему в Испанию едет он? И почему я должен уходить в церковь? Я хочу в Испанию. Я хочу быть герцогом и солдатом. Неужели ты думаешь, что я меньше гожусь для того, чтобы завоевывать и править, чем он? И все потому, что отец любит его больше, чем меня! Я этого не вынесу! Не вынесу!

Он схватил Лукрецию за плечи. Глядя в его пылающие ненавистью глаза, она не на шутку испугалась.

– Я клянусь тебе, моя маленькая сестричка, что не успокоюсь, пока не обрету свободу… свободу от воли моего отца… Свободу от каждого, кто попытается связать мне руки!

Лукреция смогла лишь прошептать в ответ:

– Ты будешь свободен, Чезаре. Ты всегда своего добьешься.

А затем он вдруг расхохотался и, как было у него заведено, крепко сжал ее в объятиях.

Она очень беспокоилась о Чезаре, и это означало, что она не так уж сильно, как следовало бы, волновалась по поводу своего собственного будущего.

МОНТЕ ДЖОРДАНО

Адриана из дома Мила была женщиной крайне тщеславной. Ее отец, племянник Каликста III, прибыл в Италию, когда дядю избрали Папой, потому что подобное родство обещало великое будущее. Таким образом Адриана приходилась Родриго Борджа родственницей, которую тот ставил весьма высоко, поскольку она была дамой не только красивой, но и умной. Именно благодаря этим качествам она вышла замуж за Лудовико из дома Орсини, а Орсини были одним из самых благородных и могущественных семейств в Италии. У Адрианы был сын по имени Орсино, мальчик, терзаемый ужасным косоглазием, но поскольку он обладал завидным положением – и огромным богатством, – Адриана надеялась найти ему достойную супругу.

Орсини принадлежало в Риме множество дворцов, но семейство Адрианы проживало на холме Джордано, неподалеку от моста Святого Анджело. Именно в этот дворец и доставили Лукрецию и Чезаре после того, как они попрощались с матерью и братьями.

Жизнь здесь разительно отличалась от той, которую они вели на площади Пиццо-ди-Мерло. Ваноцца была женщиной веселой и даже легкомысленной, и дети в ее доме наслаждались полной свободой. Им разрешалось играть в винограднике, бегать на речку, они часто бывали на Кампо ди Фьоре, где с большим удовольствием водились с самыми разными людьми. Теперь же Лукреция и Чезаре полностью ощутили перемены.

Адриана была женщиной, внушавшей почтение. Всегда одетая в черное красавица ни на минуту не позволяла забыть, что дом ее – испанский, хотя и находится в самом сердце Италии. Мрачные башни дворца нависали над Тибром, толстые стены с бойницами не пропускали ни веселого городского шума, к которому так привыкли дети, ни солнечных лучей. Адриана никогда не смеялась так, как смеялась Ваноцца, она была женщиной холодной, ни к кому не выказывавшей любви.

При дворце жило множество священников, здесь постоянно молились, и в первые годы своей жизни в доме Орсини Лукреции казалось, что ее приемная мать – очень набожная особа.

Чезаре, естественно, восстал против строгой дисциплины, но даже и он ничего не мог с этим поделать, даже его подавили мрачность дворца, бесконечные молебны. Он считал дворец тюрьмой, куда его с Лукрецией заточили, в то время как Джованни наслаждался славой, пышностью и роскошью Испании.

Чезаре стал молчаливым. Он больше не предавался буйным припадкам гнева, но его затаенная, тихая ярость пугала Лукрецию еще больше. Она ластилась к нему, молила его не грустить, исступленно целовала его и твердила, что любит его больше всех на свете, что будет любить его вечно.

Но даже эти горячие уверения не могли согреть его, он оставался молчаливым и несчастным, хотя порою и его прорывало, тогда он сжимал ее в крепком объятии, и ей становилось и больно, и хорошо. Он говорил:

– Ты и я, мы с тобою вместе, сестричка. Мы всегда будем любить друг друга… Больше всех на свете, на всем белом свете. Поклянись мне в этом!

И она клялась. Порою они ложились вместе в его или ее постель – она приходила к нему, чтобы утешить его, он – чтобы утешить ее. Они говорили о Джованни, о том, как несправедлива к ним жизнь. Почему отец так любит Джованни? – спрашивал Чезаре. Почему именно его, а не Чезаре выбрали для поездки в Испанию? Чезаре никогда не станет церковником. Он ненавидит церковь, ненавидит, ненавидит!

Его богохульство пугало Лукрецию. Она торопливо крестилась и говорила, что нехорошо так отзываться о святой церкви. Святые, или, возможно, сам святой дух могут рассердиться и наказать его. Она говорила ему о своем страхе за него – но только для того, чтобы дать ему возможность ее успокаивать, тогда он снова превращался в великого Чезаре, бесстрашного и сильного, а она оставалась маленькой Лукрецией, той, которую он призван защищать и оберегать.

И иногда ей удавалось заставить его забыть о Джованни. Иногда они смеялись, вспоминали о своих забавах в Кампо-ди-Фьоре. Они постоянно обменивались клятвами вечной любви – что бы с ними ни случилось.

Но все же в эти первые месяцы детям казалось, что они – всего лишь маленькие узники.

Родриго навещал их и здесь.

Поначалу Чезаре просил отпустить их домой, но Родриго, любящий отец, умел проявлять твердость, когда считал, что действует во благо детей.

– Мои милые малыши, – говорил он, – в доме матери вы жили совсем как вольные птахи. Но это пристойно для маленьких детей, а не для больших. К тому же дом вашей матери весьма скромен, а вас ожидает великое будущее. Доверьтесь мне, я знаю, что лучше для вас обоих.

И Чезаре знал, что, когда лицо отца становилось твердым, спорить и молить не имело смысла. Следовало подчиняться.

– Очень скоро, – говорил ему Родриго, – ты покинешь и этот дом. Ты отправишься в университет. Там тебя ждет настоящая вольница, сын мой, но сначала ты должен научиться вести себя достойно человека благородного, и та строгая дисциплина, с которой ты столкнулся здесь, необходима для того, чтобы ты стал достойным своего будущего. Наберись терпения. Тем более, что это ненадолго.

И Чезаре успокаивался.

Главу дома Орсини звали Вирджинио, это был один из великих воинов Италии, и, когда он появлялся на холме Джордано, дворец превращался в военный лагерь. Вирджинио раздавал приказы направо и налево, и слуги со служанками сновали еще быстрее, боясь заслужить недовольство славного командира.

Как ни странно, Чезаре, мечтавший стать солдатом, не возражал против такого правления, и впервые в жизни Лукреция увидела, что брат склонен подчиниться чьей-то воле.

Чезаре ходил за Вирджинио по пятам, стараясь держаться по-солдатски прямо, и Вирджинио наблюдал за ним, пряча улыбку. Он часто заходил в зал, где обнаженный по пояс Чезаре учился бороться с лучшими итальянскими учителями борьбы. Мальчик прекрасно себя проявлял.

– И этого мальчика собираются отдать церкви! – говорил Вирджинио Адриане и ее мужу Лудовико. – Да он создан для воинской карьеры!

Адриана ответила:

– Карьера в церкви дает гораздо больше выгод, чем карьера на поле брани, дорогой мой Вирджинио.

– Но из него никогда не получится прелата! Это ужасно! О чем Родриго Борджа думает?

– О своем будущем… И о будущем всех Борджа. Уверяю тебя, этому мальчику суждено стать Папой. По крайней мере, именно это задумал для него Родриго.

Вирджинио по-солдатски ругался, ставил перед мальчиком все более трудные задачи, кричал на него, бранился, но Чезаре все сносил терпеливо. Он мечтал стать великим воином. Вирджинио одобрял его устремления, более того, он хотел бы, чтобы этот мальчик был его сыном.

Вот почему в этот год жизнь казалась Чезаре более-менее сносной, а Лукреция, видя, что брат смирился с новыми условиями, тоже с ними примирилась.

Но в конце года Чезаре покинул дворец Орсини и отправился в Перуджу, и Лукреция горько оплакивала свое одиночество. А затем вдруг поняла, что без Чезаре она чувствует себя свободнее, что с нее спало какое-то напряжение. Она обнаружила, что вполне может думать о себе безотносительно к Чезаре.

Лукреция становилась старше и пренебрегать ее религиозным воспитанием больше было недопустимо, поскольку оно составляло основу образования всех итальянок благородного сословия. Многих отправляли для этого в монастырь, и Родриго долго размышлял и подыскивал подходящий, поскольку поведение девочек в монастырских школах не отличалось безупречностью и отец предпочитал Лукрецию от подобных соблазнов оградить. Колонна посылали своих дочерей в Сан-Сильвестро в Капите, монастыри Санта Мария Нуово и Сан-Систо представлялись Родриго не худшими, поэтому он решил отдать Лукрецию в Сан-Систо, что на Аппиевой дороге. Но жила она там не постоянно и время от времени возвращалась на холм Джордано, чтобы заниматься языками – испанским, греческим и латынью, а также живописью, музыкой и вышивкой.

Родриго говорил Адриане, что совсем необязательно, чтобы его доченька превратилась в мегеру (это слово в те времена означало просто «образованная женщина»). С нее вполне хватит образования, которое сделает ее интересной собеседницей для него самого. Но очень важно, чтобы она научилась хорошим манерам, приличествующим девушке благородного происхождения, и могла достойно вести себя в окружении королей и принцев, а главное – скромности и еще раз скромности. Присущие ей спокойствие и безмятежность, ее грациозность проявлялись уже в семь лет, когда начался курс обучения; Родриго хотел бы, чтобы эти ее качества сохранились, поскольку он видел, что девочка день ото дня становится все краше, и его планы на ее счет тоже день ото дня становились все амбициознее.

Монахини Сан-Систо быстро полюбили свою новую воспитанницу, и не только потому, что она была хороша собою и прекрасно себя вела, но еще и потому, что в ней жило желание всем сделать приятное и со всеми подружиться. К тому же до них доносились слухи, что на самом деле она – дочь могущественного Родриго Борджа, самого богатого из кардиналов, который, как поговаривали в высших кругах церкви, имел все шансы когда-нибудь стать Папой.

Через три года после переезда Лукреции на холм Джордано, Лудовико, муж Адрианы, умер, и замок погрузился в траур. Адриана закрыла лицо черной вуалью и стала проводить еще больше времени со своими священниками. Какая же Адриана благородная, хорошая женщина! – думала Лукреция.

Однажды, в очередной раз вернувшись в замок из монастыря, Лукреция сидела за обеденным столом с Адрианой и Орсино и с сочувствием наблюдала за трапезой – они с Орсино ели на серебре, а Адриана, оплакивавшая свою вдовью долю, – с простых глиняных тарелок.

Лукреция наклонилась над столешницей, сделанной из мрамора и украшенной ценными породами дерева, и сказала:

– Дорогая мадонна Адриана, я понимаю, как вы страдаете, вы ведь овдовели. Моя мама тоже очень страдала, когда умер Джорджо ди Кроче, она плакала, жаловалась на то, что несчастна, но со временем почувствовала себя лучше.

Адриана поправила струившуюся по плечам длинную черную вуаль.

– Я не стану говорить о своей тоске и печали, – сказала она. – В Испании считается признаком дурного тона показывать свое горе всему свету.

– Но мы – Орсино и я – не весь свет, – не отставала Лукреция. – А мама…

– Твоя мать – итальянка. И будет лучше, если ты забудешь о своем итальянском происхождении. В Испании считается уместным делить с другими свою радость, потому что тогда ты даешь человеку что-то, что принесет ему добро. Делить же горе нельзя, потому что ты перекладываешь на плечи другого свою ношу, а испанцы слишком горды, чтобы просить об одолжении или помощи.

И вопрос был закрыт. Лукреция покраснела и уставилась в тарелку. Она поняла, что ей еще слишком многому предстоит научиться. Она чувствовала себя неловко, жалела о том, что затеяла этот разговор, и взглянула на Орсино, чтобы найти в нем поддержку. Но он на нее не смотрел. Орсино был одним из немногих, кого не приводили в восхищение ни ее золотые волосы, ни хорошенькое личико. Он обращал на нее столько же внимания, сколько на богато разукрашенные кресла в официальных покоях дворца.

Адриана же казалась совершенно спокойной, и Лукреция испугалась, что она так и не научится не разочаровывать эту прекрасную женщину, всегда стремящуюся поступать правильно.

Вечером того же дня, когда они с Адрианой сидели за вышивкой алтарного покрывала, Адриана произнесла:

– Скоро у тебя появится компаньонка по урокам музыки и танца.

Лукреция уронила золотую нить и затаила дыхание.

– У меня будет дочь, – пояснила Адриана.

– О да, но… Дочь? Я думала… – в свои девять лет Лукреция уже кое-что знала. Из окна материнского дома она видела кое-какие сцены, происходившие на площади, слышала разговоры братьев и слуг. Совершенно невероятно, чтобы у набожной вдовы могла родиться дочь!

Адриана глянула на нее с таким удивлением, что Лукреция снова залилась краской.

– Мой сын вступил в возраст брака, – холодно пояснила Адриана, – и скоро сюда прибудет его невеста. До церемонии бракосочетания она будет жить здесь как моя дочь.

Лукреция подняла иголку и вновь принялась за работу, надеясь скрыть замешательство.

– Это будет очень хорошо, мадонна Адриана, – произнесла она, а сама подумала: бедная девушка, ей придется выйти замуж за Орсино!

Адриана словно прочла ее мысли:

– Орсино – одна из лучших партий в Риме.

– А Орсино рад? – спросила Лукреция. – Наверное, он прыгает от радости, раз теперь у него есть невеста?

– Орсино воспитан как настоящий испанский дворянин. А испанские дворяне, дорогая моя Лукреция, не скачут от радости, как итальянские крестьяне в Кампо-ди-Фьоре.

– Воистину так, мадонна Адриана!

– А счастливым он будет, он осознает свой долг. Он должен жениться и иметь сыновей.

– А невеста?..

– Ты скоро ее увидишь. Я стану учить ее вместе с тобой.

Лукреция наносила ровные стежки и думала о своей будущей компаньонке. Хорошо бы невеста не слишком противилась… браку с Орсино.

Лукреция вместе с остальными сидела в большой темной комнате, стены которой по торжественному случаю украсили гобеленами.

Они собрались здесь, чтобы поприветствовать прибывающую в дом девушку, и Лукреция все время думала: что же эта девушка должна чувствовать? Наверное, она боится, и Лукреция постарается ее успокоить: она ведь по собственному опыту знала, что это такое – попасть в совершенно новую обстановку.

Орсино стоял подле матери. Адриана в очередной раз читала ему нотацию, и бедный Орсино выглядел еще мрачнее обычного, совсем не так, как должен был бы выглядеть жених. Как всегда в минуты волнения, косоглазие его стало еще заметнее, и он ежился под строгим взглядом матери.

Лукрецию также нарядили в черное, правда, платье ее украшала вышивка золотыми и серебряными нитками. Как жалко, что они придерживаются испанских обычаев! По всяким официальным случаям испанцы предпочитали черное, а Лукреция любила яркие краски – пурпур, золото и в особенности тот оттенок темно-синего, на фоне которого волосы ее казались совсем золотыми. Но и черное составляло удачный контраст с ее голубыми глазами и светлыми волосами, так что она не возражала.

И вот в комнату вошла Джулия Фарнезе. Ее сопровождал старший брат Алессандро, молодой человек лет двадцати. Это был горделивый, приятной наружности и прекрасно одетый юноша, но не к нему было приковано внимание Лукреции и всех собравшихся, а к Джулии. Она оказалась настоящей Красавицей, с золотистыми, как у Лукреции, волосами. Она была одета на итальянский манер, в голубое с золотом платье, и походила на принцессу из сказки, слишком прекрасную в этом мире торжественно мрачных Орсини.

Лукреция почувствовала приступ ревности: наверняка все станут говорить, что Джулия Фарнезе красивее ее, Лукреции.

Девушка преклонила перед Адрианой колени и назвала ее матушкой. Орсино подтолкнули вперед. И он, некрасивый и дрожащий, пробормотал свое приветствие. Лукреция всматривалась в прекрасное юное лицо невесты и искала в нем признаки инстинктивного отвращения – они неминуемо должны были проявиться, Лукреция даже забыла о своей ревности, так ей было жалко Джулию. Но прекрасное лицо оставалось спокойным: Джулия, как от нее и ожидалось, не выказывала никаких эмоций.

Они быстро подружились. Джулия была жизнерадостной, веселой, она уже прекрасно представляла, что есть жизнь, и с охотой отдавала свое внимание Лукреции – если поблизости не оказывалось мужчин.

Джулии было уже около пятнадцати, Лукреции – почти десять, и эта разница в годах давала Джулии большие преимущества. Она была более вольной в поведении, чем Лукреция, с меньшей охотой училась, и вовсе не стремилась во всем уступать окружающим. Когда они оставались наедине, она говорила Лукреции, что считает мадонну Адриану слишком строгой и напыщенной.

– Мадонна Адриана – очень порядочная женщина, – уверяла ее Лукреция.

– А я не люблю порядочных женщин, – ответила Джулия.

– Наверное, потому, что они заставляют всех нас чувствовать себя ужасными грешницами? – предположила Лукреция.

– Вот я лучше и буду грешницей, чем порядочной, – расхохоталась Джулия.

Лукреция боязливо оглянулась на фигурку Мадонны с младенцем, перед которой теплилась лампада.

– Ох, – снова рассмеялась Джулия. – У нас еще полно времени – еще успеем покаяться. Раскаяние – удел стариков.

– Но в Сан-Систо много молодых монахинь, – возразила Лукреция.

– Но я же не собираюсь становиться монахиней! И ты тоже. Да и зачем? Взгляни на себя. Ты очень хорошенькая…

А с годами станешь еще красивее. Вот подожди, вырастешь, доживешь до моих лет, может, станешь тогда такой же Красиной, как я, и у тебя будут любовники, множество любовников!

Лукреция очень любила такие разговоры. Они возвращали ее в прошлое, которое она уже едва помнила. Ведь прошло четыре года с тех пор, как она покинула веселый материнский дом и переместилась в обстановку строгого этикета и мрачности, царившую на холме Джордано.

Джулия обучала Лукрецию «соблазнительной» походке, показывала, как сделать губы ярче, учила танцевать. Джулия знала множество тайных женских уловок и с радостью ими делилась.

Лукрецию это все слегка беспокоило: она боялась, что Адриана догадается, какая Джулия на самом деле, и отошлет ее назад. И тогда Лукреция лишится такой замечательной подружки.

Ни в коем случае Адриана не должна видеть на их губах кармин и заставать их с теми замысловатыми прическами, которые накручивала на их головках Джулия. И Джулии не следует наряжаться в эти нескромные, но такие красивые платья, которые она привезла с собой. А Джулия лишь хихикала, но в присутствии будущей свекрови, старалась держаться паинькой.

Орсино не донимал их своим вниманием, и Лукреция заметила, что он побаивался своей невесты гораздо больше, чем та – его.

У Джулии был легкий характер, она уверяла Лукрецию, что, когда придет срок, сумеет справиться с Орсино. Было совершенно понятно, что все эти наряды с большим декольте, все эти прически и украшения предназначались вовсе не Орсино.

Лукреция думала, что Джулия, наверное, большая грешница.

Но, говорила она себе, кажется, грешники мне тоже нравятся больше, чем люди набожные. И если Джулию отошлют, я буду очень по ней тосковать и вряд ли снова полюблю мадонну Адриану.

Во дворце Орсини царило оживление. Это был один из тех дней, когда Лукреции следовало вести себя как можно сдержаннее, как и положено настоящей испанской даме, ходить с прямой спиной и потупленным взором, поскольку на холм Джордано должен прибыть кардинал Родриго Борджа, а Адриана не хотела, чтобы он почувствовал хотя бы легкое разочарование в собственной дочери.

Волосы Лукреции расчесали на прямой пробор, и они свободно спадали ей на плечи. Джулия с интересом наблюдала, как испанская горничная готовит Лукрецию к встрече с отцом.

– Он очень строгий, этот великий кардинал? – спросила она.

– Он – самый важный человек в Риме, похвасталась Лукреция.

– Тогда, – объявила Джулия, – тебе следует перестать улыбаться: сострой кислую гримасу, потому что ты выглядишь слишком уж радостной. И помалкивай, говори только тогда, когда к тебе обращаются.

– А отец любит, когда я веселая, – ответила Лукреция. – Он любит, когда я улыбаюсь. Он совсем не похож на Адриану. Но она будет следить за мной, так что надо помнить все, чему она меня учила. Если он послал меня сюда для обучения, значит, он хотел, чтобы я переняла у нее все, чему она может научить.

Джулия состроила смешную рожицу, а Лукреция отправилась в комнату, где ее поджидал Родриго. По случаю его визита стены комнаты также украсили гобеленами, поставили серебряные кубки прекрасной работы.

Рядом с Родриго стояла Адриана, и Лукреция поклонилась на испанский манер. Родриго положил руки ей на плечи, поцеловал в обе щечки, в лоб.

– Как же она выросла, моя малышка, – с нежностью произнес он. – Мадонна Адриана рассказала мне о твоих успехах.

Лукреция взглянула в лицо Адриане – оно был мрачным.

– Я разочаровала вас? – робко осведомилась Лукреция.

– Дорогая моя, кто из нас совершенен? Я тобою доволен. Этого достаточно, – Родриго взглянул на Адриану. Та поклонилась – ведь он взглядом попросил оставить их наедине. Адриана ушла, и вместе с нею исчезло напряжение. Лукреция бросилась в объятия отцу, залепетала, как она рада его видеть.

Он снова нежно расцеловал ее, вынул из кармана браслет, свой очередной подарок, надел ей на ручонку. Она поцеловала браслет, и он поцеловал его тоже – когда они оставались наедине, кардинал становился более чувствительным. Он всячески хотел подчеркнуть свою любовь к ней и выслушать ответные уверения.

Когда уверения во взаимной любви закончились, они заговорили о Ваноцце, Чезаре и Джованни.

– Чезаре делает в университете успехи, – сообщил Родриго. – Я горжусь его способностями в учебе и в играх. Клянусь, нам недолго осталось ждать, он скоро станет кардиналом. И Джованни очень доволен жизнью в Испании. А моя Лукреция превращается в настоящую красавицу! Чего же еще мне желать?

– А Гоффредо?

– Он с каждым днем все сильнее и красивее. Ах, у нас для него тоже есть планы.

Лукреция заметила, как за спиной отца приоткрылась дверь – в нее, красная от возбуждения, подглядывала Джулия.

Лукреция вздрогнула от ужаса: это же непростительное нарушение этикета! Джулия, наверное, не понимает, какой важный человек кардинал. Подглядывать, вот так подглядывать за ним… Невероятно! А если увидит Адриана, Джулию наверняка отошлют и свадьба расстроится.

Родриго поймал взгляд дочери и резко обернулся.

– А это кто?

– Джулия, можешь теперь войти, – сказала Лукреция. – Я представлю тебя кардиналу.

Лукреция с облегчением увидела, что Джулия надела самое скромное из своих платьев и лишь чуть-чуть подкрасила губы. Лукреция молилась про себя, чтобы кардинал этого совсем не заметил.

Золотые кудри Джулии рассыпались по плечам, и она, как всегда бесстрашная, медленно приблизилась к ним.

– Отец, – торопливо произнесла Лукреция, – это Джулия, та, которая должна выйти замуж за Орсино. Уверяю вас, она не хотела сделать ничего плохого.

– Разве? – удивился кардинал. – А вот мне так не кажется.

– О, нет… – начала Лукреция, и умолкла, поняв, что отец вовсе даже не сердится.

– Подойди сюда, дитя мое, – попросил кардинал. – Вовсе необязательно, чтобы за тебя говорила моя дочь. Я надеюсь, ты и сама можешь сказать все, что следует.

Джулия подбежала к нему и преклонила колени, а затем подняла на него свои прекрасные голубые глаза и улыбнулась особой своей улыбкой, которая, казалось, говорила: ведь никто не может на нее всерьез сердиться, ведь все только радуются ее присутствию!

– Значит, ты выходишь замуж за Орсино, – сказал кардинал. – Бедное дитя! Тебе нравится этот молодой человек?

– Я люблю Рим, – ответила Джулия, – и людей, которых я могу встретить в Риме.

Кардинал рассмеялся. Лукреция вздохнула с облегчением: значит, отец не сердится, а, напротив, весьма доволен.

– При встречах с Лукрецией, – пояснил он Джулии, словно она была членом семьи, – я оставляю церемонии. Мне так больше нравится. Сядь рядом со мною, Лукреция сядет с другой стороны, и мы поболтаем о Риме… И о людях, которых мы в Риме встречаем…

– Вы очень великодушны ко мне, Ваше Преосвященство, – произнесла Джулия с притворным почтением. – Мне кажется, я действительно вела себя очень плохо.

– Дитя мое, ты достаточно хороша, чтобы не заботиться об этикете, которого должны придерживаться другие, менее удачливые.

Так они сидели и болтали, и Лукреция с удивлением обнаружила, что отец чаще обращается к Джулии, чем к ней.

Она была слишком поражена этим открытием, чтобы ревновать.

Вот так их и застала Адриана.

Как ни странно, Адриана не рассердилась и не сказала ни слова по поводу чрезмерно вольного поведения Джулии.

Джулия тоже как-то изменилась, она стала более молчаливой и не отвечала на попытки Лукреции поговорить об отце. Да, кардинал действительно показался ей очень хорошим человеком. «Самым хорошим на свете?» – настойчиво спрашивала Лукреция, которой нравилось слышать приятные слова в адрес членов своей семьи. «Возможно», – соглашалась Джулия.

После этого она умолкла и погрузилась в свои мысли. Она не обращала внимания на Лукрецию, и девочка чувствовала себя очень несчастной.

А назавтра, услышав топот копыт, Лукреция выглянула из окна и увидела, что это уезжает из дворца кардинал. Она хотела было окликнуть его, но сдержалась – это было бы неприлично. Как странно: он приезжал без свиты и даже не позвал ее, Лукрецию! Зачем же ему приезжать на холм Джордано, как не к своей доченьке?

Непонятно… Но, поразмыслив, Лукреция все же поняла: наверняка, вчерашняя наглость Джулии не должна была остаться безнаказанной. А кардинал человек мягкий и очень не любил, когда при нем кого-то наказывали, поэтому вчера он не выбранил Джулию и даже сделал вид, что ему приятно ее присутствие. Но сегодня наверняка приезжал, чтобы серьезно поговорить с Адрианой. Наверное, он сказал ей, что такая легкомысленная девушка – вряд ли уместная компания для его Лукреции.

И замешательство Лукреции сменилось тоской: она была уверена, что вскорости лишится такой веселой подружки.

Радостная Джулия вбежала в комнату. На ней было новое ожерелье, украшенное изумрудами и рубинами.

Какая прекрасная работа! – вскричала Лукреция. – Почему ты мне никогда его не показывала!

– Оно ужасно дорогое, – согласилась Джулия, – но я вовсе не собиралась его от тебя таить, милая Лукреция. Я как раз и пришла, чтобы его тебе показать – оно совершенно новое. Я только что его получила.

– В подарок? А от кого?

– Не спрашивай. Сказать об этом – значит совершить глупость.

За эти несколько часов Джулия повзрослела. Она была полна кокетства и выглядела на все восемнадцать лет. Она заразительно смеялась, пела итальянские песенки о любви и казалась ужасно таинственной. Ожерелье тоже составляло часть тайны.

Но Джулия была все же слишком юной, чтобы долго держать при себе секрет. Она хотела им поделиться, она хотела похвастаться перед Лукрецией.

– Что случилось? – не отставала Лукреция. – Чему ты радуешься? Разве ты не боишься, что кардинал пожаловался мадонне Адриане на твое вчерашнее поведение? Ведь теперь она отошлет тебя домой!

Но Джулия в ответ только расхохоталась:

– Меня никуда не отошлют! И кардинал не пожаловался. Я кое-что скажу тебе, Лукреция! У меня есть возлюбленный!

– Орсино?..

– Орсино! Да неужели ты думаешь, что Орсино годится мне в возлюбленные?

– Но… Я бы никогда…

– А все потому, что ты еще слишком, слишком маленькая! Мне же скоро исполнится пятнадцать… и я выйду за Орсино замуж. Так что мне остается, кроме как завести любовника?

– О, – взмолилась Лукреция. – Будь осторожна. Что, если мадонна Адриана услышит наши разговоры?

Джулия смеялась до слез, а Лукреция только в изумлении глядела на нее.

Кардинал все чаще наведывался на холм Джордано, по не все его визиты были связаны с Лукрецией.

Перед его посещениями Джулия одевалась с особой тщательностью и отнюдь не в самые скромные платья. Порою из-за закрытых дверей комнат, где кардинал уединялся с Джулией, Лукреция слышала ее чуть визгливый смех. Это было очень неприятно.

Ведь раньше он приезжал, чтобы повидать меня! – твердила себе Лукреция.

А потом она начала понимать.

У Джулии появилось множество новых роскошных вещичек. Лукреция слышала, как слуги называли Джулию самой красивой девушкой в Риме. Они называли ее «La Bella», «Красотка» – и в разговорах между собою чаще употребляли это прозвище, чем ее настоящее имя. А богатые подарки дарил богатый любовник, любовник, которого Джулия принимала в строгом доме Орсини. Какое-то время Лукреция не позволяла себе догадываться, кто же на самом деле был этот любовник.

Но настала минута, когда Лукреция больше не могла справиться со своими подозрениями.

Однажды ночью она выскользнула из постели и, взяв свечу, направилась в спальню Джулии. Джулия крепко спала. Лукреция разглядывала ее лицо, которое при свете свечи казалось еще прекраснее. Да, Джулия действительно «La Bella».

Свет разбудил Джулию, она открыла глаза и удивленно поглядела на Лукрецию.

– Что случилось?

– Я должна знать, – сказала Лукреция. – Твой любовник – кардинал, да?

– Ты что, разбудила меня, чтобы сообщить то, что и так все знают?

– Значит, это правда! Джулия засмеялась.

– Только подумать! – Она села на постели и обхватила руками колени. – Ему пятьдесят восемь, а мне еще нет пятнадцати, и все-таки мы – любовники! Разве это не чудо? Кто бы мог предположить, что такой старик заставит меня в него влюбиться?

– Он такой, – торжественно объявила Лукреция, – он все может!

Это заявление заставило Джулию издать один из тех особых смешков, которые стали характерны для нее в последнее время.

– Это правда. И я счастлива.

Лукреция молча разглядывала Джулию, словно видела ее впервые, и силилась припомнить, какой же была ее подружка прежде, до того, как с ней приключилась эта невероятная история. А потом медленно произнесла:

– Если об этом узнает мадонна, она будет очень сердиться.

Джулия хихикнула снова, что показалось Лукреции крайней степенью безрассудства.

– Ты должна держать все это в секрете, – настаивала она. – Нам мадонна Адриана не очень нравится, но она порядочная женщина и не позволит такому твориться под крышей ее дома.

Джулия перестала смеяться и внимательно взглянула на Лукрецию.

– Ты простудишься, лезь ко мне в постель… Ты уже не ребенок, Лукреция, скоро тебе исполнится десять. И скоро у тебя появятся свои возлюбленные. Ну-ка, двигайся сюда, вот так-то лучше, правда? А теперь позволь мне сказать тебе следующее. Кардинал действительно мой возлюбленный. Он сказал, что я самая прекрасная женщина на свете. Женщина – понимаешь ли ты это слово, Лукреция? Но скоро мне придется выйти замуж за Орсино. Впрочем, кого Орсино волнует? Меня – нет. И кардинала тоже.

– Но о нем беспокоится мадонна Адриана!

– Да, естественно. Вот почему она так озабочена тем, чтобы кардинал был мною доволен. И моя семья также к этому стремится.

– Стремится?! Но почему, ведь ты же должна выйти замуж за Орсино?

– Верно, верно. И он – хорошая партия. Фарнезе и Орсини тогда объединятся, а это выгодно всем. За кардинала выйти замуж нельзя… Вот так-то.

– Если бы кардиналы могли жениться, отец женился бы на моей матери.

Джулия кивнула и, помолчав, добавила:

– Но не стоит жалеть Орсино. Его мать согласилась на то, чтобы я стала любовницей кардинала.

– Но она – хорошая женщина. И очень благочестивая… Лукреция, пришло время тебе оставить детские представления. Адриана до смерти рада, что кардинал в меня влюбился. Она помогает мне одеваться к его визитам, помогает мне наводить красоту. И знаешь, что она при этом говорит? Она все время твердит: «Не забудь, что ты скоро станешь супругой Орсино. Пусть кардинал поможет Орсино продвинуться, ведь он пользуется большим влиянием в Ватикане. Постарайся извлечь из этого максимальную пользу… для себя и для Орсино».

– Значит, ей нравится, что вы с моим отцом любовники?

– Да она вне себя от радости! И делает все, чтобы мы чувствовали себя как можно уютнее.

– И все равно ты скоро выйдешь за ее сына! Джулия вновь расхохоталась:

– Ах, ты еще так мало знаешь свет. Конечно, если бы я завязала интрижку с мальчиком-грумом… Да, тогда этому сразу же бы положили конец. Я впала бы в немилость, а он, бедняжечка, либо наткнулся темной ночью на меч, либо его бросили бы в Тибр с камнем на шее. Но мой возлюбленный – великий кардинал, а когда такой человек, как он, любит такую, как я, вокруг собираются все те, кто хочет получить от этой любви выгоды. Такова жизнь.

– Значит, Адриана при всей свой строгости и бесконечных молитвах – вовсе не такая уж порядочная женщина!

– Добро и зло, что это такое? Ты когда-нибудь думала над этим, а, Лукреция? Кардинал счастлив моей любовью, я счастлива быть его любовницей, семья Орсино и моя семья счастливы, ибо предвкушают выгоды от нашей любви. А Орсино? Он не в счет, но можно даже сказать, что счастлив и он: теперь он не обязан будет заниматься со мною любовью, поскольку – вот уж странное создание – он, по-моему, вовсе к этому и не стремится.

Лукреция молча обдумывала сказанное, и больше всего ее мысли занимала Адриана. Адриана, стоящая на коленях перед Мадонной с лампадой; Адриана, цедящая сквозь зубы: «Как бы ни было неприятно и трудно, следует исполнять свой долг»; Адриана, которая заставляла поверить, будто святые следят за каждым шагом и только ждут случая, чтобы подловить тебя на какой-то ошибке и непременно предъявить ее в Судный день… Добропорядочная женщина, которая ни за что не должна бы одобрять преступную любовь между пятидесятивосьмилетним кардиналом и юной девушкой, введенной в ее дом в качестве невесты сына, – и, тем не менее, поощрявшая эту любовь, потому что она могла принести почести и ей, и ее отпрыску!

Почести! Лукреция вдруг поняла, что некоторые слова и понятия означают совсем не то, что должны были бы значить.

Да, она действительно еще ребенок, слишком многое ей еще предстоит узнать. И ей захотелось как можно скорее уйти из детства, из того состояния, когда невинность была синонимом беспечной и даже греховной глупости.

Джулия вышла замуж за Орсино, свадьбу сыграли во дворце Борджа, и первым свидетелем, подписавшим брачный документ, был кардинал Родриго Борджа.

Новобрачные вернулись на холм Джордано, и жизнь пошла своим чередом. Кардинал частенько навещал дворец Орсини, и ни для кого не было секретом, что целью визитов были, в основном, встречи с любовницей.

Он также с радостью виделся с дочерью, он вообще с огромным удовольствием проводил время в компании обеих юных девушек.

Влияние Джулии на Лукрецию росло, она все больше и больше становилась похожей на старшую подружку. Джулия рассказывала ей о любви между нею и кардиналом и о многих других вещах. И Лукреция начала мечтать о тех временах, когда и у нее появится любовник.

Когда она узнала, что ее старший брат Педро Луис умер и теперь Джованни станет герцогом Гандийским и женится на девушке, выбранной в невесты Педро Луису, она мало опечалилась этим известием – единственное, что ее волновало: как воспримет новость Чезаре? Ведь наверняка он сам хотел бы стать герцогом Гандиа и жениться на невесте Педро Луиса.

Когда ей исполнилось одиннадцать, кардинал, прибывший по этому случаю во дворец, крепко обнял ее и сообщил, что нашел для нее подходящего жениха.

Он считал, что Лукреции надлежит выйти за испанца: кардинал верил в Испанию – Испания набирала все большую мощь и превращалась в первую державу мира, и предложить его дочери она могла гораздо больше, чем старушка Италия.

В женихи ей был избран дон Черубино Хуан де Сентельес, владелец Валь д'Айоры, что в Валенсии. Это была великолепная партия.

Поначалу Лукреция испугалась, но отец постарался успокоить ее заявлением, что, хотя брачный контракт уже составлен и вскорости будет подписан, он все устроит так, чтобы она еще год пожила в Риме.

Это ее успокоило – год казался юной Лукреции целой вечностью.

Теперь она могла с важностью обсуждать с Джулией свой предстоящий брак, и делала это с удовольствием, потому что будущее казалось ей таким далеким.

Она начала понимать жизнь, спокойно принимать особые отношения между отцом и Джулией, мириться с набожностью и грубой практичностью, уживавшимися в душе Адрианы.

Ибо такова была жизнь в том обществе, к которому по рождению принадлежала Лукреция.

Она познала многое, и детство кончилось.

АЛЕКСАНДР VI

В течение последующего года Лукреция действительно заметно повзрослела, но, если бы в ее жизни не появилась Джулия и не просветила ее, она до сих пор оставалась бы ребенком.

Джулия была самой близкой подругой. Вместе они совершали вылазки во дворец кардинала, и Родриго забавлял и ласкал их обеих, благодарный Лукреции за то, что она привезла к нему Джулию, и Джулии – что та привезла с собой Лукрецию.

И с какой стати Лукреции было подвергать сомнению право кардинала на подобное поведение? Вот, например, недавно она, Джулия и Адриана были приглашены на свадьбу Франческетто Сибо, крупное событие, по случаю которого на всех семи холмах Рима были разожжены грандиозные костры. Все знали, что Франческетто – сын самого Иннокентия VIII, да Его Святейшество и не делал из этого тайны: он присутствовал на празднестве и по его приказу из всех фонтанов била не вода, а вино. К тому же невестой Франческетто была дочь великого Лоренцо де Медичи, так что не только римляне праздновали бракосочетание папского бастарда.

Вот почему Лукреция воспринимала условия, в которых она жила, как совершенно нормальные.

Теперь на холм Джордано перебрался и Гоффредо, и она была счастлива вновь встретиться с младшим братишкой. Он рыдал, расставаясь с матерью, но Ваноцца, хоть и грустила, все же была рада такому повороту событий: он означал, что Родриго действительно считал Гоффредо своим сыном.

В течение этого года Родриго пришел к мысли, что дон Черубино Хуан де Сентельес вряд ли составит его дочери подходящую партию – вероятно, на такое решение повлияла великолепная свадьба Франческетто Сибо. Да, Франческетто – сын самого Папы, но Иннокентий быстро сдавал, и кто знает, что произойдет в ближайшие месяцы? Нет! Он найдет для дочери более блестящего жениха.

Он бестрепетно аннулировал предыдущий контракт и заключил другой, более соответствовавший его планам, – с доном Гаспаро ди Прочида, графом Аверским. Дон Гаспаро был тесно связан с Арагонским домом, в то время правившим Неаполем.

Лукреция восприняла эти перемены совершенно спокойно: она не видела никого из претендентов в женихи, так что не испытывала по их поводу никаких чувств. Она унаследовала счастливую натуру Родриго и его уверенность в том, что все, что ни делается, – к лучшему.

И вот в августе 1492 года произошло событие, которое повлияло на всю ее дальнейшую жизнь. Лукреции тогда уже исполнилось двенадцать.

Иннокентий был при смерти, и Рим бурлил: всех волновал единственный вопрос – кто унаследует папский трон?

Один из претендентов твердо решил его получить. Родриго было уже шестьдесят, действовать следовало незамедлительно.

Куртуазный, очаровательный, мягкий на вид Родриго имел стальную сердцевину. Он был способен преодолеть любые препятствия. К сожалению, Папу выбирает конклав, и эти дни были для Родриго полны больших испытаний. Он не встречался ни со своей любовницей, ни с дочерью, но твердо знал, что мысли и надежды всех во дворце Орсини – с ним. Все они молились за то, чтобы следующим Папой стал он, Родриго.

Лукрецию трясло, как в лихорадке. Отец казался ей богоподобным: высокий, красивый, сильный, умный! Она не понимала, почему все так беспокоились. Неужели люди не понимают, что им следует сделать совершенно простую вещь: избрать своим Папой кардинала Родриго Борджа?

Она без конца говорила об этом с Джулией, которая пребывала в таком же волнении: одно дело быть возлюбленной самого богатого кардинала в Риме, и совсем другое – стать возлюбленной Папы Римского. Джулия разделяла и энтузиазм, и страхи Лукреции. Маленький Гоффредо хоть и не очень понимал, что происходит, но молился вместе с ними; Адриана с надеждой взирала в блистательное будущее: она сможет снять свой траурный наряд и перебраться вслед за невесткой в Ватикан, где займет приличествующее ей положение… Если Папой изберут Родриго.

В тот август в Риме стояла ужасная жара. На конклав каждый в своих носилках – прибыли все великие кардиналы. На прилегающих к Ватикану улицах собрались толпы людей, они горячо спорили о том, кто же станет избранником.

Поначалу шансы Родриго оценивались не очень высоко.

Соперников у него хватало, поскольку в те времена Италия была разделена на множество мелких государств и герцогств, постоянно враждовавших между собой. Иннокентий был слабым Папой, но он, к счастью, следовал советам своего великого союзника Лоренцо де Медичи, и, в основном, благодаря этому полуостров переживал относительно мирный период. Но Лоренцо умер, и начались неприятности.

Лудовико Сфорца, регент Милана, и Ферранте Арагонский, неаполитанский король, были непримиримыми врагами, и их вражда грозила ввергнуть Италию в войну. Поводом для этого был тот факт, что на самом деле наследником миланского трона являлся Джиан Галеаццо, племянник Лудовико, но Лудовико держал его в заточении, а себя назначил регентом. Мотивировал он тем, что молодой герцог вряд ли годится для управления страной: его душевное и физическое здоровье было изрядно подорвано пирушками и дебошами, инициатором которых был сам Лудовико. Однако Джиан все же успел жениться на энергичной неаполитанской принцессе Изабелле Арагонской, которая приходилась Ферранте внучкой. Таким образом между Неаполем и Миланом возникли серьезные трения.

Но и Неаполь, и Милан боялись вторжения на их территорию французов, потому что Франция объявила свои претензии на их территории – на Неаполь через Анжуйский дом, на Милан – через Орлеанский.

Поэтому и для Лудовико, и для Ферранте было важно иметь своего Папу, того, кто станет отстаивать их интересы.

Соперничество было жестоким. Милан надеялся на победу Асканио Сфорца, брата Лудовико. Ферранте поддерживал Джулиано делла Ровере.

Умный лис Родриго выжидал.

Он знал, что Асканио ему бояться нечего, поскольку тому было всего тридцать восемь лет, и его избрание означало крушение надежд для абсолютно всех кардиналов. Если изберут такого молодого человека, то вряд ли в ближайшие десятилетия состоится еще один конклав – если, конечно, Асканио не постигнет внезапная смерть. К тому же итальянцы считали миланского регента обыкновенным узурпатором.

Что же касается делла Ровере, то с ним Дело обстояло иначе. Его вполне могли избрать, но благодаря своему острому языку он нажил себе множество врагов. Впрочем, и сторонников у него также было немало.

Фаворитом считался восьмидесятилетний португальский кардинал Коста: в те времена предпочитали выбирать старика, который вряд ли заставил бы участников конклава долго ожидать своей очереди. Если изберут кардинала Косту, это будет меньшей проблемой, чем избрание делла Ровере или – сохрани Господь – Асканио Сфорца.

Но Родриго твердо решил, что на этот раз изберут именно его.

В числе кандидатов был также кардинал Оливеро Карафа, которого поддерживал Асканио – Асканио понимал, что молодость оставляет ему мало надежд, а Карафа был врагом Ферранте.

Еще один кандидат – Родриго Борджа – вряд ли имел большие шансы, но Родриго умел выжидать.

Он был самым богатым из кардиналов, и прекрасно понимал, что это значило. Маленькая взятка здесь, большая – там, обещания злата и серебра, намек на то, что столь обеспеченный человек в состоянии заплатить за голоса – и, кто знает, вполне возможно, что, пока остальные дерутся, он тихонько проберется на престол.

Кардиналы собрались в закрытом помещении, и конклав начался. Родриго очень волновался, но с успехом скрывал свои чувства. Во время утренней мессы и причастия он лихорадочно размышлял над тем, как заполучить необходимые голоса. Задача казалась ему невыполнимой, но по дороге в Сикстинскую капеллу, которая уже была подготовлена к событию – на алтаре и перед каждым из кардинальских тронов зажгли свечи, – он казался совершенно спокойным. Он окинул взглядом коллег в лиловых мантиях и белых крахмальных воротниках и понял, что ни в одном из них огонь амбиций не горит так яростно, как в нем. Он должен победить!

Ему казалось, что на этот раз процедура движется гораздо медленнее, чем прежде, но в конце концов состав кардиналов-инспекторов был избран, и они заняли свои места за столом. В капелле наступила полнейшая тишина, раздавался лишь скрип перьев. Кардиналы писали по принятой формуле: «Я, кардинал такой-то, избираю в высший понтификат Господа Бога нашего кардинала…».

О, почему, вопрошал Родриго, запрещено голосовать за самого себя?!

Наконец, он встал и вместе с остальными приблизился к алтарю. Там он преклонил колена и, как заведено, произнес: «Я удостоверяю перед Господом, судией моим, что выбрал того, кого считаю наиболее подходящим в соответствии с волей Божьей».

При первом подсчете голосов Родриго набрал семь, Карафа – девять, Коста и Мичиэль, кардинал Венецианский, также набрали по семь голосов, делла Ровере – пять. Асканио Сфорца не достался ни один голос – с самого начала было ясно, что кардиналы не готовы видеть на папском престоле такого молодого человека.

Ситуация оказалась тупиковой, поскольку для избрания Папы требовался перевес в две трети голосов.

Был разведен огонь, бумаги сожжены, и все те, кто волновался на площади Святого Петра, увидели дымок и поняли, что первый тур результатов не принес.

Теперь Родриго решил действовать – и быстро. У себя в келье он составил определенный план и сейчас приступил к его исполнению.

Начал он с Асканио Сфорца, пригласив его прогуляться по галерее после сиесты. Асканио уже понял, что шансов у него нет никаких, и потому Родриго прямо намекнул ему на те выгоды, которые он получит в случае его, Родриго, избрания. Родриго мог предложить ему куда более жирный куш, чем все остальные.

– Если меня изберут Папой, – обещал Родриго, – я вас не забуду. Вы станете вице-канцлером, и я также дарую вам епископство Непи.

Это была хорошая цена, и Асканио колебался недолго. Другие также довольно быстро сообразили, что если они и не получат папского трона, то покинут конклав гораздо более состоятельными, чем пришли на него.

Так что, пока Рим ждал и обливался потом, хитрый лис Родриго тихо, неслышно и быстро обрабатывал участников конклава. Он должен победить! Он так решил, время его пришло, и, кто знает, подвернется ли ему еще такой случай.

И вот наступило одиннадцатое августа, пятый день конклава. Люди на площади Святого Петра день и ночь таращили глаза на заложенные камнями окна.

С первыми лучами рассвета в толпе раздались взволнованные возгласы, потому что из окон стали бросать кирпичи.

Выборы состоялись. Прошло четыре голосования, и вот, наконец, кардиналы были готовы огласить свой выбор.

Папой Римским избран Родриго Борджа. Отныне имя ему будет Александр VI.

Родриго стоял на балконе и слушал крики толпы. Это был величайший, счастливейший миг в его жизни. Тиара, за которую он сражался с той самой поры, когда его дядя Каликст III усыновил его и брата, отныне принадлежала ему. Стоя здесь, перед толпой, он чувствовал свою необыкновенную силу, он способен на все! Кто бы еще пять дней назад мог поверить, что изберут именно его? Даже старый враг, делла Ровере, отдал ему свой голос. Просто удивительно, как много можно сделать путем убеждения, а что убеждает сильнее, чем богатое аббатство, должность авиньонского легата или крепость в Ронсильоне? Таким убедительным доводам и делла Ровере противиться не в силах. И разве он много заплатил за голоса? Вовсе нет. Он купил власть за деньги, которые копил годами, и сделает все для того, чтобы эта власть стала неограниченной.

Он протянул руки, толпа замерла.

И тогда он вскричал:

– Я – Папа Римский и наместник Бога на Земле.

Раздались громкие возгласы одобрения. И совершенно неважно, какой ценой он достиг цели. Главное – престол отныне принадлежит ему.

Возведение Александра VI в сан превратилось в событие, доселе Римом невиданное. Лукреция наблюдала за празднествами с балкона кардинальского дворца. Она испытывала невероятную гордость и радость за человека, которого она – помимо Чезаре, которого не видела уже несколько лет, – любила больше всех на свете.

Этот великолепный человек, восседающий в богато украшенной мантии на прекрасном белом коне, человек, рассылающий благословения толпе, человек, ставший правителем всего христианского мира, – ее отец!

Александр прекрасно понимал, что толпа обожает пышные зрелища, чем они блистательнее, тем большее почтение испытывают люди к тому, кто стал их причиной. Вот почему он решил, что его коронация перещеголяет все прежние. За ценой не постоим, – объявил он, и денег не считали. Народ Рима должен запомнить день, когда его Папой стал Александр VI.

Папская гвардия была так разукрашена, что даже князья казались рядом с нею оборванцами. Длинные пики и щиты гвардейцев сверкали на солнце, словно доспехи древних богов. Кардиналы и высшие чины церкви, принимавшие вместе со своей свитой участие в процессии, также старались перещеголять друг друга, и процессия была такой длинной, что для того, чтобы все перебрались с площади Святого Петра до Святого Иоанна Латеранского, понадобилось два часа. А в центре на белом коне восседал сам Папа, шестидесятилетний, но полный энергии, словно ему всего двадцать лет. Так что ничего удивительного, что людям – в том числе и Лукреции – новый Папа казался кем-то большим, чем просто человеком.

Процессия постоянно притормаживала, потому что обожатели и сторонники Александра – а теперь, казалось, в их числе весь Рим, – наперебой стремились выказать свое почтение.

«Vive diu bos, vive diu celebrande per annos,

Inter Pnttificum gloria prima choros»,—

пропел один хорошенький мальчик от имени всей своей благороднейшей семьи, старавшейся подчеркнуть, насколько глубоко она уважает нового Папу.

Кто попроще, усыпали его путь цветами и кричали: – Рим взрастил великого Цезаря, но теперь у нас есть Александр, один был всего лишь человеком, другой же – Бог!

Александр принимал все эти почести с такой обаятельной и теплой улыбкой, что завоевывал все сердца.

Какой миг, какая победа! Повсюду были выставлены гербы, на которых изображен пасущийся бык. Александр любовался ими, заметил он также и золотоволосую девочку на балконе – единственную из его детей, кто стал свидетельницей его триумфа. Джованни в Испании, Чезаре – в университете в Пизе, а маленький Гоффредо (он принимал его отчасти потому, что ему просто нравился мальчик, отчасти потому, что нуждался в сыновьях) был еще слишком мал, чтобы появляться на людях. Его дети! И всем им суждено сыграть свою роль в его пьесе, основная тема которой – власть.

Людские вопли, восхваления, ощущение всевластия – это действовало на него получше любого вина. Наконец-то сбылись все прекрасные сны, все его мечты!

– Боже, благослови Святого Отца! – вопила толпа.

Пусть благословение святых падет на меня, думал Александр. Тогда я смогу осуществить свою самую великую мечту – объединить Италию под одной сильной рукой. И это будет рука Папы из рода Борджа.

САНТА МАРИЯ ДЕЛЬ ПОРТИКО

Вскоре Лукреция поняла, насколько выгоднее быть дочерью Папы, нежели дочерью просто кардинала.

Утвердившись на папском престоле, Александр не стал делать тайны из своих намерений. Джованни следовало вернуться из Испании, поскольку Александр собирался сделать его главнокомандующим войсками святого престола; Чезаре должен был стать архиепископом Валенсии; что же касается Лукреции, то ей достался собственный дворец – Санта Мария дель Портико. Лукреция была в упоении от подарка: теперь она могла перебраться из мрачной крепости на холме Джордано в центр города.

Даруя Лукреции этот дворец, Александр преследовал двойную цель: дворец примыкал к церкви Святого Петра, и из него был тайный ход в церковь, а оттуда – в Ватикан. Адриана и Джулия должны были переехать туда вместе с Лукрецией, конечно же, с ними перебирался и Орсино, но он в счет не шел.

Лукреция с радостным нетерпением предвкушала новую жизнь. Как же замечательно наконец-то стать взрослой! Скоро в Италию вернется брат Джованни, да и Чезаре, как сказал отец, тоже отзовут в Рим. Но чуть позже, поскольку Александр не хотел, чтобы люди подумали, будто он продолжает свою политику, политику непотизма, от которой обещал отказаться. Чезаре уже стал архиепископом, и Александр прекрасно понимал, что, появись его сын в Риме, ему будет трудно удержаться от того, чтобы не пролить на него дождь благодеяний. Так что пока Чезаре лучше оставаться в Пизе – но это ненадолго.

У Лукреции были все основания смотреть в будущее с надеждой. Отца она видела часто и, как правило, в центре всяческих помпезных церемоний. И потому он казался ей еще более блистательным, еще более могущественным, чем прежде.

Весь день до нее доносился звон колоколов церкви Святого Петра, и, сидела ли она за вышивкой или просто глазела из окна на прохожих, она чувствовала аромат благовоний и слышала прекрасное пение церковного хора, и все это сливалось в чудесную яркую мешанину, в которой брезжило блестящее ее будущее.

Адриана сняла траурное облачение и относилась теперь к Лукреции с тем же почтением, что и к Джулии. Однако влияния в Ватикане у Джулии было побольше, чем у папской дочери.

Лукреция все это прекрасно понимала. Она не удивлялась, когда заходила порою в спальню Джулии и никого там не обнаруживала. И звуки шагов, доносившиеся из того тайного коридора, который связывал дворец с Ватиканом, тоже ее не удивляли, хотя звучали они и поздней ночью, и ранним утром.

Она была согласна с Адрианой: да, Джулии действительно повезло, ибо она любима человеком столь могущественным.

Во дворец Санта Мария хаживали многие важные персоны – послы и прочие высокопоставленные представители различных стран, и, под руководством Адрианы, Лукреция оказывала им соответствующий прием. Все они являлись с подарками – одни для Лукреции, другие – для Джулии.

– Как же добры эти сеньоры! – воскликнула однажды Лукреция, разглядывая преподнесенные ей меха. – И никогда не приходят с пустыми руками.

Джулию рассмешила такая простота:

– Не стоит быть так уж им благодарной, дорогая Лукреция. Они несут эти дары только потому, что надеются получить в ответ нечто для них более ценное.

Лукреция задумалась, а потом сказала:

– Как жалко! Подобное отношение портит подарок. Получается, что это и не подарок вовсе.

– Конечно же, не подарок, это плата за услуги, которые они надеются получить.

– Теперь меха не кажутся мне такими красивыми, – вздохнула Лукреция.

Джулия нежно поглядела на нее и подумала: сколько же времени еще потребуется тебе, милая моя, чтобы научиться видеть мир таким, какой он есть. Если бы Лукреция была рождена в бедности, какой же чудесной добросердечной девицей она бы стала!

Неужели она не понимает, что все эти люди рассчитывают на то влияние, которое могли бы оказать на Папу его возлюбленная и его дочь?

Но Лукреция все понимала – ей это довольно быстро объяснили. Адриана была твердо убеждена, что Александр отнюдь не хотел бы иметь дочь-простушку, значит, с этой открытостью и добротой надо что-то делать. Подобные качества – признак обыкновенной глупости.

Для начала, решила Адриана, Лукреции следует обзавестись как можно большим количеством дорогих вещей. Конечно, отец ее баловал, но зачем полагаться только на отца? Нет уж, она должна научиться сама получать подобные вещи и использовать для этого разные собственные хитрости, тогда Папа поймет, что его дочь – маленькая хитрая бестия и станет ею гордиться.

Ей нравятся наряды? Естественно. Лукреция всегда была тщеславна по поводу своей красоты, так разве не лучшим обрамлением ей станут прекрасные меха и ткани? И пусть об этом прослышат те, кто ищет ее милостей. Пусть они узнают, что в ответ на доставленное ей подарками удовольствие она попросит отца помочь им в их интересах.

– Вскорости, – говорила Адриана, – тебе нанесет визит Франческо Гонзага. Он очень хочет, чтобы его брат Сигизмондо стал кардиналом.

– И он будет меня просить об этом?

– Если ты замолвишь за него словечко отцу, это ему очень поможет.

– Но неужели я, понимающая в делах так ничтожно мало, могу влиять на своего отца?

– Твой отец желал бы, чтобы ты показала себя истинной Борджа. Он будет рад сделать то, о чем ты его попросишь, и ему будет приятно, если Гонзага узнает, как высоко он тебя ценит. Если Гонзага преподнесет тебе ценный подарок и ты сможешь сказать отцу: «Смотри, что подарил мне Гонзага», тогда Его Святейшество будет доволен оказанной тебе добротою и, я не сомневаюсь, постарается в свою очередь оказать благодеяние тому, кто уже показал, что может достойно за него отплатить.

– Понятно… А я и не знала, что дела устраиваются подобным образом.

– Зато теперь знаешь. Ты любишь жемчуга, не так ли?

В глазах Лукреции вспыхнули огоньки. Она любила жемчуга, они так хорошо оттеняли ее светлую кожу, и когда она надевала ожерелье, которое Александр подарил Джулии, ей казалось, что она становится такой же красивой, как Джулия.

– Значит, я скажу Гонзага, что ты любишь жемчуга, – произнесла Адриана, улыбаясь.

Но ведь действительно чудесно, думала Лукреция, если у меня появятся такие же жемчуга, как у Джулии!

Вот так и жила дочь Папы Римского. Эта жизнь была и веселой, и приносила много выгод. Разве могла Лукреция – немного ленивая Лукреция, тщеславная Лукреция, которая ужасно любила красивые наряды и украшения, – подвергать подобный образ жизни сомнению?

Александр принимал дочь в своих апартаментах в Ватикане, ее сопровождала Джулия. Александр по-прежнему ее обожал, и дня без нее прожить не мог.

Александр любил принимать их в интимной обстановке и отпускал всех своих слуг. Девушки усаживались по обе стороны от него, и он нежно обнимал их за плечики.

Как прекрасны они, как нежна их юная кожа, как сверкают золотистые волосы! Положительно, думал он, эти девушки – самые красивые во всем Риме. Жизнь замечательна, раз в свои шестьдесят лет он все еще сохраняет энергию двадцатилетнего: он был убежден, что Джулия вовсе не притворяется, что ее страсть к нему столь же велика, как и его страсть к ней, и что ее бедный косоглазый муженек, хоть и молод и силен, совершенно ее не интересует.

Лукреция, удобно устроившись в отцовских объятиях, восхищенно оглядывала его роскошные апартаменты. Позолоченный потолок, изящно расписанные стены – фрески делал сам великий художник Пинтуриккью, однако стены были расписаны им не целиком, поэтому кое-где их прикрывали роскошные шелка, свисавшие до покрытого восточным ковром пола. Кругом стояли кресла, стулья, кушетки, обитые ярким шелком и бархатом, и над всем возвышался роскошный папский престол.

И все принадлежит этому богоподобному человеку, который – да в это просто невозможно поверить! – приходится ей отцом. Нежным, любящим отцом. Как он радовался, когда оставался наедине со своими любимыми девочками!

– Сегодня я послал за тобою, потому что должен тебе кое-что сообщить, доченька, – такими словами он начал очередную их встречу. – Нам следует отложить приготовления к твоему браку с доном Гаспаро ди Прочида.

– Почему так, отец? – спросила Лукреция, а Джулия рассмеялась:

– Да она не возражает, совсем не возражает.

Папа потрепал дочь по щеке, и Лукреция вспомнила нежное прикосновение Чезаре – он любил щипать ее за щечку.

– Отец! – воскликнула она. – А когда мы увидим Чезаре?

Джулия и Папа обменялись понимающими улыбками.

– Вот видите, я была права, – заявила Джулия. – У бедняжки Лукреции пока нет возлюбленного.

По лицу Папы пробежала лишь тень недовольства – он редко показывал тем, кого он любил, что он на них сердится, но Джулия поняла, что ее реплика Александру неприятна. Но она была слишком уверена в своей над ним власти, чтобы чего-то опасаться, и потому упрямо повторила:

– Я права.

– Когда-нибудь, – ответил Александр, – моя дочь познает великое счастье любви, я в этом не сомневаюсь. Но это наступит тогда, когда она будет к этому готова.

Лукреция поцеловала отцу руку.

– Она больше думает о своем отце и братьях, чем о ком-либо другом, – добавила Джулия. – Кого бы из мужчин ей ни представили, она все время повторяет: «Как ничтожны они по сравнению с моим отцом… или по сравнению с Чезаре и Джованни».

– Лукреция – настоящая Борджа, – заметил Александр, – а мы ставим членов нашей семьи выше всех на свете.

– Но ведь на свете живут не только Борджа, – смеясь, Джулия прижала к себе его руку. – Молю вас, Ваше Святейшество, откройте нам, кого же теперь вы предназначаете Лукреции в женихи?

– Человека очень влиятельного. Его зовут Джованни Сфорца.

– Но ведь он, кажется, старик? – спросила Джулия.

– А разве возраст – помеха любви? – И снова в голосе Александра послышался упрек.

Джулия поспешила исправить свою ошибку:

– Лишь богам дарована вечная молодость, а Джованни Сфорца, я готова в том поклясться, всего лишь человек.

Александр улыбнулся и поцеловал ее:

– Но это отличная партия. Моя любимая доченька станет благословлять меня за это.

Лукреция поцеловала его, как требовал дочерний долг.

– Меня сватали уже много раз. Прежде чем выражать благодарность, я подожду, пока увижу этого жениха и выйду за него замуж.

Папу рассмешила подобная рассудительность. Он получал огромное удовольствие от болтовни с девушками, и каждый раз печалился, когда приходилось их отсылать и приступать к своим официальным обязанностям.

В сопровождении свиты девушки покинули Ватикан и, когда они шли через площадь, какой-то бродяга нагло уставился на Джулию и заорал:

– Смотрите, вот идет невеста Христова!

Глаза Джулии вспыхнули негодованием, но бродяга не стал дожидаться наказания и удрал с площади во всю прыть.

– Ты рассердилась, Джулия, – констатировала Лукреция, – рассердилась на слова, сказанные каким-то нищим.

– Меня его слова оскорбить не могут, – ответила Джулия, – но ты понимаешь, в кого он метил.

– Ты – любовница моего отца, и в этом нет ничего оскорбительного. Только подумай обо всех тех знатных господах, которые именно из-за этого увиваются вокруг тебя.

– Но для простого люда подобные отношения оскорбительны, – возразила Джулия. – Жаль, что этого типа так и не удалось поймать. Я хотела бы, чтобы ею бросили в тюрьму и наказали.

Лукреция вздрогнула. Она знала, какое наказание ждет тех, кто осмеливается оскорбить господ высокого ранга: им вырывали язык.

Лукреция постаралась больше об этом не думать. Возможно, она научится воспринимать такие вещи как должное, как научилась воспринимать отношения между отцом и Джулией и поведение «благочестивой» Адрианы, как научилась принимать тот факт, что ей следует обогащаться при помощи взяток. Она не сомневалась, что со временем станет такой же невосприимчивой к подобным вещам, как и другие, но пока была еще слишком ранимой и мягкосердечной.

Она должна приладиться к этой жизни, стать такой же, как все, кто ее окружали. И все же ей еще трудно было примириться с мыслью, что людям вырывали языки за то, что они слишком вольно высказывали свои мысли.

Но не стоит задумываться о таких печальных вещах! Она повернулась к Джулии:

– Наверное, я выйду замуж за этого человека, за Джованни Сфорца. Мне нравится это имя. Его зовут так же, как моего брата.

– В Италии многих зовут Джованни, – напомнила ей Джулия.

– И все же, мне кажется, отец снова передумает и выберет мне еще какого-нибудь жениха. Джулия, а не может так случиться, что я вообще не выйду замуж? Потому что, как только меня за кого-нибудь просватают, тут же находится другой, более знатный и более достойный.

– Но ты непременно когда-нибудь выйдешь замуж.

– И тогда у меня будет возлюбленный, совсем как у тебя.

– Глупенькая, мужья не всегда бывают возлюбленными, к тому же прежде чем стать такой, как я, тебе надо еще подрасти.

Джулия наклонилась к уху Лукреции и, таинственно улыбаясь, произнесла:

– Я открою тебе один секрет. Папа – не только мой любовник. Он – отец ребенка, которого я ношу под сердцем.

– Ох, Джулия! Значит, у тебя будет ребенок?! Джулия кивнула.

– Вот почему я так разозлилась на того бродягу. Боюсь, об ЭТОМ уже начали поговаривать, значит, некоторые наши слуги слишком любопытны… и слишком болтливы.

– Не наказывай их, – взмолилась Лукреция. – Такова натура всех слуг.

– А почему это тебя так беспокоит?

– Я просто не хочу думать о наказаниях. Солнышко светит так ясно, площадь выглядит чудесно, и разве апартаменты отца не прекрасны? Скоро Чезаре и Джованни вернутся домой, я выйду замуж. Как все замечательно! И мне просто не хочется думать о том, что кому-то не так хорошо, как мне.

– Порою, – задумчиво сказала Джулия, – ты кажешься такой простой, наивной, но порою тебя очень трудно понять.

Апартаменты Лукреции во дворце Санта Мария. Рабыни и служанки помогают ей одеваться. Одна из служанок приколола к ее платью ленту, другая укрепила в волосах украшенный драгоценными камнями гребень.

Приготовления к бракосочетанию значительно продвинулись вперед. Отвергнутого дона Гаспаро успокоили при помощи трех тысяч дукатов, и вся Италия заговорила об альянсе домов Борджа и Сфорца. Некоторые увидели в нем угрозу своей безопасности, например, делла Ровере решил, что ему предпочтительнее было бы покинуть Рим. Ферранте Арагонский не знал, что об этом думать, и с тревогой смотрел в будущее.

Лукреция видела, что на этот раз сватовство достигло уровня, которого два предыдущих еще не достигали, и теперь уже была почти уверена, что выйдет замуж за Джованни Сфорца.

Поэтому когда в дверь постучался паж и сказал одной из ее придворных дам, что во дворец прибыл некий благородный господин и просит встречи с Лукрецией Борджа, Лукреция решила, что это – Джованни Сфорца.

Конечно же, он поступил неправильно. Ему не следовало являться неофициально: дочь Папы и ее будущий супруг не могут встречаться как обыкновенные слуги, хотя в подобной встрече есть нечто приятное и романтичное! Она оправила складки своего расшитого платья и в последний раз глянула в зеркало из полированного металла. Очень хороша! И вновь подумала об ожидавшей ее любви – той самой, о которой так много говорила Джулия.

– Скажите, что я приму его, – сообщила она пажу.

Но не успела она произнести эти слова, как посетитель уже появился на пороге ее комнаты, и все мысли о романтической любви к будущему супругу мгновенно вылетели из хорошенькой головки.

– Чезаре! – крикнула Лукреция и, забыв все церемонии, кинулась к брату в объятия.

Она услышала его басовитый смех, смех, в котором звучала радость, любовь и что-то еще, что именно, она не поняла, но эти новые нотки ей определенно понравились. Она схватила его за руку и прижалась к ней губами.

– Ты рада меня видеть, Лукреция?

– Как же долго тебя не было!

– А ты вспоминала обо мне хоть время от времени?

– Каждый день, милый Чезаре, каждый Божий день. Я каждый день молилась о тебе Мадонне.

Чезаре нетерпеливо глянул на столпившихся вокруг них служанок. Казалось, в комнате возникла новая атмосфера, и служанки даже стали выглядеть иначе – они замерли, боялись пошевелиться. Лукреция сразу же вспомнила, как давным-давно, еще в материнском доме, все рабы, слуги и служанки боялись Чезаре – а ведь он был тогда совсем ребенком!

– Оставьте нас, – приказала она, – у нас с братом есть о чем поговорить, и разговор этот не предназначен для посторонних ушей.

Им не потребовалось повторять приказание дважды. Брат и сестра обнялись, а затем Чезаре подвел ее к окну.

– Дай-ка мне получше тебя разглядеть, моя Лукреция. Ты очень изменилась!

В ее глазах появилось беспокойство:

– И ты разочарован, да, Чезаре? Чезаре нежно поцеловал ее:

– Напротив, ты стала еще красивее.

– Но расскажи же мне о себе! Ты повидал мир, ты теперь архиепископ. Как странно это звучит! Мой брат Чезаре архиепископ Валенсии. Мне надо быть рядом с тобой очень строгой, мне следует помнить, что ты теперь принадлежишь святой церкви. Но, Чезаре! Ты совсем не похож на архиепископа! На тебе камзол, расшитый золотом, и какая маленькая тонзура! Да у простого монаха и то больше!

Его глаза вспыхнули, он стиснул кулаки, и Лукреция увидела, что он весь дрожит от ярости.

– Перестань, не говори об этом, Лукреция! Архиепископ Валенсии! Да неужто я похож на архиепископа? Клянусь тебе, никто больше не заставит меня вести такую жизнь. Я не предназначен для церкви.

– Нет, Чезаре, нет, но…

– Но один из нас должен уйти в церковь. Один из нас, и этот один – я! Я – старший, но я должен был уступить дорогу моему братцу. Скоро и он приедет домой. Представить только, какой ему будет оказан прием. Как же! Джованни, герцог Гандийский. Да отец больше печется о пальце на его ноге, чем обо мне в целом.

– Неправда! – вскричала она. – Неправда!

– Правда! – его глаза были полны мрачной решимости. – Не противоречь мне, дитя, ибо я говорю правду. Я не останусь в церкви, я…

– Ты должен поговорить с нашим отцом, – Лукреция старалась его успокоить.

– Он не станет слушать. И, клянусь всеми святыми… – он подошел к священной раке и воздел руку, готовясь произнести торжественную клятву. – Святая Матерь Божья, обещаю, что не успокоюсь, пока не стану свободным и не начну вести такую жизнь, какую я желаю. И никому не позволю связать меня, никому не позволю навязать мне свою волю. С этого дня я, Чезаре Борджа, являюсь полноценным и единственным хозяином самому себе.

Он изменился, подумала Лукреция, он стал еще более агрессивным, и я боюсь его.

Она накрыла своей рукой его руку:

– Чезаре, – сказала она, – ты своего добьешься. Никто не сможет заставить тебя делать то, чего ты не хочешь. Тогда ты был бы не Чезаре.

Он повернулся к ней, и вся ярость мигом покинула его, однако он весь еще дрожал от переполнявших его чувств.

– Моя милая сестричка, как же долго мы не виделись! Она постаралась поскорее перевести разговор на другую тему – лишь бы он перестал говорить о своей ненависти к церкви.

– Я слыхала, ты преуспел в науках. Он нежно погладил ее по щеке:

– Не сомневаюсь, что ты слышала достаточно россказней обо мне.

– Вовсе не россказней, а рассказов о хороших деяниях.

– И о глупостях?..

– Ты жил, как живут мужчины… Мужчины, которые ни перед кем не отчитываются.

Он улыбнулся:

– Ты знаешь, как меня успокоить. И они собираются выдать тебя за этого старого осла из Пезаро, разлучить нас с тобою?

– Мы часто будем наезжать к вам, Чезаре, ко всем вам. К тебе, к Джованни, к Гоффредо…

Лицо его потемнело.

– Джованни! – презрительно и злобно воскликнул он. – Ему будет не до нас. Он будет занят – станет вести блистательные военные операции по захвату Италии.

– Ну, тогда тебе не о чем беспокоиться, Чезаре. Ты почти не будешь с ним встречаться, ведь ты его так ненавидишь.

– А ты, как и все остальные… его боготворишь. Он же всегда был красавчиком, не так ли? Наш отец надышаться на него не мог, вот и отправил в церковь меня.

– Ох, пожалуйста, расскажи мне о своих похождениях! Ты же вел разгульную жизнь, да? И все женщины Перуджи и Пизы влюблялись в тебя, да и ты не оставался к ним равнодушен, как я слыхала.

– Но ни у кого из них не было таких золотых волос, как у тебя, Лукреция, и никто из них не умел успокаивать меня так, как успокаиваешь меня ты.

Она потерлась щекой о его руку.

– Но это же так естественно! Мы понимаем друг друга, мы вместе выросли, и вот почему нет для меня мужчины красивее и лучше, чем мой брат Чезаре.

– А что ты скажешь о своем брате Джованни?! – вскричал он.

Лукреция припомнила свои детские уловки, когда она разжигала в братьях соперничество и потом вертела ими как хотела, и ответила:

– Да, он очень хорош собою, – и, заметив, что на лицо Чезаре вновь набежала тень, добавила: – По крайней мере, я всегда так думала – если тебя не было рядом.

– Скоро он здесь появится, и ты меня забудешь, – серди го возразил ей Чезаре.

– Клянусь тебе, это не так! Вот он приедет, и ты убедишься, что тебя я люблю сильнее.

– Кто знает, каких манер он набрался в Испании! Наверняка стал очень забавным и интересным, и никто не сможет перед ним устоять, как никогда не мог устоять наш отец.

– Давай не будем говорить о нем, хорошо, Чезаре? Так, значит, ты слыхал, что я выхожу замуж?

Он положил руки ей на плечи, заглянул в лицо и медленно произнес:

– Лучше уж я буду говорить о красоте Джованни и его победах, чем об этом.

Глаза ее широко раскрылись, и в них было столько невинности и удивления, что сердце у него растаяло.

– Так тебе не нравится союз со Сфорца? – спросила она. – Я слыхала, что король Арагонский очень этим недоволен. Чезаре, может быть, если ты против этого союза и у тебя есть веские причины… Может быть, тебе стоит поговорить с отцом…

Он покачал головой:

– Маленькая Лукреция, – тихо произнес он, – моя милая сестричка, я возненавижу любого, кого выберут тебе в мужья.

В июне весь город украсился знаменами. Герб Сфорца – лев – соседствовал с быком Борджа, и на балконах, крышах, улицах собрались толпы любопытных, чтобы взглянуть на того, кого Папа предназначил в мужья своей дочери.

Джованни Сфорца, двадцатишестилетний вдовец, был нрава угрюмого и с некоторым подозрением относился к предложенной Александром сделке.

Эта тринадцатилетняя девочка сама по себе нисколько его не интересовала. Он слышал, что она необыкновенно хороша собою, но Джованни Сфорца был холоден к женской красоте. Кое-кому выгоды от такого брака показались бы великолепными, но Сфорца не доверял Папе из рода Борджа. За девушкой обещано значительное приданое – тридцать одна тысяча дукатов, однако деньги эти он должен будет получить после осуществления брачных отношений, а Папа считал, что невеста до этого еще не дозрела. В контракте также было оговорено, что, если супруга Сфорца умрет бездетной, это приданое переходит к ее брату Джованни, герцогу Гандийскому.

Сфорца уже миновал период юношеских восторгов. Он решил, что пока ему поздравлять себя не с чем. Поживем – увидим, если, кстати, вообще будет с чем себя поздравить.

Ему была свойственна некоторая природная нерешительность, пессимизм, проистекавшие, скорее всего, от того, что он происходил из второстепенной ветви дома миланских Сфорца – он был незаконнорожденным сыном Костанцо, синьор Котиньоло и Пезаро, однако именно он унаследовал отцовские владения. Впрочем, владения эти не приносили никакого дохода, и брак с богатейшим семейством Борджа сулил немало выгод, к тому же в Джованни Сфорца кипели амбиции, и родство с Папой могло бы удовлетворить его честолюбие – вот только если б Сфорца мог Александру доверять.

И он чувствовал себя весьма неловко, когда на въезде в город его встретили фанфары и кавалькада всадников: все кардиналы и мало-мальски благородные господа выслали поприветствовать жениха папской дочери доверенных членов своих свит.

В этой процессии выделялись два молодых человека, более богато и элегантно одетых, чем остальные. К тому же они отличались своей красотою, и Сфорца ломал голову: кто бы это могли быть? Слава Богу, он сам неплохо смотрелся на горячем арабском скакуне, а наряд его был украшен занятыми для такого случая золотыми ожерельями.

Тот, что помоложе, оказался герцогом Гандиа. Он был не только хорош собою, но в его манерах чувствовалась некоторая напыщенность – и неудивительно, ведь он много лет провел при испанском дворе, а для испанцев это характерно. Впрочем, чувствовалось, что при случае он может быть и веселым, и легкомысленным.

Но внимание Сфорца притягивал второй молодой человек, тот, который постарше. Их представили друг другу – это был Чезаре Борджа, архиепископ Валенсии. До Сфорца уже доносились ходившие о нем слухи и, припомнив их, Сфорца вздрогнул. Чезаре также красив, но какой-то мрачной красотою. И он как бы возвышался над всеми – Сфорца был уверен, что взгляды всех женщин обращены только на Чезаре. Что же в нем было такого особенного? Одет прекрасно, но не лучше, чем его брат. Его драгоценности сверкали, но так же сверкали драгоценности и на брате. Было ли нечто особенное в том, как он держал себя? Скорее всего. В нем чувствовалась неукротимая гордыня, он явно считал себя выше всех.

Но у Сфорца пока не было времени поразмыслить над этим вопросом. Он понял лишь одно: если он не доверяет Александру, то еще меньше должен доверять его старшему сыну.

Тем не менее они очень тепло приветствовали друг друга, и кавалькада двинулась по Кампо-ди-Фьоре. В центре ее восседали трое молодых людей – Чезаре, Сфорца и Джованни. Они пересекли мост Святого Анджело и остановились перед дворцом Санта Мария дель Портико.

Сфорца поднял глаза. Прямо перед ним, в сиянии золотых волос, стояла девушка в пурпурном платье, расшитом рубинами и жемчугами. Она крепко ухватилась за перила балкона, и лучи солнца играли в драгоценных кольцах, которыми были унизаны ее пальцы.

Она глядела вниз, на братьев и на того человека, который должен был стать ее мужем.

Ей было всего тринадцать лет, и жизнь еще не лишила ее романтических иллюзий. Она улыбнулась и приветственно подняла руку.

Сфорца угрюмо смотрел на нее. Ее красота нисколько его не трогала. Он чувствовал рядом с собой присутствие ее братьев и думал лишь об одном: до какой степени можно доверять им и Папе?

Во дворце Санта Мария царила суета, люди перешептывались или перекрикивались, бегали туда-сюда, в передних толпились портные и парикмахеры. Лукреция закрылась в комнате со своим капелланом, он подготавливал ее к предстоящему событию духовно, те же, кто должны были подготовить ее физически, томились в ожидании своей очереди.

Жара стояла невыносимая, и Лукреция буквально сгибалась под тяжестью свадебного наряда, густо расшитого золотом и украшенного драгоценностями на громадную сумму – пятнадцать тысяч дукатов. Ее золотистые волосы были убраны под сетку, которая также сверкала каменьями. Адриана и Джулия настояли на том, чтобы нанести ей на лицо грим и выщипать брови, дабы Лукреция выглядела как настоящая элегантная дама.

Никогда еще в жизни не испытывала Лукреция такого возбуждения. Пусть платье слишком тяжелое для такого жаркого дня – не важно, она ужасно себе в нем нравилась.

Она думала о свадебной церемонии, о людях, которые будут глазеть на нее на всем пути от дворца до Ватикана, и о себе, героине этого замечательного события. О том, как пажи и рабы будут бежать перед нею и рассыпать благоухающие цветы. О том, что предстоит ей как невесте, она думала мало.

Судя по тому, что она видела вокруг себя, брак – вовсе не тот вопрос, о котором следует долго размышлять. Джованни Сфорца казался ей стариком и к тому же ужасно скучным – глаза у него тусклые, совсем не такие, как у Джованни и Чезаре. Он был слишком напыщенным и выглядел немного суровым. Но брачные отношения пока не были подтверждены и, как объяснила ей Джулия, ей пока нечего волноваться в отношении Сфорца, если вообще когда-нибудь придется волноваться. Она останется в Риме, так что свадьба – просто прекрасный праздник, а она – его главная героиня. Вдруг Джулия хлопнула в ладоши и приказала:

– Приведите рабыню, пусть мадонна Лукреция увидит ее. Слуги поклонились, и вскоре перед Лукрецией предстала карлица-негритянка. На ней было расшитое золотом и драгоценностями платье и сетка для волос – наряд ее в точности повторял наряд хозяйки. Лукреция закричала от восторга, потому что черные волосы и лицо негритянки потрясающе оттеняли светлую красоту самой Лукреции.

– Она понесет твой шлейф, – пояснила Адриана. – Вот уж уморительное зрелище!

Лукреция кивнула, повернулась к столу, на котором стояла ваза со сластями, схватила горсть и запихнула негритянке в рот.

Темные глаза вспыхнули признательностью и любовью – как светились глаза всех слуг, когда они смотрели на мадонну Лукрецию.

– Хватит, – строго прервала эту забаву Адриана, – у нас еще много дел. Мадалена, принеси драгоценные флаконы для духов.

Мадалена повернулась к двери и остолбенела от удивления, поскольку на пороге комнаты возникла мужская фигура, а мужчинам не положено входить, когда дама одевается. Но господин Чезаре не подчинялся никаким законам, кроме своих собственных.

– Мой господин… – начала Адриана, но Чезаре сдвинул брови, и она благоразумно умолкла.

– Чезаре, что ты думаешь о моем платье? – в восторге спросила Лукреция. – Оно восхитительное, правда?

Чезаре не ответил на вопрос и, глядя на Адриану, сказал:

– Я хочу поговорить с сестрой… наедине.

– Но, мой господин, у нас мало времени.

– Я сказал, что хочу поговорить с ней, – Чезаре возвысил голос. – Я, что, неясно выразился?

Даже Адриана склонялась перед этим восемнадцатилетним юношей. Слухи о его бесчинствах в университетах Перуджи и Пизы достигли и ее ушей, это были пугающие слухи. С теми, кто осмеливался противоречить упрямцу, сыну Папы, происходили всякие несчастные случаи, и она не смела рисковать.

– Что ж, если вы об этом просите, мой господин… – сдалась она. – Но молю вас, не забудьте, что мы не можем опаздывать в Ватикан.

Он кивнул, и Адриана жестом приказала всем присутствовавшим покинуть комнату.

Когда все вышли, Лукреция воскликнула:

– Чезаре! У меня мало времени, я должна быть готова..

– Ты должна всегда быть готова уделить мне немного внимания. Неужели ты так увлеклась своим женихом, что забыла, как клялась любить меня больше всех на свете?

– Я не забыла своих клятв, Чезаре, и никогда не забуду, – говоря это, она представляла, как будет шествовать по площади, как будет приветствовать ее толпа, она уже чувствовала аромат воскурений и цветов.

– Ты обо мне совсем не думаешь, – пожаловался Чезаре. – Да и кто думает? Отец меня предал, а ты… Ты легкомысленна, как мотылек.

– Но, Чезаре, сегодня же моя свадьба!

– И чему ты радуешься? Сфорца! Неужто ты считаешь его настоящим мужчиной? И все же я скорее соглашусь, чтобы ты вышла замуж за него, чем за кого-то другого, потому что, клянусь, он настоящий евнух.

– Чезаре, ты что, ревнуешь?

Он расхохотался и таким знакомым жестом схватил ее за шею. Она вскрикнула, потому что боялась, что он нарушит ее украшенную драгоценной сеткой прическу.

– Брак пока не будет осуществлен, – обрадованным тоном заявил он. – Это я постарался внушить отцу такую мысль. Потому что, кто знает, вдруг времена изменятся, и Сфорца перестанут быть достойными нашей дружбы? Так зачем делать так, чтобы Его Святейшество пожалел о браке, который он устраивал с таким рвением?

– Чезаре, почему ты так настроен против этого брака? Ты же знаешь, что мне когда-нибудь все равно придется выходить замуж, но от этого моя любовь к тебе не изменится. Я никогда и никого не буду любить так, как тебя.

Он продолжал держать ее за шею, и она боялась, что у нее останутся синяки, но не решалась попросить его убрать руку. Ей, как и всегда, было с ним хорошо и приятно, но на этот раз к прежним чувствам примешивалось какое-то возбуждение, причин которого она пока понять не могла.

– Верю, что так и будет, – ответил он. – Что бы с нами, с тобой и мною, ни случилось, мы всегда будем вместе. Чезаре и Лукреция… Мы – одно целое, моя дорогая сестренка, и ни твой муж, ни моя жена, если у меня она появится, не в состоянии разорвать эту связь.

– Да, да, – задыхаясь, произнесла она. – Это правда.

– Я не приду на свадебный ужин, – вдруг заявил Чезаре.

– О, но ты должен прийти, брат! Мне так хочется с тобой потанцевать!

Чезаре оглядел свое архиепископское облачение:

– Те, кто принадлежит церкви, не танцуют. Ты будешь танцевать со своим братом Джованни, герцогом Гандиа. Уверен, он отличный партнер.

– Но, Чезаре, ты обязан прийти!

– На твою свадебную церемонию? Конечно же, нет. Неужели ты думаешь, что это зрелище доставит мне хоть какое-то удовольствие?

– Но и Джованни будет, и, наверное, Гоффредо…

– Когда-нибудь, сестренка, ты поймешь, что я отношусь к тебе совсем по-другому, не так, как Джованни.

В этот миг с площади послышались крики, и Чезаре подбежал к окну.

Лукреция стала рядом с ним. Почему-то радостное волнение оставило ее, и она с тревогой наблюдала, как Чезаре в гневе сжимает и разжимает кулаки.

– Вот он шествует, великолепный герцог Гандийский!

– Он должен сопровождать меня в Ватикан, – пояснила Лукреция. – Ох, мне надо быть полностью готовой, уже и Джованни пришел, а еще так много надо сделать. Чезаре, пожалуйста, позови Джулию и Адриану!

Но Адриана, услыхав шум, сопровождавший появление Джованни, решила рискнуть, и, несмотря на возможный гнев Чезаре, уже входила в комнату. За ней следовали Джулия и служанки.

– Герцог прибыл, – объявила она. – Так, дай-ка мне взглянуть на твою прическу, сетка в порядке? И где черная карлица? Ах, вот она. Возьми шлейф мадонны Лукреции и стань там…

Чезаре, нахмурившись, наблюдал за приготовлениями, и Лукреция вдруг поняла, что это именно его ревность омрачает ее праздник.

В комнату вошел Джованни.

Он очень изменился по сравнению с тем мальчиком, который когда-то уезжал в Испанию. Высокий, элегантный, он вел весьма разгульную жизнь, но в семнадцать лет такая жизнь следов на лице еще не оставляет. Золотистая бородка подчеркивала чувственность его губ, глаза у него были светлые, ясные, прекрасной формы, так похожие на глаза Лукреции, но, в отличие от мягкого и нежного взгляда сестры, взгляд его был холодным и жестким. Однако и он унаследовал характерное для всех Борджа обаяние, а в своем великолепном наряде – в расшитом золотом и жемчугами кафтане, таком длинном, что подол его подметал пол, в шапочке, заколотой роскошной брошью, – он выглядел просто блистательно. Драгоценности так и сверкали, а на шее у него висело длинное ожерелье, целиком состоявшее из рубинов и жемчуга.

У Лукреции даже дух захватило.

– Ой, Джованни, как ты великолепен!

На мгновение она забыла о том, что здесь присутствует и Чезаре, а тот подумал, что наряд Джованни – символ того, как неравноценно относится к ним отец. Вот здесь, перед Лукрецией, стояли два ее брата, два соперника, один – роскошный, великолепный, усыпанный милостями отца, второй – в относительно скромном церковном облачении.

Чезаре почувствовал, как его захлестывает привычная волна ярости. Когда на него находило такое настроение, он желал лишь одного: стиснуть шею того, кто в этом виноват и душить, душить, пока тот не попросит о пощаде. Только так он может обрести покой!

Но не может, не может он схватить эту украшенную драгоценным ожерельем шею. Сотни раз он жаждал сделать это, но кто посмеет дотронуться до возлюбленного сыночка самого Папы Римского! И все же, подумал Чезаре, когда-нибудь я не справлюсь с собой и сделаю то, о чем мечтаю всю жизнь…

Джованни, прекрасно понимая, что чувствует брат, старался смотреть не на него, а на Лукрецию.

– Ах, сестренка, возлюбленная моя Лукреция, ты говоришь, что я великолепен, а сама… Ты похожа на юную богиню. Даже не верится, что эта красавица – моя сестра. Нет, такая красота не для людей! А как сверкают твои драгоценности! В их блеске и рядом с тобою даже монсеньор архиепископ выглядит куда лучше, чем обычно. Я слыхал, братец, что ты не пойдешь на празднество, которое устраивает наш отец. Может, оно и к лучшему. Скромное церковное облачение имеет отрезвляющий эффект, а сегодня вечером всем следует веселиться.

– Молчи! – закричал Чезаре. – Молчи, я приказываю! Джованни лишь удивленно поднял брови, и Адриана поспешила вмешаться:

– Мой господин, нам пора. Мы уже опаздываем.

Чезаре повернулся и широкими шагами вышел из комнаты. Поджидавший его в передней прислужник собрался следовать за ним. Чезаре резко повернулся к мальчику.

– Ты улыбаешься? – грозно спросил он. – Почему?

– Мой господин…

Чезаре схватил мальчишку за ухо. Боль была невыносимая.

– Почему? Отвечай!

– Мой господин… Я вовсе не улыбаюсь. Чезаре стукнул мальчика головой об стену.

– Ты лжешь! Ты подслушивал под дверью, и то, что ты услышал, обрадовало тебя!

– Мой господин, мой господин!

Чезаре схватил мальчика за плечо и толкнул с лестницы. Мальчик прикрыл руками голову, и до Чезаре еще долго доносились его крики, казалось, мальчишка будет катиться по этой лестнице бесконечно. Чезаре слушал его вопли, глаза у него были прищурены, губы поджаты – боль других всегда оказывала на него благотворное влияние, тогда и боль у него в душе затихала. Боль, рожденная отчаянием и страхом, что кто-то посмеет усомниться в его превосходстве.

Сопровождаемая Джованни, Лукреция вступила в новые ватиканские апартаменты Папы. Здесь уже толпились все важные римские господа и представители других государств и герцогств.

Шествуя по площади, Лукреция совсем позабыла про Чезаре, восторженные крики толпы все еще стояли в ее ушах, она все еще чувствовала сильный аромат цветов, которыми был устлан ее путь. А здесь, на папском троне, восседал ее великий отец в белом с золотом облачении, и глаза его светились любовью и гордостью. Правда, этот взгляд довольно быстро переместился к его возлюбленной, прекрасной Джулии. Она стояла по одну сторону Лукреции, а по другую стояла прелестная молодая девушка Лелла Орсини, недавно вышедшая замуж за брата Джулии Анджело Фарнезе.

Жених вышел вперед. Наряд его казался почти нищенским по сравнению с нарядом другого Джованни, брата невесты. Джованни Сфорца прекрасно сознавал, что ему недостает испанской элегантности герцога Гандийского, и что даже ожерелья у него на шее – и те пришлось занимать…

Что же касается Лукреции, то она почти его и не замечала. Для нее эта свадьба была всего лишь прекрасным карнавалом. А Сфорца был здесь потому, что без него она не смогла бы сыграть свою роль, и поскольку до подтверждения брака было еще далеко, она сможет и впредь вести ту жизнь, к которой привыкла.

Они преклонили колени на подушечку у ног Александра, и нотариус спросил, согласен ли Сфорца взять Лукрецию себе в жены. «Я желаю этого всем своим сердцем», – ответил по заведенной формуле Сфорца, и Лукреция повторила его слова. Епископ надел им на пальцы обручальные кольца, а рыцари держали у них над головами обнаженные мечи. После этого епископ прочел трогательную проповедь о святости брака, которую и Лукреция, и ее супруг выслушали без должного внимания.

Александр гоже жаждал, чтобы проповедь поскорее закончилась: он присутствовал уже на многих подобных церемониях и торопился поскорее перейти к веселью.

Праздник начался. На нем присутствовали многие церковники, которые были потрясены тем, с какой быстротой Папа оставил свою роль святого отца и превратился в обыкновенного почетного гостя, со всей решимостью устремившегося к удовольствиям, которые обещала свадьба его дочери.

Никто с большей, чем Папа, радостью не хохотал над обычными для свадеб непристойными шутками. К увеселению собравшихся была представлена комедия, певцы распевали фривольные песенки, шуты загадывали загадки, весь смысл которых сводился ко всяческим намекам на брачную постель. Среди гостей разносили сласти. Первыми их отведали Папа и кардиналы, затем жених с невестой, затем присутствовавшие дамы, прелаты и прочие приглашенные. Дамы весело визжали, когда сладости падали за вырез их платьев, и еще веселее вскрикивали, когда господа их оттуда вытаскивали. Когда присутствовавшим приелось это удовольствие, остатки сладостей выбросили в окна, в собравшуюся на площади толпу.

Потом Папа дал торжественный обед в своем зале, а затем начались танцы.

Невеста сидела рядом с женихом, который мрачно пялился на танцующих. Он терпеть не мог увеселений и с тоской ждал, когда же все закончится. Лукреция радовалась как ребенок, ей очень хотелось, чтобы жених взял ее за руку и повел танцевать.

Она искоса глянула на своего супруга: он показался ей ужасно старым и суровым.

– Не хотите ли потанцевать? – спросила она.

– Я не люблю танцы, – последовал ответ.

– Но разве музыка не увлекает вас?

– Я равнодушна к танцам.

Она притоптывала в такт ножкой, и отец внимательно за ней наблюдал: лицо его раскраснелось от еды и веселья, и она видела, что он понимает ее чувства. Она заметила, как отец глянул на ее брата Джованни, тот мгновенно понял значение этого взгляда и вскочил на ноги.

– Брат, – обратился он к Джованни Сфорца, – поскольку вы не желаете повести мою сестру танцевать, позвольте мне потанцевать с ней.

Лукреция взглянула на мужа – наверное, ей также следовало попросить у него разрешения, и она боялась, что он не разрешит. А она слишком хорошо знала, как реагировали ее братья в тех случаях, если им не позволяли сделать то, что они намеревались.

Но беспокоилась она напрасно: Джованни Сфорца было совершенно безразлично, будет ли его жена танцевать или останется сидеть рядом с ним.

– Пойдем, – сказал герцог Гандиа, – невесте положено танцевать.

И вот он ввел ее в самый центр танцующих и, крепко держа за руку, объявил:

– Дорогая моя сестра, ты – самая прекрасная дама на этом празднестве, впрочем, так и должно быть.

– А я смею тебя уверить, милый мой брат, что ты – самый красивый мужчина.

Герцог поклонился и глянул на нее так, как глядел когда-то в детской: с радостью и обожанием.

– Чезаре лопнул бы от зависти, если бы видел, как мы танцуем.

– Джованни, ну почему ты всегда его дразнишь?

– Это одно из самых больших моих наслаждений в жизни – дразнить Чезаре.

– Но почему?

– Кто-то должен его поддразнивать, а все, за исключением нашего отца, боятся это делать.

– Зато ты, Джованни, ничего не боишься.

– Совершенно верно. Я бы не испугался и твоего жениха, если бы он, заметив, с каким обожанием его молодая жена на меня смотрит, вызвал меня на дуэль.

– Он не вызовет. По-моему, он только рад от меня избавиться.

– Клянусь всеми святыми, тогда я должен его вызвать за столь пренебрежительное отношение к моей милой сестрице. О, Лукреция, как же я счастлив вновь быть рядом с тобой! Надеюсь, ты не забыла те чудесные деньки в нашем материнском доме?.. Ссоры, танцы… Ах, эти испанские танцы, ты их помнишь?

– Конечно, Джованни.

– Тогда давай станцуем!

– Джованни, но разве можно?

– Нам, Борджа, дозволено все, – он привлек ее к себе, и в глазах его зажегся огонь, напомнивший ей о Чезаре. – Не забудь, что, хотя ты и вышла замуж за Сфорца, мы – Борджа, и навсегда останемся Борджа.

Ее вдруг охватило странное волнение:

– Нет, я никогда об этом не забуду, – твердо сказала она. Один за другим танцоры отходили в сторону, и, наконец, в центре зала остались лишь герцог Гандийский и его сестра. Они танцевали так, как принято в Испании – танец их был полон страсти, танец, который должны были бы исполнять жених с невестой, ибо в нем говорилось о любви, желании и его удовлетворении.

Длинные волосы Лукреции выбились из-под сетки, она совершенно забылась, музыка захватила ее, и гости перешептывались: «Как странно, что брат с сестрой так танцуют, а жених лишь спокойно на все это смотрит!»

Папа наблюдал за ними увлажнившимися глазами: вот они, его любимые дети! Ему совсем не казался странным этот танец: Лукреция вот-вот превратится в настоящую женщину, она уже не ребенок, а Джованни!.. Ах, какие черти плясали у него в глазах, когда он поглядывал через плечо на унылого жениха. Впрочем, может быть, его дерзкий взгляд искал другого, того, перед которым он и хотел исполнить этот почти ритуальный танец со своей сестрой?

Джованни Сфорца равнодушно зевал. Но на самом деле он был отнюдь не столь индифферентен к происходящему: да, эта золотоволосая девочка, его жена, совершенно его не интересовала, однако он прекрасно видел, что семейство Борджа – странное семейство, эти чужаки с их испанской кровью явно в Риме не к месту. И хотя он слегка отупел от съеденного и выпитого, от жары, от поздравлений, в нем все же тревожно билась мысль: «Будь осторожен с этими Борджа. Они странные, непонятные люди. От них можно ожидать чего угодно… Они опасные, они странные. Будь осторожен, будь осторожен»…

ЛУКРЕЦИЯ ЗАМУЖЕМ

Последовавшие за свадьбой недели были полны для Лукреции всяческих удовольствий. Она редко виделась с мужем, зато братья почти все время были при ней. Старое соперничество вспыхнуло с новой силой, и хотя Лукреция понимала, что последствия его могут быть куда более опасными, чем когда-то в их общей детской, оно все-таки приятно ее волновало.

Какая непонятная, странная ситуация: молодожены, совершенно равнодушные друг к другу, и братья невесты, наперебой старающиеся заслужить ее внимание и любовь, ухаживающие за ней так, как могут ухаживать только влюбленные.

Братья проводили в апартаментах Лукреции дни и ночи, и оба устраивали целые представления, в которых каждому из них поочередно отводилась главная роль, а Лукреции предназначалась роль почетной гостьи.

Адриана пыталась противиться такому положению вещей, но Джованни просто не обращал на нее никакого внимания, а глаза Чезаре пылали гневом:

– До чего же она надоедливая, эта женщина, – твердил он с угрозой в голосе.

Джулия также упрекала Лукрецию:

– Такое поведение просто удивительно! Братья ведут себя с тобою так, словно ты им не сестра, а кое-что иное.

– Ты просто не понимаешь, – пыталась разуверить ее Лукреция. – Мы же вместе выросли!

– Братья и сестры часто растут вместе.

– Но у нас было особое детство. Мы чувствовали, что нас окружает какая-то тайна. Мы жили в доме матери, но тогда еще не знали, кто наш отец. Мы любили друг друга, мы нуждались друг в друге, а потом так надолго были разлучены! Вот почему мы любим друг друга больше, чем братья и сестры в других семьях.

– Я бы предпочла, чтобы ты завела себе обыкновенного любовника.

Лукреция лишь улыбнулась в ответ – она понимала причины беспокойства Джулии, но была слишком добросердечна, чтобы открыто ей об этом сказать. Папа все еще обожал Джулию, она оставалась его основной возлюбленной, однако возлюбленные членов семейства Борджа неминуемо должны были испытывать беспокойство по поводу чрезмерно страстной привязанности, которую испытывали друг к другу все Борджа. Чезаре и Джованни вернулись в Рим, и она боялась, что любовь отца к ним и к дочери пересилит его любовь к ней и откровенно ревновала.

Лукреция прекрасно относилась к Джулии, понимала ее чувства, но связь между нею и братьями не был способен разрушить никто.

Время летело как на крыльях. Она ездила на Кампо-ди-Фьоре на рыцарский турнир, в котором участвовал Джованни; потом там же Чезаре устроил бой быков, и сам выступил в роли храброго матадора. Чезаре пригласил множество зрителей, а на самом почетном месте усадил Лукрецию, и она дрожала от страха, когда ему угрожала смерть, и охала от радости, когда опасность миновала.

Этот бой Лукреция запомнила на всю жизнь. Тот ужас, который она испытала, когда бык устремился на Чезаре, когда толпа, казалось, замерла, когда она сама на миг вдруг представила, что Чезаре сейчас погибнет, и перед ней в безумной карусели пронеслись картины будущей ее жизни – без Чезаре. Но Чезаре был великолепен – легким, почти танцевальным пируэтом он отступил в сторону, и бык пронесся мимо. Ах, как Чезаре был хорош! Как грациозен! И как хладнокровен – казалось, он не бьется с настоящим быком, а танцует старинный танец фаррака, в котором танцор лишь имитирует движения матадора. И больше никогда она не танцевала фарраку сама и не наблюдала, как ее танцуют другие, чтобы не вспомнить тот миг ужаса; она навсегда запомнила тот день, когда горячее солнце заливало Кампо-ди-Фьоре, день, когда она впервые со всей очевидностью поняла, что самый главный человек в. ее жизни – Чезаре.

Она сидела на трибуне, такая спокойная на вид, а в душе молилась: «Мадонна, убереги его. Святая Матерь Божья, не позволь отнять его у меня».

И ее мольбы были услышаны. Он убил быка и подошел к ее трибуне, чтобы все знали, ради кого он сражался.

Она взяла его руку и поцеловала, и взгляд, которым она его одарила, уже не был взглядом младшей сестренки. А она никогда не видела его таким счастливым. Он отбросил все сожаления, всю горечь, он позабыл о том, что он – архиепископ, а Джованни – герцог Гандийский. Толпа пела ему осанну, а глаза Лукреции говорили ему о любви.

Лукреция решила дать бал в честь своего славного матадора.

– А в честь героя рыцарского турнира? – требовательно спросил Джованни.

– И в его честь тоже, – мягко ответила Лукреция.

Она хотела, чтобы они все время были вместе – когда они пытались перещеголять друг друга в ее глазах, ей казалось, что она возвращается в детство.

Вот почему на балу она танцевала то с Джованни – а Чезаре мрачно наблюдал за ними, то с Чезаре – и тогда Джованни скрипел зубами от ревности. Часто на подобных увеселениях присутствовал и Пана, и посторонние с удивлением отмечали, что Его Святейшество чуть ли не с удовольствием наблюдает за тем, как его дети – два сына и дочь исполняют полные чувственности испанские танцы, и как оба его сына чуть ли не дерутся за сестру, и как сестра наслаждается соперничеством братьев.

Лукреция с братьями совершала конные прогулки и на холм Марио: посмотреть, как аристократы натаскивают соколов. Она хохотала от удовольствия и заключала с братьями пари, какая из боевых птиц выйдет победительницей.

Что же касается Джованни Сфорца, то в этой странной семье он жил словно посторонний. Брак пока еще не был осуществлен, и по этому поводу он лишь пожимал плечами. Он был не из тех, кого очень интересовали подобные удовольствия, а свои скромные нужды он удовлетворял, время от времени посещая куртизанок. Но бывали случаи, когда и его раздражало постоянное присутствие этих двух молодых людей, и по одному такому поводу он даже высказал жене свое неудовольствие. Она вернулась с братьями с верховой прогулки, и, когда она прошла в свои апартаменты, в них вдруг появился Сфорца и жестом отослал прислужниц. Они поняли сигнал и повиновались.

Лукреция мило ему улыбнулась: она старалась со всеми быть в добрых отношениях и потому всегда была с мужем вежливой.

– Вы ведете странную жизнь. Вас всегда сопровождают либо один из ваших братьев, либо оба, – заявил Сфорца.

– А что в этом странного? – спросила она. – Ведь они мои братья.

– О вашем поведении уже говорят в Риме. Лукреция от удивления лишь широко раскрыла глаза.

– И разве вам непонятно, что именно говорят?

– Я об этом ничего не слыхала.

– Однажды вы станете моей настоящей женой. Этот день непременно настанет. И я попрошу вас пореже встречаться с братьями.

– Но они этого никогда не допустят! – горячо возразила Лукреция. – Даже если я этого пожелаю.

Из-за двери послышались громкие голоса и смех, и в комнату вошли братья. Они стояли плечом к плечу, широко расставив ноги, и даже не их очевидная сила и энергичность испугали Сфорца: он почувствовал в них нечто особенное, он понял, что любой, кого они сочтут своим врагом, должен опасаться за свою жизнь.

Нет, они не бранились и не угрожали, хотя Сфорца почувствовал, что лучше бы они и бранились, и грозили. Напротив, они улыбались, но так, словно бы Лукреции и ее мужа в комнате не было, ибо, казалось, братья их не видят.

Рука Джованни покоилась на рукояти меча. Он небрежно произнес:

– Этот человек, за которого вышла замуж наша сестра… я слыхал, что ему не нравится наше присутствие в ее доме.

Да ему за это язык следует отрезать! Неужто он посмел сделать такое чудовищное высказывание? – прорычал Чезаре.

– И отрежут, – при этом Джованни недвусмысленно вынул меч из ножен и тут же сунул его обратно. – А кто он, этот человек?

– Как мне говорили, некий незаконнорожденный сын владетеля Пезаро.

– Пезаро? Где это, Пезаро?

– Какой-то маленький городишко на Адриатическом побережье.

– Значит, нищий… Да, да, помню, он явился на свадьбу в ожерельях, которые он у кого-то одолжил.

– И что нам следует сделать, если подобный тип вдруг станет проявлять непочтительность?

Джованни Борджа ласково рассмеялся:

– Он не станет проявлять непочтительности, братец. Он нищий, он незаконнорожденный, все это так, но вряд ли он такой уж глупец!

И братья, продолжая смеяться, повернулись и вышли.

Лукреция и Сфорца слышали, как, хохоча и перекрикиваясь, они спускались по лестнице. Лукреция подбежала к окну. До чего же странно было видеть братьев Борджа, шедших через площадь рука об руку, словно лучшие друзья.

Сфорца же словно прирос к полу. Смысл сказанных братьями слов был настолько очевиден, что он буквально оцепенел от ужаса.

Лукреция отвернулась от окна и посмотрела на мужа. В ее взгляде была симпатия, сочувствие: впервые с момента их встречи Лукреция хоть что-то почувствовала по отношению к Сфорца, и впервые он что-то почувствовал по отношению к ней.

Он видел, что и она в полной мере ощутила исходившую от братьев угрозу.

Шедшие по площади братья прекрасно понимали, что Лукреция непременно будет глядеть на них из окна.

– Теперь этот болван хорошенько подумает, прежде чем сказать хоть слово в наш адрес, – произнес Чезаре.

– А ты заметил, как он побледнел? – засмеялся Джованни. – Клянусь, если б не это, я бы с удовольствием его проткнул пару раз.

– Ты продемонстрировал большое самообладание, братец.

– Ты тоже.

Джованни искоса глянул на Чезаре.

– Тебе не кажется, что на нас как-то странно поглядывают?

– Это потому, что нас никогда не видели прогуливавшимися вот так, вместе.

– Знаешь, пока ты снова не начал точить на меня зубы, Чезаре, позволь мне сказать следующее: бывают времена, когда мы с тобой должны держаться заодно. Порою это требуется от всех Борджа. Ты ненавидишь меня, потому что считаешь любимчиком отца, ненавидишь за то, что я герцог, что у меня есть невеста. Кстати, если это хоть как-то тебя успокоит, должен сообщить, что невеста моя – совсем не красавица. Лицо у нее как у лошади, и она бы понравилась тебе не больше, чем мне.

– И все равно я променял бы свое архиепископство на нее и герцогство Гандийское.

– Не сомневаюсь, Чезаре, не сомневаюсь. Но однако я сохраню и ее, и свое герцогство. И не соглашусь стать архиепископом, даже если бы впереди у меня маячил папский престол.

– У нашего отца впереди еще много лет жизни.

– Молю небо, чтобы это было так. Слушай, архиепископ… Да подожди, не хмурься! Слушай, архиепископ, давай продлим состояние перемирия еще хотя бы на часик. У нас есть общие враги. Давай разберемся с ними, как только что укоротили Сфорца.

– И кто же эти враги?

– Да чертовы Фарнезе! Разве не факт, что эта женщина, Джулия Фарнезе, крутит нашим отцом как хочет? Он делает все, что она ни попросит.

– Похоже, что так, – пробурчал Чезаре.

– Братец, так неужто мы должны это терпеть?

– Согласен с тобой, дорогой мой герцог. Пора этому положить конец.

– Тогда, господин архиепископ, поломаем головы над тем, как добиться счастливого – для нас – разрешения проблемы.

– Ну, и как же?

– Она – всего лишь женщина, а женщин много. У меня в свите есть монахиня из Валенсии. Она красива, изящна и обаятельна и доставляет мне массу удовольствий. Думаю, она может сослужить неплохую службу и отцу. У меня есть также рабыня-мавританка, темнокожая красавица. Поразительная парочка – монахиня и рабыня, одна покорна и чиста, как весталка, другая… просто ненасытная сладострастница. Давай-ка отправимся к отцу и расскажем ему о достоинствах и прелестях этих двух девиц. Он захочет испробовать этого кушанья, а, попробовав, кто знает, может позабудет прекрасную Джулию. По крайней мере, она станет тогда не единственной его усладой в часы досуга. Чем больше – тем безопаснее, а вот единственная любовница – она действительно представляет опасность.

– Так пойдем же скорее! Расскажем ему о твоей монахине и о твоей рабыне. Он захочет, конечно же, на них взглянуть, и если они таковы, как ты описываешь… Что ж, тогда мы сможем ослабить хватку, с которой семейство Фарнезе уцепилось за Его Святейшество.

И молодые люди направились в Ватикан, а прохожие с любопытством смотрели вслед этой парочке – ведь их никогда не видели вдвоем.

Существует старая поговорка, что свадьба одна не ходит, и дальнейшие события лишь подтвердили ее справедливость. Лукреция вышла замуж за Джованни Сфорца, Джованни должен был жениться на своей испанке. Правда, Чезаре принадлежал церкви и жениться не мог, но оставался еще маленький Гоффредо…

Ваноцца жила со своим мужем Карло Канале вполне счастливо, к тому же дети часто ее навещали, и ничто не доставляло ей большего удовольствия, чем устраивать в их честь небольшие праздники. Она и говорила-то по большей части только о детях: мой сын герцог, мой сын архиепископ, моя дочь графиня Пезаро… И теперь она могла с такой же гордостью произносить имя Гоффредо, поскольку вскорости Папа непременно сделает его либо герцогом, либо князем и подыщет для него подходящую невесту.

Ваноцца считала, что это станет последним доказательством того, что Александр не сомневается в своем отцовстве. Но на самом деле это было не так: Александра продолжали одолевать сомнения. Однако он считал, что, чем блистательнее браки, устраиваемые им для своих детей, тем лучше для всего семейства Борджа в целом. Хорошо бы, если б у него была дюжина сыновей, думал Александр, и поэтому отбросил прочь все вопросы по поводу Гоффредо: пусть в глазах всего света он будет его настоящим сыном.

Настало время организовывать новые связи семейства с другими славными фамилиями. Неаполитанский король Ферранте с тревогой наблюдал, как крепнет дружба между Ватиканом и семейством миланских Сфорца.

Но Александр, человек по натуре чуткий, был к тому же и хитрым дипломатом. Он считал, что с обоими соперничающими домами – маланским и неаполитанским – надо поддерживать ровные отношения. К тому же Испания, естественно, симпатизировала неаполитанскому дому, поскольку он был испанским по происхождению и придерживался испанских традиций.

Ферранте понимал, что Папа стремится к дружбе с ним, и послал своего сына Федерико в Рим, чтобы в свою очередь передать святому отцу свои предложения.

У Альфонсо, его старшего сына и наследника престола, имелась внебрачная дочь Санча, и Ферранте предложил ее в жены младшему сыну Папы. То, что Гоффредо было всего одиннадцать лет, а Санче – шестнадцать, препятствием не являлось, как не считался препятствием для брака тот факт, что она была незаконнорожденной: в Италии пятнадцатого века незаконнорожденность вовсе не была позорным клеймом, хотя в вопросах наследования законные дети имели перед внебрачными преимущества. Но и сам Гоффредо был незаконнорожденным, так что подобный союз мог считаться вполне приемлемым.

Маленький Гоффредо был в восторге. Услышав новость, он со всех ног помчался поделиться ею с Лукрецией.

– Сестра, я тоже женюсь! Разве это не замечательно? Я поеду в Неаполь и женюсь на принцессе!

Лукреция обняла его, пожелала счастья, и мальчишка на радостях принялся носиться по комнате. Он танцевал с воображаемой невестой и в лицах изображал церемонию, через которую недавно прошла Лукреция.

Чезаре и Джованни зашли к сестре, и Гоффредо и им выложил радостную весть. Лукреция, впрочем, поняла, что они уже все знают: она определила это по мрачному виду Чезаре. И еще раз вспомнила о том, что Чезаре единственному из них суждено было остаться неженатым.

– Какой же ты жених! – воскликнул Джованни. – Ну и картинка! Одиннадцатилетний жених и шестнадцатилетняя невеста, которая, если молва не врет… Впрочем, неважно. Твоя Санча – красавица, настоящая красавица, милый мой братишка, так что какой бы она ни была, ей все простят.

Гоффредо принялся расхаживать на цыпочках, чтобы казаться выше. И вдруг он остановился и вопросительно взглянул на Чезаре.

– Все довольны, – сказал он. – Кроме моего господина старшего брата.

– А разве ты не понимаешь, почему он недоволен? – воскликнул Джованни.

– Его единственная невеста – церковь.

Мордашка Гоффредо наморщилась, и он подбежал к Чезаре:

– Если тебе нужна невеста, брат, возьми мою, – предложил малыш. – Я не буду рад ей, если обладание ею причинит тебе боль.

Взгляд Чезаре увлажнился: до сего момента он и не подозревал, как крепко любит его Гоффредо. В глазах малыша светилось обожание, он явно считал Чезаре самым замечательным на свете, и, стоя здесь, перед Лукрецией, которая тоже любила его, и младшим братишкой, Чезаре вдруг почувствовал себя по-настоящему счастливым.

Он больше не обращал внимания на поддразнивания Джованни. Он победил его, потому что решил, что когда-нибудь Джованни сполна поплатится за все нанесенные им оскорбления, как платили за них все прочие мужчины и женщины.

– Ты хороший мальчик, Гоффредо, – сказал он.

– Чезаре, ты же считаешь меня своим братом… своим настоящим братом, правда?

Чезаре обнял мальчика и поспешил уверить его, что так и есть, а Лукреция заметила, что лицо старшего брата смягчилось, из глаз ушли жестокость и напряжение. Вот такого Чезаре, подумала она, я и люблю.

Больше всего Лукреция хотела мира в своей семье. И сейчас, когда они были вместе, когда Чезаре растаял от искренних слов младшего брата, она желала только одного: чтобы и Джованни присоединился к их счастью. Тогда они могли бы покончить с враждой и стать такими, какими ей хотелось видеть своих братьев: дружными.

– Я сыграю свадебную песню на лютне, – воскликнула она, – и мы представим, как будто уже гуляем на свадьбе Гоффредо!

Она хлопнула в ладоши, рабыня принесла ей лютню, Лукреция уселась на кушетку, тронула струны и запела. Золотые ее волосы рассыпались по плечам.

Гоффредо стоял, положив руки ей на плечи, и пел вместе с нею.

Старшие братья молча слушали их, и на время действительно установился мир.

В Ватикане царило очередное веселье в честь формальной помолвки Гоффредо и Санчи Арагонской – ее представлял ее дядя Федерико, принц Альтамура. Церемония, ничем не отличавшаяся от настоящего бракосочетания, проходила в апартаментах Папы.

Присутствовавшие веселились от души, поскольку зрелище действительно было забавным: маленький Гоффредо рядом со взрослым принцем, занимавшим невестино место. Однако фривольные реплики и замечания были пресечены присутствием Его Святейшества – впрочем, Александр веселился не меньше других и отпускал не менее соленые шуточки.

Более всего на свете Александр ценил хорошую шутку, а под хорошей он понимал шутку непристойную. Оказавшийся в центре веселья и будучи по натуре лицедеем, Федерико принялся ко всеобщему одобрению изображать девицу, он стрелял глазками и жеманничал. Так что то, что происходило в Ватикане, более напоминало маскарад, нежели торжественную церемонию.

Федерико продолжал вести себя по-девичьи и на обеде и, на балу, которые последовали за официальной частью. Папа не уставал наслаждаться этой шуткой и еще более развеселился, когда кто-то из свиты Федерико улучил момент и шепнул Александру, что если бы Санча находилась на своем месте, то тогда радости окружающих вообще не было бы предела.

– Как так? – переспросил Александр. – Я слыхал, что она красавица.

– Да, она красавица, Ваше Святейшество, и рядом с нею все кажутся дурнушками. Но наш принц изображает из себя стыдливую девственницу, а в мадонне Санче нет ни стыдливости… ни девственности. У нее целый табун любовников. Глаза Папы так и засверкали от радости.

– Ну, шутка Федерико удалась на славу! – воскликнул он и подозвал к себе Чезаре и Джованни. – Вы слыхали, дорогие мои сыновья? Вы слыхали, что говорят о мадонне Санче, нашей стыдливой девственнице?

Братья расхохотались от всего сердца.

– Я лишь сожалею, – сказал Джованни, – что нашему брату Гоффредо придется поехать к ней в Неаполь, а не наоборот. Лучше бы она приехала к нему в Рим.

– Ах, сын мой, вряд ли у Гоффредо останутся хоть какие-то шансы, если она увидит тебя.

– Тогда мы станем соперниками за сердце прекрасной дамы, – весело заявил Чезаре.

– Какая замечательная ситуация! – прокомментировал Папа. – Возможно, поскольку она такая обязательная дама, она станет хорошей женой для всех трех братьев!

– И для их отца! – добавил Джованни.

Это замечание невероятно позабавило Папу, и он с обожанием взглянул на Джованни.

А Чезаре решил про себя, что, если Санча действительно приедет в Рим, он станет ее любовником раньше, чем Джованни.

Но вот он прищурил глаза и резко произнес:

– Значит, наш маленький Гоффредо скоро станет мужем. Мне отказано в этом удовольствии, но все-таки странно, что Гоффредо женится раньше тебя, брат.

Глаза Джованни вспыхнули злобой, потому что он понял, что имел в виду Чезаре.

Александр вдруг загрустил и повернулся к Джованни:

– Верно, тебе придется как можно скорее вернуться в Испанию и жениться, дорогой мой сын.

– Моя свадьба подождет, – мрачно ответил Джованни.

– Ах, сынок, время не стоит на месте. Я буду очень рад, когда услышу, что твоя жена подарила тебе замечательного сынишку.

– Всему свое время, всему свое время… – только и мог сказать Джованни.

Но Чезаре улыбался про себя, потому что заметил, как у рта Александра пролегли жесткие складки. Он мог быть твердым, когда дело касалось его амбиций, и если Чезаре должен уйти в церковь, то Джованни должен отправляться к своей испанской супруге.

Шутка, которую он сыграл с братом, показалась Чезаре куда более остроумной, чем шутка Федерико, изображавшего Санчу. Когда-то он больше всего на свете жаждал оказаться на месте Джованни, уехать в Испанию и получить все причитавшиеся ему почести, однако его заставили остаться и стать священнослужителем. Теперь же Джованни жаждал остаться в Риме, однако его отсылали с такой же решимостью и твердостью, с какой отдали Чезаре церкви.

И Чезаре наслаждался мрачной физиономией брата.

Джованни кипел от злости. Жизнь в Риме более соответствовала его темпераменту, чем испанские обычаи. В Испании люди благородного звания вынуждены были придерживаться строгих рамок этикета, к тому же Джованни не испытывал никаких симпатий к мертвенно-бледной, с длинной лошадиной физиономией Марии Энрикес, которую он унаследовал в качестве невесты от своего покойного брата. Мария действительно была двоюродной сестрой короля Испании и брак с ней обеспечивал его и покровительством испанского королевского дома, и всеми вытекающими из этого благами. Но какое дело было Джованни до их благ? Он хотел остаться в Риме. Его домом был Рим.

Пусть лучше его считают сыном Папы, чем кузеном короля Испанского. Там, на чужбине, он тосковал по дому. Он представлял себе, как проедется верхом по римским улицам, и хотя во всех других отношениях он был циником, вспоминая скачки на площади Венеции в карнавальную неделю или рисуя себе собственный въезд в город через Порта-дель-Пополо, он не мог удержаться от слез. Испанцы казались такими меланхоличными, такими скучными по сравнению с веселыми итальянцами. И он с тоской вспоминал толпы, собиравшиеся на Пьяцца-дель-Пополо понаблюдать за скачками неоседланных лошадей. Как же он любил эти скачки, с какой радостью вопил, наблюдая, как вырываются из загона перепуганные животные, как еще больше пугаются и несутся во всю прыть, подстегнутые привязанными к ним бренчащими кусками металла и специальным приспособлением, которое крепилось у них на спине и не позволяло лошадям останавливаться – потому что тогда в холку им вонзались семь острых шипов. Обезумевшие от ужаса лошади неслись по Корсо, и что это было за зрелище! Как же скучал он по нему в Испании. Он тосковал по прогулкам по Виа Фунари, где жили канатные мастера, оттуда, через Виа Канестрари, где жили корзинщики, путь шел на Виа деи Серпенти; он вспоминал Капитолий, глядя на который, он думал о древних римских героях, вспоминал скалу Тарпиана, с которой когда-то сбрасывали преступников. Его веселила старая римская поговорка, гласившая, что от славы до бесчестия всего один шаг, – на нее он обычно отвечал: «Но не для Борджа, не для сына Папы Римского».

Это был Рим, Рим, которому он принадлежал душой и телом. И, о горе, его вынуждают уехать!

Он всеми силами оттягивал час разлуки, он, словно стремясь получить все удовольствия, которых будет впредь лишен, пустился в разгул. Он бродил по улицам с бандой таких же разгульных друзей, и горе было той красивой женщине – или мужчине, – на которых падал взгляд Джованни.

Он бывал у самых знаменитых куртизанок, и квартал Понте дрожал от их бесчинств. Ему нравились куртизанки: они могли сравниться с ним по опыту; любил он также и совсем молоденьких девушек, и самым излюбленным его развлечением было соблазнение невест накануне их свадьбы. Джованни знал свою слабость: из него никогда не получится по-настоящему храбрый воин, и он понимал, что Чезаре приметил в нем эту тайную трусость. Эта слабость радовала Чезаре, потому что она как бы компенсировала нанесенную ему несправедливость: ведь Джованни должен стать воином, а он, до безрассудства храбрый Чезаре, – священником.

Джованни старался скрыть свою трусость, а разве не лучшим прикрытием была намеренная жестокость по отношению к тем, кто не мог ему ответить тем же? Кто смел пожаловаться на сына Папы, если он перед самой свадьбой лишит невинности какую-нибудь девицу? Подобные приключения тешили его самолюбие – он казался себе настоящим храбрецом, и создавали ему славу настоящего жуира.

И был один человек, общество которого доставляло Джованни наибольшее удовольствие, – турецкий принц, которого Александр удерживал в Ватикане заложником. Джем был юношей ослепительной красоты, его восточные манеры и живописные наряды весьма забавляли Джованни, к тому же он был по-восточному хитер, изворотлив и – это особенно Джованни нравилось – жесток.

Их часто видели вместе. Джованни тоже наряжался по-турецки, и они с Джемом составляли живописную пару: золотоволосый Джованни великолепно смотрелся на фоне темноволосого и черноглазого Джема.

Они сопровождали Александра, когда тот со своей свитой посещал церкви, и римляне с удивлением разглядывали двух молодых людей, одетых с вызывающей восточной роскошью, в одинаковых тюрбанах.

Римлянам не нравилось, что в процессиях участвует неверный, но Джованни не желал расставаться с приятелем, а турок лишь улыбался, завидев перепуганные лица людей, и все понимали, что эта улыбка ничего не значит, что под нею скрывается страшное, варварское нутро. Л затем люди пере водили взгляды на красивого герцога Гандийского, который острым взором выхватывал в толпе хорошеньких женщин, показывал на них Джему, а тот уже планировал их ночные приключения.

В этом азиате Джованни нашел великолепного партнера по столь любимым им оргиям, полным рассчитанной жестокости и необыкновенного эротизма.

И по этой причине он также не хотел покидать Рим.

Что же до Александра, то он знал, какого мнения о Джованни публика, он понимал, что людей шокирует сын Папы, наряженный в турецкий костюм, но в ответ на жалобы лишь качал головой и улыбался:

– У него нет дурных намерений, он еще молод, а когда же дурачиться и веселиться, как не в молодости?

Так что Александр тоже не торопился отправлять своего возлюбленного Джованни в Испанию.

Лукреция сидела рядышком с Джулией, разложив перед собою вышиванье. Она получала огромное удовольствие от этой работы, ей нравилось выводить по шелку рисунки золотыми, пурпурными и голубыми нитями. Джулия с раздражением глядела на нее: Лукреция, с ее детской улыбкой, выглядела еще такой невинной и юной, а ведь она уже замужняя женщина! И хотя брак еще не осуществлен, это ничего не значит: Лукреция просто не имеет права быть столь невинной!

Как же Лукреция непохожа на всех нас, думала Джулия. И хотя ей не хватает мудрости и понимания жизни, в чем-то она напоминает отца: она точно так же отворачивается, не замечает ничего неприятного, она просто отказывается верить в его существование, и она точно так же терпима. И, что странно: Лукреция сама очень добрая, никогда не совершала ни одного жестокого поступка, однако она терпимо относится и к проявлениям жестокости, она стремится извинить жестоких людей и понимает, почему они так себя ведут.

Джулия чувствовала себя все более неловко в обществе Лукреции. Джулия терпеть не могла Джованни и Чезаре, она прекрасно знала, что братья стараются каким-то образом ей навредить. В сексуальном отношении она была вне их досягаемости: в конце концов, она любовница их отца, и связь между Джулией и Папой настолько прочна, что пара-другая кратких любовных историй, в которые Александр по-прежнему с охотой пускался, нарушить ее не могут. И хотя братья не могли не зариться на красивую молодую женщину, дотянуться до нее они тоже не могли, и оттого еще больше ее ненавидели, поскольку не привыкли не получать желаемое. Папа возвышался над ними как колосс, он был единственным источником всех благ, и хотя он казался самым терпимым из отцов и дозволял сыновьям все, что им было угодно, однако существовали некоторые границы, которые не могли переступить даже они.

Джулия своим присутствием как бы постоянно им об этом напоминала, и они ненавидели ее за это и всеми силами старались разрушить ее влияние.

Джулия знала, что они гоняются за самыми красивыми юношами в Риме, что они постоянно приводят к отцу молоденьких девушек (Папа не разделял увлечения сыновей молодыми людьми). В последнее время Папа увлекся некоей испанской монахиней, которую предоставил ему Джованни. В результате святой отец уже несколько дней пренебрегал Джулией, и она была в бешенстве. Она знала, кто во всем виноват!

Больше всего на свете она хотела бы ворваться в папские апартаменты и сказать все, что думает о Джованни, но это было бы большой глупостью. Как бы Папа ни любил свою молодую любовницу, с какой радостью бы ни выполнял просьбы других хорошеньких девушек, своего драгоценного Джованни он обожал больше, чем всех женщин вместе взятых.

И Джулия решила схитрить. Глядя на светлое юное лицо, склонившееся над вышивкой, она сказала:

– Лукреция, ты знаешь, я беспокоюсь о Джованни. Лукреция подняла на нее невинные глаза:

– Беспокоишься? Ты? А я думала, что ты его не любишь. Джулия засмеялась:

– Да, мы ссоримся… Но как ссорятся брат с сестрой. Конечно, моя любовь к нему не может сравниться с твоей, я бы никогда не могла так слепо обожать своего брата.

– Я считала, что ты очень любишь своего брата Алессандро.

Джулия кивнула – это правда. Она очень любила Алессандро, до такой степени, что решила во что бы то ни стало добиться для него кардинальской шапки. Но все равно их отношения нельзя было сравнить с той страстной привязанностью, которая существовала между братьями Борджа и их сестрой.

– Конечно, люблю, – согласилась она, – но сейчас я говорю о твоем брате Джованни. О нем ходит множество сплетен.

– Люди всегда сплетничают, им этого не запретишь, – весело ответила Лукреция, делая очередной стежок.

– Верно, но такие сплетни могут нанести сейчас Джованни большой вред.

Лукреция удивленно взглянула на подругу.

– Это касается его женитьбы, – нетерпеливо продолжала Джулия. – Мои друзья, которые недавно вернулись из Испании, сообщили, что при дворе тоже ходят разговоры по поводу необузданности Джованни, его странной дружбы с Джемом, о его безрассудствах. В придворных кругах возникло недовольство, и это может навредить Джованни.

– А отцу ты об этом говорила? Джулия улыбнулась.

– Если бы ему об этом рассказала я, он бы просто ответил, что я ревную к Джованни. Он же понимает, что я знаю, как он к нему относится.

– Однако ему следует знать, – возразила Лукреция.

– Несомненно, – Джулия взглянула в окно, чтобы скрыть усмешку. – Вот если ему расскажешь ты, он отнесется к делу гораздо серьезнее.

Лукреция встала.

– Тогда я ему и расскажу. Прямо сейчас. Он очень расстроится, если что-то помешает Джованни жениться.

– Умница! Из вполне надежного источника я узнала, что отец невесты подумывает об отмене помолвки, и что, если в последующие несколько месяцев Джованни не женится на его дочери, он подыщет ей другого жениха.

– Я бегу к отцу! – воскликнула Лукреция. – Он должен об этом узнать!

Джулия тоже поднялась.

– Я пойду с тобой, – сказала она, – чтобы Его Святейшеству, если он пожелает меня увидеть, не пришлось за мной посылать.

Александр рыдал, обнимая своего возлюбленного сына.

– Отец, – молил его Джованни, – если вы меня так любите, зачем же вы отсылаете меня от себя?

– Я люблю тебя так сильно, сын мой, что именно поэтому и отсылаю.

– Но разве в Риме нельзя подыскать для меня более подходящую невесту?

– Нет, сын. Мы должны думать о будущем. Ты забыл о том, что ты герцог Гандиа и что, когда ты женишься на Марии, за твоей спиной будет стоять вся мощь Испании. Мы не имеем права недооценивать важность связи с испанским королевским домом.

Джованни тяжело вздохнул, а Папа взял его руки в свои.

– Пойдем, я покажу тебе свадебные подарки, которые я подготовил для тебя и твоей невесты.

Джованни мрачно разглядывал меха и ювелирные украшения, сундуки, расписанные прекрасными живописцами. В последние несколько недель все лучшие римские ювелиры были наняты только тем, что подыскивали самые красивые камни и вставляли их в самые изысканные оправы. Александр открывал сундук за сундуком, доставал оттуда соболей и горностаев, раскидывал на мехах ожерелья из жемчуга и рубинов, и в конце концов взгляд молодого человека ожил: ему захотелось как можно скорее все это на себя надеть.

– Вот видишь, сынок, ты явишься в Испанию совсем как сказочный принц. Неужели такое будущее тебя не прельщает?

Джованни нехотя согласился, однако добавил:

– И все же больше всего мне хотелось бы остаться здесь. Папа снова обнял его:

– Будь уверен, дорогой, что мне так же не хочется тебя отсыпать, как тебе не хочется уезжать отсюда, – он приблизил свое лицо к лицу сына. – Женись на Марии, сделай ей ребенка, получи наследника, а потом… Почему бы тебе и не вернуться в Рим? Но тогда никто не станет бранить тебя, поскольку ты исполнишь свой долг.

Джованни улыбнулся:

– Я так и сделаю, отец.

– И помни: в Испании тебе придется вести себя как настоящий испанец.

– Ох, они такие скучные!

– Только во время официальных церемоний. Я ни о чем больше тебя не прошу: женись, роди наследника и постарайся вести себя так, чтобы не оскорблять испанский двор. А во всем остальном… Поступай как хочешь. Наслаждайся жизнью, ибо твой отец хотел бы видеть тебя счастливым.

Джованни поцеловал ему руку и умчался: его уже ждал Джем.

Они направились в город искать приключений: Джованни считал, что оставшиеся дни ему следует провести с максимальной пользой.

Когда сын ушел, Папа послал за двумя особыми личностями – Жинесом Фира и Моссеном Хаиме Пертуза.

– Как идут ваши приготовления? – спросил у них Папа.

– Мы готовы в любой момент отправиться в Испанию, Ваше Святейшество, – ответил Жинес.

– Отлично. Держитесь поближе к моему сыну и сообщайте обо всем: для меня нет незначительной информации.

– Всегда рады вам служить, Ваше Святейшество.

– Если я обнаружу, что вы утаили от меня хоть что-то, даже самое малое, я вас отзову, и вас ждет вечное проклятие.

Фира и Пертуза побледнели от ужаса. Они рухнули на колени и поклялись, что сделают все, что в их силах, и будут сообщать о каждом движении герцога Гандиа: нет у них на Земле иной цели, как служить Его Святейшеству.

Лукреция возвращалась с верховой прогулки на холме Марио, где она смотрела за соколиной охотой. На ступеньках дворца ее ждала рабыня: мадонна Адриана просила передать, чтобы Лукреция сразу же шла к ней.

Войдя в апартаменты Адрианы, Лукреция заметила, что та пребывает в необычном волнении.

– Святой отец просил тебя прийти к нему, – сообщила ей Адриана. – У него есть новости.

Глаза Лукреции широко распахнулись, ротик приоткрылся от удивления – теперь она была похожа скорее на десятилетнюю девочку, чем на четырнадцатилетнюю девушку.

– Плохие новости? – В глазах ее появился страх.

– Новости из Испании. Больше мне ничего не известно, – отрезала Адриана.

Раз новости из Испании, значит, речь идет о Джованни. Вот уже несколько месяцев, как он уехал, однако он не давал о себе забыть. А Александр – тот постоянно был занят мыслями о самом любимом из сыновей.

Когда из Испании приходили плохие вести, он запирался у себя в апартаментах и плакал, а потом несколько дней, ходил в дурном настроении – для него было странно печалиться по нескольку дней, и потому через какое-то время он облегченно вздыхал и восклицал: «Разве можно верить всему, что говорят? Да у такого великолепного молодого человека непременно должны быть враги!»

Однако новости всегда были дурными, и Лукреция испугалась, что на этот раз случилось что-то поистине ужасное.

– Я только переоденусь! – воскликнула она.

– Поспеши, – сказала Адриана. – Он уже заждался.

Лукреция помчалась в свои апартаменты, Джулия последовала за ней. Джулия пребывала в прекрасном настроении, поскольку ей удалось вернуть свою власть над Папой. Она научилась не обращать внимания на его временные увлечения – будь то испанские монахини или рабыни-мавританки. Лукреция рассказывала ей, как относилась к увлечениям отца ее мать, Ваноцца, – та лишь улыбалась, прослышав об очередном, и потому отец никогда на нее не сердился и не оставлял ее своими заботами. Он дал ей двух мужей, последний, Канале, прочно пошел в семью, и даже Чезаре оказывал ему знаки уважения – из уважения к матери. А как Папа любит детей Ваноццы! Да даже если бы он имел возможность сочетаться с Ваноццой законным браком, и то он вряд ли мог быть по отношению к ним щедрее и добрее.

Лукреция была права, и Джулия твердо верила, что к ее маленькой Лауре Папа станет относиться с такой же заботливостью. Александр определенно обожал малышку, и признаком его любви к ее матери было то, что он все-таки пообещал наградить Алессандро Фарнезе кардинальской шапкой. И семья Джулии не могла на нее нахвалиться.

Джулии не терпелось узнать, что такое важное Александр должен сообщить Лукреции. В прежние времена она бы расстроилась, что не ее первую он вызывает к себе, но теперь она уже приспособилась к обстоятельствам и научилась скрывать свое разочарование.

– Отец ждет меня, – сообщила Лукреция, которой рабыня помогала снять наряд для верховой езды.

– Какие еще неприятности нас ожидают? – поинтересовалась Джулия.

– А может, вовсе не неприятности, а хорошие вести? Джулия рассмеялась.

– Ты не меняешься, – сказала Джулия. – Уже год, как ты замужняя дама, а ведешь себя так, будто тебе все еще десять лет.

Лукреция не слушала – она припоминала все, что предшествовало отъезду Джованни. Она знала, какую важную миссию возложил на Джованни Александр, она понимала, как много пришлось Папе проделать, чтобы его сын заслужил при испанском дворе уважение, она слыхала о епископе Ористанском, заботам которого отец поручил Джованни, ей были известны и приказы, отданные отцом Жинесу Фира и Пертузе. Бедолаги, разве они могли помешать Джованни вытворять все, что он вытворял!

И бедный Джованни! По вечерам никуда не ходить. В кости не играть. Каждую ночь спать со своей уродкой-женой, пока, наконец, она не забеременеет. А, выходя в море, непременно надевать перчатки, поскольку соленые брызги и ветер могут испортить руки, а испанскому дворянину прежде всего надо иметь руки белые и мягкие.

Безусловно, Джованни нарушал установленные отцом правила: письма от Фиры и Пертузы явно об этом говорили. Эти письма нагоняли на Папу тоску – правда, тоску недолгую, поскольку он ухитрялся взбадривать себя заявлениями о том, что дражайший его сын, несомненно, совершит все, что ему предназначено.

От Джованни также приходили письма, полные тоски. Его бракосочетание состоялось в Барселоне, на нем присутствовали король и королева Испании, что говорило об их большом уважении к Марии. Но сама Мария… Как писал Джованни, она была ужасно нудной, а физиономия у нее просто лошадиная – короче, ничего, кроме отвращения, он к своей супруге не испытывал.

Лукреция старалась не думать о письме от Фиры и Пертузы, в котором говорилось, что Джованни отказался осуществлять свои супружеские обязанности, и вместо того, чтобы спать с женой, по ночам в сопровождении нескольких приятелей шатается по городу, соблазняя, а то и просто насилуя юных дев.

Это ужасно, поскольку, если Папа и простит сыночка, то вряд ли стоит ждать подобного же всепрощения от короля Испании, ибо жена Джованни была из королевского дома, и пренебрежение ею означало пренебрежение всей испанской королевской семьей.

В тот раз Александр впервые написал Джованни гневное письмо и попросил и Чезаре приписать несколько строк, что тот сделал с превеликим удовольствием.

Лукрецию очень печалило подобное положение вещей, она знала, что и отец им обеспокоен. И хотя другие родители волновались бы куда сильнее, чем он, Лукреция слишком сильно его любила, чтобы позволять ему беспокоиться хотя бы в малой степени.

Она даже два раза всплакнула, и отец нежно обнял ее, поцеловал и воскликнул:

– Солнышко мое! Ты ведь никогда не станешь огорчать отца, правда?

– Никогда, – пообещала она. – Лучше я умру!

Он растроганно прижал ее к груди, назвал «любимой доченькой» и заявил, что и дня без нее прожить не в силах.

Но потом, как всегда, он забывал о том, что приводило его в такое волнение, и возвращался к привычной жизни. А вскоре пришло письмо от Джованни, в котором он винил отца в том, что тот вверг его в горе и несчастия.

Александр разрыдался и принялся клясть себя.

Он вызвал Лукрецию и зачитал ей некоторые фразы:

«Я не понимаю, как мог ты поверить в столь злобные наветы, придуманные людьми гадкими, завистливыми и отнюдь не придерживающимися правды…»

– Вот видишь! – торжествующе вскричал Александр. – Мы в нем ошибались!

– Но тогда, – возразила ему Лукреция, – Фира и Пертуза – обыкновенные лжецы?

Ее сине-серые глаза потемнели – она вдруг испугалась за судьбу этих двоих: она понимала, кого накажут, чтобы доказать правоту Джованни.

Александр же лишь взмахнул рукой:

– Не важно, не важно, – он не хотел обсуждать судьбу этих двоих, которым строго-настрого приказал сообщать правду и только правду, и он не хотел признавать, что Джованни, скорее всего, лжет. Гораздо приятнее было верить в слова сына!

– Его брак более чем подтвержден! – воскликнул Папа, продолжая читать письмо. И расхохотался: – Еще бы! А то я не знаю своего сына?!

«А если я иногда и гуляю по ночам, дорогой мой отец, то лишь в компании моего тестя Энрике Энрикеса и других приближенных Его католического величества, поскольку в Барселоне принято совершать ночные прогулки», – на этой фразе Александр вновь прервался и принялся расхаживать по апартаментам, снова и снова восхваляя Джованни и убеждая скорее себя, чем Лукрецию, в том, что дети никогда его не подведут. Но Лукреция видела, что от этих уговоров ему намного легче не становится.

Вот почему, когда отец так срочно потребовал ее к себе, она испугалась. Войдя в апартаменты Папы, она бросилась к нему и горячо его поцеловала.

– Доченька! – вскричал Папа. – Мы получили самое замечательное на свете известие! Сегодня вечером мы должны устроить по этому поводу банкет. Ты только послушай: твой брат вскорости станет отцом! Что ты на это скажешь, Лукреция? Что скажешь?

Она захлопала в ладоши:

– О, отец, я так счастлива! Мне даже не хватает слов, чтобы выразить мою радость!

– Так и должно быть! Дай-ка я на тебя погляжу… О, глазенки так и сияют! Какая ты красавица, доченька! Я знал, что ты обрадуешься, вот почему и хотел сообщить тебе эту весть сам. Ты узнала ее первой!

– Я так рада за Джованни! Он будет так счастлив, но еще больше я радуюсь за Ваше Святейшество, поскольку эта весть доставляет вам даже большую радость, чем Джованни.

– Значит, моя доченька так нежно любит отца?

– А разве может быть иначе? – Лукреция была поражена тем, что у него мог возникнуть такой вопрос.

– Я полюбил тебя с того самого момента, как впервые взял на руки, – у тебя была тогда красная сморщенная мордочка, ты кричала, но волосики уже тогда были как золото. Моя Лукреция, любимая моя Лукреция! Вот уж ты никогда не доставишь мне никаких хлопот.

Она преклонила колена и поцеловала ему руку:

– Так и есть, отец, вы хорошо меня знаете.

– А теперь, – сообщил он, обнимая Лукрецию, – надо сделать так, чтобы об этом узнал весь Рим. Вы уж с Джулией поломайте свои хорошенькие головки и закатите банкет – всем банкетам банкет!

Лукреция летела к себе как на крыльях и была немало удивлена, увидев, что в апартаментах ее поджидает муж.

– Мой господин? – только и смогла она выговорить. Он язвительно рассмеялся:

– Вы не ожидали застать меня здесь? Хотя следовало бы. Вы ведь моя жена.

Она вдруг похолодела от страха: прежде Сфорца никогда сюда не приходил, к тому же у него было странное выражение лица, смысл которого ей был непонятен.

Она молча ждала продолжения.

– Вы были у Его Святейшества? – осведомился он.

– Да.

– Мне следовало бы и самому догадаться: ваша радостная улыбка ясно сказала о том, какие между вами отношения.

– Между отцом и мной?

– Всему Риму известно, что он вас обожает.

– Всему Риму также известно, что он – мой отец. Сфорца вновь засмеялся, это был смех неприятный, но журчащий – в Сфорце все было какое-то мягкое, текучее.

– Именно потому, что весь Рим знает, что он ваш отец, его привязанность к вам, его столь чрезмерное обожание… кажутся странными.

Она удивленно воззрилась на него, а он, больше не сказав ни слова, повернулся и решительными шагами покинул ее комнаты.

Чезаре заявился во дворец Санта Мария дель Портико мрачнее тучи, и Лукреция решила, что виною всему – сообщение о том, что Джованни скоро станет отцом. Законным отцом – что для Чезаре недостижимая мечта. Как жаль, подумала Лукреция, что радость, испытываемая их отцом по поводу скорого отцовства Джованни, стала еще одним горем для Чезаре.

Она знала, что он никогда не забудет данную им перед образом Мадонны клятву уйти из церкви, и она также знала, что никогда еще в своем решении он не был так тверд, как сейчас.

И все же она не могла разгадать, почему так грозно сверкают его глаза, почему так сильно сжаты губы.

Она слишком хорошо знала, какой образ жизни он вел в университете. Не было греха, который он не испробовал, и о его бурных похождениях ходили чудовищные слухи. Деньги и влияние отца позволили ему завести что-то вроде своего собственного двора, которым он правил как настоящий деспот – горе было тому, кто пытался его ослушаться, с провинившимся происходили различные «несчастные случаи».

– Чезаре, – воскликнула Лукреция, – ты чем-то расстроен?!

Он по обычаю взял ее за шею, притянул к себе и поцеловал в губы.

– Эти прекрасные глазки, – пробормотал он, – слишком многое подмечают. Давай-ка отправимся на конную прогулку.

– Хорошо, Чезаре, с огромным удовольствием. А куда?

– Может, вдоль реки? Или по городу. Пусть люди на нас поглазеют, им это понравится. И почему бы нет? На тебя приятно посмотреть, сестричка.

– А ты – самый красивый мужчина в Италии. Он засмеялся.

– Даже в этой рясе?

– Ты ее украшаешь. Никто из священников и сравниться с тобою не может.

– Факт, который, несомненно, заставляет всех епископов и кардиналов прыгать от радости.

Он в хорошем настроении, подумала Лукреция, я ошиблась…

К ним присоединился еще один всадник – красивая рыжеволосая девушка, несколько богато одетая, вся усыпанная драгоценностями. Ее длинные рыжие волосы развевались на ветру.

– Фьяметта тебя прекрасно знает, сестра, – заявил Чезаре, переводя взгляд с рыжеволосой красавицы на такую милую и невинную Лукрецию. – Она утверждает, что я слишком часто произношу твое имя.

– Мы очень дружная семья, – пояснила Лукреция девушке.

– Так оно и есть, – ответила Фьяметта. – Весь Рим говорит о вашей привязанности друг к другу, и неизвестно, кто любит мадонну Лукрецию больше – ее братья или ее отец.

– Вы даже не представляете, как приятно быть столь любимой, – спокойно произнесла Лукреция.

– Давайте прокатимся вместе, – предложил Чезаре.

Он ехал между ними, и на губах его играла ироническая улыбка. Прохожие, заметив их, опускали взгляд, но стоило троице проехать, как они останавливались и пялились им вслед.

Репутация Чезаре была уже настолько громкой, что никто не осмеливался не то что глянуть на него с издевкой или враждебно, но и вообще поднять на него глаза. Однако то, что он ехал по улицам Рима с этими двумя девушками, вызывало всеобщее удивление.

И Чезаре прекрасно понимал природу этого удивления: ведь он ехал в сопровождении своей сестры и – самой знаменитой римской куртизанки; он также знал, что скоро весть об этой его выходке дойдет до отца и Папа будет весьма раздосадован. А этого как раз Чезаре и добивался: пусть люди глазеют, пусть сплетничают.

Фьяметта также наслаждалась этой выходкой: пусть римляне узнают, что именно она – последняя любовница Чезаре Борджа! Это сослужит неплохую службу ее репутации: чем дольше она будет оставаться у него в фаворе, тем лучше – это несказанно возвышает ее среди соратниц по ремеслу.

Так они и ехали к Колизею: вид его неизменно приводил Лукрецию в восторг – и в трепет, потому что она всегда вспоминала о первых христианах, пострадавших на его арене за свою веру.

– Ох! – воскликнула она. – Как здесь красиво и как… страшно. Говорят, что некоторые специально приходят сюда по ночам, чтобы послушать отголоски стонов тех, кого принесли в жертву, и рев разъяренных львов.

– Это всего лишь сказки, – рассмеялась Фьяметта. Лукреция вопросительно глянула на Чезаре.

– Фьяметта права, – сказал он. – То, что люди слышат, – просто шаги тех, кто ворует из руин камни и мрамор для строительства своих домов, а разговоры о привидениях распускают сами воры, чтобы их никто не тревожил.

– Наверное, так оно и есть! Теперь я совсем не боюсь этого места.

– Но все же заклинаю тебя, сестра: не ходи сюда по ночам. Это место не для таких, как ты.

– А вы ходили сюда ночью? – невинно осведомилась Лукреция у Фьяметты. Чезаре ответил вместо нее:

– По ночам в Колизее собираются грабители и проститутки.

Фьяметта слегка покраснела, но поостереглась возражать Чезаре – она уже хорошо знала его нрав.

Лукреция, заметив замешательство девушки и поняв его причины – потому что она прекрасно сознавала, чем Фьяметта зарабатывает себе на жизнь, – быстро произнесла:

– Папа Павел построил свой дворец из травертинского мрамора, который взяли отсюда. Разве не замечательно, что четырнадцать веков спустя этот мрамор и эти камни все еще служат для строительства домов, хотя тех, кто воздвиг Колизей и кто погибал здесь, давно уже нет на свете?

– Ну разве она не очаровательна, эта моя маленькая сестренка?! – воскликнул Чезаре и наклонился ее поцеловать.

Некоторое время они скакали среди руин, а затем повернули коней к дворцу Санта Мария дель Портико.

Чезаре сказал Фьяметте, что попозже еще к ней заедет, и отправился к сестре.

– Ах, – сказал он, когда они остались одни (прислужницы Лукреции всегда разбегались, когда к ней приходил Чезаре). – Ты немного шокирована, признайся.

– Люди глазели на нас, Чезаре.

– Разве тебе не понравилась бедняжка Фьяметта?

– Понравилась. Она очень красивая… Но она – куртизанка, правда? И вряд ли ей стоило в открытую появляться с нами на улицах.

– Почему же?

– Видимо, потому, что ты – архиепископ.

Чезаре хорошо знакомым Лукреции жестом упер руки в боки.

– Именно потому, что я архиепископ, я и проскакал по улицам с этой рыжей девкой.

– Но наш отец говорит…

– Я знаю, что говорит отец. Заводи сколько хочешь любовниц – десять, двадцать, сотню. Забавляйся с ними, как тебе будет угодно, – но тайком. А на публике делай вид, что ты – преданный сын церкви. Ради всех святых, Лукреция, я же поклялся, что избавлюсь от церкви и стану вести себя именно так, чтобы заставить отца освободить меня от этого обета.

– Ох, Чезаре, но тогда он будет так несчастлив!

– А что ты скажешь о несчастьях, которые он причиняет мне?

– Но он же все делает ради твоего процветания!

– Теперь, сестра, я слышу, что его слова значат для тебя куда больше, чем мои.

– Нет, Чезаре, нет! Знай, что, если бы от меня зависела твоя свобода, я бы сделала все, чтобы избавить тебя от служения церкви!

– И при этом ты жалеешь отца. «Он будет так несчастлив!» И ни слова о моих страданиях!

– Я знаю, как ты страдаешь, дорогой мой брат, и постараюсь сделать все, чтобы положить конец твоим страданиям.

– Правда? Ты действительно так сделаешь?

– Все… Все, что угодно, лишь бы ты был счастлив. Он обнял ее за плечи и улыбнулся.

– Что ж, когда-нибудь я напомню тебе о твоем обещании.

– Конечно, Чезаре. Я всегда буду рада тебе помочь. Он поцеловал ее.

– Ты меня утешила. Тебе всегда это удается. Дорогая моя сестра, я люблю тебя больше всех на свете.

– И я тоже люблю тебя, Чезаре. Разве этого не достаточно, чтобы мы были счастливы? Правда, хотя у нас есть и другие дела и задачи…

– Нет! – крикнул он, и глаза его загорелись недобрым огнем. – Я знаю свое предначертание! Я должен стать царем… завоевателем! Ты в этом сомневаешься?

– Нет, Чезаре, нет. Я всегда считала тебя царем и завоевателем.

– Дорогая Лукреция, когда мы с тобой и с Фьяметтой прогуливались, ты посмотрела на развалины и сказала, что они напоминают тебе о былом их величии. Но в нашей истории был лишь один по-настоящему великий человек, завоеватель, и он жил задолго до того, как был построен Колизей. Это был великий сын Рима. Ты знаешь, о ком я говорю?

– О Юлии Цезаре?

– Великий римлянин, великий воин. Я так и вижу, как он пересекает Рубикон, как вся Италия простирается у его ног. Это было за сорок девять лет до рождения Иисуса Христа, и никогда потом не появлялся на свете человек, подобный Юлию Цезарю. Ты знаешь, какой был у него девиз? «Aut Caesar, aut nullus»! Лукреция, отныне это и мой девиз! – глаза его сверкали: он настолько верил в собственное величие, что заразил этой верой и Лукрецию. – При рождении меня нарекли Чезаре, и это не простая случайность! Был один великий Цезарь, теперь появится второй.

– Ты прав! – воскликнула она. – Я в этом уверена. Пройдут года, и люди будут вспоминать тебя так же, как вспоминают они великого Юлия. Ты станешь великим полководцем…

Лицо его вновь сделалось угрюмым.

– А отец хочет, чтобы я принадлежал церкви!

– Но ты станешь Папой, Чезаре. Когда-нибудь ты станешь Папой!

Он топнул ногой.

– Власть Папы – тайная, а король правит в ярком свете дня. Я не хочу становиться Папой, я хочу стать королем. Я хочу объединить всю Италию под моими знаменами и править… единолично. Это задача для короля, а не для Папы.

– Отец может отпустить тебя!

– Он не станет этого делать. Он отказывается. Я его просил, я его умолял. Но нет: я принадлежу церкви – и точка. Один из нас должен принадлежать церкви! У Джованни в Барселоне есть его длинномордая кобыла. У Гоффредо – своя шлюха в Неаполе… А я… Моя жена – святая церковь! Лукреция, слыхала ли ты когда-нибудь подобную глупость? Да когда я об этом думаю, мне хочется всех поубивать!

– Убить? Даже его?

Чезаре мрачно взглянул ей в глаза.

– Да… Даже его… Даже его…

– Нет, надо все-таки попробовать ему объяснить! Он лучший из отцов, он должен тебя понять… О, Чезаре, он поймет все, что ты чувствуешь. И что-нибудь сделает.

– Да я уже из сил выбился, объясняя ему, рассказывая о своих чувствах. И я еще никогда не встречал столь упрямого человека: он ничего менять не собирается.

– Чезаре, твои слова причиняют мне такую боль! Я не могу жить, зная, что ты питаешь к нашему отцу подобные чувства.

– Какая ты мягкая, добрая. Тебе следует измениться, дитя. Неужели ты не понимаешь, что люди будут всегда пользоваться твоей добротой?

– Я никогда не думала о том, как могут пользоваться мною люди. Я думаю о тебе, брат, и о том, что люди делают с тобой. И я не в состоянии перенести мысль о том, что ты так относишься к отцу. Ах, Чезаре… брат мой… ты говоришь страшные вещи!

Чезаре рассмеялся, взгляд его стал мягче.

– Успокойся, bambina! Я не стану его убивать. Что за глупость! Ведь он – источник всех наших благ.

– Не забывай об этом, Чезаре, не забывай.

– Я полон ярости, но не глупости, – ответил он, – и найду свой способ добиться реванша. Отец твердо уверен к том, что я должен принадлежать лону церкви, а я твердо намерен доказать ему, что не подхожу для этой службы. Вот почему я гуляю по Риму с рыжей куртизанкой – в надежде, что это заставит отца понять: он не может принудить меня вести иной образ жизни.

– Но, Чезаре, а что ты можешь сказать по поводу разговоров о том, что ты, якобы, женишься на принцессе Арагонской?

– Все это слухи, – устало ответил он, – и ничего более.

– Однако отец какое-то время вроде бы об этом думал.

– Все это дипломатические шаги, и не более. Просто Неаполь предложил такой вариант в надежде, что это обеспокоит миланских Сфорца, и отец, из политических соображений, не отверг это предложение.

– Но он оказал послу такой теплый прием, а ведь все знают, что посол прибыл специально для обсуждения возможного союза между тобой и принцессой.

– Дипломатия, дипломатия… Не трать время на раздумья об этом. Я-то понимаю, что это бесперспективно. Моя единственная надежда: показать отцу, насколько я не гожусь на роль священника. Но надежд у меня мало. Отец твердо решил сделать из меня кардинала!

– Кардинала! Так вот из-за чего ты так расстроен… – она покачала головой. – Я думаю обо всех тех, кто задаривал нас с Джулией в надежде, что нам удастся убедить отца вручить им кардинальскую шапку… А ты… Тот, кому он жаждет ее отдать, ее не хочешь. Какая же жизнь странная!

Чезаре сжимал и разжимал кулаки.

– Я боюсь, – тихо произнес он, – что, как только он напялит на меня кардинальскую мантию, спасения для меня больше не будет.

– О, Чезаре, любимый мой брат, ты спасешься!

– А я твердо решил, – заявил Папа, – что ты будешь кардиналом!

Чезаре предпринял еще одну попытку уговорить отца, а поскольку он знал, как благоприятно действует на Его Святейшество Лукреция, то прихватил с собой на разговор и ее.

– Отец, пока еще вы не сделали последнего шага, молю: отпустите меня!

– Чезаре, ты что, дурак? Да кто в Риме откажется от такой чести?

– Но я не просто «кто-то из Рима». Я – это я, и останусь самим собою. Я отказываюсь от этой… от этой сомнительной чести.

– Как ты смеешь произносить подобные слова перед лицом Великого Господа нашего?

Чезаре в отчаянии закачал головой:

– Отец, да как вы не понимаете, что, если я стану кардиналом, вам будет еще труднее освободить меня от принесенных клятв?

– Сын мой, об этом не может быть и речи. И хватит подобных разговоров! Лукреция, дорогая, принеси-ка свою лютню, мне хочется послушать эту новую песню Серафино!

– Хорошо, отец…

Но Чезаре не дал ей петь: он продолжал настаивать, а Александр продолжал вяло отбиваться от его наскоков. Наконец Чезаре с торжествующим видом произнес:

– Вы не можете сделать меня кардиналом, отец! Я – ваш сын, но незаконнорожденный, а вы и сами прекрасно знаете: незаконнорожденный не может стать кардиналом.

Папа отмахнулся от этого аргумента как от назойливой, но безвредной мухи.

– Теперь я понимаю причину твоего беспокойства, сынок! Так вот почему ты так сопротивлялся… Тебе следовало раньше поведать мне о своих опасениях.

– Вот вы, отец, и увидели, что это невозможно!

– Ты – Борджа! И ты говоришь о том, что что-то невозможно? Чепуха, мой мальчик, ничего невозможного нет. Небольшое затруднение – это я допускаю, но не бойся, я уже подумал, как его преодолеть.

– Отец, но я умоляю, выслушайте же меня!

– Я лучше послушаю, как поет Лукреция.

– Но я заставлю тебя слушать! Заставлю!

Лукреция вздрогнула: она уже слыхала ранее подобные вопли Чезаре, но он еще никогда не осмеливался кричать так на отца.

– Я думаю, сын мой, – холодно произнес Папа, – что ты несколько переутомился. Вероятно, от того, что слишком долго катался верхом в неподходящем для тебя обществе. Должен попросить тебя, дорогой мой сынок, впредь воздерживаться от подобного поведения, которое не только печалит тех, кто тебя любит, но еще сильнее может навредить тебе самому.

Чезаре закусил губу и в бессилии сжал кулаки.

В этот миг Лукреция испугалась, что он может поднять на отца руку. Но Папа сидел, спокойно улыбаясь, – он отказывался участвовать в этом споре.

А затем Чезаре овладел собой и, поклонившись, сказал:

– Отец, прошу вашего позволения уйти.

– Хорошо, сынок, – мягко произнес Александр. Чезаре удалился, и расстроенная Лукреция глядела ему вслед.

Отец жестом указал ей на табуреточку у его ног. Она села, он положил ей на голову руку.

– Давай, дорогая моя, спой. Песня хороша, но особенно хороша она, когда ее поют твои сладкие уста.

Она запела, а Папа гладил ее золотые кудри, и оба они вскорости забыли неприятную сцену: и отец, и дочь охотно забывали то, что лучше было бы не помнить.

Папа призвал в свои апартаменты кардиналов Паллавичини и Орсини.

– Дело очень простое, – говорил Папа, снисходительно улыбаясь, – и я уверен, что оно не составит для вас никаких затруднений… Всего лишь небольшая формальность: надо доказать, что тот, кто известен под именем Чезаре Борджа, является законнорожденным.

Кардиналы остолбенели от удивления, поскольку Папа никогда не скрывал, более того, во всеуслышание заявлял, что Чезаре – его собственный сын.

– Но, Ваше Святейшество, это совершенно невозможно!

– Почему? – Папа изобразил искреннее изумление. Орсини и Паллавичини в замешательстве глядели друг на друга, а потом Орсини произнес:

– Ваше Святейшество, если Чезаре Борджа – ваш сын, то как он может быть законнорожденным?

Александр улыбнулся кардиналам, как неразумным детям.

– Чезаре Борджа, – наставительным тоном заявил он, – рожден Ваноццой Катанеи, гражданкой Рима. К моменту его рождения она состояла в законном браке, и это снимает все вопросы о незаконнорожденности Чезаре, ведь ребенок, рожденный женщиной, состоящей в законном браке, не может считаться незаконнорожденным, не так ли?

– Ваше Святейшество, – пробормотал Паллавичини, – мы не уверены в том, что к моменту его рождения эта дама была замужем. Все знают, что она вышла замуж за Джорджо ди Кроче только после рождения своей дочери Лукреции.

– Совершенно верно, она сочеталась браком с Джорджо ди Кроче после того, как родилась Лукреция, но до этого эта дама уже была замужем. За неким Доменико д'Ариньяно, церковным клерком.

Кардиналы важно закивали:

– Тогда, Ваше Святейшество, никаких вопросов и быть не может: Чезаре Борджа, несомненно, рожден в законном браке.

– Вот и хорошо, – вновь заулыбался Александр. – Так давайте издадим буллу, в которой укажем и имена его родителей, и тот факт, что он – законнорожденный, – выражение лица Александра изменилось: он погрустнел при мысли о том, что отцовство придется приписать кому-то другому. Но, в конце концов, он делает это лишь для пользы сына! И добавил: – А поскольку я взял этого молодого человека под свое покровительство, я благосклонно разрешаю ему принять имя Борджа.

– Мы немедленно исполним вашу волю, Ваше Святейшество, – забубнили кардиналы.

Но как только они вышли, Папа собственноручно начертал другую буллу, в которой объявлял Чезаре Борджа своим настоящим сыном. И немного опечалился, поскольку этой булле предстояло оставаться тайной – ненадолго.

Чезаре влетел к Лукреции, весь кипя от ярости, она пыталась успокоить его, но тщетно.

– Ты только представь! – вопил Чезаре. – Отец так жаждет запихнуть меня в кардинальскую мантию, что даже посмел заявить, будто я сын некоего Доменико д'Ариньяно! Кто такой Доменико д'Ариньяно? Ты о таком когда-нибудь слыхала?

Теперь о нем все услышат, – мягко сказала Лукреция. – О нем узнает весь мир. Он прославится тем, что будет называться твоим отцом.

– Оскорбление за оскорблением! Унижение за унижением! И сколько еще мне это терпеть?

– Мой милый брат, отец так хочет видеть тебя кардиналом, а это единственный путь добиться желаемого.

– Значит, он от меня отрекается?

– Лишь на время…

– Никогда! – Чезаре колотил себя в грудь. – Никогда я не забуду, что отец отрекся от меня.

А в это время Александр собрал церковный суд, чтобы он официально объявил Чезаре законнорожденным.

Выбрал он этот момент потому, что город почти опустел: стояла удушающая жара, к тому же стали поговаривать, будто в некоторых римских кварталах появились больные чумой. И все, у кого был хотя бы малейший предлог удрать, отправились в свои имения и виноградники.

Александр знал, что кардиналы с большим негодованием взирают на все те милости, которыми он осыпал своих родственников и друзей, а консистории предстояло решить вопрос не только с его сыном, но и с братом его любовницы – хотя он и обещал Джулии преподнести ее братцу кардинальскую шапку, решение это зависело не только от него.

Так что момент был выбран удачный: в консистории осталось немного кардиналов, а лучше иметь дело с немногими противниками, чем с целой тучей их. Однако и у тех, кто присутствовал, хватало подозрений: они понимали, что это лишь первый шаг, и опасались последующих. Александр слишком уж активно пользовался своим влиянием, чтобы осыпать милостями всех своих близких, и кардиналы ворчали. Скоро все значительные посты будут занимать только ставленники Папы!

Их подозрения еще усилились, когда восседавший перед ними Александр умильно сложил свои белые руки и, улыбнувшись, возгласил:

– Ваши Преосвященства, господа кардиналы! Свершите необходимые приготовления, ибо завтра нам предстоит избрать новых кардиналов.

Все ясно: Чезаре официально объявлен законным сыном, значит, завтра он станет кардиналом.

Среди собравшихся поднялся ропот, и все повернулись к кардиналу Карафа – он уже не раз смело противостоял Папе.

– Ваше Святейшество, – начал он, – полностью ли вы убеждены в том, что нам нужны новые кардиналы?

И снова ответом была наглая улыбка Папы.

– Вопрос об учреждении новых кардинальских должностей находится исключительно в моей компетенции.

– Ваше Святейшество, – раздался чей-то голос, – многие из нас не убеждены в том, что в настоящее время требуются еще кардиналы.

Улыбка исчезла с лица Папы, и на мгновение приоткрылась та жестокая сущность Александра, с которой присутствующие еще не сталкивались.

Карафа смело продолжал:

– Все дело в том, Ваше Святейшество, что нам известны имена некоторых из кандидатов, и мы не считаем их подходящими для служения и не желали бы видеть их среди нас.

Это был прямой намек на репутацию Чезаре и напоминание о том, что его видели в обществе куртизанки Фьяметты. Чезаре намеренно афишировал свою связь с этой женщиной – он предвидел, что подобная сцена состоится.

Но, как и обычно, гнев Александра обратился не на Чезаре, а на кардиналов.

Он, казалось, весь раздулся от злобы. Кардиналы вообще-то всегда его побаивались, потому что в Риме ходили настоящие легенды о его энергичности, силе и прекрасном здоровье, отнюдь не характерном для человека его возраста, – и потому он казался чуть ли не наделенным сверхчеловеческой силой. И теперь, увидев Александра в непривычном состоянии, кипящим от еле сдерживаемого гнева, они уверились в справедливости этой легенды.

– Вы еще узнаете Александра Шестого! – вскричал он. – Я не намерен уступать, я буду иметь столько кардиналов, сколько пожелаю! Вам никогда не удастся изгнать меня из Рима, а если вы только попытаетесь, если кто-либо попробует противостоять мне… Что ж, тогда это очень неосмотрительный человек. И он непременно пожалеет о своей неосмотрительности.

Воцарилось молчание. Александр надменно разглядывал поверженных кардиналов. А затем с достоинством произнес:

– А теперь мы назовем имена новых кардиналов.

А когда собравшиеся увидели, что список возглавляют имена Чезаре Борджа и Алессандро Фарнезе, что все остальные тринадцать имен принадлежат людям, на которых Папа мог бы опереться в борьбе со своими врагами, они поняли, что им ничего не остается делать, как только согласиться с этим списком.

Александр улыбнулся, и к лицу его вернулось благостное выражение.

Уйдя от Папы, кардиналы принялись бурно обсуждать ситуацию.

Делла Ровере, который всегда считал себя их лидером, очнулся от того трепета, который он испытывал в присутствии Папы, и к нему вернулась былая воинственность.

Бывший враг Асканио Сфорца также его поддержал. Доколе им терпеть столь наглый непотизм Папы? Он не только сделал кардиналом своего незаконнорожденного сыночка, но ввел в кардинальское звание и брата любовницы! Все новые кардиналы – его дружки, и вскорости все ключевые посты будут занимать те, кто и голоса на Александра поднять не посмеет!

Так какова конечная цель Александра? Обогатить своих родичей и друзей? Похоже, так оно и есть.

В городе ходили слухи о всяких таинственных смертях и исчезновениях. Репутация Чезаре Борджа становилась все хуже – говорили о том, что он стал прилежно изучать науку отравлений и что узнал многие из ядов, изобретенных испанскими маврами. А от кого он мог их узнать? Естественно, от отца.

«Берегитесь Борджа!» – эти слова все чаще и чаще слышались в городе.

Александр прекрасно знал об этих разговорах, и, боясь раскола, предпринимал самые энергичные действия. Он почти сделал Асканио Сфорца узником Ватикана, и, увидев это, делла Ровере немедленно ретировался из Рима.

Муж Лукреции внимательно за всем этим наблюдал. Его родственник и покровитель Асканио Сфорца утратил влияние. Более того, Джованни Сфорца знал, что Папа не очень-то доволен браком дочери и уже подыскивает нового, более выгодного кандидата в мужья.

Брак так и не был подтвержден, приданое так и не было выплачено. Так что же это за брак такой?

Его мучили неуверенность и страхи, он почти не спал по ночам, потому что считал, что за каждым его шагом следят папские шпионы. Он боялся Орсини, союзников Неаполя и врагов Милана. Не решат ли они теперь, когда он впал в Ватикане в немилость, что от него пора избавиться? Он боялся ходить по мосту Святого Анджело – разве не могут они его нагнать и всадить нож в спину? И если они это сделают – разве кто-то посмеет задавать им вопросы?

Джованни Сфорца был из тех, кто пребывает в постоянной жалости к себе. Родичи всегда относились к нему наплевательски, так что ждать от этих людей, с которыми он породнился недавно?

Его маленькая невеста – да, она, вроде бы, девушка милая, добрая, но она – из Борджа, а кто станет доверять Борджа?

Теперь он уже даже жалел, что они не стали настоящими мужем и женой. У нее милое и невинное личико, наверное, ей все же можно было бы довериться.

Но момент был упущен.

А в это время в Риме шло грандиозное представление: маленький Гоффредо отбывал в Неаполь, где ему надлежало сочетаться браком с Санчей Арагонской.

Чезаре и Лукреция наблюдали за приготовлениями к отъезду. Сопровождать Гоффредо должен был старый друг Чезаре – Вирджинио Орсини, именно он в свое время помог Чезаре пережить его первый год на холме Джордано, а теперь он стал главнокомандующим армии арагонцев. Отправлялся в Неаполь и наставник Гоффредо, испанец дон Фернандо Диксер. Папа, чтобы показать, что не забыл, из каких краев он вышел, доверил два сундучка с драгоценностями – подарками жениху и невесте – попечению именно этого испанца.

Одиннадцатилетний Гоффредо должен был стать после женитьбы принцем Сувилласа и графом Кориаты, а также получить орден Эрминии, на котором начертано «Лучше умру, чем предам».

И была среди всех женщина, которая наблюдала за сборами со смешанным чувством гордости и печали. Мечта Ваноццы сбылась: Александр принял ее маленького Гоффредо как своего настоящего сына, малыш станет князем, и она была счастлива.

Но порою она хотела бы быть обыкновенной, рядовой римлянкой, дети которой оставались бы подле нее. Порою она так этого хотела, что готова была отдать за это и свой дом, и виноградники, и даже цистерну для питьевой воды.

Беспокойство Джованни Сфорца росло пропорционально росту симпатий между Неаполем и Ватиканом, которые еще более укреплял брак Гоффредо и Санчи.

Он опасался показываться на улицах – боялся врагов своей семьи, он боялся врагов и непосредственно в Ватикане. У него была красивая жена, но ему не дозволялось с нею жить, и он с тоскою вспоминал свой город Пезаро на берегу Адриатического моря: он казался ему таким мирным, защищенным от всех здешних треволнений высокими горами, а воды реки Фолья несли Пезаро благословенную прохладу, которой так недоставало вонючему и жаркому Риму.

И он попросил у Папы аудиенции.

– Итак, Джованни Сфорца, что вы имеете мне сообщить? – осведомился Александр.

– Святой отец, в Риме считают, что Ваше Святейшество вступило в союз с королем Неаполя, извечным врагом государства Милан. Если это так, то мое положение становится весьма сомнительным, поскольку вы милостью своей назначили меня капитаном церкви и платите мне жалованье, но также определенное содержание выделяет мне и Милан. Я не вижу возможности служить сразу двум хозяевам. Не может ли Ваше Святейшество в беспредельной своей доброте определить каким-то образом мое положение, чтобы я мог служить вам, но одновременно не превращаться во врага своей собственной семьи?

Александр расхохотался:

– Вы слишком увлеклись политикой, Джованни Сфорца. На мой взгляд, служить следует тому, кто платит за службу больше.

Джованни сник под спокойным, но твердым взглядом Папы и в очередной раз пожалел, что вообще породнился с семейством Борджа.

– Я ответил на ваши вопросы, сын мой, – Александр явно спешил от него избавиться. – Оставьте меня теперь и, умоляю: не слишком увлекайтесь политическими вопросами. Они не имеют никакого касательства к вашим обязанностям.

Джованни сразу же отписал дяде, Лудовико Миланскому, поведал о разговоре с Папой и заявил, что лучше бы ел солому, на которой спал, чем вступил в этот брак. И пусть дядя решит его судьбу.

Однако Лудовико не был готов предоставить ему убежище. Он также внимательно следил за ростом дружбы между Неаполем и Ватиканом, но отнюдь не был убежден, что связь эта настолько крепка, как хотелось бы Неаполю, – Папа хитер и переменчив. И поэтому Лудовико предпочитал сохранять нейтралитет.

А Джованни не знал, куда ему податься.

Чума в Риме уносила все больше и больше жизней, и Джованни воспользовался ею, чтобы уехать – его положение в Ватикане позволяло уезжать, когда ему заблагорассудится.

И в один прекрасный день в сопровождении нескольких преданных ему людей он отправился в Пезаро.

Лукреция вовсе даже по нему не скучала. Она и раньше виделась с ним лишь на официальных церемониях, на которых обязана была присутствовать с супругом.

Джулия с улыбкой наблюдала, как Лукреция играет с ее дочкой Лаурой, которой уже почти исполнилось два года.

– Ты радуешься так, как будто обрела возлюбленного, а не потеряла!

– Возлюбленного! Да он никогда им и не был, – возразила Лукреция. Она тоже стала старше – теперь ей было четырнадцать. Между прочим, Джулия стала любовницей Александра как раз в четырнадцать лет.

– Все прекрасно, только я бы на твоем месте не стала так открыто демонстрировать радость по поводу его отъезда, – посоветовала Джулия.

– А мой святой отец придет меня повидать? – спросила Лаура, цепляясь за юбку матери.

Джулия взяла девочку на руки и расцеловала ее.

– Очень скоро, не сомневайся. Он не может долго оставаться вдали от своей маленькой Лауры.

Лукреция задумчиво наблюдала за ними – она вспомнила прежние дни, когда тот же самый отец с той же радостью посещал другую детскую. Александр казался таким же молодым, как в те времена, и так же нежно, как ее, Джованни, Чезаре и Гоффредо, любил малышку Лауру. Теперь все они выросли, и со всеми ними, за исключением ее, Лукреции, происходят всякие важные и волнующие перемены. Она тоже вышла замуж, но это не настоящий брак, и теперь она могла только радоваться, что муж сбежал. От нее, или от чумы – не важно. Что бы ни было причиной его бегства, ясно одно: он – трус. Да, трус.

Она мечтала о возлюбленном, столь же блистательном, как ее отец, столь же красивом, как ее брат Джованни, и столь же непредсказуемом и волнующем, как Чезаре, – а ей всучили какое-то ничтожество, вдовца с рыбьей кровью, который даже не протестовал против того, что брак так и не был осуществлен; ее выдали замуж за труса, сбежавшего от чумы и даже не попытавшегося увезти ее, Лукрецию, с собой.

Не то, чтобы она хотела уехать. Но, говорила она себе, если бы Джованни Сфорца оказался мужчиной, сумевшим заставить ее отправиться с ним, она бы не стала противиться.

– Джулия, а как ты думаешь, если Джованни Сфорца оставил меня, станет ли отец организовывать развод?

– Это зависит от того, – ответила Джулия, любовно убирая волосики со лба дочки, – насколько полезным считает святой отец твой брак.

– Но какая от него польза… сейчас?

Джулия спустила дочку на пол, подошла к Лукреции и обняла ее за плечи.

– Никакой. Значит, брак будет расторгнут, и ты получишь прекрасного мужа… Мужа, который не станет терпеть такое положение. Ты уже взрослая, Лукреция, ты созрела для супружества. Настоящего супружества. И тебе дадут красавца-мужа.

Лукреция улыбнулась.

– Давай вымоем волосы, – предложила она, Джулия согласилась. Это было их любимое времяпрепровождение: они мыли волосы каждые три дня, потому что иначе их золотые кудри теряли свой природный блеск.

За этим занятием они продолжали болтать о том, какой же замечательный муж появится у Лукреции, когда Папа освободит ее от Джованни Сфорца. Лукреция уже видела себя в пурпурном бархатном платье, расшитом жемчугом, вот она преклоняет колени перед отцом и говорит: «Я согласна», а мужчина, который стоит на коленях рядом с нею, – что ж, это какая-то туманная фигура, соединившая в себе черты и качества, восхищавшие ее в отце и братьях.

Определенно, она видела рядом с собою кого-то из Борджа.

Мечтам Лукреции, похоже, не суждено было сбыться: как только ее отец узнал о поступке Джованни Сфорца, он ужасно разозлился и выслал беглому зятю приказ вернуться.

Но в мире и покое Пезаро, среди своих подданных и вдали от политических конфликтов и чумы, Джованни осмелел. Он никак не прореагировал на приказы.

За приказами последовали угрозы и обещания, ибо Александр боялся того, что может натворить вышедший из-под контроля зять.

В конце концов Папа объявил, что, если Джованни Сфорца вернется в Рим, он сможет осуществить свой брак и получить приданое.

Все с нетерпением ждали, как ответит на это предложение Сфорца. Лукреция тоже ждала… С ужасом.

ПЕЗАРО

Но даже такая наживка не могла заманить Джованни Сфорца в Рим.

В Италии было неспокойно, и Сфорца прекрасно это видел. На этот раз причиной волнений была не постоянная вражда соседствующих государств – нет, на полуостров пала тень врага куда более могущественного.

Король Франции возобновил свои требования на неаполитанский трон и сообщил Александру, что для обсуждения данного вопроса высылает в Ватикан послов.

Хитрый Александр принял послов со всеми подобающими почестями, чем заслужил среди итальянцев такую нелюбовь, что стали поговаривать даже о том, будто Папу вскорости сместят. Делла Ровере был начеку: он точно пообещал себе, что уж в следующий раз не упустит своего шанса.

Александра же эти разговоры отнюдь не смущали. Его вера в себя была бесконечной, он был твердо убежден, что сможет найти выход из самой, казалось бы, тупиковой ситуации. Ферранте Арагонский к этому времени уже скончался, на престол вступил его сын Альфонсо. Альфонсо изо всех сил старался сохранить дружеские отношения с Ватиканом, и, чтобы скрепить их, предложил Александру изрядную мзду. Не в привычках Александра было отказываться от взяток, так что он подтвердил свой союз с Альфонсо, французы остались ни с чем и пригрозили вторжением на полуостров.

Из своего мирного Пезаро Джованни Сфорца наблюдал за развитием событий и никак не мог решить, к какой стороне примкнуть. Лудовико Миланский достаточно ясно продемонстрировал, что в случае нужды он ничем своему родичу не поможет. Позиции же Папы, судя по всему, серьезно укрепились, поскольку Альфонсо Неаполитанский слишком уж домогался его дружбы. Поэтому Джованни Сфорца решил возвращаться в Рим.

Лукреция ждала. Волосы ее были вымыты, тело умащено благовониями. Наконец-то она невеста по-настоящему!

Папа приветствовал зятя так, будто его отсутствие было совершенно естественным делом. Он обнял его и объявил, что брачное ложе уже готово.

По случаю чего состоялись пирушки, на которых приглашенные изощрялись в обычных сальных шуточках. Но на этот раз Лукреции вовсе не было так весело, как на первой свадьбе. Теперь это был не маскарад – все должно было состояться по-настоящему.

Она чувствовала, что и отношение мужа к ней тоже изменилось. Он взял ее за руку, она чувствовала на своей щеке его дыхание. Наконец-то и он увидел, как она красива!

Они танцевали друг с другом, но итальянские, а не страстные испанские танцы, которые она танцевала с Джованни в обстоятельствах, столь похожих на эти, но столь же и отличных.

А потом наступила ночь.

Он был тих, говорил мало. Лукреция была готова к тому, что должно произойти, – об этом позаботилась Джулия, но она также и понимала, что то, что произойдет, весьма отличается от того, что испытывала Джулия.

Ей было немного страшновато, но она сохраняла привычную невозмутимость: она знала, что, если и не испытает восторга, которого так давно ждала, ничего особенно страшного все же не произойдет.

И когда они наконец улеглись в просторную кровать, она сказала:

– Пожалуйста, Джованни, ответь мне только на один вопрос. Почему ты так долго выжидал и не возвращался?

– Это было бы глупо… – пробормотал он. – Здесь была чума… Да и ситуация непонятная.

Он повернулся к ней – теперь он уже испытывал настоящее нетерпение, но она отстранилась. В глазах ее мелькнуло нечто, похожее на страх.

– А вернулся ты, чтобы наконец-то осуществить брак… или из-за приданого?

– И из-за того, и из-за другого, – честно ответил он. Все было странно, непонятно, как и говорила Джулия, и все же отличалось от того, что говорила Джулия. Она с волнением поняла, что перед нею открывается совершенно новый мир, и радость, которую даровал ей этот мир, она и представить себе ранее не могла. Она знала, что с другим мужчиной все должно быть по-другому, но даже и с этим ей понравилось.

Однако с другим…

Она лежала на спине и улыбалась.

За одну ночь она стала совершенно взрослой. Александр и Джулия заметили это.

– Мне ее жалко, – сказала Джулия. – Бедняжка Лукреция, попала в руки к холодному и слишком уж боязливому типу! Ваше Святейшество, вам все-таки надо было объявить брак недействительным и найти ей другого мужа!

Александр весело поцокал языком:

– Как можно так говорить о таинстве брака! Да она еще такая молоденькая, у нее вся жизнь впереди! Я вовсе не отставил идею о разводе, но этого не так-то легко добиться. Церковь против разводов.

– Но если Ваше Святейшество только пожелает, вся церковь падет на колени, – напомнила ему Джулия.

– Ах ты, продувная бестия! Да тебя следует сильно наказать!

– Хорошо, я десять раз скажу «Я вас люблю», потом брошусь к вашим ногам и взмолюсь: «Святой отец, делайте с моим телом и душою все, что пожелаете, потому что я душой и телом принадлежу вам!»

– Моя Джулия… Любимая моя! Что бы я без тебя делал! Ты присмотришь за Лукрецией, да? Ты ведь такая искушенная женщина!

– Особенно искушенная по части обмана мужей, не так ли?

– Это был не обман. Бедный Орсино, он сам этого хотел – очень хотел.

Они расхохотались, и Джулия заверила Александра, что будет присматривать за Лукрецией как за родной сестрой, потому что любит ее как сестру.

После чего Джулия перешла к другой теме. Она очень хотела, чтобы Папа подобрал хорошего жениха и для малышки Лауры – пусть вся Италия узнает, что Папа признает девочку своей дочерью!

– Несомненно! – ответил Александр. – У моей драгоценной Лауры будет самый лучший на свете супруг.

Он не отпускал от себя Джулию ни на шаг. В это время над Римом сгущались тучи, и ему необходимо было веселье и отдохновение, которые даровала ему Джулия. К тому же его любовная активность с годами вовсе не убывала, и это служило им постоянным поводом для интимных шуток.

Джулия оказалась замечательным лекарством от всех неурядиц.

Лукреция и Джулия сидели вдвоем в апартаментах Лукреции. Волосы они распустили, так как недавно их вымыли.

– На балконе сейчас солнце, – сказала Джулия, – пойдем туда. Солнечный свет высветляет волосы.

– А можно нам выходить на балкон?

– А почему нет?

– Но ведь тогда до нас доберется чума…

– Ах, Лукреция, неужели тебе не надоело сидеть взаперти? «Не смейте выходить, ни на минуту»! Как мне это надоело!

– Ну, знаешь, если мы заразимся чумой, мы затоскуем еще больше.

– Вероятно. Скорей бы жара спала. Тогда, наверное, и воздух станет чище, и заразы поубавится.

Джулия встала и тряхнула мокрыми волосами.

– Я иду на балкон!

– Но разве ты не обещала святому отцу не выходить из дома?

– О балконе же речи не шло! Я обещала не выходить за пределы дворца.

– Но он мог иметь в виду и балкон!

– Тогда давай сделаем вид, что этого он в виду не имел. Короче, я собираюсь выйти и высушить волосы на солнце.

– Не надо, Джулия, не надо!

Но Джулия уже не слышала – она выпорхнула на балкон.

Лукреция сидела в глубокой задумчивости. Потом взглянула на фигуру Мадонны и на теплившуюся перед ней лампаду.

– О, Святая Мать, – взмолилась она. – Сделай так, чтобы все стало хорошо!

Она знала, что слишком многое нехорошо. И не только из-за чумы – к ней, в общем-то, уже привыкли. Дело в том, что об отце ходили гадкие сплетни. Она слышала, о чем перешептываются слуги, – об этом она не рассказывала никому, так как понимала, что тогда слугам несдобровать, их накажут, и ужасно. Слуги шептали, что положение Папы нестабильно, что слишком многим хотелось бы его сместить и выбрать нового Папу. Стране угрожало французское вторжение, и слуги шептались о том, что Папу считают тайным сторонником врагов.

От этого Лукреция страдала. Она ничего не знала о политических пристрастиях мужа. Да, теперь они спали в одной постели, она стала настоящей женщиной, правда, несколько разочарованной. Джулия считала ее мужа холодным, Лукреция же обнаружила, что ее саму холодной никак не назовешь. Она не понимала, что с ней происходит. В ней росло желание – чего-то, что она и сама не могла выразить словами, но одно ей было ясно: желание это Джованни удовлетворить не мог. Она ночи напролет слушала его храп и мечтала о том, как обнимают ее мужские руки. Но не руки Джованни. И все же порою она думала, что и такой любовник все лучше, чем никакого.

Все это очень отличалось от того, что ей рассказывала Джулия, но ведь Джулия была возлюбленной несравненного Александра!

Конечно, где-то есть мужчина, которого она пожелала бы себе в любовники, но этот мужчина должен обладать всеми качествами настоящего Борджа.

Однако это ее проблемы, а Лукреция вовсе не была эгоисткой, и потому проблемы других казались ей куда более значимыми, чем ее собственные.

Она находила время подумать о бедном Чезаре – он был в еще большей ярости, чем прежде, потому что над страной нависла опасность, а он ничего не мог поделать. Он мечтал о свой собственной condotta в армии, он мог наконец-то снискать воинскую славу, но в этом ему было отказано. Адриана вновь впала в набожность и целые дни проводила в молитвах – из этого было ясно, что она тоже очень обеспокоена.

В этот момент она услышала крики на площади и выбежала на балкон взглянуть, что случилось. И едва успела подхватить Джулию – та на мгновение потеряла сознание.

На лбу Джулии была кровь.

– Что там происходит?

– Не выходи туда, – произнесла Джулия. – У меня кровь? Меня увидели, под балконом собралась толпа, и ты слышала, что они обо мне говорили?

– Я слышала крики. Сядь, прошу тебя. Я промою рану. Она хлопнула в ладоши, сбежались рабы.

– Принесите чашу с водой и мягкую ткань, – приказала она, – но никому ничего не рассказывайте.

Джулия пристально смотрела на Лукрецию.

– Они называли меня всякими гадкими словами, – пожаловалась она, – и упоминали Его Святейшество.

– Они?.. Да как они посмели!

– Посмели, Лукреция. Значит, в городе происходит нечто, что мы не знаем, не понимаем.

– Ты считаешь, они хотят лишить его престола?

– Он этого никогда не допустит. Рабыня принесла воду. Джулия сказала:

– Я вышла на балкон, споткнулась и ударилась. Рабыня молча поклонилась и вышла – по всему было видно, что она не поверила этому объяснению.

Они знают, в чем дело, подумала Лукреция. Они знают больше, чем дозволено знать нам.

Удержать втайне новость – что любовницу Папы закидали камнями на балконе дворца его дочери – не удалось. Когда весть об этом дошла до Александра, он поспешил к ним.

Несмотря на грозившую ему самому опасность, Александр больше всего беспокоился о благополучии своей возлюбленной и своей дочери.

Он нежно обнял их, и на лицо его легла тень.

– Дорогая, покажи мне рану! Мы должны удостовериться в том, что нет нагноения. Святая Матерь Божья, да ведь они могли выбить тебе глаз! Но святые берегут тебя, моя драгоценная, и рана, кажется, не очень серьезная. Ах, Лукреция, доченька моя, а ты не пострадала? Дева Мария, благодарю тебя!

Он крепко прижал их к себе, будто боялся хоть на миг их отпустить. Лукреция взглянула ему в лицо и поняла, что положение серьезное.

– Вы не должны волноваться, отец, – сказала Лукреция. – Мы будем более осторожны, и пока все не успокоится, не выйдем на балкон.

Папа отпустил их и повернулся к скульптуре Мадонны. Губы его беззвучно шевелились – он молился, и девушки поняли, что он старается найти решение.

Наконец он повернулся к ним. Перед ними стоял прежний Александр, твердый и уверенный в себе.

– Дорогие мои, – объявил он. – Я должен совершить нечто, что несказанно печалит мое сердце, – я должен отослать вас из Рима.

– Пожалуйста, не делайте этого, отец, – взмолилась Лукреция. – Позвольте нам остаться с вами. Мы клянемся, что впредь никогда не выйдем на улицу, но уехать от вас – нет, ничто не может сравниться с этим горем!

Александр улыбнулся и погладил ее по голове.

– А моя Джулия, что она ответит на это предложение? Джулия бросилась к его ногам и схватила его за руку. Она лихорадочно соображала. Что-то обрушилось на Рим, что-то более страшное, чем чума. В город может войти французская армия, она выберет нового Папу, и, кто знает, что тогда произойдет с Александром?

Джулия считала Александра прекрасным любовником, опытным и знающим – она понимала, что лучшего наставника в науке любви ей не сыскать во всем Риме. Но отчасти привлекала в нем и его власть – Джулии льстил статус любовницы самого богатого в Риме кардинала, который затем стал Папой Римским. С этим Джулия ничего поделать не могла: она была тщеславна. И только представить, что его могут лишить сана, и даже увезти пленником во Францию! Нет, без славы, без могущества, без богатства это уже будет совсем не тот человек, которого она любила…

Потому Джулии не так уж и претила мысль переждать где-то в тиши тяжкие времена, пока все успокоится и Александр вновь обретет прежнюю власть – или же окончательно ее утратит.

Однако она ничем не выдала эти свои мысли, а Александр, который легко угадывал двуличие в любом, не мог разглядеть его в своей даме сердца. Скорее всего потому, что всегда видел лишь то, что хотел видеть.

Он был все так же предан Джулии, и разница в годах сделала его менее зорким: хотя у Джулии уже был от него ребенок, она по-прежнему казалась ему юной и наивной девушкой. Ее страсть всегда казалась ему безыскусной, ее радость при виде его казалась ему отражением его собственной радости. И он считал, что разлука будет для нее таким же тяжким испытанием, как и для него.

– Мы вас не покинем, святой отец, – твердо заявила Джулия, – мы перенесем все, лишь бы оставаться подле вас. Я лучше умру от чумы или погибну от меча чужеземца, чем…

– Замолчи, умоляю! – не выдержал Александр. – Ты сама не понимаешь, что говоришь!

Джулия выпрямилась, лицо у нее теперь было таким же решительным, как и лицо Лукреции.

– Это правда! – воскликнула она. – Мы выдержим все… все… – и она на мгновение умолкла, как бы дав Александру явственно представить, что «все» она имела в виду, – но не покинем вас!

– Это правда, правда, отец! – Лукреция обвила его руками – она-то говорила совершенно искренне.

– Дорогие мои девочки! – голос Александра дрожал от переполнявших его чувств. – Именно потому, что я так вас люблю, я буду непреклонен. Я не могу позволить вам остаться. Жизнь моя без вас померкнет, но я и представить не могу, как черна она станет, если я в своем эгоизме позволю вам остаться и с вами что-нибудь случится! Французы собираются с силами. Это боевой народ, и он полон решимости овладеть Неаполем. Но на Неаполе французы не успокоятся, кто знает, может, сапог завоевателя ступит и в Рим. Моя любимая, моя дражайшая Джулия, ты не боишься смерти от руки неприятеля, но ведь может случиться нечто более страшное, чем смерть… Вы так молоды и так красивы… В мире нет женщин прекрасней. И можете ли вы представить, что ждет вас, попади вы в лапы грубой солдатни? Я и помыслить об этом не могу. Я не смею об этом думать. Так что лучше уж я на время лишусь счастья лицезреть вас, чем буду думать о таком…

– Тогда нам все-таки придется ненадолго уехать – только чтобы успокоить вас, – предложила Джулия.

– Но я надеюсь, что вы отошлете нас не слишком далеко от Рима, – добавила Лукреция.

– Дорогие мои, уверяю, что, как только опасность минует, я поспешу снова заключить вас в мои объятия.

Он обнял их и прижал к своей груди.

– Вот вам мой план, милые мои девочки. Лукреции пора нанести визит во владения своего супруга, в Пезаро. В Пезаро вы поедете обе.

Лишь одного человека перспектива покинуть Рим приводила в восторг, и этим человеком был Джованни Сфорца. Он заверил Папу, что наиглавнейшей заботой его будут столь дорогие сердцу Его Святейшества дамы, да, он полностью согласен с Его Святейшеством: в мае 1494 года Рим вряд ли самое безопасное для них место.

Так что в один прекрасный солнечный день на площади Святого Петра собралась толпа возбужденно болтавших слуг и рабов: они должны были сопровождать кортеж. Джулия объявила, что не может путешествовать без своих парикмахеров, портних и прочих столь необходимых прислужниц, Лукреция, сознавая, как ее люди будут без нее тосковать, также настояла на том, чтобы взять их с собой. Тщетно Джованни Сфорца пытался их убедить, что в тихом Пезаро вряд ли нужна подобная пышность, – женщины его не слушали, и Джованни, мечтавший поскорее убраться из Рима, сдался.

В процессию входила и Адриана со своими священниками и слугами, а Папа стоял на балконе, пока две золотоволосые головки, столь для него дорогие, окончательно не скрылись из виду.

А затем он закрылся в своих апартаментах, чтобы всласть нагореваться. Но горевал он недолго: он перешел к действиям, то есть тщательно рассмотрел сложившуюся политическую ситуацию и пообещал себе, что сделает все возможное, чтобы ее разрядить, дабы возлюбленные его девушки поскорее вернулись.

Чем дальше они отъезжали от Рима, тем, к удивлению Лукреции, улучшалось настроение Джулии.

– Можно подумать, – в конце концов сказала Лукреция, – что ты рада избавиться от святого отца.

– Какой смысл лелеять свою тоску? От этого тоскуешь еще больше. Давай постараемся забыть, что мы теперь изгнанницы, мы изгнаны из нашего любимого города, от нашего святого отца. И постараемся извлечь из нашего нынешнего положения максимум удовольствия.

– Это будет непросто, – ответила Лукреция. – Ты заметила, как он загрустил?

– Он – самый мудрый человек в Риме, – заверила ее Джулия, – и скоро найдет способ избавиться от печали. Именно он научил меня так относиться к жизни. Скоро он снова будет весел, поэтому постараемся развеселиться и сами.

– Да, ты права, он действительно именно так смотрит на жизнь, – согласилась Лукреция.

Они двигались к северу, через весь «итальянский сапог», и в каждом городе люди сбегались поглазеть на путешественников. Они таращили глаза на двух златокудрых красавиц в богатых платьях, на малышку Лауру, и перешептывались в восхищении – слухи о том, что и эта малышка, и Лукреция – дочери самого Папы Римского, дошли и сюда.

Они вывешивали приветственные знамена, а сеньоры городков закатывали в честь путешественниц пышные приемы. Здесь, в провинции, как-то не верили, что Александра лишат сана, и полагали опасным обижать любимиц того, кто, как поговаривали, был наделен сверхъестественными силами.

Настроение Джованни Сфорца улучшалось соответственно расстоянию, отдалявшему его от Рима. Он приобрел новый статус, богатство, он даже стал чем-то вроде возлюбленного, о котором так мечтала Лукреция, а она, в свою очередь, полагала, что даже счастлива в супружестве, – Лукреция, как всегда, старалась видеть в жизни лишь хорошие ее стороны.

Джованни прямо распирало от гордости при виде развешанных в его честь флагов и от того, что богатые сеньоры, которые всегда смотрели на него свысока – как, например, Урбино, – оказывали ему теперь почести.

Джованни наконец-то осознал, какие привилегии он получил, породнившись с Борджа, и стал нежнее относиться к жене и всячески старался ее порадовать, а поскольку она с готовностью принимала все, что могло ее порадовать, в течение всего путешествия между ними царила полная гармония.

Сфорца выслал инструкции своим слугам в Пезаро: он желал, чтобы на этот раз его приветствовали куда пышнее, чем обычно, – пусть путь их будет усыпан цветами, знамена вывешены, а по прибытии поэты должны будут прочесть стихи, специально написанные в честь его и его супруги.

Так что дорога через Апеннины прошла не только без происшествий, но и с большой помпой, а посему он поздравил себя с тем, что жена его не только красавица, но и дочь, что бы там ни происходило, по-прежнему самого могущественного в Риме человека.

Она заслужила быть принятой в Пезаро с надлежащим триумфом.

Лукреция и Джулия потрудились накануне въезда в город вымыть свои роскошные волосы, Лукреция намеревалась также надеть расшитое золотом платье и украсить волосы драгоценной сеткой.

Она лежала подле мужа, думала о предстоящем дне и вспоминала ту страсть, с которой муж ласкал ее во время всего путешествия, – она и не предполагала, что он на такое способен. Единственное, чего ей сейчас хотелось, – чтобы он проснулся и снова занялся с нею любовью.

Потом она принялась размышлять о том, что сейчас происходит в Риме: оправился ли отец от свалившихся на него невзгод? Джулия, казалось, совсем не горевала по поводу долгой разлуки, хотя наверняка понимала, что Александр ищет утешения у какой-то иной женщины.

Странно, что Джулию это совсем не беспокоит. Но, возможно, оно и к лучшему, потому что, если бы она волновалась, она бы чувствовала себя несчастной, а поскольку Папа все равно искал бы утешения, нет ничего дурного в том, что Джулия ведет себя спокойно. Поднялся ветер, и она услыхала, как по крыше застучали дождевые капли.

Дай Бог, чтобы наутро тучи разогнало!

– Джованни, – прошептала она, – ты слышишь? Ветер…

Джованни, конечно, не красавец и не похож на возлюбленного ее мечты, но она всегда была готова к компромиссам. Она с готовностью наделила его и красотой, и качествами, которыми он не обладал, и видела его таким, каким хотела бы видеть.

Она легонько погладила его по щеке. Лицо его дернулось, он сердито смахнул ее руку – так отгоняют надоедливую муху.

– Джованни, – снова позвала она. В ответ он захрапел еще громче.

Они въехали в Пезаро под проливным дождем.

С подоконников свисали промокшие стяги, иные из них сорвало ветром, и они лежали на земле – обыкновенные мокрые тряпки. Владетель Пезаро приказал вывесить стяги, их и вывесили, но ветер не подчинялся его приказам, и потому въезд не получился таким торжественным, как планировал господин.

Джулия сердилась: дождь вымочил ее прекрасные волосы, так что они теперь были не золотистыми, а просто темно-желтыми, а наряд так вообще испорчен!

– Черт бы побрал этот Пезаро! – в сердцах воскликнула она и пожалела, что не осталась в Риме.

Адриана бормотала себе под нос молитвы. Платье вымокло, прилипло к телу, волосы растрепались и выбились из-под головной сетки, и Адриана чувствовала себя приниженной, а это она никак перенести не могла. Однако она старалась сохранять спокойствие и даже слегка улыбалась: хуже, чем в Риме, сейчас нигде быть не могло.

Платье и волосы Лукреции также выглядели плачевно. Одна из ее служанок разыскала большой плащ и закутала им хозяйку, так что те из обитателей Пезаро, которые, несмотря на дождь и ветер, все же вышли встречать господ, так и не смогли узреть ее золотую красу.

– Завтра непременно засветит солнце, – утешила она Джулию.

– Столь же непременно, как и то, что завтра мы будем лежать в постелях и чихать, так что вряд ли увидим солнце, – злобно ответила Джулия.

Наконец они подъехали к дворцу, и там, как и приказал владетель Пезаро, их ждали местные поэты с приветственными виршами.

Так что им пришлось стоять на холодном ветру и слушать, как продрогшие и промокшие поэты читают свои сочинения в честь вновь прибывших.

Джулия сердито шмыгала носом, Адриана тайно молилась о том, чтобы стихи оказались недлинными, Лукреция хранила приличествующую случаю улыбку и даже не поправляла мокрые кудри, которые, словно змеи, расползлись у нее по лицу. Однако и она вздохнула с облегчением, когда приветствия, наконец, были завершены.

Господи, какое же счастье оказаться под крышей, обсохнуть и согреться у большого камина, поесть горячего и со смехом перебрать вместе с Джулией все детали их такого долгого и успешного путешествия – и слава Богу, что оно, наконец, завершено!

Но на следующий день тучи разогнало ветром, и Пезаро засверкал под солнцем во всей своей красе.

Лукреция в восхищении оглядывала синюю гладь Адриатического моря, горы, полукружьем охватившие город, по концам полукружья возвышались величественные вершины Аккьо и Ардицио.

– Здесь кажется, будто весь остальной мир так далеко, словно и не существует, – сказала она Джулии.

– Потому нас сюда и отослали!

– Вот если бы отец и братья были здесь с нами! – воскликнула Лукреция.

– О, Лукреция, тебе надо учиться чувствовать себя счастливой и в отдалении от братьев и отца.

И в течение всех последующих дней Лукреция прилежно осваивала эту науку.

Подданные Джованни изо всех сил старались потешить свою госпожу и показать ей, как счастливы они ее видеть. Банкеты, танцы, карнавалы шли сплошной чередой. Улочки города заполнила веселая толпа, в ней мелькали клоуны в смешных костюмах, жонглеры и акробаты, совершавшие немыслимые трюки в честь мадонны Лукреции. Жители Пезаро уверяли, что в городе никогда еще не было так весело, – и все благодаря новой графине.

Лукреция сразу же завоевала их сердца – и не только своей красотой, но и тем, как искренне она радовалась пышному и веселому приему.

Она и Джулия также участвовали в составлении программ празднеств – они стремились поразить жителей Пезаро богатством и пышностью. Они достали свои самые роскошные платья: пусть эти провинциалы посмотрят, как веселятся в Риме.

Они твердо решили затмить местную красавицу Катерину Гонзага ди Монтевеккьо: они ее даже несколько побаивались, потому что слава о ее красоте дошла до самого Рима.

Они снова вымыли волосы, надели драгоценные сетки, заверив при этом друг друга, что никогда еще так роскошно не выглядели, достали шелковые платья, которые надевали в Риме лишь по случаю каких-либо государственной важности торжеств, и в сопровождении Джованни отправились на бал во дворец Гонзага.

Это был вечер их триумфа. Они со всех сторон оглядели местную красавицу и пришли к выводу, что, хотя кожа и фигура у нее прекрасные, нос все же крупноват, зубы плохие, а волосы уж никак не могут сравниться с их золотистыми локонами.

Джулия веселилась от души, Лукреции тоже понравился бал, но, вернувшись во дворец Сфорца, она тут же отписала письмо Его Святейшеству, в котором рассказала все и о бале, и о красавице, чьи прелести были явно слухами приукрашены.

Джулия приписала несколько строк к этому письму. Она сообщала, что Лукреции понравился ее новый дом и что она пребывает в добром здравии. Жители Пезаро выказывают свою преданность Джованни Сфорца посредством бесконечных празднеств, балов, танцев и маскарадов. Что касается ее самой, то, будучи вдали от святого отца, она не в состоянии полностью наслаждаться этими радостями. Сердце ее пребывает с тем, кто составляет главную радость и главное сокровище ее жизни. И она надеется, что Его Святейшество их не забудет и скоро призовет к себе.

Такие письма очень радовали Папу. Он требовал, чтобы они писали ему каждый день, уверял, что каждая деталь их существования невероятно для него интересна и важна.

И это было так: письма любимых дам были единственной радостью для него, тем более что французы продолжали грозить вторжением, а враги Папы здесь, на итальянском полуострове, все выше поднимали голову.

И когда через несколько недель пришло известие, что Лукреция слегла в постель с лихорадкой, он испугался не на шутку. Он закрылся в своих апартаментах, никого не принимал и беспрестанно клял себя за то, что отослал ее прочь. Он строил планы скорейшего ее возвращения в Рим.

Нет, решительно он не мыслил без них своего существования. Он написал, что отсутствие Джулии пробудило в нем демона чувственности, укрощать которого способна лишь она, и что из всех своих детей он больше всех обожает золотоволосую красавицу-доченьку. Да как он мог подумать, что мужчина может любить сыновей больше, чем такое хрупкое, такое нежное существо? Они обязаны вернуться. Они не должны больше с ним расставаться. Какими бы ни были опасности, им надлежит встречать их всем вместе.

«Донна Лукреция, возлюбленная дочь моя, – писал он в страшном волнении. – Ты подарила нам дни величайшей тоски и горя. По Риму распространились ужасающие слухи, что ты безнадежно больна и даже что ты уже умерла. Ты можешь понять, какое страдание доставили нам эти слухи, ибо понимаешь, что мы любим тебя больше всех на свете. Мы благодарим Господа и Святую Мадонну, что они избавили тебя от опасности, и мы не обретем счастья, пока вновь не увидим тебя».

Вот так и циркулировали письма между Римом и Пезаро, и хотя многим казалось, что Александр находится на грани краха, он отказывался это признавать, и твердил, что для счастья ему не хватает только одного: возвращения его любимых девочек.

Джованни Сфорца мечтал остаться в Пезаро: он считал, что Апеннины представляют собою лучшую защиту от французов – вряд ли они стали бы предпринимать такие большие усилия для захвата такого маленького доминиона. К тому же вдали от своего отца Лукреция превратилась в преданную и любящую супругу. Так почему бы им вообще не жить в Пезаро?

Правда, существовало одно препятствие. Он занимал в церкви определенный пост, и деньги ему платил Папа. Он также служил и дому Сфорца, но у его родича Лудовико, понимавшего, что первой жертвой в случае нападения французов станет именно он, не было для Джованни ни времени, ни денег. Джованни давно уже не получал от него никакой помощи, а если он вопреки желаниям Александра задержит здесь женщин, то и Папа перестанет ему платить…

Так что, пока Лукреция и Джулия веселились и поражали провинцию своими нарядами, Джованни терзался сомнениями.

Александр видел своего зятя насквозь. Слабак, трус, думал о нем Александр, презиравший подобных людей. Александр понимал, что Джованни с радостью затаился бы в Пезаро – подальше от опасностей, поближе к Лукреции.

Но Александр понимал, что он не может затребовать дочь к себе, не может приказать мужу отослать жену к ее отцу, и потому придумал хитрый ход: он назначил Джованни Сфорца командующим неаполитанской бригадой и приказал ему срочно приступить к исполнению своих обязанностей.

Получив это распоряжение, Джованни совершенно потерял голову.

Он ворвался в комнаты Лукреции и потребовал, чтобы она вслух прочла депешу из Рима.

– «Выехать немедленно… в Неаполь», – читала она. – Ты, Джованни, отправляешься в Неаполь? Но твоя семья всегда враждовала с неаполитанцами!

– Так оно и есть! Что это задумал твой отец? Он, что, погубить меня хочет?

– Как он может хотеть погубить моего мужа, если его главное желание – радовать меня?

– А может, он полагает, что, избавив тебя от меня, он никоим образом не доставит тебе неудовольствия?

– Джованни! – Лукреция взглядом молила его прекратить такие речи. Она ужасно не любила сцен.

– О да! – Джованни не обращал внимания на ее взгляд. – Он хочет, чтобы ты вернулась к нему, он не может без тебя жить, разве не это он постоянно твердит? Ты думаешь, я дурак и не понимаю, почему он отдал такой приказ?

– Да, мы с отцом любим друг друга, это правда. Джованни злобно захохотал:

– Вы с отцом любите друг друга! Да над вашей любовью вся Италия смеется! Папа – возлюбленный отец мадонны Лукреции, и единственное его желание: держать свою дочь… у себя под рясой!

– Джованни, ты сошел с ума! У тебя истерика!

И это было правдой: Джованни действительно перепугался до истерики. Он понял, что Папа крепко держит его в своей паутине. Миланским родственникам нет до него никакого дела, тесть хочет от него избавиться и отсылает прямо в логово врагов его семейства. Что с ним будет, что будет?

– Я отказываюсь подчиняться приказам Папы, – объявил он. – Неужели он думает, что я не понимаю, ради чего все это?

– О, Джованни, – ответила Лукреция, – я бы не советовала тебе ослушаться отца.

– Ну да, конечно, ты бы посоветовала мне другое: «Поезжай в Неаполь, Джованни, прими это назначение. Ты – Сфорца, кровный враг неаполитанцев, но поезжай, поезжай… Потому что мой отец хочет тебя устранить, чтобы я вернулась к нему… жила подле него, а слухи росли, росли, росли…»

Он снова истерически расхохотался, лицо его исказил страх.

Она попыталась успокоить его, но он только вопил:

– Я не поеду! Слышишь? Не поеду!

Плохие вести, как известно, в одиночку не ходят. Из Каподимонте, родного города Джулии, пришло сообщение, что ее брат Анджело тяжело болен и семья уже не надеется на его выздоровление.

Джулия очень любила свою семью, в особенности братьев Анджело и Алессандро.

Она сразу же отправилась к Лукреции. Та была поражена: никогда еще за время их знакомства она не видела на лице подруги такого отчаяния.

Джулия объяснила, в чем дело, и Лукреция воскликнула:

– Дорогая моя, как мне жаль! Мы должны молиться за его выздоровление!

– От меня требуется большее, чем молитвы, – ответила Джулия. – Мне надо ехать к нему. Иначе мы с ним друг друга больше никогда не увидим!

– Но ты помнишь, что приказал отец? Мы не имеем права покидать Пезаро без его разрешения.

– Мой брат умирает, неужели это тебе не понятно? А что, если бы при смерти были Чезаре или Джованни? Ты бы не поехала?

– Но это же не Чезаре и не Джованни, – спокойно возразила Лукреция. – Это всего лишь Анджело.

– Он для меня такой же брат, как для тебя Джованни и Чезаре!

Однако Лукреция не могла с этим согласиться: Джулия не понимала, насколько тесны связи в семействе Борджа. Да и Папа рассердится, если узнает, что Джулия отправилась из Пезаро к своей семье.

– К тому же, – напомнила Лукреция, – Орсино находится в Бассанелло, это недалеко от Каподимонте. А ты знаешь, что отец не любит, если твой муж находится где-то поблизости от тебя.

– Я не собираюсь встречаться с Орсино.

– Но он сам может приехать к тебе. Ах, Джулия, если ты дорожишь любовью моего отца – не езди в Каподимонте.

Джулия молчала: она разрывалась между желанием повидать брата и желанием во всем потакать Папе.

Джованни отправился в Неаполь. Лукреция попрощалась с ним без особых сожалений. За эти последние дни она окончательно убедилась в том, что ее муж – слабак, а ей нравились мужчины сильные, похожие на отца и братьев.

Джованни, озлобленный и растерянный, решил, что, поскольку он не может сотрудничать с врагами своей семьи, он будет лишь притворяться, что служит им, а сам станет передавать в Милан все сведения о передвижениях и планах неаполитанской армии. Конечно, шпионить – очень опасно, и если его замыслы раскроют, ему несдобровать. Но что еще он может сделать? Как еще сможет сохранить связь со своей семьей? Он был мелким правителем мелкого сообщества и не мог жить без поддержки семьи и Папы.

После отъезда Джованни дворец погрузился в уныние. Развлечения кончились – у девушек не было к ним охоты. Они целыми днями просиживали в комнатах Лукреции. Лукреция возилась с Лаурой, а Джулия все глядела в окна – не покажется ли посланец из Каподимонте?

И вот посланец прибыл, и весть, которую он доставил, была горестной. Анджело Фарнезе при смерти – в этом уже не было никаких сомнений. Он высказал пожелание увидеть напоследок возлюбленную свою сестру Джулию, которая принесла семейству столько благ. Это решило все.

– Я сейчас же выезжаю в Каподимонте, – объявила Джулия. – Мне необходимо попрощаться с братом.

– Ты не можешь ехать, – стояла на своем Лукреция. – Отец будет недоволен.

Но Джулия была тверда, и в тот же день она, Лаура и Адриана отбыли в Каподимонте.

Лукреция осталась совсем одна. В чужом ей Пезаро.

А в замке Бассанелло тоже было не до веселья. Орсино Орсини, как и Джованни Сфорца, был человеком слабым. Джованни не мог забыть, что он принадлежал к захудалой ветви рода, и завидовал своим более богатым родичам, Орсино же не мог забыть, что он мал ростом, что он заикается и что даже покорные служанки неохотно оказывали ему соответствующие услуги.

Он часто пребывал в тоске, ему было ужасно жалко себя. Ему казалось, что все над ним насмехаются – ведь он женат на одной из самых прекрасных женщин Италии, но это только видимость: она ни единого дня не принадлежала ему, еще не став его супругой, она превратилась в любовницу Папы Римского.

Он так и слышал, как люди говорят: «Да он всего лишь Орсино, существо ничтожное».

А мать только усугубляла эти унижения. «Не глупи, Орсино, – твердила она. – Только подумай, какие благодеяния принесла нам Джулия. Богатства! Земли! Разве не выгодно иметь такую жену? А если тебе нужны женщины, так их кругом полно».

La Bella Джулия! Прославившаяся по всей Италии. Любовница Папы Римского! Мать папского ублюдка! Женщина, которой запрещено и близко подходить к Орсино, ибо это может разгневать могущественного любовника!

Орсино лишь сыпал проклятиями.

– Я положу этому конец! – вопил он. – Она сейчас в Каподимонте, вдали от Папы, и, клянусь всеми святыми, я отберу ее у любовника. Она станет моей женой по-настоящему!

Он стоял у окна и разглядывал маленькую деревушку, в центре которой высилась церковь. Он глядел на тихую долину, по которой катил свои воды Тибр. Какой мирный пейзаж! Но недолго еще ему наслаждаться покоем. Его семья поддерживала неаполитанцев, и он командовал бригадой неаполитанской армии. Вскоре ему предстоит отправляться в армию. Так что он уедет от Джулии далеко-далеко, и даже если Папа узнает, что любовница его приехала в Каподимонте повидаться с умирающим братом, он, по крайней мере, будет знать, что Орсино Орсини в этих краях нет.

Но стоит ли по этому поводу беспокоиться?

Французы уже выступили, армия у них сильная, а, как все кругом знали, одной из их целей было низложение Александра. Стоит ли волноваться о том, что Александр успеет узнать, а что – не успеет?

– Клянусь всеми святыми, я получу то, что мне принадлежит! – шипел Орсино.

Он послал за одним из своих капитанов и объявил:

– Тебе придется вести войска в Умбрию. У меня здесь есть еще кое-какие дела.

Капитан поклонился, но Орсино видел в его глазах невысказанный вопрос.

– Я плохо себя чувствую, – пояснил Орсино. – Похоже, у меня начинается лихорадка. Так что я немного задержусь.

И он усмехнулся. Первый шаг сделан.

Похоже, святой отец лишится любовницы, а он, Орсино Орсини приобретет жену.

Солдаты его покинули замок, а он отправился в Каподимонте. И Джулия, и Адриана были немало удивлены его появлением.

– Что это значит? – воскликнула Адриана. – Разве ты не отбыл со своими людьми в лагерь?

– Мне никто не указ – я нахожусь там, где считаю нужным быть.

– Но мы полагали, что ты должен подчиняться приказам! – заметила Джулия.

Орсино внимательно ее разглядывал. Да, похоже, итальянцы справедливо прозвали ее La Bella. Орсино вдруг с болью представил себе, как ласкает его жену Александр, признанный знаток любовных забав, – и в нем вспыхнуло яростное желание.

– Настало время мне самому решать, что нужно в этой жизни мне, – ответил он.

– Но… – попыталась было возразить Джулия.

– …И тебе, – завершил фразу Орсино.

– Вот уж глупость! – фыркнула Джулия и в беспокойстве оглянулась на свекровь. Но Адриана хранила молчание. Адриана не верила, что Милан сможет выдержать натиск французов, значит, вскорости захватчики будут в Риме. И тогда дни Папы Александра сочтены. Женщина столь мудрая, как Адриана, не станет хранить верность тому, чье падение неминуемо. А кто бы ни захватил Италию, такие могущественные семьи, как Орсини и Колонна, непременно выживут, и ее Орсино, хоть и косоглазый заика, все равно останется Орсини. Ему следует проявить чуть побольше твердости, и тогда его физические недостатки будут забыты.

Так что после недолгого молчания Адриана пожала плечами:

– В конце концов он все-таки твой муж, – и вышла из комнаты.

Они остались вдвоем.

Пораженная Джулия разглядывала Орсино.

– Орсино, не делай глупостей, – наконец сказала она. Он схватил ее за руку.

– Ты прекрасно знаешь, что Папа запретил тебе ко мне приближаться! – воскликнула Джулия.

Он расхохотался, взял ее за плечи и грубо встряхнул.

– А разве ты не знаешь, что это мне принадлежит право запрещать Папе приближаться к тебе?

– Орсино!

– La Bella! – обратился он к ней. – Ты принесла своей семье многие блага и выполнила все ее пожелания, – взгляд его остановился на стройной белой шее, на которой сверкало бриллиантовое ожерелье, подарок любовника. Орсино схватил ожерелье, замочек раскрылся, и Орсино не глядя швырнул его в сторону. В этот момент Орсино почувствовал тепло ее тела и решился. Промедление невозможно, он получит свое и сейчас же.

– Только дотронься до меня! – закричала Джулия. – И ты за это ответишь!

– Ни перед кем я отвечать не собираюсь! Я напомню тебе то, что ты, вероятно, забыла! Ты – моя жена!

– Подумай хорошенько, Орсино!

– Сейчас не время для размышлений.

Она уперлась руками ему в грудь, прекрасные глаза ее молили о пощаде, золотистые волосы выбились из-под сетки.

– Сейчас! – кричал он. – Именно сейчас!

– Нет! – умоляла она. – Нет, Орсино… Я не люблю тебя… Пусти меня. В такое время! Мой брат при смерти… и… и…

– Почему не сейчас, не сегодня? Я и так столько упустил, но больше я не позволю дурачить меня. Те времена прошли. Окончательно.

Она задыхалась, она была полна решимости, она боролась отчаянно. Но и он был решителен, к тому же из них двоих он был сильнее.

И она вынуждена была покориться.

Анджело отошел в мир иной. Напоследок он обнял сестру и снова напомнил ей, что она должна благодарить Святую Деву – ведь именно Мадонна даровала Джулии такую красоту, что Джулия смогла заложить основу семейного благосостояния.

Анджело не знал о том, что происходило за стенами дворца. Анджело не знал и о том, что происходило внутри этих стен. А Джулия понимала, что ей уже никогда от Орсино не отделаться: он настаивал на своих правах и не принимал никаких возражений.

Сама же она была женщиной чувственной, и потому находила даже какое-то удовольствие в любовных битвах с Орсино.

Александр, конечно, ужасно разгневается, но она-то что может поделать? Здесь, в Каподимонте, она была узницей, а тюремщик – ее собственный супруг, которого столько лет держали в отдалении. Александр был искусным любовником, Орсино – неучем в науке любви, но для разнообразия это даже интересно! Ее чувственность возбуждала такая ситуация: ее насиловали, но на вполне законных основаниях!

Жалко только, что с ней нет Лукреции, – вот уж здорово было бы поделиться с ней таким опытом!

Что же касается семейства Орсини, то оно, что вполне естественно, поддерживало притязания своего родича. Все права принадлежат Орсино, и он должен ими пользоваться. Любовник? Они смеялись над стариком, чье падение неизбежно. Теперь они могли себе это позволить.

Адриана также переменилась.

– Я обязана поддерживать сына, – объявила она. – Его требования совершенно естественны и законны: жена должна жить с ним.

Новость в конце концов достигла ушей Александра.

Никто и никогда еще не видел его в такой ярости. Он бегал по своим апартаментам и сыпал проклятиями и угрозами. Он не оставит Джулию в лапах этого невежи, этого косоглазого кретина! Ее следует вернуть в Рим, и немедленно!

Кто вообще позволил ей покинуть Пезаро? Куда смотрела дочь? Неужто она тоже участвовала в заговоре, в заговоре против него, Папы Римского?

Он написал Лукреции. Уже и то плохо, писал он, что она позабыла о дочернем долге и любви к отцу и не выказывала никакого желания к нему вернуться, но то, что она презрела его распоряжения – это вообще выходит за все рамки. Он весьма разочарован в той, кого любил больше всех на свете. Она предала его, она неверна ему, что видно по письмам, которые она писала своему брату Чезаре, – разве любовь, выраженная в этих письмах, могла сравниться с любовью, которую она выражала в письмах к отцу?

Прочтя это послание, Лукреция впала в тоску и горе.

Да, Джованни и Чезаре ссорились постоянно, но она-то никогда не ссорилась ни с кем из своей семьи. И письмо отца глубоко ее ранило.

Что случилось с семьей? Как близки они все были ранее, и как отдалились теперь друг от друга. Ничего удивительного, что возникли недоразумения. Джованни в Испании, Гоффредо – в Неаполе, Чезаре оставался в Риме, и горечь и разочарование его росли соответственно росту грозившей стране опасности. Но, что трагичнее всего, оказывается, отец ее совсем не любит, если излил гнев по поводу Джулии на нее, Лукрецию.

Она попыталась немного смягчить свою боль, написав отцу ответное послание. Она молила его поверить, что была неспособна остановить Джулию, что она старалась изо всех сил. Ее письмо дышало такой же любовью и верой, как и письма к Чезаре. Отец может быть полностью уверен в ее любви и преданности. «Больше всего на свете я желала бы оказаться у ног Вашего Святейшества, – писала она, – я желала бы получить ваше благословение, ибо иначе мне незачем на этом свете жить».

Александр расцеловал и залил слезами послание.

– Как мог я сомневаться в моей любимой девочке? – спрашивал он себя. – Моя Лукреция, моя любовь! Она всегда была верна мне. Это другие ослушались моих приказаний, предали меня!

И все же как он был несчастен! «Демоны чувственности» разбушевались вконец. Он постоянно видел перед своим мысленным взором одну и ту же картину: обнаженная Джулия, а рядом с ней – косоглазый Орсино.

Французский флот одержал под Рапалло быструю победу над флотом Неаполя. А армия французов пересекла Альпы, и Италия сразу же утратила все преимущества. Войска под белыми стягами Валуа почти беспрепятственно двигались по стране. В Павии Карл VIII захватил бедного полубольного Джиано Галеаццо, истинного герцога Миланского, но супруга Джиано, Изабелла, бросилась к ногам Карла, и тот был настолько тронут ее юностью и красотой, что пообещал сделать все от него зависящее, чтобы восстановить на троне ее мужа. Однако сторонники Лудовико смогли подсунуть Джиано какое-то варево, и через несколько дней юный герцог скончался. После чего Лудовико был провозглашен полновластным герцогом Миланским.

Италию лихорадило, новости приходили ужасные, одна другой хуже. Лудовико решил не сопротивляться и пропустил французов через свои земли. Великий полководец Вирджинио Орсини также решил сдаться без боя, о чем и издал своим войскам приказ.

Казалось, остался лишь один человек, готовый противостоять французам: Александр, Папа Римский.

Он кипел от негодования.

– Итальянцы! Презренный народ! – кричал он. – Воины годятся лишь для парадов! Французам следовало бы поберечь снаряды и заряжать свои пушки мелом: стоит итальянцу увидеть на своем костюме отметину, и он уже обратится в бегство!

Да если придется, он и в одиночку выстоит!

И вновь, как и во время смерти Каликста, Александр продемонстрировал, из какого он сделан теста. Никто не мог удержаться от восхищения, видя, с какой уверенностью, с каким достоинством он противостоял чуть ли не всему миру.

Французский король, Re Petito, как звали его итальянцы, поскольку он походил на горбуна и странно смотрелся верхом, в гуще своего войска, был слегка раздосадован – он побаивался нападать на человека, который держался с таким мужеством. А вдруг Господь действительно наделил этого Папу особыми полномочиями? И Карл отверг многочисленные мольбы врагов Александра лишить его престола.

Карл решил, что не нанесет Папе вреда: иначе против него обратится вся католическая Франция и вся Испания.

Кардинал делла Ровере, старый враг Александра, который присоединился к Карлу, воевал бок о бок с ним и непрестанно твердил, что Карл должен освободить Италию от ига Александра, был отставлен. Он вновь убедился в том, что планам его занять папский престол не дано осуществиться.

Французы должны были пройти через Рим на юг, но Карл решил, что он всего лишь попросит Александра пропустить его войска через папскую столицу.

Однако Александр стоял на своем. Он будет сопротивляться требованиям французов, твердо объявил он, и в среде тех, кто ждал неминуемого конца Александра, началась паника. Первыми ощутили ее признаки Адриана и другие члены семейства Орсини, которые засели в Каподимонте.

Адриана выбранила сына за неподчинение святому отцу, остальные Орсини присоединились к ней и заставили Орсино отправиться в армию, к своей бригаде – злить Александра и дальше было слишком рискованно.

Вот почему однажды утром Джулия проснулась и обнаружила, что мужа рядом нет: вся его решимость испарилась бесследно, и он убрался.

А потом от Папы пришло гневное послание.

«Презренная и неблагодарная Джулия! Ты заявила, что не можешь ослушаться мужа и вернуться в Рим. Поскольку теперь нам известна вся низость твоего характера и низость тех, кто тебя окружает, можешь оставаться там, где ты есть, и продолжать жить с этим жеребцом, твоим супругом».

Джулия в ужасе перечитывала письмо. Папа еще никогда не обращался к ней подобным образом, да и ее семья начала роптать: как посмела она пренебречь таким возлюбленным ради мужа, который оказался обыкновенным трусом – как только стало ясно, что Папа удержится у власти, он просто удрал.

Дрожащими руками она обняла дочку.

– Нам не следовало вообще покидать Рим, – с горечью сказала она.

– Так мы поедем к отцу? – спросила девочка. Она отказывалась называть отцом косоглазого Орсино – отцом для нее был высокий, могущественный, в прекрасных одеяниях человек с глубоким звучным голосом, в объятиях которого было так хорошо!

– Да, поедем, – и в глазах Джулии появилась решимость. Она засмеялась: в конце концов, она по-прежнему La Bella, она сумеет завоевать утраченные позиции.

И послала рабыню за Адрианой.

– Я уезжаю в Рим, – объявила она свекрови.

– В Рим?! Но на дорогах опасно, французы могут появиться в любой момент…

При этом Адриана так настойчиво заглядывала в глаза своей невестке, что та поняла: несмотря на слова Адрианы, оставаться здесь и продолжать рисковать отношениями с Александром куда опаснее.

Итак, Джулия, Адриана и небольшая свита отправились из Каподимонте в Рим.

Джулия и Лаура были в приподнятом настроении. Теперь Джулия недоумевала: как могла она покориться натиску Орсино, который сбежал при малейшем намеке на опасность? Она мечтала о воссоединении со своим любовником. Лаура же без конца болтала о том, как ей хочется домой и как хочет она увидеть наконец отца. А Адриана молча возносила молитвы: Господи, сделай так, чтобы святой отец перестал на них гневаться. Короче, путешественницы стремились как можно скорей добраться до Рима.

Путешествие было длинным и утомительным: наступил ноябрь, погода стояла отвратительная, но ничто не могло омрачить прекрасное настроение Джулии, и кортеж двигался вперед.

Вдруг Лаура закричала, что видит впереди какие-то здания. Путешественницы вгляделись и поняли, что на горизонте уже видны окраины города Витербо.

– Значит, недолго осталось, – сказала Джулия. – Мы уже на полпути к Риму. Когда мы прибудем в Витербо, я напишу Его Святейшеству и сообщу, что мы в дороге.

– Подожди! – воскликнула вдруг Адриана.

– Что такое?

– Мне кажется, я слышу стук копыт.

Они помолчали, но ничего не было слышно, и Джулия посмеялась над свекровью:

– У тебя просто нервы разыгрались. Неужели ты полагаешь, что Орсино скачет за нами и попытается вернуть нас силой?

Лаура начала хныкать:

– Хочу к папе, хочу поскорей к папе!

– Ты к нему и едешь, милая. Не бойся. Скоро ты его увидишь. А сейчас нам лучше поскорее добраться до Витербо.

Они вновь тронулись в путь, но теперь уже и Джулия слышала топот.

Кортеж вновь остановился. Да, ошибки быть не могло – их кто-то преследовал. Джулия в беспокойстве оглядела свое маленькое войско, состоявшее в основном из женщин.

– Ну-ка, давайте поднажмем, – скомандовала она. – Неизвестно, кого мы можем встретить на дороге в такое время.

Они пришпорили лошадей, но тут одна из женщин воскликнула, что к ним на полном скаку приближаются какие-то всадники.

Они мчались во весь опор, но преследователи были все ближе и ближе. И примерно в миле от Витербо кортеж был окружен.

Адриана беззвучно шевелила губами – она молилась. Джулия в ужасе увидела, что кавалеристы одеты в форму французской армии.

Это был страшный миг. Толпа мужчин окружила их, они разглядывали Джулию, и та понимала, что кроется за этими жадными взглядами.

– Прекрасная дама, – обратился к ней командир. – Куда вы так торопитесь?

Он говорил по-французски, и Джулия не совсем хорошо его поняла. Она повернулась к Адриане, а та, почти бессознательно, бормотала молитвы – она уже представляла себе, что сделают с ними солдаты неприятеля.

Лаура, сидевшая с Джулией в одном седле, закричала и обвила ручонками мать, как бы пытаясь ее защитить.

– Клянусь святыми, – воскликнул старший, – да она красотка!

– Ты б на нее не пялился – она должна достаться нашему капитану, – ответил один из воинов. – А тебе лучше подыскать другую бабенку, тут их полно.

Джулия надменно произнесла:

– Меня зовут Джулия Фарнезе, я супруга Орсино Орсини. И вы поступите мудро, если пропустите нас – Папа Римский мой друг.

Один из солдат подъехал к ней и с любопытством коснулся ее золотистых кос. Она шлепнула его по руке, и мужчина угрожающе осклабился.

Кто-то воскликнул:

– Глядите, капитан едет.

К ним приближался высокий всадник, и Джулия воспряла духом: она увидела в его лице некое благородство и доброту.

– Что здесь происходит? – закричал он.

Солдаты, которые уже начали тискать служанок, вернулись в строй.

– Это группа женщин, сэр, с их служанками, – сказал тот, кто командовал солдатами. – Одна из них – настоящая красавица.

Капитан взглянул на Джулию и медленно произнес:

– Вижу, вижу, – и он поклонился и заговорил по-итальянски с легким французским акцентом.

– Госпожа, простите грубость моих солдат. Полагаю, они вас не оскорбили?

– В том-то и дело, что оскорбили, – ответила Джулия. – Меня зовут Джулия Фарнезе, я супруга Орсино Орсини. Несомненно, вы обо мне слыхали.

Он вновь поклонился:

– Кто же не слыхал о самой прекрасной женщине Италии? И я вижу теперь, что люди не лгали. Мадам La Bella, примите мои извинения за то, что произошло. Меня зовут Ив д'Аллегр, и я к вашим услугам.

– Рада познакомиться с вами, мсье д'Аллегр, – сказала Джулия. – Теперь я верю, что вы порекомендуете своим людям воздержаться от глупостей. Мы торопимся.

– Ах, – вздохнул д'Аллегр. – Эти дороги небезопасны для прекрасных дам.

– Тогда сопроводите нас в Витербо, возможно, нам удастся найти солдат для сопровождения и защиты. А послание Его Святейшеству, несомненно, все решит – он найдет способ нас защитить.

– Конечно! – воскликнул француз, пожирая глазами Джулию. – Вряд ли в Италии или Франции найдется мужчина, который откажется вам услужить.

Страхи Джулии мгновенно испарились – этот человек был так мил! Французы вообще галантный народ, а уж этот капитан в особенности. Она даже начала получать удовольствие от приключения.

– И все же, – продолжил он, – ваша красота так поразительна, мадам, что может свести с ума любого, и он забудет об уважении и почестях, которые обязан оказывать даме вашего ранга. Прошу разрешения сопровождать вас до Монтефьясконе, дабы я мог защитить вас своим мечом.

– Благодарю вас, но мы хотели бы проехать в Витербо.

– Мадам, я солдат и подчиняюсь воинскому долгу. И как ужасно, когда долг вступает в противоречие с желаниями! Тысяча извинений, но я обязан доставить вас и ваших спутниц в Монтефьясконе.

Джулия пожала плечами:

– Ну что ж… Единственное, о чем я вас прошу – передать послание Его Святейшеству и рассказать ему, что выпало на нашу долю.

Ив поклонился и заверил ее, что непременно это сделает.

И, взяв ее лошадь под уздцы, Ив направился с путешественницами в Монтефьясконе.

Монтефьясконе находился в руках французов, и, когда они въехали на площадь, солдаты гурьбой высыпали посмотреть на женщин. Раздались восхищенные крики, все взгляды были прикованы к Джулии. Но Ив д'Аллегр строгим голосом выкрикнул приказания: он понимал, что пленницы его не из простых, поэтому каждому, кто посмеет дотронуться до этих женщин, грозило наказание.

Мужчины отступили: они поняли приказы по-своему – их капитан явно хотел оставить красавицу для себя.

Джулия и сама так поняла ситуацию и, поглядывая на ехавшего рядом с ней красавца, дрожала – вовсе не от страха.

Ив переговорил со старшими офицерами, и Джулии и ее свите был предоставлен самый удобный в городе дом.

Джулия передала Лауру няньке и прошла в отведенную ей комнату. Сняла плащ, встряхнула волосами, освободив их от сетки. Легла на постель и принялась размышлять о странных вещах, случившихся с нею с момента отъезда из Рима. История с Орсино, конечно, была отвратительной, но ведь она участвовала в ней не по своей воле, не так ли?

Слава Богу, этот неприятный эпизод завершен. Что же касается истории сегодняшней… Этот капитан так мил, так галантен!

Но она ждала своего прекрасного завоевателя напрасно: капитан Ив д'Аллегр был занят составлением послания к Папе Римскому: он сообщал, что La Bella находится ныне в руках французов, но что он, Ив д'Аллегр, может обеспечить ее безопасный проезд в Рим… за три тысячи скудо.

Получив послание, Александр впал в панику: а вдруг с его возлюбленной что-нибудь случится, а вдруг она заболеет? И он сразу же отправил требуемую сумму. А затем принялся ждать – терпения у него не хватало. Когда же Джулия появится в Ватикане?

Нет, решительно он должен выехать ей навстречу. И неважно, что французы уже близко, что весь белый свет будет потешаться над такой страстью, неприличной для пожилого человека (особенно Папы Римского). Он просто обязан выехать навстречу.

Он вел себя как двадцатилетний юноша. Приказал принести лучший наряд – черный дублет с золотой вышивкой, обмотал талию прекрасной перевязью из испанской кожи, к которой крепились меч и кинжал в украшенных драгоценными камнями ножнах, на ногах – сапоги из той же испанской кожи, на голове – бархатный берет, лихо заломленный набок.

Таким он и поскакал на встречу с дорогой Джулией.

Она была в восторге. Да, история с Орсино унизила ее, вызов, брошенный Ивом д'Аллегром, – взбесил, но теперь перед ней стоял ее Александр, лучший и самый преданный любовник в мире, и самый могущественный в мире человек – что бы там ни говорили.

– Джулия, дорогая! – вскричал Папа.

– Ваше Святейшество! – потупив взор, прошептала Джулия.

И пусть Рим насмехается над стариком, вырядившимся как испанский гранд, и щеголявшим перед возлюбленной, словно мальчишка, – ему плевать. Его положение было сложным, французы уже почти подошли к Риму, ему было за что сражаться – но все это казалось совершенно незначительными препятствиями человеку, обладавшему такими талантами политического деятеля. Главное – возлюбленная при нем, главное – она вернулась к нему, презрев более молодых любовников.

Теперь для счастья ему не хватало лишь одного – Лукреции. Ей также следует вернуться в Рим.

А Лукреция в одиночестве бродила по замку в Пезаро и с нетерпением ждала новостей. Порою сюда забредал бродячий поэт в поисках хлеба и крова, порою прибывал посланец с письмом от отца – она всех тепло принимала и жадно выслушивала их рассказы: здесь, за надежным укрытием гор, она казалась себе оторванной от всего мира.

Она узнала, что война разгорается, что Карл идет на Рим, что Джулия попала в плен и что Папа с готовностью заплатил выкуп. Ей рассказали о том, как ее отец, вырядившийся совсем как мальчишка, отправился встречать свою любовницу, как счастлив он теперь, когда Джулия снова с ним.

И пусть кое-кто насмехается над отцом – Лукреция никогда такого не сделает. Она сидела у окна, смотрела на море и думала о том, как счастлива Джулия: ведь возлюбленный ее – страстный и смелый человек, совсем не тот холодный трус, за которого вышла замуж она, Лукреция.

Но потом пришло известие, что французы находятся у самых ворот Рима.

Рим лихорадило, и лишь один человек сохранял полное спокойствие – Александр. Хотя он и считал армию французского короля значительной силой, а в итальянцах видел лишь шутов, обожающих рядиться в воинские доспехи и играть в солдатиков.

Все это время Чезаре находился подле отца. Он со злобой и тоской взирал за ходом военных действий: ну почему отец не назначил его хотя бы главнокомандующим папской кондотты, тогда у него было бы хотя бы одно воинское соединение, готовое стоять за Папу до конца!

Он с горечью смеялся и колотил себя кулаками в грудь:

– Ну конечно! Я должен оставаться при церкви… Я, который мог бы спасти Рим, спасти Италию и уж точно вытащить вас из этого неприятного и угрожающего положения! И мне запрещено сражаться.

– Дорогой мой сын! – увещевал его Папа. – Ты слишком нетерпелив. Куда спешить? Битва еще не окончена.

– Неужели Ваше Святейшество не знает, что французы уже атаковали Чивита Веккья и что через день-другой они подойдут к Риму?

– Знаю.

– И вы собираетесь оставаться здесь, понимая, что французский король может захватить вас и выставить вам такие условия, с которыми вы не сможете не согласиться?

– Ты забегаешь вперед, сынок. Я пока еще не пленник малыша Карла. И не собираюсь им становиться. Подождем и посмотрим, кто в результате окажется победителем. Молю тебя, не совершай ужасную ошибку, не становись между моими врагами, которые с первого момента, как французский сапог ступил на итальянскую землю, предрекают мне скорый конец.

Это спокойствие Александра оказывало свое действие на всех, в том числе и Чезаре.

Но когда Папа увидел французский авангард на холме Марио, он понял, что ему с семейством надо срочно перебираться за крепкие стены форта Святого Анджело.

Въезд короля Франции в Рим был обставлен с большой помпой. Его армия входила в город уже в сумерках и потому казалась горожанам еще более грозной, чем при свете дня. Римляне дрожащими руками держали тысячи факелов и в ужасе взирали на наемных немецких и швейцарских солдат – да, эти закаленные воины полностью оправдывали ходившие о них слухи. Французы тоже оказались прекрасными вояками и пока шли по итальянской земле, не встречая почти никакого сопротивления. Солдатов вели многочисленные аристократы-командиры, их наряды сверкали драгоценными камнями – по большей части отобранными у итальянских богачей. Армия шествовала через город шесть часов подряд: гасконские лучники, шотландцы д'Обиньи, тревожившие души своей дикой музыкой, которую они извлекали из волынок, шли булавоносцы и арбалетчики, артиллеристы тащили целых тридцать шесть бронзовых пушек. И ехал среди своего воинства Карл – этот чахлый уродец хоть и надел расшитый золотом наряд, все равно производил куда меньшее впечатление, чем его доблестные солдаты.

По Виа Лата колонна подошла к дворцу Святого Марка, где должен был расположиться король. На площадь втащили пушки.

И даже сквозь толстые стены форта до Александра и его окружения доносились приветственные крики горожан: «Франция! Победа!»

Чезаре стоял рядом с отцом, в бессилии сжимая кулаки. И он, и Александр знали, что эта ночь окажется для римлян адом: в домах их было множество соблазнительных вещичек – золотые и серебряные блюда, орнаменты из майолики и оловянная посуда. И женщины.

Рим, вечный город, был отдан на милость неприятеля.

Укрывшиеся в форте Святого Анджело, они ждали, когда вместо приветственных воплей начнут раздаваться крики ужаса и боли.

– Они доберутся до дома моей матери, – пробормотал Чезаре.

– О доме не сожалей, – ответил отец. – Твоей матери там нет.

– А где она?

– Не бойся. Я устроил так, чтобы она с мужем еще несколько дней назад уехала из Рима.

Как мог отец хранить такое спокойствие? – недоумевал Чезаре. Судьба всего рода Борджа была в опасности, а тот, кто стремился прославить и возвеличить род, стоял здесь и бесстрастно слушал доносившиеся до них вопли и рев, будто это был обыкновенный гром.

– Но я все же отомщу этим варварам, которые захватили дом матери! – вскричал Чезаре.

– Я в этом не сомневаюсь, – ответил Александр.

– Но вы, вы! О, отец, как вы можете быть таким спокойным?

– А какой смысл волноваться? Разве мы можем что-то сделать? Нам следует подождать подходящего момента, чтобы начать переговоры с Re Petito.

Чезаре был в шоке: ему казалось, что Александр просто не понимает сути всего происходящего. А Александр тем временем размышлял о еще одном испытании, которое преподнесла ему жизнь. Когда-то, когда его дядя лежал при смерти, весь Рим ополчился против друзей и родичей Каликста. Тогда брат Александра, Педро Луис, уехал из Рима – он не мог понять, что в терпении и стойкости кроется великая сила. А Александр остался, он сохранял достоинство и мужество, и это оказалось лучшей стратегией: Александр все же получил то, о чем мечтал.

И на этот раз следовало придерживаться той же тактики.

А маленький французский король расхаживал по апартаментам семейства Борджа в Ватикане. Он глядел в окна, на сады и апельсиновые рощи холма Марио.

Он не знал, что ему предпринять. Он пришел сюда как завоеватель, так следует ли ему ждать, пока тот, кто им завоеван, сам к нему явится? Но этот человек не был обыкновенным пленником – все-таки сам святой отец, глава всей католической церкви. Карл, как и его подданные, был католиком, и не мог в одночасье отбросить извечный трепет перед наместником Бога на Земле.

Но наконец-то Папа согласился обсудить условия. А что еще ему оставалось? Север страны уже захвачен, Карл в Риме и готовится двинуться на юг, к Неаполю, тем самым осуществить цель своего похода.

Папа вынужден был пойти на переговоры: стены форты Святого Анджело оказались не такими уж прочными, так что настало время поговорить о мире. И король Франции был твердо убежден, что все преимущества на его стороне: ведь святой отец оказался пленником в своем собственном городе.

Январское солнце играло на золоте и эмали фресок Пинтуриккью: они изображали членов семейства Борджа и еще не были закончены. Карл внимательно разглядывал лица. И вдруг он услыхал за своей спиной какой-то шум. Он резко обернулся и увидел великолепную фигуру в золоченом облачении. И на мгновение ему показалось, что это ожил один из героев стенной росписи – у него даже мурашки по спине побежали. В комнату, через низенькую и узкую потайную дверь, вошел сам Александр, и Карл, ошеломленный его величием и достоинством, рухнул на колени.

Александр покровительственным, почти отеческим жестом приказал королю подняться.

– Итак, сын мой, – произнес Папа, – мы встретились.

Одним жестом, несколькими словами Александр овладел положением: Карл уже не мог думать о себе как о завоевателе – Александр говорил с ним таким тоном, будто хотел подбодрить нашкодившего дитятю: он как бы прощал его, невзирая на то неловкое положение, в которое попал маленький король.

Ну и положеньице! Карл, заикаясь, заговорил о том, что он-де требует свободного прохода через папское государство.

При слове «требует» Папа удивленно приподнял бровь. А Карл, заслышав шум на улицах, осознал, что он и в самом деле победитель и что Папа находится в его милости.

– Итак, вы просите о свободном проходе… – в задумчивости произнес Александр. Он с улыбкой глянул куда-то вдаль, за спину короля Франции, словно увидел там свое отнюдь не неприятное будущее.

– Да, святой отец.

– Что ж, сын мой, мы гарантируем вам это при условии, что вы и ваши солдаты немедленно покинете город.

Король глянул на одного из своих людей – это был бравый воин, он шагнул вперед: судя по всему, присутствие святого отца не произвело на храбреца надлежащего впечатления.

– Заложники, сир, – напомнил вояка.

– Ах, да, святой отец, – очнулся король. – Мы требуем предоставить нам заложников, поскольку освобождаем и вас, и святой город.

– Заложники? Что ж, это справедливое требование.

– Я счастлив, что Ваше Святейшество согласны с таким требованием. Мы решили взять в заложники Чезаре Борджа и турецкого принца Джема.

Папа молчал. Джем – да Бога ради, пусть берут. Но Чезаре!

До него доносились страдальческие крики женщин, он чувствовал запах дыма. Рим корчился от боли, Рим горел. Что ж, он спасет Рим – ценой Чезаре и Джема.

Даже вид прекрасного Адриатического моря не мог унять волнение Лукреции. Она понимала, в какую трудную ситуацию попал Джованни Сфорца: он получал деньги от Папы и неаполитанцев, а служил Милану. И разве могла она вменить это ему в вину? Она сама была душой и телом предана своей семье, так может ли она упрекать столь же преданного Джованни? Придя к такому выводу, она перестала думать о муже – ведь в этих размышлениях не было ничего приятного.

Но еще неприятнее было думать о судьбе своего собственного семейства. Что происходит с Борджа? Лукреция потребовала, чтобы всех путников, попадавших в замок Сфорца, тут же доставляли к ней. А в обмен на кров и стол она жадно впитывала все слухи об отце.

Она пыталась составить для себя целостную картину. Итак, французы в Риме, дом матери разорен, отец вынужден согласиться с условиями маленького короля. А Чезаре, гордец Чезаре стал заложником. Ничего хуже и произойти не могло! И как ни гнала она от себя неприятные мысли, стараясь забыться за вышиванием и музыкой, страх не покидал ее. Она то и дело откладывала пяльцы и спешила в приемную залу в надежде, что прибыл гонец с очередными новостями.

Наконец посланник – голодный и измученный странствующий монах – появился. Он сообщил, что прибыл к хозяйке Пезаро с важными, очень важными известиями из Рима.

Взволнованная Лукреция захлопала в ладоши, сбежались рабыни, она приказала подать воду, дабы посланец мог омыть уставшие ноги, приказала принести еды и вина, но, прежде чем тот смог освежиться, спросила, какие вести он принес: дурные или хорошие?

– Хорошие, моя госпожа, – воскликнул посланец. – Лучшие из лучших. Как вы, наверное, знаете, святой отец дал в Ватикане аудиенцию французскому захватчику и был вынужден согласиться с некоторыми его условиями.

Лукреция кивнула:

– Я знаю только, что король потребовал предоставить ему заложников и что одним из заложников стал мой брат Чезаре.

– Так и есть, мадонна. Они покинули Рим вместе с завоевателями – кардинал Борджа и турецкий принц.

– Но каково состояние брата? Расскажите! Ведь он такой гордый, а его унизили… Представляю, в какой он был ярости.

– Вовсе нет, мадонна. Кардинал был спокоен. Все, кто видел его отъезд, были потрясены – не только спокойствием и сдержанностью кардинала, но и тем, что святой отец, казалось, совершенно равнодушно отнесся к расставанию со своим сыном. Тогда мы еще не понимали, в чем дело… Кардинал вез с собой большой багаж: семнадцать крытых бархатом повозок. Французы только и твердили: «Что же это за кардинал такой, который не может расстаться со своими пожитками?» Как вы можете догадаться, мадонна, турецкий принц отправился в плен с такой же поклажей.

– Итак, Чезаре направился в стан врагов, храня спокойствие и достоинство. Но представляю, как все внутри у него бушевало!

– Он еще больше поразил французов, когда в конце первого дня пути они расположились лагерем. Говорят, вот зрелище было! Кардинал сбросил свою мантию и, обнаженный по пояс, боролся с солдатами. Он победил даже самых сильных!

Лукреция залилась радостным смехом:

– Да, он любит бороться, я знаю!

– Как вы понимаете, мадонна, французы были немало удивлены подобным поведением кардинала, но на следующий вечер он удивил их еще больше!

– Ох, расскажите скорее, я горю от нетерпения!

– На следующий ночлег они расположились в Веллетри, в конце Понтийской дороги. Стояла тишина, солдаты дремали, и никто не обратил внимания на одного из скромных погонщиков мулов. Тот беспрепятственно добрался до городской таверны, где его ждали слуги с лошадьми. Погонщик вскочил на лошадь и в сопровождении слуг поскакал в Рим.

– И это был Чезаре?!

– Да, мадонна, это был кардинал. Он вернулся к святому отцу, и, как я слышал, в Ватикане стояло большое веселье.

– Это лучшая из новостей! Представляю, как он радовался! А бедняга Джем, он спасся?

– Нет, принц остался у захватчиков. Поговаривают, ему не хватило смелости бежать. Он не мог ни бороться с французами, ни сбежать от них. Так что у них вместо двух заложников остался один, и при этом спасся самый главный – сын Папы.

Лукреция вскочила и исполнила перед монахом несколько па испанского танца.

Она кружилась и кружилась по залу, пока не задохнулась. Упав в кресло и отдышавшись, она произнесла:

– Простите, падре, но я так счастлива! Это знак свыше! Мой брат превратил французов в посмешище, а это для них – начало конца. Отец изгонит захватчиков из Италии, и вся страна воспылает к нему благодарностью. Это только начало, уверяю вас! Прекрасно. А теперь вас надо накормить всем, что вы пожелаете. И пусть принесут лучшего вина! Давайте веселиться! Устроим сегодня вечером праздник! И вы – мой почетный гость.

– Мадонна, мне кажется, вы рано радуетесь, – пробормотал монах. – Да, ваш брат спасся, но вся Италия пока находится в руках завоевателя.

– Отец спасет Италию! – торжественно пообещала Лукреция.

А затем захлопала в ладоши, призывая рабов и слуг: сегодня вечером в замке будут банкет и танцы.

Чезаре победил, а триумф Чезаре – это и ее триумф.

Лукреция как в воду глядела: действительно, это было только начало. Французы пришли в ярость, но ничего не могли поделать: они выслали к Александру депутацию с протестом, тот горестно покачал головой, приговаривая: «Кардинал поступил плохо, очень плохо», – и удалился, чтобы в одиночестве всласть отхохотаться.

Изнеженный жирный Джем не смог выдержать тягот военного лагеря, заболел и умер. Таким образом французы лишились обоих заложников.

И все же они двинулись на Неаполь. Король Альфонсо, узнав об этом, спешно перебрался на Сицилию, оставив королевство на своего сына Феррандино. Но Феррандино оказался никудышным воякой и последовал примеру отца: вместе со своим двором он удрал на остров Иския, оставив французам Неаполь.

Карл увидел в этом удачное предзнаменование, но он не учел ни размягчающего климата, ни усталости своих солдат. Позади лежала завоеванная ими страна, и они расположились лагерем в солнечном Неаполе. Женщины в бесчисленных местных борделях были роскошными, и солдаты вовсю предавались утехам, вознаграждая себя за длительный поход.

Александр же не дремал. Посланцы его так и сновали между Ватиканом и Венецией, Ватиканом и Миланом, Ватиканом и королем Испании и императором Максимилианом.

Александр призывал их как можно скорее объявить себя союзниками Ватикана, потому что выгоды от того, что Италия станет французским доминионом, они не получат никакой.

И когда французский король услышал о заключении этих союзов, он не на шутку встревожился. Солдаты его устали, расслабились, более того, начали проявлять неподчинение, многие были больны. Карл мог получить неаполитанскую корону, но пришел к выводу, что на неделю – а именно столько бы она продержалась на его голове, если бы союзные силы решили против него выступить, – она ему совершенно не нужна.

Из этого положения был только один выход: как можно скорее покинуть Италию. Но на обратном пути он встретится с Папой, которого совершенно справедливо подозревает в организации враждебного союза, и потребует от него формального введения во владение Неаполем.

Карл оставил Неаполь и двинулся на север, но Александр, узнав о его приближении, срочно уехал в Перуджу, так что, прибыв в Рим, Карл нашел Ватикан опустевшим.

Он кипел от ярости, но ему ничего не оставалось, кроме как продолжать отступление.

Странная ситуация! Он завоевал эту землю, он прошел по ней победоносным маршем, и властители многочисленных местных государств склонились перед ним, он прибыл в Рим, уверенный, что Папа, этот Борджа, также превратится в его вассала. Все шло к этому. И…

Карл возвращался во Францию, на все лады проклиная хитрого ватиканского лиса.

В Перудже Александр наслаждался жизнью. Его тактика снова оправдала себя – как и во времена Каликста. И тогда он просто выжидал, приспосабливаясь к обстоятельствам, и теперь он хранил спокойствие, а враги сами сыграли ему на руку.

С ним были Джулия и Чезаре, но ему ужасно не хватало возлюбленной дочери.

– Лукреция должна приехать к нам, – объявил он Чезаре. – Слишком долго она была вдали.

Чезаре радостно улыбнулся: он предвкушал встречу с сестрой. Настроение у него вообще стало лучше – наверняка после его приключения с французами отец поймет, что лучшего главнокомандующего, чем Чезаре, ему не сыскать. Разве мог бы обыкновенный кардинал бороться, как он, с солдатами или предпринять столь отчаянный побег?

Чезаре исполнилось двадцать лет, он очень вырос и окреп, а Папе, несмотря на всю его жизнерадостность и энергичность, было все-таки уже шестьдесят четыре.

И Чезаре начал мечтать о том дне, когда отец станет обращаться к нему за советами, а решения будет принимать именно он, Чезаре.

На данный момент их желания совпадали: оба они хотели, чтобы Лукреция как можно скорей прибыла в Перуджу.

Джованни Сфорца – к тому времени он уже вернулся в Пезаро – совсем не понравилось папское послание.

Он ворвался в апартаменты Лукреции: она уже отдавала распоряжения паковать ее багаж.

– Ты никуда не поедешь! – объявил он.

– Не поеду? – Лукреция удивленно уставилась на него. – Но я получила приказ от отца.

– Я – твой муж, и только я имею право отдавать тебе приказания.

– Джованни, ты не можешь мне запретить ехать.

– Могу и запрещаю!

Сейчас он был смелым – потому что между Пезаро и Перуджей было приличное расстояние. Бедняга Джованни! – подумала Лукреция. Обычно-то он труслив, как заяц.

Но это расстояние придется учитывать и ей, Лукреции.

Джованни, как всякий слабый человек, пытался продемонстрировать свою силу в любых обстоятельствах, когда ему не грозила опасность. Поэтому он повернулся к слугам и скомандовал:

– Распакуйте сундуки и положите на место платья графини!

И решительным шагом вышел из комнаты.

Лукреция и не пыталась скандалить или сердиться: она была похожа на отца и верила в эффективность дипломатических подходов. Она была твердо убеждена, что это – лишь временная задержка и скоро она отправится-таки в Перуджу. Поэтому она лишь улыбнулась и села писать письмо отцу.

Джованни узнал себе цену, точнее, он узнал, что может торговаться. Да, он человек бедный и никакого веса в обществе не имеет, но Борджа следует помнить, что, хотя его жена и является дочерью Папы, она все-таки обязана подчиняться мужу. Так что, если она им так дорога, им придется оказать уважение и ее супругу.

Он хотел бы выйти из того неловкого и презренного положения, в которое они его поставили. Он хотел получить новый военный пост, а поскольку Папа заключил союз с Венецией, то почему бы ему не сделать Джованни командующим венецианской армией? Папа с легкостью может устроить это для своего зятя, и в таком случае Джованни Сфорца не станет накладывать никаких ограничений на передвижения своей жены.

Когда Папа узнал о пожеланиях Сфорца, он расхохотался.

– Ты погляди, – сказал он Чезаре, – в этом дурачке наконец-то появились проблески отваги. Придется поговорить о нем с дожем.

Чезаре терпеть не мог Джованни Сфорца. Он бы ненавидел любого, за кого бы Лукреция ни вышла, но этот тип был ему особенно отвратителен.

– Жаль, что мы не можем найти способа вообще избавить Лукрецию от Джованни Сфорца.

Папа потупил взгляд.

– Может быть… Всякое случается… – пробормотал он. – Порою… Ладно, пока мы отправим его к дожу.

Джованни ворвался в комнату жены с криком:

– Я получил кондотту в венецианской армии!

– Разве ты не рад? – с улыбкой спросила Лукреция. – Разве не об этом ты мечтал?

– Да, теперь я сравнялся с твоим братцем.

– Совершенно верно, теперь армией венецианцев командуют Джованни Борджа и Джованни Сфорца.

– Мы – оба командиры. Но есть разница, об этом твой отец позаботился. Я буду получать четыре тысячи дукатов, а твой брат… тридцать одну тысячу!

– Но, Джованни, – попыталась успокоить его Лукреция, – если бы тебе пришлось делать то, что приходилось делать моему брату, ты был бы не рад его деньгам.

– Я прекрасно знаю, чем занимался твой Джованни! – жилы у него на висках вздулись от гнева. – Все дело не в этом. Твой отец хотел подчеркнуть, что рядом с твоим братом я ничего не стою! Он нарочно меня оскорбил. Я не позволю тебе ехать!

Лукреция немного помолчала, потом спокойно произнесла:

– Хорошо. Но тогда ты не получишь и четырех тысяч дукатов.

Джованни сжал кулаки и шагнул к ней: на глазах у него выступили слезы ярости.

Лукреция хранила спокойствие. Она думала лишь об одном: скоро мы поедем в Перуджу, а оттуда он отправится в армию, и я не буду его видеть.

И она принялась мечтать о том, как замечательна будет жизнь с отцом и братом.

ЧЕЗАРЕ

Какими же горячими и страстными были приветственные объятия отца и Чезаре!

– Даже не понимаю, как я мог так долго без тебя жить! – заявил Папа.

– Я ужасно по тебе скучал, – вполголоса добавил Чезаре. Она целовала их и приговаривала:

– О, отец мой и брат! Почему все мужчины кажутся рядом с вами такими незначительными и неинтересными?

Они внимательно ее разглядывали. Лукреция изменилась – таков был приговор Чезаре, и на мгновение лицо его потемнело: он вспомнил, что теперь брак Лукреции стал таковым не только по названию.

– Наша малышка повзрослела, – сказал Папа. – Я виню себя во всем, что с тобой произошло: не следовало мне отпускать тебя.

– Да, времена были тяжелые, – поддакнул Чезаре. – Ваше Святейшество, вспомните, как мы страдали, когда наши любимые были в опасности.

– Ты прав, сын мой. Но что прошло – то прошло. Хватит горевать. Давайте устроим банкет в честь возвращения моей дорогой доченьки, мне так хочется послушать, как вы поете дуэтом, и посмотреть, как вы танцуете. Чезаре взял Лукрецию за руку:

– А что ты на это скажешь?

– Я мечтаю станцевать с тобой. И желаю показать всему свету, как я счастлива, что мы снова все вместе.

Чезаре прикоснулся ладонями к ее лицу.

– Ты изменилась, но в чем, не пойму.

– Я просто стала старше.

– И теперь лучше знаешь жизнь, – сказал Папа с усмешкой.

Чезаре вновь поцеловал ее:

– Дорогая моя сестра, надеюсь, испытания, через которые тебе пришлось пройти, не были очень уж ужасными?

Она прекрасно поняла, что крылось за этим вопросом, и рассмеялась:

– Да нет, ничего страшного.

Папа положил руку на плечо Чезаре:

– Отпусти ее. Пусть женщины оденут ее к банкету, а потом я буду смотреть, как вы танцуете. И буду счастлив, потому что наконец-то двое моих любимых деточек снова со мною, под одной крышей.

Лукреция поцеловала отцу руку и вышла. Мужчины смотрели ей вслед.

– Как она очаровательна! – воскликнул Чезаре.

– Я начинаю думать, что она – действительно самая красивая девушка Италии, – ответил Папа.

– А я уверен в этом, – Чезаре глянул на отца. Он знал, что Джулия утрачивает свое влияние на Александра: Папа никак не мог простить ей, что она жила со своим мужем. Александр сделал красивый жест – выехал встречать Джулию после выкупа ее из плена, но Чезаре был уверен, что Джулия – уже не основная любовница отца, и был рад этому. Его всегда бесило непомерное возвышение семейства Фарнезе.

И хотя на взгляд стороннего наблюдателя Александр бездействовал и предавался удовольствиям, на самом деле он обдумывал свои дальнейшие шаги. Он объявил Чезаре:

– Надеюсь, скоро мы вернемся в Рим. И нам придется немало потрудиться, чтобы несчастья, которые мы недавно пережили, больше не повторялись. Чезаре, нам необходимо отобрать власть у местных князьков и баронов – ведь они доказали свою неспособность противостоять неприятелю. Я вижу сильную, единую Италию.

– Сильную Италию под рукою Папы, – согласился Чезаре. – Но вам нужна хорошая армия, отец, и хорошие генералы.

– Ты прав, сынок.

Александр видел, что Чезаре вновь готов просить отпустить его, вновь готов уверять, каким хорошим он станет командующим.

И Александр понял: сейчас не время сообщать Чезаре о том, что он запланировал отозвать Джованни из Испании. Джованни предстоит стать главнокомандующим войсками Святейшего престола и отправиться с походом на Орсини, которые так мерзко повели себя во время французского нашествия и предали интересы Папы. А когда он поставит на колени Орсини, все остальные семьи увидят, насколько силен стал Папа, и поддержат его, иначе их постигнет участь Орсини.

Он с радостью обсудил бы этот план с Чезаре, но тогда ему пришлось бы сказать насчет Джованни.

А как не хотелось разрушать радость от лицезрения Лукреции и Чезаре! Александр ужасно не любил портить себе удовольствие и потому переменил тему:

– Бедняжка Лукреция… Надеюсь, нам удастся найти ей более достойного супруга.

– Я просто с ума схожу от мысли о том, что рядом с нею – этот болван… Этот деревенский олух!

– Значит, надо сделать так, чтобы ему захотелось поскорее убраться из Перуджи, – предложил Папа.

Чезаре улыбнулся:

– Тогда ему следует поскорее отправиться к дожу. Это возможно?

– Что ж, придется нам с тобой поломать над этим голову. Но зато рядом с Лукрецией останемся только мы с тобою.

Лукреция вымыла волосы и прилегла на постель. Припоминая события прошедшего вечера, она испытывала странное волнение. Во дворце Джанпаоло Бальони, который, будучи леннимком церкви, считал своим долгом и удовольствием всячески ублажать святого отца, состоялся грандиозный банкет.

Бальони был замечательным человеком, пригожим и решительным. Ходили слухи о его жестокости, рабы и слуги трепетали под его суровым взглядом, а Чезаре во время танца поведал ей, что в подземельях дворца частенько пытали тех, кто смел чем-то обидеть хозяина.

Невероятно! Невозможно поверить в то, что столь обаятельный человек может быть таким жестоким! По отношению к Лукреции он был сама доброта. Конечно, если бы она видела, как кого-то по его приказу терзают, она бы его невзлюбила – но подземелья далеки от банкетного зала, чтобы вопли и стоны не беспокоили гостей.

Бальони с изумлением – впрочем, как и все остальные – наблюдал за Чезаре и Лукрецией.

– Давай станцуем испанский танец, – шепнула Лукреция брату. – Отцу это понравится.

И они танцевали – так, как танцевала она когда-то с братом Джованни на своей свадьбе. Но она не сказала об этом Чезаре: ей не хотелось сердить его в такой замечательный вечер.

Бальони танцевал с очень красивой женщиной, его любовницей.

Он был нежен с нею, и, наблюдая за этой парой, Лукреция сказала:

– Посмотри, как он мил! И при том говорят, что он ужасно жесток с обидчиками.

Чезаре притянул ее к себе:

– А какая связь между его отношением к ней и отношениями с другими?

– Ну, мне трудно поверить, что человек, способный проявлять такую нежность, может также быть и жестоким.

– А разве я не нежен? И разве я не жесток?

– Ты… Чезаре, ты просто совсем не такой, как все остальные мужчины!

Он улыбнулся и так крепко стиснул ее руку, что она чуть не вскрикнула от боли, но боль, которую причинял ей Чезаре, как ни странно, ей нравилась.

– Когда мы вернемся в Рим, – произнес он, и ее поразило выражение его лица, – я так накажу тех, кто посмел разрушить дом нашей матери, что люди долго об этом не забудут. Я буду пытать их с той же жестокостью, с какой пытают несчастных в подземельях Бальони, но при этом моя любовь, моя нежность к тебе останутся теми же, какие я испытывал, когда ты еще лежала в колыбельке.

– О, Чезаре! Успокойся! Какой смысл припоминать то, что происходило в пылу войны?

– Смысл есть, и очень большой. Я преподам хороший урок остальным: в будущем никто не посмеет оскорблять меня или членов моей семьи. Да, ты права! Бальони действительно любит эту женщину.

– Я слышала, что она самая любимая из его женщин, и в этом нет сомнения.

– А еще что ты о ней слышала?

– Еще? Да ничего, пожалуй.

Он рассмеялся, в глазах его вспыхнул какой-то странный огонь:

– Она действительно самая для него любимая. Потому что она также и его сестра.

Вот об этих его словах и думала Лукреция, лежа в постели.

В спальню вошел ее муж и остановился, глядя на нее. Потом движением руки отослал женщину, которая сидела у постели и зашивала платье Лукреции.

Лукреция изучала его лицо из-под полуприкрытых век. Здесь, в Перудже, он казался еще меньше и незначительнее, чем в Пезаро. Там она видела в нем своего супруга и в силу своего характера, как всегда, смирялась с тем, что преподносила ей жизнь, – она даже старалась полюбить его. Совершенно верно, она считала его холодным, скучным, как любовник он ее совсем не удовлетворял – он пробудил в ней определенные желания, но соответствовать им не мог. И она постоянно об этом помнила.

И здесь, в Перудже, она взглянула на него глазами своего отца и брата. Теперь перед нею стоял совсем другой человек.

– Ну вот! – воскликнул он. – Я должен уехать и оставить тебя здесь.

– Неужели, Джованни? – спросила она, чтобы скрыть радость, проснувшуюся в ней при этих его словах.

– Ты и сама об этом прекрасно знаешь! Не удивлюсь, если ты сама попросила меня отослать!

– Я? Но, Джованни, ты ведь мой муж. Он грубо схватил ее за руку:

– И не советую тебе об этом забывать!

– Да как же я могу об этом забыть?

– Прекрасно можешь, теперь, когда ты вернулась к своей семье.

– Ну что ты, Джованни! Мы постоянно о тебе говорим.

– Да, о том, как половчее от меня избавиться.

– Да зачем нам это? Он расхохотался:

– Какие на тебе прекрасные браслеты! Откуда они? Можешь не говорить, я сам знаю: это подарок святого отца. Странные подарки делает отец дочери! Да он не делал таких подарков и самой мадонне Джулии в самые счастливые их времена. А твой братец, Чезаре! Разве он не столь же внимателен? Можно подумать, что он – соперник своего отца в попытках завоевать твою любовь.

Она взглянула на прекрасные браслеты, погладила их своими длинными холеными пальцами.

И вспомнила, как отец надевал их на нее – с торжественными поцелуями и ласковыми словами.

– Они не хотят, чтобы я здесь оставался! – крикнул Джованни. – Я для них помеха. Я, твой муж!

– Молю тебя, Джованни, не закатывай сцен. Брат может услышать.

И она заметила, что при этих словах в глазах мужа мелькнул страх. Она знала, что упоминание имени Чезаре вселяет страх во многих.

Он стиснул кулаки, но затем бессильно их разжал. А перед ним на постели лежала такая прекрасная, такая соблазнительная женщина.

Это ловушка, ему следует быть осторожным. Он был словно беззаботный мотылек, попавший в паутину Борджа. И самое верное – удрать, пока не поздно. До сих пор он всего лишь их раздражал, но кто знает, что случится потом?

Он вспомнил, как она была нежна в те первые недели в Пезаро, когда она действительно стала его женой. Она была такой юной, невинной, очень красивой и очень отзывчивой на его ласки – пожалуй, даже слишком отзывчивой: он, по натуре человек холодный, опасался бурных страстей, таившихся в столь хрупком теле.

Больше всего он хотел сказать ей: «Поедем со мной. Отправимся тайно, потому что они ни за что не позволят тебе уехать». Но что тогда с ними обоими будет? Нет, им не позволят бежать. Он понимал это. И он понимал почему.

Он осознал это, когда увидел, как танцуют Бальони и его любовница. Папа благословил их связь, хотя прекрасно знал, кем на самом деле доводится Бальони эта женщина.

Джованни Сфорца колебался. Забери ее с собой – твердил ему внутренний голос, она твоя жена. И пока еще она тебе верна, она пока еще нежная и добрая. Они еще не превратили ее в свое подобие… Но превратят. Непременно. Она – твоя жена. До могилы. Навеки.

Он видел, какие взгляды бросает на нее отец, он видел, с каким чувством собственника смотрит на нее брат.

Но Джованни был слабым и нерешительным человеком. И он боялся.

– Я должен уехать! – снова крикнул он в отчаянии и злобе. – А ты останешься. В Риме и так уже говорят, что под апостольской рясой для тебя припасено особое местечко.

Но она его не слушала.

Она вспоминала, как танцевала с Чезаре и как смотрел на них Бальони, ласкавший на глазах у всех собственную сестру.

Чезаре совершенно прав: она действительно стала старше. И начала понимать кое-какие вещи.

Рабыни расчесывали ее длинные волосы, и они золотистой волной бежали по плечам. Она стала еще прекраснее. Лицо ее сохраняло прежнее невинное выражение – скорее благодаря широко расставленным глазам и маленькому подбородку, но в глазах этих появилось нечто новое: они ждали, они призывали.

Вот Лукреция и снова в Риме. Она ненадолго съездила с мужем в Пезаро, но скоро он оставит ее, вернется в армию. Она была рада этому. Она устала от Джованни и его постоянного нытья и обвинений. И она видела, что нелюбовь отца к ее супругу становится все сильнее, а ненависть к нему Чезаре крепнет.

Чезаре был самым для нее главным человеком в жизни – и все же в ней оставался этот страх перед ним, этот особый ужас, природу которого она наконец-то начала постигать.

Жизнь с Джованни показала ей, чего можно ожидать от мужчины, и она этого жаждала, потому что была, может быть, даже более страстной, чем ее отец или брат, и столь же, как они, устремленной в будущее. От Джованни она уже ничего не ждала – мало того, что он был трусом, он еще все время был озабочен недостатком оказываемого ему почтения. Ей было его жалко, и она хотела, чтобы он уехал – не только потому, что он ей надоел, но и потому, что она боялась за него.

Женщины уложили ее волосы под драгоценную сетку. Она готова к банкету.

Его давали в честь победителя при Форново, Гонзага, и отец настоял, чтобы победителя чествовали во дворце Санта Мария дель Портико: пусть весь Рим убедится, как высоко он ценит свою прекрасную дочь.

Да, она действительно стала совсем взрослой. Сегодня вечером в ее доме соберутся самые знатные римляне, и она будет их хозяйкой.

Джованни Сфорца, конечно, взбесится, потому что ему в очередной раз дадут понять, какое он ничтожество. Он будет маячить где-нибудь позади, и никто не обратит на него никакого внимания. А потом Гонзага уедет, и Джованни вместе с ним.

Она вышла к гостям – настоящая красавица. Маленькая негритянка несла за ней тяжелый шлейф густо расшитого драгоценностями платья. У Лукреции был особый дар – выглядеть одновременно моложе и старше своих шестнадцати лет: невинное дитя – и в то же время зрелая женщина.

В банкетном зале уже собрались ее отец, брат, весь папский двор и приближенные Франческо Гонзага, маркиза Мантуи.

Маркиз собственной персоной стоял подле нее. Это был человек необычный: очень высокий, стройный, темноволосый и смуглый, он излучал силу и уверенность в себе. У него были странные глаза: темные, сверкающие, но он как бы намеренно прикрывал их, и потому взгляд казался весьма ироничным, губы у него были полные и чувственные – явный искатель приключений, как на поле брани, так и в любви.

Он отвесил дочери Папы грациозный поклон.

– Я много слышал о вашей красоте, мадонна, – произнес он голосом, в котором звучала нежность, – и это высокая честь и удовольствие для меня – поцеловать вам руку.

– А мы много слышали о вас, – ответила Лукреция. – Вести о вашей доблести опережают вас.

Он сел подле нее и принялся рассказывать о битве, поведал, что винит себя за то, что королю Франции удалось спастись.

– Как мы слыхали, он сбежал, не захватив с собой ни пленников, ни сокровищ, которые награбил в Италии.

Совершенно верно, согласился с ней Гонзага и принялся описывать детали кампании – сам себе удивляясь: как он может говорить о таком с красивой девушкой? Впрочем, она еще совсем ребенок. Ей шестнадцать, но выглядит она моложе.

Что же до Лукреции, то ей хотелось бы, чтобы этот красивый мужчина рассказывал ей о себе самом – это куда интереснее, чем подробности баталий.

Они танцевали, и когда его рука прикоснулась к ее руке, она почувствовала волнение. И подумала: ах, если бы Джованни Сфорца был таким, я бы совсем иначе к нему относилась!

Она улыбнулась ему – но он по-прежнему видел в ней лишь ребенка.

Папа и Чезаре наблюдали за их танцем.

– Красивая пара, – произнес Папа. Чезаре казался смущенным:

– Гонзага известен своими победами над женщинами, и я бы не хотел, чтобы Лукреция стала очередной из них.

– А этого и не произойдет, – пробурчал Папа. – Он считает ее еще совсем малышкой.

Александру надо было преподнести Чезаре весьма неприятную новость, и он выжидал подходящего момента. Скоро Джованни Борджа получит письмо от отца, и, конечно же, молодой герцог Гандиа не станет задерживаться – со всех ног ринется в Рим.

Александр поставит его во главе своей армии, и это очень разозлит Чезаре.

Но они – мои сыновья, думал Александр, и кому, как не мне, отдавать им приказания и решать за них.

Да, это так. Но, глядя на хмурое лицо рядом с собою, Александр чувствовал себя не в своей тарелке. В последнее время темная сторона натуры Чезаре стала еще заметнее. Чезаре от рождения имел множество привилегий. Когда он учился в университете, богатство и власть отца позволили ему завести что-то вроде своего собственного маленького двора, которым он правил как настоящий деспот. И ходили весьма неприятные разговоры о способах, которыми Чезаре расправлялся со своими недругами.

Но разве может Александр, всесильный Папа Римский, который недавно отпраздновал триумфальную победу над многочисленными врагами, побаиваться собственного сына?

И все же он пока не решался сообщить ему, что вскорости его брат вернется в Рим.

Вместо этого он заговорил о младшеньком, Гоффредо, которого он недавно тоже призвал под свое крыло.

– Пора и Гоффредо с Санчей присоединиться к нам. Слухи об этой даме становятся все пикантнее.

Чезаре засмеялся, развеселился и Александр: ничто не радовало его больше, чем обмен сплетнями в кругу собственной семьи. И им обоим ужасно нравилась эта тема: их малыш Гоффредо, супруг женщины, известной своими любовными похождениями.

– Такая дама, – заметил Чезаре, – станет интересным дополнением к домашнему обиходу Вашего Святейшества.

Лукреция с отцом и братом стояла на балконе, наблюдая за отъездом Франческо Гонзага. Он, горделивый и уверенный, возглавлял процессию, и Лукреция почувствовала, как защемило у нее сердце – до чего же не похож на него Джованни Сфорца! Он направлялся в Неаполь, и на пути его ждали почести: ведь это именно он, вместе со святым отцом, освободил Италию от неприятеля.

Да, это настоящий триумфатор. Толпа приветствовала его воплями, под ноги его коня швыряли охапки цветов, а глаза женщин видели только Франческо Гонзага.

Он принимал поклонение спокойно, темные глаза его загорались лишь при виде хорошеньких женщин, и тогда на лице появлялась улыбка восхищения и он с притворным сожалением пожимал плечами: ах, как жаль, что он вынужден проехать мимо такой красотки.

Он повернулся и послал последний привет стоявшим на балконе. Взгляд его задержался на дочери Папы: миленькая девчушка. Через несколько лет она вполне будет достойна более близкого знакомства, но через мгновение он уже забыл о Лукреции. Среди сопровождавших Гонзага был еще один человек, который обернулся и посмотрел на балкон: это был Джованни Сфорца. Увидев золотоволосую девушку, он вспыхнул от гнева. Она стояла между отцом и братом, и Джованни вдруг показалось, что она – их пленница. Да, они отберут ее у него, вскорости она превратится в одну из них, и куда денется покорная и любящая женщина, которую он знал в Пезаро? Он с тоской вспоминал те несколько месяцев: больше никогда Лукреция не будет к нему так нежна, никогда они не будут жить в согласии.

И она уже начала меняться. Да, она совсем еще девочка, но она – Борджа, а это несмываемое клеймо. Через несколько лет, а может, и раньше, она станет настоящей Борджа, и куда денется ее очаровательная невинность и непосредственность, ее чувственность разовьется еще сильнее, и она не будет считаться ни с чем, лишь бы удовлетворить эту ненасытную страсть; из нее вытравят всю доброту и нежность, и она станет такой же равнодушной эгоисткой, как все они.

Как бы хотелось ему повернуть коня, ворваться во дворец, схватить ее и увезти в Пезаро, где они могли бы жить вдали от политики и этих бесстыжих интриганов – ее отца и братьев.

Но кто он такой, чтобы даже мечтать об этом? Маленький человек, трус, старавшийся забывать о нанесенных ему оскорблениях.

Нет. Слишком поздно. Они отобрали ее, она потеряна для него навсегда.

Он чуть не плакал от злости. Гонзага повернулся к нему:

– Вы опечалены, потому что покидаете мадонну Лукрецию?

Сфорца горько засмеялся:

– Но ее-то разлука совсем не печалит. Она уже пригрелась под апостольской мантией.

Франческо бросил на него странный взгляд, а Сфорца, не в силах сдержаться, пробормотал:

– Его Святейшество стремится от меня избавиться. Он хочет полностью владеть своей дочерью… Он жаждет быть для нее и отцом, и супругом.

Франческо не ответил. Он смотрел прямо перед собой, кавалькада продолжала свой путь.

Папа, все еще махавший им вслед, повернулся к Лукреции:

– Вот и Гонзага уехал. А теперь, дорогая, нам следует подготовиться к приему твоего брата Гоффредо и твоей невестки Санчи. Скоро они будут с нами.

САНЧА АРАГОНСКАЯ

Пышнотелая Санча валялась на постели и лакомилась сладостями. Здесь же, поклевывая с подноса, возлежали три ее любимые фрейлины – Лойзелла, Франческа и Бернардина.

Санча рассказывала им о своем очередном любовнике – она любила смаковать детали постельных сражений, получая таким образом двойное удовольствие: сначала наяву, а потом в воспоминаниях.

Санча была необыкновенно хороша, и одной из самых примечательных ее черт был резкий контраст между темными волосами и бровями, смуглой кожей – и ярко-синими глазами. Черты лица у нее были выразительными: прекрасно очерченный носик, мягкие, чувственные губы. И при взгляде на нее на ум приходили мысли исключительно о чувственных наслаждениях. Санча знала, какое впечатление она производит, и улыбалась особой обещающей улыбкой, как бы говоря: «Я знаю нечто такое, чего не знаете вы, но я могу поделиться с вами этим тайным знанием…»

Любовники появились у Санчи с незапамятных времен, и она была твердо уверена, что будет предаваться любовным играм до самой смерти.

– Не могу сказать, что предстоящее путешествие доставит мне удовольствие, – говорила она своим наперсницам, – но в конце-то концов мы доберемся до Рима! И какие удовольствия ждут нас там! Я уже почти влюблена в Чезаре Борджа, хотя не видела его ни разу. Говорят, он такой страстный!

– Тогда вы заставите Папу мучиться ревностью к собственному сыну, – сказала Франческа.

– Не думаю, не думаю, я оставлю Его Святейшество на тебя, Лойзелла, или, может, на маленькую Бернардину. Вы вдвоем, может, сумеете заменить ему знаменитую La Bella, мадонну Джулию.

– Мадонна, разве можно говорить так о святом отце?! – воскликнула Лойзелла.

– Он всего лишь мужчина, дитя мое. И, пожалуйста, не пугайся: я же не предлагаю тебе лечь в постель к этому полоумному монаху Савонароле!

Лойзелла вздрогнула, а Санча продолжала:

– У меня никогда не было любовника-монаха, – взор ее затуманился. – На пути нам, наверное, попадутся монастыри…

– О, вы такая ужасная грешница, мадонна! – хихикнула Франческа. – Как вы не боитесь говорить такое?

– Ничего я не боюсь! – горделиво воскликнула Санча. – Я хожу к исповеди, я каюсь в грехах. А когда состарюсь, непременно уйду в монастырь.

– Это, наверняка, будет мужской монастырь, – заметила Лойзелла.

– Нет, нет, я хоть и хочу попробовать монаха, но только разочек. Монахи день за днем и ночь за ночью… Бр-р-р!

– Тихо! – испугалась Франческа. – Если наш разговор кто-нибудь подслушает…

– Ну и что? Никто не заставит меня изменить своим привычкам. Король, мой отец, знает, как я люблю мужчин, и что он сделал? Он просто заявил: «Она – одна из нас. А апельсины на персиковых деревьях не растут». Мой брат только покачал головой и согласился, и даже бабушка знает, что пытаться влиять на меня бесполезно.

– Его Святейшество наставит вас на путь истинный. Именно поэтому он и послал за вами. Санча усмехнулась:

– Судя по тому, что я слыхала о Его Святейшестве, он вызвал меня в Рим вовсе не для того, чтобы наставлять на истинный путь.

Лойзелла заткнула уши, потому что не желала слушать подобные речи, но Санча расхохоталась и приказала Франческе принести ожерелье из золота с рубинами – его ей подарил последний любовник.

Она вскочила и принялась расхаживать перед девицами:

– Он сказал, что «это прекрасное тело достойно только самого лучшего», – Санча состроила гримаску и потрогала ожерелье. – Надеюсь, оно действительно из лучших.

– Великолепная работа! – воскликнула Франческа.

– Можешь примерить, – ответила Санча. – И вы все померьте. Ах! Прошлая ночь была просто чудо. Сегодняшняя? Кто знает, может, будет лучше, может, хуже. Вторая ночь – это словно плавание по морю, которое уже раз пересек. Нет ни тех сюрпризов, ни открытий… Как жалко, что меня не было в Неаполе, когда здесь стояли французы!

Франческа сделала вид, что ужаснулась:

– О них ходят такие разговоры! Вам бы не удалось спастись. Они бы непременно вас схватили.

– И это было бы великолепно! Говорят, французы отличные любовники, такие галантные кавалеры! Только подумать! В Неаполе творились такие чудесные дела, а мы скучали на этой противной Искии.

– Но вам могло бы это не понравиться, – заметила Бернардина. – Рассказывают об одной женщине: ее преследовали солдаты, так она предпочла броситься с крыши, нежели попасть им в руки.

– Я лично предпочитаю лежать на чем-то более мягком и удобном, чем камни, которыми вымощен двор… Да, как жалко, что меня не было в городе и я не увидела галантных французов: Я ужасно рассердилась, когда нас так поспешно отправили в изгнание. И я считаю необходимым компенсировать тамошнюю скуку и завести себе сейчас как можно больше любовников. Только подумать, сколько времени я потеряла!

– Наша хозяйка не привыкла терять ни минуты, – вполголоса заметила Лойзелла.

– Ну, по крайней мере, на мой счет слухи не лгут. Его Святейшество написал моему отцу, что разговоры о моем поведении достигли Рима и он весьма этим обеспокоен.

– Мадонна… Санча, будьте осторожны там, в Риме!

– Осторожна? Да никогда! Я там сразу же займусь Чезаре.

– Я слышала кое-что о Чезаре, – сказала Лойзелла.

– Кое-что настораживающее, – добавила Франческа.

– Говорят, – продолжала Лойзелла, – что стоит ему приметить женщину, он тут же командует «Иди сюда!», и не дай бедняжке Бог ослушаться или помедлить! Тогда ее берут силой и наказывают за то, что она посмела заставлять ждать самого господина кардинала.

– А я слышала, – сообщила Бернардина, – что он рыскает по улицам в поисках девственниц, чтобы пополнить свой гарем. И те, кто осмеливаются встать на его пути, умирают таинственным образом.

Санча взъерошила свои чудесные черные волосы и расхохоталась:

– Да, похоже, он станет самым волнующим из моих любовников! Дай Бог, чтобы малыш Гоффредо был сегодня вечером занят, а то он имеет обыкновение забредать ко мне в спальню и натыкаться на моих возлюбленных. Я считаю, что подобные встречи дурно влияют на воспитание.

Женщины рассмеялись.

– Бедненький Гоффредо! Он такой милый, такой хорошенький. Мне ужасно хочется его пожалеть и приласкать, – заявила Франческа.

– Бога ради, ласкай его, жалей, только держи подальше от моей спальни. Где он сейчас? Пусть придет и порасскажет о своем брате. В конце концов, он больше всех нас осведомлен о Чезаре Борджа.

Женщины помогли Санче одеться, и она возлегла на подушки в ожидании Гоффредо.

Гоффредо – действительно очень хорошенький мальчик, он выглядел еще моложе своих четырнадцати лет – вбежал в спальню и примостился рядом с супругой. Она нежно обняла его и принялась гладить чудесные волосы цвета меди. Он с восхищением смотрел на супругу из-под длинных, загнутых ресниц – Гоффредо знал, что его женили на одной из самых красивых женщин Италии. Он слышал, что по красоте она равна его сестре Лукреции и любовнице отца Джулии и что некоторые уверяли, будто в Санче даже больше прелестей – по крайней мере, она пикантней. Ее красота была полна чувственности, и если Лукрецией и Джулией восхищались, то ни один представитель противоположного пола, раз взглянув на Санчу, уже никогда не мог ее забыть.

– Чем сегодня занимался мой маленький муженек? – осведомилась Санча.

Он поцеловал ее в щеку:

– Ездил верхом. Ой, какое красивое ожерелье!

– Мне подарили его вчера ночью.

– Я к тебе вчера не заходил – Лойзелла сказала, что нельзя тебя тревожить.

– Ах, какая нехорошая Лойзелла!

– У тебя был возлюбленный, – по-детски констатировал Гоффредо. – Ну и как, он тебе понравился?

Она чмокнула Гоффредо в лоб:

– Я знавала и получше, знавала и похуже.

Гоффредо захихикал от удовольствия и с важностью объявил:

– У моей жены больше любовников, чем у всех женщин Неаполя – не считая, конечно, куртизанок, но ведь куртизанки не в счет, правда?

– Воистину так, – согласилась Франческа.

– А теперь расскажи нам о своем брате, знаменитом Чезаре Борджа, – потребовала Санча.

– Ну, такого человека, как мой брат Чезаре, вы еще никогда не встречали!

– Да, если судить по слухам.

– Мой отец очень его любит, а ни одна женщина не может ему отказать, – похвастался Гоффредо.

– А мы слыхали, что женщин, посмевших ему отказать, наказывают. Как же тогда получается, что ни одна женщина не может сказать ему «нет»? – спросила Лойзелла.

– Вот так и получается! Они просто боятся говорить ему «нет». Поэтому они говорят «да, да, да».

Санча вознаградила мальчика конфетами, и он снова улегся на подушки, энергично жуя.

– Франческа! – приказала Санча. – Расчеши моему маленькому муженьку кудри. Они у него такие красивые! Пройдешься щеткой – и они сверкают, словно медь.

Франческа повиновалась, а две другие девушки растянулись в изножье огромной кровати. Санча лежала сонная, слегка приобняв мужа. Время от времени она тянулась за конфеткой, облизывала ее, а затем отправляла в рот Гоффредо.

А Гоффредо, обласканный и закормленный, продолжал хвастаться.

Он хвастался Чезаре – воспевал его смелость и его жестокость.

Гоффредо даже и не знал, кем он гордился больше: своим братом, при имени которого трепетал весь Рим, или своей женой, у которой любовников было больше, чем у всех женщин Неаполя вместе взятых, за исключением куртизанок – но эти, конечно, не в счет.

К Риму двигалась веселая кавалькада, в центре которой ехали красавица Санча, ее маленький муж и три преданных служанки-подружки. Санча умела держать себя по-королевски – вероятно, потому, что она на самом деле была незаконной дочерью неаполитанского короля и на публике старалась напускать на себя чрезмерно горделивый вид. Эти ее манеры тем более привлекали к ней внимание, потому что под видимыми достоинством и холодностью сквозило то самое обещание, которое легко разгадывали все мужчины, обещание, адресованное всем мужчинам без исключения – пусть даже грумам и конюхам.

Фрейлины посмеивались над ее любвеобильностью, впрочем, и сами они отнюдь не были скромницами: словно бабочки в летний день, они порхали от любовника к любовнику, но им все же недоставало смелости и решительности Санчи.

Санча уже перестала горевать о том, что не встретила в Неаполе доблестных французских воинов и не познакомилась с королем Франции: она предвкушала встречу с Чезаре Борджа. Он, Санча в это твердо верила, будет куда более волнующим любовником, чем этот бедный маленький Карл.

Да Санча вообще никогда не горевала о несостоявшемся: жизнь каждый день предлагает новые удовольствия, и уж ее-то богатство всегда при ней. А всякие печальные и даже ужасные вещи происходили не с нею, с кем-то другим. Вот, например, ее отец. Бедняга! Когда французы захватили Неаполь, он вынужден был бежать и в результате повредился рассудком.

Прекрасно понимая, почему с отцом случилось несчастье, Санча твердо решила не придавать никакого значения всему тому, что имело для ее отца такую большую ценность.

Когда она узнала, что ее собираются выдать замуж за маленького мальчика, папского ублюдка, да к тому же и не самого любимого, она поначалу расстроилась: подобный брак подчеркивал, что она не обладала таким весом в обществе, как ее сводная сестра, законная дочь короля Альфонсо.

Гоффредо Борджа, сын Ваноццы Катанеи и Папы Борджа – а может быть, вовсе не его. Она знала, что насчет происхождения ее маленького муженька ходили всякие разговоры, что даже Папа несколько раз заявлял, что этот мальчик – вовсе не его сын. Так почему Санча, дочь короля Неаполя – пусть и незаконнорожденная, – должна быть отдана в жены этому Гоффредо?

Но ей разъяснили: является ли этот мальчик на самом деле сыном Папы или нет – неважно. Главное, Папа признает его своим сыном.

Так оно и было. Папа искал возможности заключить с Неаполем прочный союз, для того и был придуман этот брак. Но если Папа решит вдруг раздружиться с Неаполем и сочтет, что брак этот для него бесполезен?

Она слыхала, что Джованни Сфорца вышел из фавора и что ватиканские круги относятся к нему теперь весьма нелюбезно.

Впрочем, разница все же есть: Сфорца – мужчина не очень привлекательный, не очень внушительный, да и характер его приятным не назовешь. А Санча, в отличие от бедолаги Джованни, знает, как позаботиться о себе.

Так что она не только смирилась с таким мужем, но даже начала испытывать к мальчику теплые чувства. Она не протестовала против различного рода шуточек по поводу ее Гоффредо, которыми с охотой обменивались придворные: их ужасно веселил союз столь опытной в любовных делах принцессы с невинным ребенком.

Какой же он был миленький, когда его привезли к ней! А когда его уложили в постель с нею и вокруг столпились придворные, всячески над ними насмехавшиеся, он ужасно перепугался. Она вынуждена была напустить на себя королевский вид, охладив тем самым веселый пыл придворных, а затем, когда они остались одни, обняла мальчика, вытерла ему слезки и долго уговаривала не бояться.

Санчу вполне устраивал такой муж: она препоручила его заботам своих фрейлин, а сама забавлялась с бесчисленными любовниками.

В этом была вся Санча: жизнь – веселая штука. Любовники приходили и уходили, репутация ее была известна по всей Италии, и она твердо верила, что вряд ли найдется мужчина, отказавшийся бы разделить ложе с мадонной Санчей.

А в Риме она вольется в эту странную семью, о которой ходило столько противоречивых слухов.

В сундуках ее лежали платья, специально подготовленные к визиту в Ватикан, и одно, особое платье, в котором она выглядела очень и очень соблазнительно: оно предназначалось специально для Папы. Потому что, как она подозревала, ее ждет серьезное соперничество с золовкой, дочерью Папы – Лукрецией.

Рим был охвачен волнением, и даже по ночам толпа на улицах не редела. Все ждали въезда в Вечный город папского младшего сына с его супругой: публика знала, что Папа – большой мастер устраивать празднества, и предвкушала веселье.

Папа тоже пребывал в приятном волнении. Замечали, что он стал несколько рассеянным в том, что касалось его папских обязанностей, но зато подготовке встречи с невесткой он уделял огромное внимание.

Чезаре также ждал этой встречи, хотя и не столь откровенно, как отец, демонстрировал свои чувства.

А во дворце Санта Мария дель Портико ожидала встречи с супругой своего брата Лукреция: она, напротив, побаивалась того, что уже слышала об этой особе.

Говорят, Санча – красавица. Лукреция часами изучала себя в зеркале: по-прежнему ли сверкают золотом ее волосы? Как жалко, что рядом нет Джулии: она вышла из фавора и теперь редко бывала в Ватикане и во дворце Санта Мария. Джулия ее бы успокоила! И Лукреция с легким удивлением поняла, что ее злят бесконечные разговоры отца и Чезаре о мадонне Санче.

«Самая красивая женщина Италии!» Сколько ж можно об этом твердить? «Стоит мужчине взглянуть на нее – и он уже у ее ног. Настоящая колдунья!»

Теперь Лукреция стала лучше разбираться в себе. Она понимала, что завидует Санче, ревнует к ней: ведь она сама хотела бы считаться самой красивой женщиной Италии, она сама хотела бы, чтобы мужчины превращались в ее рабов, она сама хотела бы, чтобы ее считали колдуньей.

И она терзалась ревностью… Она ревновала Чезаре и отца к этой женщине.

И вот настал долгожданный день: вскорости Санча Арагонская появится на Аппиевой дороге. Вскорости Лукреции предстоит убедиться, насколько справедливы слухи.

Она чувствовала себя ужасно. Ей вовсе не хотелось выезжать навстречу жене брата, но отец настаивал:

– Но, дорогая моя, ты должна встретить ее! Ты должна оказать своей сестре должное уважение. А какое это будет чудесное зрелище: вы с нею рядом, и твои прелестные служанки бок о бок с ее прислужницами! Да вы с нею, несомненно, затмите собой всех женщин Италии!

– Да, я слыхала, что она – красавица. Так не буду ли я выглядеть рядом с нею дурнушкой?

Папа ущипнул ее за щечку:

– Это невозможно, невозможно!

Но она видела, как сверкают его глаза, и, вспомнив, какие взгляды ее отец когда-то бросал на Джулию, понимала, что мысли его сейчас заняты Санчей, а не дочерью.

Лукреции хотелось топнуть ногой и крикнуть: «Ну раз ты так жаждешь встречи с нею, вот и поезжай сам!» Но Лукреция есть Лукреция: она склонила голову и сдержалась.

И теперь она готовилась к неизбежному.

На нее надели зеленое, расшитое золотом платье, и среди столпившихся в комнате женщин пробежал шепоток восхищения.

– О, мадонна, вы никогда еще не были столь хороши! – говорили женщины.

– Да, да, – кивнула она. – Здесь, в моих собственных апартаментах, рядом с вами, одетыми вовсе не с такой роскошью. Но как я буду выглядеть у Латеранских ворот? А если она одета еще роскошнее? Как я буду выглядеть рядом с женщиной, о которой говорят, что она самая красивая в Италии, а значит, и во всем мире?

– Да быть такого не может, мадонна! Самая красивая женщина в мире – вы!

И она, как всегда, позволила себе поверить в комплименты: действительно, зеленое с золотом платье очень ей к лицу, а головной убор с перьями, подчеркивающий золото ее волос, очень ее красит! И верно: ни у кого, кроме Джулии, нет таких чудесных волос, а Джулия больше не в фаворе.

Свиту свою она также выбирала с большим тщанием. Двенадцать великолепно одетых девушек, блиставших, однако, не красотою лица, а красотою нарядов. И пажи в красных с золотом ливреях.

Лукреция отправлялась не на встречу с невесткой: она собиралась встречать соперницу. Она прекрасно понимала, что, произнося заученные слова приветствия, она будет думать совершенно о другом. «Превосходит ли она меня красотою? Отдадут ли мой отец и Чезаре все свое внимание этой особе и не забудут ли меня?»

На залитой майским солнцем площади собрались все кардиналы – их наряды сверкали, здесь же присутствовали послы при папском дворе, стояли навытяжку роскошно одетые стражники.

Толпа радостными криками приветствовала Лукрецию и ее двенадцать девушек. Она действительно выглядела великолепно: волосы, украшенные шляпой с перьями, золотой волной стекали на плечи, зеленое с золотом платье удивительно ей шло. Но у Латеранских ворот Лукреция наконец-то увидела ту самую женщину, которая причинила ей столько неприятных моментов, и сразу же поняла, что Санча – действительно ее соперница.

Санчу окружала положенная ей как принцессе свита: алебардщики и конюшие, придворные кавалеры и дамы, а рядом с нею ехал ее супруг Гоффредо.

Лукреции было достаточно одного взгляда, чтобы понять: Гоффредо хоть и подрос, но по-прежнему оставался ребенком. Публика могла любоваться его хорошеньким личиком и медными кудрями, но внимание ее было обращено к женщине, которая ехала рядом с ним.

Санча, дабы напомнить всем о своем испанском происхождении, оделась в черное, в черное же нарядили и Гоффредо. Однако платье ее, с чрезмерно пышными рукавами, было украшено тяжелой вышивкой, иссиня-черные волосы, так разительно контрастировавшие с ярко-голубыми глазами, были рассыпаны по плечам.

И рядом с элегантностью черного испанского наряда зеленое с золотом платье показалось чуть ли не детским.

Черные брови Санчи, согласно моде, были выщипаны, но не полностью, лицо – накрашено, и в толпе начали шептаться, что она выглядит старше своих девятнадцати лет.

Держалась она чопорно, как истинная королева, однако мелькало в ее глазах то самое обещание – обещание удовольствий, которые она с охотой дарует каждому мало-мальски ладному на вид мужчине.

Лукреция подъехала к брату и невестке, и они обменялись приветствиями, показавшимися всем окружающим вполне любезными и теплыми.

Затем они бок о бок направились к Ватикану.

– Я рада, что мы наконец встретились, – заявила Санча.

– Я тоже рада, – ответила Лукреция.

– Я уверена, что мы подружимся.

– Это мое самое сильное желание.

– Я давно мечтала познакомиться с членами моей новой семьи.

– Особенно с Чезаре, – вмешался Гоффредо. – Санча без конца расспрашивала меня о нашем брате.

– Он горит нетерпением: вести о вас достигли и Рима. Будь они с Лукрецией наедине, Санча просто расхохоталась бы в ответ, но сейчас она вынуждена была сказать:

– И я много слыхала о вас, сестрица. Какие прекрасные у вас волосы!

– То же я должна сказать и о ваших волосах.

– Но я никогда не видела таких золотистых волос!

– Теперь вы часто будете их видеть: женщины Рима завели моду носить золотые парики.

– Наверное, это в вашу честь, сестрица.

– Большинство из этих женщин – куртизанки.

– Красота – их ремесло, и неудивительно, что они стремятся походить на вас.

Лукреция слегка улыбнулась: эта женщина начала вызывать в ней нечто вроде уважения. Она не слышала разговоров в толпе.

– Мадонна Лукреция не потерпит в Ватикане соперницу, – говорили одни.

– И какую соперницу! – отвечали другие.

Александр не мог дождаться, пока кардиналы закончат требуемые этикетом приветствия. Он перешел в комнату, из которой открывался вид на площадь, и нетерпеливо выглядывал из окна: он жаждал как можно скорее увидеть эту женщину, о которой говорили как о самой красивой в Италии и которая была вольна, как куртизанка.

И вот наконец он увидел ее во главе процессии и рядом с нею свою дочь: женщина с волосами цвета воронова крыла и женщина с волосами цвета золота, и это зрелище восхитило его. Какой контраст! И как прекрасны они обе!

Пора поспешить на свое место, туда, откуда он должен приветствовать сноху. Ему не терпелось заключить в свои объятия это прелестное создание.

Он стоял под золотым балдахином, на котором была изображена история египетского бога Изиса, за спиной его столпились кардиналы, и Александр понимал всю значимость это-то момента: ему очень нравились все торжества и церемонии, в которых он представал истинным отцом церкви, он любил жизнь и все приятнейшие минуты, которые она может подарить. Он был человеком счастливым, особенно счастливым в такие мгновения.

К нему приближалась черноволосая красавица, глаза ее были опущены долу, но все равно он видел, какая смелая это женщина. Она прекрасно понимала, насколько желанна, сознавала, насколько сильно ее воздействие на мужчин, в особенности таких, как Александр, известный ценитель женского пола.

Он был взволнован не меньше, чем она, не меньше, чем малыш Гоффредо, склонившийся, чтобы поцеловать ему туфлю.

Она отступила, и вперед вышли ее придворные дамы – все восхитительные, все достойные хозяйки. Он по очереди разглядывал дам и чувствовал, что радость его растет.

Все заняли отведенные им этикетом места. Гоффредо стоял рядом с Чезаре, который внимательно изучал жену младшего братишки. На ступеньках папского трона, преклонив колени на красные бархатные подушечки, расположились Лукреция и Санча.

Вот это миг! И Александр с нетерпением ждал конца торжественной церемонии, чтобы наконец по-свойски поболтать со снохой, развеселить ее, дать ей понять, что, несмотря на то, что он ее свекр и отец церкви, он тоже мужчина во плоти и крови и может предложить ей куда больше радостей, чем все ее предыдущие возлюбленные.

Один из кардиналов повернулся к своему коллеге и прошептал:

– Оба они, и отец и сын, положили глаз на свою новую родственницу.

А второй кардинал ответил:

– От жены Гоффредо никто глаз отвести не может. На что первый кардинал заметил:

– Помяните мое слово: мадонна Санча принесет Ватикану немало хлопот…

Санча со своими тремя служанками-подружками явилась в апартаменты Лукреции.

Лукреция немало удивилась вторжению: наступил Троицын день, в соборе была назначена служба, и Лукреция как раз готовилась к этому событию.

Санча сразу же начала нарушать все правила: Лукреция поняла, что она намерена вести себя в Риме так же, как и в весьма вольном в этом отношении неаполитанском дворце.

Хотя Санча была, как обычно, одета в черное, вид ее не отличался скромностью: по особому блеску синих глаз золовки Лукреция предположила, что та лелеет какие-то планы.

– Как поживает моя дорогая сестричка? – осведомилась Санча. – Готовится к церемонии? Мне сказали, что сегодня мы будем слушать прелата из Испании, – она поморщилась. – Испанские прелаты такие набожные и усердные и потому частенько затягивают службу.

– Но мы обязаны присутствовать, – пояснила Лукреция. – Прибудут мой отец и все знаменитости папского двора. Это очень важное событие, и…

– О да, да… Мы обязаны.

Санча обняла Лукрецию за плечи и подвела к зеркалу.

– Но по моему виду не скажешь, что я собралась присутствовать на торжественной церемонии, не так ли? А если повнимательнее поглядеть на тебя, то и о тебе этого не скажешь. Ах, Лукреция, какой невинной кажешься ты, с этими твоими голубыми глазками и золотистыми волосами… Но так ли ты невинна? А, Лукреция?

– Невинна в чем? – переспросила Лукреция.

– О, в жизни вообще… О, Лукреция, я понимаю, что в этой миленькой головке мелькают мысли, о которых ты предпочитаешь никому не рассказывать. Я права? Ну почему ты так удивилась… Женщина, столь прекрасная, как ты, не может быть далека от всего того, что делает жизнь интересной.

– Боюсь, что я не совсем понимаю…

– Да неужели же ты до сих пор такое дитя? А что Чезаре? Будет ли на службе и он? Знаешь, сестрица, я мечтаю поговорить наедине с каждым из вас, вот так, как говорю сейчас с тобой.

– Нам предстоит множество различных церемоний, – Лукреция была шокирована поведением Санчи – та говорила вещи, которые лучше бы вслух не произносить.

– Ну конечно, позже я поближе познакомлюсь со всеми вами, я в этом не сомневаюсь. Между прочим, Чезаре совсем не такой, каким я его себе представляла. Да, он хорош собою, слухи не лгут, но есть в нем какая-то печаль, чувствуется, что он грустит из-за чего-то.

– Он хотел бы быть воином, а не священником.

– Понимаю, понимаю. Он не по своей охоте надел рясу. Лукреция бросила на Санчу странный взгляд и приказала служанкам:

– Достаточно. Оставьте нас теперь.

И снова взглянула на Санчу, надеясь, что та отпустит и своих женщин.

– Они – мои подружки, – объявила Санча. – И, надеюсь, станут и твоими подругами. Они восхищаются тобой. Не правда ли? – осведомилась она у троицы.

– Мы сошлись во мнении, что мадонна Лукреция довольно хорошенькая, – ответила Лойзелла.

– Расскажи-ка мне о Чезаре, – Санча приступила к расспросам. – Он такой сердитый… Такой серьезный молодой человек!

– Чезаре из тех, кто всегда добивается желаемого, – сказала Лукреция. – И делает только то, что сам хочет делать.

– Ты очень любишь своего брата?

– Никто не может восхищаться им больше, чем восхищаюсь я, и никто более него не заслуживает такого восхищения.

Санча улыбнулась: она уже слышала разговоры о странной привязанности членов семейства Борджа друг к другу.

Она видела, что Лукреция относится к ней с подозрением, боится, что она, Санча, отвлечет от нее внимание Папы и Чезаре. Это была новая для Санчи ситуация, и она ее забавляла.

К тому же приятно было узнать, что Чезаре получает от жизни отнюдь не все, чего пожелает: он ненавидит церковь, и все же обязан служить ей. Санча, незаконная дочь неаполитанского короля, вынуждена была занимать второстепенное место рядом со своей сестрою, законной королевской дочерью, и потому хорошо понимала состояние Чезаре. Это понимание сближало ее с ним, а его ранимость в этом вопросе – интриговала.

Она отправилась в собор Святого Петра в отличном настроении, и даже обняла Лукрецию за плечи. Боже, до чего же долго тянулась служба! На ней присутствовал и святой отец – сейчас он совсем не походил на того веселого и забавного свекра, который развлекал ее на вчерашнем банкете. Ах, эти ужасные испанские священники…

– Я устала, – прошептала она Лукреции.

Лукреция покраснела: принцесса из Неаполя, похоже, совсем не знает, как положено вести себя на таких торжественных церемониях.

И промолчала.

– Ну, закончит ли он когда-нибудь? Лойзелла хихикнула, а Бернардина прошептала:

– Ради всех святых, мадонна, потише.

– Но это невозможно выдержать! – пожаловалась Санча. – Я уже и стоять не могу. Почему бы нам не сесть? Смотрите, здесь есть пустые скамьи.

Лукреция шепотом ответила:

– Они для хора.

– Пока хор не начал петь, мы можем там посидеть, – предложила Санча.

На них уже начали оборачиваться, а когда эта очаровательная женщина принялась усаживаться на скамью, шурша юбками и приоткрыв прелестные ножки, почти все присутствующие окончательно отвлеклись от службы. Лойзелла, Бернардина и Франческа бестрепетно последовали за своей хозяйкой.

Лукреция глядела на них в странном волнении: она знала, что эти женщины пережили множество приключений, и ей самой хотелось бы жить так же весело, как и им.

И, позабыв о колебаниях, она направилась к ним и тоже влезла на скамью: на губах ее играла улыбка, она еле сдерживала смех.

Санча состроила благочестивую гримаску, Лойзелла опустила голову, чтобы скрыть усмешку, а Лукреция изо всех сил боролась с истерическим смехом.

Папский двор был шокирован.

Никто и никогда, жаловались кардиналы, еще не вел себя столь распущенно во время торжественной церемонии. Эта особа из Неаполя – обыкновенная блудница. А взгляды, которыми она одаривает мужчин, – лишнее подтверждение ее отвратительной репутации.

Джироламо Савонарола с амвона собора Святого Марко во Флоренции громогласно клеймил папский двор, обзывая его «позором церкви», а женщин при папском дворе – «позором рода людского».

Кардиналы попробовали осторожно подступиться к Папе:

– Ваше Святейшество, должно быть, весьма опечалены, – заявил один. – Зрелище, которое являли эти молодые женщины в соборе, и их поведение смутило всех, кто при этом присутствовал.

– Да неужели? – переспросил Александр. – А мне показалось, что глаза многих из тех, кто обратил на них внимание, горели от удовольствия.

– О нет, это было отвращение.

– Странно, что я принял отвращение за восторг. Кардиналы угрюмо осведомились:

– Несомненно, Ваше Святейшество соответствующим образом поступит с теми, кто посмел оскорбить чувства молящихся?

– Ох, глупости, ну чем глупенькие молоденькие девушки могут кого-то оскорбить? Вы же знаете, как в молодости любят веселье и разные выходки. Я лично вижу ситуацию именно так. И, по правде говоря, разве всех нас нисколько не утомила чересчур затянутая проповедь высокочтимого прелата?

– Однако разве допустимо переносить манеры поведения, принятые в Неаполе, в Рим?

Папа закивал: он поговорит с юными дамами.

И поговорил. Он обнял одной рукой Санчу, другой – Лукрецию и состроил притворно строгую физиономию. Он нежно расцеловал Санчу и Лукрецию, благосклонно кивнул Лойзелле, Бернардине и Франческе – те стояли, склонив головы, но не настолько низко, чтобы исподлобья не бросать призывных взглядов на Его Святейшество.

– Вы шокировали общество, – объявил он. – И если б вы не были так хороши собою, мне пришлось бы выбранить вас, и мой выговор утомил бы вас не меньше, чем молитва испанского прелата.

– Ах, вы все понимаете, святой отец! – воскликнула Санча, одарив его взглядом синих-синих глаз.

– Конечно, понимаю, – ответствовал Папа, страстно пожирая ее глазами. – Мне доставляет огромное удовольствие лицезреть рядом с собою такую красоту, какую являете вы, милые мои дочери, и я был бы самым неблагодарным человеком на свете, если бы вздумал вас ругать.

И они все рассмеялись, а Санча объявила, что сейчас они будут для него петь – не только потому, что он святой отец, но еще и самый любимый ими человек на свете.

Санча пела, Лукреция аккомпанировала ей на лютне, а Лойзелла, Франческа и Бернардина устроились на скамеечках у его ног и бросали на него взгляды, в которых светились преданность и восхищение.

Бранить эти прелестные существа? – подумал Александр. Да никогда! Их милые выходки способны только радовать отца.

Этим вечером Санча танцевала с Чезаре. Она прекрасно понимала терзавшие его сожаления и горести, потому что эти чувства знакомы были и ей. Но у нее был другой характер – она не умела долго предаваться неприятным мыслям, и, отбросив их, с головой погружалась в удовольствия. И все же между ними было нечто общее.

Несмотря на все свои уверения в любви и преданности, Папа вовсе не спешил предоставить ей то положение при дворе, к которому она стремилась: она по-прежнему оставалась лишь женой маленького Гоффредо. Того самого, насчет происхождения которого были определенные сомнения. Вот если бы она была женой Чезаре, тогда ее положение было бы совершенно иным…

Но ее чувственная натура позволяла ей забывать обо всем, если она получала сексуальное удовлетворение. Стремление к подобному удовлетворению правило всей ее жизнью. У Чезаре все было по-другому: да, он жаждал чувственных наслаждений, но эти желания отнюдь не затмевали все другие. Его стремление к власти было куда более острым, чем желание женщин.

Она, прекрасно знавшая мужчин, понимала Чезаре, и стремилась заставить его забыть все остальные амбиции, кроме одной: завладеть ею, Санчей. Оба они были людьми в данном вопросе весьма опытными, и опыт обещал им обоим большие наслаждения. Они танцевали и обменивались взглядами, ясно говорившими: «Зачем откладывать? Зачем терпеть еще дольше?»

– Вы именно такой, каким я вас себя представляла, – сказала Санча.

– А вы – такая, какой я надеялся вас увидеть, – ответил он.

– Я все думала, когда нам с вами удастся переговорить друг с другом наедине. И вот это случилось, и, гляньте, все смотрят на нас во все глаза.

– Люди были правы, когда называли вас самой красивой женщиной в мире.

– Люди были правы, когда говорили, что в вас есть нечто пугающее.

– Так вы меня боитесь?

– Ни один мужчина не способен меня испугать, – засмеялась она.

– Неужто все они были к вам добры?

– Да, всегда. С того дня, как я произнесла первое свое слово, все мужчины были добры ко мне.

– И неужели вам не прискучили представители моего пола, если вы знаете их так хорошо?

– Все мужчины чем-то отличаются друг от друга – это я твердо усвоила. Возможно, поэтому я нахожу в каждом из них что-то забавное…

– Не нужна мне никакая армия, – говорил Чезаре. – Мне нужны сыновья… Законнорожденные сыновья. Я мечтаю сбросить кардинальское облачение, я ненавижу его и все, что с ним связано.

Санча села на постели, длинные распущенные волосы прикрывали ее наготу. Синие глаза сверкали. Она хотела отвлечь его от горьких мыслей, заставить снова заниматься любовью. Да неужели горечь, злоба, гнев для него важнее, чем я? – думала она. Что же он за человек, если может, лежа со мною в постели, думать о своих амбициях?

Она взяла его руки в свои и улыбнулась:

– Я не сомневаюсь, что все твои желания, Чезаре Борджа, сбудутся.

– Ты, что, ведьма?

Она медленно кивнула и рассмеялась, поддразнивая его розовым язычком.

– Да, Чезаре Борджа, я – ведьма, и обещаю, что все у тебя будет: и армия, и жена, и законные наследники.

Он поглядел на нее: наконец-то ей удалось привлечь его внимание к себе, пусть даже и этим предсказанием, а не своим телом.

Ее глаза расширились:

– Один из вашей семьи должен принадлежать церкви. И этот человек – малыш Гоффредо. Почему бы не малыш Гоффредо?

Он опустился на колени возле постели, взял ее за плечи и заглянул в синие глаза.

– Да, – сказала она. – Вот и нашелся ответ на все вопросы. Нас разведут, маленький Гоффредо наденет кардинальскую мантию, а Санча и Чезаре сочетаются браком.

– Ради всех святых! – воскликнул Чезаре. – Отличный план!

А затем схватил ее в объятия и расцеловал.

– Надеюсь, господин мой станет любить меня не меньше, когда я стану его законной супругой, – засмеялась она. – Мне говорили, что римляне гораздо больше любят любовниц, которых они себе находят сами, чем жен, на которых их женят.

– Так бывает, но не всегда! – воскликнул он. – Но для начала ты должен сам сказать, что хочешь стать моим мужем…

И она откинулась на подушки. Он навалился на нее.

– Чезаре, – прошептала она голосом, полным блаженства, – в тебе сила десятерых мужчин.

Лукреция попросила у отца аудиенции. Александр с беспокойством разглядывал дочь: она побледнела и казалась очень несчастной.

– Что случилось, дорогая моя? – спросил он.

Она опустила взгляд. Она ненавидела лгать ему, но не могла заставить себя сказать правду.

– Я плохо себя чувствую, отец… В воздухе Рима чума, и, мне кажется, ее дуновение задело и меня. Вот уже несколько дней я чувствую лихорадку.

Его прохладная, унизанная кольцами рука легла на ее лоб.

– Моя бесценная! – пробормотал он.

– Я прошу вашего прощения за то, что собираюсь попросить у вас нечто, что вы отнюдь не желали бы мне даровать… Мне необходима перемена климата, и я бы хотела ненадолго съездить в Пезаро.

Воцарилось молчание.

Ее муж должен сейчас быть в Пезаро, думал Папа, а брак дочери нравился ему все меньше и меньше. Но Лукреция выглядела такой печальной, и ему бы хотелось доставить ей немного радости…

Она упорно смотрела вниз, на красную бархатную подушечку, на которой покоились ее колени.

Она чувствовала себя ужасно, словно маленькая девочка, неспособная разобраться в своих мыслях и ощущениях. Она ненавидела Санчу – ее ярко-синие глаза, ее резкий смех, ее познания, особые познания.

Санча относилась к Лукреции как к ребенку, и Лукреция понимала, что она так и останется ребенком во всех житейских делах, пока не сумеет разобраться в своих собственных чувствах. Но она также знала, что не в состоянии видеть Чезаре и Санчу вместе, что она ненавидит и глупое бахвальство и недальновидность Гоффредо, и смешки прислужниц Санчи.

В последние недели она часто думала о Пезаро, и вот как-то отправилась в апартаменты Санчи, потому что знала, что непременно застанет там Чезаре – в последнее время его можно было отыскать только там. И это по-настоящему терзало ее.

А в Пезаро, маленьком Пезаро, окруженном горами, глядящемся в голубое море, она будет жить с мужем и вести себя как подобает настоящей жене. В Пезаро она станет другой, такой, какой хотела бы быть.

Пальцы отца перебирали ее локоны, она слышала его голос, нежный, любящий – кажется, он ее понял:

– Моя дорогая доченька, если ты желаешь отправиться в Пезаро, то ты туда и отправишься.

Александр вызвал к себе сына.

– Чезаре, у меня есть для тебя новости!

Александр чувствовал себя неловко, но новости не требовали отлагательств, а сейчас, когда Чезаре так увлечен Санчей – в этом Александр был твердо уверен, – он отнесется к известию спокойней, чем при других обстоятельствах.

– Да, святой отец?

– Джованни возвращается домой.

Александр быстро обнял сына за плечи: он не хотел видеть, как наливаются черной кровью его щеки, как лютой злобой загораются глаза.

– Да, да, – Александр увлек сына к окну. – Я старею, и единственная оставшаяся мне радость – видеть всю мою семью рядом со мною.

Чезаре хранил молчание.

Нет нужды, думал Александр, объяснять ему, что я намерен поручить Джованни возглавить военную кампанию против Орсини, которые перешли на сторону французов и даже не пробовали сопротивляться. Нет нужды и сообщать ему, что я собираюсь сделать Джованни главнокомандующим папскими войсками. Чезаре, конечно, обо всем узнает… Но не сейчас.

– А когда он вернется, – продолжал Александр, – мы призовем назад и малышку Лукрецию. Я жду не дождусь дня, когда все мои любимые дети соберутся у меня за столом и мой взгляд будет отдыхать на родных лицах.

И по-прежнему Чезаре ничего не ответил. Пальцы его мяли, терзали кардинальскую мантию – он не видел ни площади под окном, не сознавал и того, что рядом с ним стоит Александр.

Он мог думать только об одном: Джованни, которому он так завидовал, возвращается.

КАРНАВАЛ В РИМЕ

Братья встретились у ворот Портуэнце. Чезаре, следуя традициям и настояниям отца, возглавил процессию кардиналов и членов семьи, отправившихся навстречу тому его брату, которого он ненавидел лютой ненавистью.

Они глядели друг на друга. Джованни несколько изменился: он стал как бы решительнее, значительнее, говорившие о жестокости складки у рта стали глубже. Он немного постарел, но все же по-прежнему был хорош собою. Наряд его стал еще роскошнее: красная бархатная шапочка, расшитая жемчугами, бархатный светло-коричневый камзол переливался драгоценными камнями, даже лошадь его была украшена золотом и увешана серебряными колокольчиками. Да, Джованни являл собою живописное зрелище, и жители Рима не могли это не оценить.

Они ехали бок о бок к апостольскому дворцу, который должен был стать резиденцией герцога, и Джованни бросал на брата косые взгляды, как бы говоря: да, я знаю, как ты меня ненавидишь, но сейчас, когда я стал могущественным герцогом, когда у меня появился сын и жена моя беременна еще одним ребенком, когда отец призвал меня командовать своим войском, мне плевать на твою ненависть и зависть…

Папа не мог сдержать радости при виде своего возлюбленного сыночка.

Он со слезами на глазах обнял его, а Чезаре стоял сбоку, сжимал кулаки, скрипел зубами и думал: ну почему, почему? Что в нем есть такого, чего нет во мне?

Александр глянул на Чезаре – он понимал его чувства и знал, что Чезаре взбесится еще больше, когда поймет, какая слава и честь ждут Джованни. И Александр протянул Чезаре руку и нежно произнес:

– Мои сыновья! Как давно не испытывал я этой радости – видеть вас вместе.

Но Чезаре как бы не заметил протянутой руки и отошел к окну. Александр почувствовал себя не в своей тарелке: впервые Чезаре так явно продемонстрировал свое отношение, и, что еще ужаснее, при этом присутствовали посторонние! И он решил, что самое лучшее – в свою очередь сделать вид, что ничего не произошло.

Чезаре, по-прежнему глядя в окно, произнес:

– На площади собралась толпа. Люди ждут случая еще раз взглянуть на блистательного герцога Гандиа.

Джованни также приблизился к окну, повернулся к Чезаре и дерзко улыбнулся.

– И я не хочу их разочаровывать, – сказал он, оглядев свой великолепный костюм и подчеркнуто взглянув на мантию Чезаре. – Как жаль, что ты можешь им продемонстрировать только скромную кардинальскую мантию.

– Тогда они должны понимать, – с милой улыбкой ответил Чезаре, – что они аплодируют не герцогу, а расшитому драгоценностями дублету.

Александр протиснулся между братьями и обнял их за плечи.

– Тебе, мой дорогой Джованни, будет любопытно познакомиться с супругой малыша Гоффредо, – сообщил он.

Джованни засмеялся:

– Я слышал о ней. Слава о ней добралась до самой Испании, и некоторые из моих наименее благонравных родичей даже шепотом произносили ее имя.

– Мы в Риме куда терпимее, да, Чезаре? – расхохотался Папа.

Джованни глянул на брата:

– Мне говорили, что Санча Арагонская – весьма добрая особа. Она настолько щедра, что не может делить свои богатства с одним только мужем.

– Наш Чезаре также пользуется ее щедротами, – объявил Александр.

– Не сомневаюсь, – хихикнул Джованни.

В глазах его вспыхнула решимость. Чезаре смотрел на него с вызовом, а вот уж что оба брата стерпеть не могли – это когда один бросал вызов другому.

Джованни Сфорца направлялся в Пезаро.

Как здорово будет снова оказаться дома! Как он устал от всех конфликтов вокруг него. В Неаполе к нему относились как к чужаку, его подозревали – и справедливо – в том, что он шпионил в пользу Милана. За этот год не произошло ничего, что могло бы укрепить его веру в себя: напротив, он стал еще больше бояться людей.

И только укрывшись за горами, Пезаро он сможет чувствовать себя в безопасности. Он предавался мстительным мечтам. Он мечтал, что вот он отправляется в Рим, забирает жену и уезжает в Пезаро – несмотря на сопротивление Папы и ее братца Чезаре. Он так и слышал свои собственные слова: «Она – моя супруга. Попробуйте отобрать ее у меня, если только посмеете!»

Но это всего лишь мечты. Разве мыслимо сказать такое Папе и Чезаре Борджа! Терпимость, с какой отнесется Папа к человеку, который просто спятил, смешки, которыми Чезаре встретит браваду того, кого он справедливо считает трусом, – нет, этого Джованни Сфорца выдержать не мог.

Он мог только мечтать.

Он неторопливо ехал вдоль реки Фолья, он не спешил – до Пезаро рукой подать. Дома, правда, его ждало не так уж много радостей – жизнь будет разительно отличаться от тех дней, что он провел в Пезаро с Лукрецией.

Лукреция… В те несколько месяцев до того, как брак их был осуществлен, она казалась ему всего лишь стеснительным и робким ребенком. И какой же она оказалась потом! Больше всего на свете ему хотелось увезти ее, сделать ее полностью своею и постепенно, капля за каплей, уничтожить в ней все то, что унаследовала она от своего странного семейства.

Он уже видел замок – такой основательный, такой неприступный.

Здесь, думал он, я мог бы жить с Лукрецией, жить счастливо и уединенно, до конца наших дней. У нас появились бы дети, и мы обрели бы мир в этом убежище между горами и морем.

Подданные выбежали приветствовать его.

– Неужели наш хозяин вернулся домой?! – восклицали они, и он чувствовал себя очень значительным – ведь он не кто иной, как владетель Пезаро, и Пезаро показался ему просторным, а подданные – многочисленными.

Он слез с коня и вошел во дворец.

И – о чудо! Мечта его, невероятная мечта сбылась, потому что Лукреция стояла перед ним во плоти и крови, и солнце играло в ее золотистых, рассыпавшихся по плечам волосах, отражалось в драгоценностях – на этот раз немногих, ибо она нарочно оделась так, как одеваются хозяйки скромных владений.

– Лукреция! – воскликнул он.

Она улыбнулась – улыбкой дразнящей, но еще сохранившей непосредственность детства.

– Джованни, мне так надоел Рим! Я приехала в Пезаро, чтобы приветствовать твое возвращение.

Он положил ей руки на плечи, поцеловал лоб, щеки, слегка коснулся губами ее губ.

В этот миг он верил, что тот Джованни Сфорца, которого он видел в мечтах, существует и на самом деле.

И все же Джованни Сфорца не мог до конца поверить в свое счастье – таким он был человеком. Он мучил себя и Лукрецию.

Он постоянно рылся в ее шкатулке с драгоценностями и находил все новые и новые украшения.

– А откуда у тебя это ожерелье? – спрашивал он, и она отвечала:

– Мне подарил его отец. Или:

– Мне подарил брат.

И тогда Джованни швырял вещицу обратно в шкатулку и выскакивал вон из комнаты или злобно шипел:

– Нравы, царящие при папском дворе, шокируют весь мир. – А когда приехала эта неаполитанка, все стало еще непристойнее!

Подобные заявления мучили Лукрецию: она и так постоянно думала о Санче и Чезаре, о той радости, с которой Гоффредо приветствовал их связь, о том, как забавляла подобная ситуация Александра, и о том, какой ревностью терзалась она, Лукреция.

Да, Борджа – действительно странное семейство, думала она.

Она глядела на море и думала о том, что, может быть, ей все же удастся жить по тем высоким нравственным законам, о которых так горячо толкует Савонарола, что ей будет хорошо и спокойно в этом отдаленном замке, что она обуздает желание вернуться к своей семье.

И хотя Джованни не мог предложить ей никакой помощи и только постоянно упрекал, она старалась хранить терпение: молча выслушивала все его обвинения и лишь затем пыталась спокойно убеждать его в своей невинности. А порою Джованни бросался к ее ногам и начинал клясть себя: она на самом деле такая хорошая, а он просто зверь, постоянно ее терзающий! Он не мог толком объяснить ей, что всю жизнь, всю жизнь его унижали, презирали, и слухи, которые ходили о ее семействе, делали его еще более презренным.

Иногда она думала: я не могу этого больше выдержать! Наверное, мне лучше спрятаться от мира, уйти в монастырь. Там, в тишине и покое кельи, я смогу лучше разобраться в себе, найти путь к спасению.

Но разве смогла бы она выдержать монастырскую тишину и уединение? Когда от отца приходило очередное письмо, сердце ее готово было выпрыгнуть от волнения, руки дрожали. И когда она читала написанные им строчки, ей казалось, что он здесь, сам говорит с нею. Тогда она понимала, что счастлива она была только в Риме, рядом со своими родными, и только среди них она может обрести покой.

Она должна чем-то возместить ту всепоглощающую любовь, которую испытывала к своему семейству. Так был ли монастырь решением?

Александр умолял ее вернуться. Ее братец Джованни, писал он, уже в Риме, он стал еще краше, еще обаятельнее. Каждый день он спрашивает о своей возлюбленной сестричке, Лукреция должна вернуться как можно скорее. Сразу же.

А она писала в ответ, что ее супруг желает, чтобы она оставалась в Пезаро, где у него есть определенные дела.

Решение этой проблемы появилось незамедлительно.

Ее брат Джованни собирается начать военную кампанию против семейства Орсини – целью ее было поставить на место всех баронов, которые не оказали сопротивления захватчику. Богатые земли и все остальное, этим баронам принадлежащее, перейдут к Папе. Лукреция понимала, что это – лишь первый шаг по пути, давно задуманному Александром.

И теперь его драгоценный зять Джованни Сфорца сможет проявить свои воинские таланты и заслужить большие почести. Пусть он соберет своих солдат и присоединится к герцогу Гандийскому. Лукреция не захочет оставаться в Пезаро в одиночестве и вернется в Рим, где родные примут ее в жаркие объятия.

Прочитав это письмо, Джованни Сфорца впал в ярость.

– Кто я такой?! – кричал он. – Не более, чем пешка, которую можно задвинуть куда угодно? Я не присоединюсь к герцогу Гандиа. У меня есть здесь свои дела!

Так он бушевал перед Лукрецией, но знал – как знала и она, – что он не посмеет ослушаться Папы.

Однако он все-таки попытался найти компромисс. Воинов своих он собрал и отослал в Рим, сопроводив письмом к Папе: его обязательства перед своими вассалами требуют присутствия в Пезаро. Уехать сейчас он никак не может.

И он, и Лукреция ждали приказа, которому они были бы обязаны подчиниться, приказа, который бы продемонстрировал, насколько Папа разгневан.

Ответом им было долгое молчание, а затем из Ватикана пришло успокоительное послание: Его Святейшество прекрасно осознает мотивы, руководящие Джованни Сфорца, и более не настаивает на том, чтобы тот соединился с герцогом Гандиа. В то же самое время Его Святейшество хочет напомнить, что давненько не видел своего любимого зятя, и был бы счастлив заключить его и Лукрецию в свои объятия.

Письмо привело Лукрецию в восторг.

– Я боялась, что твой отказ участвовать в кампании брата рассердит отца. Но как же он благосклонен! Он понял и принял твои аргументы.

– Чем большую благосклонность проявляет твой отец, тем больше я его опасаюсь, – пробурчал Джованни.

– Ты просто не понимаешь! Он любит нас, он хочет, чтобы мы жили с ним, в Риме!

– Он хочет, чтобы с ним, в Риме, жила ты. Насчет его пожеланий по моему поводу я не так уверен.

Лукреция взглянула на мужа и невольно вздрогнула: порою ей казалось, что спасения от судьбы, уготованной ее семьей, нет.

Чезаре еще никогда в жизни не был так счастлив, как сейчас.

Братец Джованни сам взялся доказать их отцу то, что он, Чезаре, не мог ему никак втолковать. Как зол был Чезаре, когда ему пришлось присутствовать на торжественной церемонии вручения Джованни богато вышитого знамени и украшенного драгоценными камнями клинка, означавшего, что владелец их является главнокомандующим папской армией! Как ужасно было видеть светившиеся гордостью взоры, которыми отец одаривал своего возлюбленного сыночка!

– Глупец! – хотелось крикнуть Чезаре. – Неужели ты не видишь, что он покроет бесчестьем и твою армию, и все имя Борджа?!

И предсказания Чезаре сбывались – вот от чего он был в таком восторге. Теперь его отец уж точно поймет, как нелепо было наделять Джованни полномочиями, которые он неспособен с честью нести, что за глупость он совершил, не отдав командование храброму и мужественному Чезаре!

А ведь все складывалось Джованни на руку. За ним стояло богатство и могущество Папы. Великий капитан Вирджинио Орсини все еще содержался пленником в Неаполе и не мог прийти на помощь своему семейству. Для любого, кто хоть немного разбирался в воинском деле, думал Чезаре, было ясно, что компания обещала быть стремительной и победной.

Поначалу так и казалось, потому что без Вирджинио Орсини растерялись, и один за другим сдавались на милость Джованни, как сдавались они когда-то французам. Замок за замком распахивал свои ворота, и победители входили в них, не потеряв ни капли крови.

Папа пребывал в восторге, он не скрывал своей гордости за старшего сына даже перед Чезаре, хотя прекрасно знал, как это его оскорбляет.

Но затем ход событий резко изменился. Оказалось, что клан Орсини не желает сдаваться так легко, как планировали самонадеянный молодой герцог Гандиа и обожающий его отец. Они стянули все свои силы к замку Браччиано, под командование сестры Вирджинио, Бартоломеи. Бартоломея Орсини была женщиной храброй. Ее воспитали в воинских традициях, и она не собиралась сдаваться без боя. В этом ее поддерживали муж и другие родичи.

И теперь, столкнувшись с таким сопротивлением, растерялся уже Джованни Сфорца. У него не было воинского опыта, и его попытки прорвать оборону. Браччиано выглядели глупыми и даже ребяческими. Джованни сражаться не хотел, поскольку он был из тех воинов, которые предпочитают хорошей битве украшенные каменьями мечи и жезлы. Так что он всего лишь забрасывал защитников замка посланиями, сначала повелевающими, затем угрожающими – он все убеждал их, что с их стороны было бы гораздо умнее сдаться. Здесь, в разбитом у стен замка лагере, Джованни, как и его многочисленная свита, страдал от всевозможных неудобств, тем более, что погода стояла ужасная, а самый талантливый из капитанов Джованни – Гвидобальдо Монтефельтро, герцог Урбино, – был тяжело ранен и транспортирован в тыл. Так что Джованни потерял своего лучшего воинского советника.

Время шло, Джованни торчал у стен Браччиано. Он устал от этой войны, до него доносились "неприятные слухи: вся Италия потешалась над незадачливым главнокомандующим папского воинства. И, что было самым обидным: Чезаре наверняка наслаждался таким поворотом событий. Римляне перешептывались:

– Интересно, как выглядит сейчас герцог? Сохранил ли он все свое великолепие, когда его роскошный бархат и вышивки вымокли под дождем?

Александр совсем истерзался и заявил, что продаст свою тиару, если от этого будет зависеть победа. Он больше не мог выдерживать общества Чезаре, потому что Чезаре и не пытался скрыть своей радости. Разве эта ненависть брата к брату, думал Александр, не есть первейший из грехов? Неужели ни Чезаре, ни Джованни до сих пор не поняли, что их сила – в единстве?

Чезаре как раз был рядом, когда пришло известие, что Урбино ранен, а Джованни по-прежнему без толку стоит под стенами замка.

Он увидел, как покраснело лицо отца, как он покачнулся, и если бы Чезаре вовремя не подхватил, Александр рухнул бы на пол.

И, глядя в налившееся кровью лицо отца, в его покрасневшие глаза, на вздувшиеся на висках вены, Чезаре впервые со страхом подумал: а что будет со всеми Борджа, если не станет Александра, если некому будет их охранять?

Он впервые понял, сколь многим они обязаны этому человеку – человеку, чья энергичность была притчей во языцех, человеку, который, несомненно, обладал истинной гениальностью.

– Отец! – в ужасе закричал Чезаре. – О, мой любимый отец!

Папа открыл глаза и увидел склоненное над ним, полное страха и беспокойства лицо сына.

– Не бойся, сынок, – прошептал он. – Я пока еще с вами.

И снова необычайная жажда жизни взяла свое: Александр отказывался принимать неизбежные издержки, связанные с возрастом.

– Отец, здоровы ли вы? Нет, этого не может быть, вы не можете заболеть!

– Помоги мне сесть в кресло. Сюда. Да, вот так уже получше… Это была минутная слабость. Я почувствовал, как вскипела кровь в моих жилах, мне показалось, что сердце вот-вот выскочит из груди… Но все прошло. Меня просто напугало это известие, впредь мне надо получше держать себя в руках. Не имеет смысла сожалеть о том, что еще не завершено.

– Вам следует получше заботиться о себе, отец, – предупредил Чезаре.

– Ох, сынок, сынок, не расстраивайся. Хотя, признаюсь, я счастлив, поняв, как ты обо мне беспокоишься.

Александр прикрыл глаза и, улыбаясь, откинулся в кресле. Этот мудрый государственный деятель всегда становился слеп, когда дело касалось его близких: он предпочитал думать, что Чезаре разволновался из-за его приступа, а не из-за того, что испугался, предвидя все те проблемы, которые возникнут и у него, и у остальных членов семьи, когда Папа больше не сможет их всех охранять.

Чезаре потребовал, чтобы Александр вызвал своего личного лекаря, Папа поупрямился, но в конце концов согласился. И Чезаре не мог не признать: Александр действительно обладал невероятными жизненными силами – через несколько часов после приступа Папа уже строил новые планы, должные принести Джованни успех.

И все же даже Александру пришлось смириться с реальностью: Джованни никудышный тактик, единственное, чего он дождался – так это того, что Орсини успели призвать на помощь французов и совместными силами атаковали тех, кто окружил замок.

Столкнувшись с неприятелем в настоящем бою, Джованни показал себя и никуда не годным командиром, папские войска потерпели сокрушительное поражение, а герцог Урбино, единственный, кто мог бы противостоять неприятелю, хоть и оправился от ранения, но попал к Орсини в плен. Джованни был легко ранен, но, понимая, что ему следует как-то выходить из этого достойного лишь смеха положения, объявил свою рану серьезной, не позволяющей ему продолжать нести бремя командования: пусть-де армия его завершает кампанию под руководством нового командира.

Теперь уже вся Италия потешалась над приключениями этого папского сынка. Люди припоминали торжественную церемонию возведения его в должность, а какой же у него был победный вид, когда он выходил во главе своей армии из Рима!

Эта история немало порадовала римлян: вот и Папа получил урок, нельзя же до такой степени простирать свой непотизм!

Чезаре оправился от беспокойства, вызванного приступом отца, тем более, что Александр снова был полон энергии, и теперь Чезаре не упускал момента пройтись по поводу брата.

Он позвал своих друзей, и совместными силами они нарисовали забавные лозунги, которые развесили на всех главных римских дорогах.

На одном из плакатов было написано: «Требуются те, кто имеет хоть какие-то новости по поводу так называемой армии церкви. Если кто-либо обладает подобными сведениями, немедленно сообщите их герцогу Гандиа».

Джованни вернулся под отчий кров. Отец встретил его с неизменной любовью: он сразу же начал придумывать для Джованни оправдания и сообщал всем и каждому, что, если бы бедного Джованни не ранили так ужасно, история была бы совершенно иной.

И все, кто слышал его слова, поражались, с какой легкостью Александр обманывал себя. Но вскоре они поражались и восхищались уже другим: потому что в результате Папа создал впечатление, что он никакой войны не проиграл. Да, возможно, он проиграл битву, но после битвы наступает период заключения договоров, и по условиям этих договоров Папа всегда неизменно становился победителем.

Чезаре отправился повидаться с отцом и застал у него Джованни.

– Как?! – вскричал он. – Вы не присоединились к своей армии, генерал?

– Кардинал, моя армия и я предпочли расстаться. Мы устали друг от друга.

– Так мне и говорили, – засмеялся Чезаре. – Весь Рим об этом говорит. На городских стенах даже висят плакаты.

– Было бы интересно узнать, кто их развесил, – и глаза Джованни опасно заблестели.

– Не ссорьтесь, детки, – вмешался Александр. – Что сделано, то сделано. Нам не повезло, и нам придется заключать перемирие.

– И дорого заплатить за этот мир, – угрюмо заметил Чезаре.

– Ну, дорого – не дорого… – протянул Александр. – У Орсини тоже нет желания продолжать войну. Теперь я предложу им свои условия, и они на них согласятся.

– Ваши условия?

– Мои условия против их условий, – с усмешкой ответил Александр. – Я разрешу им выкупить их замки назад. И вы увидите, что в результате войны мы абсолютно ничего не потеряли.

– А Урбино? – спросил Чезаре. – Он в плену, какую плату они могут за него назначить?

Папа лишь пожал плечами:

– Не сомневаюсь, что его семье удастся собрать необходимую для выкупа сумму.

Чезаре прищурился: его отец – поистине блестящий дипломат, он умудрился превратить поражение Джованни в победу. Джованни искоса наблюдал за братом.

– Я так устал от разговоров о войне… Кстати, ведь завтра в Риме начинается карнавал, не так ли?

В глазах Джованни Борджа светилась такая же лютая ненависть, что и в глазах Чезаре Борджа. Он, казалось, говорил: «Ты хотел унизить меня в глазах нашего отца, дорогой мой братец? Но не думай, что я сразу же отвечу тебе на оскорбление. Подожди, подожди, я найду способ сквитаться с тобой, милый мой кардинал!»

Условия мирного соглашения Папа обсуждал с Чезаре – Джованни был слишком занят подготовкой карнавального костюма и своего шествия. Он тосковал по Джему, у которого была такая богатая фантазия.

Когда-нибудь наступит день, думал Чезаре, и отец поймет, что рядом с ним должен быть только я, потому что только я понимаю и разделяю его устремления. Как может такой умный, такой блестящий человек быть настолько слеп, чтобы сделать ставку на одного из своих сыновей в ущерб другим?

В такие минуты Чезаре бывал почти счастлив. Ему не нужно было постоянно намекать на оплошности и ошибки Джованни: они были настолько очевидны, что даже бесконечно преданный Александр не мог их не замечать.

– Отец, – обратился к нему Чезаре. – Вы меня поражаете. Мы, Борджа, потерпели неудачу, которая для многих была бы смертельной, но вам удалось превратить поражение в победу.

Александр засмеялся:

– Сын мой, за столом переговоров можно выиграть гораздо больше, чем на поле битвы.

– Но это, осмелюсь я возразить, зависит от воинов. Если бы я был солдатом, я бы непременно укрепил мой штандарт на башне неприятельской крепости. Я бы придавил каблуком выю врага, и все условия диктовал бы только я. По правде говоря, и условий никаких бы не было, потому что я просто завоевал бы их земли и замки.

– Благородные речи, сын мой.

Чезаре насторожился: неужели он заметил какой-то особый блеск в отцовском взгляде? Неужели Александр решил наконец-то прислушаться к голосу разума?

– Однако, – ответил Папа, – положение наше сейчас не таково, и мы должны выйти из него с честью. Сейчас для нас ключевой момент – скорость, время. Мы потерпели поражение, сынок, но они истощены. Они не в силах продолжать войну, и вот почему согласны на переговоры.

Чезаре с восхищением засмеялся:

– И вы заставите их выкупить их собственные замки?

– За пятьдесят тысяч золотых флоринов.

– Но вам следовало бы удержать эти замки, отец, будто победившей стороной были мы.

– Зато мы станем на пятьдесят тысяч золотых флоринов богаче.

– Хорошо, это начало. Но нам не удалось наказать Орсини, как хотелось. И что дальше?

– На время мы прибегнем к миру.

– А Орсини за это время оправятся от слабости? Папа глянул сыну в глаза:

– В договоре есть один пункт, с которым я обязан согласиться. Видишь ли, во время этого конфликта Вирджинио Орсини оставался пленником Неаполя…

Чезаре щелкнул пальцами:

– Если б это было не так, ситуация была б для нас еще ужаснее.

Папа согласился, и Чезаре улыбнулся в ответ: он вспомнил те дни, когда их перевезли из материнского дома во дворец на холме Джордано. Он вспомнил тот день, когда во дворец Орсини прибыл великий воин, их родственник, вспомнил, как замирало от восторга его мальчишеское сердце, он вспомнил уроки борьбы, строгое, но теплое отношение к нему Вирджинио. Все эти годы Вирджинио Орсини оставался для Чезаре одним из образцов для подражания. Чезаре гордился тем, что Вирджинио как-то сказал о нем: «Я бы хотел, чтобы у меня был такой сын. Я бы сделал из него настоящего солдата».

– Я вижу, ты по-прежнему им восхищаешься, – заметил Александр.

– Он – величайший из воинов!

– Однако он оказался не таким уж стойким, когда в Италию вторглись французы.

– Несомненно, у него были на то свои причины, отец. Орсини стали союзниками французов.

– Да, они выступили с ними против нас, – ответил Александр. – А что касается этого пункта договора… Орсини требуют, чтобы Вирджинио немедленно освободили.

– Я вижу, отец, что вам это предложение совсем не нравится.

– Ты сам сказал, что дело обернулось бы для нас еще хуже, если бы Вирджинио стоял во главе семейной армии. Орсини по-прежнему остаются нашими врагами, сейчас они изнурены боями, у них нет настоящего лидера, но как только они его обретут… – Папа пожал плечами. – Сын мой, я считаю, что Орсини так легко соглашаются на все мои условия только потому, что требуют сохранить этот пункт договора* как только Вирджинио вернется к ним, они соберутся и двинутся на нас. Вирджинио освобождать нельзя.

– Но вы говорите, что они настаивают на этом.

– Да.

– И вы согласились?

– Да.

– Значит, вскорости Вирджинио действительно будет свободен.

– Он не покинет своей тюрьмы.

– И все же вы согласились!

– У нас в Неаполе есть друзья. Осталось еще несколько дней. Чезаре, я возлагаю эту задачу на тебя. Ты всегда стремился показать мне свое умение, свои высокие качества. Великие полководцы должны обладать не только силой, но и решимостью и хитростью.

– Когда мальчиком я жил на холме Джордано, я знал его очень хорошо, – медленно произнес Чезаре.

– Но это было давно, сынок.

– Да, – ответил Чезаре, – давно. Папа возложил длань не плечо сына.

– И вот теперь ты узнаешь, как следует поступать ради интересов своей семьи, – сказал Александр.

Чезаре прекрасно понимал, что глупее сантиментов ничего быть не может.

Однако он вышагивал взад-вперед по своим комнатам и не мог справиться с нахлынувшими на него воспоминаниями: он видел, как скакал на коне позади этого человека, он вспомнил, как восхищался им тогда.

Вирджинио Орсини, благодаря которому жизнь на холме Джордано стала вполне сносной, Вирджинио Орсини, который собирался сделать из него настоящего воина.

И хотя не в обычае Чезаре было откладывать то, что, как он знал, могло принести ему выгоду, он оттягивал отъезд.

А время не ждало. Послание в Неаполь следовало доставить сразу же. В послании содержались инструкции по использованию небольшой толики белого порошка, который также должен был доставить Чезаре.

И тогда Вирджинио Орсини получит в тюрьме свой последний в жизни обед.

Если б это был другой человек, Чезаре не колебался бы ни секунды. Но Вирджинио! Ох, какая глупость это детское обожание…

И все же он чувствовал некоторую неуверенность.

Неуверенность?! Он, Чезаре Борджа, не уверен, его терзают «чувства»?

И все же он продолжал мерить шагами комнаты.

«Не Вирджинио, – бормотал он себе под нос. – Только не Вирджинио!»

А на улицах Рима царил карнавал. Папа, обладавший душевной ловкостью и гибкостью, которая поражала всех, с ней сталкивавшихся, даже себя убедил в том, что он не потерпел поражения, а, напротив, одержал победу. Да, Орсини победили на поле боя, но что они на самом деле выиграли? Они уплатили кругленькую сумму, чтобы выкупить назад свои замки, а признанный глава семейства Вирджинио Орсини скончался в тюрьме за несколько часов до своего освобождения.

Люди хихикали, пересказывая друг другу истории о том, как Папе удалось всех перехитрить, и хихикали от удовольствия.

Мужчины и женщины в масках и карнавальных костюмах заполнили улицы. Карнавальное шествие длилось днем и ночью, толпы несли гротескные и смешные фигуры, кукол, которые совершали непристойные жесты к вящей радости зрителей. Музыка, танцы, гуляния заставили позабыть о войнах и политических интригах.

Чезаре из окна наблюдал за скопившимися на площади гуляками и злился на себя – он никак не мог избавиться от воспоминаний о Вирджинио Орсини. По ночам он просыпался от кошмаров: ему виделось, что у постели его стоит высокая, статная фигура, на него с упреком смотрят строгие глаза.

Какая глупость! Это было так непохоже на него… Он жаждал развлечений, он хотел бы, чтобы Лукреция вернулась в Рим. Они с отцом должны заставить ее вернуться, освободить ее от этого провинциального дурака, Джованни Сфорца. Чезаре его ненавидел, да, ненавидел… И это привычное чувство – ненависть – всегда дарило Чезаре успокоение.

Он отправился к Санче. В оргии чувственных наслаждений он постарается забыть о тенях, которые преследовали его: тень Вирджинио Орсини, образы Джованни Сфорца и Лукреции.

В апартаментах Санчи он застал лишь Лойзеллу и строгим голосом спросил ее, где сейчас госпожа.

– Мой господин, – ответила Лойзелла, бросая на него призывные взгляды из-под полуопущенных ресниц. – Принцесса с Франческой и Бернардиной отправилась посмотреть на карнавал. Но вам не стоит беспокоиться: они надели маски.

А он и не расстраивался – он был только слегка раздражен.

И у него не было настроения искать ее в толпе. Он глянул на Лойзеллу: а может?..

И тут же с отвращением отвернулся: он вспомнил, как Вирджинио, когда Чезаре был еще мальчиком, бранил его за дурные манеры.

Решительными шагами он отправился к себе, закрыл все окна и двери, безуспешно пытаясь отгородиться от веселых звуков карнавала.

Маска Санчи лишь частично скрывала ее красоту. Синие глаза игриво поглядывали по сторонам, черные волосы как бы случайно выбились из-под капюшона.

Маски Франчески и Бернардины также почти их не прикрывали, дамы обменивались смешочками, так как знали, что с того момента, как они покинули дворец, кто-то неустанно за ними следует.

– Какой восхитительный карнавал! – восклицала Франческа. – В Неаполе никогда такого не бывало.

– Давайте-ка остановимся и поглядим на шествие, – предложила Санча, зная, что позади них остановились трое мужчин.

Она оглянулась и поймала сверкнувший из прорезей маски взгляд.

– Наверное, – заметила она, – мы поступили глупо, отправившись сюда в одиночку, без сопровождения мужчин. Всякое, всякое может случиться…

Некоторые из уличных гуляк приостанавливались, чтобы получше разглядеть этих трех дам – было в них нечто, привлекавшее всеобщее внимание.

Какой-то осмелевший молодой человек приблизился к Санче и схватил ее за руку.

– Клянусь, под этой маской скрывается какая-то фея! Послушайте, фея, присоединяйтесь к нам!

– Что-то не хочется, – ответила Санча.

– Но ведь сейчас карнавал, никто не может оставаться в стороне!

Он еще крепче схватил ее руку, и она вскрикнула. И тогда один из стоявших за спиной мужчин воскликнул:

– Избавьтесь от этого приблудного пса!

Даже из-под маски было заметно, как побледнел молодой человек, когда трое вооруженных клинками мужчин выступили вперед. Он забормотал, заикаясь:

– Но ведь сейчас карнавал! Я никого не хотел обидеть… Один из мужчин воздел клинок, и молодой человек помчался прочь.

– Мой господин, броситься вдогонку? – осведомился человек, воздевший клинок.

– Нет, – ответил хорошо поставленный голос. – Достаточно.

Санча повернулась к говорившему.

– Благодарю вас, мой господин. Я и помыслить не могу, что случилось бы с нами, если бы вы не пришли нам на помощь.

– Это великая радость – помогать таким, как вы, – ответил человек в маске.

И поцеловал ее руку.

Он узнала его и была уверенна, что и он ее тоже узнал. Но как приятна эта игра! Они играли в нее со дня его возвращения с войны. Она понимала, что отчасти он взялся преследовать ее и заигрывать с ней из-за ненависти к Чезаре, и хотя ей претила роль яблока раздора между братьями, она все же твердо решила узнать: а каков брат Чезаре в любовных битвах?

Он был хорош собою – в какой-то степени даже красивее Чезаре, и репутация его также была специфической. Но она желала преподать герцогу Гандиа урок: она желала доказать ему, что его тяга к Санче Арагонской может заставить его забыть о ненависти к брату. И эта тяга должна стать самым сильным в его жизни чувством.

В данный момент им обоим приятно было притворяться незнакомыми – благо, маски это позволяли.

Он задержал ее руку в своей:

– Вы бы хотели присоединиться к гуляющим?

– Не думаю, что нам это подобает, – ответила Санча. – Мы собирались лишь понаблюдать за карнавалом со стороны.

– Но удержаться в стороне невозможно, особенно если учитывать поведение этих подвыпивших невежд. Позвольте все же показать вам карнавал. Не бойтесь – я здесь, чтобы защищать вас.

– Но мы должны держаться вместе – мои женщины и я, – вполголоса проговорила она. – Я не прощу себе, если с ними что-то случится.

Она усмехнулась. На самом деле она хотела сказать совсем иное: «Я не доверяю тебе, Джованни. Я считаю, что при малейшей опасности ты просто сбежишь. Но с твоими прислужниками я буду чувствовать себя спокойнее».

– Мы составим маленькую компанию, – сказал Джованни. Он знаком подозвал двух других мужчин: один взял за руку Бернардину, второй – Франческу. – А теперь давайте отправимся в Колизей. Там будет большое гулянье. Или, может, поглядим на скачки в Корсо?

– Куда угодно, лишь бы вы нас сопровождали, – ответила Санча.

– Тогда, мой господин, – заметил один из мужчин, – не лучше ли было бы нам найти способ выбраться из толпы? Плебс может затолкать этих хрупких дам.

– Мудрое предложение!

– Возле Виа Серпенти есть небольшая таверна, там уж точно мы никого из плебеев не встретим.

– Тогда вперед! – воскликнул Джованни. Санча повернулась к Франческе и Бернардине:

– Нет, я против того, чтобы вы препроводили нас туда. Если вы проводите нас на площадь Святого Петра, мы окажемся в полной безопасности…

– Ну пойдемте, – умолял Джованни, глаза его блестели. – Вручите себя нашим заботам, прекрасные дамы, вы не пожалеете.

– Я чувствую себя крайне неловко… – и Санча притворно вздрогнула.

Но Джованни уже обнял ее за талию и быстро повлек за собой. Она испуганно обернулась и увидела, что таким же образом «пленили» и Франческу с Бернардиной. Дамы притворно вскрикивали, но их кавалеры не обращали на вопли никакого внимания.

– Дорогу! Дорогу! – кричал Джованни, прокладывая в толпе путь. Кто-то выкрикивал ему вслед ругательства, кто-то пытался остановить – в дни карнавала публика заметно смелела.

Но двое сопровождавших держались к Джованни поближе, и то ли плебеи побаивались их угроз, то ли узнавали этих двоих, кто знает? Во всяком случае, даже самые отчаянные смельчаки из толпы боязливо отступали.

А потом Санча заметила, что плащ Джованни скреплен пряжкой, на которой был изображен пасущийся бык. На его людях были те же эмблемы: у одного на шляпе, у второго – на дублете. Санча невольно засмеялась: Джованни ни за что не отважился бы выйти на улицу просто в маске, не обозначив при этом, кто он такой на самом деле. Потому что молодого праздного нахала может отлупить кто угодно, но кто посмеет поднять руку на одного из Борджа?

Ей нравился этот вечер. Чезаре пора проучить. Он куда больше заинтересован в том, чтобы унизить собственного братца, чем в ней самой. И пусть заплатит за это! Она знала способ уколоть его как можно больнее, и теперь Чезаре заплатит за пренебрежение ею!

В последние время они с Джованни частенько обменивались взглядами, но это приключение – замечательное завершение всей истории!

Возле Виа Серпенти они погрузились в лабиринт маленьких улочек, крики толпы были здесь почти не слышны, и, наконец, один из людей Джованни толкнул дверь небольшой гостиницы, и они вошли.

Джованни крикнул:

– Принесите еды и вина!.. Побольше! Подбежавший к ним хозяин низко поклонился, и, заметив пряжку на плаще Джованни, испуганно вздрогнул.

– Благородные господа… – начал он.

– Я приказал принести еду и напитки! Побыстрее! – прикрикнул Джованни.

– Бегу, мой господин!

Джованни уселся на кушетку и усадил рядом с собою Санчу.

– Я твердо решил, – прошептал он ей на ушко, – что вы получите полное представление о гостеприимстве, на которое способен хозяин.

– Мой господин, – предупредила его Санча, – должна сказать вам, что я – не из простушек, которых вы можете подхватить на карнавале.

– Ваш голос и манеры говорят за себя. Но женщины, выходящие во время карнавала на улицу, напрашиваются на то, чтобы их взяли в плен.

Сопровождающие хохотали и аплодировали каждой произнесенной Джованни фразе.

– Мы выпьем с вами вина и затем уйдем, – объявила Санча.

– Но вы должны получить все радости, которые предлагает карнавал, – сказал один из мужчин, глядя на Джованни.

– Именно все, – отозвался Джованни. Хозяин торопливо внес вино.

– Это ваше лучшее? – осведомился Джованни.

– Самое лучшее, мой господин.

– Потому что, если это не так, я могу и рассердиться! Хозяин дрожал от страха.

– А сейчас, – приказал Джованни, – заприте все двери. Мы хотим быть одни… Совершенно одни, понятно?

– Да, мой господин.

– А что касается еды, то я решил – не надо. Я не голоден, вина будет достаточно. У вас есть наверху удобные комнаты?

– Я знаю эти комнаты, – произнес один из мужчин с усмешкой. – Бывал.

– А теперь оставьте нас, приятель, – приказал Джованни и повернулся к дамам: – выпьем за те радости, которые может предложить нам этот день.

Санча встала.

– Мой господин, – начала она, но Джованни заключил ее в объятия и не дал продолжать. Они боролись, однако Джованни был убежден, что ее сопротивление – лишь притворство, что она прекрасно поняла, кто он такой, и решила пустить все на волю случая.

Он отставил бокал и произнес:

– Сейчас мне вино ни к чему.

И, схватив Санчу на руки, крикнул:

– Хозяин, проводи нас в лучшую из твоих комнат, и поскорее… Я спешу!

Санча безуспешно старалась вырваться, Бернардина и Франческа прижались друг к другу, но, как только Джованни с Санчей вышли из зала, их мужчины тут же набросились на них.

Комната оказалась маленькой, с низким потолком, но достаточно опрятной.

– Это не то ложе, которое я сам бы выбрал для вас, моя принцесса, но сейчас сойдет и оно.

– Значит, вы знаете, кто я такая? Он сбросил маску:

– Мы же оба притворялись, не так ли? Зачем, дорогая Санча, вам потребовалось разыгрывать эту прелестную сценку насильного умыкания? Мне кажется, было бы гораздо удобнее сразу же прийти к обоюдному согласию.

– Да, но тогда бы это было менее забавно, – ответила она.

– А мне кажется, что вы просто боитесь Чезаре!

– С какой стати?

– Потому что вы, как только приехали в Рим, стали его любовницей, а он известен своей ревностью.

– Я не боюсь мужчин.

– Чезаре не похож на других мужчин. Санча, ненасытная Санча! Ты не можешь посмотреть на мужчину без того, чтобы не пожелать узнать его. Я вижу это по твоим взглядам… Я понял это сразу, как увидел тебя. Ты твердо решила, что мы непременно сыграем в эту игру, но хотела при этом сохранить собственную безопасность. «Пусть во всем будет виноват Джованни, – думала ты. – Обставим это как похищение».

– Неужели ты полагаешь, меня заботит, что могут подумать мои прежние любовники?

– Но даже ты боишься Чезаре.

– Мне никто не может навязать свою волю!

– Вот тут ты ошибаешься! Здесь, в этой комнате с запертыми дверями, тобою командую я.

– Ты забываешь, что минуту назад ты обвинял меня в том, что я сама все так устроила.

– Ах, хватит спорить! Санча, Санча!.. Она рассмеялась:

– Какой ты умелый и ловкий! Вот если бы в битве против Орсини ты проявил столько же решимости, как по отношению к трем беззащитным женщинам…

Он схватил ее за плечи и в злобе встряхнул, а затем, мгновенно успокоившись, заметил:

– Как я вижу, тебе, мадонна Санча, не нужны покорные возлюбленные.

– Я думаю о Франческе и Бернардине.

– А они уже наверняка в объятиях своих любовников. Они также все это время, пока ты решала, кого из двоих братьев предпочесть, обменивались взглядами, так что эти две парочки достаточно хорошо знакомы. Ну, зачем мы тянем время?

– И верно… – прошептала она.

Чезаре был в ярости, потому что шпионы незамедлительно донесли до него новость: Санча и Джованни проводят вместе целые дни.

Он ворвался в апартаменты Санчи. Женщины как раз расчесывали ей волосы и, хихикая, обменивались оценками своих любовников. Он подошел, сбросил со стола блюдо со сладостями и проорал женщинам:

– Вон!

Они в страхе убежали.

– Ты блудница! Ты стала любовницей моего брата! Санча пожала плечами:

– А почему это тебя удивляет?

– То, что ты отдаешься всякому, кто ни попросит, меня не удивляет! Но то, что ты посмела разгневать меня, – да, удивляет!

– Удивительно другое: то, что у тебя нашлось время на меня рассердиться… Ты же все время мучаешься завистью и ревностью к Джованни, мысли твои заняты только одним: Джованни – герцог, Джованни – любимчик отца и так далее.

– Замолчи! Неужели ты полагаешь, что я позволю тебе так меня унижать?

– А я не думаю, что ты можешь хоть чем-то мне помешать.

Она повернулась к нему, в ее синих глазах горело желание. Когда он так гневался, он был для нее куда желаннее, чем когда проявлял свою к ней любовь.

– Что ж, Санча, ты еще узнаешь. Подожди.

– А я не очень-то склонна к ожиданию.

– Ты – блудница, я знаю, и самая презренная блудница в Риме. Жена одного брата, любовница двух других. Неужели ты не знаешь, что весь город говорит о твоем поведении?

– И о твоем, дорогой братец, и о Джованни, и о святом отце… И даже о Лукреции.

– Лукреция ни в чем не повинна, – резко возразил он.

– Да неужели?

Чезаре подскочил к ней и отвесил пощечину, она в ответ вцепилась зубами ему в руку. Кровь брызнула на ее покрасневшую от удара щеку.

И вид крови привел его в совершенное безумство. Глаза его загорелись, он схватил ее за руки, и она закричала от боли.

– Не думай, что ты можешь обращаться со мной так же, как с другими!

– Чезаре, мне больно!

– Как приятно слышать! Именно к этому я и стремлюсь. И снова в руку его впились острые зубки, он был вынужден отпустить ее, и тут она бросилась царапать ему лицо. Оба были возбуждены битвой, он снова пытался овладеть ее руками, но она не далась, схватила его за ухо и принялась выкручивать.

Они катались по полу, и, как это бывает с такими людьми, ярость и желание слились у них воедино.

Она сопротивлялась – не потому, что хотела сопротивляться, а потому, что желала продлить бой. Он называл ее незаконнорожденной, проституткой – любым именем, которое, как он знал, может оскорбить ее. Она не оставалась в долгу. А разве он сам не бастард?

– Грубиян! Кардинал! – ругалась она.

Она лежала на полу, тяжело дыша, в глазах ее сверкало дикое пламя, одежда была разорвана, и она продолжала бросать в него оскорбления:

– Весь Рим знает, как ты завидуешь своему брату! Ты… Кардинал! Ненавижу Его Святейшество! Ненавижу тебя, кардинал Борджа!

Он снова набросился на нее, она отбрыкивалась, он сыпал ругательствами, и вдруг наступила тишина… Потом она рассмеялась, встала, подошла поглядеться в отполированное металлическое зеркало.

– Мы с тобой похожи на двух оборванцев с Корсо, – сказала она. – Как мне прикрыть эти синяки и ссадины, которые ты мне наставил, ты, грубиян? Ах, но и я тебя хорошенько разукрасила. Игра стоила того, не так ли? Я начинаю думать, что на полу так же хорошо, как и в постели.

Он с ненавистью смотрел на нее. Но ей нравился такой взгляд. Это куда больше возбуждает!

– Теперь тебе будет с кем сравнивать моего брата, – заметил он.

– Это почему же?

– Потому что ты знаешь, что я человек темпераментный.

– Обожаю твой темперамент, Чезаре. И ты не можешь отказать мне в удовольствии возбуждать его.

– Значит, ты не бросишь моего брата? Она, казалось, размышляла.

– Но мы с ним доставляем друг другу столько удовольствий, – наконец, произнесла она в надежде вновь его разгорячить.

Однако он стал вдруг очень спокойным.

– Если ты предпочитаешь того, над кем потешается вся Италия, – что ж, продолжай.

И он вышел, оставив ее в глубоком разочаровании.

Папа с беспокойством наблюдал за растущей враждой между братьями.

Маленький Гоффредо был в растерянности: поначалу его радовало то, что оба его старших брата находили его жену такой привлекательной, но когда он понял, что его красавица-жена стала причиной столь острого раздора, заволновался.

Джованни не отходил от Санчи. Ему нравилось в открытую скакать рядом с нею по улицам Рима, он старался, чтобы слухи о них не миновали ушей Чезаре.

И вдруг Чезаре потерял к Санче всяческий интерес.

Отец послал за ним: Александр обнаружил, что с большей охотой обсуждает важные политические вопросы с Чезаре, чем со своим любимчиком Джованни.

– Дорогой сынок, – начал Александр, обнимая и целуя Чезаре, – я хотел бы обсудить с тобой некоторые проблемы.

И, к радости Папы, он увидел, что при этих словах лицо Чезаре разгладилось.

– Это касается мужа Лукреции, Сфорца…

Губы Чезаре презрительно скривились, и Александр заметил:

– Кажется, твое мнение об этом человеке совпадает с моим.

– Я глубоко опечален тем, – ответил Чезаре, – что моя сестра вынуждена коротать свои дни в этом городишке, вдали от нас… Его Святейшество посылает этому олуху приказы, которые он смеет игнорировать! Да Лукрецию давно пора избавить от этого болвана!

– Именно потому я тебя и пригласил. Но, Чезаре, запомни: наш разговор – секрет.

– Между нами двоими?

– Между нами двоими.

– А Джованни?

– Нет, Чезаре, нет. Я не могу доверить этот секрет даже Джованни. Джованни, в отличие от тебя, слишком легкомысленный. Я считаю, что тайну следует охранять самым строгим образом, поэтому выбрал в конфиданты именно тебя.

– Благодарю, святой отец.

– Дорогой мой сынок, я решил избавить мою дочь от этого человека.

– И каким способом?

– Существует развод, но церковь не любит разводов. И я, как глава церкви, обязан осуждать разводы – кроме как, скажем, при особых обстоятельствах.

– Значит, Ваше Святейшество предпочитает иной метод? Александр кивнул.

– Ничего невозможного нет, – ответил Чезаре, взор его сверкал. Да, необходимость умертвить Вирджинио Орсини печалила его, но необходимость избавиться от Джованни Сфорца? О, нет!

– Прежде всего, – сказал Папа, – мы должны вызвать его в Рим.

– Давайте так и сделаем.

– Легче сказать, чем сделать, сынок. Этот провинциальный хозяйчик относится к нам с подозрением.

– Бедная Лукреция, как, должно быть, она страдает!

– По правде говоря, я в этом не уверен. Тон ее писем стал холоднее, порою мне кажется, что владетель Пезаро сумел отторгнуть ее от нас, что она все больше становится его супругой, а не моей дочерью и твоей сестрой.

– Такого нельзя допустить! Он превратит ее в такое же скучное и нелепое существо, как он сам! Мы должны вернуть ее, отец!

Папа важно кивнул:

– И вместе с нею – Джованни Сфорца. А когда они прибудут…

Папа на секунду умолк, и Чезаре переспросил:

– Так что случится, когда они прибудут?

– Мы разоружим его своим дружелюбием. И это – первый шаг. Словами, жестами, делами мы дадим ему понять, что он для нас больше не чужак. Он – супруг нашей возлюбленной дочери, и мы отдаем ему часть своей любви.

– Это будет довольно трудно, – угрюмо заметил Чезаре.

– Нет, если все время помнить о конечной цели.

– А когда он окончательно уверится в нашем расположении, – мечтательно проговорил Чезаре, – мы пригласим его на банкет. Но сразу же он не умрет… Это будет долгая и мучительная смерть.

– Да, мы препоручим его заботам кантареллы…

– С превеликим удовольствием, – заявил Чезаре.

Итак, Лукреция с супругом отправились в Рим. Джованни Сфорца ныл всю дорогу:

– Что еще задумала твоя семейка? С чего это вдруг они воспылали ко мне таким вниманием и любовью? Я им не доверяю.

– О, Джованни, какой ты недоверчивый. Все это потому, что они любят меня и увидели, что ты сделал меня счастливой.

– Предупреждаю: я буду настороже! – объявил Джованни.

Но и он был поражен оказанным ему приемом.

Папа обнял его и назвал возлюбленным сыном, объявил, что супруг Лукреции достоин самого высокого чина при папском дворе. Никогда еще в жизни к Джованни не относились с такой помпой. И страхи его постепенно таяли: в конце концов, говорил он себе, я – муж Лукреции, и Лукреция вполне удовлетворена нашим супружеством.

Он без конца обсуждал этот предмет со своим наперсником – юным красавцем Джакомино, камердинером. Джованни полагал, что во всем свете лишь Джакомино достоин его доверия.

– Мой господин, – отвечал Джакомино, – вам кажется, что вас приняли самым благоприятным образом, но, мой господин, храните осторожность. Говорят, что есть за столом Борджа опасно.

– Да, я слыхал такие разговоры.

– Вспомните, как умер Вирджинио Орсини.

– Об этом я тоже думал.

– Мой господин, умоляю, ешьте только то, что я сам для вас готовлю.

В ответ Джованни лишь смеялся, но он знал, что не многие испытывают к нему такую любовь и так верны, как Джакомино, поэтому обнял юношу:

– Не пугайся, Джакомино. Я могу и сам позаботиться о себе.

Он рассказал Лукреции о страхах Джакомино.

– Они совершенно беспочвенны, – объявила Лукреция. – Мой отец принял тебя в круг семьи. Он знает, что мы с тобой счастливы вместе. Но Джакомино – хороший паренек, и я рада, что он так о тебе печется.

В последующие несколько недель Джованни начал, наконец-то, обретать уверенность в себе.

Я могу сделать Лукрецию счастливой, думал он, а Папа так любит свою дочь, что благословит всякого, кто даст ей счастье. И он начинал верить, что, несмотря на все разговоры, Борджа – самая обыкновенная семья, в которой все члены, за исключением Джованни и Чезаре, любят друг друга.

И снова пришел карнавал, и снова Борджа не могли противиться всеобщему веселью. Папа наблюдал за процессиями с балкона, аплодировал нескромным шуткам, рассылал благословения. На свете еще не было человека, который так мирно сочетал бы в себе любовь к непристойности и к благочестию, и не было человека, который с такой готовностью находил бы в религии лишь самые забавные и радостные стороны. И потому во времена карнавалов паства любила святого отца как никогда.

Джованни Сфорца карнавал не понравился: ему не нравились ни его вольности, ни его непристойность, он вообще начал тосковать по тишине и покою Пезаро.

Он не желал выходить на улицу, и Лукреция отправлялась на карнавал в сопровождении братьев и Санчи, а также своих и братьев приближенных.

Джованни Борджа пришла идея всем переодеться бродячими мимами и присоединиться к процессии.

Лукреции мысль эта показалась замечательной: она наслаждалась римским весельем и отнюдь не тосковала по тихому, спокойному Пезаро.

Санча переключила все свое внимание на Джованни, в надежде разжечь в Чезаре злобу, и Джованни не оставался в долгу: они, переодетые лицедеями, возглавили процессию, они на виду у всей публики танцевали страстные испанские танцы, и всем зрителям было ясно, чем такие танцы должны заканчиваться.

Чезаре совсем не думал ни о Санче, ни о своем брате Джованни – его сейчас интересовал другой Джованни, Сфорца, он строил планы и думал о том, как претворить их в действие. К тому же сейчас рядом с Чезаре была Лукреция, а его страсть к Санче не шла ни в какое сравнение с любовью к младшей сестре.

Но и сейчас на него частенько накатывали приступы гнева – вовсе не из-за Санчи с Джованни Борджа, а при мысли о том, как Лукреция жила с Джованни Сфорца.

– Лукреция, малышка, – спрашивал он, – ты любишь карнавалы?

– О, да, братец. Я всегда их любила! Разве ты не помнишь, как мы наблюдали за процессиями с балкона материнского дома, как завидовали гулякам?

– Я помню, как ты хлопала в ладошки и танцевала на балконе.

– А порой ты брал меня на руки, чтобы я могла получше все разглядеть.

– У нас много приятных общих воспоминаний, и, когда я думаю о том, что нам приходилось разлучаться, я готов убить тех, кто повинен в разлуках.

– Ой, Чезаре, пожалуйста, в такой веселый вечер не надо говорить о грустном!

– Но именно в такие вечера я и думаю о разлуках… Этот твой муженек нарочно не хотел тебя к нам привозить.

Она улыбнулась:

– Но он – владетель Пезаро, и у него есть свои обязанности.

– А как ты думаешь: скоро ли он потащит тебя назад в Пезаро?

– Я думаю, он ждет не дождется дня, когда сможет уехать домой.

– И ты тоже хочешь нас покинуть?

– Чезаре! Да как ты можешь такое говорить? Неужели ты не понимаешь, что я так по вас тоскую, что никогда не буду счастлива от вас вдалеке?

Он перевел дух:

– Да, вот именно это я и хотел от тебя услышать! – он обнял ее за плечи и притянул к себе. – Дорогая сестричка, – прошептал он, – не бойся. Еще немного, и ты освободишься от этого человека.

– Чезаре? – удивленно переспросила она.

Танец, музыка взволновали его. Он чувствовал необыкновенную нежность к сестре, и в этой нежности на время растворилась ненависть к Санче и брату. Он жаждал укрыть Лукрецию от всех невзгод, и, предполагая, что она так же, как и он, и их отец, презирает своего муженька, не мог удержаться, чтобы не намекнуть на ее скорую свободу.

– Ждать осталось недолго, сестренка.

– Развод? – она даже задохнулась.

– Развод! Святая церковь против разводов. Не бойся, Лукреция, есть другие способы избавиться от нежелательного супруга.

– Неужели ты!.. – воскликнула она.

– Тише, тише. Дорогая моя, не стоит говорить о таких вещах на улице. У меня есть свои планы по поводу твоего супруга, и я обещаю: к следующему карнавалу ты уже забудешь о том, что он когда-то существовал. Разве эта мысль не радует тебя?

Лукреции даже стало дурно от ужаса. Она не любила Джованни Сфорца, но пыталась полюбить. Там, в Пезаро, она изо всех сил старалась быть для него хорошей женой, и нельзя сказать, чтобы это ей не нравилось. Да, он не из тех любовников, о которых можно было бы мечтать, но все же он – ее муж. У него есть свои чувства, свои стремления, и если он жалел себя, то и она жалела его тоже. Ведь ему так часто не везло!

– Чезаре, – начала она, – я боюсь…

Он прижался губами к ее ушку:

– За нами наблюдают. Мы не танцуем с другими, а следовало бы. Я приду к тебе завтра утром, позаботься, чтобы за нами не подслушивали и не подглядывали. И тогда все тебе объясню.

Лукреция молча кивнула.

Она начала танцевать, но без веселья. Слова Чезаре стояли у нее в ушах: они собираются убить Джованни Сфорца, сказала она себе.

В эту ночь она ни на минуту не сомкнула глаз.

Никогда еще в жизни она так остро не чувствовала своей связи с семьей, и никогда еще ей не приходилось принимать такие важные решения.

Она считала, что должна хранить безоговорочную верность отцу и брату. Предать их доверие? Это непростительно. Но в то же время разве может она стоять в сторонке и наблюдать, как они убивают ее мужа?

И тут Лукреция обнаружила, что у нее есть совесть.

Она хорошо понимала, что еще слишком молода и неопытна в житейских делах. Она понимала, что, подобно отцу, жаждет гармонии и покоя, но, в отличие от него, она не была готова идти на все только ради этого. Она не любила Сфорца и понимала, что не очень-то будет по нему тосковать, исчезни он из ее жизни, но ее ужасала мысль о том, что его ждет смерть – мучительная или даже безболезненная, – а она будет среди тех, кто погубил его. Если она его не предупредит.

Перед ней стоял выбор: либо хранить верность отцу и брату и дать Сфорца умереть, либо предупредить Сфорца и предать семью.

Какое страшное решение! Все существо ее протестовало против необходимости его принятия.

Убийство! Она не желала иметь с этим ничего общего.

Если я дам ему умереть, воспоминание об этом будет преследовать меня всю жизнь, думала она.

Но если она предаст Чезаре и отца?! Они никогда больше не будут ей доверять, она лишится той любви и тепла, которые окружали ее всю жизнь.

Она лежала на постели, без конца прокручивая в уме все эти вопросы, вставала, подходила к образу Мадонны, становилась на колени и молилась.

Помощи ждать не от кого. Это должно быть ее собственное решение.

Утром Чезаре в подробностях посвятит ее в свои планы, и она знала, что до этого все же должна прийти к какому-то выводу.

Она послала одну из своих женщин за камердинером мужа, Джакомино.

Какой красивый юноша, думала она, глядя на Джакомино, сразу видно, что он честен и бесконечно предан Сфорца.

– Джакомино, – начала Лукреция, – я должна с тобой кое о чем поговорить.

Лукреция увидела, что в глазах юноши вспыхнула тревога. Он не сомневался, что госпожа находила его привлекательным – многие женщины так считали, и потому он забеспокоился. Он ведь не понимал, какую на самом деле ей предстоит выполнить задачу…

– Ты бы хотел вернуться в Пезаро, Джакомино?

– Я счастлив быть там, где находится мой хозяин, мадонна.

– А если бы тебе пришлось выбирать самому?

– Пезаро – мой дом, мадонна, а каждый человек любит свой дом.

Она кивнула и продолжала разговор о Пезаро. Она лихорадочно размышляла: он растерян, этот добрый Джакомино, и я должна продолжать говорить, даже если он решит, что я вздумала сделать его своим любовником.

Она указала ему на стул, он сел. С каждой минутой он становился все растеряннее, на него было жалко смотреть: он наверняка уже думал о том, что из преданности хозяину ему придется отказать этой прекрасной женщине, которая собиралась себя ему предложить. Но наконец она услышала шаги, которых ждала всю ночь и, почувствовав немыслимое облегчение, вскочила:

– Джакомино, сюда идет мой брат!

– Мне надо уходить, мадонна!

– Подожди. Если ты уйдешь через дверь, брат заметит тебя, а ему не понравится, что ты был здесь.

Боже, как же все боялись Чезаре! Джакомино даже побледнел от страха.

– О, мадонна, так что же мне делать?

– Я тебя спрячу. Быстро! Стань здесь, за шторой, тебя никто не увидит. Только стой тихонько, хорошо? Молю тебя, замри, потому что если брат обнаружит тебя в моих апартаментах…

– Я буду тихим, как мышка, мадонна.

– Да у тебя зубы стучат! Вижу, ты отлично понимаешь, в какую опасную ситуацию попал. Брат не любит, когда я принимаю у себя молодых людей. О, Джакомино, будь осторожен!

Говоря это, она подталкивала его к шторе. Затем расправила складки и с удовлетворением оглядела результаты своей работы: камердинера не было видно совсем.

Затем она поспешила к креслу и уселась в него с видом притворного внимания.

– Лукреция, дорогая моя, – объявил, входя в комнату Чезаре, – я вижу, ты подготовилась к нашей встрече и сделала так, что мы одни.

– Да, Чезаре. Так что ты хочешь мне сообщить?

– Вчера на улице об этом слишком опасно было говорить, сестренка, – он подошел к окну и выглянул. – А, празднества все продолжаются… Мимы, маски… Джованни Сфорца сейчас на улице или по-прежнему сидит взаперти и тоскует о своем драгоценном Пезаро?

– Тоскует о Пезаро.

– Ну что ж, пусть мечтает, пока может мечтать, – мрачно усмехнулся Чезаре. – Недолго ему осталось.

– Ты говорил о своих планах…

– Да, сестра. У меня есть определенные планы. Меня бесит сама мысль о том, что ты вынуждена коротать свои дни с этим провинциальным болваном. Он заслуживает смерти уже хотя бы потому, что осмелился жениться на моей прекрасной сестре.

– Бедный Джованни, но его заставили это сделать.

– Ты жаждешь свободы, а поскольку я – самый щедрый брат в мире, я стремлюсь удовлетворять все твои желания.

– Да, Чезаре, ты всегда был добр ко мне, и мне всегда было хорошо рядом с тобою.

Чезаре принялся мерить шагами комнату.

– Отец и я не рассказывали тебе раньше о наших планах. Потому что мы знаем: ты такая юная и нежная, ты всегда жалела даже рабов, заслуживших наказание, и просила за них. И мы полагали, что ты станешь просить нас пощадить и твоего мужа… Но мы знаем, как жаждешь ты избавиться от него… Даже и мы хотим видеть тебя снова свободной.

– И каков твой план, Чезаре? – медленно произнесла Лукреция.

– Избавиться от него.

– Ты хочешь сказать… убить его?

– Не думай о том, как это произойдет, сестренка. Думай о том, что вскорости он перестанет тебя беспокоить.

– И когда вы намереваетесь это совершить?

– В ближайшие дни.

– Вы пригласите его на пирушку или… он встретит в темном переулке разбойников?

– Наш дорогой Сфорца никуда один не выходит. Я думаю, это будет пирушка.

– Чезаре, люди уже говорят о яде, которым ты пользуешься – о кантарелле. Правда ли, что тайна его известна только тебе и отцу и что вы способны не только убить человека, но и рассчитать, в какой именно день и час он умрет?

– У тебя умный брат, Лукреция. Разве тебя не радует, что ради тебя он готов применить все свое искусство?

– Я знаю, что ради меня ты сделаешь все на свете, – и она тоже подошла к окну. – О, Чезаре, мне так хочется на улицу! Я хочу повеселиться, как вчера вечером. Поедем на холм Марио, помнишь, как в детстве? Поедем сейчас!

Он обнял ее за плечи.

– Ты хочешь вдохнуть свежего воздуха, ты хочешь сказать себе: «Свобода – величайший из земных даров, и скоро я его обрету!» Не так ли?

– Как хорошо ты меня понимаешь… Ну, поехали же!

И только когда они вышли из дворца, она смогла перевести дух. Она сама была поражена хитростью, которую проявила, чтобы провести в жизнь свой план.

Она все время боялась, что Чезаре обнаружит присутствие в ее комнате постороннего. И все время думала: Чезаре, возлюбленный брат мой, прости. Я предаю тебя…

Джакомино выбрался из-за шторы и поспешил к хозяину. Он задыхался, он молил Джованни Сфорца переговорить с ним наедине.

– Мой господин, – начал он, заикаясь, когда они остались одни. – Мадонна Лукреция послала за мной, не знаю почему, видимо, для того, чтобы передать вам какое-то сообщение, но когда я был у нее, пришел Чезаре Борджа и мадонна, испугавшись его гнева, спрятала меня за штору. И, стоя там, я подслушал, что Папа собирается вас убить.

От ужаса у Сфорца глаза вылезли из орбит.

– Я так и подозревал, – сказал он.

– Мой господин, нельзя терять ни минуты! Мы должны бежать из Рима.

– Ты прав. Подготовь самых выносливых лошадей, мы сейчас же отправляемся в Пезаро. Только там я буду в безопасности, только там мои родственнички-убийцы меня не достанут.

Так Джакомино и сделал, и меньше чем через час после разговора Лукреции с Чезаре Сфорца и его камердинер во весь опор скакали прочь из Рима.

САН-СИСТО

Бегство Сфорца ужасно разозлило Папу и Чезаре. А в Риме уже шептались, что он убежал, убоявшись приготовленной ему Борджа чаши с ядом.

– Пусть не думает, что спасся! – рычал Чезаре. Александр сохранял спокойствие.

– Успокойся, сынок, – сказал он. – Единственное, что нам требовалось, – разлучить его с твоей сестрой. Он подозревает, какие ты испытываешь к нему чувства. Поэтому осуществить наш прежний план не удастся. У нас осталась одна возможность. Мне она не нравится, как глава церкви я нахожу ее отвратительной… Но, боюсь, что нам остался только развод.

– Тогда его надо устроить как можно скорее. Я обещал Лукреции свободу и намерен выполнить свое обещание.

– Хорошо, давай разберемся в этом вопросе. Есть две возможности, насколько я знаю. Первая: мы можем объявить брак недействительным, потому что Лукреция так и не была освобождена от прежней помолвки с Гаспаро ди Прочида.

– Боюсь, отец, что это будет трудно доказать. Лукреция была освобождена от клятвы, и тому имеются многие свидетельства. Если мы выдвинем эту причину, Лудовико и Асканио с их родичами могут схватиться за оружие.

– Ты прав, сынок. Тогда есть другая возможность. Мы потребуем развода на том основании, что брак так и не был осуществлен.

– Но ведь это не так!

– Мой дорогой сын, а кто докажет, что брак был осуществлен? Разве у них есть ребенок?

– Это довольно странное супружество, отец, но брак действительно состоялся.

– А кто сможет в этом поклясться?

– Сфорца. Он не захочет, чтобы вопрос о его половом бессилии обсуждался всем светом.

– Но Лукреция скажет то, что захотим мы.

– Сфорца будет протестовать, яростно протестовать.

– Мы столь же яростно заявим свои протесты.

– А вот это решение! Отец, вы – настоящий гений.

– Благодарю, сынок. Теперь ты понимаешь, что я на самом деле пекусь о семье, знаю, как устраивать дела на пользу своим детям?

– Вы многое сделали для Джованни, – мрачно ответил Чезаре, – теперь я вижу, что вы стараетесь сделать как можно больше и для Лукреции.

Александр любовно похлопал сына по плечу:

– А сейчас пошли-ка за нашей малышкой. Давай расскажем, какой сюрприз мы ей приготовили.

Лукреция перепугалась не на шутку, но поскольку она уже стала старше и опытнее, она научилась, подобно остальным Борджа, скрывать свои истинные чувства, и потому ничем не выдала охватившего ее страха.

– Дорогая моя, – произнес Папа, нежно обнимая дочь. – Мы с Чезаре не могли удержаться и спешим сообщить тебе радостную весть: скоро ты освободишься от Сфорца.

– Каким же образом, отец?

– Ты с ним разведешься. Мы разводов не одобряем, но бывают случаи, когда это необходимо. Так что мы воспользуемся разводом, чтобы освободить тебя от Сфорца.

Она почувствовала, как ее захлестывает волна радости: они оставили свои смертоубийственные планы, я, Лукреция, спасла Джованни!

Чезаре и Папа заметили, с каким облегчением она вздохнула, и понимающе переглянулись. Да, их дорогая Лукреция будет теперь навеки им благодарна!

– К сожалению, – продолжал Папа, – церковь настроена против разводов, и моим кардиналам потребуются достаточно веские причины.

– Все было бы просто, – добавил Чезаре, – если бы ваш брак не был осуществлен.

Лукреция быстро ответила:

– Но он был осуществлен!

– Нет, дитя мое, он не состоялся, – возразил Александр.

– Отец, но мы множество раз делили с Джованни ложе!

– Делили ложе? Ну и что? Это еще ничего не означает. Дорогое мое дитя, ты ещё так невинна, ты многого не понимаешь. Брак не был осуществлен.

– Но, отец, я клянусь, что был!

На лице Папы появилось озабоченное выражение, и он огляделся вокруг.

– Не волнуйтесь, отец, – прошептал Чезаре. – Моих приказов ослушаться не смеет никто, а я приказал всем удалиться.

– Детка, – и Папа потрепал Лукрецию по щеке, – осуществление брака – это не то, что ты думаешь, – он повернулся к Чезаре: – Они могут настаивать на врачебном осмотре. Ты же знаешь наших кардиналов – полны подозрений и предубеждений.

– Отец, уверяю вас, что я…

– Не бойся, милая, – прошептал Папа. – Такие осмотры – вещь нередкая. Все очень просто: девственница, скромница, сама невинность… Ну, ты понимаешь. Тебе самой не придется через это проходить: найдем подходящую девственницу, она накинет вуаль – из скромности, естественно, – и все будет в порядке. Все, что потребуется от тебя, – это принести клятву перед законниками и кардиналами.

– Отец, я не могу принести такую клятву. Папа улыбнулся:

– Ты слишком пуглива, детка. Порою нам всем приходится отступать от истины, если не ради самих себя, то ради счастья наших близких.

Она была в шоке. Она смотрела в лица этих двух мужчин, которых любила больше всех на свете и знала: что бы ни сулило ей будущее, она все равно будет любить их, потому что они значат для нее на этом свете все, потому что она связана с ними узами, которые даже не полностью поддаются ее пониманию. Она принадлежала им так же, как они полностью принадлежали ей, их соединяло чувство гораздо более сильное, чем все остальные знакомые ей чувства, – и все же она видела перед собой лица разрушителей, бесстыжих лжецов, убийц.

И она больше не могла оставаться в их обществе ни минуты.

– Отец, – взмолилась она, – позвольте мне уйти. Я должна все сама хорошенько обдумать.

Отец и брат нежно ее расцеловали, и она ушла. А они остались – план требовал тщательной разработки, следовало исключить всяческое противодействие.

Что касается Лукреции, то с ее стороны никаких осложнений они не ожидали.

Она не могла подписать этот ужасный документ. Ложь, наглая ложь!

Отец и Чезаре уговаривали ее наперебой: она должна отбросить всякую щепетильность, ей следует помнить, что поставлено на карту. К Чезаре и Папе присоединился и братец Джованни: просто отвратительно, ужасно, что Лукреция Борджа замужем за таким ничтожеством, как Джованни Сфорца! Естественно, что семья хочет ей помочь! Ну и дура же она, если колеблется. Чего стоит просто подписать бумагу?

– Но это ложь, ложь! – кричала Лукреция.

Папа старался сохранять терпение и привычную мягкость, но все же пенял ей на то, что его маленькая дочурка – самая любимая из всех детей – так огорчает своего отца.

Она пыталась объясниться:

– Дело не столько во лжи, отец, сколько в том, до какой степени такое заявление унизит и оскорбит моего мужа! Его во всеуслышание объявят импотентом!

– Дорогая моя, с какой стати тебе так беспокоиться на его счет? Да он может снова жениться и доказать свои мужские достоинства!

– Но кто согласится выйти замуж за человека, о котором сказано, что он не в состоянии иметь детей?

– Все это глупости, детка. Подпиши документ. Это так просто! Вот здесь поставь свое имя… и скоро все будет в порядке.

Но она отказывалась снова и снова.

А в это время Джованни Сфорца, уже узнавший, на каком основании Папа намеревается совершить развод, разразился громкими и яростными протестами.

Это все вранье, что брак не осуществился, кричал он. Да он, Джованни Сфорца, «осуществлял» его тысячу раз!

Он решил, что пора обращаться за помощью, и во весь опор помчался в Милан, посоветоваться со своими кузенами. Раньше они не очень-то стремились ему помогать, но теперь семья непременно сплотится – ведь одному из Сфорца грозит чудовищное унижение.

У Лудовико были свои проблемы, и он не очень-то обрадовался встрече с родичем. Похоже, что французы снова собираются вторгнуться в Италию, и тогда Милан станет их первой жертвой. В таких обстоятельствах Лудовико может понадобиться поддержка Александра, а разве он сможет на нее надеяться, если воспротивится Папе? И Лудовико не станет помогать этому бедняге Джованни Сфорца…

– Мой дорогой кузен, – сказал Лудовико, – вы не согласны на развод? Но почему? Вскорости вся эта история закончится, а вместе с нею и ваши проблемы.

– Но разве вы не понимаете, насколько чудовищно это предложение?

– Я вижу только, что Папа разрешает вам оставить приданое Лукреции – конечно, если вы согласитесь. К тому же он не собирается лишать вас своего расположения.

– Приданое! Расположение! В обмен на то, что я позволю себя ославить? Объявить импотентом?

– А приданое-то богатое, да и папским расположением тоже не стоит пренебрегать!

– Кузен, я задам вам вопрос: если бы ваша мужская сила оказалась под сомнением, как бы вы себя повели?

Лудовико немного подумал, а потом ответил:

– Хорошо, Джованни. Есть способ доказать, что обвинения Борджа – ложные.

– Как это? – с надеждой спросил Джованни.

– Докажите это в присутствии нашего посла и папского легата. Пусть Лукреция приедет в замок Непи, и вы в присутствии свидетелей продемонстрируете, что можете быть хорошим супругом.

Джованни в ужасе отпрянул.

– Но, дорогой кузен, – мягко произнес Лудовико, – такое делалось и прежде. А если Лукреция откажется приехать, я могу предоставить в ваше распоряжение несколько куртизанок. Выберете из них ту, что больше вам по вкусу, – уверяю, наши миланки ничем не хуже римлянок.

– Но это совершенно невозможно!

– Что ж, я тебе предложил выход, – пожал плечами Лудовико. – Если вы отказываетесь, тогда люди вправе делать те выводы, которые пожелают.

– Я отказываюсь совершать все это на публике!

– А мне представляется, что это единственный способ противостоять обвинениям.

– В присутствии посла и папского легата! – вскричал Джованни. – А кто этот папский легат? Еще один Джованни Борджа, племянник Его Святейшества. Да я не сомневаюсь, что, если даже мне и удастся проделать это все при свидетелях, он все равно скажет, что я импотент! Вот еще один пример папского бесстыдства! А посол? Папа его просто подкупит или запугает до смерти!

Лудовико с грустью смотрел на родственника, но никакого другого решения предложить не смог. Джованни Сфорца – какой неудачник, надо же было так влипнуть: навлечь на себя ненависть и презрение самих Борджа! Но мало того, что он неудачник, – он глупец. Борджа хотят от него избавиться, а он всячески им препятствует…

Лукреция понимала, что она должна поставить свою подпись: она не могла им больше сопротивляться. Каждый день кто-то из братьев являлся к ней, каждый день ее приглашали к Папе. Она не может не подписать! Отец, хоть и не терял всегдашнего благодушия, все же начал выказывать признаки нетерпения; Чезаре сердился, а ведь он никогда раньше не сердился на Лукрецию! Джованни называл ее маленькой дурочкой: она не понимает, что все желают ей только добра!

Она не знала, где сейчас ее муж. Поначалу она даже собиралась тайно выбраться из Рима и сбежать в Пезаро, но, когда ей донесли, что говорит о ней Джованни Сфорца, она передумала. Сфорца, оказывается, заявил, что Папа жаждет развода потому, что хочет, чтобы дочь была все время рядом с ним и он мог бы сам исполнять обязанности ее супруга!

Вот тогда впервые Лукреция услыхала все те ужасные сплетни на свой счет, и ничего удивительного, что она с отвращением отшатнулась от человека, из чьих уст они исходили.

Никогда еще не чувствовала она себя такой одинокой. Она хотела бы поделиться, выплакаться перед кем-нибудь, но Джулии она больше не видела, а Санча была слишком занята своими делами и сражением между Чезаре и Джованни, чтобы слушать кого-то еще.

Вот так в один прекрасный день она и подписала тот самый документ, в котором объявлялось, что из-за импотенции мужа она по-прежнему virgo intacta.

Над этим документом хохотал весь Рим.

Женщина из самой развратной семьи Европы объявляла себя невинной девственницей! Да ничего смешнее римляне вот уже несколько лет не слыхивали!

Даже слуги не могли удержаться от ухмылок. Они-то видели, как ревностно сражаются за любовь Лукреции ее братья, они-то видели, как обнимает ее Папа – совсем не по-отцовски. И многие из слуг могли поклясться, что Джованни Сфорца и Лукреция жили как муж и жена.

Но, конечно же, вслух они об этом не заикались: кому охота угодить в подземелье, и если и выйти оттуда, то без языка: его попросту отрежут. Или темной ночкой угодить в Тибр, предварительно упакованным в мешок? И кто станет пить вино и думать, что еще один глоточек – и перед тобою распахнутся врата вечности?

В эти дни Лукреция чувствовала себя самой несчастной в Риме. Ее сжигал стыд за то, что она сделала, она чувствовала, что более не в состоянии выносить эту жизнь.

Она с тоской вспоминала детство, дни, проведенные в монастыре Сан-Систо, любовь монахинь, мир и покой… И вскоре после подписания документа она уехала в этот монастырь.

Она умоляла, чтобы ее приняла мать-настоятельница, и когда сестра Джиролама Пичи предстала перед нею, Лукреция рухнула на колени:

– О, сестра Джиролама, молю, дайте мне убежище в ваших мирных стенах, ибо я страдаю, мне нужен покой!

Сестра Джиролама узнала дочь Папы, заключила ее в объятия и пообещала, что монастырь Сан-Систо станет ей домом на любой срок, на который только Лукреция пожелает.

Лукреция спросила, можно ли ей повидаться со старыми друзьями – сестрой Черубиной и сестрой Сперанцей, которые много лет назад давали ей уроки Закона Божьего. Настоятельница послала за ними, и, увидев их, Лукреция снова залилась слезами, и сестра Джиролама велела им отвести Лукрецию в келью и быть рядом с нею, пока та не утешится.

Чезаре, узнав, что Лукреция уехала в монастырь, воспылал гневом, но Папа успокоил его и посоветовал никому не показывать, как они все обеспокоены этим ее неожиданным шагом.

– Если кто-нибудь узнает, что она от нас попросту сбежала, начнутся расспросы, – сказал Папа. – И многие станут интересоваться, а по своей ли воле она поставила подпись под документом.

– Но люди все равно узнают, что она сбежала в монастырь!

– Не узнают. Сегодня я пошлю туда вооруженных людей, ее привезут обратно.

– А если она не поедет?

– Лукреция подчинится моим желаниям, – Папа мрачно усмехнулся. – Кроме того, монахини Сан-Систо не решатся возбуждать недовольство Папы Римского.

И вооруженный конвой был послан. Лукреция как раз находилась в келье вместе с четырьмя сестрами, когда у ворот монастыря раздались бряцание оружия и конский топот.

Она подняла взгляд на своих компаньонок: как бы она хотела быть такой, как они, спокойной, далекой от всех мирских забот! О, как бы хотелось ей поменяться местами с Серафиной или Черубиной, с Паолиной или Сперанцей…

К ней пришла мать-настоятельница:

– У ворот люди из папской свиты… Они приехали, чтобы сопроводить вас назад, мадонна Лукреция.

– Святая мать! – вскричала Лукреция, упала на колени и зарылась лицом в черную рясу. – Молю вас, не отпускайте меня!

– Дочь моя, ты по своему желанию хотела бы оставить все мирские заботы и провести здесь остаток своей жизни?

В прекрасных глазах Лукреции появилось сомнение:

– Они не позволяют мне, святая мать, но разрешите мне побыть у вас хоть какое-то время! Я так боюсь всего! Здесь я обрету одиночество, я смогу молиться – так, как не смогу молиться во дворце. Здесь, в келье, я пребываю наедине с Господом, я это чувствую, и, если бы вы разрешили мне побыть у вас, я смогла бы точно убедиться в том, готова ли я оставить мирскую суету и стать такой, как вы. Святая мать, умоляю, дайте мне убежище!

– Мы не имеем права отказывать в убежище никому, – ответила Джиролама.

К ним прибежала монахиня и сообщила, что люди у ворот требуют к себе настоятельницу.

– Это солдаты, святая мать, они вооружены и настроены очень решительно.

– Они приехали за мной! – закричала Лукреция. – Святая мать, не позволяйте им увезти меня!

Настоятельница смело направилась к воротам. Солдаты объявили ей, что торопятся и что у них приказ от Его Святейшества забрать мадонну Лукрецию.

– Она попросила убежища, – ответила Джиролама.

– Послушайте, святая мать, но у нас приказ от самого Папы!

– Сожалею. Но существует строгое правило: каждый, кто просит у нас убежища, получает его.

– Но она – не обычная посетительница. Неужели вы настолько глупы, что посмеете ослушаться Его Святейшества? Папа из рода Борджа и его сыновья не любят тех, кто смеет им перечить.

Солдаты старались быть добрыми, они откровенно намекали настоятельнице, что ей, как мудрой женщине, не следовало бы ссориться с Папой. Однако Джиролама Пичи не была мудрой женщиной – она была женщиной смелой.

– Вы не имеете права войти в наш дом, – объявила она, – иначе вы совершите святотатство.

Солдаты опустили глаза: им не хотелось осквернять святую обитель, но ведь у них был приказ! Джиролама глаз не опустила:

– Отправляйтесь к Его Святейшеству и сообщите, что, пока его дочь по собственной воле желает пребывать в стенах монастыря, она останется здесь, даже если Его Святейшество потребует от меня ее выгнать.

И солдаты, потрясенные бесстрашием этой женщины, поворотили коней.

А в Ватикане бушевали от ярости Папа и двое его сыновей.

Они уже знали, что по городу гуляют слухи: мадонна Лукреция ушла в монастырь, потому что семья пыталась заставить ее поступить вопреки ее собственной воле.

И тут Александра осенило очередное из его блестящих решений:

– Мы оставим вашу сестру в монастыре, – объявил он, – и не станем делать никаких попыток привезти ее обратно, потому что уж тогда слухов и сплетен не оберешься, а пока развод не состоится, мы не можем себе этого позволить. Мы просто дадим всем понять, что мадонна Лукреция отправилась в Сан-Систо по нашей воле, а не по своей! Мы решили: пусть она поживет в тишине и уединении, пока не освободится от Джованни Сфорца.

И Лукрецию оставили в покое. А Папа и братья удвоили свои усилия по скорейшему решению вопроса о разводе.

Жизнь Лукреции подчинялась теперь колоколам Сан-Систо, она была счастлива здесь, в монастыре, где все относились к ней как к дорогой гостье.

Никакие вести из внешнего мира сюда не проникали, и она не знала, как смеются римляне над новым фарсом – так прозвали в народе ее развод. Она и так никогда толком не знала о тех слухах, которые ходили о ее положении в семье, не знала и сейчас, что городские стены пестрели стишками и эпиграммами на ее счет.

Александр не обращал внимания на оскорбления и был спокоен, как всегда. Единственной его целью стало как можно скорее добиться развода.

Он поддерживал с монастырем постоянную связь, но не делал никаких попыток заставить дочь покинуть ее убежище. И он позволял плодиться новым слухам – о том, что Лукреция намерена принять постриг: он понимал, что ореол святости – лучший ответ на все грязные сплетни.

Среди своих домашних он выбрал специального посланца, который должен был доставлять его письма к дочери, – после развода он собирался послать ее в Испанию в сопровождении герцога Гандиа, поэтому посланцем выбрал молодого испанца, своего любимого камердинера.

Педро Кальдес был хорош собою и жаждал услужить Папе. Александру нравилось и то, что он испанец, – ведь Борджа благоволил испанцам, нравились Папе и его манеры и его обаяние: наверняка Лукреция еще не успела до конца пропитаться монастырским духом! Она не может остаться равнодушной к такому милому юноше!

– Сын мой, – объявил Александр красавцу-камердинеру. – Доставь это письмо моей дочери лично. Мать-настоятельница знает, что моя дочь находится в Сан-Систо с моего согласия и допустит тебя к мадонне Лукреции, – Александр мило улыбнулся. – Но ты – не просто посланец. Я хочу, чтобы ты это понял. Ты расскажешь моей дочери, как прекрасна и велика твоя родина, ибо я хочу, чтобы в душе ее возникло желание посетить Испанию.

– Я сделаю все, что в моих силах, святой отец.

– Знаю, знаю. И посмотри, какой образ жизни она ведет. Неужели она превратилась в настоящую монашку? Не хочется мне, чтобы моя дочь напускала на себя все эти строгости. Спроси, не хочет ли она, чтобы я прислал ей компаньонку – какую-нибудь милую молодую девушку. Скажи ей, что я ее очень люблю и постоянно о ней думаю. А теперь иди, и расскажи мне потом обо всем, что увидишь.

И Педро отправился в монастырь в твердом намерении как можно лучше выполнить свою миссию. Он был в восторге: он уже не раз видел мадонну Лукрецию, и она очень ему нравилась. Самая красивая из всех женщин! – думал он о ней: он предпочитал ее спокойную красоту смелости и веселью Джулии, что же касается Санчи, то она вообще была не в его вкусе – обыкновенная куртизанка! Для Педро Лукреция была самой прекрасной женщиной на свете.

Он стоял у ворот монастыря, притулившегося к подножию Авентинской горы, и разглядывал величественное строение. Он чувствовал, что наступил самый значительный миг в его жизни, что у него появился шанс завоевать дружбу Лукреции, шанс, о котором он и мечтать не мог.

Ему позволили войти, какая-то из монахинь – она все время смотрела в землю и ни разу не подняла на незнакомца взгляда – провела его по длинному коридору в маленькую комнату. Как же тихо здесь было!

Он огляделся: голый каменный пол, голые стены, на которых висело лишь распятие. Грубая скамья, несколько табуреток – вот и вся обстановка. Яркое солнце, жара остались за этими толстыми стенами, здесь же было сумрачно и прохладно.

И вдруг вошла Лукреция. На ней было длинное черное платье, как и на монахинях, но голова ее не была покрыта, и золотистые волосы волнами бежали по плечам. Значит, она еще не приняла постриг, – подумал Педро.

Он поклонился, она протянула ему руку для поцелуя.

– Я прибыл от святого отца, – сообщил он.

– Ты привез письмо?

– Да, мадонна. И надеюсь увезти ответ.

– Хорошо!

Он заметил, с какой жадностью она схватила письма, и после некоторого колебания сказал:

– Мадонна, согласно воле Его Святейшества мне разрешено немного побыть с вами, если вам захочется что-нибудь узнать о делах в Ватикане.

– Как он добр! – улыбнулась Лукреция. – Пожалуйста, присаживайся. Мне бы следовало предложить тебе освежиться, но…

Он протестующе поднял руку:

– Мне ничего не надо, мадонна. И я не могу сесть в вашем присутствии, пока вы сами остаетесь на ногах.

Она засмеялась и села напротив него. Положила письма на скамью рядом с собой и нервно щупала их пальцами, будто ей не терпелось поскорее их распечатать.

– Как тебя зовут?

– Педро Кальдес.

– Я часто видела тебя раньше. Ты ведь один из камердинеров моего отца, и приехал из Испании, не так ли?

– Для меня великая честь быть замеченным мадонной Лукрецией.

– Я всегда обращаю внимание на тех, кто хорошо служит моему отцу.

Молодой человек покраснел от удовольствия.

– Для меня двойная радость оказаться здесь – во-первых, потому, что святой отец удостоил меня своим поручением, и, во-вторых, видеть вас – это счастье само по себе.

Лукреция весело расхохоталась:

– Как приятно снова выслушивать комплименты!

– Ходят разговоры, которые весьма тревожат вашего отца, мадонна. Некоторые намекают, что вы намерены остаться в монастыре до конца вашей жизни.

Она молчала, и в глазах Педро появилась тревога. Он поспешно добавил:

– Мадонна Лукреция, это будет ошибкой… Большой ошибкой!

Он умолк, ожидая, что сейчас его прогонят – ведь он преступил рамки дозволенного. Но Лукреция оставалась спокойной и лишь улыбнулась:

– Итак, ты считаешь это ошибкой… Почему?

– Потому что вы так прекрасны! – горячо воскликнул юноша.

– Но здесь есть несколько очень красивых монахинь.

– Но ведь вы – настоящее украшение двора вашего отца! Вы не должны прятать свою красоту за монастырскими стенами!

– Это отец повелел тебе сказать мне это?

– Нет, но он будет глубоко огорчен, если вы примете такое решение.

– Как приятно поговорить с тем, кого волнуют мои планы! Видишь ли, я прибыла сюда в поисках пристанища, убежища, и я его обрела. Я хотела отгородиться от… От многого. И не жалею о том, что приехала к дорогой сестре Джироламе.

– Это, конечно, приятное убежище, мадонна, но ведь временное! Могу ли я сообщить Его Святейшеству, что вы ждете дня, когда сможете присоединиться к своей семье?

– Нет, не думаю. Я пока не приняла окончательного решения. Порою мир и покой этого места поглощают меня полностью, я просыпаюсь рано утром под звон колоколов, колокола подсказывают мне мои дальнейшие поступки, жизнь здесь проста, и иногда мне хочется жить этой простой и спокойной жизнью.

– Простите меня, мадонна, но, если вы останетесь здесь, вы обманете свое жизненное предназначение.

– Давай поговорим о чем-то другом, – прервала она его. – Я устала от своих проблем. Как мой отец?

– Он чувствует себя одиноким, потому что вас нет рядом.

– Я тоже по нему скучаю. И с нетерпением жду его писем, – она взглянула на письма.

– Вы предпочитаете, чтобы я покинул вас и вы могли бы спокойно их прочитать?

Она помедлила и потом ответила:

– Нет. Я прочту их позже, после того, как ты уедешь. Давай еще поговорим. Как мои братья?

Педро немного поколебался с ответом и сказал:

– Все так же, как когда вы уехали.

Она печально кивнула – она поняла, что речь идет о Санче и об их соперничестве, еще одном поводе для взаимной ненависти.

– Ты собираешься возвращаться в Испанию? – перевела она разговор на другое.

– Надеюсь, мадонна.

– Ты тоскуешь по дому?

– Как все испанцы, которые вынуждены жить вдали от родины.

– Наверное, я чувствовала бы то же самое, если бы мне пришлось покинуть Италию.

– Вам бы понравилась моя страна, мадонна.

– Расскажи мне о ней!

– О чем же мне вам рассказать… О Толедо, который выстроен на граните, о Таго и о высоких горах? О Севилье, розы которой цветут и зимой, о прекрасных оливковых рощах, и вине, которое делают из местного винограда? Говорят, мадонна, что те, кого любит Бог, живут в Севилье. Как бы мне хотелось показать вам мавританские дворцы, узкие улочки, апельсиновые рощи, великолепные пальмы Севильи!

– Ты настоящий поэт!

– Нет, просто я испытываю вдохновение.

– Вдохновение своей прекрасной страной?

– Нет, вами, мадонна.

Лукреция улыбалась. Бессмысленно было делать вид, что компания этого юноши не доставляет ей никакого удовольствия, что ее не радует глоток воздуха из внешнего мира, – ей казалось, что она долго спала, ей действительно необходим был этот долгий, глубокий сон, но вот она расслышала радостные звуки окружающего мира, и ей захотелось проснуться.

– Как мне хотелось бы поглядеть на вашу страну!

– Его Святейшество намекал, что, когда герцог Гандиа будет возвращаться в Испанию, он сможет взять вас с собой.

В Испанию! Подальше от сплетен, от позорного развода! Как это было бы приятно!

– Да, мне это должно понравиться… На время.

– А это и не должно быть надолго. Ваш отец не перенесет длительной разлуки.

– Знаю.

– Он так о вас беспокоится! Все время спрашивает: «Не слишком ли жесткая у нее постель? А что она ест? А не слишком ли строги правила в монастыре?» Он думает о том, кто расчесывает и моет вам волосы. Он хотел бы прислать к вам компаньонку, кого-нибудь, кого бы вы выбрали сами. Молодую девушку, наперсницу и служанку одновременно. И просил меня осведомиться у вас по этому поводу.

Лукреция колебалась, а потом ответила:

– Прошу тебя передать отцу уверения в моем глубочайшем почтении. Скажи ему, что я люблю его так же, как он любит меня. Каждый вечер и каждое утро я молюсь о том, чтобы быть достойной его, и передай, что я счастлива здесь, но что меня обрадовал твой визит и я с удовольствием приму любую, кого он пришлет мне в качестве служанки и компаньонки.

– А теперь, мадонна, позвольте мне откланяться и оставить вас наедине с письмами.

– Ты очень добр.

И она вновь протянула руку, и вновь он ее поцеловал.

Губы его на долю секунды задержались, и это было ей приятно. Монахини были добры к ней, но Лукреция нуждалась в восхищении.

Ей было все еще хорошо в этом убежище, но ее порадовал и ветерок из внешнего мира.

Папа послал за девушкой, которую он выбрал в компаньонки Лукреции.

Она была очаровательна – хорошенькая, маленького роста, пухленькая, с блестящими черными глазками. Александру она сразу же понравилась. Правда, он больше любил рыженьких – как Ваноцца, самая верная и преданная из его любовниц.

Он протянул навстречу девушке руки и воскликнул:

– Пантизилия, детка, у меня есть к тебе поручение! Пантизилия выжидательно опустила хорошенькие глазки.

Она ужасно боялась, что святой отец захочет от нее избавиться, отошлет ее – ведь его любовные увлечения были недолговечны, вон даже Джулия Фарнезе недолго продержалась…

У Пантизилии были свои мечты, а у кого их нет? В мечтах она рисовала себя состоятельной дамой, такой, как Ваноцца Катанеи и Джулия Фарнезе.

Теперь-то она понимала, что ее роль – потешить Александра часок-другой, не больше.

– Ты дрожишь, дитя мое, – нежным голосом заметил Александр.

– Это от страха, Ваше Святейшество, что меня оторвут от вас.

Александр улыбнулся: он всегда был добр к женщинам. Перебирая черные как смоль кудри, он думал о других кудрях – ярко-рыжих.

– Ты ненадолго и недалеко уедешь от нас, моя дорогая, а когда ты узнаешь, какую миссию я решил тебе поручить, ты возрадуешься, ибо поймешь, что я могу возложить такую задачу лишь на того, кого я не только люблю, но кого уважаю и кому доверяю.

– Да, Ваше Святейшество?

– Ты отправишься в монастырь Сан-Систо прислуживать моей дочери Лукреции.

Пантизилия вздохнула с облегчением: госпожа Лукреция была доброй, все, кто ей служил, считали себя счастливчиками.

– Вот видишь, ты обрадована честью, которую я тебе оказал!

– Да, Ваше Святейшество!

– Будь готова уехать сегодня. Моей дочери одиноко, и я хочу, чтобы ты ее утешила, стала ее другом, – он нежно ущипнул мягкую щечку девушки. – Тебе придется постоянно напоминать ей, как тоскует по ней отец. Ты возьмешь с собой некоторые ее платья и драгоценности, там ты вымоешь ей волосы. Пожалуйста, убеди ее надеть красивое платье. Пантизилия, дорогая, поговаривают, что моя дочь хочет стать монахиней. Я знаю, что это всего лишь болтовня, но моя дочь так молода и впечатлительна! И твоя задача – напомнить ей о радостях, существующих за стенами монастыря. Девичья болтовня, сплетни, красивые платья! Моя Лукреция все это обожает. И пригляди, дорогая, чтобы она не утратила любви к таким вещам. Чем скорее она вернется оттуда, тем выше будет твоя награда.

– Святой отец, моя единственная цель – служить вам.

– Хорошая девочка! И красивая…

И Папа на прощанье заключил ее в достаточно страстные объятия.

Лукреция была готова полюбить Пантизилию – ей не хватало кого-то, с кем можно было бы посмеяться и посплетничать. Серафина и остальные монахини были слишком строгими, они считали смех чем-то греховным.

Пантизилия открыла сундуки и показала Лукреции привезенные ею платья.

– Это пойдет вам куда больше, чем черное, мадонна.

– Я не решусь надеть такие платья в этом святом, тихом месте, – пояснила Лукреция. – Здесь они будут выглядеть вызывающе.

Пантизилия взглянула на волосы Лукреции и разочарованно вздохнула:

– А ваши локоны, мадонна! Они кажутся теперь не такими золотистыми, как прежде.

Лукреция слегка забеспокоилась: грешно думать здесь о таких вещах, как уход за собственной персоной, – так говорили сестры, и она старалась не думать о том, что давно не мыла волосы.

Она объяснила Пантизилии, что сестры не одобряют ее привычку часто мыть волосы – это признак тщеславия.

– Мадонна, – с усмешкой заметила Пантизилия, – но ни у кого из них нет таких золотистых волос, как у вас. Позвольте мне вымыть их, только чтобы вспомнить, как они когда-то сверкали.

Ну какой вред случится, если она действительно вымоет волосы? И она позволила.

Когда волосы высохли, Пантизилия засмеялась от удовольствия:

– Смотрите, мадонна, ну опять чистое золото! Того же оттенка, что и вышивка на вашем зеленом платье! Оно у меня здесь, позвольте мне нарядить вас в него.

Лукреция улыбнулась:

– Ну что ж, только чтобы доставить тебе, маленькая Пантизилия, удовольствие…

А когда зеленое с золотом платье было надето, волосы расчесаны и уложены, вошла монахиня и сообщила, что прибыл Педро Кальдес с письмами от Папы.

Лукреция снова приняла его в холодной полупустой комнате.

Он уставился на нее во все глаза, и она увидела, что он медленно заливается краской. Он не мог произнести ни слова – только стоял и глазел.

– Что, Педро Кальдес, что-то не так? Он, заикаясь, ответил:

– Мадонна, мне показалось, что я лицезрею богиню. Как же приятно было снова надеть красивое платье и снова почувствовать мужское восхищение! Как же она истосковалась по восхищению! Особенно со стороны столь милого молодого человека…

После этого она уже никогда не одевалась в черное и следила за тем, чтобы волосы ее блестели.

Она не знала, когда в следующий раз приедет Педро Кальдес, и была готова к тому, чтобы всегда вызывать восхищение в этом симпатичном юноше…

Пантизилия оказалась веселой компаньонкой, и теперь Лукреция недоумевала: как же она жила без такой очаровательной девушки?

Они часами просиживали в отведенных им настоятельницей комнатах за вышиванием, хотя Пантизилия предпочитала проводить время иначе: петь под аккомпанемент Лукреции, которая превосходно играла на лютне. Пантизилия привезла лютню с собой, она также послала за гобеленами, чтобы стены не казались столь удручающе голыми. Она постоянно болтала о внешнем мире – она была остроумна и любила соленые шуточки. Лукреция полагала, что именно потому ей и нравится общество Пантизилии – рядом со святыми сестрами она чувствовала себя словно в сонном царстве.

Пантизилия с притворным ужасом рассказывала о том, как сражаются за любовь Санчи Чезаре и Джованни, как Санча попеременно оказывает милости то одному, то другому. Такой, как Санча, при папском дворе еще никогда не было, объявила Пантизилия. Оба брата в открытую ее посещали, и весь Рим знал, что оба – ее любовники. А ведь есть еще маленький Гоффредо! Он явно наслаждается выходками своей супруги и всячески помогает Чезаре.

А еще она рассказала об одной прекрасной девушке из Феррары, которая уже была помолвлена с женихом.

– Его светлость герцог Гандиа положил на нее глаз, – горячо шептала Пантизилия, – но ее отец твердо решил выдать ее замуж, потому что это был выгодный брак. У нее большое приданое, к тому же она хороша собой, кто же может устоять? Но герцог Гандиа твердо решил сделать ее своей любовницей. Это все по секрету, мадонна Лукреция, но сейчас бракосочетание отложено, и некоторые говорят, что дама в маске, которую часто видят в обществе герцога, и есть та самая девушка.

– Мои братья похожи лишь в одном: если они чего-то захотели, они это получат.

– Воистину так, и весь Рим болтает о таинственном любовном приключении герцога.

– А эта дама в маске – та самая девушка?

– Точно не знает никто. Известно только, что с герцогом Гандиа видят кого-то в маске. Они вместе катаются верхом, но, помимо маски, на этой особе и широкая, спадающая складками одежда, поэтому невозможно точно установить – мужчина это или женщина.

– Очень похоже на Джованни. Он любит привлекать к себе внимание. А Чезаре? Есть у него любовница в маске?

– Нет, моя госпожа. Господина кардинала не видят нигде, кроме как на церковных церемониях. Говорят также, что его больше не интересует мадонна Санча, и если это так, между братьями может воцариться мир.

– Хорошо бы.

– Их видели прогуливающимися вместе, рука об руку, как добрых друзей.

– Как приятно это слышать!

– Ах, мадонна, что вы наденете? Зеленое бархатное платье с розовыми кружевами так вам идет!

– Мне и так хорошо.

– Мадонна, а если вдруг приедет Педро Кальдес?

– Ну и что?

– Просто замечательно, если бы он увидел вас в зеленом с кружевами.

– А почему?

Пантизилия залилась смехом:

– Мадонна, Педро Кальдес в вас влюблен. Это всем заметно – нет, не всем, наверняка сестра Черубина этого не видит, – и она состроила суровую гримаску, передразнивая монахиню. – Да, сестра Черубина не сможет распознать признаки влюбленности. Но я-то могу! Я знаю, что Педро страстно и безнадежно влюблен в вас, мадонна.

– Какую чепуху ты болтаешь! – воскликнула Лукреция.

Но он действительно был в нее влюблен.

Она знала, что Пантизилия права. Бедняга Педро! Влюбленность светилась в каждом его взгляде, в каждом жесте, голос его был полон робкой нежности. Бедный, на что он может надеяться?

Однако она ждала его визитов и столь же старательно, как прежде, прихорашивалась.

Веселая служаночка была настоящей интриганкой. Ей, фривольной и сентиментальной, казалось неизбежным, что Лукреция заведет себе роман. Она постоянно твердила о Педро – о его красивой внешности, о его прекрасных манерах.

– Ох, какая обида, если Его Святейшество задумает отправить к вам другого посланца! – как-то воскликнула она.

Лукреция засмеялась:

– По-моему, ты сама влюбилась в этого юношу.

– И влюбилась бы, будь от этого хоть какой-то толк. Но его сердце принадлежит вам и только вам.

Лукреция обнаружила, что подобные разговоры доставляют ей удовольствие. Говоря о Педро, она волновалась так же, как Пантизилия. Этой маленькой келье, которая становилась все больше и больше похожей по убранству на небольшое дворцовое помещение, они часами сплетничали и хихикали.

Порою, заслышав звон колоколов, увидев в окно, как спешат в часовню монахини, услышав их пение, Лукреция чувствовала себя виноватой. Однако святая атмосфера монастыря делала визиты Педро еще более волнующими.

Как-то раз, выйдя к нему все в ту же полупустую строгую келью, она заметила, что он чем-то подавлен, и спросила, что случилось.

– Мадонна, – искренне отвечал он, – я действительно опечален, так опечален, что сомневаюсь, буду ли когда-нибудь еще счастлив.

– С тобой случилось что-то трагическое?

– Самое страшное, что могло со мной случиться…

Она подошла к нему и нежно прикоснулась пальцами к рукаву:

– Ты должен рассказать мне все, Педро. Ты же знаешь, что я сделаю все, что в моих силах, лишь бы помочь тебе.

Он поглядел на ее ручку и вдруг схватил ее и начал покрывать страстными поцелуями, а потом рухнул на колени и зарылся лицом в пышные юбки.

– Педро, – мягко произнесла она, – ты должен поведать мне о своей трагедии.

– Я не могу больше сюда приезжать! – в отчаянии воскликнул он.

– Педро! Ты устал от этих поездок? И попросил отца заменить тебя кем-нибудь, – в голосе ее послышался упрек, и он вскочил на ноги. Она увидела, как загорелись его глаза, и сердце ее подпрыгнуло от волнения.

– Устал? Да эти поездки к вам – ради них я и живу!

– Тогда…

Он отвернулся.

– Я не могу смотреть на вас, мадонна, – пробормотал он. – Не смею. Я попрошу святого отца заменить меня. Я не смею больше являться сюда.

– Но в чем твоя трагедия, Педро?

– В том, что я вас люблю!.. Люблю, и сохрани меня, святой боже!

– И от этого ты так печален? Мне жаль тебя, Педро! Он повернулся к ней, взгляд его сверкал.

– А как же мне не грустить, не горевать? Видеть вас здесь, понимать, что в один прекрасный день вам придется возвращаться в Ватикан, а там я не посмею не только заговорить с вами, но даже и приблизиться к вам!

– Если я вернусь в свой дворец, в нашей с тобой дружбе, Педро, ничего не изменится. Я по-прежнему буду рада тебя видеть, буду приглашать к себе, чтобы ты развлекал меня рассказами о вашей прекрасной стране.

– Мадонна, это невозможно! Молю вас, позвольте мне уйти…

– Иди, Педро, но обещай мне, что все же будешь меня навещать, потому что, если послания будет привозить кто-то другой, я буду несчастна.

Он вновь упал на колени и, схватив ее руки, принялся их целовать.

Она улыбалась, глядя на него сверху вниз, – и при этом заметила, как милы черные завитки у него на затылке.

– О да, Педро, – повторила она, – я буду несчастна, если ты перестанешь приезжать. Я настаиваю, я приказываю, чтобы письма привозил только ты!

Он встал.

– Моя госпожа так добра, – тихо промолвил он. А затем взглянул на нее так, что она вздрогнула. – Не смею задерживаться…

Он ушел, а она подумала, что в этом монастыре Сан-Систо она узнала, наверное, самые счастливые минуты в своей жизни.

Чезаре направлялся к дому матери: он часто наносил ей визиты. Он был задумчив – вообще все окружающие заметили, что в последнее время он стал как-то спокойнее, но и мрачнее.

Он перестал ухаживать за Санчей, он перестал злиться по поводу бегства сестры в монастырь, и он стал более дружелюбным с Джованни.

Увидев из окна, что к ней направляется Чезаре, Ваноцца энергично захлопала в ладоши, и к ней кинулись сразу несколько слуг.

– Вина, закусок! – закричала она. – Сюда едет Чезаре, мой сын, кардинал. Карло, – позвала она мужа, – быстро, быстро, поприветствуй монсеньора кардинала!

Карло тут же примчался на зов. Он был вполне доволен выпавшим на его долю жребием – браком с бывшей любовницей Папы. Это давало ему массу привилегий, а он был по натуре человеком благодарным. И оказывал всяческое уважение как самому Папе, так и его сыновьям.

Чезаре обнял мать и отчима.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, дорогой сынок, – причитала Ваноцца, прослезившись. Ее всегда трогало, что эти великолепные господа – ее сыновья – нисходят до визитов к ней, скромной матроне. Во взгляде ее светилось восхищение, и Чезаре любил ее именно за это восхищение и обожание.

– Матушка, – нежно проговорил Чезаре. Карло заявил:

– Сегодня великий день: Ваше Высокопреосвященство удостоили посещением наш дом!

Чезаре уселся рядом с матерью и отчимом, они выпили вина из серебряных кубков, торопливо вынутых из креденцы. Ваноцца жалела только, что не знала заранее о посещении сына – а то она вывесила бы на стены гобелены и выставила свою прекрасную майолику. Они говорили о Лукреции и о предстоящем разводе.

– Ваш отец старается для вас изо всех сил, – сказала Ваноцца. – О, сынок, мне так жаль, что я такая… ничтожная и что не могу многого для вас сделать.

Чезаре прикрыл своей рукой ее руки и улыбнулся, а когда Чезаре улыбался, лицо его преображалось – он становился даже красивым. Он питал к матери искреннюю привязанность, и Ваноцца, зная, как другие его боялись, была за это ему благодарна.

Затем Чезаре попросил ее показать ему цветы, которыми она по праву гордилась, и они отправились в сад.

Они бродили по саду, Чезаре обнимал мать за талию, и, видя его хорошее настроение, Ваноцца осмелела настолько, что объявила, как рада она доносившимся до нее вестям о том, что они с Джованни стали друзьями.

– О, матушка, до чего же глупы ссоры! Мы с Джованни – братья, и мы должны быть друзьями.

– Это были просто детские ссоры, – нежно проворковала Ваноцца. – Теперь вы выросли и поняли, насколько они бессмысленны.

– Воистину так, матушка. Я хочу, чтобы весь Рим знал: теперь мы с Джованни – одна душа. И когда ты в следующий раз затеешь прием с ужином, пусть он будет скромным – только для твоих сыновей.

Ваноцца радостно улыбалась.

– Я поспешу с приемом! Только для тебя и Джованни… В городе сейчас слишком жарко, как ты смотришь на то, чтобы мы поужинали на свежем воздухе, в моих виноградниках?

– Прекрасная мысль! И поторопись ее исполнить, милая матушка.

– Только скажи когда – и все будет сделано!

– Завтра?.. Нет, слишком рано. Скорее, послезавтра.

– Прекрасно!

– Ах, матушка, ты – мой самый лучший друг.

– Но разве может быть иначе? Ведь ты мой возлюбленный сын, ты так хорошо ко мне относишься, такие почести мне оказываешь!

Она на секунду прикрыла глаза – ей вспомнилось, что сделал Чезаре с теми, кто разграбил ее дом во время французского нашествия. Да, он был жесток, многие пострадали, и Ваноцца не любила жестокости, но его действия показали ей всю меру любви Чезаре. «Ничто, – кричал он, – никакие пытки не могут быть достаточны для тех, кто обесчестил дом моей матери!»

– Ты порадуешься, увидев нас вместе с Джованни, – пообещал Чезаре. – Ты ведь и его любишь, правда? И жаль, что с нами не будет Лукреции.

– Я была бы рада увидеть дочь, и действительно буду счастлива, что меня навестит Джованни. Но, дорогой мой, из всех моих детей один ближе и милее мне всех остальных, и это ты.

Он поцеловал ей руку – еще один экстравагантный жест, которым члены их семьи демонстрировали любовь друг к другу.

– Я знаю, ты говоришь правду, матушка. Я клянусь, что, пока я жив, тебе не грозит никакое горе и никакая беда. Я растерзаю всякого, кто посмеет хоть шепнуть порочащее тебя словечко.

– Мой дорогой, не надо, не надо, я счастлива уже и тем, что могу время от времени тебя видеть. Дари мне эту радость как можно чаще, и я буду счастливейшей женщиной на Земле – правда, я понимаю, что это требование слишком эгоистично, ведь у тебя много дел.

Он нежно прижал ее к себе, и они пошли дальше, обсуждая детали предстоящего ужина.

Чезаре быстрой и решительной походкой шел по улице. На нем были маска и широкий плащ, скрывавшие его лицо и фигуру от досужих взглядов. Достигнув района Понте, он свернул в узкую улочку, затем в другую и остановился перед каким-то домом. Оглядевшись, он нырнул в дверь, захлопнул ее за собой, и, спустившись по ступеням, оказался в комнате с деревянными панелями и выложенным плитами полом. Хлопнул в ладоши.

Появился слуга, Чезаре сбросил маску, и человек низко поклонился.

– Твоя хозяйка здесь?

– Да, мой господин.

– Проводи меня к ней.

Его провели в комнату, обставленную так, как были обставлены многие подобные комнаты: кушетка, кресла с резными спинками, статуя Мадонны с лампадой перед нею.

Очень красивая молодая девушка, высокая и стройная, упала перед Чезаре на колени.

– Мой господин… – прошептала она.

– Встань, – нетерпеливо произнес Чезаре, – моего брата здесь нет?

– Нет, мой господин. Он ушел два часа назад. Чезаре кивнул.

– Вот и настало время исполнить твой долг.

– Да, мой господин.

Чезаре внимательно на нее поглядел.

– Мой брат влюблен в тебя. А ты, что ты к нему испытываешь?

– Я служу одному хозяину, – ответила она.

Он обхватил руками ее лицо и притянул к себе – этот жест означал нежность, но в нем таилась и угроза.

– Помни, я всегда вознаграждаю тех, кто преданно мне служит, и размер вознаграждения зависит от значимости услуги.

Девушка вздрогнула, но твердо повторила:

– Я служу одному хозяину.

– Отлично. Теперь я посвящу тебя в то, что от тебя требуется. Ты придешь в виноградник моей матери Ваноццы Катанеи в полночь – в какую именно, я тебе скажу позже. На тебе будет маска и плащ – тот же самый наряд, в котором ты ездишь на верховые прогулки с моим братом. Ты вскочишь на коня и уедешь вместе с ним.

– И это все, мой господин? Чезаре кивнул.

– Еще одно. Ты уговоришь его отправиться в гостиницу, которую ты недавно обнаружила, и останешься с ним там до утра.

– А в какую гостиницу?

– Я потом скажу тебе, как она называется. Это в еврейском квартале.

– Но мы должны будем отправиться туда после полуночи?

– Если ты будешь точно выполнять мои инструкции, бояться тебе нечего, – он крепко поцеловал ее в губы. – Если же нет, моя красотка… – и он рассмеялся, – но ты помнишь, что служишь одному хозяину, не так ли?

Ваноцца – все еще вполне интересная женщина – нетерпеливо ожидала гостей в своем винограднике на вершине Эсквилинского холма. Стол ломился от великолепных яств, подали лучшее вино. Карло Канале стоял подле жены.

– А ты не думала, что для большего веселья хорошо было бы пригласить кузена твоих сыновей, кардинала Монреальского, и некоторых других родственников?

– Сыновья сказали, что хотели бы поужинать в тиши, они устали от всей этой пышности.

Канале отпил вина, чтобы удостовериться в его качестве, Ваноцца беспокойно оглядывала стол и отдавала последние приказания слугам. И, наконец, дорогие гости прибыли.

– Мои сыночки, – она попеременно обняла их, но объятие, в которое она заключила Чезаре, было более крепким и долгим, чем то, которым она одарила Джованни, и Чезаре это заметил.

Стоял теплый летний вечер, с вершины холма открывался прекрасный вид на город, свежий ветерок доносил до них аромат луговых цветов возле Колизея.

Чудесная ночь, подумала Ваноцца.

И беседа за столом тоже была из приятнейших. Чезаре постоянно поддразнивал Джованни, но по-доброму.

– Ах, братец, – говорил он, – я слыхал, что ты со своим другом в маске не боишься ездить в кварталах бедноты, а сопровождает вас лишь один грум.

– Кто посмеет причинить вред сыну нашего отца? – весело отвечал Джованни.

– Однако тебе следует быть более осторожным.

– Вот уж чего я никогда в жизни не соблюдал и соблюдать не собираюсь, так это осторожность, – смеялся Джованни.

– Да, сынок, – вмешалась Ваноцца, – прошу тебя, все-таки будь поосторожнее. Не надо появляться в тех частях города, где полно всяких бандитов.

– Мама, я же уже не ребенок!

– Мне также известно, – продолжал Чезаре, – что его видели ночью в еврейском квартале. Вот это уже глупо.

– И верно, глупо, сынок, – добавила Ваноцца. Джованни расхохотался и повернулся к Канале:

– Подлейте еще вина, батюшка. Прекрасное у вас вино. Канале с радостью наполнил пасынку кубок, и разговор перешел на другие темы.

Было уже за полночь, они собирались уходить, как вдруг Чезаре воскликнул:

– Смотри! Кто это там, среди деревьев?

Вся компания повернулась: в тени ветвей стояла высокая стройная фигура в маске.

– Похоже, за тобой заехал твой друг, – сказал Чезаре.

– Да, кажется, – ответил польщенный Джованни.

– А что, твой друг должен был приехать в дом нашей матери? – осведомился Чезаре.

– Почему бы и нет?

– Похоже, этот друг не может жить без твоего общества. Пойдем, не стоит заставлять его ждать. До свидания, дорогая матушка, эту ночь я навсегда запомню, – и Чезаре обнял мать.

Ваноцца попрощалась с сыновьями. Они вскочили в седла, и тут темная фигура отделилась от деревьев и вскарабкалась на подушку, прикрепленную за седлом Джованни.

Чезаре расхохотался, окликнул слуг, которые их сопровождали, и затянул песню. Остальные подхватили, и веселая кавалькада понеслась вниз, в город.

На подъезде к Понте Джованни натянул поводья, приостановился и сообщил брату, что здесь им придется расстаться. Затем окликнул грума:

– Эй, ты! Поедешь за мной! А остальные… Отправляйтесь спать.

– Куда ты направился, братец? – осведомился Чезаре. – Надеюсь, не в еврейский квартал?

– А это уж мое дело! – упрямо ответил Джованни.

Чезаре только пожал плечами – что было для него довольно необычно, потому что прежде он не преминул бы как-то подколоть Джованни.

– Поехали домой, – скомандовал он своей челяди и тем из слуг Джованни, которых тот отослал. – В Борго.

А Джованни в паре с фигурой в маске, сидевшей позади него, и с грумом, который держался в почтительном отдалении, нырнул в узкие улицы еврейского квартала.

Чезаре обернулся: он в последний раз видел Джованни живым.

На следующий день Александр тщетно прождал своего любимого сына. Не появился Джованни и к вечеру.

Он послал за слугами Джованни – нет, они сегодня не видели господина. Не был он и у Санчи.

Александр хихикнул:

– Уверен, он провел ночь в доме какой-то дамы, и, чтобы не компрометировать ее, решил уехать, только когда стемнеет.

– Подобная щепетильность не в его привычках, – угрюмо заметил Чезаре.

Но и на следующий день Джованни не появился, а к вечеру к Папе примчался человек с сообщением, что грума, который сопровождал молодого герцога, нашли убитым – заколотым кинжалом – на Пьяцца-дельи-Эбреи.

Все благодушие Александра как волной смыло. Он в ярости закричал:

– Послать людей! Проверить каждую улицу, каждый дом! Я не успокоюсь, пока не увижу своего сына!

Безрезультатные поиски шли уже несколько дней, Папа впадал в отчаяние, однако он все еще не мог поверить, что с его любимым сыном могло случиться что-то плохое.

– Это очередная его выходка, – без конца твердил он Чезаре. – Вот увидишь, скоро он появится и будет очень смеяться, потому что ему удалось так нас напугать.

– Да, наверное, – согласился Чезаре.

А потом к Папе доставили лодочника-далматинца: он уверял, что ему есть что сообщить лично Его Святейшеству, это касается герцога Гандийского.

Папа, Чезаре и несколько приближенных с нетерпением поджидали, когда лодочника проведут в апартаменты Александра.

Его зовут Джорджо, сообщил далматинец, и он спит в своей лодке, привязанной к крюку в набережной Тибра.

– Моя обязанность, Ваше Святейшество, – прокомментировал он, – сторожить бревна, сложенные возле церкви Сан-Джероламо-дельи-Скиавони, что около моста Рипетта.

– Да, да, – нетерпеливо поддакнул Папа. – Не тратьте времени. Скажите, что вам известно о моем сыне.

– В ту ночь, когда исчез герцог Гандиа, я видел человека на белой лошади, позади себя он вез тело какого-то мужчины. С ним были еще двое других. Когда лошадь подскакала к реке, всадник развернул ее задом, и двое других стащили тело с лошади и бросили в воду.

– Можем ли мы доверять этому лодочнику? – вопросил Папа. Он перепугался, он не хотел верить тому, что сообщил далматинец. Разве может быть так, чтобы это брошенное в реку тело было телом его любимого сына?

– У нас нет оснований сомневаться в словах этого человека, – последовал ответ окружающих.

– Ваше Святейшество, – продолжал Джорджо. – Я вам еще кое-что расскажу. Поначалу тело никак не хотело тонуть – видно, плащ распластался по воде и удерживал его. Тогда тот человек, верховой, сказал что-то своим людям, и они начали бросать в тело камни, чтобы придавить их тяжестью плащ. В конце концов им это удалось, тело затонуло, а они еще какое-то время поглядели на реку, а потом уехали прочь.

– Ты видел, как это произошло! – воскликнул Чезаре. – И никому ничего не рассказал! Почему?

– Ваше Преосвященство, поймите, я живу у реки и много раз видел, как в нее сбрасывают тела убитых. В самом происшествии не было ничего необычного, кроме того, что это случилось в ту ночь, а обо всех странностях, произошедших в ту ночь, расспрашивают всех жителей города.

Папа не мог больше этого выдержать. Запинаясь, он произнес:

– Обыщите речное дно…

И они нашли Джованни. На горле, лице и теле было множество ножевых ран, речной ил налип на прекрасное платье – как ни странно, драгоценности, которыми оно было расшито, никто не тронул, остались нетронутыми дукаты в кошельке, многочисленные кольца, пряжки и ожерелья.

Александр, услыхав об этом, вышел из дворца и пошел навстречу тем, кто переносил покойника в замок Святого Анджело. Он остановил печальную процессию и с воем, плачем и стенаниями бросился обнимать тело любимого сына. Александр рвал на себе волосы, бил себя в грудь.

– Смерть тем, кто это сделал! – кричал он. – Никакие пытки не сравнятся с теми, что ждут их! Я не успокоюсь, сынок, любимый сынок мой, пока не покараю убийц!

И, повернувшись к носильщикам, приказал:

– Возьмите моего возлюбленного, вымойте, надушите его, обрядите в лучшие одежды и похороните… О, Джованни, любимейший из сыновей, кто сотворил такое с тобой?.. И со мною…

И вот его обмыли, обрядили в герцогский наряд и ночью, при свете ста двадцати факелов, перенесли из замка Святого Анджело в Санта Мария дель Пополо.

Папа не провожал его, он смотрел из окна на печальное факельное шествие.

– О, Джованни, Джованни, – стонал он. – Самый любимый, самый дорогой, бесценный мой, что они с тобой и мной сделали?

Педро Кальдес приехал в монастырь. Увидев Лукрецию, он в большом волнении опустился на колени и поцеловал ей Руку.

– Я привез новости, ужасные новости! Я знаю, как любите вы его, поэтому постараюсь не очень вас пугать. Ваш брат…

– Чезаре! – вскричала она.

– Нет, ваш брат Джованни…

– Он заболел?

– Он исчез, а теперь найдено тело. В Тибре.

– Джованни мертв?!

Она пошатнулась, и Педро подхватил ее на руки.

– Мадонна, – шептал он, – дорогая мадонна…

Она села, прислонилась к Педро. В глазах ее была мука.

– Мой брат Джованни… Он был таким молодым, полным жизни…

– Его убили, мадонна.

– Кто?

– Никто не знает.

Она закрыла лицо руками. О, Джованни, только не ты, это невозможно… Она вновь видела его маленьким, вот он носится по детской, дерется с Чезаре… Дерется с Чезаре?!

Нет, это не может быть Чезаре! Его убил не Чезаре!

Она вздрогнула: не дай Господь хоть когда-то произнести эти мысли вслух…

Педро продолжал нежно ее поддерживать. Он рассказал ей все, начиная с ужина в винограднике Ваноццы. Лукреция глядела куда-то вдаль, представляя себе этот ужин.

Чезаре был там, и замаскированная фигура в кустах… Странная история, странная. Кто эта женщина в плаще и маске? Или то был мужчина?

– А нашли человека в маске? – спросила она.

– Нет. Никто не знает, кто это был.

– А мой отец?

– Он потрясен горем. Никто и никогда еще не видел его таким расстроенным, он сам не свой.

– А… Чезаре?

– Он делает все, что в его силах, чтобы успокоить отца.

– Ох, Педро, Педро, – заплакала она, – что с нами со всеми теперь будет?

– Мадонна, умоляю, не плачьте. Я скорее умру, чем соглашусь видеть вас несчастной.

Она легонько погладила его по щеке:

– Милый Педро, – прошептала она. – Милый и добрый Педро…

Он схватил пальцы, гладившие его щеку, и начал покрывать их горячими поцелуями.

– Педро, останься со мной, – попросила она. – Останься, успокой меня.

– Мадонна, я недостоин…

– Никто никогда не был так добр и нежен со мной, как ты. О, Педро, я благодарю святых, которые прислали мне тебя. Ты помогаешь мне переносить горе, ты успокаиваешь меня, потому что, Педро, мне очень страшно.

– Чего вы боитесь, мадонна?

– Не знаю, знаю только, что мне страшно. Но когда ты обнимаешь меня, Педро, страхи куда-то отходят… Так что не покидай меня. Останься и говори, говори, что будешь со мной, что поможешь мне пережить случившееся… Педро, милый Педро, не смей больше говорить о том, что ты недостоин. Будь со мной, люби меня… Потому что я люблю тебя.

Он поцеловал ее в губы, легко, боязливо, и она ответила на поцелуй.

В ней поднималась какая-то странная, яростная волна.

– Педро, я все время вижу это… Образы преследуют меня. Ужин… Фигура в плаще и маске… Мой брат… И Джованни. О, Педро, я должна изгнать их, я не могу их вынести. Мне страшно, Педро. Помоги мне… Помоги мне забыть, любимый…

Александр отдал приказ разыскать виновных в гибели сына и учинить над ними правый суд. В разговорах назывались имена многих, потому что врагов у Джованни хватало.

Говорили, что убийство задумал Джованни Сфорца, так как ревновал Лукрецию, делившую любовь Джованни Борджа, Чезаре и отца.

И Джованни Сфорца, и остальные подозреваемые быстро доказали свою невиновность. И было одно имя, которое никто не осмеливался произносить.

Папа тоже не решался высказать свои опасения – более того, он даже боялся об этом думать. Он заперся у себя в страхе, что кто-то вслух может высказать это ужасное подозрение, то самое, которое он всеми силами от себя отгонял.

Это была величайшая трагедия в его жизни, и, стоя перед консисторией через несколько дней после того, как было найдено тело Джованни, он не стал скрывать своих чувств:

– Нас постиг страшный удар, потому что мы любили сына нашего, герцога Гандиа, превыше всех. Мы бы отдали и семь тиар за то, чтобы вернуть его к жизни. Господь покарал нас за наши грехи, ибо сам герцог ничем не заслужил такой ужасной кончины…

К огромному удивлению присутствующих Александр объявил, что следует переиначить образ жизни Ватикана и что отныне здесь не будет места для мирских интересов и забот… А он лично отречется от непотизма и преобразует свой двор и домашний уклад.

Кардиналы были в шоке: они и предположить не могли, что Александр когда-нибудь заведет подобные речи. Нет, этот человек явно очень изменился.

После этой речи Чезаре попросил аудиенции у отца и, вглядываясь в осунувшееся от горя лицо, ревниво думал: а стал бы он так же горевать и по мне?

– Отец, что означали ваши слова, сказанные перед кардиналами?

– Мы имели в виду именно то, что говорили, – последовал ответ.

Чезаре почувствовал холодок, потому что отец старательно избегал его взгляда.

– Тогда, – настаивал Чезаре, – это значит, что вы отказываетесь помогать мне, Лукреции, Гоффредо и всем остальным членам нашей семьи?

Папа молчал.

– Отец, умоляю, скажите, что у вас на уме.

Папа поднял на сына взгляд, и в нем Чезаре прочел то, чего больше всего боялся: обвинение.

Он подозревает меня! – пронеслась мысль. Он знает!

И ему припомнились слова, сказанные Папой, когда он услышал о смерти сына. «Смерть тем, кто это сделал! Никакие пытки не сравнятся с теми, что ждут их!»

– Отец, после такой страшной трагедии мы тем более должны держаться вместе. Мы должны помнить: что бы с кем-то из нас ни случилось, семья должна существовать.

– Мы хотим остаться одни, – ответил Папа. – Поди прочь.

И Чезаре ушел.

Он отправился к Санче.

– Ах, если бы Лукреция была здесь, – пожаловался он, – она бы знала, как успокоить отца. Но он даже о ней не спрашивает. Мы ему не нужны, никто. Он думает только о Джованни.

Но и у Санчи он не обрел утешения. Нет, ему снова надо повидаться с отцом, убедиться, правильно ли он понял его взгляд.

Он вернулся в отцовские апартаменты, на этот раз прихватив с собой Санчу и Гоффредо. Их заставили ждать, но затем все же впустили.

Санча стала перед Александром на колени и подняла на него свои прекрасные синие глаза:

– Отец, – обратилась она, – успокойтесь. Для нас, ваших детей, видеть вас таким – двойное горе.

Папа одарил ее холодным взглядом.

– Они ссорились из-за тебя – он и его брат Чезаре. Поди прочь. Убирайся из Рима, ты и твой супруг, немедленно отправляйтесь к себе в Сквиллас.

– Но, отец, мы хотели бы утешить вас!

– Вы утешите меня тем, что избавите от своего присутствия.

Впервые Чезаре был свидетелем того, что отец никак не прореагировал на женскую красоту.

– Уходите, ты и Гоффредо, – и, повернувшись к Чезаре, Папа приказал: – А ты останься.

Оставшись наедине, они поглядели друг другу в глаза, и Чезаре понял, что он не ошибся: Александр все знал. Голос отца дрожал:

– Я приказал прекратить поиски. Теперь я не хочу, чтобы убийца моего сына был обнаружен. Я не перенесу такого ужаса.

Чезаре встал на колени и хотел было взять руку отца, но Александр ее отдернул. Казалось, он не мог вынести прикосновения того, кто убил Джованни.

– Я хочу, чтобы ты отправился в Неаполь… Ты назначен кардиналом-легатом на церемонии коронации нового короля.

– Отец, но и кто-нибудь другой может поехать… – слабо запротестовал Чезаре.

– Таково наше желание, поедешь ты. А теперь оставь меня. Я хочу быть наедине со своим горем.

Педро ежедневно наезжал в монастырь. Когда сестра Джиролама заметила, что визиты его слишком участились, Педро выдвинул заранее подготовленное объяснение: Его Святейшество пребывает в тоске и горести, единственное утешение для него – послания дочери. Он не желает, чтобы она возвращалась сейчас в погруженный в траур Ватикан, пусть остается здесь, но пусть только пишет к нему почаще. Он хочет знать о ней все, вот почему Педро так часто призывают в монастырь.

Это был хороший предлог, хотя и далекий от правды. И сестры приняли его: наверное, они поняли, что такая прекрасная девушка не может стать одной из них. Возможно, они чувствовали, что она слишком суетна, и уже не пытались эту суетность побороть.

Лукреция по-прежнему жила в своей келье, которую ей, однако, удалось превратить во вполне комфортабельное обиталище, и теперь принимала Педро здесь, а не в той полупустой холодной комнате. Горничная ее всячески оберегала покой хозяйки, а поскольку в компаньонки и горничные эту девицу выбрал сам Папа Римский, не дело настоятельницы было оспаривать его выбор.

Лукреция тоже изменилась, но поскольку сестры обращали мало внимания на внешний вид, о переменах ей поведала Пантизилия: у Лукреции и глаза стали блестеть ярче, и вообще она стала еще очаровательнее, чем прежде.

– Это все любовь, – констатировала Пантизилия.

– Да, но какое будущее у этой любви? – вполголоса произнесла Лукреция. – Порою я думаю, куда это все нас заведет.

Но когда Педро был рядом, она не задавала себе таких вопросов. Любовь и окончательно пробудившаяся в ней чувственность затмевали все.

Их любовь началась среди тоски и горя. Она хорошо помнила тот день, когда шок от страшного известия заставил ее кинуться в объятия Педро. И только тогда, когда он впервые ее обнял – чтобы успокоить, отогнать страхи, – она поняла, как на самом деле горячо его любит.

Любовь! Какое чудо! Ради любви можно пренебречь всеми опасностями – она это тоже впервые поняла. И больше никогда она не откажется от любви.

Любовь заполняла все ее существо, бросала нежный розоватый отблеск на строгие белые стены монастыря.

Горе ее стало не таким острым, к тому же она узнала, что и отец вышел из добровольного заточения, что он перестал рыдать и звать Джованни.

А однажды Педро привез вообще невероятную новость: Папа завел себе очередную любовницу. Они очень веселились по этому поводу, одна Пантизилия грустила – как бы ей хотелось самой утешать Его Святейшество! Но она должна была оставаться с Лукрецией – и теперь втайне надеялась, что навсегда. К тому же и Лукреция обещала оставить ее при себе:

– Ты всегда будешь со мной, дорогая Пантизилия! И когда я уйду отсюда, ты уйдешь вместе со мною. Я буду брать тебя с собой повсюду.

Пантизилия расцвела: когда они отсюда выберутся, они вернутся к Его Святейшеству, и, может быть, он вновь обратит на нее свое благосклонное внимание?

Недели шли за неделями. Папа, казалось, позабыл о своем горе. Чезаре возвращался из Неаполя, и Александр готовил ему встречу.

Джованни, самый любимый из сыновей, умер… Да, но это уже прошлое, а Борджа не привыкли горевать об ушедшем.

Чезаре предстал перед отцом, и теперь Папа не прятал от него взгляда.

– Сын мой! – произнес Александр растроганно. Чезаре поцеловал ему руку и вопросительно взглянул на отца.

Слишком долго Александр был один и, потеряв одного сына, он не намеревался терять другого.

А поскольку он был таким, каким он был, то Джованни отодвинулся куда-то в тень, а рядом стоял Чезаре, живой, смелый, сильный.

Он сильнее Джованни, думал Александр, он успеет совершить за свою жизнь множество важных дел, он не даст убить себя просто так. И с ним во главе дом Борджа добьется многого.

– Добро пожаловать домой, сынок. Добро пожаловать домой, Чезаре!

Чезаре вздохнул с облегчением: нет, не зря он сделал… то, что сделал.

Лукреция и Пантизилия сидели за вышиванием. Лукреция опустила вышивку на колени и уставилась куда-то в невидимую точку.

– У вас что-то болит, мадонна?

– А почему ты так думаешь? – быстро спросила Лукреция.

– Мне кажется, в последнее время вы как то… побледнели.

Лукреция молчала. Пантизилия с тревогой смотрела на нее.

– Ты правильно поняла…

– Не может быть! Не может быть, мадонна!

– Все верно, у меня будет ребенок.

– Мадонна!

– А почему это тебя так удивляет? Ты же знаешь, с теми, кто влюблен, это может случиться.

– Но вы и Педро! Что скажет ваш отец? И что сделает ваш брат?

– Я боюсь об этом думать, Пантизилия.

– И сколько уже?

– Три месяца.

– Три месяца, мадонна! Значит, это случилось в самом начале…

– Похоже, что так.

– Июнь, июль, август, – считала Пантизилия. – А сейчас начало сентября… Мадонна, что нам делать?

– Не знаю. Может, мне удастся уехать куда-нибудь и тайно родить. Такое раньше случалось со многими. Может, и Педро поедет со мной, – Лукреция бросилась в объятия Пантизилии. – Счастливая! Полюбив, ты можешь выйти замуж, ты можешь жить с мужем и детьми, быть счастлива до конца дней своих! Но для такой, как я, брак означает лишь исполнение долга перед своей семьей. Они дважды сватали меня, потом выдали за Джованни Сфорца! – Теперь, когда она любила Педро, она не могла без содрогания вспоминать о Сфорца.

– Но вас скоро с ним разведут, – рассудительно ответила Пантизилия. – Может, они отдадут вас за Педро?

– А они позволят? – И в глазах ее мелькнула надежда.

– Ну… Если они узнают, что у вас будет ребенок… Дети меняют все.

– Ах, Пантизилия, как ты добра ко мне, как хорошо ты меня успокаиваешь! Я выйду замуж за Педро, мы уедем из Рима, у меня будет дом, такой, как у моей матери, и моя креденца, где я стану хранить серебряные кубки и майолику. Пантизилия, как счастливы мы будем!

– А вы возьмете меня с собой, мадонна?

– Да разве я смогу без тебя? Я найду тебе хорошего мужа… Нет, не я, ты сама себе его найдешь. И будешь любить его так, как я люблю Педро. Это единственный способ выйти замуж счастливо, дорогая моя Пантизилия!

Пантизилия кивнула, однако она не разделяла радужных надежд Лукреции.

Лукреция все еще не разведена, а чтобы получить развод, надо доказать, что она virgo intacta, что супруг ее был бессилен исполнить свои обязанности. Одна надежда, что Лукрецию не заставят проходить осмотр… Святая Матерь, в ужасе подумала Пантизилия, спаси и сохрани…

Она любила Лукрецию, правда, любила. Никто и никогда еще не был к ней так добр. Ради Лукреции она станет лгать, да она все ради нее сделает! Рядом с Лукрецией и она прониклась верой в то, что все в жизни будет хорошо, что беспокоиться не о чем. Замечательная философия! И Пантизилия надеялась, что ей удастся до конца сохранить эту веру.

– Пантизилия, как ты считаешь, может, мне следует отправиться к отцу и объявить, что мы с Педро любим друг друга? Что Педро – мой супруг, и что мы должны пожениться?

Услышав эти слова, Пантизилия встряхнулась и спустилась на землю.

– Его Святейшество недавно пережил удар, мадонна. Брат ваш умер всего три месяца назад. Пусть он оправится от одного удара, пока вы преподнесете ему следующий.

– Но он будет рад! Он любит детей и хочет, чтобы у нас были свои дети.

– Но не дети камердинеров, мадонна. Молю вас, послушайтесь моего совета. Подождите, выберите правильный момент. Еще есть время.

– Но люди-то станут замечать!

– Сестры? Да они не очень-то наблюдательны. Я сошью вам платье с высокой талией и пышной юбкой, в таком платье можно родить – никто и не заметит.

– Странно, Пантизилия, но я так счастлива!

– Дражайшая мадонна, вы созданы для материнства.

– Наверное, так и есть. Когда я думаю о том, как буду держать ребенка на руках, как покажу его Педро, все во мне поет от радости. И тогда я забываю обо всех заботах. Я забываю о Джованни, забываю о горе отца, о Чезаре и… Не важно. Я даже чувствую себя виноватой.

– Вот уж глупости, счастливый человек всегда прав. Счастье – вот в чем главный смысл жизни.

– Но мой брат недавно погиб, отец сломлен горем, а я – по-прежнему жена другого.

– Время пройдет, и с ним грусть Его Святейшества. А Джованни Сфорца больше не будет вашим мужем, да он никогда им и не был… Его Святейшество об этом позаботится.

Пантизилия старалась не углубляться в этот вопрос. Она знала, что Лукреции придется предстать перед кардиналами и объявить себя девственницей. Нет, юбку следует сделать очень пышной…

Теперь Папа проводил много времени со своим старшим сыном. Как говорили в Ватикане: «Его Святейшество позабыл свои клятвы покончить с непотизмом, он забыл своего Джованни, и теперь вся его любовь принадлежит Чезаре».

Отношения между Александром и Чезаре изменились.

Удар потряс Александра основательно, Чезаре же стал гораздо терпимее и спокойнее – он был убежден, что отец уже никогда не станет таким, как прежде, что теперь положение изменилось, что отец впадет все в большую от него зависимость.

Александр чуточку утратил в своем авторитете, Чезаре чуточку приобрел. В дни скорби Александр выглядел настоящим стариком, сейчас он несколько оправился, но уже не казался мужчиной в расцвете сил.

А Чезаре усвоил один важный урок: он может делать все, что ему заблагорассудится, и все сойдет ему с рук.

Папа сказал ему:

– Сынок, что-то эта история с разводом твоей сестры затягивается. Пора ей предстать перед ассамблеей.

– Да, отец. Чем скорее она освободится от этого человека, тем лучше.

– Но ты там, в Неаполе, не терял времени даром? Ты обсудил с королем вопрос о возможном муже для твоей сестры?

– Конечно, Ваше Святейшество. Мне предложили Альфонсо, герцога Бишельи.

– Незаконнорожденный… – пробурчал Папа. Чезаре пожал плечами.

– И к тому же брат Санчи, – продолжал Александр.

– Он похож на сестру только внешне.

Папа кивнул. Он мог простить Чезаре смерть Джованни, потому что Чезаре – один из Борджа и его сын, но он не мог простить Санче того, что она стала одним из поводов для соперничества между Чезаре и Джованни.

Он обдумывал этот вариант. Союз с Неаполем был бы сейчас выгоден, а когда нужда в нем отпадет, легко можно будет избавиться и от этого брака.

– А ко мне обращался и князь Салерно по поводу своего сына Сансеверино.

– Не сомневаюсь, что король Неаполя слышал об этом, именно поэтому он так хочет, чтобы вы подумали об Альфонсо Бишельи. Ему бы не хотелось, чтобы в нашу семью вошел союзник французов.

– Но есть еще Франческо Орсино, и владетель Пиомбино, и Оттавиано Риарио…

– Ах Лукреция, она еще не успела избавиться от одного мужа, а ее ждет уже целая толпа претендентов. Счастливица Лукреция!

– А ты, конечно, думаешь об одном – что тебе отказано в праве на брак, сын мой.

Глаза Чезаре вспыхнули.

– Отец, мне намекнули, что, если я стану свободен, мне могут предложить Карлотту Арагонскую, законную, – Чезаре сделал особый упор на этом слове, – дочь короля. Она получила образование при французском дворе.

Воцарилось молчание. Чезаре подумал, что это величайший миг в его жизни, потому что Папа впервые вознамерился поступиться своим превосходством. Минуты тянулись как часы, и наконец Александр произнес:

– Такой брак может принести нам много выгод, сын мой. Чезаре упал на колени и горячо поцеловал отцу руку.

С этим сыном, думал Александр, я позабуду все свои печали. Он достигнет величия, и я перестану горевать о его погибшем брате.

Теперь жизнь Лукреции в монастыре Сан-Систо состояла из чересполосицы радостей и страхов.

Она и Педро предавались удовольствиям как люди, которые подсознательно понимают, что все это – ненадолго. Они ловили каждый миг счастья, они наслаждались каждой минутой, потому что не знали, когда наступит день их расставания.

Пантизилия все время была с ними, она делила их радости и печали и часто плакала по ночам, думая о том, что ждет влюбленных.

И вот однажды Педро принес от Папы ту самую весть: Лукреции надлежит предстать перед ассамблеей послов и кардиналов в Ватикане. Там ее объявят virgo intacta.

Лукреция впала в панику.

– Что мне делать? – без конца спрашивала она Пантизилию.

Маленькая горничная пыталась ее успокоить. Ей следует надеть платье, которое Пантизилия для нее приготовила, сейчас зима, в монастыре холодно, так что неудивительно, если она наденет побольше нижних юбок. Ей надо высоко держать голову и всем своим видом убеждать их в своей невинности. Она сможет. Она должна.

– Но как, как, Пантизилия? Я буду лгать этим достойным, осененным святостью людям?

– Вы должны, дорогая мадонна, у вас нет другого выхода. Так решил святой отец, и вам необходимо освободиться от Джованни Сфорца. На каких других основаниях вы сможете получить развод?

Лукреция начала истерически хохотать.

– Пантизилия, почему ты так торжественно выглядишь?

Неужели ты не видишь, какая это нелепая шутка? Я уже на шестом месяце беременности и должна объявить себя перед ассамблеей девственницей! Это было бы смешно, если бы не было так грустно… И все может кончиться настоящей трагедией.

– Дорогая мадонна, мы не допустим такого конца. Вы сделаете то, что требует от вас отец, и, освободившись, выйдете замуж за Педро, уедете с ним туда, где вас будут ждать мир и покой.

– Ах, если бы это было так!

– Помните об этом, когда будете стоять перед кардиналами, и это придаст вам смелости. Если вы солжете, вы обретете свободу. К тому же вы ведь носите под сердцем ребенка не от Джованни Сфорца… Ваше счастье и счастье Педро зависят от того, как вы поведете себя перед ассамблеей. Помните об этом, мадонна.

– Да, я буду помнить, – твердо пообещала Лукреция.

Пантизилия одевала ее на этот раз с особой тщательностью. Расправив пышные бархатные сборки, она еще раз оглядела дело своих рук и осталась довольна.

– Никто не догадается… Клянусь! Ох, мадонна, какая вы бледненькая!

– Я чувствую, как бьется мое дитя – оно наверняка упрекает меня за то, что я вознамерилась отрицать его существование.

– Нет, вы ничего не отрицаете! Наоборот, вы стараетесь устроить ему счастливую жизнь. Не думайте о прошлом, мадонна. Смотрите в будущее. Думайте о счастье, которое вас с Педро ждет.

– Ах, моя малышка Пантизилия, что бы я без тебя делала!

– Мадонна, у меня никогда не было хозяйки лучше. Без вас жизнь моя была бы ужасна. И все, что я для вас делаю, вознаграждается в тысячекратном размере.

Они обнялись, прижались друг к другу, словно две испуганные птахи.

И вот она отправилась в Ватикан, и здесь, в присутствии отца и членов ассамблеи слушала, как один из кардиналов зачитывает подписанный ею когда-то документ – о том, что ее брак с Джованни Сфорца не был осуществлен, что она по-прежнему virgo intacta. Это не было настоящим супружеством, и они, кардиналы, собрались здесь, чтобы объявить брак недействительным.

Она стояла перед ними. Никогда еще ее от природы невинное выражение лица не служило ей так хорошо.

Кардиналы и послы были поражены ее красотой и юностью – им и не требовалось иных доказательств.

Ей объявили, что отныне она – не жена Джованни Сфорца, и она ответила благодарственной речью. Она так горячо их благодарила, что они были просто очарованы.

В какой-то момент дитя резко дернулось, и она побледнела и пошатнулась.

– Бедная девочка! – прошептал один из кардиналов. – Какое испытание для такой юной и невинной натуры!

Папа ждал ее в своих личных апартаментах. Чезаре был с ним.

– Дорогая моя! – Папа тепло ее обнял. – Наконец я снова держу тебя в своих объятиях. Это было тяжелое время для всех нас.

– Да, отец.

А Чезаре добавил:

– А то, что ты спряталась от нас… Это было самым тяжким.

– Мне необходимо было подумать, – ответила она, избегая смотреть им в глаза.

– Надеюсь, – осведомился Папа, – Пантизилия оказалась хорошей служанкой?

Лукреция с горячностью ответила:

– Мне очень нравится эта девушка. Не знаю, что бы я без нее делала. Тысячу раз спасибо вам, отец, что вы ее ко мне прислали.

– Я знал, что она будет служить тебе верой и правдой.

– Вот и настало время начать новую жизнь, дорогая сестра, – заявил Чезаре. – Теперь, когда ты избавилась от Сфорца, ты снова начнешь радоваться.

Она молчала и пыталась набраться смелости рассказать им о своем положении, объяснить, почему им надо оставить все планы найти для нее нового знатного супруга, сказать, как любит она Педро, что он – отец ребенка, которого она носит под сердцем.

Там, в монастырской келье, она снова и снова представляла себе, как скажет им все это, и предприятие, несмотря на всю сложность, не казалось ей безнадежным. Но когда она на самом деле предстала перед ними, она поняла, что недооценивала своего страха, всей степени почтительности, которую к ним испытывала, власти, которую они над ней имели.

Улыбка Александра стала почти бесстыдной:

– На твою руку много претендентов, доченька.

– Отец, я не хочу о них думать. Чезаре метнулся к ней и обнял.

– Что с тобой, Лукреция? Не заболела ли ты? Боюсь, что в уединении монастыря ты слишком настрадалась.

– Нет… Нет. Мне там было удобно и спокойно.

– Но ты не создана для таких мест!

– К тому же ты побледнела и выглядишь такой измученной, – добавил Папа.

– Позвольте мне присесть, – взмолилась Лукреция. Оба внимательно на нее поглядели. Александр понял, что его дочь чем-то ужасно испугана, и подвел ее к стулу.

А Чезаре продолжал перечислять тех, кто жаждал на ней жениться:

– Франческо Орсини… Оттавиано Риарио… Брат Санчи, маленький герцог Бишельи.

Александр вдруг вмешался:

– Наша детка пережила серьезное испытание. Ей надо отдохнуть. Твои апартаменты уже приготовлены для тебя, доченька. Иди, иди.

Чезаре попробовал было возразить, но Папа был тверд, как раньше. Он хлопнул в ладоши, подзывая рабов:

– Пусть женщины мадонны Лукреции проводят ее в свои апартаменты!

Оставшись один, Александр подошел к раке со святыми мощами. Он не молился, он просто глядел на них налившимися кровью глазами. Вены на висках его вздулись, брови были насуплены.

Невозможно! Невозможно? Что происходило в монастыре все эти месяцы? Он слыхал о том, что случается порою в монастырях. Но только не в Сан-Систо.

Он не посмел высказать свои подозрения Чезаре. Да, он боялся своего сына. Если Чезаре догадается, о чем он сейчас думает, он натворит Бог весть что… Чезаре пока не обязательно знать… Если это, конечно, правда. Однако наверняка его подозрения небеспочвенны…

Он поблагодарил святых за то, что Чезаре постоянно думал только о себе и своих делах, что он не так наблюдателен, как отец. Чезаре сейчас размышлял лишь об одном – как он освободится от церкви и женится на Карлотте Неаполитанской, даже когда Лукреция стояла перед ним, он не заметил в ней никаких перемен. Неужто причина их – только тишина и покой Сан-Систо? Нет, не только это.

Ему следует соблюдать осторожность. Разве у него не было уже припадков слабости, обмороков? Сейчас ему болеть нельзя, потому что, если его подозрения справедливы, от него потребуются все силы.

Надо выждать. Надо восстановить свое превосходство, надо вспомнить, что он – Александр, всегда умевший обращать поражение в победу.

Наконец он направился в апартаменты дочери.

Лукреция лежала на постели, Пантизилия сидела рядом. Щеки Лукреции были мокры от слез, и сердце Александра преисполнилось жалостью.

– Оставь нас, моя дорогая, – сказал он Пантизилии.

В глазах девушки были и страх, и обожание. Казалось, она взглядом молит его быть добрым, спасти ее госпожу.

– Отец! – Лукреция попыталась подняться, но Александр с улыбкой заставил ее снова лечь на подушки.

– Ты хочешь мне что-то рассказать, дитя? – спросил он. Она с мольбой глядела на него, но не решалась произнести ни слова.

– Ты должна мне все рассказать. Только тогда я смогу тебе помочь.

– Отец, я боюсь.

– Боишься меня? Разве я не был всегда добр к тебе?

– Вы – самый добрый и любящий из отцов. Он взял ее руку и поцеловал.

– Кто он?

Она в ужасе отпрянула.

– Ты мне доверяешь, детка?

И она не выдержала – бросилась на грудь к отцу и зарыдала. Никогда он еще не видел свою маленькую спокойную Лукрецию в таком состоянии.

– Дорогая моя, дорогая, – шептал он. – Мне ты можешь рассказать все. Я не стану тебя бранить. Разве не люблю я тебя больше всех на свете? Разве не желаю тебе счастья?

– Господи, спасибо всем святым, что у меня есть вы, – рыдала Лукреция.

– Так ты не скажешь? Тогда я сам скажу. Ты ждешь ребенка, не так ли? Когда?

– Он должен родиться в марте. Папа был потрясен.

– Осталось всего три месяца! Так скоро! Поверить не могу.

– Пантизилия такая умница… О, она такая добрая, отец.

Спасибо, что прислал мне ее. У меня никогда не было друга ближе. Я всегда буду ее любить… Пока живу.

– Она – милая девушка, – ответил Папа. – Я рад, что она пришлась тебе по душе. Но скажи, кто отец твоего ребенка?

– Я люблю его. Ты позволишь мне выйти за него?

– Мне трудно отказать моей доченьке в чем бы то ни было.

– О, отец, любимый мой отец! Какая я глупая! Мне надо было рассказать вам еще раньше, а я боялась. Когда вы были вдали от меня, я видела вас совсем в другом свете. Я думала о вас, как о грозном Папе, твердо решившем устроить для меня политически выгодный брак. Я совсем забыла, что святой отец – это прежде всего мой дорогой, любимый папочка!

– Но ведь теперь мы снова вместе. Ну, и как его зовут?

– Это ваш камердинер, Педро Кальдес. Папа еще крепче прижал ее к себе.

– Педро Кальдес… Что ж, красивый мальчик. Один из моих любимых камердинеров. И, конечно, я забыл – это он навещал тебя в монастыре.

– Это случилось, когда он привез весть о гибели Джованни. Отец, я была так несчастна, он успокоил меня.

Папа крепко прижимал к себе дочь. На мгновение лицо его исказилось от ярости: мой возлюбленный Джованни мертв, моя дочь беременна от камердинера!

Но когда Лукреция взглянула на него, лицо его носило обычное выражение доброты и терпимости.

– Детка моя, признаюсь, я удивлен.

Она взяла его руки и начала их целовать. Какая она красавица, подумал он, особенно когда смотрит на меня вот так снизу вверх и в глазах ее – страх и обожание. Как она тогда напоминает свою мать в самые счастливые часы их страсти!

– Отец, вы мне поможете?

– Неужели ты могла в этом усомниться? Как не стыдно, Лукреция! Но мы должны соблюдать осторожность. Тебя развели на основании того, что ты – девственница, а твой муж – импотент, – несмотря на весь ужас ситуации Папа не смог удержаться от улыбки: ну и история! Если б это случилось не с ним, ему было бы ужасно смешно. – Что скажут наши добрые кардиналы, когда узнают, что девушка, убеждавшая их в своей невинности и совершенно их очаровавшая, на самом деле на шестом месяце? Ах, Лукреция, моя глупышка, ведь тогда от развода ничего не останется… Да Джованни Сфорца может поклясться, что это его ребенок, лишь бы тебя не отпускать! Нет, нам надо действовать очень осторожно. Надо хранить тайну. Кто еще знает?

– Только Педро и Пантизилия. Папа кивнул.

– Никто больше знать не должен.

– Отец, я смогу выйти замуж за Педро? Мы хотели уехать из Рима, поселиться где-нибудь в тишине и покое, где никому нет дела до того, кто мы и чем занимаемся, жить счастливо, как живут простые люди.

Папа убрал волосы с ее разгоряченного личика, погладил по голове:

– Моя любимая, предоставь все мне. Все решат, что испытание, через которое тебе пришлось пройти, подорвало твои силы. Ты будешь сидеть здесь, в своих апартаментах в Санта Мария дель Портико, и, пока не обретешь прежнее здоровье, тебя не будет видеть никто, кроме Пантизилии. А за это время мы придумаем что-нибудь.

Лукреция откинулась на подушки, и слезы снова побежали по ее щекам.

– Александр Шестой, – торжественно произнесла она, – воистину вы не человек, вы – бог.

Мадонна Лукреция тяжело болела. Прошло два месяца после ее возвращения из монастыря, а она ни разу не вышла из своих апартаментов, и к ней допускались лишь ее горничная Пантизилия да ближайшие родственники.

Римляне посмеивались. Что все это значит? Чем занималась мадонна Лукреция в монастыре? Они помнили, что она – одна из Борджа. Через несколько месяцев в Ватикане наверняка станет одним малышом больше. Интересно, насколько далеко простирается благосклонность Папы? Усыновит ли он и этого ребеночка?

Чезаре слышал эти разговоры и поклялся вырвать язык у всякого, кто разносит такие позорные слухи.

Он явился к отцу и доложил, о чем болтают в городе.

– Но это же неизбежно, – ответил Папа. – О нас всегда выдумывали всякие истории. Народу они нужны, как нужны карнавалы.

– Но я не потерплю, чтобы такое говорили о Лукреции! Она должна выйти из своего заточения, она должна показаться на людях!

– И как она может это сделать?

Папа смотрел на сына и в который раз поражался его слепому эгоизму. Чезаре сейчас думал лишь об одном: о том, как он скинет с себя церковное облачение, как женится на Карлотте Неаполитанской, как станет во главе войск Святейшего престола. И эти грандиозные видения заслоняли от него все остальное. Наверное, под впечатлением столь же грандиозных видений он и организовал убийство Джованни – скорбь отца ничего не значила по сравнению с его великими амбициями. Он даже не заметил, в каком положении находится Лукреция, что совершенно невероятно, – потому что, если бы он дал себе труд хоть на секунду задуматься о ее состоянии, он бы все понял.

– Да просто появиться – и все, – ответил на вопрос Чезаре.

Что ж, пора ему узнать правду: в конце месяца – начале следующего Лукреция родит.

– Тогда, – сказал Александр, – мы только подтвердим слухи.

Вот теперь Чезаре действительно все понял. Папа увидел, что лицо сына побагровело от гнева.

– Это правда, – продолжал Александр. – Лукреция ждет ребенка. Более того, роды неизбежны. Чезаре, не понимаю, как ты этого не заметил.

Александр нахмурился: он понимал, как боялась Лукреция, что Чезаре узнает о ее ситуации. Они с малышкой Пантизилией были вдвойне осторожны во время его визитов.

– Лукреция… Беременна?! Папа пожал плечами:

– Такое случается, – с усмешкой сказал он.

– И это произошло в монастыре? – Чезаре стиснул кулаки. – Так вот почему она так хотела там остаться! Кто отец?

– Сын мой, не позволяй чувствам брать верх над разумом. От нас требуется спокойствие и хитрость. Ситуация сложная, но, если мы хотим выдать Лукрецию замуж, как планировали, никто не должен догадываться, что, когда она стояла перед кардиналами и ее объявляли virgo intacta, она уже была на шестом месяце. Мы должны сохранить все это в тайне.

– Кто отец? – повторил Чезаре.

А Папа будто и не слышал этого вопроса:

– План у меня такой. Сейчас ее никто, кроме Пантизилии, не должен видеть. Когда ребенок родится, мы его немедленно увезем. Я уже связался с хорошими людьми, которые о нем позаботятся. Я щедро их вознагражу, потому что этот ребенок – мой внук, один из Борджа, а Борджа должно быть много. Может быть, через несколько лет я заберу ребенка в Ватикан, может, я сам буду наблюдать за его воспитанием. Через несколько лет никто и не заподозрит, чей именно это ребенок.

– Я требую, чтобы мне назвали имя этого человека, – упорствовал Чезаре.

– Ты сейчас вне себя от гнева, Чезаре. Должен предупредить тебя, сын мой, что гнев – страшнейший враг тех, кто позволяет ему овладеть собою. Держи свой гнев в узде. Этот урок я усвоил в самом нежном возрасте. Не вздумай показывать, как ты зол, этому молодому человеку. Я этого не делаю, я понимаю его. Подумай, Чезаре, разве в подобных обстоятельствах ты или я не поступили бы точно так же? Мы не можем его обвинять, – выражение лица Папы слегка изменилось. – Но когда наступит срок, мы будем знать, как с ним поступить.

– Он умрет, – твердо произнес Чезаре.

– Всему свое время, – пробормотал Папа. – А сейчас… Надо хранить спокойствие. Есть еще и малышка Пантизилия, – в голосе Папы послышалось сожаление, он нежно улыбнулся. – Она слишком много знает. Бедная девочка, такие знания еще никому добра не приносили…

– Отец, вы мудры. Вы знаете, как решать такие проблемы, но мне необходимо знать имя этого человека. И я не успокоюсь, пока не узнаю.

– Только не предпринимай никаких поспешных шагов, сынок. А этого человека зовут Педро Кальдес.

– Разве он не из ваших камердинеров? Папа кивнул.

Чезаре трясло от злости.

– Да как он посмел! Камердинер, слуга… и моя сестра! Папа положил руку на плечо Чезаре и поразился – того всего колотило.

– Ты гордец, сын мой, это хорошо… Но помни: осторожность и еще раз осторожность. Мы с тобой уладим это дело сами. Но сейчас еще рано…

Осторожность! Спокойствие! Эти слова были глубоко противны натуре Чезаре. Припадки ярости, которые овладевали им еще в детстве, с возрастом участились, и ему все труднее было сдерживаться.

У него перед глазами постоянно маячила одна и та же картина: его сестра – с камердинером! Он был одержим ревностью и ненавистью, он думал только о мщении.

Папа приказал быть осторожным, но он больше не обязан подчиняться его приказам. После смерти брата он понял, что и у отца есть слабости: Александр не был способен подолгу горевать. Он охотно забывал обо всех ошибках и даже преступлениях, совершенных членами его семьи, он быстро переставал думать о мертвых и переключал все свое внимание на живущих. Он был способен на чувства, на привязанность – но она всегда должна быть на кого-то направлена, и один объект легко сменялся другим. Чезаре как бы по наследству принял любовь, которую отец испытывал к Джованни, Чезаре знал, что он не утратит эту любовь, что бы ни случилось. Это было великое открытие. Благодаря ему он чувствовал себя всесильным и неуязвимым. «Александр – правитель Италии, но Александр склоняется перед волей сына».

И если Александр предупредил о необходимости соблюдать осторожность, с какой стати Чезаре прислушиваться к его словам?

Однажды он столкнулся в коридоре с Педро Кальдесом, и все отцовские предупреждения мгновенно вылетели у него из головы.

– Кальдес, стой! – заорал Чезаре.

– Мой господин… – растерявшись, начал камердинер, – что вы желаете?

– Мне нужна твоя жизнь, – рявкнул Чезаре и обнажил клинок.

Перепуганный молодой человек повернулся и помчался в апартаменты Папы. Чезаре побежал следом.

Педро задыхался от ужаса, он слышал за спиной злобный хохот Чезаре, в какой-то момент кинжал коснулся его бедра и по ноге потекла горячая струйка крови.

– Не беги, не скроешься! – кричал Чезаре. – Ты умрешь, я убью тебя за то, что ты сделал с моей сестрой!

Ослабевший от ужаса Педро добежал наконец до папского трона, на котором восседал Александр. С ним были двое камердинеров и один из кардиналов.

– Святой отец, спасите меня, спасите! – закричал Педро и бросился к ногам Его Святейшества.

Чезаре уже настиг юношу. Александр встал, лицо у него было испуганным.

– Сын мой, сын мой, прекрати! – крикнул он. – Убери свой клинок!

Но Чезаре лишь расхохотался в ответ и бросился к бедному камердинеру. Александру не оставалось ничего, как встать между ними, и кровь юноши запятнала его белоснежное облачение, брызги ее даже попали Александру в лицо.

Все присутствовавшие в ужасе кинулись в стороны, а Александр обнял юношу и строго взглянул в пылающее лицо сына.

– Убери кинжал! – приказал он – и на секунду вернулся прежний Александр, всегда знавший, как укрощать своих сыновей. – Не смей пятнать своими ссорами и гневом святой престол.

Чезаре вновь расхохотался, но с удивлением понял, что благоговение, которое он прежде испытывал перед отцом, еще не до конца его покинуло.

Он повиновался, но сказал:

– Пусть не думает, что на этом все и кончилось!

А потом повернулся и широкими шагами вышел прочь. Александр пробормотал:

– Вот она, горячая молодая кровь! Он не хотел никому причинять вреда, но молодое безрассудство… Разве все мы не страдали им в юности? Перевяжите раны этого бедного мальчика… и приставьте к нему охрану. Ради его собственной безопасности.

Пантизилия склонилась над постелью. Лукреция прошептала:

– Кажется, начинается…

– Лягте, мадонна. Я пошлю весточку святому Отцу.

– Да, он обо всем позаботится.

Она послала в Ватикан рабыню и вручила ей кольцо с печаткой для передачи Папе – между ними было условлено, что это кольцо означает: Лукреции нужна повитуха. Папа решил, что написанные слова слишком опасны, а вот кольцо, тайна которого известна только им…

– Боже, ты благословил меня таким отцом, как я Тебе благодарна! – горячо шептала Лукреция. – Ну почему я сразу же не обратилась к нему? Тогда мы с Педро уже были бы мужем и женой. Как же давно я не видела Педро! Если бы он был сейчас здесь! Попрошу отца привести его ко мне!

– Конечно, мадонна, конечно, – успокаивала ее Пантизилия.

Она чувствовала себя неловко. Она слыхала о том, что Педро Кальдес таинственным образом исчез, но не решалась сказать об этом Лукреции, боялась расстраивать ее перед самыми родами.

– Я все время думаю о том, – сказала Лукреция, – как мы с ним уедем из Рима. Это необходимо, сомнений нет. Мы проживем несколько лет где-нибудь в тихом, отдаленном месте – даже более отдаленном, чем Пезаро, но я знаю, что отец не позволит нам очень долго оставаться вдалеке. Он будет нас навещать, и как же он будет любить своего внука! Пантизилия, как ты думаешь, это будет мальчик?

– Кто может знать, мадонна? Давайте молиться о другом – кто бы это ни был, мальчик или девочка, пусть принесет вам большое счастье!

– Почему твой голос печален, Пантизилия? И щеки твои мокры… Почему ты плачешь?

– Потому что… Потому что вы так прекрасны, мадонна! Вы скоро родите, появится новая жизнь… плод вашей любви. Это так прекрасно, и потому я плачу.

– Дорогая Пантизилия! Но сначала будут боли, и, признаюсь, я побаиваюсь.

– Не бойтесь, мадонна. Боль придет и уйдет… А потом наступит блаженство.

– Останься со мной, Пантизилия, останься навсегда, ты обещаешь?

– Если мне позволят.

– А когда дитя родится и когда у нас будет свой маленький домик, ты переедешь к нам. Только, Пантизилия, если малыш будет слишком уж сильно тебя любить, я буду ревновать!

Пантизилия разрыдалась.

– Я плачу потому, что все так хорошо, – лепетала она, всхлипывая, – слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Прибыла повитуха. Она была в маске, ее сопровождали двое мужчин, также в масках. Они остались за дверью спальни Лукреции, а повитуха подошла к ее постели.

Она осмотрела Лукрецию и отдала приказания Пантизилии. И все время, пока у Лукреции длились схватки, за дверью сидели двое мужчин в масках.

После родов Лукреция, совершенно обессилевшая, уснула, а, проснувшись, попросила принести ей ребенка. Его положили к ней на руки.

– Мальчик, – сказала Пантизилия.

– Я сейчас умру от счастья, – шептала Лукреция. – Мой сын, мой сын… Почему здесь нет Педро? Он был бы так рад увидеть своего сынишку, разве нет? Пантизилия, приведи ко мне Педро!

Пантизилия кивнула.

– Скорей, скорей приведи! Повитуха подошла к постели и сказала:

– Мадонна очень устала, ей надо отдохнуть.

– Но я не хочу, чтобы вы уносили от меня сыночка! Я успокоюсь, только когда здесь будет его отец!

– Вашу горничную сразу же пошлют за отцом ребенка, – уверила ее повитуха. Она повернулась к Пантизилии – Наденьте плащ и отправляйтесь.

– Но я не знаю, где он!

– Вас к нему отведут.

Лукреция улыбнулась Пантизилии, и в глазах маленькой горничной сверкнула радость.

– Я бегу! – закричала она. – Бегу!

Лукреция проводила ее взглядом, а повитуха склонилась над кроватью:

– Мадонна, мне надо сейчас взять у вас ребенка. Ему следует спать в колыбельке. А вам нужен отдых. У меня есть специальное питье, после него вы крепенько уснете, потому что вам надо поскорее восстановить свои силы.

Лукреция выпила варево, поцеловала покрытую светлыми волосиками головку ребенка, отдала его повитухе и откинулась на подушки. Через минуту она уже спала.

Когда Пантизилия вышла из спальни Лукреции, один из сидевших у дверей мужчин встал и подошел к ней.

– Следуйте за мной, – приказал он, и они вышли из дворца во двор, где их поджидала оседланная лошадь.

Уже стемнело, и лишь луна освещала улицы, по которым скакали всадник и сидевшая у него за спиной Пантизилия. Они выехали из квартала бедноты, приблизились к реке.

На самом берегу человек натянул поводья, конь встал.

– Какая прекрасная ночь, Пантизилия, – сказал он.

Она глянула на бежавшую по воде лунную дорожку и подумала: да, прекрасная. Все казалось ей таким красивым, потому что она была счастлива. Ее хозяйка благополучно разрешилась от бремени, скоро она привезет к Лукреции Педро. Она думала о том, какое счастливое их ждет будущее.

– Да, – ответила она, – чудесная ночь. Но поторопимся. Хозяйка моя с нетерпением ждет Педро Кальдеса.

– Нам некуда спешить, – ответил неизвестный. – Твоя хозяйка сейчас будет спать. Она устала.

– Но я хотела бы как можно скорее попасть туда, куда мне надлежит попасть!

– Хорошо, хорошо, Пантизилия. Человек спешился.

– Куда вы направляетесь?! – воскликнула Пантизилия. Он промолчал и помог ей слезть с коня. Она оглянулась в поисках хижины, где мог бы скрываться Педро, но ничего не увидела.

Человек сказал:

– Какая ты маленькая, Пантизилия, и какая юная! Он наклонился и поцеловал ее в губы.

Она была удивлена, но не без приятности – давно уже ее вот так не целовали мужчины.

Она засмеялась и нежно произнесла:

– Сейчас не время. Поскорей доставьте меня к Педро Кальдесу.

– Ты сама этого хотела, Пантизилия, – сказал человек. Он мягко возложил руки ей на голову, затем погладил ее ушки. Она подняла к нему голову, взглянула ему в лицо, но он не смотрел на нее – казалось, он не может оторвать взора от освещенной луной реки. Глаза у него были совсем как стеклянные, и вдруг Пантизилию охватил ужас.

Она поняла, поняла все в одно мгновение – последнее мгновение своей жизни.

Руки скользнули к ее горлу.

Лукреция проснулась. Стоял ясный день.

Она видела замечательный сон: она бродит по какому-то прекрасному саду, здесь же в колыбельке дремлет ее сынок, она и его отец склоняются над колыбелькой.

Чудесный сон, но только сон… И вот теперь она проснулась.

Она поняла, что в комнате есть кто-то еще – у постели ее сидел какой-то мужчина, и сердце ее бешено забилось. Ей обещали привести Педро, его нет, и Пантизилия куда-то подевалась…

Она попыталась встать.

– Тебе следует хорошенько отдохнуть, – сказал Александр, – тебе потребуются силы.

– Отец, – прошептала она и повернулась ко второму человеку, – и Чезаре…

– Мы пришли сообщить тебе, что все в порядке, – сказал Чезаре. Голос его звучал странно, как-то сдавленно, и она поняла, что он вне себя от ярости. Она вздрогнула и вновь повернулась к отцу: ведь голос Александра был нежным и теплым, как всегда.

– Принесите мне моего ребенка, – попросила она. – Отец, это мальчик. Ты его полюбишь.

– Да, – сказал Папа. – Через несколько лет он к нам присоединится.

Она улыбнулась:

– О, отец, я всегда знала, что могу на вас положиться.

Прекрасная белая рука опустилась на ее руку.

– Моя малышка, моя умница. Она взяла его руку и поцеловала.

– Сейчас тебе уже не о чем беспокоиться, – торопливо добавил Александр. – Все улажено. Скоро ты вернешься к нормальной жизни, и эта маленькая история будет забыта, хотя, не скрою, ходили и ходят всякие гадкие слухи.

– Отец, а Педро?..

– Не смей произносить этого имени, – хрипло выкрикнул Чезаре.

– Чезаре, дорогой мой брат, постарайся меня понять. Я люблю Педро. Он – отец моего ребенка и скоро станет моим мужем. Наш отец все устроит.

– Моя дорогая, – сказал Папа, – видишь ли, это невозможно.

Она вздрогнула.

– Дорогая моя доченька, пришло время тебе узнать всю правду.

– Но я люблю его, отец, и вы обещали… Александр встал и приложил к глазам платок. А Чезаре со злобной радостью произнес:

– Вчера из Тибра выловили тело Педро Кальдеса. Ты потеряла своего любовника, сестрица, потеряла навсегда.

Она рухнула на подушки, закрыла глаза. Папа с тревогой склонился над нею.

– Все произошло так внезапно, – сказал он. – Моя детка, моя милая детка, как бы я хотел облегчить твою боль!

Чезаре, глядя на отца, саркастически улыбнулся. Ему хотелось крикнуть:

– А по чьему приказу был убит камердинер?! Разве не по твоему и не по моему? И правильно. Она не смеет унижать наше имя, связываясь со слугами.

Но вслух он произнес:

– Кое-кто сопровождал его в последнем плавании… Твоя служанка Пантизилия. Ты больше никогда не увидишь ее смазливой мордашки.

Лукреция закрыла лицо руками, она хотела отгородиться от всего, никогда больше не видеть ни этой комнаты, ни этих людей. Они были ее защитниками, и они были ее тюремщиками. Она не имела права на свою собственную жизнь, она обязана была делать только то, что запланировано, решено ими. Она попыталась совершить самостоятельный шаг – и вот расплата.

Педро, ее Педро убит! Она пыталась представить его – его израненное тело, может быть, ему перерезали горло. Или нет. Скорее всего, его просто отравили.

Педро, красавец Педро… Что такого он сделал? Он просто любил ее, Лукрецию.

И маленькая Пантизилия. Больше никогда, никогда она ее не увидит. Нет, это невозможно! Даже у страдания есть предел!

– Уходите, уходите, оставьте меня… Принесите мне моего ребенка и уходите! – заикаясь, произнесла она.

В комнате воцарилось молчание. Ни Чезаре, ни Александр не сдвинулись с места.

Затем Александр заговорил, голос его по-прежнему был нежным, он лился и лился, словно теплое молоко.

– За ребенком присмотрят, Лукреция. Тебе не о чем беспокоиться.

– Я хочу моего сына! – кричала она. – Верните мне сына! Вы убили человека, которого я любила, вы убили моего единственного друга. Мне ничего от вас не надо, только верните мне ребенка! Я уеду, я буду жить одна, с моим сыном… Я не хочу, не могу больше оставаться в этом дворце!

Чезаре спросил:

– И это говорит Лукреция? Лукреция Борджа?

– Да! Это говорю я!

– Мы были не правы, – мирно произнес Александр. – Мы слишком рано тебе обо всем рассказали. Но, поверь мне, дорогая доченька, бывают времена, когда все должно решаться и говориться сразу, с одного удара. Тогда и раны затягиваются быстрее. Это было ошибкой с твоей стороны – со стороны моей дочери, дочери Борджа – вести себя подобным образом, связаться с прислугой. А то, что у тебя родился от него ребенок… Это вообще криминал! Но мы тебя любим, мы понимаем твои чувства. Мы прощаем тебя за них, как прощаем себе и собственные грехи. Мы слабы, и мы нежно тебя любим. Мы спасли тебя от бесчестья, нам так и следовало поступить. Ты – наше сокровище, мы любим тебя больше всех на свете. Я и твой брат постарались спасти тебя от последствий твоего греха и глупости. Тех, кто участвовал вместе с тобой в этом нелепом приключении, больше нет, значит, никто тебя не предаст. А что касается ребенка, то это прелестный мальчик и я уже его люблю. Но ты должна с ним попрощаться – правда, ненадолго. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы он поскорее вернулся к нам. Он – Борджа. Он кричал на меня, он брыкался как настоящий Борджа. Боже, благослови его, он в надежных руках, у него достойная приемная мать. Она станет ухаживать за ним, как за своими собственными детьми – даже лучше, потому что она не посмеет причинить вред маленькому Борджа. И, обещаю тебе, Лукреция, что через четыре года… нет, даже через три он к нам вернется, и мы усыновим этого резвого мальчишку, плод твоей страсти, и никто не посмеет ткнуть в него пальцем и сказать: «Вон ублюдок, которого Лукреция родила от камердинера».

Она молчала. Сон кончился, а смириться с реальностью она не могла. Пока не могла. Но знала, что неминуемо смирится. У нее нет иного выхода.

Чезаре взял ее руку и приложился к ней губами.

– Дорогая, мы устроим тебе замечательный брак. Она вздрогнула.

– Ну, еще слишком рано говорить о таких вещах, – упрекнул его Александр. – Потом, потом.

Она хранила молчание.

А они все сидели, никуда не уходили. Чезаре взял ее правую руку, Александр – левую, и они время от времени наклонялись и целовали ее холодные пальцы.

Все у нее отобрали, всего ее лишили… И все же она чувствовала, как успокаивают ее эти поцелуи.

Она начинала понимать неизбежность того, что произошло. И она начинала понимать, как нелепы были ее мечты.

ВТОРОЕ ЗАМУЖЕСТВО

Лукрецию наряжали, готовили к свадебной церемонии. Женщины, замирая от восхищения, обсуждали ее платье, расшитое золотом и жемчугами. На шее ее сверкали рубины, а на платье были вышиты гербы Арагонского дома и рода Борджа.

Со времени родов прошло несколько месяцев, и она обрела свое привычное внешнее спокойствие. И теперь, когда она стояла перед зеркалом, казалось, она не думала ни о чем, кроме как о предстоящей церемонии.

Здесь же находилась Санча.

Лукреция повернулась и улыбнулась золовке. Кто бы мог подумать, что именно Санче удастся помочь ей в ее горе?

Санча рассказывала ей в подробностях о своих бесчисленных любовных приключениях, именно Санча пояснила ей, что первая любовь – самая запоминающаяся. Разве Лукреция не помнит, какую первую драгоценность получила она в подарок? Разве не дороже ей это украшение всех остальных? И разве не запомнила она на всю жизнь свое первое бальное платье? Так и с любовью: первая помнится лучше всех. И нет никакого резона не верить Санче: ведь она настоящий знаток в этом вопросе.

Санча рассказывала ей и о своем младшем брате. Он такой милый, такой добрый, все его любят. Лукреция станет благословлять тот день, когда вышла за брата Санчи, Альфонсо герцога Бишельи.

Санча с нетерпением ждала, когда брат наконец-то приедет в Рим, и заразила Лукрецию этим нетерпением. Ах, думала Лукреция, как хорошо, что рядом со мной была Санча!

Она – из рода Борджа. И она не имеет права об этом забывать. Куда бы она ни взглянула, повсюду ей бросался в глаза герб: пасущийся бык. Мы не имеем права мечтать о тихой любви, о спокойной семейной жизни, говорила она себе. Это – для простых людей, для тех, кого не ждут великие предначертания.

Отец и брат обожали ее по-прежнему, как будто она никогда и не пыталась отодвинуть их, вычеркнуть из своей жизни. А где-то в Риме – а может быть, и не в Риме, – рос маленький мальчик, за которым присматривала приемная мать. Через несколько лет он вернется в Ватикан. Вот и все, что останется от той любви, что дала ему жизнь, от любви, которая заставила его мать так страдать, от любви, которая убила двух самых дорогих для Лукреции людей.

Но она Борджа, и не имеет права жалеть о прошедшем. Прошедшее – ничто, настоящее и будущее – вот что имеет смысл.


home | my bookshelf | | Мадонна Семи Холмов |     цвет текста   цвет фона