Book: Еретик



Еретик

Бернард Корнуэлл

Еретик

Посвящается Дороти Кэрролл, почему – она знает.

Еретик

Еретик

Еретик

Пролог

КАЛЕ, 1347


Еретик


Еретик

Спускаясь с южных холмов и пересекая болотистую низину морского побережья, тянулась дорога. Скверная дорога. После дождливого лета ее сильно развезло, и лишь когда выглядывало солнце, топкая грязь немного подсыхала, покрываясь сверху твердой коркой. Но так или иначе, это была единственная дорога, ведущая от высот Сангат к гаваням Кале и Гравелин. Возле ничем не примечательной деревушки Ньёле она устремлялась по каменному мосту через реку Ам. Впрочем, она вряд ли заслуживала того, чтобы именоваться рекой. Ее ленивые воды текли по малярийной низине и, едва дотянув до полосы отлива, исчезали в ее топях. В длину ее можно было за час с небольшим пройти из конца в конец, а глубина позволяла перейти ее вброд, ни разу не окунувшись даже по пояс. Эта, с позволения сказать, «река» давала сток обширным болотам, густо поросшим камышами и населенным лягушками да охотившимися на них цаплями, и подпитывалась целым лабиринтом ручьев, на которых жители близлежащих селений – деревушек Ньёле, Ам и Гим – ставили сплетенные из прутьев ловушки для угрей.

Скорее всего, поступь истории не нарушила бы сонного спокойствия деревни Ньёле и каменного моста, но всего в двух милях к северу находился город Кале, и летом 1347 года тридцатитысячная английская армия осадила его, расположив осадные позиции между городскими стенами и болотами. Дорога, что шла со взгорья и пересекала Ам у деревни Ньёле, представляла собой единственный путь, которым могли воспользоваться французы, чтобы спасти город, жители которого уже были близки к голодной смерти. Именно по этой причине Филипп Валуа, король Франции, в разгар лета 1347 года привел свою армию в Сангат.

Двадцать тысяч французов растянулись по гребню, и дувший с моря ветер колыхал над их головами многоцветные боевые стяги. Была там и орифламма, священное знамя Франции. Ее длинное, с тремя острыми хвостами, полотнище из драгоценного алого шелка горело ярче всех, трепеща на ветру, но, увы, лишь по той печальной причине, что это было новое знамя. Старая орифламма, в битве на широком зеленом склоне между Креси и Вадикуром захваченная англичанами, была в качестве боевого трофея увезена в Англию. Однако новый стяг был столь же чтим, как и старый, и вокруг него полоскались на ветру штандарты могущественнейших магнатов Франции, флаги Бурбонов, Монморанси и графа Арманьяка.

Вокруг этих, наиславнейших, реяли несчетные флаги не столь могущественных, но знаменитых и благородных домов Франции, возвещая, что здесь собрался весь цвет рыцарства короля Филиппа, чтобы дать англичанам решительный бой. Однако противника отделяла от французов река Ам и каменный мост, защищаемый каменной же башней, вокруг которой англичане вырыли траншеи, возвели дополнительные земляные укрепления и разместили там лучников и ратников. За этими укреплениями протекала река, за рекой расстилались болота, а на возвышенных и сухих участках, близ двойного рва, окружавшего стены Кале, раскинулся целый городок из палаток и бараков, где размещалась английская армия, да такая армия, какой еще не видывали на земле Франции. По площади лагерь осаждающих превосходил сам город Кале. Всюду, сколько мог видеть глаз, тянулись нескончаемые ряды парусиновых и дощатых строений, перемежавшиеся загонами для лошадей, и улицы этого осадного города так и кишели лучниками и ратниками. Пожалуй, французам лучше было и не разворачивать орифламму.

– Мы можем захватить эту башню, сир.

Жоффруа де Шарни, среди доблестных воинов армии Филиппа один из лучших, указал с холма на одинокую башню, чей немногочисленный гарнизон представлял собой одинокий форпост на берегу, занятом французами.

– А что это даст? – спросил Филипп.

Король не отличался твердостью и в сражениях вел себя нерешительно, но этот вопрос был задан по существу. Атаковав и захватив это укрепление, французская армия получит не более чем возможность беспрепятственного перехода через мост, за которым, на подступах к английскому лагерю, ее встретит не маленький гарнизон, а боевые порядки всей английской армии.

Увидев стяги своего короля, горожане Кале вывесили со стен и башен города собственные знамена с изображениями Пресвятой Девы и покровителя Франции Святого Дени, а высоко над цитаделью трепетал желто-голубой штандарт. Подданные давали Филиппу знать, что они еще держатся, однако город находился в осаде уже одиннадцать месяцев, и все понимали, что силы осажденных на исходе. Они сами нуждались в помощи и едва ли могли чем-то помочь своему суверену.

– Сир, – настаивал шевалье Жоффруа, – захватив башню, мы сможем с ходу ударить на них через мост. Ей-богу, если мы одержим хоть маленькую победу, это приободрит наших, а проклятые годдэмн[1] падут духом.

Вельможи, окружавшие короля, встретили это предложение одобрительным гулом. Король не разделял их оптимизма.

Конечно, гарнизон Кале еще держится, и англичане практически не повредили могучие городские стены, до сих пор они даже не сумели форсировать двойной ров, но и французы так и не смогли наладить доставку в осажденный город припасов. Жители и гарнизон нуждались не в том, чтобы их приободряли, а в самом обыкновенном съестном.

За английским лагерем поднялась струйка дыма, а спустя несколько мгновений над болотами прокатился громовой раскат. Очевидно, пушечное ядро ударило в стену, но Филипп находился слишком далеко, чтобы оценить попадание.

– Нужно побить их хотя бы здесь, – присоединился к Шарни граф Монморанси. – Гарнизон это воодушевит, а в сердца англичан вселит отчаяние.

С какой стати англичане должны отчаиваться из-за поражения. Филипп подумал, что это заставит их тем упорнее защищать дорогу по ту сторону моста, однако понимал, что не сможет долго удерживать разгоряченную свору своих бойцов, завидевших ненавистного врага. Поэтому король согласился.

– Захватите башню, – коротко распорядился он, – и да дарует вам Бог победу.

В то время как его сеньоры собирали людей и вооружались, король оставался на прежнем месте. Ветер нес с моря запах соли и какой-то гнили, скорее всего, гниющих водорослей. На Филиппа это навеяло меланхолию. Новый астролог отказывался являться к королю неделями, ссылаясь на лихорадку, но Филипп вызнал, что звездочет пребывает в добром здравии, а это означало, что звезды предсказывали большую беду и астролог просто боится предстать перед королем с недобрыми вестями. Под облаками кричали чайки. По морю под раздутым парусом плыл корабль в сторону Англии, другой, ближе к берегу, стоял на якоре, с него переправлялись на берег солдаты – новое пополнение вражеского войска.

Филипп повернулся в другую сторону и увидел на дороге группу примерно из сорока или пятидесяти английских рыцарей, направлявшихся к мосту. Он осенил себя крестом, молясь о том, чтобы атакующие успели отрезать их от моста. Король Франции ненавидел англичан. Ненавидел смертной ненавистью.

Герцог Бурбон поручил командовать штурмом Жоффруа де Шарни и Эдуарду де Боже, что, разумеется, было правильным решением. Король доверял обоим рыцарям как людям здравомыслящим и не сомневался в том, что они сумеют захватить башню, хотя по-прежнему не знал, какой в этом будет толк; но он решил, что так все-таки лучше, а не то самые нетерпеливые ринутся очертя голову через мост и потерпят сокрушительное поражение, увязнув в болоте. Он знал своих рыцарей, им только дай сделать такую вылазку. Война для них азартная игра, а каждое поражение только раззадоривает на новую попытку.

«Глупцы», – промолвил он про себя и снова перекрестился, гадая о том, что за страшное пророчество скрывает от него астролог. Что нам нужно, подумал король, так это чудо. Какое-нибудь великое знамение от Господа. Внезапно король вздрогнул: за спиной грохнули литавры, запела труба. Эта музыка еще не была сигналом к наступлению, музыканты лишь пробовали инструменты, готовясь к атаке. Эдуард де Боже находился справа; собрав более тысячи арбалетчиков и столько же латников, он, очевидно, намеревался атаковать англичан с фланга, когда пятьсот латников во главе с Жоффруа де Шарни устремятся с холма прямо на английские укрепления. Сам Жоффруа, объезжая строй, побуждал рыцарей и ратников спешиться, что они делали крайне неохотно. Большинство из них считало, что главное в войне – это конная атака, однако многоопытный Жоффруа прекрасно понимал, что штурмовать в конном строю каменную башню, окруженную полевыми укреплениями, – бесполезная затея.

«Щиты и мечи, – твердил он воинам. – Копий не брать! Атакуем пешими! Пешими!»

Сам Жоффруа на горьком опыте убедился, что столь крупная мишень, как конь, прискорбно уязвима для английских стрел, тогда как пешие бойцы могут наступать, пригнувшись за прочными щитами.

Некоторые из числа наиболее именитых рыцарей так и не согласились спешиться, и Жоффруа махнул на них рукой. Все-таки в большинстве своем бойцы слезали с коней.

Тем временем небольшой отряд английских рыцарей переехал мост и, казалось, готов был проследовать дальше, бросая вызов всей французской армии. Однако рыцари остановили коней, разглядывая несметную рать, заполонившую гряду холмов. Филипп с первого взгляда понял, что предводитель отряда принадлежит к высшей знати. Об этом говорило большое знамя, рядом развевался десяток меньших флажков, надетых на копья.

«Богатый отряд, – подумал король, – их выкуп составит целое состояние. Хорошо, если они поскачут к башне и угодят в ловушку».

Герцог Бурбон рысью поскакал к Филиппу. Герцог был закован в стальные латы, начищенные песком, уксусом и проволокой до зеркального блеска, а его шлем, пока еще свисавший с луки седла, украшал пышный плюмаж из выкрашенных в голубой цвет перьев. На голове рослого герцогского скакуна сверкал стальной налобник, а тело, для защиты от английских стрел, прикрывала кольчужная попона.

– Орифламма, сир! – промолвил герцог.

Просьба вассала к сюзерену почему-то прозвучала приказом. Король сделал вид, что не понял:

– Орифламма?

– Могу я иметь честь, сир, понести ее в сражение?

Король вздохнул.

– У вас десятикратное превосходство над противником, – сказал он, – и вам вряд ли понадобится орифламма. Пусть она останется здесь. Враг уже увидел ее.

Враг действительно уже видел развернутую орифламму и не мог не знать, что это значит. На условном языке сражения развернутая орифламма была равносильна приказу не брать пленных, а убивать всех на месте, хотя, разумеется, любого богатого и знатного английского рыцаря все равно было предпочтительнее пленить. За труп, как известно, выкупа не получишь. Но в любом случае несвернутый флаг с тремя пламенеющими языками был призван вселять страх в сердца англичан.

– Орифламма останется здесь, – повторил король.

Герцог собрался было спорить, но тут зазвучала труба, и арбалетчики двинулись вниз по склону холма. Они были в зеленых и красных туниках с генуэзской эмблемой Грааля на левом плече, и каждого сопровождал пеший солдат с павезой, огромным щитом, предназначенным защищать стрелка, пока тот перезаряжает свой громоздкий арбалет. В полумиле впереди, рядом с рекой, англичане бежали от башни к передовым траншеям, успевшим за прошедшие месяцы порасти ивняком и травой.

– Ты пропустишь свое сражение, – сказал король герцогу, который, забыв про алое знамя, повернул своего бронированного боевого коня к людям Жоффруа.

– Монжуа Сен-Дени! – выкрикнул герцог боевой клич Франции.

Грянули литавры, дюжина трубачей протрубили сигнал к атаке. Со стуком опустились забрала шлемов. Арбалетчики уже спустились к подножию склона и растягивались вправо, окружая англичан с фланга. Потом над зеленым лугом взвились первые стрелы, английские стрелы с белым оперением, и король, подавшись вперед в седле, отметил, что на вражеской стороне лучников маловато. Как правило, всякий раз, когда проклятые англичане выходили на бой, на каждого рыцаря или ратника в их армии приходилось не меньше трех лучников, но гарнизон форпоста Ньёле, очевидно, в основном состоял из ратников.

– Ну, с Богом! – напутствовал король своих солдат.

Предчувствие победы его воодушевило.

Трубы зазвучали снова, и с холма хлынула серая волна ратников. На бегу они выкрикивали свой боевой клич, а с ором сотен глоток соперничали неистовый бой барабанов и такой рев труб, словно трубачи надеялись одним этим звуком обратить англичан в бегство.

– Бог и святой Дени! – выкрикнул король.

Арбалетные болты, короткие железные стрелы с полосками кожи вместо оперения, издавая низкий свист, понеслись к траншеям. Выпустив сотни стрел, генуэзцы укрылись за огромными щитами и взялись за вороты, без помощи которых не могли согнуть усиленные сталью рога их оружия. Ответные английские стрелы глухо забарабанили по павезам, но спустя мгновение английские стрелки переключили внимание на атакующих латников Жоффруа. Их длинные стрелы с узкими стальными наконечниками в три, а то и четыре дюйма, способные прошить кольчугу как полотно, тучей полетели навстречу наступавшим. Они натягивали тетивы и стреляли. Французы, однако, подняли и сомкнули щиты. Один из ратников пошатнулся, раненный в бедро, но атакующий вал обтек его и сомкнулся снова. Английский лучник, вскочивший, чтобы спустить тетиву, получил арбалетный болт в плечо, и его стрела, сорвавшись, бесцельно улетела в воздух.

– Монжуа Сен-Дени! – прогремел боевой клич французов.

Они достигли ровной местности у подножия склона. Стрелы с чудовищной силой градом замолотили по их щитам, но атакующие наступали плотным строем, тесно сомкнув щиты, под прикрытием которых арбалетчики подбирались ближе, чтобы целиться в английских лучников. Тем в момент выстрела приходилось высовываться из траншей, что делало их уязвимыми.

Арбалетная стрела, прошив железный шлем, врезалась в череп англичанина. Боец завалился на бок, по лицу хлынула кровь. Град стрел посыпался с башни, но в ответ по камням забарабанили арбалетные болты. Поняв, что стрелами врага не остановить, английские ратники обнажили мечи и поднялись, чтобы встретить нападающих.

«Святой Георгий!» – прокатилось по траншеям, и тут на них налетели французы и принялись рубить стоящих внизу защитников. Часть нападающих, наткнувшись на сквозные поперечные ходы, попрыгав туда, зашли противнику в тыл. Лучники, находившиеся в двух задних траншеях, получили наконец уязвимые, доступные цели, но их же получили и генуэзские арбалетчики, которые, выступив из-за своих павез, обрушили на противника железный град. Иные из англичан, почуяв, что их всех перебьют, выскочив из траншей, припустили к реке. Эдуард де Боже, возглавлявший арбалетчиков, увидел беглецов и присоединился к атаке. Выхватив топоры и мечи, его отряд ринулся на врага.

– Бей их! – кричал Эдуард де Боже, размахивая обнаженным мечом и устремляя вперед огромного боевого скакуна.

Англичане в передовых траншеях были обречены. Они отчаянно оборонялись против наседавших со всех сторон французов, но падали под ударами мечей, топоров и копий. Кто-то просил пощады, но орифламма была развернута, и французы пленных не брали. Скользкая земля на дне траншей насквозь пропиталась английской кровью. Все защитники тыловых окопов пустились наутек, но горстка французских всадников, из гордости так и не спешившихся, сметая собственных воинов, с грозным боевым кличем направила своих коней в узкие проходы в системе оборонительных сооружений и у реки настигла бегущих. Первому лучнику снесли голову одним взмахом меча, и река покраснела от его крови. Рядом истошно закричал ратник, сбитый конем, и тут же его пронзило копье. Английский рыцарь поднял стальную рукавицу в знак того, что сдается, но сзади на него налетели два всадника, один поразил его в спину копьем, а другой ударил топором по лицу.

– Смерть! – кричал герцог Бурбонский, размахивая красным от крови клинком. – Смерть им всем!

Увидев группу лучников, бежавших к мосту, герцог поскакал за ними, крича на скаку своим:

– За мной! Ко мне! Монжуа Сен-Дени!

Лучники, числом около тридцати, уже добежали до разбросанных на берегу реки крытых камышом лачуг, когда раздавшийся позади топот копыт заставил их обернуться. От испуга они чуть было не поддались панике, но тут один из них остановил остальных.

– По лошадям! – заорал он. – Стреляйте по лошадям, ребята!

Остановившись и развернувшись, лучники взялись за луки, и навстречу всадникам полетели стрелы с белым оперением. Две стрелы пробили кольчужную попону и кожаный потник коня герцога Бурбона. Скакун пошатнулся, а потом повалился наземь. Еще две лошади рухнули, молотя в воздухе копытами. Остальные всадники инстинктивно повернули назад, ища добычи полегче. Оруженосец герцога спешился, уступая коня господину, и тут же был сражен прилетевшей из деревушки английской стрелой. Не тратя зря времени на тщетные попытки взобраться без посторонней помощи в седло, герцог, гремя драгоценными доспехами, защищавшими его от стрел, тяжело ступая, побрел прочь. Впереди уцелевшие защитники английских траншей образовали вокруг башни Ньёле стену из щитов, которую осаждали разъяренные французы.



– Не брать пленных! – кричал французский рыцарь. – Не брать пленных!

Герцог подозвал своих людей, чтобы помогли ему взобраться в седло.

Двое герцогских латников спешились, чтобы помочь своему сеньору сесть на коня, но тут раздался грохот копыт. Обернувшись, они увидели группу английских рыцарей, наступавших из деревни.

– Господи Иисусе! Откуда тут, черт возьми, англичане?!

Герцог находился наполовину в седле, с мечом в ножнах, когда его люди при виде атакующих их английских всадников оставили его и схватились за клинки. Он повалился назад, ратники, забыв о нем, опустили забрала и повернулись навстречу нападавшим. Откуда взялись тут эти чертовы англичане? Растянувшийся на земле герцог услышал, как с громом и лязгом сшиблись бронированные бойцы.

Эти англичане были той самой группой всадников, которую углядел со своей наблюдательной позиции французский король. Они задержались в деревне, увидели резню в окопах и собирались скакать обратно через мост, когда туда приблизились люди герцога. Они были так близко, что нельзя было равнодушно от них отвернуться. Командовавший отрядом английский лорд повел своих рыцарей-вассалов в контратаку, и они сшиблись с людьми Бурбона. Французов это неожиданное нападение застало врасплох, англичане же атаковали в плотном строю, колено к колену; неожиданно они дружно склонили свои длинные ясеневые копья наконечниками вперед и напали на французов, протаранивая железные кольчуги и толстую кожу, словно пергамент. Английский предводитель был в голубом одеянии с белой диагональной полосой, на которой ярко горели три красные звезды. На голубом поле желтели изображения львов, но внезапно они исчезли в черном пятне вражеской крови, когда лорд умело вонзил меч в незащищенную подмышку французского латника. Раненый взвыл, но все равно занес свой меч для ответного удара, однако тут другой англичанин так шарахнул его булавой по забралу, что сквозь него из дюжины отверстий и прорезей брызнула кровь. Страшно закричала лошадь с подрезанными сухожилиями и рухнула вниз головой.

– Держи строй! Держи строй! – кричал своим людям английский лорд, сверкавший радужным одеянием.

Его конь встал на дыбы, метя копытами в голову потерявшего свою лошадь француза. Француз повалился наземь: подкова проломила ему и шлем, и череп. Позади него всадник увидал герцога, беспомощно стоявшего рядом с конем, и, оценив стоимость сверкающих доспехов, англичанин устремился на него, но Бурбон отразил щитом его меч, тогда как его собственный клинок лязгнул о вражеский набедренник. Герцог ждал повторной атаки, но ее не последовало, всадник перед ним исчез.

Другой англичанин схватил его коня за узду и утащил с поля боя. С холма мчался на выручку большой отряд французских всадников, посланных королем в надежде захватить знатного лорда. К ним присоединились и многие другие, оказавшиеся лишними при штурме башни, ибо там и без того сгрудилось слишком много их товарищей, желавших участвовать в избиении ее защитников.

– Назад! – кричал английский командир.

Но деревенская улочка и узкий мост были забиты беглецами; сзади догоняли французы. Разумеется, закованные в сталь всадники могли прорубить себе путь сквозь толпу бегущих, но это значило убивать своих же лучников, рискуя вдобавок потерять в этом хаосе и нескольких рыцарей. Оглядевшись, он заметил тропу, шедшую рядом с рекой, и решил направить своих людей туда. Командир надеялся, что тропа выведет его к морскому побережью, а уж там он сможет повернуть на восток, чтобы воссоединиться с основными английскими силами.

Английские рыцари пришпорили коней. Тропа была узкой, в ряд могли проехать только два всадника; по одну сторону протекала река Ам, по другую тянулись болотные топи. Тропа была твердой, и англичане скакали по ней, пока не выбрались на возвышенность, где смогли развернуться и сформировать строй. Но дальше пути не было: клочок твердой почвы, на котором они очутились, представлял собой островок посреди топкого болота и камышовых зарослей. Добраться до острова и выбраться оттуда можно было лишь той самой тропой, которая их туда и привела. Рыцари попали в ловушку.

Сотня французских всадников вознамерилась было пуститься за ними по этой тропе, но англичане, спешившись, выстроили стену из щитов. Сочтя, что им едва ли удастся прорубить себе путь сквозь этот стальной барьер, французы повернули к башне, за более уязвимым противником. Лучники еще стреляли с земляных укреплений, но генуэзские арбалетчики отвечали им, а французские бойцы налетели на выстроившихся у подножия башни английских ратников.

Французы атаковали пешими, и их ноги в кольчужных сапогах скользили в липкой грязи, когда воины из первых рядов с боевым кличем на устах устремились против оказавшегося в меньшинстве врага. Англичане сомкнули щиты, выставили их вперед, навстречу атаке, и два противоборствующих войска с лязгом и стуком сшиблись. Раздались первые крики: кому-то ловким колющим ударом снизу, из-под щита, удалось достать врага. Бойцы из второй английской шеренги старались дотянуться до французов мечами и булавами через головы своих товарищей.

– Святой Георгий! – грянул боевой клич, и английские ратники рванулись вперед, сбрасывая со щитов мертвых и умирающих. – Святой Георгий! Бей мерзавцев!

– Убить их! – завопил в ответ Жоффруа де Шарни, и французы в тяжелой броне и кольчугах предприняли новый натиск, ступая по телам раненых и погибших.

Английский строй уже поредел, и щиты не перекрывали один другой; оружие французов стало находить бреши. Мечи лязгали о пластины лат, пронзали кольчуги. Многие уцелевшие защитники, пытавшиеся спастись через реку, были перехвачены генуэзцами. Что может быть проще, чем окунуть человека в доспехах головой в воду, а когда он захлебнется, обшарить тело?

Считанные счастливцы из числа английских беглецов, спотыкаясь, выбрались на противоположный берег, где английские лучники и ратники уже формировали строй, чтобы пресечь любую попытку французов форсировать Ам.

Возле самой башни какой-то француз с секирой наносил англичанину удар за ударом, он разрубил ему правый наплечник, пробил под ним кольчугу, и тот наконец упал, но француз не останавливался, пока не разрубил ему грудь до костей и среди месива искореженной стали, кожи и кровавой плоти не забелели голые ребра. Из крови и грязи под ногами образовалось месиво. На каждого англичанина приходилось по три противника; дверь башни оставалась открытой, чтобы защитникам было куда отступить, но получилось иначе – вместо англичан в башню ворвались французские бойцы. Последние защитники, оборонявшие подступы к башне, полегли убитыми, а прорвавшиеся в башню враги стали с боем пробиваться вверх по винтовой лестнице.

Ступеньки сворачивали направо, а следовательно, у защитников было достаточное пространство, для того чтобы довольно свободно размахивать правой рукой, тогда как нападавшие были стеснены толстой центральной колонной, на которой держалась лестница. Однако это не помешало французскому рыцарю с коротким копьем сделать выпад и выпустить англичанину потроха, прежде чем другой защитник башни вонзил в него меч поверх головы умирающего товарища. Противники дрались с поднятыми забралами, ибо внутри башни царил сумрак и видеть что-либо сквозь узкие прорези было невозможно. Поэтому англичане метили французам в глаза. Ратники стащили со ступеней мертвых, позади которых волоклись внутренности, но тут еще двое, скользя на кишках, ворвались внутрь. Они парировали удары англичан, а сами, ударяя снизу вверх, норовили попасть в пах. За ними следом вваливались другие, все больше и больше. Лестничный проем наполнил страшный крик: еще одно окровавленное тело было сброшено вниз с дороги, еще три ступеньки очищены, французы напирали и продвигались все выше.

– Монжуа Сен-Дени!

Могучий англичанин с кузнечным молотом перегородил узкую лестницу, одного француза он уложил, проломив ему череп, остальные отхлынули, но потом один из рыцарей сообразил схватить арбалет; протиснувшись бочком, он выпустил стрелу. Она угодила силачу в рот и снесла ему ползатылка. Тут французы с криками ярости и торжества, топча мертвых и умирающих, ринулись с окровавленными клинками вверх, к самой вершине башни. Дюжина защитников предприняли отчаянную попытку оттеснить их с лестницы вниз, но французы все прибывали и рвались наверх, не думая об опасности. Напиравшие сзади толкали находившихся впереди на мечи обороняющихся, перелезали через груды мертвых тел и рвались вперед. Англичан порубили всех до одного. Последнему выжившему лучнику отрубили пальцы, потом выдавили глаза и, вопящего, сбросили с башни на подставленные мечи.

Французы ликовали. Башня обратилась в склеп, но над этим склепом будет реять знамя Франции. Траншеи, выкопанные англичанами, стали для них могилами. Победители уже вовсю рылись в одежде павших в поисках монет и драгоценностей, но тут вновь запела труба. На французской стороне реки еще оставались англичане: группа всадников, угодившая в западню на болоте. Так что бойня еще не завершилась.

* * *

«Святой Иаков» стал на якорь у побережья к югу от Кале и переправил своих пассажиров на берег в весельных лодках. Трое из этих пассажиров, все в кольчугах, привезли с собой так много багажа, что им пришлось нанять двух матросов «Святого Иакова», чтобы перенести груз в английский лагерь, куда хозяева направились на поиски резиденции графа Нортгемптона. Лагерь за время осады вырос в настоящий город: некоторые из домов имели два этажа и наверху красовались вывески сапожников, оружейников, кузнецов, зеленщиков, булочников и мясников. Были тут бордели и церкви, киоски предсказателей судьбы и таверны, построенные между палатками и домами. На улицах играли дети. У некоторых имелись маленькие луки, и они стреляли тупыми стрелами в сердито гавкавших собак. Над домами, где размещались знатные лорды, колыхались на шестах знамена, а у дверей стояли облаченные в кольчуги стражники. Было и свое кладбище, разраставшееся на болотах, в его сырых могилах покоились мужчины, женщины и дети, павшие жертвами здешней болотной лихорадки.

Трое приезжих отыскали резиденцию графа – большой деревянный дом по соседству с постройкой, на которой реял королевский флаг. Здесь двое – младший и старший – остались сторожить багаж, а третий, самый рослый, направился в Ньёле. Ему сказали, что граф ушел со своим отрядом, чтобы сделать вылазку на французскую территорию.

– Тысячные толпы этих ублюдков вздумали высунуть нос из-за гряды, – поделился графский управляющий, – вот их светлость и решили задать им острастку, соскучились уж без дела.

Он глянул на большой деревянный сундук, который сторожили двое воинов.

– А что у вас там, в сундуке?

– Длинные носы, – ответил рослый малый, закинул на плечо длинный черный лук, поднял мешок со стрелами и ушел.

Его звали Томас. Иногда – Томас из Хуктона. Иногда он представлялся Томасом Бастардом, а порой, в самых официальных случаях, говорил, что он Томас Вексий. Впрочем, последнее случалось редко, ибо знатный род Вексиев жил в Гаскони, а Томас, хоть и отпрыск этой старинной фамилии, был незаконнорожденным. Незаконнорожденным сыном беглого Вексия, священника, который не оставил Томасу ни титула, ни родового имени. Словом, никакой он был не дворянин и уж тем более не гасконец, а был он английским лучником.

Проходя мимо, Томас невольно привлекал к себе взгляды обитателей лагеря. Высокий рост, темные кудри из-под стального шлема. Молодой, но рано возмужал на войне. Худые щеки, цепкий взгляд темных глаз, криво сросшийся, перебитый в схватке продолговатый нос. Одежду его составляли потускневшая в дороге кольчуга, толстый кожаный подкольчужник, черные штаны и высокие черные сапоги, как у всадников, но без шпор. На левом бедре висел меч в черных ножнах, на правом – холщовый мешок со стрелами, за спиной – дорожная торба. Он слегка прихрамывал, что наводило на мысль о боевом ранении, хотя на самом деле изувечил его во славу Господню служитель церкви. Но кроме искалеченных пальцев, следы пыток были скрыты под одеждой, а руки, хоть и сильно искореженные, по-прежнему справлялись с луком и стрелами. Ему было двадцать три года, и его ремесло состояло в том, чтобы убивать.

Он прошел через лагеря лучников, где повсюду красовались развешенные трофеи. Французский стальной нагрудник, пробитый стрелой, был вывешен на виду, чтобы показать, как английские лучники расправляются с французскими рыцарями. Перед другой группой палаток стоял шест, увешанный двумя десятками конских хвостов. Рядом на тонком деревце висела набитая соломой проржавевшая, дырявая кольчуга, вся утыканная стрелами. За палатками начиналось болото, откуда несло отхожим местом. Томас продолжил путь, наблюдая за тем, как французы скапливаются на южных высотах. Их немало, подумал он, гораздо больше, чем было под Вадикуром и Креси. Недаром говорят: «Двух французов убьешь, трое появятся». Впереди показался мост, за мостом маленькая деревушка, и, обгоняя Томаса, из лагеря бежали люди, чтобы построить боевую линию для обороны моста, потому что маленький английский форпост на дальнем берегу атаковали французы. Он видел, как они хлынули вниз по склону, приметил и маленькую группу всадников и догадался, что это граф со своим отрядом. Сзади выстрелила английская пушка (ее звук приглушило расстояние), выпустив каменный снаряд по битым стенам Кале. Этот грохот прокатился по болотам и стих, ему на смену пришел лязг оружия со стороны английских позиций.

Томас не торопился, ибо это был не его бой, однако лук со спины снял и, нацепив тетиву, отметил, как легко ему это далось. Лук состарился и устал. Черный тисовый лук, который некогда распрямлялся полностью, теперь постоянно сохранял кривизну – как говорят лучники, «его повело за тетивой». Томас понимал, что пора обзаводиться новым, однако верил, что и старый лук, который он окрасил в черный цвет и на который прикрепил серебряную пластинку с изображением невиданного зверя с чашей, еще мог избавить этот мир от нескольких французских душ.

Он не увидел, как английские всадники ударили атаковавшим французам во фланг, ибо эту короткую схватку скрыли от него лачуги Ньёле. Зато ему был виден и мост, запруженный спасающимися от ярости врага беглецами, и тропа за рекой, по которой всадники свернули в сторону моря. Сойдя с дороги, он поспешил за ними по английскому берегу реки, прыгая с кочки на кочку и порой попадая в лужу или зыбкую грязь, норовившую стащить с него сапоги. Выйдя к самой воде, он увидел, что начался прилив, гнавший вверх по течению илистую, пахнущую солью и водорослями морскую воду.

И тут лучник заметил графа. Граф Нортгемптон был сеньором Томаса, господином, которому он служил, хоть хозяйская рука и была легкой и щедрой – не натягивала узду и охотно развязывала кошелек. Граф наблюдал, как побеждали французы, понимая, что следующим атакуют его. Один из ратников спешился и пытался найти тропку достаточно твердую, чтобы тяжелые, окольчуженные лошади могли добраться до реки. Еще дюжина его бойцов, припав на колено или стоя во весь рост, преграждали единственную тропу, готовые отразить атаку французов щитом и мечом. А атака была неминуема: перебив остатки английского гарнизона, французы уже точили зубы на оказавшийся в ловушке отряд.

Томас вошел в реку, держа лук в высоко поднятых руках, чтобы вода не испортила тетиву, и, преодолевая течение, по пояс в воде перешел на другой берег. Выбравшись из воды, он, хлюпая по грязи, бегом бросился на островок, где сомкнувшиеся воины готовились отразить натиск французов. Припав на колено рядом с ними, он разложил под рукой свои стрелы, взял одну и наложил на тетиву.

Десятка два французов уже направились к ним. Дюжина их поскакала верхом по тропе, а спешившиеся ратники, не разбирая дороги, брели справа и слева по болоту. О пеших Томас решил пока не думать – им еще потребуется время, чтобы выбраться на твердую почву, – и сосредоточился на конных рыцарях.

Он стрелял не задумываясь. Не целясь. Его жизнь, его гордость, его искусство состояли в том, чтобы стрелять из огромного, выше человеческого роста, лука ясеневыми стрелами, оперенными белыми гусиными перьями и снабженными острыми, как шило, стальными наконечниками. Поскольку тетива такого лука оттягивается возле уха, целиться с помощью глаза совершенно бесполезно. Требуются годы практики, чтобы стрелок начал чувствовать, куда полетят его стрелы, и за спиной Томаса эти годы имелись. Он стрелял с немыслимой скоростью, выпускал по стреле на каждые три или четыре удара сердца, и белые перья так и мелькали над болотами. Острые наконечники пробивали кольчуги и пронзали плоть, поражая французов кого в грудь, кого в живот, кого в пах. Ударная сила стрелы могла сравниться с мясницким топором, атака всадников захлебнулась. Два передних были сражены наповал, третий ранен в верхнюю часть бедра, а ехавшие позади не могли обогнуть пострадавших, ибо тропа была слишком узкой. Теперь Томас начал стрелять по спешившимся французским ратникам. Стрела разила с такой силой, что, даже попав в щит, могла сбить человека с ног. Если француз прикрывал щитом корпус и голову, Томас стрелял по ногам. Его лук, хоть и старый, оставался грозным оружием, и Томас, который больше недели провел на море, при каждом натяжении тетивы чувствовал боль в мускулах спины. Натягивая даже ослабевший лук, стрелок прикладывает такое усилие, какое требуется, чтобы поднимать на руках взрослого мужчину, и всю эту мощь тетива отдает стреле. Всадник попытался проехать по тине, но копыта могучего коня вязли в пропитанной водой почве. Выбрав стрелу с широким наконечником, такую, что разрывает лошади внутренности, Томас наклонил лук пониже и выпустил ее в коня, а когда тот дернулся, схватил другую, с тонким граненым острием. Эта полетела в латника, забрало которого было поднято. Томас даже не смотрел, попали его стрелы в цель или нет, он выпускал одну стрелу, брал следующую, стрелял снова, и тетива вновь и вновь хлестала о роговой браслет, который он носил на левом запястье. Раньше Томас и не думал защищать руку, гордясь оставляемым тетивой ожогом, но после пыток, которым подверг его доминиканец, все левое запястье покрывали бугры зарубцевавшихся шрамов. Без браслета было не обойтись.



Сейчас доминиканец был уже мертв.

Осталось шесть стрел. Французы отступали, но разбиты они не были. Они звали на подмогу арбалетчиков и новых латников. Томас в ответ на это вставил в рот два пальца, те самые, которыми натягивал тетиву, и издал пронзительный свист. Две ноты, высокая и низкая, повторенные три раза, пауза, затем повтор. И сразу же он увидел бегущих к реке лучников. Среди них были и те, которые бежали из Ньёле, и другие, выскочившие из строившихся боевых порядков за рекой, ибо они услышали условный сигнал. Зов своего товарища-лучника, нуждающегося в помощи.

Томас поднял шесть оставшихся стрел и, обернувшись, увидел, что первые из всадников графа нашли проход к реке и ведут своих закованных в доспехи коней через бурлящий прилив. Чтобы перебраться всем, им потребуется некоторое время, но лучники уже спешили вброд через реку, а те, что находились ближе всего к Ньёле, стреляли по группе арбалетчиков, спешивших принять участие в еще не законченной схватке.

С высот Сангата скакали новые и новые всадники, взбешенные тем, что английские рыцари, которых они уже считали своей добычей, ускользнули из западни. Двое на всем скаку ринулись прямо через болото, но их кони провалились в трясину. Томас наложил на тетиву очередную стрелу, но стрелять передумал, решив, что стрелы у него не лишние, а этих двоих, пожалуй, и без него затянет в болото.

– Томас, да уж не ты ли это? – прозвучал позади знакомый голос.

– Сэр.

Томас сорвал с головы шлем и обернулся, не поднимаясь с колен.

– Что, неплохо управился с помощью лука? – шутливо промолвил граф.

– Рука набита, милорд.

– Ага, и верный расчет, – кивнул граф, жестом предлагая Томасу встать.

Невысокого роста, приземистый, с мощной, что твоя бочка, грудью и обветренным лицом, похожим, как поговаривали у него за спиной лучники, на «бычью задницу», граф был настоящим солдатом, делившим тяготы войны со своими людьми. Друг короля, но также и каждого, кто носил его цвета, он был не из тех, кто, посылая людей на смерть, сам отсиживается в безопасном месте. Вот и сейчас он спешился и снял шлем, чтобы бойцы, прикрывавшие отход, знали, что их лорд разделяет с ними опасность.

– А я думал, ты в Англии, – сказал он Томасу.

– Я был там, – сказал Томас, перейдя на французский, ибо знал, что графу проще говорить на этом языке, – и там, а потом еще и в Бретани.

– А теперь явился сюда, как раз мне на выручку, – ухмыльнулся граф, обнаружив щели между недостающими зубами. – Сдается мне, ты не прочь получить кувшин эля, а?

– Целый кувшин, милорд?

Граф расхохотался.

– Мы выставили себя дураками, верно?

Он смотрел на французов, которые теперь, когда у реки собралось не меньше сотни английских лучников, уже не так рвались в атаку.

– Мы-то думали выманить десятка четыре их рыцарей на честный бой возле этой деревушки, а на нас нагрянула с холма половина их чертовой армии. Ты привез мне весть об Уилле Ските?

– Он умер, милорд. Погиб в сражении у Ла-Рош-Дерьена. Граф вздрогнул, потом перекрестился.

– Бедный Уилл. Видит Бог, я его любил. Лучше его солдата не было.

Он глянул на Томаса.

– А как насчет того, другого? Привез?

Он имел в виду Грааль.

– Я привез золото, милорд, – ответил Томас, – а это – нет.

Граф потрепал Томаса по плечу.

– Мы еще поговорим. Но не здесь.

Он обернулся к своим людям и возвысил голос:

– Назад! Отходим назад!

Его арьергард пешком, без коней, которых уже переправили на другой берег, поспешил к реке, чтобы перейти ее вброд. Томас последовал за ними, а граф с обнаженным мечом замыкал отступление. Французам, упустившим ценную добычу, оставалось лишь проводить отступавших насмешками и оскорблениями.

На этот день сражение закончилось.

* * *

Французская армия не перешла реку. Воины короля Филиппа перебили защитников Ньёле, но даже самые горячие головы понимали, что большего им не добиться. Англичан было слишком много. Тысячи лучников только и ждали, когда французы начнут переходить через реку, чтобы навязать им сражение; поэтому, бросив заваленные грудами мертвых тел траншеи, люди Филиппа ушли, и над пустынными холмами Сангата гулял только ветер. На следующий день потерявший надежду город Кале сдался. Первым побуждением короля Эдуарда было перебить всех жителей до последнего, поставить их в ряд надо рвом и обезглавить тощие тела, но лорды-советники отговорили его от расправы. Иначе в отместку точно так же поступят с любым городом, удерживаемым англичанами в Гаскони или Фландрии. Король нехотя согласился удовлетвориться шестью жизнями. Шестерых человек, исхудалых, со ввалившимися щеками, облаченных в рубище, с веревочными петлями на шеях, привели из города. То были виднейшие городские нотабли, богатые купцы или дворяне, то есть именно те, на ком лежала основная вина за упорное неповиновение города королю Эдуарду на протяжении целых одиннадцати месяцев. Они принесли на подушках ключи от городских ворот, положили их перед королем, после чего пали ниц перед помостом, на котором восседали король, королева и знатнейшие лорды Англии. Побежденные умоляли оставить им жизнь, но Эдуард, крайне раздраженный столь длительным непокорством, призвал палача. Его лорды, однако, вновь напомнили королю, что это значит напрашиваться на ответные меры, сама королева на коленях умоляла короля помиловать шестерых несчастных. Эдуард побурчал, дал им еще поваляться в пыли и помиловал.

Голодающим жителям доставили пищу, но никаких других милостей им оказано не было. Все должны были покинуть город с пустыми руками. Уходящих обыскивали, чтобы никто не припрятал на себе денег и драгоценностей. Пустой город с домами на восемь тысяч человек, складами, лавками, мастерскими, постоялыми дворами, а также стенами, рвами и башнями теперь принадлежал Англии.

– Врата Франции! – радовался граф Нортгемптон.

Сам он занял дом, принадлежавший ранее одному из тех шестерых посланцев, который теперь, как нищий, брел со своей семьей по дорогам Пикардии. То был роскошный каменный дом с видом на городской причал, возле которого теперь теснились английские суда.

– Мы заселим этот город добрыми англичанами, – сказал граф. – Хочешь жить здесь, Томас?

– Нет, сэр, – ответил лучник.

– Я тоже, – признался граф. – Свиной хлев посреди болота, вот что это такое. И все же он наш. Так чего же ты хочешь, молодой Томас?

Было утро, со сдачи города миновало три дня, и захваченное в Кале богатство распределялось среди победителей. Пожива графа оказалась даже богаче, чем он ожидал, ибо Томас привез из Бретани полный сундук золотых и серебряных монет, захваченный в лагере Шарля Блуа после битвы у Ла-Рош-Дерьена. Одна треть добычи Томаса составляла долю его лорда, а люди графа, подсчитав монеты, сразу же отделили треть его доли, причитавшуюся королю.

Томас рассказал графу, как он съездил по его поручению в Англию, чтобы порыться в прошлом своего отца, которое могло таить в себе указание на то, где надо искать Святой Грааль. Найти не удалось ничего, кроме написанной его отцом, хуктонским священником, книги. Она действительно была посвящена Граалю, однако отец Томаса был помешан на всяческих фантазиях и не отличал грез от действительности. Томас так и не узнал из книги ничего полезного, а потом, после того как его подвергла пыткам инквизиция, подлинник книги пришлось отдать в обмен на его жизнь и свободу. Правда, перед тем как отдать книгу доминиканцу, с нее сделали копию, которую теперь, в светлой просторной комнате новой графской резиденции, старательно изучал вдумчивый молодой английский священник.

– Коли вы спрашиваете, чего я хочу, милорд, – сказал Томас, – то я хотел бы стать предводителем лучников.

– Только куда их водить-то, – мрачно отозвался граф. – Скоро, глядишь, их и некуда будет вести, этих твоих лучников. Сейчас Эдуард толкует о наступлении на Париж, но оно не состоится. А чего следует ждать, Томас, так это заключения перемирия. Мы заключим договор, поклянемся в вечной дружбе и разъедемся по домам, точить мечи и ждать удобного случая.

Послышался шелест пергамента: священник открыл новую страницу. Отец Ральф писал на латыни, греческом, древнееврейском и французском, и священник, судя по всему, знал все эти языки. Читая, он время от времени делал пометки на отдельном листе пергамента.

На причале разгружали пиво: огромные бочки скатывались с грохотом – казалось, что гремит гром. Стяг короля Англии, леопарды и геральдическая лилия, реял над захваченной цитаделью выше французского знамени, вывешенного в насмешку в перевернутом виде. Двое спутников Томаса стояли на пороге, дожидаясь, когда граф их пригласит.

– Одному Богу ведомо, чем смогут заняться лучники в мирное время, – продолжил Нортгемптон. – Ну разве что сторожить крепостные стены. Ты этого хочешь?

– Это все, для чего я гожусь, милорд. Все, что я умею, – это стрелять из лука, – ответил Томас на нормандском диалекте французского языка, языке английской знати, которому его научил отец. – И теперь, милорд, у меня есть деньги.

Он имел в виду, что теперь может сам набрать людей, снарядить их и принять на графскую службу. Граф не понесет никаких расходов, но будет получать треть воинской добычи отряда. Именно таким образом и заработал себе имя простолюдин по рождению Уилл Скит. Нортгемптон любил таких людей, равно как и приносимую ими выгоду, а потому одобрительно кивнул.

– Дело хорошее, только вот куда ты их поведешь? Ненавижу перемирия!

– Король предпочел бы, чтобы Грааль был найден, – подал голос сидевший у окна молодой священник.

– Его зовут Джон Бэкингем. – Граф махнул рукой в сторону клирика. – Сейчас он присматривает за поступлением денег в казну государства. Этот малый верно служит королю, и я бьюсь об заклад, что ему не будет и тридцати, когда король сделает его архиепископом Кентерберийским.

– Это вряд ли, милорд, – скромно заметил священник.

– И конечно, король хочет, чтобы Грааль был найден, – заявил граф, – мы все хотим этого. Мне бы очень хотелось увидеть эту чертову штуковину в Вестминстерском аббатстве! Я хочу, чтобы король распроклятой Франции ползал на своих хреновых коленях и молился святыне, которая принадлежит англичанам! Я хочу, чтобы паломники со всего христианского мира приносили нам свое золото. Ради бога, Томас, существует эта чертова штуковина или нет? Была ли она у твоего отца или нет?

– Я не знаю, милорд, – ответил Томас.

– Толку от тебя ни хрена, – буркнул граф.

Джон Бэкингем глянул на свои заметки.

– У тебя есть кузен, Ги Вексий?

– Да, – ответил Томас.

– И он разыскивает Грааль?

– Да, но по моим следам. А мне насчет Грааля ничего не известно.

– Но он искал Грааль еще до того, как узнал о твоем существовании, – напомнил молодой клирик. – Поэтому мне кажется, что он знает что-то, чего не знаем мы. Я бы посоветовал, милорд, поискать этого Ги Вексия.

– И будем, как две собаки, ловить друг друга за хвост, – кисло вставил Томас.

Граф махнул рукой, чтобы лучник помолчал, а священник вновь сверился со своими заметками.

– Записи эти очень темны, – с неодобрением промолвил клирик, – но кое-что из них проясняется. Здесь определенно утверждается, что Грааль некогда пребывал в Астараке. Там его прятали.

– А потом увезли! – возразил Томас.

– Если ты потерял что-то ценное, – терпеливо разъяснил Бэкингем, – откуда ты начнешь поиски? С того места, где эту вещь последний раз видели. Где находится Астарак?

– В Гаскони, – ответил Томас, – в ленных землях Бера.

– О! – встрепенулся граф, но тут же умолк.

– А тебе доводилось там бывать? – осведомился клирик.

Несмотря на молодость, по его разговору в нем чувствовалась сила, какой не может дать одна лишь казначейская должность.

– Нет.

– Советую съездить туда и разведать, что там да как, – предложил священник. – А если ты еще и поднимешь достаточно шуму, то твой кузен непременно объявится там же. Глядишь, и разузнаешь, что ему известно.

И Бэкингем улыбнулся, как бы говоря, что вот вам задача и решена.

Повисла тишина. Слышно было только, как в углу скребется одна из охотничьих собак, а с причала доносилась замысловатая брань, которая заставила бы покраснеть самого дьявола.

– В одиночку мне не захватить Ги, – возразил Томас, – а Бера не принадлежит к ленным владениям нашего короля.

– Официально, – указал Бэкингем, – ленные земли Бера принадлежат графу Тулузскому, а он вассал короля Франции. Стало быть, сейчас это вражеская территория.

– Перемирие пока не подписано, – нерешительно промолвил граф.

– И насколько я знаю, в ближайшие дни подписано не будет, – подхватил Бэкингем.

Граф глянул на Томаса.

– Так тебе потребуются лучники?

– Я бы хотел получить людей Уилла Скита, сэр.

– Эти ребята будут служить под твоим началом, – промолвил граф, – но вот ратниками ты командовать не можешь.

Он имел в виду, что если среди лучников Томас пользовался заслуженным уважением, то конные ратники, считавшие себя выше стрелков и пехоты, не захотят подчиняться человеку незнатному и совсем молодому. Правда, Уилл Скит сумел добиться от них повиновения, будучи еще более низкого происхождения, чем Томас, но на стороне Уилла были возраст и опытность.

– Я могу возглавить ратников, – подал голос один из стоявших у порога товарищей Томаса.

Томас представил обоих графу. В наемники предлагал себя старший. Одноглазый, покрытый шрамами, закаленный в боях. Его звали сэр Гийом д'Эвек. Некогда он был сеньором владения Эвек в Нормандии, но потом король Франции объявил его вне закона, и он лишился своих наследственных земель. Этот безземельный рыцарь был другом Томаса, так же как и второй его спутник, шотландец Робби Дуглас, год назад под Даремом взятый в плен англичанами.

– Боже мой! – воскликнул граф, узнав его историю. – Неужели ты с тех пор еще не собрал свой выкуп?

– Собрать-то собрал, милорд, – признал Робби, – но потерял.

– Потерял?

Робби молчал, опустив глаза, и Томас ответил за него одним коротким словом:

– Кости.

Граф брезгливо поморщился, а потом снова обратился к сэру Гийому:

– Я наслышан о тебе (в его устах это была высокая похвала) и знаю, что ты вполне можешь повести ратников. Но кому ты служишь?

– Никому, милорд.

– Тогда ты не можешь командовать моими ратниками, – с нажимом произнес граф и выжидающе умолк.

Сэр Гийом помедлил. Он был гордым человеком, опытным воином и славу стяжал, сражаясь против англичан. Теперь же, без земли и без сеньора, был немногим лучше, чем любой бродяга.

Помолчав, сэр Гийом подошел к графу, преклонил колени и протянул к нему сложенные как для молитвы ладони.

Взяв его руки в свои, граф спросил:

– Обещаешь ли ты быть мне вассалом и не служить никому, кроме меня?

– Обещаю, – твердо ответил сэр Гийом.

Граф поднял его, и они обнялись и поцеловались в уста.

– Для меня большая честь иметь такого вассала, – промолвил граф, похлопав сэра Гийома по плечу, после чего снова обратился к Томасу: – Итак, ты можешь нанять достаточно большой отряд. Тебе потребуется, думаю, человек пятьдесят. Наполовину из лучников.

– В такой дальний поход – пятьдесят? – удивился Томас. – Милорд, они и месяца не продержатся.

– Ничего, продержатся, – возразил граф и объяснил, почему так удивился, услышав, что Астарак находится в земле Вера. – В прежние годы, когда ты еще сосал мамкину сиську, нашей семье принадлежали земли в Гаскони. Сейчас мы их потеряли, но от прав своих не отказывались, и, стало быть, мне по закону должны принадлежать три или четыре тамошних крепостцы.

Джон Бэкингем, снова углубившийся в чтение заметок отца Ральфа, скептически приподнял одну бровь, как бы выражая свое отношение к столь неосновательным притязаниям.

– Отправляйся туда, займи моим именем один из этих замков, устраивай вылазки, и, когда у тебя заведутся деньжата, появится много охотников присоединиться к твоему отряду.

– Но и противников соберется немало, – спокойно заметил Томас.

– А среди них наверняка и Ги Вексий, – подхватил граф, – а тебе только того и надо. Удача сама идет тебе навстречу. Не упускай ее, Томас, и отправляйся поскорее, пока не подписано перемирие.

На мгновение Томас заколебался. То, что предлагал граф, граничило с безумием. Ему предстояло вторгнуться с небольшим отрядом вглубь вражеской территории, захватить там крепость, удерживать ее, поймать, если повезет, кузена, найти Астарак, обыскать его, проследить пути Грааля. Только сумасшедший возьмется за такую задачу, но иначе остается только киснуть вместе с другими оказавшимися не у дел лучниками.

– Я согласен, милорд, – сказал Томас.

– Вот и хорошо. А теперь ступайте-ка все отсюда!

Граф проводил Томаса до двери, но как только Робби и сэр Гийом вышли на лестницу, он затащил Томаса обратно переговорить с глазу на глаз.

– Не бери с собой этого шотландца, – сказал граф.

– Почему, милорд? Он мой друг.

– Он чертов шотландец, а я им не доверяю. Все они, чтоб им пусто было, ворье и обманщики. Хуже чертовых французов. Чей он пленник?

– Лорда Аутуэйта.

– И Аутуэйт отпустил его болтаться с тобой по всему свету? Странно! Знаешь что, отправляй-ка ты своего шотландского приятеля обратно к Аутуэйту, и пусть он там плесневеет, пока его семья не соберет выкуп. Я не желаю, чтобы какой-то чертов шотландец утащил Грааль из-под носа у Англии. Понятно?

– Да, милорд.

– Молодец! – сказал граф и похлопал Томаса по спине. – А теперь иди и здравствуй!

Вернее было бы сказать: «Иди и умри!» Отправляйся, дурачок, сам не знаю куда и зачем! Томас не верил в существование Грааля. Ему очень хотелось, чтобы Грааль существовал, хотелось верить тому, что говорил отец, да только отец временами впадал в безумие, а иной раз мог и подшутить. Однако Томас имел собственную цель, он хотел стать командиром лучников не хуже Уилла Скита. Лучником, вот кем! А дурацкое поручение давало ему возможность приблизить свою мечту, собрав под своим началом отряд. Итак, он отправляется на поиски Грааля, а там посмотрим!

Он направился в английский лагерь, нашел место, где стояли лучники, и ударил в барабан сбор. Для всех настанет мир, а Томас соберет людей, чтобы отправиться на войну.

Часть первая

ЧЕРТОВА КУКЛА

Еретик

Еретик

Граф Бера был набожный и ученый шестидесятипятилетний старик. Он любил повторять, что вот уже сорок лет безвыходно живет в своих владениях. Главной твердыней графства был могучий замок Бера, стоявший на известняковом холме над одноименным городком, обтекаемым почти со всех сторон излучиной реки, которая и делала земли Бера столь плодородными. Здесь в изобилии произрастали оливки, виноград, груши, сливы, ячмень и женщины. Граф любил все это. Он был женат уже в пятый раз, каждая новая жена была моложе предыдущей, но ни одна так и не одарила его ребенком. Более того, он не произвел даже незаконнорожденного потомства от служанок, хотя, Господь свидетель, отнюдь не по недостатку рвения и старания.

Отсутствие детей граф воспринимал как Господню кару, а потому на старости лет окружил себя священниками. В городке имелся собор и восемнадцать церквей, с полным причтом из епископа, каноников и целой оравы священников, не говоря уж о доминиканской обители у восточных ворот. Граф одарил город двумя новыми церквями и выстроил на западном холме, за рекой и виноградниками, женский монастырь. У себя в замке он держал капеллана и за большие деньги приобрел пучочек соломы, устилавшей ясли новорожденного младенца Иисуса. Граф заказал для соломы хрустальный ларец в золотой оправе, украшенный самоцветами, поместил дарохранительницу на алтарь замковой часовни и молился перед ней каждый день, но не помог даже этот святой талисман. Его пятой жене было семнадцать лет, она была пухленькая и свежая, но такая же бесплодная, как и прежние.

Поначалу граф заподозрил, что его надули с приобретением этой священной соломы, однако графский капеллан клятвенно заверил его, что реликвия прислана из самого папского дворца в Авиньоне, и предъявил скрепленное собственноручной подписью Его Святейшества свидетельство, что солома сия воистину служила постелью младенцу Иисусу. Тогда граф показал свою жену четырем именитым докторам, все четыре светила пришли к заключению, что урина ее прозрачна, телесное устройство и потребности – здоровые. После этого граф решил прибегнуть к собственным познаниям. У Гиппократа он вычитал, что на способность к зачатию благоприятно влияют соответствующие картины, и велел украсить спальню жены изображениями Богоматери с младенцем. Супруги ели красные бобы, постоянно держали свои покои в тепле, но ничто не помогало. При этом граф точно знал, что его вины тут нет. Он сам посадил в двух горшочках ячмень, поливал один мочой новой жены, а другой – своей собственной, и семена в обоих горшочках взошли. По словам лекарей, это означало, что ни граф, ни графиня не бесплодны.

Из этого, как догадался граф, следовало, что на нем лежит проклятие. Поэтому он еще ревностнее обратился к религии, сознавая, что времени у него в запасе уже немного. Ведь, как писал Аристотель, возраст в семьдесят лет кладет предел мужской способности, и графу, дабы совершить вожделенное чудо, осталось всего пять лет. Он усердно молился, и вот, еще сам не зная о том, дождался наконец, что в одно осеннее утро молитвы его были услышаны.

Из Парижа прибыли четверо церковнослужителей. Три священника и один монах приехали в Бера с письмом от Луи Бессьера, кардинала и архиепископа Ливорнского, папского легата при дворе Франции. Его смиренное и почтительное послание содержало скрытую угрозу. Папский наместник просил допустить брата Жерома, молодого и весьма ученого монаха, к архивам Бера.

«Нам хорошо известно, – писал кардинал-архиепископ на изысканной латыни, – что тебе присуща великая любовь ко всяким манускриптам, и языческим и христианским, и потому прошу тебя, ради любви Христовой и во имя грядущего Его царства, позволить нашему брату Жерому изучить твои документы».

Казалось бы, в этом не было ничего плохого. Граф Бера действительно обладал самой богатой библиотекой и самым большим собранием манускриптов во всей Гаскони, если не во всем христианском мире, однако в письме не уточнялось, почему кардинал-архиепископ настолько заинтересовался хранящимися в замке бумагами. А упоминание о языческих текстах и вовсе означало угрозу. Кардинал-архиепископ намекал, что в случае отказа спустит на Бера «псов господних» – доминиканцев и инквизиторов, а те мигом докажут, что языческие сочинения способствуют распространению ереси. Начнутся судебные процессы, запылают костры, и хотя самого графа никто, разумеется, не тронет, но ради спасения души ему придется покупать индульгенции. На деньги церковь была ненасытна, а всем было известно, что граф Бера очень богат. Поэтому графу вовсе не хотелось ссориться с кардиналом-архиепископом, однако ему было чрезвычайно любопытно узнать, с какой стати его высокопреосвященство вдруг заинтересовался архивами графства.

Вот почему граф призвал отца Рубера, священника городской доминиканской обители, в большой зал замка, давно уже не слышавший шума разгульных пиров, ибо все стены в нем были уставлены полками, на которых тихо ветшали старинные манускрипты и переплетенные в промасленную кожу рукописные книги.

Руберу минуло всего тридцать два года. Будучи сыном городского дубильщика, этот молодой человек занял свое нынешнее высокое положение в церкви лишь благодаря покровительству графа.

Отец Рубер был очень высок, смотрел строго, его черные волосы были пострижены так коротко, что напомнили графу щетку с жесткой щетиной, которой оружейники полируют кольчуги. Несмотря на погожее утро, отец Рубер казался сердитым и недовольным.

– Завтра мне нужно по делу в Кастийон-д'Арбизон, – заявил он, – поэтому у меня остается не больше часа, чтобы добраться туда засветло.

Граф сделал вид, что не заметил грубость отца Рубера. Доминиканец пытался держаться с сеньором как с равным, и граф стерпел эту дерзость, ибо она его позабавила.

– Дело? В Кастийон-д'Арбизоне? – переспросил он и тут же вспомнил: – Ах да, верно! Ты хочешь проследить, как сожгут ту девицу!

– Да, завтра утром.

– Девицу сожгут и без тебя, святой отец, – заметил граф, – а дьявол заберет ее душу, не важно, будешь ты там ликовать или нет. Или все дело в том, – граф прищурился, – что тебе нравится смотреть, как сжигают женщин?

– Это мой долг, – сдержанно ответил отец Рубер.

– Ну да, твой долг. Конечно же. Твой долг.

Наморщив лоб, граф разглядывал шахматную доску, пытаясь сообразить, что лучше: пойти пешкой или убрать слона. Он был низеньким, полным, с круглым лицом, обрамленным коротко постриженной бородкой, и лысиной, которую постоянно покрывала вязаная шапочка. Даже летом граф редко снимал отороченное мехом одеяние. Его пальцы всегда были измазаны чернилами, что делало его больше похожим на писаря, чем на феодала – властителя обширных земель.

– Но у тебя есть долги передо мной, Рубер, – укорил он доминиканца, – так что взгляни-ка вот на это.

Граф протянул священнику письмо кардинала-архиепископа и внимательно следил за отцом Рубером, пока тот читал длинный документ.

– У него превосходная латынь, не так ли? – заметил граф.

– У него состоит на службе хорошо образованный секретарь, – суховато отозвался брат Рубер, внимательно изучая большую красную печать, чтобы убедиться в подлинности документа. – Говорят, – теперь голос брата Рубера звучал почтительно, – кардинала Бессьера рассматривают как возможного преемника нынешнего Папы Римского.

– Стало быть, это человек, которому лучше не перечить?

– Любому служителю Святой церкви лучше не перечить, – натянуто ответил доминиканец.

– И уж тем более такому, который может стать Папой, – заключил граф. – Но чего же он хочет?

Отец Рубер подошел к слюдяному окну из мелких пластин, вставленных в свинцовую решетку, сквозь него в помещение проникал лишь тусклый, рассеянный свет, но зато оно защищало от дождя, случайно залетающих холодных зимних ветров и птиц. Монах открыл решетку и вдохнул воздух, который здесь, наверху, был упоительно чист, не то что в городе, где все было пропитано вонью отхожих мест. Стояла осень, и в воздухе витал едва уловимый запах давленого винограда. Рубер любил этот запах.

– Этот монах сейчас здесь? – спросил он, снова повернувшись к графу.

– В гостевой комнате, – сказал граф. – Отдыхает. Молодой еще монашек, пугливый. Раскланивается чин по чину, но ни за что не желает сказать, что нужно от меня кардиналу.

Неожиданный звон и грохот во дворе заставили отца Рубера снова выглянуть в окно. Ему пришлось высунуться через подоконник, ибо даже здесь, на высоте сорока футов, стены имели толщину почти в пять футов. Внизу закованный с ног до головы в стальные латы всадник только что нанес по деревянному щиту на тренировочном столбе удар копьем, да такой силы, что обрушилось все сооружение.

– Жослен забавляется, – сказал он, отстранившись от окна.

– Мой племянник и его друзья упражняются, – поправил монаха граф.

– Лучше бы он заботился о своей душе, – сварливо заметил брат Рубер.

– У него нет души, он боец.

– Турнирный боец, – презрительно сказал монах.

Граф пожал плечами.

– Одного богатства мало, отец Рубер. Нужна еще и сила, и Жослен – моя крепкая, надежная рука.

Граф заявил это решительным тоном, хотя, по правде, вовсе не был уверен в том, что Жослен так уж подходит на роль наследника богатого графства. Однако, коль скоро сыновей у графа не было, его владениям рано или поздно предстояло отойти к одному из племянников, а из этого неудачного выводка Жослен, пожалуй, был самым лучшим. Вот и еще одна причина, почему так необходимо обзавестись своим потомством.

– Я позвал тебя сюда, – сказал граф, нарочно употребив слово «позвал» вместо «потребовал», – потому что тебе может быть известно, в чем состоит интерес его высокопреосвященства.

Монах снова посмотрел на письмо кардинала.

– Документы, – промолвил он. – Тут сказано «документы».

– Я тоже заметил это слово, – сказал граф. Он отошел от открытого окна. – Ты устроил сквозняк, отец Рубер.

Священник неохотно притворил окно. Он знал, что граф вычитал в каких-то книгах, будто бы тепло способствует мужской плодовитости, хотя сам считал это ерундой. Плодятся же люди в студеных, северных странах.

– Как видно, – промолвил он, – кардинала интересуют не книги, а только архивы графства.

– Видимо, так. Отчеты о податях за последние двести лет. Хорошее развлечение для брата Жерома – разбираться в этой писанине, – сказал граф со смешком.

Некоторое время монах молчал. Лязг мечей эхом разносился по двору замка, где графский племянник и его приятели упражнялись с оружием, и доминиканец подумал, что, стоит только Жослену дорваться до наследства, все эти древние книги и манускрипты полетят в огонь. Он подошел поближе к очагу. Хотя на улице было тепло, там горел жаркий огонь, и, глядя на пламя, он подумал о девчонке, которую завтра утром ожидала смерть на костре в Кастийон-д'Арбизоне. Девчонка была еретичкой, мерзкое создание, чертова кукла, и он вспомнил, как она мучилась, когда он пытками добивался от нее признания. Ему хотелось увидеть, как она горит, услышать пронзительные крики, свидетельствующие о ее прибытии к вратам ада, поэтому чем скорее он ответит графу, тем скорее сможет отбыть. Но прежде чем он успел открыть рот, граф сам поторопил его начать разговор:

– Ты что-то скрываешь, Рубер.

Священник терпеть не мог, когда его называли просто по имени. Для него это было напоминанием о том, что граф знал его с детских лет и на свои деньги вывел его в люди.

– Я ничего не скрываю, – возразил он.

– Тогда скажи мне, зачем кардинал-архиепископ прислал в Бера монаха?

Брат Рубер оторвался от созерцания огня и обернулся к графу.

– Вероятно, излишне напоминать тебе о том, что бывшее графство Астарак теперь является частью владений Вера?

Граф уставился на отца Рубера в недоумении, не сразу сообразив, о чем речь.

– Господи, а ведь и правда! – пробормотал он, сотворив крестное знамение.

Граф вернулся в свое кресло, почесал голову под шерстяной шапочкой, скользнул взглядом по шахматной доске и снова повернулся к доминиканцу.

– Неужели та старая история?

– О чем-то таком поговаривали, – высокомерно промолвил отец Рубер. – Был в нашем ордене один замечательный человек по имени Бертран де Тайлебур, в этом году он умер в Бретани. Так вот, он будто бы искал нечто важное. Что именно, нам не рассказывали, но поговаривали, что в этих поисках он объединился с одним из отпрысков семейства Вексиев.

– Боже праведный! – воскликнул граф. – Что же ты мне раньше ничего не сказал?

– Разве вы желаете, чтобы я беспокоил вас пересказом всех вздорных слухов, которые гуляют по тавернам? – возразил брат Рубер.

Граф не ответил, он задумался о семействе Вексиев, о бывших графах де Астарак. Когда-то они были могущественными сеньорами, владели обширными землями, но их род связался с еретиками-катарами, и когда Святая церковь огнем и мечом выжигала еретическую чуму, они не покорились, а заперлись, как в последнем прибежище, в своем родовом гнезде, замке Астарак, и защищались там до последней возможности. Разумеется, они были побеждены и почти все погибли, хотя несколько человек, как было известно графу, бежали и очутились в Англии. Руины замка стали приютом воронов и лис, земли вошли в графство Бера, но там сохранилось предание, что род Вексиев был хранителем сокровищ катаров, величайшим из которых являлся Святой Грааль.

Отец Рубер не рассказывал графу об этом предании, потому что сам рассчитывал найти Грааль раньше, опередив всех остальных.

«Ладно, простим ему это желание», – подумал граф.

– Выходит, – промолвил он, обводя взглядом просторное помещение и указывая на книги и свитки, – кардинал-архиепископ верит, что Грааль может быть найден здесь?

– Луи Бессьер – человек жадный, решительный и честолюбивый, – ответствовал доминиканец. – Он готов землю перевернуть, чтобы добыть Грааль.

И тут графа осенило. Он вдруг понял, отчего не сложилась его жизнь.

– Кажется, было такое предание, – промолвил он, размышляя вслух, – будто бы на хранителе Грааля лежит проклятие, снять которое можно, только возвратив чашу Господу?

– Байки, – усмехнулся отец Рубер.

– А если бы Грааль оказался здесь, то, даже если он где-то спрятан, значит, я и есть его хранитель.

– «Если бы», – снова усмехнулся доминиканец.

– Но если так, – гнул свое граф, – то, значит, я проклят Богом за то, что, пусть и невольно, я скрываю под спудом величайшую святыню. – Он покачал головой.

– Господь не даровал мне сына за то, что я прячу у себя чашу, принадлежащую Его сыну.

Неожиданно он метнул в молодого монаха неприязненный взгляд.

– Грааль действительно существует?

Отец Рубер помедлил, потом нехотя кивнул.

– Возможно, да.

– Значит, нужно дать монаху позволение, пускай он ищет, – сказал граф, – а самим постараться опередить его в поисках. Ты, отец Рубер, первым будешь просматривать все документы и дашь брату Жерому только те, где не будет никаких упоминаний о сокровищах, реликвиях и, уж само собой, о Граале.

– Сначала я обращусь за дозволением к моему регенту, – сдержанно ответил священник.

– Никуда ты не будешь обращаться, а немедленно займешься поисками Грааля, – заявил граф, хлопнув по подлокотнику кресла. – Примешься за дело сейчас же и будешь продолжать поиски, пока не прочтешь все до единого пергаменты на этих полках. Или, может быть, ты хочешь, чтобы я выставил твою мать, братьев и сестер из их домов?

Будучи человеком гордым, отец Рубер в душе возмутился, но, так как был далеко не глуп, покорился и с поклоном ответил:

– Я просмотрю все, до последней буквы.

– Ну так приступай!

– Слушаюсь, ваша светлость! – со вздохом согласился отец Рубер, сожалея, что не увидит, как сожгут на костре еретичку.

– Я сам буду тебе помогать, – с воодушевлением заявил граф.

Если в Бера действительно находится величайшее из сокровищ земли и неба, то кардиналу-архиепископу оно не достанется. Граф де Бера доберется до него первым.

* * *

Доминиканский монах прибыл в Кастийон-д'Арбизон, когда осенний день подходил к концу. Смеркалось, и привратник уже собирался закрыть западные ворота. Под аркой, в большой жаровне, развели огонь для стражников, ибо ночь ожидалась холодной. Над наполовину починенными городскими стенами и высящейся на крутой вершине башней замка Кастийон-д'Арбизон мелькали летучие мыши.

– Здравствуй, святой отец, – произнес стражник, пропуская в город подоспевшего перед самым закрытием ворот рослого монаха.

Но стражник приветствовал его на своем родном окситанском наречии, монах же не знал этого языка и лишь быстро улыбнулся ему, мимоходом перекрестил и, приподняв подол черной сутаны, направился по главной улице города к замку. Навстречу ему попались вышедшие подышать воздухом после дневной работы служанки. Завидев путника, иные хихикали, стреляли глазками; незнакомый монах, несмотря на легкую хромоту, был видным мужчиной. У него были густые темные волосы, мужественное лицо и темные глаза. Какая-то шлюха окликнула его с порога таверны, насмешив выпивох, угощавшихся за стоящим на улице столиком. Мясник ополоснул свой прилавок водой из деревянного ведра, кровавые помои потекли в сточную канаву под ногами монаха, в то время как над его головой какая-то женщина, высунувшись из окна с развевающимся на шесте мокрым бельем, поливала бранью свою соседку. Западные ворота, от которых начиналась улица, с грохотом захлопнулись, и тяжелый засов с глухим стуком встал на место.

Не обращая внимания на то, что происходило вокруг, монах поднялся к прилепившейся у подножия бастиона церкви Святого Сардоса. Войдя в церковь, он опустился на колени у ступенек алтаря, сотворил крестное знамение и простерся ниц. Одетая в черное женщина, молившаяся в боковом приделе Святой Агнесы, при виде зловещего доминиканского одеяния тоже перекрестилась и поспешила прочь из церкви. Монах лежал неподвижно перед алтарем и ждал.

Городской сержант в серо-красной форме Кастийон-д'Арбизона увидел монаха, когда тот поднимался по склону, и обратил внимание, что тот одет в поношенную рясу с заплатами, сам же молод и крепок. Сержант поспешил к одному из городских консулов, каковое официальное лицо, нахлобучив на седые волосы отороченную мехом шапку, приказало сержанту привести еще двух стражников, а сам позвал отца Медоуза и велел ему захватить с собой одну из двух его церковных книг. Едва эта группа подошла к церкви, как вокруг стали собираться зеваки, и консулу пришлось повысить голос, приказывая им разойтись.

– Нечего тут глазеть! – сказал он начальственным голосом.

Как бы не так! Посмотреть было на что, ведь в Кастийон-д'Арбизон явился чужак, а все пришлецы вызывали подозрение. Поэтому зеваки остались и наблюдали за тем, как консул набросил обозначавшую его сан серо-красную, отороченную заячьим мехом мантию и приказал трем сержантам отворить церковную дверь.

Трудно сказать, чего ожидали люди: что из церкви Святого Сардоса выскочит сам дьявол? Воображали себе изрыгающее дым рогатое чудовище с черными крыльями и раздвоенным хвостом? Однако увидели всего лишь, как по кивку священника в храм вошел консул в сопровождении двух стражников, оставив у дверей старшего сержанта, с церемониальным жезлом, увенчанным эмблемой Кастийон-д'Арбизона – изображением ястреба, несущего сноп ржи. Толпа замерла в ожидании. Женщина, выскочившая из церкви, сказала, что монах молится.

– Только лицо у него злое, – добавила она. – Как хотите, а есть в нем что-то дьявольское.

После этих слов женщина торопливо осенила себя крестным знамением.

Когда священник, консул и два стражника зашли в церковь, монах по-прежнему лежал ниц перед алтарем, раскинув руки крестом. Громкого топота подбитых железом сапог по каменным плитам нельзя было не расслышать, но он не шелохнулся и не заговорил.

– Paire? – тревожно окликнул лежащего священник Кастийон-д'Арбизона.

Он говорил на окситанском, и монах не ответил.

– Святой отец? – повторил местный клирик по-французски.

– Ты доминиканец? – вмешался консул, не дожидаясь, когда незнакомец ответит на робкое обращение отца Медоу-за. – Отвечай же!

Он спрашивал тоже по-французски, и строгим тоном, как подобало видному горожанину Кастийон-д'Арбизона.

– Ты доминиканец?

Закончив молиться, монах в следующую секунду сложил над головой вытянутые руки, помедлил еще мгновение и, встав наконец с пола, обернулся к представителям городка.

– Я проделал долгий путь, – властно произнес он, – и мне требуется постель, пища и вино.

Консул повторил свой вопрос:

– Ты доминиканец?

– Я следую путем благословенного святого Доминика, – подтвердил брат. – Вино не обязательно должно быть хорошим, пища подойдет та, какую едят у вас последние бедняки, а для постели достаточно простой соломы.

Консул в нерешительности помолчал. Монах был рослый, судя по всему, сильный – поневоле оробеешь, однако консул, человек богатый, влиятельный и всеми уважаемый, взял себя в руки и заговорил свысока.

– Очень уж ты молод для монаха, – попытался он уличить пришельца.

– Годы не помеха тому, чтобы славить Господа, – ответствовал доминиканец, – и Ему угодно, чтобы иные люди с юных лет предпочитали крест мечу. Я могу заночевать в конюшне.

– Твое имя? – требовательно спросил консул.

– Томас.

– Английское имя!

В голосе консула прозвучала тревога, и двое сержантов подняли на изготовку свои длинные жезлы.

– Фома, если тебе так удобнее, – промолвил монах, которого, похоже, городские стражники с их палками ничуть не испугали. – Так меня нарекли при крещении. Если ты помнишь, так звали беднягу-апостола, усомнившегося в чудесном воскрешении нашего Спасителя. Если ты, в отличие от него, чужд сомнения, то я завидую тебе и молю Господа, чтобы он и мне даровал такую уверенность.

– Ты француз? – спросил консул.

– Я норманн, – ответил монах, потом кивнул: – Да, конечно француз. – Он посмотрел на священника. – Ты говоришь по-французски?

– Да, – нервно отозвался священник. – Немного. Чуть-чуть.

– Тогда будет ли мне позволено нынче вечером вкусить хлеб в твоем доме, отец?

Консул вмешался и, не дав отцу Медоузу ответить, велел священнику дать монаху книгу. Книга была старинная, источенная червями, завернутая в мягкую черную кожу.

– Чего ты хочешь от меня? – спросил доминиканец.

– Прочти-ка что-нибудь из этой книги.

Консул приметил, что руки брата в шрамах, а пальцы слегка скрючены, и подумал, что такое увечье более естественно для солдата, нежели для клирика.

– Читай вслух, – настаивал он.

– А сам не можешь? – с насмешкой спросил монах.

– Могу я читать или нет, – проворчал консул, – это не твое дело. Зато наше дело – проверить, знаешь ли ты грамоту. Коли ты не монах, то ничего не прочтешь. Так что давай читай!

Доминиканец пожал плечами, открыл наугад страницу и помолчал. Его молчание усилило подозрения консула, уже поднявшего руку, чтобы дать знак сержантам, но тут монах начал читать. У него оказался приятный голос, уверенный и сильный, и латинские слова полились мелодично, отдаваясь эхом от расписанных стен церкви. В следующий миг консул поднял руку, чтобы брат замолчал, и вопросительно посмотрел на отца Медоуза.

– Ну?

– Он читает хорошо, – робко пробормотал отец Медоуз.

Собственная латынь священника была далека от совершенства, и ему не хотелось признаваться в том, что он в гулких звуках не совсем разобрал слова, хотя, вне всякого сомнения, убедился в том, что доминиканец и вправду грамотей.

– Ты знаешь, что это за книга? – спросил консул.

– Я полагаю, – сказал монах, – это житие святого Григория. Этот отрывок, как ты несомненно понял, – заметил он с ноткой сарказма, – описывает мор, каковой падет на тех, кто дерзает нарушить Господни заветы.

Он обернул мягкую черную обложку вокруг книги и протянул ее священнику.

– Ты, очевидно, знаешь, что эта книга называется «Flo-res Sanctorum».

– Как не знать!

Священник взял книгу и кивнул консулу.

Но консула все еще одолевали сомнения.

– У тебя все руки искалечены и нос перебит, – заметил он. – Где это тебя угораздило?

– Это в детстве, – ответил монах, вытянув руки. – Мне приходилось спать вместе со скотиной, и меня потоптал бык. А нос мне сломала матушка, когда учила уму-разуму сковородкой.

Такое обыденное объяснение консулу показалось правдоподобным, и он несколько успокоился.

– Сам понимаешь, святой отец, – сказал он монаху, – нынче такое время, что с людьми пришлыми надобно держать ухо востро.

– Даже со служителями Господа? – язвительно уточнил монах.

– Всегда надо убедиться наверняка, – пояснил консул. – Из Оша к нам недавно прислали сообщение, где говорится о появившемся в окрестностях отряде англичан. Никто не знает, куда они поскакали.

– Нынче ведь перемирие, – заметил доминиканец.

– Когда это англичане соблюдали перемирие?

– Если это вообще англичане, – презрительно скривился монах. – В последнее время любую шайку разбойников с большой дороги принимают за англичан. У вас тут есть стража. – Он указал на сержантов, которые не знали французского и не понимали ни слова. – Есть церкви и священники, так что же вам бояться каких-то там бандитов?

– Это банда англичан, – упорствовал консул. – У них были боевые луки.

– Однако, как бы там ни было, для меня это ничего не меняет. Повторяю: я проделал долгий путь, устал, проголодался и истомился от жажды.

– Отец Медоуз позаботится о тебе, – сказал консул.

Он подал знак своим сержантам и, сопровождаемый ими, вышел из церкви на маленькую площадь.

– Беспокоиться не о чем! – объявил консул толпе. – Наш гость – монах. Божий человек.

Маленькая толпа разошлась. Сумерки окутали церковную колокольню и сомкнулись вокруг крепостных стен замка. В Кастийон-д'Арбизон пришел божий человек, и городок мог спокойно спать.

* * *

Божий человек, уминая капусту с бобами и соленым беконом, рассказал отцу Медоузу, что он совершил паломничество к гробнице Святого Иакова, что в Сантьяго-де-Компостела, в Испании, и теперь держит путь в Авиньон за новыми распоряжениями от начальников. Никаких отрядов, ни английских, ни чьих-то других, ему по дороге не попадалось.

– Мы не видели англичан уже многие годы, – промолвил отец Медоуз, поспешно сотворив крестное знамение, чтобы отвратить упомянутое зло, – хотя до этого они у нас похозяйничали.

Монах, уминавший капусту, не проявил к этому известию ни малейшего интереса.

– Мы платили им подати, – продолжил отец Медоуз, – но потом они ушли, и ныне наш сеньор – граф де Бера.

– Надеюсь, он благочестивый человек, – сказал Томас.

– О, очень набожный, – заверил его священник. – У него в церкви хранится солома из Вифлеема, из яслей младенца Иисуса. Вот бы посмотреть, хоть краешком глаза!

– А в вашем замке, наверное, стоит его гарнизон? – между делом поинтересовался монах, проигнорировав более интересную тему о соломе, служившей ложем младенцу Иисусу.

– Конечно, – подтвердил отец Медоуз.

– И эти солдаты ходят к мессе?

Отец Медоуз замялся, но соврать так и не решился, а потому остановился на полуправде.

– Некоторые ходят.

Монах отложил деревянную ложку и устремил на смущенного священника строгий взгляд.

– Сколько их? И сколько же человек ходят к мессе?

Отец Медоуз пришел в смятение. Появление доминиканцев всегда приводило приходских пастырей в смятение, ибо «псы Господни» славились беспощадной суровостью в искоренении ереси, и если этот рослый молодой человек донесет своим начальникам, что народ Кастийон-д'Арбизона недостаточно набожен, сюда может нагрянуть инквизиция. С орудиями пыток и прочими прелестями.

– Гарнизон состоит из десяти человек, – пролепетал отец Медоуз, – и все они добрые христиане. Как и вся моя остальная паства.

– Так уж и все? – скептически хмыкнул брат Томас.

– Стараются, как могут. Только…

Он снова замялся, очевидно, пожалев о чуть не сорвавшемся с языка уточнении, и, чтобы скрыть неловкость, встал и подбросил полешко в маленький очаг. Порыв ветра залетел в дымоход, по комнатушке заклубился дым.

– Северный ветер, – сказал отец Медоуз, – он всегда приносит первые осенние холода. Зима-то уж не за горами.

– Так что же – «только»?

Монах все-таки заметил его колебание.

Отец Медоуз, садясь на место, вздохнул.

– Есть тут одна девица, из нищенствующих. Сама она, слава богу, родом не из Кастийон-д'Арбизона, но находилась здесь, когда умер ее отец. Настоящая нищенствующая.

– Вот уж не думал, что нищенствующие попадаются так далеко на юге, – промолвил монах.

Так называемые «нищенствующие» были не просто безобидными нищими или попрошайками. Эти опасные еретики отрицали Святую церковь, проповедовали общность имущества и отвергали необходимость труда, утверждая, что, коль скоро все сущее даруется Богом, все блага должны быть равно и свободно доступны для каждого. Поэтому церковь, ограждая себя от подобной заразы, ловила нищенствующих и отправляла их на костер.

– Они ведь бродят по дорогам, – указал отец Медоуз, – вот она и забрела к нам, ну а уж мы спровадили ее на суд епископа. Девицу признали виновной, и теперь она снова здесь.

– Снова здесь? – возмущенно воскликнул монах.

– Ее препроводили сюда для сожжения, – поспешно пояснил отец Медоуз. – Казнь должны осуществить светские власти. Епископ хочет, чтобы народ увидел ее смерть и порадовался избавлению от зла.

Брат Томас нахмурился.

– Ты говоришь, что она была признана виновной в ереси и отправлена сюда на смерть, между тем она еще жива. Почему?

– Ее должны сжечь завтра, – зачастил священник. – Я ожидал отца Рубера. Он доминиканец, как и ты, и именно он уличил эту девицу в ереси. Может быть, он приболел? Так или иначе, я получил от него письмо, в котором объясняется, как следует разложить и разжечь костер.

Брат Томас презрительно скривился.

– Тоже мне наука! Тут всего-то и нужно, что охапка дров, столб, лучина для растопки да проклятый еретик. Так чего же еще тебе не хватает?

– Отец Рубер настаивал, чтобы мы использовали маленькие вязанки прутьев и чтобы устанавливали их стоймя. – Священник проиллюстрировал это требование, сложив свои пальцы вместе, как стебельки спаржи. – Связки прутьев, написал он мне, и все концами вверх, ни в коем случае не плашмя. На этом он особенно настаивает.

Брат Томас понимающе усмехнулся.

– Это чтобы огонь горел ярко, но не слишком жарко, да? Она будет умирать медленно.

– Так угодно Богу, – сказал отец Медоуз.

– Медленно и в ужасных мучениях, – повторил монах, смакуя эти слова. – Воистину, Богу угодно, чтобы так умирали еретики.

– Я так и устроил, как было велено, – слабо добавил отец Медоуз.

– Хорошо. По заслугам этой девчонке. – Монах подчистил блюдо ломтиком темного хлеба. – Я с удовольствием посмотрю, как она умирает, а потом продолжу путь. – Он перекрестился. – Благодарю тебя за трапезу.

Отец Медоуз жестом указал на место у очага, где он положил несколько одеял.

– Спать можешь здесь.

– Хорошо, отец, – сказал доминиканец, – но сперва я помолюсь святому Сардосу. Правда, я о нем не слыхал. Можешь ты рассказать мне, кто он такой?

– Козий пастух, – ответил отец Медоуз, который, по правде сказать, вовсе не был уверен в том, что этот Сардос существовал в действительности. Местные жители, однако, горой стояли за «своего» святого, они почитали его с незапамятных времен. – Некогда сей добрый пастырь увидел на холме, на том месте, где нынче стоит город, невинного агнца Божия. За агнцем охотился волк. Пастух спас его, а Господь в награду осыпал его золотым дождем.

– Как и подобает, – отозвался брат Томас и встал. – Ты пойдешь со мной помолиться святому Сардосу?

Отец Медоуз подавил зевок.

– Я бы охотно… – замямлил он.

– Я не настаиваю, – великодушно разрешил монах. – Ты не запрешь дверь на засов?

– Моя дверь всегда открыта, – ответил священник и облегченно вздохнул, когда неприятный гость, наклонясь под притолокой, шагнул за порог и исчез в темноте.

– Монах, а молодец хоть куда! – с улыбкой заметила, высунувшись из кухни, домоправительница отца Медоуза. – Он заночует у нас?

– Да, заночует.

– Тогда я лучше лягу спать на кухне, – промолвила служанка. – А не то тебе первому не поздоровится, если доминиканец застанет тебя в постели в обнимку со мной. Чего доброго, еще отправит нас с тобой на костер заодно с еретичкой.

Она рассмеялась и стала убирать со стола.

Монах между тем отправился вовсе не в церковь. Пройдя несколько шагов до ближайшей таверны, он распахнул дверь. Посетители уставились на его хмурое лицо, и шум в помещении мгновенно стих. Воцарилась тишина. Клирик передернул бы от отвращения при виде такого беспутства, затем отпрянул и закрыл за собой дверь. Тишина продлилась еще несколько мгновений, а потом все покатились со смеху. Кто-то высказал предположение, что молодой попик, должно быть, искал сговорчивую шлюху, другие решили, что он просто ошибся дверью, но, так или иначе, спустя миг-другой все выбросили его из головы.

Монах, прихрамывая, снова направился вверх по склону к церкви Святого Сардоса, но, приблизившись к ней, не вошел в святилище бывшего козопаса, а затаился в темной тени контрфорса, прислушиваясь к немногим звукам ночного Кастийон-д'Арбизона. Из таверны доносились пение и смех, но молодого человека куда больше заинтересовали шаги часового, расхаживавшего по городской стене, которая как раз позади церкви соединялась с крепостной стеной замка. Шаги приблизились, замерли, а потом начали удаляться. Монах сосчитал до тысячи, а часовой так и не вернулся. Тогда он еще раз сосчитал до тысячи, уже на латыни, и, убедившись, что наверху по-прежнему все тихо, шагнул к деревянной лестнице, ведущей на стену. Ступеньки заскрипели под его весом, но никто его не окликнул. Оказавшись на стене, он пристроился возле высокой замковой башни. Луна была на ущербе, и в густой тени черное монашеское одеяние делало его невидимым. Он внимательно оглядел отрезок стены, повторяющей контур холма, до поворота к западным воротам, откуда виднелись красные отблески огня от горящей жаровни. Часовые не показывались на стене, и монах рассудил, что караульные, должно быть, греются у огня. Он поднял глаза, но не приметил никакого движения ни на зубчатой стене замка, ни в двух бойницах, тускло светившихся от зажженных внутри фонарей.

В битком набитой таверне клирик приметил трех человек в одеянии городских стражников; возможно, там были и другие, которых он не заметил. Решив, что доблестный гарнизон либо предается пьянству, либо просто дрыхнет, он приподнял полы черной рясы и развязал обмотанную вокруг пояса бечевку. Свитая из конопляной пеньки и пропитанная клеем, как тетива грозного английского боевого лука, бечевка эта была достаточно длинной, чтобы, привязанная к одному из верхних зубцов, она достала до земли. Сделав это, монах чуть-чуть задержался, внимательно глядя вниз. Город и замок были построены на крутом утесе, вокруг которого река делала петлю, и он слышал, как журчит вода, переливаясь через запруду. Ему был виден отблеск лунного света на поверхности пруда, но ничего больше. Повеяло холодным ветром, и он, отступив в глубокую тень, опустил капюшон на лицо.

Снова показался караульный, но, дойдя лишь до половины стены, постоял, выглянул за парапет и неспешно пошел обратно к воротам. Спустя мгновение раздался тихий прерывистый, как птичья трель, посвист, и монах, подойдя к бечевке, втянул ее обратно на стену. Теперь к ней была привязана крепкая веревка, которую он обмотал вокруг зубца.

– Можно! – сообщил он кому-то внизу приглушенным голосом по-английски и вздрогнул, когда о стену зашаркали сапоги того, кто полез по ней наверх.

Взобравшись, тот крикнул, переваливаясь через парапет, громко лязгнул ножнами, но подъем был закончен, и он, пригнувшись, опустился на корточки рядом с монахом.

– Вот, – сказал он, вручая доминиканцу английский боевой лук и холщовый мешок со стрелами.

А на стену уже карабкался следующий, с луком за спиной и мешком стрел у пояса. Он был куда проворнее первого и забрался на стену, не наделав шума. Затем к этим двоим присоединился третий.

– Ну и каково оно было? – спросил монаха первый.

– Страшновато.

– Они не заподозрили тебя?

– Сунули под нос латинскую книгу и велели прочесть, чтобы убедиться, что я настоящий клирик.

– Ну и дураки, а? – Эти слова прозвучали с заметным шотландским акцентом. – Что дальше?

– Замок.

– Господи, помоги!

– До сих пор он помогал. Как ты, Сэм?

– В горле пересохло, – послышался ответ.

– Возьми-ка, подержи, – сказал Томас, дав Сэму лук и мешок со стрелами, и, удивившись, что часовой так и не появился, повел трех своих товарищей по деревянным ступенькам в проулок рядом с церковью, выходящий к маленькой площади перед воротами замка.

В лунном свете чернели вязанки заготовленного для завтрашней казни хвороста, в середине торчал столб с цепью, к которому предстояло приковать еретичку.

Высокие ворота замка были достаточно широки, чтобы во внутренний двор могла заехать сельская телега, в одной створке был проход с деревянной дверцей. Монах, оставив позади своих спутников, глухо постучал в нее. Последовала пауза, потом шаркающие шаги, и голос из-за дверцы спросил: «Кто идет?» Томас не ответил, лишь постучал снова, и стражник, ожидавший возвращения из таверны своих товарищей, ничего не заподозрив, откинул оба засова, на которые была заперта дверь. Томас вышел на свет озаряющих помещение под аркой двух больших факелов и увидел удивленное выражение на лице караульного, возникшее при виде доминиканского монаха. Удивление так и не сошло с его лица, когда монах нанес ему два резких удара, в подбородок и под дых. Стражник отлетел к стене. Томас зажал ему рот, а Сэм и двое его спутников проскользнули в ворота и заперли их за собой. Стражник зашевелился, но, получив коленом в живот, издал придушенный писк.

– Проверьте в караульной, – велел Томас своим сподвижникам.

Сэм, держа наготове лук со стрелой, распахнул дверь в сторожку и обнаружил там только одного человека; на столе перед ним стоял бурдюк с вином, лежали разбросанные игральные кости и рассыпанные монеты. При виде добродушной круглой физиономии Сэма караульный удивленно разинул рот, да так с разинутым ртом и отлетел к стене, пораженный стрелой в грудь. Подскочив к нему, Сэм выхватил нож, и кровь из перерезанной глотки брызнула на каменную стену.

– Неужели обязательно было его убивать? – спросил Томас, заталкивая в помещение первого стражника.

– А чего он вылупился на меня, ровно я призрак, – буркнул Сэм, сгребая со стола монеты в мешок со стрелами. – Этого, – он указал на первого стражника, – тоже прикончить?

– Нет, – сказал Томас. – Робби, свяжи его.

– А что, если он поднимает шум? – спросил шотландец.

– Тогда пускай Сэм убьет его.

Третий из людей Томаса, тощий косоглазый малый по имени Джейк, вошел в караульное помещение и при виде свежей крови на стене ухмыльнулся. Как и у Сэма, у него был лук, мешок со стрелами, на поясе меч. Первым делом его внимание привлек бурдюк с вином.

– Не сейчас, Джейк, – сказал Томас, и долговязый, сухопарый вояка с жестоким лицом беспрекословно повиновался приказу, хоть и был старше.

Томас подошел к двери караульного помещения. Он знал, что гарнизон насчитывает десять человек, причем один из них мертв, один взят в плен, а как минимум трое находятся в таверне. Оставалось еще пятеро. Он оглядел внутренний двор, но там было пусто, если не считать крестьянской подводы с наваленными на нее тюками и бочками. Перейдя к подставке с оружием у стены караульного помещения, Томас выбрал короткий меч, попробовал лезвие и нашел его достаточно острым.

– Ты говоришь по-французски? – спросил он пленника.

Тот покачал головой, слишком напуганный, чтобы говорить.

Томас оставил Сэма стеречь пленника.

– Если кто-нибудь постучит в ворота замка, – сказал он, – не обращай внимания. Если этот, – он движением головы указал на пленника, – будет шуметь, убей его. Не пей вина. Будь настороже.

Он закинул лук за плечо, заткнул две стрелы за веревку, служившую поясом его монашеского одеяния, и подал знак Джейку и Робби. Шотландец, облаченный в короткую кольчугу, держал в руке меч.

– Не шуметь! – предостерег Томас, и все трое выскользнули во двор.

Кастийон-д'Арбизон слишком долго жил в мире. Гарнизон был маленьким и беспечным, его обязанности сводились к тому, чтобы собирать пошлину с ввозившихся в город товаров и отправлять выручку в Бера, где жил их сеньор. От безделья люди разленились и расклеились, в то время как переодетый доминиканцем Томас из Хуктона много месяцев провел на войне и инстинктивно вел себя так, как будто смерть может поджидать его за каждым углом. Робби, хоть и был на три года моложе своего друга, поднаторел в этом деле ничуть не меньше, ну а косоглазый Джейк всю жизнь только и делал, что убивал.

Они начали с подземелья замка и во мраке каменных сводов обнаружили шесть смердящих темниц. Лишь из каморки тюремщика лилось слабое мерцание свечи. Вошедшие застали там чудовищно заплывшего жиром хозяина в обществе менее корпулентной супруги. Томас кольнул толстяка мечом в шею, чтобы тот почуял кровь, после чего спровадил парочку в один из казематов и велел запереть. Из одной темницы подала голос девушка, но Томас шикнул на нее, чтобы помалкивала. Она ругнулась в ответ, но умолкла.

Один долой, остается четверо. Они снова выбрались во двор. Трое слуг, двое из них мальчишки, спали в конюшне, и Робби с Джейком отвели их вниз, в подземелье, после чего вместе с Томасом поднялись на двенадцать ступеней вверх и очутились в главной башне замка. Не останавливаясь, они пошли наверх по винтовой лестнице.

Слуги, как полагал Томас, не входили в число солдат гарнизона. Несомненно, в замке должны быть и повара, и конюхи, и писцы, но сейчас его интересовали не они, а только солдаты. Двоих он обнаружил в одном из казематов: оба крепко спали, каждый в обнимку с женщиной. Томас разбудил их, швырнув в помещение факел, взятый из держателя на лестнице. Люди, встрепенувшись, сели, в изумлении глядя на монаха, держащего в руках лук с наложенной стрелой. Одна из женщин собралась было завизжать, но при виде стрелы, нацеленной ей прямо в глаз, у нее пропал голос. У остальных тоже хватило ума не орать.

– Свяжи их, – сказал Томас.

– Быстрее будет перерезать им глотки, – предложил Джейк.

– Свяжи их, – повторил Томас, – и заткни им рты.

Времени на это ушло немного. Робби мечом разрезал одеяло на полоски, а Джейк связал всех четверых. Одна из женщин оказалась нагой, и Джейк, связав ей запястья и подвесив ее за связанные руки на вбитый в стену крюк, ухмыльнулся:

– Хороша милашка.

– Потом, – сказал Томас.

Он стоял у двери, напряженно прислушиваясь. В замке могли находиться еще двое бойцов, но он ничего не слышал. Четверых пленников подцепили на металлические крючья, на которых обычно висели мечи и кольчуги, и, когда все они были лишены возможности двигаться и шуметь, Томас поднялся еще на один пролет лестницы. Там он уперся в большую дверь. Джейк и Робби следовали за ним, их сапоги производили легкий шум на истертых каменных ступеньках. Жестом призвав их к тишине, Томас толкнул дверь. Она не поддалась, и ему даже показалось, что дверь заперта, но после второго, более сильного толчка тяжелая створка со страшным скрипом проржавевших металлических петель отворилась. Звук был такой, что поднял бы и покойника, и напуганный этим шумом Томас увидел перед собой большой, увешанный гобеленами зал. Скрип несмазанных петель смолк, в зале воцарилась тишина. Слабый огонь, теплящийся в большом очаге, давал достаточно света, чтобы увидеть, что в помещении пусто. В дальнем конце возвышался помост, где, наведываясь в Кастийон-д'Арбизон, восседал сеньор городка, граф Бера. Сейчас возвышение пустовало, однако в противоположной стене за полукруглой аркой, завешанной старым гобеленом, располагался альков. Сквозь побитую молью ткань сквозил мерцающий свет.

Робби проскользнул мимо Томаса, двигаясь вдоль стены под пропускавшими косые лунные лучи бойницами, поднялся на помост. Томас наложил на черный лук стрелу, взялся за тетиву и, ощущая упругую мощь тисового лука, оттянул ее к уху. Робби покосился на него и, увидев, что он готов, сделал выпад мечом, чтобы отбросить в сторону вытертый гобелен.

Однако не успел он коснуться гобелена, как эта завеса было сметена выскочившим из алькова могучим гигантом. Он с таким ревом и так внезапно налетел на шотландца, что захватил его врасплох. Не успел Робби как следует замахнуться мечом, как верзила уже набросился на него с кулаками. Но тут прозвенела тетива могучего лука.

Стрела, которая могла сразить рыцаря в доспехах с двухсот шагов, пробила нападавшему грудную клетку и швырнула его на пол вместе с Робби. Шотландец оставался наполовину придавленным тяжелым телом, его меч выпал, стукнувшись о толстые доски пола. Из алькова раздался женский визг. Томас решил, что раненый человек был кастеляном, командиром гарнизона, но едва он подумал, что хорошо бы тот еще немного пожил, чтобы задать ему несколько вопросов, как Робби, не знавший, что его противник уже пронзен стрелой, выхватил кинжал и несколько раз воткнул в его жирную шею. Темная, липкая кровь разливалась по половицам. Толстяк давно умер, а Робби продолжал наносить удар за ударом. Женщина продолжала кричать.

– Заткни ее! – велел Томас Джейку и подошел, чтобы стащить тяжелое тело с шотландца.

Длинная ночная рубашка мужчины была теперь красной. Джейк отвесил женщине оплеуху, после чего наконец-то воцарилась тишина.

Солдат в замке больше не было. С десяток спящих слуг нашлось в кухнях и кладовках, но они не доставили много хлопот. Их отвели в казематы, после чего Томас поднялся на самую вершину главной башни, откуда открывался вид на крыши домов ничего не подозревающих жителей Кастийон-д'Арбизона, и помахал пылающим факелом. Сделав три взмаха, он бросил факел в кусты у подножия крутого склона, на котором стояли замок и город, и направился к западной стороне крепостной стены, где положил на парапет дюжину стрел. Здесь к нему присоединился Джейк.

– Сэм с сэром Робби остались у ворот, – сказал лучник.

Вообще-то Робби не был посвящен в рыцари, но он был знатного рода, и люди Томаса величали молодого Дугласа «сэром». Лучникам шотландец нравился, как и самому Томасу, поэтому-то он ослушался своего лорда и взял шотландца с собой.

Джейк положил на парапет и свои стрелы.

– Легко у нас вышло, а?

– Мы их захватили врасплох, – сказал Томас.

На самом деле это было не так: город был предупрежден о появлении в окрестностях английского отряда, но горожане почему-то понадеялись, что англичане к ним не заявятся. Горожане уже давно жили в мирных условиях и уверовали, что так будет всегда. Им казалось, что стены и стража нужны им только для защиты от наводнявших окрестности разбойничьих шаек, а не от англичан. Против разбойников высокие стены и сонные часовые служили достаточной защитой, но не оградили их от настоящих воинов.

– Как ты перебрался через реку? – спросил он Джейка.

– У запруды, – коротко ответил Джейк.

В сумерках они провели разведку окрестностей, и Томас понял, что мельничная запруда – самое легкое место для переправы через глубокую и быструю реку.

– А мельник?

– Перепугался, – сказал Джейк, – и вел себя тихо.

Томас услышал треск ломающихся прутьев, шарканье ног и глухой звук, с которым встала на место прислоненная в углу между городской стеной и замком лестница. Он свесился с внутреннего парапета и крикнул вниз:

– Эй, Робби, можешь открыть ворота!

Наложив стрелу на тетиву, Томас устремил взгляд на длинный отрезок освещенной лунным светом стены.

Внизу вереница людей взбиралась по лестнице, подтягивая оружие и мешки. Перебросив поклажу через парапет, они следом перелезали сами. Дверца в створке ворот, где теперь караулили Робби с Сэмом, отворилась скоро, колонна воинов, позвякивая кольчугами, потянулась от городской стены к замковым воротам. В замок Кастийон-д'Арбизона вступал новый гарнизон.

На дальнем конце стены показался часовой. Неторопливо шагая к замку, он вдруг заслышал звук мечей, луков и поклажи, глухо ударявшейся о камень. Он замешкался, не зная, подойти ли поближе и посмотреть, что происходит, или бежать скорей за подмогой. Пока бедняга колебался, Томас и Джейк выпустили стрелы.

На часовом была толстая кожаная куртка, неплохо защищавшая от дубинки пьяного буяна, но обе стрелы насквозь прошили и кожу, и подкладку, и грудь, так что два наконечника вышли из спины. Стражника отбросило назад: древко со стуком выпало из его руки, а сам он упал и, дернувшись несколько раз в лунном свете, испустил дух.

– Что будем делать теперь? – спросил Джейк.

– Соберем подати, – сказал Томас, – и начнем рыскать по окрестностям и шуметь.

– До каких пор?

– Пока кто-нибудь не явится нас убивать, – сказал Томас, думая о своем кузене.

– И тогда мы сами его убьем?

Джейк, хоть и был косоглазым, на жизнь смотрел очень прямолинейно.

– С Божьей помощью, – отозвался облаченный в монашеское одеяние Томас и осенил себя крестом.

Последние из людей Томаса взобрались на стену и втащили за собой лестницу. С полдюжины человек осталось в миле от города, за рекой, спрятавшись в лесу, они стерегли лошадей, но основная часть отряда Томаса находилась теперь внутри замка, ворота которого снова были на запоре. Мертвый часовой лежал на стене, и из его груди торчали две длинные стрелы с гусиным оперением. Никто из жителей нападения не заметил, весь Кастийон-д'Арбизон, от мала до велика, либо спал, либо предавался пьянству.

И тут поднялся крик.

* * *

Томас не ожидал, что нищенствующая еретичка, которую должны были сжечь поутру, окажется в темнице замка. Он думал, что в городе должна быть своя тюрьма, но, очевидно, узница была передана под охрану гарнизона и теперь поносила и кляла своих недавних тюремщиков, заточенных в соседних казематах. Ее крики встревожили лучников и ратников, которые забрались на стену Кастийон-д'Арбизона и захватили замок. Толстая жена тюремщика, немного говорившая по-французски, сейчас призывала англичан, чтобы те пришли и прикончили девку.

– Она проклятая еретичка, которая снюхалась с дьяволом! – орала толстуха.

Сэр Гийом д'Эвек одобрительно отнесся к ее предложению.

– Выведи ее во двор, – сказал он Томасу, – и я отрублю ее чертову башку.

– Она должна сгореть, – сказал Томас. – Таков приговор церкви..

– И кто же ее сожжет?

Томас пожал плечами.

– Городские власти? Может быть, мы? Я не знаю.

– Ну раз ты не хочешь, чтобы я убил ее сейчас, так хотя бы заткни ее проклятую пасть, – сказал сэр Гийом.

Он вытащил нож и протянул Томасу.

– Отрежь ей язык.

Томас не посмотрел на клинок. Он еще не успел снять монашеское облачение, поэтому подобрал полы длинной сутаны, чтобы спуститься к темницам, где девушка кричала по-французски пленникам в других камерах, что все они умрут и что дьявол будет отплясывать на их костях под музыку, наигрываемую чертями. Он зажег от догоравшего факела светильник с фитилем из ситника, подошел к камере нищенствующей и поднял два засова.

При звуке отодвигавшихся засовов она затихла, а когда массивная дверь отворилась, отпрянула к дальней стене темницы. Джейк последовал за Томасом вниз и, увидев девушку в тусклом свете светильника, издал смешок.

– Хочешь я ее успокою, а?

– Ступай лучше поспи, Джейк, – сказал Томас.

– Не надо, обойдусь, – настаивал Джейк.

– Поспи! – рявкнул Томас, вдруг рассердившись, потому что девушка выглядела такой беззащитной.

Беззащитной она выглядела потому, что была обнаженной. Голая, в чем мать родила, тоненькая, как стрелка, мертвенно-бледная, искусанная блохами, с грязными слипшимися волосами, с распахнутыми глазами, похожая на дикого зверька. Она сидела на вонючей соломе, обхватив руками прижатые к груди коленки, чтобы скрыть свою наготу. Набрав в грудь побольше воздуха, словно собирая последние остатки храбрости, она заговорила по-французски осипшим, сорванным голосом:

– Ты англичанин.

– Я англичанин, – подтвердил Томас.

– Но английский поп ничем не лучше любого другого, – бросила она горько.

– Возможно, – согласился Томас. Он поставил светильник на пол и сел рядом с открытой дверью, поскольку в камере стояла жуткая вонь. – Я только хочу, чтобы ты перестала орать и будоражить людей.

Она возвела глаза к потолку.

– Нынче утром меня сожгут, – промолвила она. – Так неужели ты думаешь, я пожалею, что помешала каким-то дуракам выспаться?

– Подумала бы лучше о своей душе, – посоветовал Томас. Но эти благочестивые слова не произвели на еретичку ни малейшего впечатления. Тростниковый фитиль горел плохо, слабый огонек еле просвечивал сквозь роговой колпак мутно-желтым светом.

– С чего это они забрали у тебя одежду? – спросил он.

– Потому что я оторвала от платья полоску и пыталась задушить тюремщика.

Голос ее был спокойным, но взгляд, брошенный на Томаса, был дерзким и вызывающим, как будто она заранее ожидала осуждающих слов.

Лучник с трудом удержался от улыбки, представив себе, как эта хрупкая девушка бросается на толстенного тюремщика, но он не показал виду, а продолжал свои расспросы:

– Как тебя звать?

– Никак! – ответила она. – Меня объявили еретичкой и отняли имя. Меня отлучили от христианского мира, я уже одной ногой на том свете.

Неожиданно девушка умолкла и отвела от него негодующий взгляд. Томас проследил за ним и увидел остановившегося на пороге Робби. Шотландец во все глаза глядел на нищенствующую с выражением восторга и почти священного трепета. Томас невольно присмотрелся к девушке и только тут разглядел, что под слоем грязи и налипшей соломенной трухи скрывается настоящая красавица. Белокурые волосы ее отливали золотом, не тронутое оспой лицо было гладким, без единой рябинки. Выражение его было смелое. У нее был высокий чистый лоб, пухлые губы и высокие скулы. Необыкновенное лицо! Шотландец разглядывал ее с таким нескрываемым интересом, что девушка, смущенная этим вниманием, еще выше подтянула колени к груди.

– Уйди отсюда, Робби, – сказал Томас.

Он понял, что шотландец влюбился. Робби смотрел на девушку такими голодными глазами, что по его лицу было видно: любовь сразила его наповал, как удар копья.

Он наморщил лоб, словно никак не мог понять, чего от него хочет Томас.

– Я хотел спросить тебя, – начал он, но осекся и умолк.

– О чем?

– Помнишь, тогда в Кале, – сказал Робби, – граф велел тебе не брать меня с собой, да?

Томас удивился, что Робби именно сейчас решил об этом спросить, но рассудил, что тот вправе рассчитывать на ответ:

– Откуда ты узнал?

– Мне сказал тот священник, Бэкингем.

Томас удивился, как вообще у Робби могла завязаться беседа с английским священником, но сразу понял, что сейчас его друг только хочет отвлечь его разговорами, чтобы подольше побыть рядом с девушкой, в которую так безнадежно влюбился.

– Робби, – сказал он, – завтра утром ее сожгут на костре.

– Не обязательно, – тревожно вскинулся шотландец.

– Ради бога, Робби, – простонал Томас. – Ее осудила церковь!

– Чего же ты тут торчишь?

– Потому что я здесь командую. Кто-то же должен был ее утихомирить.

– Это и я могу, – улыбнулся Робби и, не получив ответа, насупился. – Ну так почему же ты решил взять меня в Гасконь?

– Потому что ты друг.

– Бэкингем сказал, что я могу украсть Грааль, – сказал Робби. – Украду и увезу в Шотландию.

– Сперва его еще надо найти, – буркнул Томас.

Но Робби уже не слушал. Он так и пожирал взглядом девушку, которая съежилась в углу.

– Робби, – решительно сказал Томас, – поутру она отправится на костер.

– Раз так, то тем более кому какое дело, что с ней случится сегодня ночью, – упрямо ответил шотландец.

Томас с усилием подавил готовую вспыхнуть злость.

– Оставь нас, Робби, – сказал он.

– И что это тебя в ней так забрало за живое? – осведомился Робби. – Душа или все-таки плоть?

– Да иди ты наконец! – рявкнул Томас так сердито, что Робби вздрогнул от неожиданности, бросил на него враждебный взгляд, но, не выдержав, заморгал глазами и удалился.

Из разговора, который шел по-английски, девушка не поняла ни слова, но вожделение на лице Робби от нее не укрылось, и, когда он ушел, она обернулась к Томасу.

– Сам решил мной попользоваться, святоша?

Словно не заметив издевки, Томас спросил:

– Откуда ты родом?

Она помолчала, как бы взвешивая, отвечать ему или нет, затем, пожав плечами, сказала:

– Из Пикардии.

– Это на севере, далеко отсюда, – заметил Томас. – И каким ветром девушку из Пикардии занесло в Гасконь?

И снова она помедлила, а Томас подумал, что ей, наверное, лет пятнадцать-шестнадцать, по годам – давно пора замуж. А еще он приметил одну особенность ее глаз: казалось, будто они видят человека насквозь, проникая до самых темных глубин души.

– Мой отец был странствующим жонглером, – пояснила наконец узница. – Показывал фокусы, глотал огонь.

– Я встречал таких, как он, – сказал Томас.

– Мы ходили куда хотели, из города в город, и зарабатывали деньги на ярмарках. Мой отец забавлял и потешал людей, а я собирала монеты.

– А твоя мать?

– Умерла. – Она произнесла это так беззаботно, что сразу становилось понятно: свою мать она совсем не помнит. – Потом, полгода назад, здесь умер и мой отец. А я осталась тут.

– Почему ты осталась?

Она глянула на него насмешливо, всем своим видом показывая, что ответ настолько очевиден, что не требует никаких объяснений, но потом, решив, наверное, что монах мало что смыслит в обычной человеческой жизни, все-таки сказала:

– Неужели ты не знаешь, как опасны дороги? Там вовсю хозяйничают коредоры.

– Коредоры?

– Разбойники, – пояснила она. – Местные жители называют их коредорами. Кроме них полно еще и рутьеров, которые ничем не лучше.

Рутьерами называли шайки солдат из расформированных отрядов, скитавшиеся от замка к замку в поисках сеньора, который нанял бы их на службу. Вечно голодные рутьеры кормились тем, что силой отбирали у мирных жителей. Иногда такие шайки захватывали целые города, вымогая выкуп. Ну а беззащитную, путешествующую без покровителя и защитника девушку и рутьеры и коредоры рассматривали как подарок, посланный дьяволом им на забаву.

– Ты могла бы странствовать в компании других путников, – указал Томас.

– Так мы и делали, но тогда со мной был отец и за меня было кому заступиться. А в одиночку… – Она пожала плечами. – Короче говоря, я осталась здесь. Работала на кухне, стряпала.

– И потчевала народ ересью?

– Вас, церковников, хлебом не корми, подавай только ересь! – с горечью промолвила девушка. – Не будь ереси, кого бы вы стали жечь?

– Какое имя носила ты до того, как тебя осудили?

– Женевьева.

– Тебя назвали в честь святой Женевьевы?

– Наверное!

– Эта святая известна тем, – промолвил Томас, – что, когда она молилась, дьявол все время задувал ее свечи.

– Уж больно вы, монахи, горазды сказки сказывать! – насмешливо промолвила Женевьева. – Да сам-то ты веришь в это? В то, что дьявол заходил в церковь и задувал свечи?

– Отчего ж не верить?

– Коли он дьявол, так что же он ее не убил, а? Убил бы – и вся недолга? А он, видишь, только озорничал, как мальчишка. Подумаешь, свечи гасить – экое великое дело!

– Я слышал, что ты нищенствующая, – сказал Томас, оставив ее презрительные слова без ответа.

– Встречала я нищенствующих, – призналась девушка. – Мне они нравятся.

– Дьявольское отродье – вот они кто! – возмутился Томас.

– Ты-то видел хоть одного? – спросила девушка.

Томас и впрямь никогда сам не сталкивался с нищенствующими и знал о них лишь понаслышке. Его смущение не укрылось от девушки.

– Если их ересь – вера в то, что Господь все создал для всех людей и хочет, чтобы всем всего было поровну, то да, я тоже такое чудовище! Однако ни к какой их общине никогда не принадлежала.

– Но ты наверняка в чем-то провинилась, за что тебя отправляют на костер.

Она взглянула на него широко открытыми глазами. Возможно, в его голосе ей послышалось что-то внушающее доверие. Закрыв глаза, она бессильно прислонилась к стене. Но только упорство ее словно надломилось, и Томасу показалось, что она вот-вот заплачет. Любуясь тонкими чертами ее лица, лучник недоумевал, почему это он, в отличие от Робби, сразу не разглядел ее красоту. Она снова открыла глаза и, не отвечая на его обвинения, вдруг спросила:

– Что тут произошло нынче ночью?

– Мы захватили замок, – ответил Томас.

– Мы?

– Англичане.

Она посмотрела на него, пытаясь прочесть что-то по его лицу.

– Значит, светская власть здесь теперь в руках англичан?

Он подумал, что это выражение она подхватила на судебном процессе. Церковь не сжигала еретиков, она лишь устанавливала их виновность, после чего передавала грешников в руки светских властей, и уж те их казнили. Таким образом, дьявол получал грешную душу, а Святая церковь не пятнала себя убийством.

– Да, – подтвердил Томас, – выходит, нынче мы и есть светская власть.

– Значит, вместо гасконцев меня сожгут англичане?

– Но кто-то же должен это сделать, если ты еретичка, – сказал Томас.

– Если? – спросила Женевьева и, не получив ответа, закрыла глаза и снова прислонилась головой к сырым камням. – Они обвинили меня в богохульстве, – вновь заговорила она усталым голосом, – за то, что я обличала погрязших в пороке церковников, плясала под грозой, находила воду с помощью дьявола, исцеляла хвори колдовскими снадобьями, предсказывала будущее, а также наслала проклятие на жену и домашний скот Галата Лоррета.

Томас нахмурился.

– Разве они осудили тебя не за то, что ты – нищенствующая?

– И за это тоже, – коротко подтвердила девушка.

Он помолчал немного. Где-то за дверью, в темноте, капала вода. Огонек светильника предательски задрожал, почти потух, но, хоть и слабо, разгорелся снова.

– Чью жену ты прокляла? – спросил Томас.

– Галата Лоррета. Это купец, торговец тканями. Он – богач и первый консул этого городка. Он чертовски богат, и старая жена ему надоела, вот он и зарится на молоденьких.

– А ты прокляла жену?

– Не только ее! – с пылкой готовностью подтвердила девушка. – Его тоже. А тебе что, никогда не случалось никого проклясть?

– Ты предсказывала будущее? – спросил Томас.

– Я сказала, что все они умрут, а это бесспорная истина.

– Вовсе нет, если настанет второе пришествие, – возразил Томас.

Женевьева смерила его долгим, оценивающим взглядом, едва заметно улыбнулась и пожала плечами.

– Значит, я ошибалась, – заметила она с сарказмом.

– А разве дьявол не помогал тебе находить воду?

– Даже ты можешь это сделать, – сказала она. – Возьми разветвленный прутик, иди не спеша по полю, а где веточка дернется, там копай.

– А магические снадобья?

– Да какая тут магия? – устало промолвила она. – Старинные приметы и средства, о которых мы слышали от старушек, бабушек и тетушек. Знаешь ведь, наверно, что из комнаты, где рожает женщина, следует убрать все железо. Все так делают. Вот ты хоть и монах, а наверняка тоже стучишь по дереву, чтобы отвратить зло. Что же, по-твоему, этого достаточно, чтобы отправить человека на костер?

И снова Томас не ответил.

– Ты правда хулила Бога? – спросил он.

– Господь любит меня, а я не поношу тех, кто меня любит. А кого я хулила, так это лживых, погрязших в пороках попов. Я говорила правду, а они за это обвинили меня в богохульстве. А ты, поп, погряз в пороках?

– А пляски? Голой в грозу плясала?

– Признаюсь, что было, то было.

– Но зачем ты это делала?

– Потому что мой отец всегда говорил, будто так можно получить Господне наставление.

– Господне наставление? – искренне удивился Томас.

– Так мы считали. Мы ошибались. Господь велел мне остаться в Кастийон-д'Арбизоне, и это привело лишь к пыткам и завтрашнему костру.

– Пыткам? – спросил Томас.

В его голосе ей послышался ужас, и это побудило ее взглянуть на него, а потом она медленно вытянула левую ногу, и он увидел у нее на внутренней стороне бедра обезобразивший нежную кожу свежий ожог.

– Они пытали меня каленым железом, и я призналась им во всем, в чем не было ни слова правды. Признала себя нищенствующей, потому что меня пытали.

При воспоминании о муках глаза ее наполнились слезами.

– Они жгли меня каленым железом, а когда я кричала, заявляли, что это вопит дьявол, пытающийся покинуть мое тело.

Она поджала ногу и показала ему правую руку с такими же отметинами.

– Но они не тронули это, – гневно заявила она, неожиданно открыв свою маленькую грудь. – Отец Рубер заявил, что дьявол будет сосать ее и это будет мука страшнее всего, что причинили мне церковники.

Женевьева снова подтянула колени и умолкла, захлебнувшись слезами.

– Церковь любит причинять людям боль, – продолжила она, помолчав. – Тебе ли не знать.

– Знаю, – подтвердил Томас, едва удержавшись, чтобы не приподнять полы черного одеяния и показать ей свои рубцы, оставленные каленым железом, когда у него выпытывали тайну Грааля.

Эта пытка была бескровная, устав запрещал служителям церкви проливать кровь, но умелый палач может довести человека до крика, не оставив на его теле ни единой царапинки.

– Я хорошо это знаю, – повторил Томас.

– Тогда будь же ты проклят! – воскликнула девушка, к которой вновь вернулась былая дерзость. – И ты, и все вы, святоши-мучители!

Томас встал и поднял фонарь.

– Я принесу тебе что-нибудь из одежды.

– Боишься меня, монашек? – насмешливо спросила она.

– Боюсь? – Томас искренне удивился. – Чего?

– Вот этого, святоша! – воскликнула она, выставив напоказ свою наготу, и, сопровождаемый ее громким хохотом, он выскочил из камеры и захлопнул за собой дверь.

Опустив засовы, он прислонился к стене и долго смотрел в пустоту. Перед ним стояли глаза Женевьевы, ее загадочный взор. Эта грязная, голая, растрепанная, бледная, отощавшая до костей еретичка показалась ему прекрасной, но на нем лежала обязанность, которую он должен исполнить утром. Богоданная обязанность.

Он поднялся наверх. Во дворе все было тихо. Кастийон-д'Арбизон спал.

И Томас из Хуктона, незаконнорожденный сын священника, начал молиться.

* * *

Одинокая башня стояла на одном из лесистых холмов невысокого кряжа, протянувшегося близ Суассона. Она находилась к востоку от Парижа на расстоянии одного дня езды. Место было пустынное. В прежние времена в башне обитал здешний сеньор, чьи крепостные трудились в долинах по обе стороны хребта, но владелец умер бездетным, а его дальние родственники никак не могли поделить наследство, их тяжба обогащала судейскую братию. Заброшенная башня обветшала, поля заросли орешником, а потом и дубом, а в высоких, продуваемых ветрами каменных палатах поселились совы. Поумирали уже и судейские, которые вели тяжбу за башню, и маленький замок перешел в собственность герцога, который ни разу ее не видел и, уж конечно, не собирался в ней поселиться. Оставшиеся крепостные возделывали поля близ деревушки Мелен, где арендатор держал свою ферму.

По словам жителей деревушки, в башне жили привидения. Зимними ночами в ней вились и кружились белые призраки, в чаще рыскали невиданные звери. Родители строго-настрого наказывали ребятишкам держаться от проклятого места подальше, хотя, конечно, самые храбрые все равно забирались в лес, а иные лазили в башню, но не встречали там ни души.

А потом появились пришлецы.

Они явились с разрешения отсутствующего герцога. Явились вроде бы в качестве арендаторов, однако ни земледелием, ни рубкой леса никто из них не занимался. Это были солдаты. Пятнадцать закаленных в жестоких битвах бойцов, покрытых шрамами, полученными в сражениях с англичанами, одетых в кольчуги и вооруженных арбалетами и мечами. С ними явились и их женщины, которые заводили в деревне дрязги, но никто не смел пожаловаться, потому что женщины эти были такие же отчаянные, как солдаты. Но страшнее всех был предводитель этой шайки, долговязый, сухопарый, страхолюдный, покрытый шрамами злопамятный малый по имени Шарль. В отличие от прочих, он не был солдатом и никогда не носил кольчуги, но никому и в голову не приходило поинтересоваться у него, кто он таков и кем был раньше. Один его взгляд вгонял людей в трепет.

Из Суассона прибыли каменщики, сов прогнали, башню отремонтировали, а у ее подножия устроили огороженный двор с высокой стеной и плавильной печью из кирпича. Когда работа была закончена, приехала закрытая повозка и скрылась за новенькими воротами. Ребятишки, кто побойчее, движимые любопытством, сунулись было посмотреть, что делается во дворе. Они забрались в лес, но были замечены часовым и еле унесли ноги, когда тот бросился за ними и чуть не застрелил одного, но промахнулся. Больше никто туда не ходил: ни дети, ни взрослые. Солдаты захаживали в Мелен, покупали на рынке еду и вино, частенько выпивали в таверне, но даже под хмельком не заговаривали о том, что делается в башне. «Спросите у месье Шарля», – отвечали они на расспросы, отсылая любопытствующих к своему начальнику, к страхолюдному верзиле в шрамах, а к нему никто из деревенских по доброй воле никогда не решился бы подойти.

Порой над двором курился дым. Его можно было видеть из деревни, и первым по этому поводу высказал догадку священник, предположив, что в башне обосновался алхимик. На потянулись странные грузы; однажды возле деревенской таверны сделала остановку телега, возчик отлучился выпить вина, и, пока он отсутствовал, выяснилось, что она нагружена бочонками с серой и свинцовыми болванками. Серу священник распознал по запаху.

– Они делают золото, – сказал он своей домоправительнице, зная, что та разнесет новость по всей деревне.

– Золото? – удивилась женщина.

– Это главное занятие алхимиков.

Священник был ученый человек, который, возможно, высоко поднялся бы в церковной иерархии, когда бы не имел пагубного пристрастия к вину. Когда колокол призывал к вечерне, он обыкновенно бывал уже вдребезги пьян, однако еще помнил студенческие годы в Париже, когда и сам мечтал заняться поисками философского камня, этой неуловимой субстанции, способной при соединении с любыми металлами обращать их в золото.

– Ной обладал им, – сказал священник.

– Чем обладал?

– Философским камнем, но утратил его.

– Это когда он напился пьян и валялся голым, как ты? – спросила домоправительница, у которой из всего, связанного с именем Ноя, в памяти отложилась только эта история. – Как ты?

Священник лежал на кровати, полупьяный и совершенно голый, и ему вспоминались дымные парижские лаборатории, где плавили, смешивали в разных пропорциях и снова плавили серебро и ртуть, свинец, серу, бронзу и железо.

– Прокаливание, – повторял он по памяти, – и растворение, и сепарация, и соединение, и разложение, и очищение, и затвердевание, и возгонка, и очищение, и брожение, и возвышение, и умножение, и демонстрация.

Домоправительница, понятное дело, не имела ни малейшего представления, о чем он толкует.

– Мари Кондро сегодня потеряла ребенка, – сказала она ему. – Родился величиной с котенка, ей-богу! Весь в крови и мертвый. Правда, волосы у него были. Рыжие волосы. Она хочет, чтобы ты его окрестил.

– Определение пробы, – произнес он, проигнорировав ее новость, – и томление металла, и плавка, и дистилляция. Непременно дистилляция. Per ascendum предпочитаемый метод, – вздохнул священник и продолжил: – Флогистон. Если бы мы смогли найти флогистон, мы бы все могли делать золото.

– Это как же?

– Да я же только что тебе все рассказал.

Он повернулся на кровати и уставился на белевшую в лунном свете весьма пышную грудь женщины.

– Требуются большие познания, – молвил клирик, потянувшись к ней, – тогда ты получишь флогистон, каковой есть субстанция, горящая жарче адского пламени. С помощью флогистона ты получаешь философский камень, утраченный Ноем. Ты помещаешь его в печь с любым металлом, и по прошествии трех дней и трех ночей извлекаешь из печи чистое золото. Разве Корде не говорил, что они соорудили там печь?

– Он сказал, что они превратили башню в темницу, – сказала она.

– Печь, – настойчиво повторил он, – чтобы добыть философский камень.

Священник и сам не подозревал, насколько близка к истине была его догадка, но уже очень скоро по всей округе люди убежденно заговорили о том, что в башне заточен великий философ, производящий опыты с целью получения золота. Если его попытки увенчаются успехом, говорили люди, тогда никому никогда больше не придется работать, ибо все разбогатеют. Крестьяне будут кушать на золоте и ездить на лошадях с серебряной упряжью. Иные, правда, находили эту алхимию странной, ибо как-то раз пара солдат из башни, заявившись в деревню, забрали три старых бычьих рога и ведро коровьего помета.

– Теперь мы точно разбогатеем, – саркастически заявила в связи с этим домоправительница, – дерьмо-то, оно всегда к деньжатам.

Но священник ее сарказма не оценил, он храпел.

Потом, осенью, после сдачи Кале, из Парижа прибыл кардинал. Он остановился в Суассоне, в аббатстве Сен-Жан-де-Винь. Обитель была богаче большинства местных монастырей, но все равно не смогла вместить всю кардинальскую свиту, так что дюжина людей кардинала разместилась на постоялом дворе. На робкие попытки трактирщика заикнуться об оплате они сказали, чтобы он отослал счета в Париж.

– Кардинал заплатит, – заверяли они со смехом, ибо были уверены, что Луи Бессьер, кардинал-архиепископ Ливорно и папский легат при королевском дворе Франции, с презрением отвергнет любые попытки побеспокоить его из-за таких пустяков, как долги его людей.

Правда, в последнее время его высокопреосвященство не скупился на расходы. Именно кардинал восстановил башню, построил новую стену и нанял охрану, а в первое же утро по прибытии в Суассон отправился в башню в сопровождении шестидесяти вооруженных воинов и четырнадцати священников.

На полпути к башне их встретил мсье Шарль, весь в черном, с длинным, узким кинжалом на поясе. Он приветствовал прелата без всякого подобострастия, простым кивком, после чего повернул коня и поехал рядом. Кардинальской свите и охране было приказано держаться поодаль, чтобы они не могли подслушать разговор.

– Ты неплохо выглядишь, Шарль, – насмешливым тоном произнес кардинал.

– Устал я от всего этого, – пожаловался урод скрипучим голосом.

– Служба Господу может быть нелегка, – заметил кардинал.

Шарль проигнорировал этот сарказм. Лицо его от губы до скулы пересекал страшный шрам, нос был перебит, под глазами мешки. Черная одежда болталась на нем, как на пугале, а настороженные глаза постоянно бегали из стороны в сторону, словно высматривая засаду. Посторонний, встретивший эту процессию (и дерзнувший поднять глаза на кардинала и его не внушающего доверия спутника), наверняка принял бы Шарля за солдата, ибо шрам и клинок наводили на мысль о боевом прошлом. Однако Шарль Бессьер никогда не сражался на поле чести под боевыми знаменами: он грабил и убивал, резал глотки и срезал кошельки и при этом успешно избегал виселицы, потому что был старшим братом кардинала.

Шарль и Луи Бессьеры родились в Лимузене, в семье торговца свечным салом. При этом младший брат, стараниями папаши, стал грамотеем, а старший с юности пустился во все тяжкие. Пока Луи постигал латынь и продвигался в церковной иерархии, Шарль рыскал с ножом за пазухой по темным переулкам, но, несмотря на все различия, между братьями всегда царили доверие и согласие. Их объединяла общая тайна, в связи с чем и священникам, и ратникам кардинала во время этой встречи было приказано держаться на расстоянии.

– Как поживает пленник? – спросил кардинал.

– Ворчит. Скулит, как баба.

– Но работает?

– Работать-то работает, – хмуро ответил Шарль. – Слишком труслив, чтобы отказаться от работы.

– Он ест? Как его здоровье?

– Он ест, спит и трахает свою женщину, – сказал Шарль.

– У него есть женщина? – ужаснулся кардинал.

– Он заявил, что ему нужна женщина. Без бабы он, видишь ли, не может работать. Пришлось раздобыть ему женщину.

– Что за женщину?

– Шлюху из парижского борделя.

– Твою старую подружку, а? – спросил, забавляясь, кардинал. – Но не ту, полагаю, к которой ты питаешь слишком нежные чувства.

– Когда все будет закончено, – сказал Шарль, – ей перережут глотку, как и ему. Ты только скажи мне когда.

– Сразу, как только он сотворит свое чудо, – промолвил прелат.

Они проследовали по узкой тропе вверх, к гребню, приблизившись к башне, оставили стражу и священников во дворе, а сами, спешившись, спустились по короткой винтовой лестнице в подвал, к массивной двери, запертой на три тяжеленных засова.

– Стражники сюда не спускаются? – спросил кардинал, глядя, как его брат поднимает эти засовы.

– Только двое, которые приносят еду и носят ведра, – сказал Шарль, – остальным сказано, что им перережут глотку, если они попробуют совать нос куда не следует.

– А они поверили?

– А ты как думаешь? – буркнул, угрюмо глянув на брата, Шарль Бессьер и, прежде чем откинуть последний засов, обнажил свой клинок. Не иначе как на всякий случай, если запертый там человек вздумает на него напасть.

Этого, однако, не произошло. Пленник не выказал ни малейшей враждебности, он трогательно обрадовался кардиналу и почтительно преклонил перед ним колени.

Подвал башни представлял собой просторное помещение с высокими сводами кирпичной кладки, с потолка свисали два десятка светильников. К их чадящему свету добавлялся еще и дневной, пробивавшийся в узкие зарешеченные окна. Узник в подвале был молодым человеком с длинными белокурыми волосами, подвижным лицом и умными глазами. Его щеки и высокий лоб были измазаны грязью, которая также покрывала его длинные ловкие пальцы. Подошедшего кардинала он встретил, не вставая с колен.

– Юный Гаспар, – ласково произнес кардинал, протягивая пленнику для поцелуя руку с массивным перстнем, заключавшим в себе шип из тернового венца Спасителя. – Надеюсь, ты в добром здравии, юный Гаспар? Хорошо ешь, верно? Спишь, как младенец? Трудишься, как добрый христианин? Трахаешься, как хряк?

Произнося последние слова, кардинал глянул на девицу, потом отнял у Гаспара руку и направился вглубь помещения, к трем столам, на которых громоздились бочонки с глиной, комки пчелиного воска, металлические болванки и множество разных инструментов: зубила, напильники, буравы и молотки.

В углу, на сколоченном из досок топчане, угрюмо сидела рыжеволосая девица в грязной, сползавшей с плеча сорочке.

– Мне здесь не нравится, – пожаловалась она кардиналу.

Молча смерив ее долгим взглядом, прелат повернулся к брату.

– Шарль, если она снова заговорит со мной без моего разрешения, отстегай ее плеткой.

– Это она просто так, не нарочно, – поспешно извинился за нее Гаспар, так и не вставший с колен.

– Зато я не просто так, – ответил кардинал, после чего с улыбкой предложил пленнику: – Вставай, мой мальчик!

– Мне нужна Иветта, – сказал Гаспар, – она мне помогает.

– Конечно помогает, – охотно согласился прелат и склонился над миской, в которой была смешана какая-то бурая паста.

Вонь заставила его отпрянуть. Тем временем Гаспар, подойдя ближе, вновь опустился на колени и на протянутой ладони преподнес кардиналу приготовленный подарок.

– Это вам, ваше преосвященство! – с чувством воскликнул юноша. – Сам для вас изготовил.

Кардинал принял подношение. Это оказалось золотое распятие размером не больше ладони, удивительно тонкой работы. Под терновым венцом распятого виднелись пряди волос.

На венце, если пощупать, обнаруживалась колючие шипы, на месте была и рваная рана в боку, из нее стекала на бедро длинная струйка золотистой крови. Видны были даже шляпки гвоздей, и кардинал сосчитал их. Четыре. Ему в своей жизни посчастливилось видеть три из четырех подлинных гвоздей. Тех самых.

– Прекрасная работа, Гаспар, – сказал прелат.

– Я мог бы сделать и лучше, – сказал Гаспар, – если бы побольше света.

– Мы все работали бы лучше, если бы было больше света, – сказал кардинал, – света истины, Божьего света, света Духа Святого. – Он прошелся вдоль столов, касаясь инструментов ремесла Гаспара. – Однако дьявол посылает тьму, чтобы ввести нас в заблуждение, а нам остается крепиться и терпеть.

– А если бы работать наверху? – спросил Гаспар. – Наверху ведь, наверное, есть помещения, где больше света?

– Они есть, – сказал кардинал, – есть, как не быть, но почем мне знать, Гаспар, что ты не сбежишь? Ты человек изобретательный. Дай тебе большое окно, а потом ищи-свищи и тебя по белу свету. Нет, мой мальчик, коли ты сумел выполнить такую работу, – он поднял распятие, – тебе не нужно больше света. – Он улыбнулся. – Ты ведь у нас такой умелец!

Гаспар действительно был редкостный умелец. Он служил в подмастерьях у золотых дела мастера в одной из лавочек на набережной Орфевр, что на острове Сите в Париже, где стоял особняк кардинала. Прелат всегда очень уважал искусство золотых дел мастеров, покровительствовал им, часто наведывался в их лавки, скупая лучшие работы. Многие из них были сделаны этим самым худощавым, нервным юношей. Однажды Гаспар заколол ножом в дешевой таверне такого же подмастерья. Молодого человека ждала виселица, но кардинал спас его от смерти, спрятал в башне и обещал сохранить ему жизнь.

Но прежде чем выйти на свободу, Гаспар должен был сотворить чудо. Кардинал был твердо уверен, что молодой человек никогда не покинет подвала: никто не пустит его дальше большой печи для обжига. Ничего не подозревающий Гаспар одной ногой уже переступил порог адских врат.

Кардинал сотворил крестное знамение, потом поставил распятие на стол.

– Ну так покажи мне ее! – потребовал кардинал.

Гаспар подошел к большому рабочему столу, на котором стоял какой-то предмет, завернутый в полотняную тряпку.

– Сейчас она еще сделана только в воске, ваше высокопреосвященство, – пояснил ювелир, – и я даже не знаю, удастся ли воплотить этот образ в золоте.

– Ее можно потрогать? – спросил кардинал.

– Только осторожно, – предупредил Гаспар. – Она из очищенного пчелиного воска и очень хрупкая.

Кардинал поднял изделие из серовато-белого, маслянистого на ощупь воска, поднес к одному из трех маленьких, пропускавших скудный дневной свет окошек и замер, обомлев от восхищения.

Изделие представляло собой чашу. На изготовление этой восковой модели у Гаспара ушло несколько недель. Чаша была как раз на одно яблоко, а ножка высотой всего шесть дюймов. Ножка эта была изготовлена в форме древесного ствола, с подножием, расходящимся в виде трех корней, а саму чашу образовывало тончайшее кружево лиственной кроны, в ее филиграни можно было различить каждый листочек, каждое яблочко и на ободке – три миниатюрных гвоздика.

– Какая красота! – восхитился кардинал.

– Три корня, ваше высокопреосвященство, изображают Троицу, – объяснил Гаспар.

– Об этом я догадался.

– А дерево – это Древо Жизни.

– И поэтому на нем растут яблоки, – сказал кардинал.

– А гвозди показывают, что из этого дерева впоследствии был изготовлен крест нашего Господа, – закончил объяснение Гаспар.

– Об этом я догадался, – заметил прелат.

Он отнес красивую восковую чашу обратно и бережно поставил ее на стол.

– А где стеклянная?

– Здесь, ваше высокопреосвященство.

Гаспар открыл шкатулку и вынул чашу, которую протянул кардиналу. Чаша была изготовлена из толстого зеленоватого стекла, по виду очень старинного, ибо местами было мутноватым, а кое-где в толще бледного полупрозрачного материала попадались маленькие пузырьки. Кардинал предполагал, что эта вещь относится к римской эпохе. Полной уверенности в этом у него не было, но она походила на старинную вещь немного грубоватой работы, а это было как раз то, что требовалось. Чаша, из которой Христос пил вино на Тайной Вечере, и должна была больше походить на предмет утвари из крестьянского дома, чем на пиршественный кубок вельможи.

Прелат купил эту чашу в лавке парижского старьевщика всего за несколько медных монет и велел Гаспару заменить неудачное по форме подножие. Тот выполнил задание с непревзойденным мастерством: никто бы не догадался, что раньше у нее была ножка. И вот теперь кардинал со всей возможной осторожностью поместил стеклянную чашу в восковую.

Гаспар затаил дыхание, опасаясь, как бы кардинал не повредил тончайшие листочки, но чаша идеально подошла по размеру и мягко заняла свое место.

Грааль! Кардинал устремил взгляд на стеклянную чашу, мысленно воображая ее вставленной в тончайшую, ажурную золотую оправу и установленной на алтаре среди высоких белых свечей. Ему уже чудились благозвучные голоса хора мальчиков, благоухание мирра и ладана. Императоры и короли, принцы и герцоги, графы и рыцари, все явятся преклонить колени перед этой святыней.

Луи Бессьер, кардинал-архиепископ Ливорно, стремился заполучить Грааль. Несколько месяцев назад из южной Франции, из земли сожженных еретиков, до него дошел слух о том, что Грааль существует и что чашу Грааля одновременно с ним ищут два отпрыска рода Вексиев: один – француз, а другой – английский лучник. Впрочем, прелат был уверен, что ни один из них не жаждет святыни так страстно, как он. И не заслуживает обладания ею, как он. Ведь обретя реликвию, он обретет вместе с ней столь великое могущество, что короли и сам Папа придут к нему за благословением, и когда умрет нынешний Папа Климент, Луи Бессьер получит его престол, тиару и ключи. Был бы только Грааль!

Луи Бессьер жаждал обрести его всем сердцем, но однажды, в час размышлений, когда он стоял, уставясь невидящим взором в витражное окно своей личной часовни, на него вдруг снизошло откровение. Грааль ему нужен, но из этого не следует, что он непременно должен отыскать подлинную святыню. Возможно, Грааль существует на свете, хотя вероятнее всего – нет. Важно одно – чтобы в него поверил христианский мир. Верующим нужен Грааль, а точнее, то, что они готовы будут признать единственным, подлинным, неповторимым, тем самым Святым Граалем. И он даст верующим то, что им нужно.

Вот почему Гаспар находился в этом подвале, и вот почему Гаспару предстояло умереть: никто, кроме кардинала и его брата, не должен был узнать о том, что изготавливалось в одинокой башне среди продуваемых ветром лесов над Меленом.

– А теперь, – сказал кардинал, бережно вынув зеленое стекло из его воскового ложа, – ты должен превратить обычный воск в дивное золото.

– Это будет нелегко, ваше высокопреосвященство.

– Разумеется, это будет трудно, – сказал кардинал, – но я буду молиться за тебя. И твоя свобода зависит от твоего успеха.

Приметив на лице Гаспара сомнение, кардинал добавил:

– Ты сделал это распятие. – Он поднял красивый предмет. – Так что может помешать тебе сделать и чашу?

– Тут работа очень тонкая, материал нежный, и если я налью золото и оно не расплавит весь воск, то модель разрушится и вся работа пойдет прахом.

– Тогда ты начнешь все заново, – сказал кардинал, – и, приобретая опыт, с Божьей помощью найдешь верный путь.

– Никто и никогда не делал отливку со столь нежной формы, – указал Гаспар.

– Расскажи мне, как это делается, – велел кардинал.

И Гаспар объяснил, как он покроет восковую чашу ядовитой бурой пастой, той самой, запах которой заставил кардинала отпрянуть. Эта паста представляла собой замешанный в воде порошок из жженого бычьего рога и коровьего навоза. Когда эта паста засохнет поверх воска, модель нужно будет погрузить в мягкую глину, однако делать это надо так, чтобы глина плотно прилегала к каждому выступу и облегала каждую выемку, но ни в коем случае не исказила восковую форму. Потом предстоит просверлить сквозь глину до воска тонкие каналы, после чего Гаспар отнесет бесформенный глиняный ком на двор и поместит в печь для обжига. Глина затвердеет, пчелиный воск расплавится и вытечет, и внутри образуется полость, повторяющая форму модели. Полость в форме Древа Жизни.

– А коровий навоз? – спросил кардинал, искренне увлеченный объяснением Гаспара.

Все красивые вещи вызывали у него восторг, может быть потому, что в юности он был их лишен.

– Помет запекается, и получается твердая оболочка вокруг полости, – сказал Гаспар.

Он улыбнулся девушке, которая насупясь слушала его объяснения, и добавил:

– Иветта смешивает для меня составы. Субстанция, которая прилегает непосредственно к воску, должна быть самой нежной, а наружные слои формируются из более грубого материала.

– Значит, смесь на основе навоза образует твердую поверхность литейной формы? – спросил кардинал.

– Именно.

Гаспар был рад тому, что его покровитель и избавитель все понял.

Потом, когда глина охладится, Гаспар вольет расплавленное золото в полость, и ему останется уповать на то, что огненный расплав заполнит все пустоты вплоть до каждого крохотного листочка, яблочка и гвоздика, все неровности шероховатой коры. Когда же золото охладится и затвердеет, глину разобьют, и под ней обнаружится либо вместилище Грааля, которому предстоит восхитить весь христианский мир, либо беспорядочный клубок золотых завитушек.

– Возможно, придется отливать эту вещь по частям, – нервно пробормотал Гаспар.

– Ты попробуешь с этой моделью, – приказал кардинал, снова накрыв полотняной тканью восковую чашу, – и если не получится, сделаешь еще одну и попытаешься снова, и будешь пробовать снова и снова, пока не добьешься успеха. Когда это случится, Гаспар, я выпущу тебя на вольный воздух. И тебя, и твою маленькую подружку.

Он мельком улыбнулся девушке, сотворил крестное знамение над головой Гаспара и вышел из подвала. Дождавшись, когда его брат запер дверь на все засовы, кардинал сказал:

– Будь с ним поласковей, Шарль.

– Поласковей? Я ему не нянька, а тюремщик.

– А он гений. Он думает, что делает для меня чашу для причастия, и не подозревает, какое значение имеет его работа. Он ничего не боится, кроме тебя. Так что постарайся его не расстраивать.

– А что, если они найдут настоящий Грааль? – спросил Шарль, отходя от двери.

– Кто его найдет? – спросил кардинал. – Английский лучник исчез, а этот дурачок монах не найдет в Бера ничего. Он только разворошит пыль.

– Так зачем было его посылать?

– А затем, что у нашего Грааля должно быть прошлое. Брат Жером обнаружит в Гаскони какие-нибудь истории о Граале, и это станет для нас важным свидетельством. А когда он сообщит, что в архивах есть упоминания о Граале, мы доставим нашу чашу в Бера и объявим, что именно там ее и нашли.

Шарль, однако, никак не мог отделаться от мыслей о настоящем Граале.

– Вроде бы папаша англичанина оставил после себя книгу?

– Книгу он оставил, но ничего толкового мы в ней не нашли. Его книга – бред сумасшедшего.

– Так найди лучника и каленым железом вырви у него правду, – предложил Шарль.

– Его найдут, – мрачно пообещал кардинал, – и уж в следующий раз, Шарль, я напущу на него тебя. У тебя он живо выложит все, что знает. Ну а до той поры надо продолжать поиски, а главное, довести до конца, что начал Гаспар. Так смотри, чтобы Гаспар был в сохранности!

– Будет в сохранности, пока нужен, – пообещал Шарль. – А когда надо, умрет.

Ведь Гаспар должен был открыть братьям путь в папский дворец в Авиньоне. Кардинал, поднимаясь из подвала, заранее ощущал вкус власти. Он станет Папой!

* * *

На рассвете того же дня далеко к югу от одинокой башни близ Суассона тень замка Кастийон-д'Арбизон пала на кучу хвороста и дров, заготовленных для сожжения еретички. Костер был сложен в полном соответствии с указаниями брата Рубера: поверх хвороста для растопки вокруг толстого столба с цепью в четыре ряда высились поставленные стоймя связки дров; такой костер должен гореть ярко, но без лишнего жара и дыма, так чтобы наблюдающие горожане видели, как Женевьева корчится в ярких языках пламени, и знали, что еретичка переходит во владения сатаны.

Тень замка протянулась по главной улице почти до самых западных ворот, где городские сержанты, обнаружившие на городской стене мертвого часового, ошеломленно таращились вверх, на вырисовывавшийся на фоне восходящего солнца массив главной башни. Над башней реял новый флаг. Вместо флага Бера с оранжевым леопардом на белом поле там красовалось лазурное полотнище с белой полосой по диагонали и тремя белыми звездами, а на лазурном поле обитали три желтых льва, свирепые хищники то показывались, то скрывались из виду в опадавших на слабом ветру складках.

На этом чудеса не закончились. Когда у ворот к сержантам подоспели четыре городских консула, со стен замка к ним сбросили два каких-то увесистых предмета. Не долетев до земли, они закачались, повиснув на веревках. Сперва зеваки было подумали, что люди из замка проветривают тюфяки, и только потом сообразили, что это человеческие тела. В подкрепление этой новости, о которой сообщало поднятое на башне знамя Нортгемптона, захватчики вывесили у ворот тела кастеляна и одного из стражников. Кастийон-д'Арбизон сменил владельца.

Галат Лоррет, старейший и самый богатый из консулов, тот самый человек, который прошлой ночью допрашивал в церкви пришлого доминиканца, опомнился первым.

– Нужно отправить гонца в Вера, – распорядился он и велел секретарю городской управы составить донесение для сеньора Кастийон-д'Арбизона, графа Вера. – Напиши графу, что англичане вывесили штандарт графа Нортгемптона.

– Ты опознал его? – спросил другой консул.

– Он реял здесь достаточно долго, – с горечью ответил Лоррет.

Некогда Кастийон-д'Арбизон принадлежал англичанам и платил подати дальнему Бордо, но потом английское нашествие отхлынуло, и Лоррет не ожидал, что снова увидит знамя графа Нортгемптона. Четверым гарнизонным солдатам, которые напились в таверне и потому избежали участи своих товарищей, он приказал отвезти составленное секретарем послание в замок Бера и, чтобы добавить им прыти, вручил посланцам пару золотых монет, сам же, собравшись с духом, направился вместе с тремя другими консулами от ворот в сторону крепости. К ним присоединились отец Медоуз и священник из церкви Святого Каллика, сзади следовала толпа взволнованных, перепуганных горожан.

Лоррет принялся стучать в замковые ворота, решив, что сейчас он вызовет этих наглых захватчиков и задаст им жару. Уж он нагонит на них страху, будьте спокойны. Потребует, чтобы немедленно убирались из Кастийон-д'Арбизона, иначе их возьмут в осаду и уморят голодом. Вот так!

Он еще обдумывал свою гневную, грозную речь, когда створки больших ворот были оттянуты назад на скрипучих петлях, и перед ним предстала целая дюжина английских лучников в стальных шлемах и кольчугах-хоберках. При виде огромных луков и длинных стрел Лоррет непроизвольно попятился.

Потом вперед выступил давешний молодой монах, только на сей раз он предстал уже не доминиканцем, а рослым воином, облаченным вместо рясы в кольчугу. Голова его была непокрыта, а короткие черные волосы выглядели так, точно он подрезал их ножом. На нем были черные штаны и высокие черные сапоги, а на его черном ремне висели короткий нож и длинный меч в простых ножнах. Серебряная цепь на шее отличала в нем командира. Он оглядел стоящих в ряд сержантов и консулов, потом кивнул Лоррету.

– Прошлым вечером мы так толком и не познакомились, – сказал он, – хотя я представился, и ты наверняка запомнил мое имя. А теперь твоя очередь назвать свое.

– Тебе нечего здесь делать! – вспыхнул Лоррет.

Томас посмотрел вверх, на бледное, почти выцветшее небо, явно предвещавшее новые холода.

– Святой отец, – обратился он к Медоузу, – постарайся перевести мои слова так, чтобы все поняли, что происходит.

Он снова перевел взгляд на Лоррета.

– Или ты будешь говорить со мной разумно и спокойно, или я прикажу своим людям убить тебя и поговорю уже с твоими товарищами. Понял? Как тебя зовут?

– Но ты же монах! – негодующе воскликнул консул.

– Нет, – отозвался Томас, – я мирянин, просто переоделся монахом. Ты поверил, будто я клирик, потому что я умею читать. Священником был мой отец, и он обучил меня грамоте. Так как, говоришь, тебя зовут?

– Я Галат Лоррет, – ответил консул.

– И, судя по твоей одежде, – Томас указал на отороченное мехом одеяние Лоррета, – ты наделен здесь властью?

– Мы консулы, – произнес Лоррет со всем достоинством, которое смог собрать.

Остальные три консула, все помоложе Лоррета, тоже пытались сохранить внешнее спокойствие, но напускать на себя равнодушный вид, когда под аркой угрожающе поблескивают наконечники стрел, было нелегко.

– Очень приятно, – любезно промолвил Томас. – Раз ты тут командуешь, так обрадуй свой народ сообщением о том, что город возвращен своему законному владельцу, графу Нортгемптону. И передай им, что его светлость не любит, чтобы подданные, забросив работу, слонялись по улицам.

Он кивнул отцу Медоузу, и тот, запинаясь, стал переводить эту речь собравшимся. Послышались протестующие голоса. Самые смышленые сразу смекнули, что смена сеньора неизбежно повлечет за собой увеличение податей.

– На сегодняшнее утро у нас назначена одна работа – сожжение еретички, – ответил Лоррет.

– Это что, работа?

– Божья работа, – настойчиво повторил Лоррет. Он возвысил голос и заговорил на местном наречии: – Народу было позволено отвлечься от повседневных трудов, дабы люди могли полюбоваться тем, как в городе выжигают зло.

Отец Медоуз переводил Томасу сказанное.

– Таков обычай, – добавил священник, – да и епископ настаивает, чтобы сожжение производилось при стечении народа.

– Обычай? – удивился Томас. – Вы так часто сжигаете девушек, что у вас даже сложился обычай?

Отец Медоуз смущенно замотал головой.

– Отец Рубер сказал, что мы должны казнить еретичку публично, при всем народе.

Томас нахмурился.

– Отец Рубер, – уточнил он, – это тот самый священник, который велел вам сжечь девушку на медленном огне? И объяснил, как правильно сложить костер?

– Он доминиканец, – ответил отец Медоуз, – настоящий. Он сам уличил эту девицу в ереси и обещал, что будет присутствовать.

Священник огляделся по сторонам, словно ожидая увидеть отсутствующего брата Рубера.

– Он, несомненно, пожалеет, что пропустил такое развлечение, – сказал Томас и жестом приказал своим лучникам расступиться.

Они образовали проход, по которому сэр Гийом, облаченный в кольчугу, с обнаженным мечом в руке, вывел приговоренную из замка.

При виде девушки толпа заулюлюкала, но свист, насмешки и оскорбления смолкли, когда стрелки вновь сомкнулись у нее за спиной и подняли свои страшные луки. Робби, в кольчуге и с мечом на боку, протолкался сквозь шеренгу лучников и, не сводя глаз, смотрел на стоящую теперь рядом с Томасом Женевьеву.

– Это и есть та самая девушка? – спросил Томас.

– Да, та самая еретичка, – ответил Лоррет.

Женевьева смотрела на Томаса с недоумением. В последний раз она видела его в монашеском одеянии, нынче же он мало походил на священника, ибо облачился в обержон – прекрасной работы короткую кольчугу, которую он за ночь, пока охранял казематы, чтобы никто не расправился с пленниками, еще и начистил до блеска.

Женевьева уже не была в лохмотьях. Томас послал в ее камеру двух кухонных служанок с водой, одеждой и костяным гребнем, чтобы она могла привести себя в порядок, и отдал ей белое платье, принадлежавшее жене кастеляна. Платье было дорогое, из тонкого, хорошо отбеленного полотна, расшитое по подолу, вороту и рукавам золотой нитью, однако Женевьева держалась в нем так, словно от рождения привыкла носить столь изысканные наряды. Длинные волосы девушка заплела в косу, скрепив прическу желтой лентой. Она стояла рядом с Томасом со связанными спереди руками. Необычайно высокая для женщины, она не опускала голову и смело глядела на столпившихся горожан.

Отец Медоуз не без смущения указал на сложенный костер, словно напоминая, что не стоит попусту тянуть время.

Томас снова взглянул на Женевьеву. Она была одета как невеста – невеста, идущая на смерть, и лучник был поражен ее красотой. Уж не за эту ли красоту так ополчились против нее жители города? Отец Томаса всегда утверждал, что красота вызывает не только любовь, но и ненависть, ибо по самой своей природе она противоречит обыденности и, по сравнению со скукой и грязью повседневной жизни, воспринимается как дерзкий вызов. Красота же Женевьевы, такой высокой, стройной и бледной, казалась неземной. Робби, должно быть, испытывал то же самое, ибо он не отрывал от нее глаз и смотрел с выражением безграничного восхищения.

Галат Лоррет сделал жест в сторону подготовленного для казни костра.

– Хочешь, чтобы народ вернулся к работе, распорядись поторопиться с казнью, – сказал он.

– Так ведь мне отроду не доводилось жечь женщин, – отозвался Томас. – Тут время нужно, чтобы сообразить, что да как делать.

– Нужно обернуть у нее вокруг пояса цепь, которая крепится к столбу, – начал давать пояснения Лоррет. – А кузнец закрепит ее скобой.

Он поманил городского кузнеца, ждавшего распоряжений со скобой и молотком в руках.

– А уголек, чтобы поджечь костер, можно взять из любого очага.

– В Англии, – сказал Томас, – принято, чтобы палач душил жертву под покровом дыма. Это акт милосердия и осуществляется он с помощью тетивы.

Он достал из кожаного кошелька у пояса тетиву.

– У вас тут есть такой же обычай?

– Есть. Но на еретиков он не распространяется, – строго заявил Галат Лоррет.

Томас кивнул, вернул тетиву в кошель и, взяв Женевьеву за руку, подвел к столбу. Робби рванулся было вперед, чтобы вмешаться, но сэр Гийом остановил его. Потом Томас заколебался.

– Должен быть документ, – сказал он Лоррету. – Предписание. Документ, наделяющий светскую власть полномочиями для исполнения приговора, вынесенного церковью.

– Он был послан кастеляну, – сказал Лоррет.

– Ему? – Томас посмотрел на жирный труп. – Вот ведь незадача: этот мошенник никаких документов мне не передал, а я не могу взять да и сжечь девушку без соответствующего предписания.

Лучник растерянно нахмурился, потом повернулся к Робби.

– Может быть, ты поищешь его? Кажется, я видел в холле сундук с пергаментами. Поройся в нем, поищи свиток с тяжелой печатью.

Робби, которому трудно было оторвать взгляд от лица Женевьевы, в первый момент выглядел так, будто хотел возразить, но потом вдруг кивнул и зашагал в замок. Томас отступил на шаг, увлекая за собой девушку.

– Пока мы ждем, – сказал он отцу Медоузу, – может быть, ты напомнишь народу, за что ее хотят сжечь?

Священник, казалось, растерялся от этого предложения, однако он собрался с мыслями и произнес:

– У некоторых людей околела скотина. А еще она прокляла жену одного человека.

На лице Томаса отразилось легкое удивление:

– Скотина и в Англии иногда дохнет. И мне тоже случалось проклинать чьих-то жен. Разве это делает меня еретиком?

– Она предсказывает будущее! – возразил Медоуз. – Она плясала обнаженной в грозу и использовала магию, чтобы обнаружить воду.

– Вот оно что. – Томас выглядел озабоченным. – Воду?

– С помощью прутика! – вмешался Галат Лоррет. – Это дьявольские чары!

Томас, казалось, призадумался. Он бросил взгляд на Женевьеву, которую било мелкой дрожью, потом перевел взгляд на отца Медоуза.

– Скажи мне, отец, – промолвил он, – может быть, я не прав, но я считал, что Моисей ударил по скале посохом своего брата и исторг воду из камня?

Изучать Священное Писание отцу Медоузу доводилось в незапамятные времена, но эта история показалась ему знакомой.

– Я припоминаю кое-что подобное, – признал он.

– Отец! – предостерегающе произнес Галат Лоррет.

– Молчать! – рявкнул Томас на консула и возвысил голос: – «Cumque elevasset Moses manum, – начал он по памяти и как будто ничего не перепутал, – percutiens virga bis silicem egressae sunt aquae largissimae».

Невеликое, казалось бы, преимущество – родиться внебрачным отпрыском священника да провести несколько недель в Оксфорде, но нахватанных знаний, как правило, было достаточно, чтобы переспорить настоящего клирика.

– Ты не перевел мои слова, святой отец, – сказал он священнику. – Давай-ка расскажи народу, как Моисей ударил посохом по скале и оттуда хлынула вода. А потом ответь, в чем грех этой девушки. Ведь если Богу угодно, чтобы воду находили с помощью палки, то что плохого, если она то же самое делала с помощью прутика?

Толпе это не понравилось. Послышались выкрики, и только вид двух лучников, появившихся на крепостной стене над двумя болтающимися трупами, их утихомирил.

– Она прокляла женщину и предсказывала будущее, – поспешно перевел священник возгласы протестующих.

– И что она там увидела, в будущем? – спросил Томас.

– Смерть, – ответил вместо отца Медоуза Лоррет. – Она сказала, что город наполнится трупами и мы будем лежать на улицах непогребенными.

На Томаса эти слова, казалось, произвели впечатление.

– Надо же, страсти какие! А она, часом, не предсказывала, что вы вернетесь под власть своего законного сеньора? Не говорила, что граф Нортгемптон пришлет сюда меня, а?

Последовало молчание, затем Медоуз покачал головой.

– Нет, – сказал он.

– Выходит, – промолвил Томас, – она не слишком-то хорошо прозревала будущее. Значит, дьявол ей не помогал.

– Епископский суд решил иначе, – упорствовал Лоррет, – и не твоего ума дело судить, правильно или нет решение законных властей.

Меч, молниеносно выхваченный Томасом из ножен, для защиты от ржавчины был смазан маслом, и его клинок влажно сверкнул, уткнувшись в отороченное мехом одеяние Галата Лоррета.

– Я и есть законная власть! – заявил Томас, наступая на отшатнувшегося консула. – И тебе стоит об этом помнить. Я никогда не встречал вашего епископа, но если он считает девушку еретичкой из-за того, что где-то сдохла корова, значит, он дурак, а если он выносит ей приговор, потому что она делает то же самое, что Господь повелел сделать Моисею, значит, он богохульник.

Лучник снова сделал выпад мечом, заставив Лоррета торопливо попятиться.

– Какую женщину она прокляла?

– Мою жену, – с негодованием ответил Лоррет.

– Она умерла? – спросил Томас.

– Нет, – признал Лоррет.

– Значит, проклятие не подействовало, – сказал Томас, возвращая меч в ножны.

– Она нищенствующая, – не уступал отец Медоуз.

– А что значит «нищенствующая»? – спросил Томас.

– Еретичка, – беспомощно промямлил священник.

– Ты ведь не знаешь, что это значит, верно? – сказал Томас. – Для тебя это просто слово, и за это одно слово ты готов ее сжечь?

Он вытащил поясной нож, но тут, словно вспомнив о чем-то, снова повернулся к консулу.

– Я полагаю, ты собираешься послать донесение графу Бера?

Лоррет попытался изобразить удивление, словно ни о чем подобном и не помышлял.

– Не держи меня за глупца, – сказал Томас. – Ты, поди, уже состряпал ему послание. Так вот, напиши вашему графу и вашему епископу, сообщи им, что я захватил Кастийон-д'Арбизон, и сообщи им также…

Томас помолчал. Всю ночь он терзался сомнениями и горячо молился, ибо очень старался быть добрым христианином, но сердце упорно твердило ему, что девушка не должна сгореть. И тот же внутренний голос подсказывал, что его искушает жалость, и золотистые волосы, и блестящие глазки, и он терзался еще пуще, но в конце своих молитв он понял, что не может послать Женевьеву на костер. Так что теперь лучник разрезал веревку, стягивавшую ее руки, а когда в толпе послышались протестующие возгласы, возвысил голос:

– Скажи вашему епископу, что я освободил эту еретичку. Он сунул нож обратно в ножны, правой рукой обнял худенькие плечи Женевьевы и снова обернулся к толпе.

– Скажи вашему епископу, что она находится под защитой графа Нортгемптона. И если ваш епископ захочет узнать, кто это сделал, назови ему то же самое имя, которое ты сообщишь графу де Бера. Томас из Хуктона.

– Уктона, – повторил Лоррет, с заминкой произнося непривычное слово.

– Хуктон, – поправил его Томас, – и скажи ему, что милостью Господней Томас из Хуктона является правителем Ка-стийон-д'Арбизона.

– Ты? Будешь здесь править? – возмущенно спросил Лоррет.

– Буду, – подтвердил Томас. – И как ты сам только что убедился, я принял на себя власть распоряжаться жизнью и смертью. В том числе и твоей, Лоррет.

С этими словами он повернулся и увел Женевьеву во внутренний двор. Ворота со скрежетом затворились.

Кастийон-д'Арбизон, за неимением другого развлечения, вернулся к повседневным трудам.

* * *

Два дня Женевьева молчала и не брала в рот ни крошки. Она не отходила от Томаса, наблюдала за ним, но когда он заговаривал с ней, лишь качала головой. Порой она тихо плакала. Плакала беззвучно, даже не всхлипывая, и лишь в глазах ее стояло отчаяние, а по лицу ручьями текли слезы.

Робби пытался поговорить с ней, но она шарахалась от него. Хуже того, при его приближении ее бросало в дрожь, что, в свою очередь, обижало Робби.

– Проклятая чертова еретичка, – ругал он ее на своем шотландском диалекте, и Женевьева, хоть и не зная английского языка, понимала смысл его слов и лишь глядела на Томаса большими испуганными глазами.

– Она боится, – сказал Томас.

– Меня? – возмущенно спросил Робби, и это возмущение казалось оправданным, ибо сам облик Робби Дугласа, курносого, простоватого паренька, говорил о добродушном нраве.

– Ее пытали, – пояснил Томас. – Неужели ты не понимаешь, что после этого чувствует человек?

Он непроизвольно глянул на костяшки своих пальцев, по-прежнему скрюченных после пыточных тисков. В свое время Томас даже боялся, что никогда больше не сможет натянуть лук, но Робби, как настоящий друг, не дал ему опустить руки.

– Она обязательно оправится, – сказал он Робби.

– Я же отношусь к ней по-дружески, – промолвил шотландец.

Томас поглядел на друга, и Робби покраснел.

– Епископ ведь пришлет новое предписание, – продолжил шотландец.

Первый документ, найденный в окованном железом сундуке среди прочих рукописей замка, Томас сжег. Большую часть этих пергаментов составляли податные списки, реестры солдатского жалованья, расписки и тому подобные документы. Были там и монеты, собранные для уплаты податей и составившие первую добычу отряда Томаса.

– И что ты будешь делать после того, как епископ пришлет новое предписание? – не унимался Робби.

– А что бы ты хотел, чтобы я сделал? – спросил Томас.

– У тебя не будет иного выхода, – пылко воскликнул Робби, – тебе придется отправить ее на костер. Епископ от своего не отступится.

– Вероятно, – согласился Томас. – Когда дело касается костров да пыток, церковь проявляет большую настойчивость.

– Значит, ей нельзя здесь оставаться! – воскликнул Робби.

– Я освободил ее, – отозвался Томас, – она может идти куда пожелает.

– Давай я отвезу ее в По, – предложил Робби. (В По, далеко на западе, стоял ближайший английский гарнизон.) – Там она будет в безопасности. Дай мне неделю на всё про всё, и я доставлю ее туда в целости и сохранности.

– Ты нужен мне здесь, Робби, – сказал Томас. – Нас мало, а врагов, когда они явятся, будет много.

– Позволь мне увезти ее отсюда…

– Она останется, – твердо заявил Томас, – пока не захочет уйти сама.

Робби собрался что-то возразить, но промолчал, резко повернулся и вышел из комнаты. Сэр Гийом слушал их молча и понял большую часть этого разговора.

– Через день-другой, – мрачно сказал он по-английски, чтобы не поняла Женевьева, – Робби захочет ее сжечь.

– Сжечь ее? – изумился Томас. – Что ты! Робби хочет спасти ее.

– Он хочет ее, – сказал сэр Гийом, – и если не получит, то, пожалуй, решит: пускай она не достанется никому. – Гийом пожал плечами, потом перешел на французский. – Будь она некрасивой, – произнес он, взглянув на Женевьеву, – осталась бы она в живых?

– Будь она некрасивой, – ответил Томас, – наверное, ее бы не осудили.

Сэр Гийом пожал плечами. Его незаконнорожденная дочь Элеанор была подругой Томаса, пока ее не убил Ги Вексий. Теперь сэр Гийом посмотрел на Женевьеву и понял, что она красавица.

– Ты ничем не лучше шотландца, – сказал рыцарь.

На вторую ночь после того, как они захватили замок, когда люди, высланные в рейд за фуражом, все благополучно вернулись домой, лошади были накормлены, ворота заперты, часовые расставлены, а ужин съеден, и бойцы в большинстве своем легли спать, Женевьева бочком вышла из алькова за гобеленом, где Томас предоставил ей кровать кастеляна, и подошла к очагу, возле которого устроился Томас с загадочной книгой своего отца. Обычно Робби и сэр Гийом спали в холле вместе с Томасом, но сегодня сэр Гийом отвечал за караул, а Робби внизу пил и играл в кости с ратниками.

Женевьева в длинном белом платье тихо сошла с помоста, подошла к его креслу и опустилась на колени у огня. Некоторое время она, не отрываясь, смотрела на пламя, потом подняла глаза на Томаса, и он залюбовался игрой света и тени на ее лице. Лицо как лицо, говорил он себе, однако на самом деле это лицо его завораживало.

– Если бы я была некрасивой, – спросила вдруг девушка, заговорив в первый раз с самого своего освобождения, – я бы все равно осталась жива?

– Да, – сказал Томас.

– Так за что же ты спас мне жизнь?

Томас закатал рукав и показал ей шрамы на руке.

– Меня тоже пытал доминиканец, – сказал он.

– Каленым железом?

– И каленым железом тоже.

Она поднялась с колен, обвила руками его шею и положила голову ему на плечо. Девушка молчала, он тоже, оба не шевелились. Томас вспоминал боль, унижение, ужас, и на глаза его невольно наворачивались слезы.

Тут заскрипели старые петли, и дверь отворилась. Томас сидел спиной к двери и не видел вошедшего, но Женевьева вскинула голову, чтобы посмотреть, кто нарушил их уединение. Повисла тишина, затем послышался звук затворяемой двери и удаляющиеся по лестнице шаги. Томасу не было нужды спрашивать, кто приходил. Он и так понял: это был Робби.

Женевьева снова положила голову ему на плечо. Она молчала. Он чувствовал, как бьется ее сердце.

– Ночью хуже всего, – сказала она.

– Я знаю, – сказал Томас.

– Днем, – сказала она, – есть на что смотреть. А в темноте остаются только воспоминания.

– Я знаю.

Не разнимая рук, она откинула голову и устремила на него жаркий, пламенный взгляд.

– Я ненавижу его, – сказала она, и Томас понял, что речь идет о ее мучителе. – Его зовут отец Рубер, – продолжила девушка, – и я хочу увидеть его душу в аду.

Томас, который убил своего мучителя, не знал, что сказать, поэтому промолвил уклончиво:

– Бог распорядится его душой.

– До Бога порой кажется так далеко, – сказала Женевьева, – особенно когда темно.

– Тебе нужно есть, – сказал он, – и нужно спать.

– Не могу спать, – сказала она.

– Надо – значит, будешь, – возразил Томас, снял ее руки со своей шеи и отвел в альков за гобелен. Где и остался.

Наутро Робби перестал разговаривать с Томасом. Правда, их отчуждение не так бросалось в глаза, ибо у всех было по горло дел. Требовалось собрать с города и заложить в замке на хранение запас провизии. Местного кузнеца надо было научить, как изготавливать английские наконечники для стрел, а самим бойцам нарубить тополей и ясеней на заготовки для щитов. Гусям общипали крылья на оперение для стрел, словом, люди Томаса ни минуты не сидели без дела. Только вот настроение у всех было мрачным. Воодушевление, охватившее всех после того, как отряд с такой легкостью захватил замок, сменилось тревогой, и Томас, в первую очередь отвечавший за боевой дух, понимал, что дело плохо.

Сэр Гийом д'Эвек, который был гораздо старше Томаса, разъяснил причину происходящего.

– Дело в девушке, – сказал он. – Она должна умереть.

Разговор происходил в большом холле, и Женевьева, сидевшая у огня, поняла, о чем речь. Робби пришел с сэром Гийомом, но теперь он смотрел на девушку не со страстным вожделением, а с нескрываемой ненавистью.

– Объясни почему, – потребовал Томас.

Он перечитывал копию книги своего отца со странными намеками на Грааль. Ее переписывали в спешке, кое-где неразборчивыми каракулями, многое в ней казалось бессмыслицей, но он верил, что когда-нибудь ему удастся извлечь из нее какой-нибудь толк.

– Она еретичка! – сказал сэр Гийом.

– Она проклятая ведьма, – запальчиво бросил Робби.

Теперь он уже немного говорил по-французски, достаточно, чтобы понять разговор, но предпочел высказать свое возражение по-английски.

– Ее не обвиняли в колдовстве, – сказал Томас.

– Черт побери! Она использовала магию!

Томас отложил пергамент в сторону.

– Я замечал за тобой, – сказал он Робби, – что ты стучишь по дереву, когда чем-то встревожен. А зачем?

Робби сверкнул на него глазами.

– Подумаешь! Все так делают.

– Тебе что, на проповеди велели так делать?

– При чем тут проповедь? Все так делают, вот и всё.

– Зачем?

Робби выглядел сердитым, но умудрился найти ответ:

– Чтобы отвратить зло. Зачем же еще?

– Однако нигде, ни в Священном Писании, ни в трудах Отцов церкви ты не найдешь такого совета. Это не христианский обычай, однако ты его соблюдаешь. Что же, я должен за это отправить тебя на суд епископа? Или, не утруждая епископа, сам отправить тебя на костер?

– Что за чушь собачья? – возмутился Робби.

Сэр Гийом успокоил шотландца и заговорил сам:

– Томас, эта девица – еретичка, она осуждена церковью и, если останется здесь, это навлечет на нас беду. Люди волнуются, понимаешь ты или нет? Бога ради, Томас! Ну что хорошего может проистечь из укрывания еретички? Все знают, что такие дела чреваты злом.

Томас так хлопнул по столу, что Женевьева вздрогнула.

– Ты, – он указал на сэра Гийома, – сжег мою деревню, убил мою мать и моего отца-священника и после этого ты говоришь мне о зле?

Гийому нечего было возразить на эти обвинения, он и сам не знал, как стал другом человека, которого осиротил, но все же не смолчал перед разгневанным Томасом.

– Я знаю зло, – сказал он, – потому что сам творил зло. Но Господь простит нас.

– Господь простит тебя, – спросил Томас, – а ее не простит?

– Так решила церковь.

– А я решил иначе, – упорствовал Томас.

– Боже милостивый, – воскликнул сэр Гийом, – ты что, вообразил себя хреновым Папой?

Ему понравились английские бранные слова, и он пускал их в ход вперемежку с родными французскими.

– Она околдовала тебя, – пробурчал Робби.

Женевьева посмотрела так, точно хотела заговорить, но передумала и отвернулась. Вместе с порывом ветра в окно залетели струи дождя, на полу образовалась лужа.

Сэр Гийом посмотрел на девушку, потом перевел взгляд на Томаса.

– Люди ее не потерпят, – сказал он.

– Потому что ты их мутишь, – рявкнул Томас, хотя и знал, что смута идет от Робби, а не от сэра Гийома.

С тех пор как Томас перерезал узы Женевьевы, он все время терзался, зная, что его долг сжечь Женевьеву, и чувствуя, что не может этого сделать. Его отец, безумный, гневный и блистательный в своем гневном безумии, как-то раз едко высмеял церковные представления о ереси.

То, что считается ересью сегодня, сказал отец Ральф, завтра может быть признано церковной доктриной, а Господь Бог не нуждается в услугах одних людей, чтобы жечь других. Он прекрасно может сделать это и сам.

Томас лежал без сна, терзаясь в мучительных раздумьях и все это время сознавая, как сильно желает он Женевьеву. Он спас ее не потому, что его одолели богословские сомнения, а потому, что его одолела страсть и сочувствие к живой душе, претерпевшей страдания по вине церкви.

Робби, обычно такой прямодушный и порядочный, кое-как справился со своим гневом.

– Томас, – сказал он спокойно, – подумай о том, зачем мы явились сюда, и подумай, дарует ли Господь нам успех, если мы оставим у себя еретичку.

– Я только об этом и думаю, – сказал Томас.

– Некоторые из солдат уже поговаривают о том, чтобы уйти, – предостерег его сэр Гийом. – О том, чтобы подыскать себе другого начальника.

– Лучше я уйду, – подала в первый раз голос Женевьева. – Вернусь на север. Я не хочу вам мешать.

– Далеко не уйдешь, – возразил Томас. – И сколько, по-твоему, ты проживешь? Если мои солдаты не порешат тебя прямо во дворе, то уж горожане точно прикончат на улице.

– Так что же мне делать? – спросила она.

– Пойдем со мной, – сказал Томас и направился к нише рядом с дверью, где висело распятие. Он стянул его с гвоздя и поманил к себе девушку, сэра Гийома и Робби. – Идемте.

Он вывел их во двор замка, где большинство из его людей дожидались результатов депутации Гийома и Робби. При появлении Женевьевы поднялся недовольный ропот, и Томас понял, что рискует потерять доверие своих подчиненных. Он был слишком молод, чтобы командовать таким большим отрядом, но солдаты поверили ему, так же как и граф Нортгемптон, решивший, что он справится заданием. И вот он столкнулся с первым серьезным испытанием. Томас ждал испытания, но полагал, что это будет испытание битвой, однако дело сложилось иначе, и ему не оставалось ничего другого, кроме как попытаться справиться с возникшими затруднениями.

Томас остановился на верхней ступени выходившей на двор лестницы, дождался, когда все взоры обратятся к нему, и громко сказал:

– Сэр Гийом! Сходи к кому-нибудь из городских священников и попроси у него облатку. Освященную облатку, из тех, что приготовлены для ближайшей церемонии.

Сэр Гийом заколебался.

– А если они откажут?

– Ты солдат, а они нет, – сказал Томас, и люди в толпе заухмылялись.

Сэр Гийом кивнул, опасливо глянул на Женевьеву и жестом позвал за собой двух ратников. Те повиновались неохотно, никому не хотелось пропустить, что еще отчудит Томас, но сэр Гийом рыкнул, и они последовали за ним за ворота. Томас высоко поднял распятие.

– Если эта девушка служит дьяволу, – сказал он, – она не сможет посмотреть на это и не сможет коснуться его. Если я поднесу его к ее глазам, она ослепнет! Если я коснусь ее кожи, она станет кровоточить. Вы знаете это! Вы слышали об этом от ваших матерей! Этому учили вас священники в своих проповедях!

Многие закивали, и все, разинув рты, глазели, как Томас поднес распятие к открытым глазам Женевьевы, а потом коснулся им ее лба. Некоторые затаили дыхание и очень удивились, увидев, что глаза Женевьевы целы и на прозрачной белой коже не осталось отметины.

– Это дьявол ей помогает! – выкрикнул, однако, кто-то.

– Ну ты и болван! – Томас возмущенно сплюнул. – Дьявол, выходит, помогает ей проделывать колдовские трюки? Тогда почему он не помог ей убежать? Почему она сидела в подвале и не удрала? Почему сейчас стоит здесь и у нее не выросли крылья, чтобы улететь, оставив всех нас с носом? Почему, а?

– Бог не дает дьяволу явить свою силу.

– Но если здесь властен Бог, а не дьявол, то как же дьявол может помочь ей выдержать прикосновение распятия? Нет, парень, у тебя одно с другим не сходится! И вот еще что: если она творение дьявола, у нее вместо ног должны быть кошачьи лапы. Вы все знаете это!

Многие из присутствующих пробормотали, что так оно и есть: всем было хорошо известно, что дьявол дарует своим присным кошачьи лапы, дабы они могли неслышно красться в темноте и творить свои черные дела.

– Сними туфли, – велел он Женевьеве и, когда она разулась, указал на ее босые ноги.

– Ну и это, по-вашему, чертова кошка? Много она наловит мышей с такими когтями?

Кто-то попытался возразить, но не слишком уверенно. И Томас насмешливо отмел все возражения.

Тут как раз вернулся сэр Гийом, а с ним и отец Медоуз. Священник принес маленькую серебряную шкатулку с облатками, которые всегда держал наготове на тот случай, если его вызовут к умирающему.

– Это не положено, – начал было отец Медоуз, но умолк, когда Томас на него зыркнул.

– Поди-ка сюда, священник, – сказал Томас, а когда отец Медоуз подошел, забрал у него шкатулку. – Одно испытание девица прошла, – заявил он, – но этого мало. Я хочу подвергнуть ее следующему. Все вы это знаете, и это известно даже в Шотландии, – он выдержал паузу и указал на Робби, – что сам дьявол не может защитить свои творения от прикосновения Тела Христова. Она умрет! Она будет корчиться в муках, ее плоть на глазах превратится в тлен, и могильные черви будут копошиться на том месте, где она стояла. Ее пронзительные вопли будут слышны на небесах. Всем вам это известно?

Все это знали и закивали, наблюдая, как Томас, достав из шкатулки, протянул Женевьеве кусочек темного хлеба. Девушка замерла в нерешительности, со страхом заглядывая в глаза Томаса, но он улыбнулся, и она послушно открыла рот и позволила ему положить плотную облатку ей на язык.

– Убей ее, Господи! – воззвал отец Медоуз. – Убей ее! О Иисусе, Иисусе, убей ее!

Его голос эхом прокатился по двору замка, отдаваясь от крепостных стен, и смолк; все, затаив дыхание, следили, как Женевьева глотает облатку.

Томас сознательно дал молчанию затянуться, потом многозначительно посмотрел на целую и невредимую Женевьеву.

– Она пришла сюда со своим отцом, – сказал он своим людям на английском языке. – Тот был жонглером, выступавшим на ярмарках, а она обходила зрителей со шляпой. Мы все видали таких людей: канатоходцев, плясунов на ходулях, фокусников, огнеглотателей – кто их не знает? Но ее отец умер, и она, чужестранка, осталась одна среди народа, который говорит на другом языке. Такая же чужая, как мы! Никто не любил ее за то, что она нездешняя. Она даже не говорила на их наречии! Они ненавидели ее, потому что она не такая, как все, и прозвали ее еретичкой. Вот священник, он тоже упрекает ее в ереси. Но в тот вечер, когда я явился сюда, он угощал меня в своем доме, и я видел в его доме женщину. Она готовит для него, убирает, стирает, она живет в его доме, а кровать у него только одна.

Это вызвало смех, на что Томас и рассчитывал. Томасу было все равно, сколько кроватей у отца Медоуза. Может быть, у него их десяток, да только возразить священник не мог, ибо не понимал того, что говорил англичанин.

– Вы только что сами убедились в том, что никакая она не нищенствующая, – продолжил Томас. – Она просто бесприютный человек, вроде нас с вами, а здешний народ ополчился против нее, потому что она не такая, как все. Так вот, если кто-то из вас все еще боится ее и все еще думает, что она принесет нам беду, убейте ее прямо сейчас.

Он отступил назад и встал, скрестив руки. Женевьева, которая не поняла ни слова из того, что он сказал, посмотрела на него с беспокойством на лице.

– Ну давайте, – сказал Томас своим людям. – У вас есть луки, мечи, ножи. У меня нет ничего. Просто убейте ее! Это не будет считаться убийством. Церковь говорит, что она должна умереть, так что если хотите, можете совершить богоугодное дело.

Робби сделал полшага вперед, но, уловив настроение во дворе, дальше не двинулся.

Потом кто-то рассмеялся, а следом неожиданно засмеялись все. Женевьева все еще выглядела озадаченной, но Томас улыбался. Он поднял руки, и люди смолкли.

– Она остается и будет жить. А вас еще ждет много недоделанной работы. Так ступайте, черт возьми, и займитесь делом!

Томас увел Женевьеву обратно в замок, а Робби только плюнул им вслед. Войдя в комнату, Томас повесил на место распятие и закрыл глаза. Он молился, благодарил Господа за то, что она прошла испытание облаткой. И главное, за то, что она останется с ним.


Еретик

Первые две недели Томас потратил на подготовку к осаде. В замке Кастийон-д'Арбизон имелся колодец, вода в нем была солоноватой и мутной, но раз есть колодец, то без воды защитники не останутся. А вот с провиантом дело обстояло хуже: от старого гарнизона англичанам досталось лишь несколько мешков отсыревшей муки, бочонок проросших бобов, кувшин прогорклого оливкового масла да несколько головок заплесневелого сыра. В первые дни англичане обшарили весь город и ближайшие деревни и заполнили запасами снеди весь подвал. Когда же вблизи все было подчищено, начались дальние вылазки. Для Томаса это была война как война, такая же, какая прокатилась по всей Бретани, добравшись чуть ли не до ворот Парижа. Человек десять он оставлял охранять замок, а остальные верхом следовали за ним в какую-нибудь деревню, платившую подати графу Бера. Они угоняли скот, опустошали амбары, а хижины поджигали. После двух таких вылазок к Томасу явилась депутация от одной деревни с предложением откупиться от наездов деньгами, а на следующий день прибыли еще два таких же посольства с мешками монет. Странствующие наемники быстро прослышали о том, что в Кастийон-д'Арбизоне обосновался удачливый командир, под началом которого можно разжиться деньгами и добычей. Не прошло и десяти дней, как Томас завладел городом, а у него под рукой уже оказалось более шестидесяти человек. У него было два верховых отряда, каждый день совершавших рейды по окрестностям, и почти каждый день Томас продавал излишки награбленного на рынке. Деньги он делил на три доли: одну для графа Нортгемптона, одну для себя, которой делился с сэром Гийомом и Робби, и третью для солдат. Женевьева всюду сопровождала Томаса. Томасу это не нравилось, он считал, что женщина в набеге – лишняя обуза, и запрещал солдатам, которые обзавелись подружками, брать их с собой. Но Женевьева по-прежнему боялась Робби и кое-кого из остальных, разделявших предубеждения шотландца, а потому уговорила Томаса не оставлять ее одну. Отыскав где-то в арсенале замка маленький обержон, она оттирала его песком и уксусом, пока руки ее не покраснели и не покрылись мозолями, но зато кольчуга засверкала, как серебро. Правда, обержон все равно болтался на ее стройной фигурке, как мешок, но она туго перепоясала его полоской желтой ткани, а еще одну такую же прицепила к макушке своего простого, подбитого кожей шлема. Народ Кастийон-д'Арбизона скоро привык видеть, как Женевьева в серебристой кольчуге въезжает в город во главе колонны верховых солдат, ведущих за собой вьючных лошадей, нагруженных добычей и гонящих украденный скот, и называл ее не иначе как «драга». В здешних краях все знали, кто такие драги – взбалмошные, смертельно опасные ведьмы, облаченные в светящиеся белые одежды. По глубокому убеждению горожан, Женевьева была ведьмой, приспешницей дьявола, и с его помощью приносила англичанам удачу. Как ни странно, большинство солдат Томаса после этих слухов стали ею гордиться. Лучники привыкли к тому, что в Бретани их считали адским отродьем, и, вопреки всем обычаям, гордились этим прозвищем. В конце концов, это наводило на людей страх, и скоро бойцы начали считать Женевьеву чем-то вроде живого талисмана, приносящего удачу.

Томас обзавелся новым луком. Большинство лучников, когда их старые луки изнашивались, просто покупали новые из запасов, которые доставлялись из Англии, но в Кастийон-д'Арбизоне таких запасов не было, и, кроме того, Томас умел и любил изготавливать это оружие сам. Первым делом он отыскал в саду Галата Лоррета подходящую тисовую ветку, отрубил ее, ободрал кору и снял наружный слой древесины. В результате получилась прямая палка, темная, как кровь, с одной стороны, и бледная, как мед, с другой. Темная сторона была сердцевиной тиса, сопротивлявшейся натяжению, а светлая представляла собой пружинистую заболонь. Именно сочетание этих двух древесных слоев с разными свойствами делало лук тугим и упругим, благодаря чему пущенная из него стрела летела, словно крылатый демон.

Новый лук оказался еще длиннее и мощнее, чем старый, и Томас порой думал, не слишком ли длинным его задумал, однако он упорно работал ножом, придавая дереву нужную форму, и в конечном счете добился того, что деревянная заготовка равномерно сужалась от середины к обоим концам. Затем он отчистил и отполировал поверхность и покрыл краской, предназначенной, чтобы удерживать в древесине влагу, иначе лук переломится пополам. Роговые навершия, красовавшиеся на концах старого лука, перекочевали на новый, а к середине его, с наружной стороны, Томас прикрепил серебряную пластинку с отцовской эмблемой – йалом, держащим Грааль. В завершение Томас натер лук пчелиным воском, смешанным с сажей, чтобы затемнить древесину.

Впервые опробовав свое изделие, лучник подивился его мощи. Чтобы натянуть лук, потребовалось огромное усилие, но зато и пробная стрела взвилась высоко в небо.

Из ветки поменьше он изготовил другой, детский лук, натягивающийся почти без усилия, и подарил его Женевьеве. Она стала упражняться, потешая солдат тем, как выпущенные ею в Божий свет тупые стрелы разлетались по двору замка куда попало. Но она упорно упражнялась, и в один прекрасный день все выпущенные ею стрелы, пролетев по дуге, ударились о внутреннюю сторону замковых ворот.

Тем же вечером Томас отправил к чертям свой старый лук. Лучники никогда не выбрасывали оружие, даже сломанное и пришедшее в полную негодность. Расставание с луком давало повод для обильных возлияний и веселья, но главным была церемония сожжения. Старый лук предавали огню, как говорилось, «к чертям», чтобы он дожидался там своего хозяина. Томас смотрел, как горит тис, видел, как лук изогнулся в последний раз, затем треснул, брызнув искрами, и ему вспомнились сделанные из этого оружия выстрелы.

Лучники Томаса почтительно стояли вокруг очага большого зала, а за спиной у них молча сгрудились ратники. Лишь когда от лука осталась изломанная полоска пепла, Томас поднял кубок с вином.

– К чертям! – возгласил он старинное напутствие.

– К чертям! – хором подхватили лучники и ратники, для которых приглашение на ритуал стрелков было особой честью.

Все, кроме Робби, стоящего в стороне. Шотландец взял в обычай носить поверх кольчуги серебряное распятие, демонстрируя тем самым желание оградить себя от дьявольских чар.

– Добрый был лук, – сказал Томас, глядя на тлеющие угольки.

Но новый был не хуже, а может быть, и лучше, и два дня спустя он взял его с собой, когда повел людей в самую крупную до сих пор вылазку.

В замке осталась лишь горстка воинов, необходимая для охраны. Томас планировал этот рейд не на один день, знал, что вылазка будет долгой, а потому выступил до рассвета. Звук копыт эхом отдавался от фасадов домов, когда отряд, звеня оружием, выехал к западной арке, где привратник, чей посох теперь украшал герб графа Нортгемптона, торопливо распахнул перед ними ворота. Всадники рысцой потрусили по мосту и скрылись на юге, среди деревьев. Куда направились англичане, не знал никто.

Они поехали на восток, к Астараку. К тому самому месту, где когда-то жили предки Томаса, к тому месту, где некогда, может быть, тайно хранился Грааль.

– Это его ты рассчитываешь там найти? – спросил сэр Гийом. – Ты думаешь, мы на него наткнемся?

– Я не знаю, что мы найдем, – признал Томас.

– Там ведь есть замок, да?

– Был раньше, – сказал Томас, – но мой отец говорил, что теперь он нежилой.

Нежилым этот замок оказался после того, как был взят и разрушен, и Томас рассчитывал найти там одни руины.

– Зачем же ехать? – спросил сэр Гийом.

– Грааль, – лаконично ответил Томас.

По правде говоря, он ехал из чистого любопытства, но его люди, не знавшие, что он ищет, почувствовали в этой вылазке что-то необычное. Томас ограничился тем объяснением, что ближние окрестности уже разграблены и, чтобы чем-то поживиться, нужно предпринять дальний рейд, однако солдаты no-наблюдательнее заметили, что командир чем-то взволнован.

Сэр Гийом, как и Робби, понимал, каково значение Астарака. Сейчас Робби возглавлял авангард из шести лучников и трех ратников, которые для обнаружения возможной засады ехали на расстоянии четверти мили впереди. Вел их проводник из Кастийон-д'Арбизона, утверждавший, что знает эту дорогу как свои пять пальцев. Путь шел все время в гору, где низкие редкие деревья почти не закрывали обзора. Каждые несколько минут Робби махал рукой в знак того, что впереди все чисто. Сэр Гийом, который ехал с непокрытой головой, кивнул на маячившего впереди всадника.

– Выходит, вашей дружбе конец? – спросил он.

– Надеюсь, что нет, – сказал Томас.

– Ты можешь надеяться, черт возьми, на что хочешь, – сказал сэр Гийом, – но она встала между вами.

Лицо сэра Гийома изуродовал кузен Томаса, оставив нормандцу лишь правый глаз, по левой щеке тянулся шрам, а бороду рассекал белый рубец. Рыцарь был страшен с виду и грозен в бою, но вместе с тем он был великодушным человеком. Сейчас сэр Гийом смотрел на Женевьеву, которая ехала на серой кобыле в стороне от тропы. Она была в своей серебристой кольчуге, светло-серых, облегающих длинные ноги штанах и коричневых сапогах.

– Лучше бы ты ее тогда сжег, – добродушно промолвил рыцарь.

– Ты по-прежнему так думаешь?

– Нет, – признался сэр Гийом. – Мне она нравится. Если Женни нищенствующая, то лучше бы таких нищенствующих было побольше. Но знаешь, как тебе следует поступить с Робби?

– Сразиться с ним?

– Боже упаси, нет! – ужаснулся сэр Гийом, который и в мыслях не допускал ничего подобного. – Отправь его домой. Сколько он должен заплатить за свой выкуп?

– Три тысячи флоринов.

– Не так уж и много, ей-богу! Заплатить за него, и пусть катится! Три тысячи флоринов у тебя, уж наверное, найдется, дай ему и отправь восвояси. Пускай уплатит выкуп и проваливает в свою чертову Шотландию.

– Люб он мне, – сказал Томас.

И это была сущая правда. Он по-прежнему считал Робби другом и надеялся, что их прежние добрые отношения еще вернутся.

– Как ты его ни люби, – едко возразил сэр Гийом, – но ты же с ним не спишь, а когда дело доходит до выбора, Томас, всяк выбирает ту, что греет ему постель. Долголетию это, может быть, не способствует, зато жить веселее.

Рыцарь рассмеялся и отвернулся, высматривая внизу возможных врагов.

Враги не показывались. Граф Бера словно забыл об англичанах, прибравших к рукам часть его владений, но сэр Гийом, воин куда более опытный, чем Томас, подозревал, что граф просто собирает силы.

– Он не суется к нам, пока не готов, – промолвил нормандец, – но это до поры до времени. А ты заметил, что коредоры проявляют к нам интерес?

– Заметил, – ответил Томас. От него не укрылось, что во время вылазок за его отрядом постоянно наблюдали оборванцы разбойничьего вида. Разумеется, наблюдали издалека, никогда не приближаясь на расстояние выстрела из лука, но они были повсюду, и он знал, что в этих холмах в любую минуту может на них наткнуться.

– А ведь это не в обычае разбойников – нападать на солдат, – заметил сэр Гийом.

– Пока что они на нас не нападали, – указал Томас.

– Следят-то они за нами не ради забавы, – сухо промолвил рыцарь.

– Вероятно, за наши головы назначена награда, – отозвался Томас. – Эти мошенники хотят денег, и в один прекрасный день они наберутся смелости. Я, во всяком случае, надеюсь на это.

Он погладил свой новый лук, вложенный в притороченный к седлу длинный кожаный чехол.

Солнце еще не перевалило за полдень, а отряд уже пересек несколько широких плодородных долин, разделенных высокими скалистыми грядами, протянувшимися с севера на юг. С вершины гряды Томас видел десятки деревень, но когда они спустились, все деревни скрылись из виду, заслоненные деревьями. С возвышенностей они увидели два замка, оба маленькие, оба с реющими на башнях флагами. И тот и другой находились слишком далеко, и герба было не разглядеть, но Томас предполагал, что это штандарты Вера. По каждой из долин текла с юга на север река, но переправиться через них не составляло труда, ибо ни мост, ни броды никем не охранялись. Здешние дороги, как и реки, шли по долинам вдоль холмов, тоже с юга на север, и местные сеньоры, хозяева этих богатых земель, не опасались пришельцев с запада или с востока. Их замки запирали входы в долины, что позволяло гарнизонам собирать пошлины с проезжающих по дорогам купцов.

– Это и есть Астарак? – спросил сэр Гийом, когда они перевалили очередной кряж.

Он смотрел вниз, на деревеньку с небольшим замком.

– Замок Астарак разрушен, – ответила Женевьева. – Там только башня и остатки стен на утесе. Больше ничего.

– Ты там бывала? – спросил Томас.

– Мы с отцом всегда отправлялись на оливковые ярмарки.

– Оливковые ярмарки?

– В праздник святого Иуды, – пояснила она. – Туда стекалась уйма народу. Мы зарабатывали хорошие деньги.

– А там, значит, торговали оливками.

– Оливковым маслом, только что отжатым; понавезут, бывало, столько, что хоть залейся, – кувшинами отмеряли. По вечерам начинались забавы: выпустят обмазанного маслом поросенка, и люди ловят, кто сможет ухватить. А еще там устраивали бои быков и танцы…

Она рассмеялась и поскакала вперед. Женевьева ездила хорошо, с прямой спиной и твердой посадкой, тогда как сам Томас, подобно большинству лучников, болтался в седле, как куль с овсом.

Миновал полдень, когда отряд въехал в долину Астарака. Коредоры уже заметили англичан, и десятка два оборванных разбойников следовали за ними по пятам, держась, однако, на почтительном расстоянии. Томас не обращал на них внимания, он пристально вглядывался в темные очертания разрушенного замка, высившегося на каменной скале в полумиле к югу от маленькой деревушки.

С севера вдалеке виднелся монастырь, скорее всего цистерцианский, потому что у церкви не было колокольной башни. Он оглянулся на замок, подумав, что, раз его семья некогда им владела, если его предки правили этими землями, а его родовое знамя реяло над этой, ныне полуразрушенной, башней, он должен бы испытать какие-то особые, сильные чувства. Но в душе не шевельнулось ничего, кроме смутного разочарования. Эта земля ничего для него не значила, и ему трудно было понять, как нечто столь драгоценное, как Грааль, могло иметь отношение к этой жалкой груде развалин.

Возвратился из дозора Робби, Женевьева посторонилась, уступая ему место рядом с Томасом. Робби даже не посмотрел в ее сторону, серебряный крест у него на груди ослепительно сверкнул ей в глаза.

– Замок – и посмотреть не на что! – сказал он Томасу.

– Верно, – согласился тот.

Робби резко повернулся к нему так, что скрипнуло седло.

– Дай мне дюжину ратников наведаться в монастырь. Поди, у них полные закрома.

– Возьми с собой еще полдюжины лучников, – предложил Томас, – а я с остальными посмотрю, что есть в деревне.

Робби кивнул, потом оглянулся на маячивших вдалеке коредоров.

– Эти ублюдки не осмелятся напасть.

– Я тоже так думаю, – согласился Томас, – но у меня есть подозрение, что за наши головы назначена награда. Так что держитесь вместе.

Робби кивнул и, так и не взглянув на Женевьеву, поскакал прочь. Отправив с шотландцем шестерых лучников, Томас с сэром Гийомом спустились во главе своего отряда в деревню. Едва там завидели приближающихся всадников, как посреди домов запылал огромный костер и к безоблачному небу взметнулся густой столб черного дыма.

– Подают знак, – сказал сэр Гийом. – Дальше на всем пути нас будут так встречать.

– Знаками?

– Граф Бера не дремлет, – пояснил рыцарь. – По всей округе отдан приказ зажигать при нашем появлении сигнальные огни, чтобы вилланы других деревень угоняли в леса свой скот и прятали дочерей. Ну а главное, дым будет виден в Бера, и граф будет знать, где мы находимся.

– Мы же чертовски далеко от Бера.

– Да, и сегодня они за нами не поскачут, – согласился сэр Гийом. – Понимают, что им все равно не успеть.

О цели нынешнего похода люди Томаса знали не много. Они думали, что выехали просто пограбить жителей. В конце концов, думали солдаты, граф Бера не стерпит такого разбоя и выступит против них со своим войском, завяжется настоящее сражение, и тогда они с Божьей помощью (а если не с Божьей, так хоть с помощью дьявола) сумеют захватить ценных пленников и станут еще богаче. Ну а до тех пор грабили, что подвернется, и крушили, что попадалось на пути. С этой целью Робби поехал к монастырю, сэр Гийом повел остальных людей в деревню, и лишь Томас с Женевьевой повернули на юг и стали подниматься по едва заметной тропе к лежащему в руинах замку.

«Когда-то он был нашим», – думал Томас. Здесь жили его предки, однако он по-прежнему не испытывал никаких чувств. Он никогда не думал о себе как о гасконце и, уж тем паче, как о французе. Он был англичанином, но сейчас, всматриваясь в разрушенные стены, пытался представить себе те времена, когда замок высился целым и невредимым и распоряжались в нем его, Томаса, предки.

Они с Женевьевой привязали своих коней у разрушенных ворот и, перебравшись через завал упавших камней, проникли во внутренний двор. Впрочем, проникнуть туда можно было и с любой другой стороны, от стены почти ничего не осталось, ее обломки по камушку растащили окрестные жители на строительство своих домов или амбаров. Лучше всего сохранилась главная башня, но и она наполовину обрушилась и с южной стороны зияла пустым провалом. В северной стене наверху видны были остатки очага, внизу торчали каменные выступы, подпиравшие пол. С восточной стороны спиралью поднималась вверх винтовая лестница, ведущая в пустоту.

Рядом с башней, на самом высоком выступе скалистого утеса, находились остатки часовни. Ее пол был вымощен каменными плитами, на одной из которых сохранилась та же эмблема, что и на луке Томаса. Он положил лук на пол и присел на корточки, прислушиваясь к себе, не отзовется ли что-то в душе при встрече с родными местами.

– Когда-нибудь, – Женевьева стояла на обломках южной стены, глядя на юг, вниз на долину, – ты расскажешь мне, зачем мы сюда приходили.

– Набег сделали, зачем же еще? – буркнул Томас.

Девушка сняла шлем и встряхнула по-девичьи распущенными волосами. Она смотрела на него, улыбаясь, ветер трепал ее светлые пряди.

– Ты принимаешь меня за дурочку, Томас?

– Что ты, нет! – осторожно возразил он.

– Ты едешь во Францию, проделываешь длинный путь из Англии, – сказала она, – приезжаешь в маленький городок под названием Кастийон-д'Арбизон, а оттуда направляешься сюда. По пути можно было выбрать для набега какое угодно селение среди десятка других, а мы выбрали это. И тут оказывается та же эмблема, что на твоем луке.

– Геральдических знаков очень много, – возразил Томас, – и среди них попадаются похожие.

Она помотала головой, как бы отметая это возражение.

– Что изображает эта эмблема?

– Йал, – ответил он.

Йал представлял собой вымышленного геральдического зверя с грозными клыками и когтями, одетого в чешуйчатую броню. На пластинке, прикрепленной к луку Томаса, зверь держал чашу, а вот в когтистых лапах чудовища, изображенного на полу, ничего не было.

Женевьева посмотрела мимо Томаса туда, где люди сэра Гийома загоняли скот в загон.

– Мы с отцом наслушались всяких историй, – сказала она. – Он любил слушать рассказы и вечерами частенько пересказывал мне. Предания о чудовищах, обитающих в горах, о драконах, летающих над крышами домов, легенды о чудесах у святых источников, о женщинах, у которых рождались монстры. Тысячи всевозможных историй. А попадая в эти долины, мы снова и снова слышали одно и то же предание.

Она умолкла.

– Продолжай, – сказал Томас.

Ветер налетал порывами, поднимая длинные тонкие пряди ее волос. Она была достаточно взрослой, чтобы собрать их в узел на макушке, как делают женщины, но ей нравилось ходить с распущенными волосами. Томасу подумалось, что это делает ее еще более похожей на драгу.

– Мы все слышали о сокровищах «совершенных», – сказала Женевьева.

Совершенными называли предшественников нынешних нищенствующих, еретиков, отрицавших власть церкви, чье учение распространялось на юге до тех пор, пока церковь с помощью короля Франции не разгромила гнездо вольнодумства. Костры, на которых во множестве сжигали еретиков, отгорели еще сто лет назад, однако отголоски учения катаров (другое название «совершенных») нет-нет да и всплывали даже поныне. Хотя в эту часть Гаскони катарская ересь не проникала, некоторые представители церкви утверждали, что ею заражен весь христианский мир и ее тайных последователей можно встретить повсюду.

– Сокровища «совершенных», – бесцветным голосом повторил Томас.

– Ты прибыл сюда из далекой страны, – продолжила Женевьева, – а сам носишь здешний родовой герб. Бывая здесь с отцом, мы всякий раз слышали предания об Астараке. Они живы и по сей день.

– Какие предания?

– О том, как один знатный сеньор, спасаясь от преследователей, нашел здесь убежище, и он привез с собой сокровища «совершенных». Предание гласит, будто эти сокровища по сию пору находятся здесь.

Томас улыбнулся.

– Будь они здесь, их бы давным-давно откопали и унесли.

– Если клад спрятан как следует, – возразила Женевьева, – его не так-то легко найти.

Томас посмотрел вниз на деревушку. Из загона, где забивали скот, доносились рев, пронзительные крики и блеянье. Лучшие куски кровоточащего свежего мяса будут привязаны к седлам и отвезены в замок для соления и копчения, а вилланам останутся рога, копыта, потроха и шкуры.

– Люди всюду рассказывают сказки, – сказал он, как бы поставив точку.

Но Женевьева будто не слышала этих слов.

– Из всех сокровищ, – тихонько промолвила она, – есть одно, самое драгоценное. Но говорят, что найти его может только Совершенный.

– Значит, найти его может один Бог, – сказал Томас.

– Однако тебя, Томас, это не останавливает и ты продолжаешь поиски?

– Поиски?

– Поиски Грааля.

Итак, слово было сказано. Нелепое, несуразное слово, невозможное слово, название того, чего, как подозревал Томас, вообще не существует на свете, того, за чем он приехал. Отцовские заметки позволяли предположить, что священник владел Граалем, и кузен Томаса, Ги Вексий, уверен, что Томас знает, где находится эта реликвия, и последует за Томасом хоть на край света, да и Томас явился в Астарак, чтобы подманить кузена-убийцу на расстояние прицельного выстрела из нового лука.

Он поднял взгляд на вершину полуобрушенной башни.

– Сэр Гийом знает, зачем мы здесь, – сказал ей лучник, – знает и Робби. Но больше никто, так что держи язык за зубами.

– Не проговорюсь, – пообещала девушка. – А ты веришь, что он существует?

– Нет, – твердо ответил Томас, хотя в душе вовсе не был так уверен.

– Не нет, а да, – сказала Женевьева.

Томас подошел к ней и тоже стал смотреть на юг, где среди лугов и оливковых рощ петляла речушка. Там показались люди, он знал, что это коредоры, их было десятка два. Он подумал, что с этим надо что-то делать, иначе они так и будут рыскать вокруг его отряда, выжидая, когда кто-нибудь отобьется от своих, чтобы его схватить. Томас не боялся коредоров, но лучше заранее припугнуть этих разбойников и отогнать их подальше.

– Он существует, – настойчиво повторила Женевьева.

– Откуда тебе это знать? – спросил Томас, не спуская глаз с оборванцев, которые в свою очередь следили ним.

– Грааль как Бог, – сказала Женевьева. – Он везде, повсюду вокруг нас, Он явлен во всем, но мы отказываемся Его видеть. Люди думают, будто Бога можно увидеть, только когда построишь огромный храм, наполнишь его золотом, серебром и статуями, а на самом деле для этого достаточно только открыть глаза. Грааль существует, Томас, нужно только раскрыть глаза, и увидишь.

Томас достал из мешка старую стрелу и изо всех сил натянул тетиву. Спина его заныла от напряжения: новый лук был непривычно тугим. Он держал стрелу низко, на уровне своего пояса, а левую руку согнул в локте кулаком вверх; спущенная стрела взлетела в небо и понеслась, пока белое оперение не исчезло из виду. Описав дугу, стрела вонзилась в землю у самой речушки за триста ярдов от замка. Коредоры намек поняли и убежали.

– Ну вот, извел попусту хорошую стрелу, – проворчал Томас, взял Женевьеву за руку и отправился искать своих людей.

* * *

Робби залюбовался монастырскими угодьями, на которых работали облаченные в белое цистерцианцы. Завидев выехавших из деревни одетых в кольчуги всадников, монахи, подобрав подолы, пустились наутек, бросив прекрасные виноградники, под которые была отдана большая часть земель, хотя были там и грушевый сад, и оливковая роща, и овечье пастбище, и рыбный пруд. Робби поразило изобилие этой земли. Изо дня в день он слышал жалобы на скудный урожай, но по сравнению с тощей каменистой почвой его далекой северной родины южная Гасконь показалась ему раем.

В монастыре ударили в набат.

– Наверняка у них есть ризница, – промолвил лучник по имени Джейк, подъехав к Робби и кивком указав на обитель. – А этого, – он имел в виду одинокого монаха, который вышел из сторожки и спокойно направился навстречу всадникам, – мы прикончим. Тогда остальные не доставят нам никаких хлопот.

– Никого ты не прикончишь, – отрезал Робби.

Жестом шотландец велел своим людям придержать лошадей, спешился, бросил поводья Джейку и пошел навстречу очень высокому, очень худому и очень старому монаху. У него были редкие, росшие венчиком вокруг тонзуры седые волосы, узкое, смуглое лицо и глаза, лучившиеся мудростью и добротой. Одетый в кольчугу Робби со щитом за спиной и длинным мечом у пояса невольно смутился, почувствовав неуместность своего появления в громоздких военных доспехах.

Правый рукав белого монаха был запачкан чернилами. Робби в первый миг решил, что это писец. Старого монаха, очевидно, послали для переговоров с налетчиками, чтобы он предложил им выкуп или убедил проявить уважение к дому Господню. Глядя на него, Робби вспомнил, как принимал участие в разграблении знаменитого английского приората черных каноников в Гексэме, на границе с Шотландией. Он вспомнил, как братия умоляла захватчиков, потом грозила им Божьими карами и как шотландцы лишь посмеялись над монахами и разорили монастырь. И неминуемое возмездие постигло шотландцев, Господь попустил англичанам одержать победу у Дарема. Это воспоминание и неожиданно осенившая молодого шотландца догадка, что святотатственное разрушение Гексэма могло стать причиной даремской катастрофы, заставили Робби призадуматься. Он замер на месте и, наморщив лоб, соображал, что скажет высокому монаху, который с улыбкой ждал, когда он заговорит.

– Вы, должно быть, английский отряд, который появился в округе? – спросил монах на очень хорошем английском.

Робби замотал головой.

– Я шотландец, – ответил он.

– Шотландец! Шотландец, и в одном отряде с англичанами! Мне довелось как-то провести два года в цистерцианской обители Йоркшира, и от тамошних братьев я ни разу не слыхал ни одного доброго слова о шотландцах. Но ты явился сюда вместе с англичанами, и я начинаю думать, что мне выпало стать свидетелем одного из редчайших чудес, какие только может предложить наш грешный мир, – сказал монах с улыбкой. – Меня зовут аббат Планшар, и моя обитель в твоем распоряжении. Делай что пожелаешь, молодой человек, мы не окажем сопротивления.

Он сошел с тропинки и жестом указал на монастырь, как бы приглашая Робби обнажить меч и приступить к разграблению.

Робби не шелохнулся. Он вспоминал Гексэм. Вспоминал умиравшего в церкви монаха: его кровь струилась из-под черного одеяния и капала со ступеньки, а пьяные шотландские солдаты переступали через него, волоча добычу: свечи, церковные сосуды и расшитые ризы.

– Но если хочешь, – снова заговорил аббат, – то вино у нас свое, монастырское, но, увы, не самое лучшее. Мы не даем ему созреть, зато у нас есть прекрасный козий сыр, а брат Филипп печет самый лучший хлеб в долине. Мы можем напоить ваших лошадей, а вот сена у нас, к сожалению, мало.

– Нет, – отрывисто произнес Робби и, обернувшись назад, крикнул своим людям: – Поезжайте обратно к сэру Гийому!

– Что ты сказал? – в недоумении переспросил один из ратников.

– Возвращайтесь к сэру Гийому. Живо!

Забрав у Джейка своего коня, он бок о бок с аббатом пошел к монастырю. Робби молчал, но аббат Планшар, по-видимому, понял по его молчанию, что молодой шотландец хочет поговорить. Он велел привратнику приглядеть за конем, а потом попросил гостя оставить свой меч и щит при входе.

– Конечно, ты можешь оставить их у себя, – сказал аббат, – но мне кажется, что без оружия тебе будет удобнее. Добро пожаловать в Сен-Север, обитель Святого Севера.

– Святой Север, он кто? – спросил Робби, отстегивая висевший на шее щит.

– Считается, что он здесь, в долине, вылечил сломанное крыло ангелу. Не скрою, порой мне довольно трудно в это поверить, но Господь любит испытывать нашу веру, и я каждый вечер молюсь святому Северу, и благодарю его за это чудо, и прошу его исправить и меня, как он – то белое крыло.

Робби улыбнулся.

– Ты нуждаешься в исправлении?

– Мы все нуждаемся. Когда мы молоды, у нас чаще всего повреждается дух, а когда становимся стары, то тело.

Аббат Планшар взял Робби под локоть и повел на монастырский двор, где пригласил своего гостя присесть на низенькую ограду между двумя столбами.

– Ты Томас, да? Ведь так, кажется, зовут начальника англичан?

– Нет, я не Томас, – ответил Робби, – но выходит, вы тут о нас наслышаны.

– А то как же? За все время, с тех пор как тут однажды упал ангел, ваше появление – единственное примечательное событие в наших краях, – промолвил аббат с улыбкой, а потом обернулся и попросил подошедшего монаха принести вина, хлеба и сыра. – И, пожалуй, меда! Мы делаем очень хороший мед, – добавил он, обращаясь к Робби. – За ульями ухаживают прокаженные.

– Прокаженные?

– Они живут позади нашего дома, – невозмутимо пояснил аббат, – того самого дома, который ты, молодой человек, собирался разграбить. Я прав?

– Да, – признался Робби.

– А вместо этого ты здесь сидишь и преломляешь со мной хлеб.

Планшар помолчал, его проницательные глаза внимательно вглядывались в лицо юного шотландца.

– Ты что-то хотел сказать мне?

Робби нахмурился.

– Откуда ты знаешь? – озадаченно спросил он.

Планшар рассмеялся.

– Когда ко мне приходит солдат, вооруженный, в доспехах, но с висящим поверх кольчуги распятием, нетрудно понять, что этот человек размышляет о Боге. Ты, сын мой, носишь знак на груди, – он указал на распятие, – а мне хоть и минуло восемьдесят пять лет, но этот знак я все еще различаю.

– Восемьдесят пять! – ахнул в изумлении Робби.

Аббат промолчал. Он просто ждал, и Робби, помявшись, выложил все, что накипело у него на душе. Он рассказал, как они захватили Кастийон-д'Арбизон, как нашли в его застенках нищенствующую и как Томас спас ей жизнь.

– Это беспокоит меня, – сказал Робби, уставясь в траву, – и я думаю, что, пока она жива, нам не приходится ждать ничего хорошего. Ее осудила церковь!

– Да, это так, – промолвил Планшар и погрузился в молчание.

– Она еретичка! Ведьма!

– Я знаю о ней, – мягко сказал Планшар, – и слышал, что она жива.

– Она здесь! – воскликнул Робби, указав на юг, в сторону деревни. – Здесь, в вашей долине!

Планшар глянул на Робби, понял, что видит перед собой бесхитростную, простую, но смятенную душу, и мысленно вздохнул. Потом он налил немного вина и пододвинул к молодому человеку хлеб, сыр и мед.

– Поешь, – мягко сказал он.

– Это неправильно! – горячился Робби.

Аббат не прикоснулся к еде. Правда, он отпил глоток вина, а потом заговорил тихонько, глядя на струйку дыма, поднимавшуюся над разожженным в деревне сигнальным костром.

– Грех нищенствующей не твой грех, сын мой, – промолвил он, – и когда Томас освободил ее, это сделал не ты. Тебя так тревожат чужие грехи?

– Я должен убить ее! – заявил Робби.

– Нет, не должен, – решительно возразил аббат.

– Нет? – удивился Робби.

– Если бы Господь хотел этого, – сказал аббат, – он не послал бы тебя сюда поговорить со мной. Божий промысел понять бывает непросто, но я давно заметил, что Он чаще избирает не окольные, как мы, а прямые пути. Мы же склонны усложнять Бога, потому что не видим простоты добра.

Он помолчал.

– Ты вот сказал, что, пока она жива, вас не ждет ничего хорошего, но скажи, почему ты думаешь, что Господь должен непременно ниспослать вам что-то хорошее? В здешнем краю все было тихо-мирно, разве что шайки разбойников иногда нарушали покой. И что же, если она умрет, Господь сделает вас еще более злобными?

Робби промолчал.

– Ты вот все толкуешь о чужих грехах, – продолжил уже более сурово Планшар, – а о своих собственных помалкиваешь. Для кого ты надел распятие – для других? Или для себя?

– Для себя, – тихо промолвил Робби.

– Ну так и расскажи мне о себе, – предложил аббат.

И Робби рассказал.

* * *

Жослен де Безье, сеньор Безье и наследник обширного графства Бера, обрушил свой кулак на столешницу с такой силой, что изо всех щелей поднялась пыль.

Его дядя, граф, нахмурился.

– Незачем стучать по дереву, Жослен, – миролюбиво сказал он. – В столе нет личинок древоточца. По крайней мере, я на это надеюсь. Его протирают скипидаром, чтобы они не заводились.

– Мой отец изводил личинки древоточца с помощью смеси щелока и мочи, – заметил отец Рубер, сидящий напротив графа и разбирающий заплесневелые пергаменты, ни разу никем не потревоженные с той самой поры, как их сто лет назад вывезли из Астарака. Некоторые были обуглены по краям: свидетельство того, что в разоренном замке бушевал пожар.

– Щелок и моча? Надо будет попробовать.

Граф поскреб макушку под своей вязаной шерстяной шапочкой, потом поднял глаза на рассерженного племянника.

– Ты ведь знаешь отца Рубера, Жослен? Конечно знаешь.

Он всмотрелся в очередной документ, представляющий собой просьбу об увеличении численности городской стражи Астарака на два человека, и вздохнул.

– Если бы ты умел читать, Жослен, ты бы мог нам помочь.

– Я помогу тебе, дядя, – пылко заявил Жослен. – Еще как помогу, ты только спусти меня с поводка!

– Это можно передать брату Жерому, – пробормотал граф, добавляя прошение о выделении дополнительной стражи в большой ларец, который предстояло отнести вниз, где молодой монах из Парижа читал пергаменты. – И подмешай еще каких-нибудь документов, – сказал он отцу Руберу, – чтобы совсем заморочить ему голову. Этих старых податных списков из Лемьера ему хватит на месяц!

– Тридцать человек, дядя, – не унимался Жослен. – И это все, о чем я прошу! У тебя восемьдесят семь ратников. Дай мне всего тридцать!

Жослен, сеньор Безье, отличался внушительной статью: рослый, плечистый, грудь колесом, здоровенные руки. Подкачало только лицо – круглое и настолько ничего не выражающее, что дядюшка, глядя на пучеглазого племянника, порой сомневался, есть ли в этой голове хоть немного мозгов. Соломенная шевелюра, почти всегда примятая кожаным подшлемником, венчала голову, которую редко посещали мысли, зато голова эта сидела на широченных, могучих плечах. И если при отменной мускулатуре Жослен не обладал острым умом, у него все же имелись свои достоинства. Так, молодой человек был весьма усерден, даже если его усердие ограничивалось исключительно турнирными площадками, где он слыл одним из лучших бойцов в Европе. Он дважды побеждал в Парижском турнире, посрамил лучших английских рыцарей на большом состязании в Туксбери и прославился даже в германских княжествах. Хотя немецкие рыцари считали себя лучшими на свете, Жослен добыл себе дюжину лучших призов. Он дважды за один поединок уложил на широкую спину самого Вальтера фон Зигенталера; единственным рыцарем, который постоянно побеждал Жослена, был боец в черных латах, выступавший под прозвищем Арлекин. Этот таинственный воин неизменно появлялся на всех турнирах, выколачивая там деньги, но Арлекина никто не видел уже три или четыре года, и Жослен полагал, что в отсутствие этого соперника он может стать первейшим бойцом на всех ристалищах Европы.

Жослен родился близ Парижа, в усадьбе младшего брата графа, который семнадцать лет назад скончался от поноса. Мальчик рос в нужде, ибо унаследовал от отца одни долги, а его дядюшка, граф де Бера, был знаменитым скупердяем и не раскошеливался на помощь бедствующей вдове. Впрочем, Жослен достаточно скоро научился добывать деньги копьем и мечом, каковое умение граф, бесспорно, ставил ему в заслугу. Равно как и то, что племянник привел с собой к дядюшке двух собственных ратников, которым платил из своего кошелька. По мнению графа, это свидетельствовало о способности Жослена к управлению людьми.

– Но тебе все-таки непременно нужно выучиться грамоте, – закончил он свою мысль вслух. – Грамотность делает человека цивилизованным, Жослен.

– Вся грамотность и грамотеи не стоят кучи дерьма! – взвился Жослен. – В Кастийон-д'Арбизоне хозяйничают английские бандиты, а мы ничего не делаем! Ничего!

– Нельзя сказать, что мы так уж ничего не делаем, – возразил граф, снова почесав макушку под шерстяной шапочкой.

Он задумался о том, не является ли этот назойливый зуд предвестником какого-то более серьезного заболевания, и мысленно велел себе свериться со списками Галена, Плиния и Гиппократа.

– Мы послали сообщения в Тулузу и Париж, – объяснил он Жослену, – и я принесу протест сенешалю в Бордо. Я буду протестовать весьма решительно!

Сенешаль был регентом английского короля в Гаскони, и граф еще не решил, что пошлет ему свой протест, ведь это вполне могло подтолкнуть и других английских авантюристов к захвату земель в Бера.

– К черту протесты, – возразил Жослен. – Перебить ублюдков, и все дела. Они нарушают перемирие!

– Они англичане, – согласился граф. – Англичане всегда нарушают перемирие. Недаром говорят: «Лучше довериться дьяволу, чем англичанину».

– Так надо их убить, – не унимался Жослен.

– Мы, несомненно, так и поступим, – ответил граф.

Он трудился, разбирая ужасный почерк давно покойного писца, составившего договор с человеком по имени Сестье о прокладке дренажных канав замка Астарак древесиной вяза.

– В свое время, – добавил он рассеянно.

– Дай мне тридцать человек, дядюшка, и я выкурю их за неделю!

Граф отложил договор и взялся за другой документ. Чернила от времени стали бурыми и сильно выцвели, но он сумел разобрать, что это контракт с каменщиком.

– Жослен, – обратился он к племяннику, не отрываясь от контракта, – как же ты собираешься выкурить их за неделю?

Жослен воззрился на графа, как на сумасшедшего.

– Отправлюсь в Кастийон-д'Арбизон и всех их перебью.

– Понятно. Понятно, – отозвался граф таким тоном, словно был благодарен за полученное объяснение. – Но в прошлый раз, когда я побывал в Кастийон-д'Арбизоне, мне, хоть и было это много лет тому назад, после того как ушли англичане, все же помнится, что крепость там была каменная. Как же ты собираешься одолеть ее мечом и копьем?

Он улыбнулся племяннику.

– О господи! Они будут драться.

– О, ничуть в этом не сомневаюсь. Что-что, а подраться англичане любят не меньше тебя. Но у этих англичан есть лучники, Жослен, лучники! Ты когда-нибудь сражался с английским лучником на турнирном поле?

Жослен пропустил этот вопрос мимо ушей.

– Подумаешь, лучники! Их всего-то двадцать!

– Солдаты гарнизона докладывают, что их двадцать четыре, – педантично поправил граф.

Уцелевшие воины из гарнизона Кастийон-д'Арбизона были отпущены англичанами и убежали в Бера. Двоих граф в назидание остальным повесил, а прочих дотошно допросил. Эти сидели сейчас в графской темнице, дожидаясь отправки на юг, где их должны были продать на галеры. При мысли о верной прибыли от продажи этих бездельников граф невольно ухмыльнулся. Он совсем уж было собрался отправить контракт каменщика в корзину, когда его взгляд зацепился за одно слово, и какой-то инстинкт побудил его придержать документ.

– Позволь, Жослен, рассказать тебе об английском боевом луке, – терпеливо начал он, обращаясь к племяннику. – Он сделан из тиса – немудреная вещь, мужицкое оружие. Мой ловчий умеет пользоваться этой штуковиной, но в Бера он единственный человек, умеющий обращаться с этим оружием. И как ты думаешь: почему?

Он подождал, но его племянник не ответил.

– А я скажу тебе почему, – продолжил граф. – Потому, Жослен, что на это требуются годы, многие годы. Не так-то просто овладеть мастерством стрельбы из тисового лука. Десять лет? Быть может, все десять, но зато через десять лет лучник может пробить кольчугу с расстояния в двести шагов. – Старик улыбнулся. – Шпок, и готово! Простой мужицкий лук, а человека в доспехах за тысячу экю как не бывало. И это не случайное везение, Жослен. Мой ловчий может послать стрелу сквозь браслет со ста шагов. Кольчугу пробьет с двухсот. Я сам видел, как он насквозь прошил стрелой дубовую дверь со ста пятидесяти, а дверь была толщиной в три дюйма!

– У меня стальные латы, – угрюмо проворчал Жослен.

– Латы – это хорошо. А на расстоянии пятидесяти шагов англичане разглядят в твоем забрале прорези для глаз и засадят несколько стрел в твои мозги. Хотя ты, Жослен, может, и выживешь.

Жослен насмешки не понял.

– Арбалеты, – сказал он.

– У нас тридцать арбалетчиков, – сказал граф, – но все они уже далеко не молоды, а некоторые к тому же больны, и я сомневаюсь, чтобы они смогли управиться с этим молодым человеком… как там бишь его имя?

– Томас из Хуктона, – вставил отец Рубер.

– Странное имя, – сказал граф, – но имя именем, а дело свое этот малый, похоже, знает. Я бы сказал, что это человек, с которым надо держать ухо востро.

– Пушки! – предложил Жослен.

– А! Пушки! – воскликнул граф, словно до сего момента не догадывался об их существовании. – Да, мы, конечно, могли бы доставить пушки в Кастийон-д'Арбизон. Я даже рискну предположить, что эти штуковины способны вышибить ворота замка и вообще устроить ужасный разгром, да только вот где их возьмешь? Говорят, есть одна в Тулузе, но чтобы ее притащить, требуется восемнадцать лошадей. Можно, конечно, послать за пушками в Италию, но наем этих штуковин очень дорог, пушкари с механиками обойдутся и того дороже, и я очень сомневаюсь, что они сумеют доставить их сюда до весны. А до той поры нам остается только уповать на Господа.

– Но нельзя же сидеть сложа руки! – возмутился Жослен.

– Верно, Жослен, верно, – искренне согласился граф.

Дождь барабанил по вставленным в оконный переплет роговым пластинкам, занавешивая серой пеленой весь город; вода струилась по сточным канавам, затопляя выгребные ямы, просачиваясь сквозь соломенные кровли, и бурным, хоть и неглубоким ручьем выливалась из нижних ворот города. Погода для боев неподходящая, подумал граф, но, с другой стороны, если не предоставить племяннику некоторую свободу, молодой балбес, пожалуй, ввяжется очертя голову в схватку и погибнет ни за грош.

– Мы, конечно, могли бы попробовать откупиться, – предложил он.

– Откупиться? – возмутился Жослен.

– Это вполне в порядке вещей, Жослен. Они обыкновенные разбойники, и им нужны только деньги, так что я предложу им звонкую монету, чтобы вернуть замок. Довольно часто такие сделки проходят удачно.

Жослен сплюнул.

– Они возьмут денежки, а сами останутся и потребуют еще.

– Молодец! – Граф Бера, глядя на племянника, одобрительно улыбнулся. – Точно так же подумал и я. Умница, Жослен! Поэтому я и пробовать не стану от них откупаться. А вот в Тулузу насчет пушки я уже написал. Несомненно, она обойдется чертовски дорого, но, если не останется другого выхода, придется пугнуть англичан дымом и громом. Надеюсь, что до этого не дойдет. Ты уже поговорил с шевалье Анри? – спросил он.

Шевалье Анри де Куртуа, командир графского воинства, был опытным воякой. Жослен действительно с ним поговорил и получил тот же совет, какой только что дал ему дядя, – остерегаться английских лучников.

– Старая баба, вот он кто, этот шевалье Анри, – заявил Жослен.

– С его-то бородой? Сомневаюсь, – сказал граф, – хотя один раз мне довелось видеть бородатую женщину в Тарбе, на пасхальной ярмарке. Давно это было, я в ту пору был очень молод, но по сей день отчетливо ее помню. Здоровенная у нее была бородища, длиннющая. Мы заплатили пару монет, чтобы посмотреть на нее. А если ты платил больше, то разрешалось подергать за эту бороду, что я и сделал, и она была настоящая. А если ты платил еще больше, то тебе давали посмотреть на ее грудь, после чего отпадали все подозрения и ты сам убеждался, что перед тобой не переодетый мужчина. Грудь была, помнится, очень даже пышная.

Он снова глянул на контракт каменщика и на латинское слово, которое привлекло его внимание. Calix.[2] На задворках памяти заворошилось смутное воспоминание из детства, но очертаний так и не обрело.

– Тридцать человек! – умолял Жослен.

Граф отложил документ.

– Вот как мы поступим, Жослен: сделаем то, что предлагает шевалье Анри. Будем надеяться на то, что нам удастся перехватить англичан, когда они окажутся вдалеке от своего логова. Мы будем вести переговоры насчет той пушки в Тулузе. Мы уже объявили вознаграждение за каждого английского лучника, захваченного живым. Вознаграждение назначено щедрое, и я не сомневаюсь, что все рутьеры и коредоры в Гаскони присоединятся к охоте и англичане окажутся в окружении врагов. Им придется несладко.

– Почему живыми? – удивился Жослен. – Почему не мертвыми?

Граф вздохнул.

– Потому, мой дорогой Жослен, что коредоры будут притаскивать нам по дюжине трупов в день, уверяя, будто это англичане. Ты можешь отличить гасконского покойника от английского? То-то и оно! Прикончить лучника мы сможем и сами, но сначала надо поговорить с ним и удостовериться, что он настоящий. Мы должны, так сказать, пощупать грудь, чтобы убедиться в подлинности.

Он снова уставился на слово calix, изо всех сил напрягая память.

– Я сомневаюсь, что нам удастся захватить много лучников, – продолжил граф, – они рыщут стаями и очень опасны, так что действовать придется так же, как против чересчур обнаглевших коредоров. Устраивать засады, заманивать их в ловушки и терпеливо ждать, когда они допустят ошибку. А они непременно ее допустят, хотя сами-то наверняка думают, что первыми ошибемся мы. Они хотят, чтобы ты напал на них, Жослен, потому что рассчитывают уложить всех твоих людей стрелами, а надо сразиться с ними тогда, когда они этого не ожидают, и навязать им ближний бой. Так что отправляйся с людьми шевалье Анри и проверь, чтобы все костры были приготовлены. А уж когда придет время, я спущу тебя с поводка. Обещаю.

Сигнальные костры было приказано сложить в каждой деревне и городке графства. Они представляли собой огромные груды дров, над которыми, если их поджечь, поднимутся видные издалека столбы дыма. Сигнальные дымы предупредят другие близлежащие населенные пункты о приближении грабителей-англичан, а также сообщат часовым на башне замка Бера о том, где находятся англичане. В один прекрасный день, полагал граф, англичане или подберутся слишком близко к Бера, или окажутся в таком месте, где его люди смогут поймать их в ловушку. Нужно просто проявить терпение и дождаться, когда они допустят ошибку. А они допустят ее. Здешние коредоры всегда ошибаются, а эти англичане, хоть и прикрываются гербом графа Нортгемптона, ничем не лучше обычных разбойников.

– Так что иди, Жослен, упражняться со своим оружием, – сказал граф племяннику, – потому что достаточно скоро ты пустишь его в ход. И не забудь свой нагрудник.

Жослен ушел. Граф посмотрел, как брат Рубер подбросил в костер новые поленья, потом снова глянул на документ. Граф де Астарак нанял каменщика, чтобы высечь «Calix meus inebrians» над воротами замка Астарак, и особо указал, что дата заключения соглашения должна быть добавлена к девизу. Почему? С чего бы это человеку вдруг захотелось украсить свой замок словами: «Чаша моя меня опьяняет»? А, отец Рубер?

– Жослен добьется того, что его убьют, – проворчал доминиканец.

– У меня есть и другие племянники, – указал в ответ на это замечание граф.

– Но в одном Жослен прав, – сказал отец Рубер. – С ними нужно вступить в бой, и чем скорее, тем лучше. У них там еретичка, которую необходимо сжечь.

Отец Рубер от злости лишился сна. Как смели они пощадить еретичку? Ночами, ворочаясь на узкой койке, он воображал, как пронзительно завопит девица, когда языки пламени станут пожирать ее платье. Ткань сгорит, и она останется обнаженной, как обнаженной была привязана к его пыточному столу. Это бледное тело заставило его познать искушение, отчего он исполнился к нему еще большей ненавистью и подносил раскаленное железо к нежной коже ее бедер с еще большим наслаждением.

– Отец! Спишь ты, что ли? – с укоризной промолвил граф. – Взгляни на это!

Он подвинул контракт каменщика через стол.

Доминиканец сдвинул брови, пытаясь разобрать поблекшие буквы, потом кивнул, узнав фразу.

– Это из псалма Давида, – сказал он.

– Конечно! Как глупо с моей стороны. Но зачем было человеку высекать «Calix meus inebrians» над своими воротами?

– Отцы церкви, – сказал священник, – сомневаются, что блаженный псалмопевец имел в виду опьянение в том смысле, в каком употребляем мы это слово. Преисполненный радостью, может быть? «Чаша моя меня радует»? А?

– Но какая чаша? – многозначительно спросил граф.

Повисло молчание, слышались лишь звуки дождя да потрескивание поленьев. Потом монах снова посмотрел на контракт, задвинул кресло и направился к книжным полкам графа. Он снял толстенный том, бережно поместил на подставку, расстегнул застежку и развернул огромные негнущиеся страницы.

– Что это за книга? – поинтересовался граф.

– Анналы монастыря Святого Иосифа, – ответил отец Рубер, листая страницы в поисках нужной записи. – Нам известно, – продолжил он, – что последний граф де Астарак заразился катарской ересью. По слухам, в юности отец отправил его оруженосцем к одному рыцарю в Каркассон, где он и нахватался греховных мыслей. Впоследствии, унаследовав Астарак, он оказывал поддержку еретикам и, как мы знаем, был одним из последних сеньоров, исповедовавших катарскую ересь.

Священник помолчал, потом перевернул очередную страницу.

– Ага! Вот это. Монсегюр пал в День святого Жовена, на двадцать втором году правления Раймунда VII. Раймунд был последним великим графом Тулузским и скончался почти сто лет тому назад. – Отец Рубер подумал с секунду. – Это значит, что Монсегюр пал в тысяча двести сорок четвертом году.

Граф протянул руку, взял со стола контракт, всмотрелся в него и нашел то, что хотел.

– Этот документ датирован кануном Дня святого Назария того же самого года. Праздник святого Назария приходится на конец июля, верно?

– Верно, – подтвердил отец Рубер.

– А День святого Жовена в марте, – сказал граф, – и это доказывает, что граф де Астарак не умер в Монсегюре.

– Кто-то распорядился о том, чтобы высечь это изречение на латыни, – предположил доминиканец. – Может быть, его сын?

Он переворачивал большие страницы анналов, морщась от вида грубо выписанных заглавных букв, пока не нашел нужную запись.

– «И в год смерти нашего графа, в год великого нашествия жаб и гадюк, – прочел он вслух, – граф Бера захватил Астарак и убил всех, кто там находился».

– Но ведь в анналах ни слова не говорится о кончине сеньора.

– Нет.

– А что, если он остался жив? – Граф пришел в возбуждение и, встав с кресла, принялся расхаживать из угла в угол. – И почему он бросил своих товарищей в Монсегюре?

– Навряд ли, – с сомнением промолвил отец Рубер.

– Но ведь кто-то же выжил. Тот, кто своей властью нанял каменщика. Тот, кто хотел оставить послание в камне. Тот, кто… – Неожиданно граф осекся. – Постой! А почему эта дата обозначена как канун праздника святого Назария?

– А почему бы и нет?

– Потому что это День святого Панталеона, почему его так и не назвать?

– Потому что…

Отец Рубер собирался объяснить, что святой Назарий гораздо лучше известен, чем святой Панталеон, но граф прервал его:

– Потому что это день семерых спящих отроков! Их было семеро, Рубер! Семеро уцелевших! И они пожелали высечь эту надпись, чтобы все так и поняли!

Священник подумал, что граф слишком вольно истолковывает свидетельства, но перечить не стал.

– Ты вспомни эту историю! – настаивал граф. – Семерым юношам грозит опасность, да? Они бегут из города… какого города… да, конечно из Эфеса. Бегут из Эфеса и находят убежище в пещере! При императоре Деции, так ведь? Да, точно, при Деции! Итак, император Деций повелел замуровать все пещеры до единой. А много лет спустя, сто лет спустя, если память мне не изменяет, семеро молодых людей были найдены в одной из них. Они так и остались отроками, не состарившись ни на день. Значит, Рубер, семеро человек бежали из Монсегюра!

Отец Рубер вернул анналы на место.

– Но год спустя, – указал он, – твой предок их победил.

– Победил, да, но это не значит, что он их убил, – упорствовал граф, – и всем известно, что какие-то члены семьи Вексиев спаслись. Конечно, они спаслись! Но подумай, Рубер, – нечаянно он обратился к доминиканцу, назвав его просто по имени, – зачем было катарскому сеньору покидать свой последний оплот, если не для того, чтобы спасти сокровища еретиков? Ни для кого не секрет, что катары обладали великими сокровищами!

Отец Рубер постарался сохранить рассудительность и не поддаться охватившему графа возбуждению.

– Семья забрала бы сокровища с собой, – указал он.

– Так ли это? – не согласился граф. – Подумай! Их семеро. Они разъезжаются в разные стороны, по разным странам. Некоторые в Испанию, другие в северную Францию, по крайней мере один – в Англию. Допустим, за тобой идет охота, тебя ищет и церковь, и каждый могущественный магнат. Стал бы ты брать с собой великое сокровище? Стал бы ты рисковать тем, что оно попадет в руки твоих врагов? Не лучше ли спрятать его в надежде на то, что в один прекрасный день тот из семерых, кому посчастливиться уцелеть, сможет вернуться и забрать его?

Теперь предположение представлялось уже совсем шатким, и отец Рубер покачал головой.

– Если бы в Астараке было сокровище, – сказал он, – его бы давным-давно нашли.

– Но ведь кардинал-архиепископ ищет его, – указал граф. – Зачем еще ему потребовалось бы просматривать наши архивы?

Он взял со стола контракт каменщика и подержал над свечой, пока на месте трех латинских слов и требования высечь в камне дату не образовалась дырка с обожженными краями. Тогда он прихлопнул тлеющий огонь и отправил пергамент в ларь с документами, предназначенными для брата Жерома.

– Что мне следует сделать, – заявил он, – так это отправиться в Астарак.

– Это ведь глухие места, они кишат коредорами, – предостерег графа встревоженный подобной поспешностью священник. – Оттуда рукой подать до занятого англичанами Кастийон-д'Арбизона.

– В таком случае я возьму с собой сколько-нибудь ратников.

Граф загорелся этой идеей. Ведь если Грааль находится в его владениях, тогда понятно, почему Господь поразил бесплодием его жен. Это наказание за то, что он не ищет сокровище. А теперь он все исправит.

– Можешь ехать со мной, – сказал он отцу Руберу, – а для охраны города я оставлю шевалье Анри, стрелков и большую часть ратников.

– А Жослен?

– О, Жослена я возьму с собой. Пусть командует моим эскортом и воображает, будто и от него есть какой-то толк.

Граф нахмурился.

– Постой, а ведь обитель Святого Севера недалеко от Астарака?

– Очень близко.

– Я уверен, что аббат Планшар предоставит нам кров, – сказал граф, – да и вообще он может оказать нам существенную помощь.

Отец Рубер подумал, что аббат Планшар, скорее всего, сочтет графа старым дураком, однако оставил эту мысль при себе. Он видел, что граф воспылал энтузиазмом, уверовав, что, если ему удастся найти Грааль, Бог вознаградит его сыном. И не исключено, что эта вера оправданна. Не говоря уж о том, что Грааль необходимо найти ради искоренения мирового зла.

При этой мысли доминиканец преклонил колени прямо посреди холла и стал молить Господа, дабы Он благословил графа, покарал еретичку и позволил им найти Грааль в Астараке.


Еретик

Томас и его люди покинули Астарак после полудня, верхом на лошадях, нагруженных свежим мясом, шкурами и всевозможной утварью: увезли с собой все, что только можно было продать на рынке Кастийон-д'Арбизона. Томас то и дело оглядывался назад, спрашивая себя, почему это место так и не пробудило в нем никаких чувств. Однако он твердо знал, что еще сюда вернется. Астарак хранил тайны, и ему предстояло их раскрыть.

Один только Робби не вез никакой поклажи. Он присоединился к отряду последним, выехав из монастыря налегке, но со странно умиротворенным выражением лица. Он не стал объяснять, почему задержался и почему пощадил цистерцианскую обитель; просто кивнул Томасу и примкнул к двигавшейся на запад колонне.

Вернуться им предстояло поздно. Может быть, затемно, но Томаса это не тревожило. Коредоры нападать не станут, а если граф Бера выслал отряд, чтобы перехватить их на обратном пути, то они увидят этих воинов с гребня. Поэтому он ехал спокойно, оставив позади огонь и дым разграбленной деревни.

– Так ты нашел то, что искал? – спросил сэр Гийом.

– Нет.

Сэр Гийом рассмеялся.

– Нечего сказать, хорош паладин! – Он глянул на добычу, свисавшую с седла Томаса, и добавил: – Отправляешься за Святым Граалем, а возвращаешься с кучей козьих шкур и бараньей ляжкой.

– Ее я вымочу в уксусе и зажарю, – пообещал Томас.

Сэр Гийом оглянулся назад и увидел дюжину коредоров, которые вслед за ними поднялись на вершину к кряжу.

– Надо бы проучить этих мерзавцев.

– Обязательно, – согласился Томас. – Обязательно.

Никакие ратники их на обратном пути не подстерегали, никакой засады на них никто не устраивал. Единственная задержка произошла, когда одна лошадь охромела, но причиной тому был всего лишь попавший в копыто камешек. Коредоры с приближением сумерек исчезли. Робби снова ехал в дозоре, но когда они проехали полпути и небо впереди озарилось пламенем заката, шотландец повернул назад и пристроился рядом с Томасом. Женевьева ехала рядом и при его приближении отъехала в сторонку, но Робби если и заметил это, ничего не сказал.

– У моего отца был когда-то плащ из лошадиной шкуры, – сказал он, скользнув взглядом по козьим шкурам позади седла Томаса, похоже, лишь для того, чтобы прервать затянувшееся молчание. Не присовокупив более ничего по поводу странностей своего отца, одевавшегося так необычно, он смущенно пробормотал: – Я тут подумал…

– Чертовски опасное занятие, – шутливо заметил Томас.

– Вот о чем я подумал, – продолжил Робби. – Лорд Аутуэйт разрешил мне отправиться с тобой, но будет ли он недоволен, если я тебя покину?

– Покинешь меня? – удивился Томас.

– Я, конечно, вернусь к нему, – сказал Робби, – как-нибудь потом.

– Как-нибудь? – с подозрением переспросил Томас.

Робби был пленником, и его долг, если он не находился с Томасом, состоял в том, чтобы вернуться в северную Англию, к лорду Аутуэйту, и ждать там, когда будет выплачен его выкуп.

– Мне нужно кое-что сделать, чтобы очистить душу.

– А! – только и смог сказать Томас, теперь и сам смущенный.

Он бросил взгляд на серебряное распятие на груди друга.

Робби следил глазами за канюком, кружившим внизу над невысоким холмом, высматривая в угасающем свете мелкую добычу.

– Я ведь к религии всегда относится так себе, – негромко промолвил он. – Впрочем, как и все мужчины в нашей семье. Женщины, конечно, другое дело, а вот мужчины – нет. Мы, Дугласы, неплохие солдаты и плохие христиане.

Он в смущении умолк, потом кинул быстрый взгляд на Томаса.

– Ты помнишь священника, которого мы убили в Бретани?

– Конечно помню, – сказал Томас.

Бернар де Тайлебур был тот самый священник, доминиканский монах и инквизитор, который пытал Томаса. Этот священник также помог Ги Вексию убить брата Робби, и Томас с Робби зарубили его перед алтарем.

– Я хотел убить его, – сказал Робби.

– Ты сказал, – напомнил ему Томас, – что нет такого греха, который не может отпустить какой-нибудь священник, а это, как я полагаю, включает и убийство священников.

– Я ошибался, – сказал Робби. – Он был священником, мы не должны были его убивать.

– Ублюдок он был, дерьмо чертово! – мстительно возразил Томас.

– Он был человеком, которому нужно было то же, что хотел получить ты, – сказал Робби. – Ради этого он убивал, но мы, Томас, поступаем точно так же.

Томас осенил себя крестным знамением.

– Ты о моей душе печешься, – спросил он язвительно, – или о своей?

– Я разговаривал с аббатом в Астараке, – сказал Робби, не отвечая на вопрос Томаса, – и рассказал ему о том доминиканце. Он сказал, что я совершил ужасную вещь и что теперь мое имя в списке дьявола.

Робби и впрямь покаялся аббату именно в этом грехе, а мудрый Планшар хоть и догадывался, что молодого шотландца мучает что-то другое, скорее всего нищенствующая еретичка, поймал его на слове и не преминул наложить на него епитимью.

– Он велел мне совершить паломничество, – продолжил Робби. – Сказал, что я должен отправиться в Болонью и помолиться у гробницы благословенного Доминика, а уж там святой Доминик даст знак, прощает ли он мне это убийство.

Томас после своего предыдущего разговора с сэром Гийомом уже решил, что лучше всего отослать Робби подальше, отпустить на все четыре стороны, поэтому то, что предлагал шотландец, пришлось очень кстати. Однако он сделал вид, что соглашается неохотно.

– Может, хоть на зиму задержишься?

– Нет, – стоял на своем Робби. – Я буду проклят, Томас, если не заслужу прощения.

Томас вспомнил смерть доминиканца, огонь, мелькавший по стенам палатки, два меча, рубящих и колющих корчившегося в смертных судорогах, истекающего кровью монаха.

– Тогда выходит, что и я проклят, а?

– Твоя душа – твоя забота, – ответил Робби. – Не мне давать тебе советы, как поступить. Зато как поступить мне, я знаю от аббата.

– Ладно, иди в Болонью, – сказал Томас, скрывая облегчение.

То, что Робби сам решил уйти, было лучшим выходом из сложившейся ситуации.

Чтобы разузнать дорогу в Болонью, потребовалось два дня, но после разговора с бывалым пилигримом, который пришел поклониться гробнице Святого Сардоса в верхней церкви, они решили, что Робби нужно вернуться в Астарак и оттуда направиться на юг. В Сент-Годане начинается оживленный торговый тракт. Купцы, предпочитающие путешествовать не в одиночку, будут рады принять в свою компанию молодого, крепкого воина, который может пригодиться для защиты каравана. «Из Сент-Годана, – сказал паломник, – тебе предстоит двинуться на север, в Тулузу. Обязательно помолись у усыпальницы Святого Сернена, чтобы он тебя защитил. В той церкви хранится одна из плетей, коими бичевали нашего Господа, и за должную плату тебе позволят ее коснуться. После этого тебя уже никогда не поразит слепота. Дальше твой путь будет лежать в Авиньон. Тамошние дороги хорошо патрулируются, так что ты будешь в безопасности. В Авиньоне получи благословение Его Святейшества и расспроси кого-нибудь, как добраться до Болоньи».

Опаснее всего была первая часть пути, и Томас, чтобы на Робби не напали коредоры, обещал проводить его до дальних окрестностей Астарака. Кроме того, из стоявшего в холле большого сундука он выдал ему кошель с монетами.

– Тут больше денег, чем причитается на твою долю, – сказал ему Томас.

– Тут слишком много, – попытался возразить Робби, взвесив мешочек с золотом в ладони.

– Бог с тобой, парень, тебе придется платить в тавернах. Бери что дают. Только смотри не продуй все деньги в кости.

– Не продую, – твердо пообещал Робби. – Я дал аббату Планшару слово бросить азартные игры, и он взял с меня в этом клятву. В монастырской церкви.

– И зажег свечку, я надеюсь? – спросил Томас.

– Целых три, – ответил Робби и сотворил крестное знамение. – Я должен забыть обо всех грешных утехах, пока не помолюсь святому Доминику. Так сказал Планшар. – Он помолчал, а потом печально улыбнулся. – Прости, Томас.

– Простить? За что? Робби пожал плечами.

– Я был тебе не самым лучшим товарищем.

Он снова смутился и больше ничего не сказал, но в тот вечер, когда все собрались в зале, чтобы попрощаться с Робби, шотландец очень старался держаться с Женевьевой как можно вежливее. Он отдал ей со своего блюда самый сочный кусок баранины, уговорив девушку принять угощение. Сэр Гийом от удивления выпучил единственный глаз. Женевьева рассыпалась в учтивых благодарностях.

А наутро, борясь с порывами холодного северного ветра, они выехали провожать Робби.

* * *

Граф Бера побывал в Астараке лишь однажды, да и то много лет тому назад, и, увидев эту деревушку снова, он едва узнал ее. Она всегда была маленькой, грязной, вонючей и бедной, но теперь оказалась еще и разоренной. Почти все соломенные крыши сгорели, от домов остались закопченные каменные стены. Домашний скот и птицу селян захватчики забили, оставив в память об этом лужи крови, кости, перья и потроха. В момент прибытия графа три цистерцианских монаха раздавали погорельцам еду, доставленную из обители на ручной тележке, но при виде сеньора многие оборванные крестьяне окружили его, пали на колени и протянули руки, прося подаяния.

– Кто это сделал? – властно спросил граф.

– Англичане, монсеньор, – ответил один из монахов. – Они побывали здесь вчера.

– Богом клянусь, они сторицей поплатятся за это своими жизнями, – пообещал граф.

– И я своей рукой убью их, – яростно подхватил Жослен.

– Господь свидетель, я бы и сам был рад развязать тебе руки, – промолвил граф, – да только что мы можем сделать, когда у них замок?

– Пушки! – воскликнул Жослен.

– Я уже послал за пушкой в Тулузу, – сердито буркнул граф.

Он кинул вилланам горстку мелких монет и поскакал мимо них. Потом немного постоял, разглядывая видневшиеся на вершине утеса развалины, но ближе не подъехал – время было уже позднее, а погода холодная.

Граф устал, натер седалище седлом, плечи его ныли от непривычной тяжести доспехов, поэтому он не стал взбираться по длинной, крутой тропе к разрушенной крепости, отдав предпочтение относительным удобствам цистерцианского аббатства Святого Севера.

Монахи в белых одеяниях брели домой после работы. Один тащил здоровенную вязанку растопки, другие несли мотыги и лопаты. Они только что закончили сбор последнего винограда, и двое братьев вели быка, впряженного в подводу с полными корзинами сочных темно-красных ягод. Монахи посторонились, пропустив графскую кавалькаду к простым, непритязательным монастырским постройкам. Гости явились нежданно, но монахи приняли и обустроили прибывших радушно и без лишней суеты. В конюшнях нашлись места для лошадей, ратникам выдали тюфяки, чтобы они могли устроиться на ночлег в давильнях, среди винных прессов. В гостевых кельях, предназначенных для графа, Жослена и отца Рубера, развели огонь.

– Отец аббат явится приветствовать благородного гостя после вечерни, – сказали графу, подавая ему хлеб, бобы, вино и копченую рыбу.

Вино у монахов было свое, из виноделен аббатства, и оказалось кислым на вкус.

Граф отпустил Жослена и отца Рубера в отведенные им комнаты, велел своему оруженосцу раздобыть постельные принадлежности и, оставшись один, сел у огня. Он размышлял о том, за что Бог наслал на него эту английскую напасть? Неужели это еще одно наказание за то, что он не позаботился о Граале? Ему это представлялось вполне вероятным, ибо он уже убедил себя в том, что избран Богом для особого служения и, совершив последнее великое деяние, будет за это вознагражден.

– Грааль! – шептал он в молитвенном экстазе. – Святой Грааль! Величайшая святыня, и я избран, чтобы ее отыскать!

Преклонив колени у открытого окна, в которое доносилось пение монахов из церкви, граф истово молился о том, чтобы его поиски оказались успешными. Он продолжал молиться еще долго после того, как пение закончилось, и когда в келью явился аббат Планшар, он застал графа еще на коленях.

– Я не помешаю? – кротко осведомился аббат.

– Нет-нет.

Морщась от боли в затекших коленях, граф поднялся на ноги. Доспехи он снял и встретил аббата в долгополом, отороченном мехом одеянии и в обычной своей вязаной шапочке.

– Право же, Планшар, мне неловко оттого, что я свалился тебе на голову. Вот так, без предупреждения. Понимаю, что я доставил вам много лишних хлопот.

– Лишние хлопоты мне доставляет один лишь дьявол, – возразил Планшар, – а я знаю, что ты послан не им.

– Хвала Всевышнему, нет, – отозвался граф, сел, но тут же встал снова.

Высокий титул давал ему право занять единственное в келье кресло, но аббат был так стар, что граф почел своим долгом уступить место ему. Аббат покачал головой и вместо этого присел на подоконник.

– Отец Рубер был у вечерни, – сказал он, – а после этого поговорил со мной.

Граф тревожно вздрогнул. Неужели Рубер успел выложить Планшару, зачем они приехали? Он хотел объяснить это сам.

– Он очень расстроен, – сообщил Планшар.

Цистерцианец говорил по-французски, как аристократ, на чистом, изысканном языке.

– Рубер всегда расстраивается, когда испытывает неловкость, – отозвался граф. – А тут еще долгий путь верхом, он не привык. Такой уж уродился неловкий. Сидит на лошади, как калека.

Граф умолк, уставился на аббата, выкатив глаза, а потом оглушительно чихнул.

– Господи, – пробормотал он. На глазах у него выступили слезы. Он утер рукавом нос, смахнул слезы и продолжил: – Рубер сидит в седле, как мешок, а от этого устаешь еще больше. Уж сколько я ему ни твердил, чтобы выпрямил спину, все без толку.

Граф снова чихнул.

– Надеюсь, что ты не подхватил лихорадку, – сказал аббат. – Что же до отца Рубера, то он, по-моему, расстроен не от усталости, а из-за нищенствующей.

– Ах да, конечно! Эта девка! – Граф пожал плечами. – Сдается мне, ему не терпелось увидеть, как она будет корчиться в огне. Для него это была бы лучшая награда, он ведь так трудился, не жалея себя. Ты знаешь, что он ее сам допрашивал?

– Кажется, с помощью каленого железа, – заметил План-шар и нахмурился. – Странно, что нищенствующую занесло так далеко на юг: эта ересь больше распространена на севере. Но я полагаю, он уверен в ее виновности.

– Полностью. Да эта несчастная сама во всем созналась.

– Под пытками я бы тоже сознался, – язвительно заметил аббат. – Ты знаешь, что она прибилась к английскому отряду?

– Слышал об этом, – ответил граф. – Скверное дело, План-шар! Скверное.

– Нашу обитель они все-таки пощадили. А ты, монсеньор, затем и прибыл? Чтобы защитить нас от еретички и от англичан?

– Как же иначе, – подтвердил граф и тотчас же повернул разговор к истинной причине своей поездки. – Однако это не единственная моя цель. Была и другая, Планшар, совсем другая.

Он ожидал, что Планшар начнет расспрашивать, какая именно, но аббат молчал, и почему-то граф почувствовал неловкость. Он подумал, не станет ли Планшар насмехаться над ним.

– А отец Рубер ничего тебе не сказал? – осторожно спросил граф.

– Он не говорил ни о чем, кроме еретички.

– А, – сказал граф.

Он не знал, как ловчее приступить к сути дела, и решил начать с ключевой фразы, чтобы посмотреть, поймет ли План-шар, о чем он собирался поведать.

– «Calix meus inebrians», – произнес граф и снова чихнул.

Планшар подождал, пока граф отдышится.

– Псалмы Давида. Я люблю именно этот, особенно его изумительное начало: «Господь – Пастырь мой: я ни в чем не буду нуждаться».[3]

– «Calix meus inebrians», – повторил граф, как бы не заметив слов аббата. – Это было высечено над воротами здешнего замка.

– Правда?

– Ты не слышал об этом?

– В нашей маленькой долине, монсеньор, столько всего наслышишься, что тут нужно внимательно следить, чтобы не перепутать страхи, мечты и надежды с действительностью.

– «Calix meus inebrians», – упрямо повторил граф, заподозрив, что аббат точно знает, о чем идет речь, но не хочет вступать в обсуждение.

Некоторое время Планшар молча смотрел на графа, потом кивнул.

– Эта история для меня не нова. Для тебя, как я понимаю, тоже?

– Я верю, – несколько невпопад отозвался граф, – что Господь призвал меня сюда не случайно.

– Значит, тебе повезло, монсеньор, – откликнулся Планшар, на которого, похоже, эти слова произвели впечатление.—

Столько народу приходит ко мне, чтобы понять, в чем воля Господня, и единственное, что я могу посоветовать, так это терпеливо трудиться, молиться, ждать и надеяться, что в свое время Он им это откроет, но только редко это открывается так ясно. Я тебе завидую.

– Тебе-то ведь было открыто, – возразил граф.

– Нет, монсеньор, – серьезно сказал аббат. – Господь лишь открыл врата в поле, полное камней, чертополоха да сорной травы, и оставил меня возделывать его. Это нелегкая работа, монсеньор, и я приближаюсь к моему концу с сознанием того, что большая ее часть остается незавершенной.

– Расскажи мне эту историю, – попросил граф.

– Историю моей жизни?

– Историю о той чаше, которая опьяняет, – решительно заявил граф.

Планшар вздохнул и на какой-то момент показался еще более старым, чем был. Потом он встал.

– Я могу не просто рассказать, монсеньор. Я могу показать.

– Показать мне?

Граф был изумлен и окрылен.

Планшар подошел к шкафу, достал слюдяной фонарь, зажег фитиль головешкой из очага и повел взволнованного, возбужденного графа по темным монастырским переходам в церковь, где маленькая свеча горела перед гипсовой статуэткой святого Бенедикта, единственным украшением этого строгого храма.

Планшар вынул из складок своего одеяния ключ и поманил графа к маленькой дверке в полускрытой боковым алтарем нише в северной стене церкви. Замок оказался тугим, но наконец он поддался, и дверь со скрипом отворилась.

– Будь осторожен, – предупредил аббат, – ступеньки стерлись и очень коварны.

Лестница была крутая, и лампа вздрагивала в руках аббата при каждом шаге, затем она круто свернула вправо, и они очутились в крипте, где между большими колоннами белела груда человеческих костей, почти достигавшая сводчатого потолка. Кости ног, рук и ребра были сложены штабелями, как дрова, а между ними, как булыжники, лежали черепа с пустыми глазницами.

– Это монахи? – спросил граф.

– Покоятся здесь, пока не настанет день воскресения плоти, – ответил Планшар.

Он направился в дальний конец крипты. Для того чтобы проникнуть под низкий свод в маленькую каморку, где находилась старинная скамья и деревянный, окованный железом сундук, ему пришлось пригнуться. В небольшой нише он нашел несколько огарков свечей и зажег их, в маленьком помещении замерцал свет.

– Твой прапрадед, хвала Господу, обеспечил благоденствие нашей обители, – сказал аббат, доставая из кошелька под черным одеянием еще один ключ. – Монастырь существовал и до этого, но был крохотным и очень бедным, а твой предок, в благодарность за падение дома Вексиев, пожаловал нам наши нынешние земли. На этой земле мы можем прокормиться, но не можем разбогатеть. Это правильно и хорошо. Кроме земель у нас есть еще кое-какие ценности, и они хранятся здесь, в этой сокровищнице.

Он склонился к сундуку, повернул массивный ключ и поднял крышку.

Поначалу граф был разочарован, ему показалось, что внутри пусто, но, когда аббат поднес одну из свечей поближе, граф увидел, что в сундуке находится потускневший серебряный дискос,[4] кожаный мешочек и подсвечник.

– Вот это, – аббат указал на мешочек, – нам подарил один рыцарь в благодарность за то, что мы вылечили его в нашем лазарете. Он поклялся нам, что в нем находится пояс святой Агнесы, но я, признаться, никогда в мешок не заглядывал.

Помнится, мне довелось видеть ее пояс в Базеле, хотя, конечно, у нее могло быть и два. У моей матушки их было несколько, правда она, увы, не была святой.

Не обращая внимания на серебряный подсвечник и блюдо, аббат извлек из глубины сундука предмет, которого граф сначала даже не заметил в темноте. То была шкатулка, которую Планшар, извлекши, поставил на скамью.

– Приглядись к ней повнимательнее. Она старая, и краска давно выцвела. Странно, что ее вообще давным-давно не сожгли, но по какой-то причине она сохранилась.

Граф сел на скамью и взял шкатулку. Она была квадратная, но неглубокая и вряд ли могла бы вместить в себя нечто большее по размеру, чем мужская перчатка. Железные петли проржавели, а подняв крышку, он увидел, что шкатулка пуста.

– И это все? – не сумел скрыть своего разочарования граф.

– Посмотри внимательнее, монсеньор, – терпеливо повторил Планшар.

Граф посмотрел снова. Изнутри шкатулка была окрашена в желтый цвет, и эта краска сохранилась лучше, чем сильно выцветшая наружная поверхность, но граф увидел, что раньше шкатулка была черной и на ее крышке красовался герб, вроде бы незнакомый. Разглядеть детали было трудно, но ему показалось, что это лев или какой-то другой зверь, стоящий на задних лапах, зажав в передних какой-то предмет.

– Йал, держащий чашу, – пояснил аббат.

– Чашу? Это, конечно, Грааль?

– Герб семьи Вексиев. – Планшар проигнорировал вопрос графа. – Местная легенда гласит, что чаша была добавлена к гербу незадолго до падения Астарака.

– Зачем было добавлять чашу? – спросил граф, ощутив нарастающее возбуждение.

И снова аббат оставил его вопрос без ответа.

– Монсеньор, присмотрись к шкатулке как следует. Посмотри спереди.

Граф повертел шкатулку перед свечой, и вдруг на ней блеснула надпись. Буквы были неразборчивы, некоторые совсем стерлись, но слова еще можно было разобрать. Дивные, чудесные слова: Calix meus inebrians.

Граф так и впился в них взглядом, и при мысли о том, что это могло значить, голова его пошла кругом, он не мог вымолвить ни слова. Из носа у него текло, так что он нетерпеливо вытер его обшлагом.

– Когда эту шкатулку обнаружили, она была пуста, – сказал Планшар. – По крайней мере, так мне сказал покойный аббат Луа, царствие ему небесное. Говорят, что эта шкатулка находилась в ковчеге из золота и серебра, найденном на алтаре замковой часовни. Ковчег, я уверен, увезли в Бера, а шкатулку подарили монастырю. Полагаю, как вещь, не имеющую никакой ценности.

Граф снова открыл шкатулку и попытался принюхаться, но нос у него был заложен. В крипте возились и гремели костями крысы, но он ничего не слышал и не видел вокруг, кроме шкатулки, погрузившись в грезы о Граале, о наследнике, обо всем, что она для него значила. Его немного смущало, что шкатулка слишком мала, чтобы в ней мог поместиться Грааль. А вдруг? Кто его знает, каков на самом деле Грааль?

Аббат протянул руку, чтобы спрятать шкатулку в сундук, но не тут-то было. Граф вцепился в нее и не отдавал.

– Монсеньор, – строго сказал аббат, – в Астараке ничего не нашли. Я привел тебя затем, чтобы ты в этом убедился. Там ничего не нашли.

– Но ведь шкатулку нашли! – пылко возразил граф. – И это доказывает, что Грааль здесь был.

– Доказывает ли? – печально спросил аббат.

Граф указал на выцветшую надпись на боку шкатулки.

– А что еще это может означать?

– Грааль есть в Генуе, – сказал Планшар, – а некогда бенедиктинцы в Лионе утверждали, будто владеют им. Правда, потом пошли слухи, что их чаша, по попущению Господню, не подлинная, истинный же Грааль хранится в Константинополе, в сокровищнице императора. Потом вдруг заговорили, что он в Риме, потом в Палермо, хотя в Палермо, я думаю, была Сарацинская чаша, захваченная на венецианском корабле. Некоторые говорят, что с небес за ним спустились архангелы и забрали с собой, хотя иные настаивают, что он по-прежнему находится в Иерусалиме, под защитой огненного меча, который некогда был дан Господом стражу Эдема. Его видели в Кордове, монсеньор, в Ниме, в Вероне и еще в двух десятках городов. Венецианцы считают, что он хранится на острове, который показывается только тем, кто чист сердцем, а послушать других, так его и вовсе увезли в Шотландию. Монсеньор, рассказами о Граале я мог бы наполнить целую книгу.

– Он был здесь! – твердил граф, оставив последние слова Планшара без внимания. – Он был здесь и, возможно, по сей день находится где-то тут.

– Я бы тоже очень этого хотел, – признался Планшар. – Это предел мечтаний, но можем ли мы надеяться на успех там, где потерпели неудачу Парсифаль и Гавейн?

– Это весть от Бога! – настаивал на своем граф, судорожно вцепившись в шкатулку.

– Я думаю, монсеньор, – рассудительно сказал План-шар, – что это весточка от семьи Вексиев. По моему разумению, кто-то из них повелел изготовить и расписать эту шкатулку для того, чтобы сбить нас с толку и посмеяться над нами. А сами, спасаясь бегством, забрали Грааль с собой. Мне кажется, что шкатулка – это их месть. Наверное, ее следует сжечь.

– Сжечь? Но в ней пребывал Грааль! – упорствовал граф, не желавший выпускать шкатулку из рук.

Поняв, что шкатулки он все равно назад не получит, аббат закрыл сундук и запер его на замок.

– Обитель наша невелика, монсеньор, но это не значит, что у нас вовсе нет связи с остальной церковью. Я получаю письма от моих братьев и узнаю различные новости.

– Например?

– Кардинал Бессьер занимается поисками некой великой реликвии, – ответил аббат.

– И он ищет эту реликвию здесь! – торжествующе заявил граф. – Он послал своего монаха рыться в моих архивах.

– Но если Бессьер взялся за поиски, – предостерегающе сказал Планшар, – можно сказать с уверенностью, что он будет железной рукой устранять все препоны, какие встретит на стезе служения Господу.

На графа предупреждение не подействовало.

– На меня возложен великий долг, – заявил он.

Планшар поднял светильник.

– Больше мне нечего сказать, сеньор. Добавлю лишь, что из всего слышанного мною ничто не говорит о том, что Грааль спрятан в Астараке, но одно я знаю точно, так же точно, как то, что мои кости в скором времени упокоятся в этом склепе. Поиски Грааля, монсеньор, сводят людей с ума. Они ослепляют их, отнимают рассудок и превращают в одержимых. Это опасное занятие, монсеньор, и лучше всего предоставить его трубадурам. Пусть они поют о Граале и слагают о нем стихи, но, ради Христа, не губи свою душу, пустившись на его поиски!

Но граф не слушал предостережений Планшара, он не внял бы даже ангельскому хору с небес.

У него была шкатулка, и она служила ему доказательством того, во что он хотел верить.

Грааль существует, а он, граф де Бера, призван его найти. Значит, поиск будет продолжен.


Еретик

Провожать Робби до самого Астарака Томас не собирался. Долина, в которой находилась эта бедная деревушка, уже была разграблена, и он собирался наведаться в соседнюю, где вдоль дороги, ведущей из Массюба на юг, словно бусинки, нанизанные на нитку, одна за другой подобно горошинкам располагалось несколько деревень. Там его люди займутся своим нехорошим делом, он с небольшим эскортом поднимется с Робби на холмы, нависающие над Астараком. Если там, на виду, не окажется коредоров или других врагов, шотландец поедет дальше один.

Томас снова взял на вылазку весь свой отряд, оставив дюжину людей охранять Кастийон-д'Ар-бизон. Доехав до маленькой деревушки близ реки Жер, покинул там свой отряд и с другой дюжиной лучников и дюжиной латников отправился провожать Робби. Женевьева осталась с сэром Гийомом, который обнаружил в деревне большущий курган из тех, в каких, как он клялся, древние, жившие еще до Рождества Христова язычники прятали свое золото. Реквизировав у селян дюжину лопат, он принялся разрывать холм, а Томас и Робби, оставив его и его людей за поисками клада, двинулись по тропе, петлявшей через рощи каштанов, где крестьяне заготовляли палки на подпорки для виноградных лоз. За все утро им не встретилось ни коредоров, ни кого-либо еще, кто мог бы их побеспокоить, хотя, по прикидкам Томаса, враги не могли не заметить столб дыма, поднявшийся над сигнальным костром, который успели разжечь в той самой деревне, где сейчас сэр Гийом копал землю, пытаясь осуществить мечту кладоискателя.

Робби заметно нервничал и, пытаясь скрыть свое состояние, развлекал своего спутника болтовней о пустяках.

– Помнишь того малого, в Лондоне, который плясал на ходулях да еще и жонглировал. Ловкач, ничего не скажешь! Славное было местечко, веселое. Кстати, сколько стоило остановиться в той лондонской таверне?

Томас попытался, но так и не вспомнил.

– Несколько пенни, наверное.

– Я вот что хочу сказать, они ведь непременно надуют, верно? – спросил Робби с беспокойством.

– Кто?

– Содержатели трактиров.

– Ясное дело, они блюдут свою выгоду, но чтобы обирали путников, этого я не думаю. Запросишь лишку, никто у тебя не заночует. Лучше получить с путника пенни, чем ничего. Кроме того, раз ты паломник, то почему бы тебе не останавливаться на ночлег в монастырях?

– Ага. Но ведь и там надо что-нибудь дать, верно?

– Хватит и одной монетки, – ответил Томас.

Они поднялись на голую вершину кряжа, и лучник огляделся по сторонам, нет ли врагов. Никого не было. Странные вопросы, которые задавал Робби, несколько озадачили его, но потом он смекнул, что бесстрашному воину-шотландцу становится не по себе при мысли о дальнем одиноком путешествии. Одно дело – странствовать в родных краях, где народ говорит на твоем языке, и совсем другое – проделать сотни миль пути по землям, где ты встретишь десяток незнакомых наречий.

– Главное, – посоветовал Томас, – это найти попутчиков. Наверняка таких людей будет много, и всем им нужна компания.

– Ты тоже так поступал? Когда шел пешком из Бретани в Нормандию?

Томас усмехнулся.

– Я-то шел, обрядившись доминиканцем. Вряд ли кто-нибудь захочет доминиканца в попутчики, но и грабить его тоже никому не охота. А у тебя, Робби, все будет хорошо. Любой купец будет рад путешествовать в компании молодого парня с острым мечом. Да они наперебой дочек под тебя будут подкладывать, лишь бы ты ехал с ними.

– Я дал обет, – мрачно промолвил Робби, а потом, секунду подумав, спросил: – Эта Болонья, она недалеко от Рима?

– Не знаю.

– Уж больно мне охота посмотреть Рим! Как думаешь, Папа туда когда-нибудь вернется?

– Бог его знает.

– А мне все равно хочется посмотреть, – мечтательно промолвил Робби, потом ухмыльнулся Томасу: – Я там и за тебя помолюсь, будь уверен.

– Помолись за двоих, – попросил Томас, – за меня и Женевьеву.

Шотландец погрузился в молчание. Пришла пора прощаться, и у него просто не находилось слов. Они остановили своих лошадей, хотя Джейк и Сэм поехали дальше, пока перед ними не открылся вид на долину, где в холодном воздухе все еще курился дым над спаленными соломенными кровлями Астарака.

– Мы еще встретимся, Робби, – сказал Томас, снимая перчатку и протягивая ему правую руку.

– Ага, я знаю.

– И мы всегда будем друзьями, – сказал Томас, – даже если в сражении окажемся по разные стороны.

Робби ухмыльнулся.

– В следующий раз, Томас, шотландцы победят. Господи, как это мы не отлупили вас еще при Дареме! Ведь победа была так близка.

– Знаешь, Робби, у лучников есть поговорка: «Близко – не значит в цель». Береги себя.

– Обязательно.

Они обменялись рукопожатием, и как раз в этот момент Джейк и Сэм, повернув своих лошадей, поскакали к ним.

– Ратники! – крикнул Джейк.

Томас направил коня вперед и придержал его, лишь увидев дорогу на Астарак, а на ней, менее чем в миле, всадников. Конных воинов, в кольчугах, с мечами и щитами. Знамя отряда висело складками, и он не мог разглядеть герба, конников сопровождали оруженосцы, которые вели в поводу вьючных коней, нагруженных длинными, громоздкими копьями. Чужой отряд ехал им навстречу, а может быть, в сторону столба дыма, поднимавшегося над деревней, которую разоряли его люди в соседней долине. Томас смотрел на всадников, просто смотрел. Надо же, все начиналось так спокойно, день казался таким мирным, и вот нежданно-негаданно нагрянул враг. Наверное, этого следовало ждать, ведь они хозяйничали здесь уже долго, а их самих никто не тревожил.

До нынешнего дня.

Стало очевидно, что паломничество шотландца отменяется. Во всяком случае, откладывается.

Ибо предстоит бой.

Они повернули и поскакали назад, на запад.

* * *

Жослен, сеньор Безье, считал, что его дядюшка старый дурень, и хуже того, богатый старый дурень. Конечно, поделись граф де Бера своим богатством с ним, Жосленом, это было бы совсем другое дело, но, увы, во всем, что касалось помощи родственникам, граф славился отвратительным скупердяйством. Иное дело, если речь заходила о пожертвованиях на нужды церкви или о покупке реликвий вроде той горстки грязной соломы, за которую папский двор в Авиньоне получил целый сундук золота. Жослену, например, хватило одного взгляда на эту истлевшую солому, чтобы понять, что она взята не иначе как из папских конюшен, но старый остолоп вбил себе в упрямую башку, что это и впрямь первая постель Иисуса. А теперь старика понесло в эту жалкую долину охотиться за другими реликвиями. За какими именно, Жослен не знал, ибо ни граф, ни отец Рубер так и не соблаговолили поставить его в известность, но в том, что затея эта пустая и вздорная, у него сомнений не было.

Правда, в качестве компенсации он получил под начало отряд в тридцать ратников, но даже тут не обошлось без ложки дегтя, ибо граф строго-настрого запретил им удаляться от Астарака более чем на милю.

– Ты здесь, чтобы охранять меня, – сказал он Жослену.

Но тот в толк не мог взять, от кого тут требуется охрана. Не от горстки же коредоров, которые ни за что не осмелятся напасть на настоящих солдат? От нечего делать Жослен попытался устроить на деревенском поле турнир, но дядюшкины ратники были в основном людьми немолодыми, в походах давно не участвовали и, привыкнув к спокойной жизни, явно не пылали боевым рвением. Нанимать новых солдат граф и не думал, а держал свое золотишко в пыльных сундуках. О том, чтобы кто-то из его ратников мог помериться силами с самим Жосленом, не могло быть и речи, да и друг с другом они состязались без малейшего воодушевления. Только двое ратников, которых он привел с собой в Бера, еще сохраняли боевой дух; он так часто с ними упражнялся, что наизусть изучил все их приемы, а они изучили его, так что состязаться ему с ними или им между собой не имело смысла. Жослену оставалось лишь выть от тоски, теряя попусту время, да страстно молиться о скорейшей кончине графа. Единственная причина, которая удерживала Жослена в Бера, при дядюшкиной особе, заключалась в том, что он готовился, как только наступит час, немедленно завладеть наследством, хранившимся, как поговаривали, под сводами подвалов, в замке старого жмота. Ему бы только получить наследство, уж он сумеет его потратить! И какой же славный костер сложит он из дядюшкиных пергаментов, старых книг и свитков. Пламя этого костра увидят аж в самой Тулузе! Ну а что касается графини, пятой жены его дяди, которую тот держал в южной башне замка под уважительным, но строгим присмотром, ибо старый пень хотел быть уверен в том, что ребенок, которого она родит, будет зачат от него, то он, Жослен, покажет ей, как делают детей, а потом вышвырнет эту пухленькую сучку пинком под зад из замка обратно в сточную канаву, откуда она и взялась.

Порой он мечтал о том, чтобы прикончить осточертевшего дядюшку, но понимал, что это чревато серьезными неприятностями, и потому просто ждал, надеясь, что старик и сам умрет достаточно скоро. И пока Жослен предавался мечтаниям о наследстве, граф мечтал о Граале. Он решил обшарить то, что осталось от замка, а поскольку шкатулка была найдена в замковой часовне, приказал дюжине монастырских крепостных, чье положение почти не отличалось от положения рабов, выломать древние плиты пола и исследовать подвалы. В подвалах, как он и предполагал, оказались захоронения. Тяжелые тройные гробы вытащили из ниш и вскрыли. Внутри внешнего гроба чаще всего находился свинцовый, который проходилось разрубать топорами.

Свинец складывали на повозку, чтобы отвезти в Бера, но всякий раз, как разламывали внутренний гроб, каковой обычно был сделан из вяза, сердце графа замирало в ожидании куда более ценной добычи. Внутри находились высохшие и пожелтевшие скелеты, они лежали, молитвенно сложив истлевшие до костей руки. Нашлись и кое-какие ценности: некоторые женщины были похоронены со множеством украшений. Граф срывал истлевшие саваны, не забывая обобрать с них кольца, бусы и ожерелья, но вот Грааля ни в одном из гробов не было. Были только черепа и обрывки кожи, темные, как древние пергаменты. У одной покойницы сохранились длинные золотистые волосы, и граф ими залюбовался.

– Наверное, была хорошенькая, – заметил он, обращаясь к брату Руберу.

Граф гундосил, хрипел и чихал каждые несколько минут.

– Она ожидает Судного дня, – сердито отозвался клирик, неодобрительно смотревший на разграбление могил.

– Должно быть, она была молода, – сказал граф, глядя на волосы мертвой женщины, но как только останки попытались вынуть из гроба, тонкие пряди рассыпались в прах.

В одном детском гробике находилась старая складная, на петлях, шахматная доска. Клетки, которые на шахматных досках графа в замке Бера были черными, здесь отличались от белых, гладких, наличием мелких ямочек. Граф был заинтригован этим, но гораздо больше его заинтересовала горсть старинных монет, заменявших шахматные фигуры. На них был изображен профиль Фердинанда, первого короля Кастилии, и граф подивился качеству чеканки.

– Им триста лет! – восторженно сообщил он отцу Руберу, после чего прибрал монеты и велел сервам долбить молотками очередной саркофаг.

Останки после обыска возвращали в деревянные гробы, гробы укладывали в саркофаги дожидаться Судного дня. Над каждым потревоженным и захороненным вторично покойником отец Рубер читал молитву, и тон его графу не понравился. Было ясно, что священник не одобряет его действий.

На третий день, когда все гробы были обшарены и ни в одном из них так и не нашлось исчезнувшего Грааля, граф приказал своим сервам копать под апсидой, на том самом месте, где некогда находился алтарь. Сперва казалось, что в твердом слое земли, покрывавшей скалу, на которой был возведен замок, ничего нет, и граф уже начал впадать в уныние, но тут один из сервов извлек из ямы серебряную шкатулку. Граф, которого пробирал озноб, одолевала усталость и донимала простуда, при виде потемневшего ларчика мигом забыл обо всех недугах. Выхватив у крепостного находку, он торопливо вынес ее на дневной свет и с помощью ножа сломал замочек.

Внутри лежало перо. Всего лишь перо. Пожелтевшее, оно, надо думать, когда-то было белым, и граф решил, что это наверняка перо из гусиного крыла.

– И зачем кому-то могло понадобиться хоронить перо? – с недоумением спросил он отца Рубера.

– Считается, что святой Север исцелил здесь крыло ангела, – объяснил доминиканец, вглядываясь в перо.

– Конечно! – воскликнул граф и подумал, что это объясняет желтоватую окраску, ибо перо, скорее всего, первоначально имело цвет золота. – Перо ангела! – произнес он с благоговением.

– Больше похоже на перо лебедя, – лаконично заметил отец Рубер.

Граф тщательно осмотрел почерневшую от пребывания в земле серебряную шкатулку.

– Вот это может быть ангел, – сказал он, указывая пальцем на тускло проступавшие завитки.

– Может быть, да, а может быть, и нет.

– Не много от тебя помощи, Рубер.

– Я еженощно молюсь за твой успех, – сдержанно промолвил брат, – но я также беспокоюсь о твоем здоровье.

– У меня просто заложен нос, – сказал граф, хотя и подозревал нечто более серьезное.

У него шумело в голове, болели суставы, но он твердо знал, что стоит ему найти Грааль, и от всех этих мелких неприятностей не останется и следа.

– Перо ангела! – с изумлением повторял граф. – Это чудо! Не иначе как знамение!

А потом произошло и еще одно чудо, ибо человек, откопавший серебряную шкатулку, наткнулся под слоем слежавшейся земли на каменную кладку. Услышав о находке, граф сунул серебряную шкатулку Руберу, побежал к алтарю и с трудом вскарабкался на земляной отвал, чтобы осмотреть стену собственными глазами. Виден был лишь небольшой кусок, сложенный из обтесанных камней, и когда граф, выхватив у серва лопату, постучал по кладке, по звуку стало понятно, что за стеной находится пустое пространство.

– Сломать! – возбужденно приказал он, указывая на стену. – Сделать пролом! Оно там! – Граф с торжеством взглянул на отца Рубера. – Я знаю! Сокровище там!

Однако отец Рубер не спешил разделить радость своего покровителя: его внимание привлек подъехавший к месту раскопок закованный в стальные турнирные латы графский племянник.

– В соседней долине зажгли сигнальный костер, – доложил Жослен.

Граф, хотя ему до смерти не хотелось отрываться от находки, кряхтя, взобрался по лестнице и устремил взгляд на запад, туда, где по блеклому небу медленно ползло на юг облако грязноватого дыма. Казалось, оно выплыло из-за ближайшего кряжа.

– Англичане? – вопросительно произнес граф.

– А кто же еще? – ответил Жослен.

Его ратники, уже в доспехах, готовые выступить, ждали у подножия тропы, ведущей к замку.

– Мы доскачем туда через час и застанем их врасплох, – сказал Жослен.

– Лучники… – предостерегающе начал граф, но оглушительно чихнул и долго не мог восстановить дыхание.

Отец Рубер посмотрел на графа с опаской. Похоже, старик подцепил лихорадку, причем виноват в этом был сам: вольно же ему было устраивать раскопки в этакую холодину.

– Лучники, – повторил граф, его глаза слезились. – Будь осторожен! С лучниками шутки плохи.

Раздраженный Жослен не сразу нашелся с ответом, но тут неожиданно на помощь ему пришел отец Рубер.

– Монсеньор, мы знаем, что они выезжают маленькими группами и оставляют часть лучников охранять свою крепость. Думаю, этих мерзавцев там не больше дюжины.

– А другого такого случая нам может и не представиться, – встрял Жослен.

– У нас не так много людей, – с сомнением сказал граф.

«А кто в этом виноват?» – подумал Жослен. Он советовал дядюшке взять с собой побольше воинов, но старый дурень решил, что хватит и тридцати. А сейчас он сверлил глазами очищенный от земли участок погребенной стены и, похоже, от слез вообще плохо понимал, что происходит.

– Если врагов немного, тридцати ратников будет более чем достаточно, – настаивал Жослен.

Отец Рубер смотрел на столб дыма.

– Разве не для этого разжигали костры, монсеньор? – осведомился он. – Не для того, чтобы узнать, когда появится враг, и нанести удар?

Возразить было трудно, ибо костры и впрямь предназначались именно для этой и ни для какой другой цели, и граф сильно пожалел, что с ним нет шевалье Анри Куртуа, его военного командира, который мог бы дать дельный совет.

– А если отряд врага невелик, – продолжил отец Рубер, – то хватит и тридцати ратников.

Граф понял, что, пока разрешение не будет получено, племянник от него не отвяжется и он не сможет исследовать таинственную стену.

– Отправляйся, но будь осторожен, – напутствовал он. – Сперва проведи разведку! Помни совет Вегеция!

Жослену, отроду не слыхавшему ни о каком Вегеции, было бы мудрено вспомнить совет этого человека. Граф, вероятно, догадался об этом, и ему пришла в голову новая мысль:

– Вот что, возьми-ка ты с собой отца Рубера, а он скажет тебе, можно нападать или нет. Ты понял меня, Жослен? Отец Рубер даст тебе совет, и ты сделаешь так, как он скажет!

Такое решение имело целых два преимущества. Первое состояло в том, что бенедиктинец, как человек здравомыслящий и осмотрительный, не позволит сумасбродному Жослену наделать глупостей, второе же (а пожалуй, и главное) в том, что оно позволяло графу избавиться от гнетущего присутствия угрюмого монаха.

– Возвращайся к ночи, – велел граф, – и не забывай про Вегеция!

Последние слова были выкрикнуты второпях, когда он вновь неуклюже спускался по лестнице.

Жослен хмуро глянул на священника. Он не любил церковников, а отца Рубера и того меньше, но если за возможность отколошматить англичан придется потерпеть рядом с собой постную рожу клирика, так тому и быть.

– У тебя есть лошадь, святой отец?

– Есть, ваша милость.

– Тогда седлай ее и присоединяйся ко мне, – бросил священнику Жослен, повернул коня и поскакал назад, к своим людям.

– Лучников брать живьем! – приказал он воинам. – Живьем, чтобы получить обещанную награду.

А получив денежки, можно будет поотрубать сукиным сынам пальцы, выколоть глаза, а потом отправить их всех на костер. Именно об этом мечтал Жослен, когда вел всадников на запад. Он был бы рад скакать побыстрее, ибо ему не терпелось попасть в соседнюю долину, пока англичане не успели оттуда убраться, но ратники не могли двигаться к месту сражения вскачь. У некоторых, как и у Жослена, кони были защищены кольчужными доспехами, вес которых, не говоря уж о весе доспехов всадников, был таков, что коней, чтобы сохранить их свежими для атаки, требовалось вести шагом. Некоторых воинов сопровождали оруженосцы, которые вели вьючных коней, нагруженных связками длинных, тяжелых копий. Тяжеловооруженные всадники не мчатся на войну галопом, они тащатся шагом, как быки.

– Надеюсь, ты будешь придерживаться указаний своего дяди, монсеньор, – пробормотал отец Рубер.

Заговорил он исключительно для того, чтобы скрыть нервозность. Вообще-то доминиканец отличался сдержанностью и ревниво оберегал свое с таким трудом обретенное достоинство, но сейчас, в непривычной, пугающей обстановке, чувствовал себя весьма неуверенно.

– Дядя велел мне прислушиваться к твоим советам, – съязвил Жослен. – Так скажи мне, священник, что ты знаешь о битвах?

– Я читал Вегеция, – натянуто ответил отец Рубер.

– И кто это такой, черт возьми?

– Римлянин, монсеньор, и он до сих пор считается непререкаемым авторитетом в военных вопросах. Его труд называется «Epitoma Rei Militaris» – «Суть военного дела».

– И в чем эта суть? – поинтересовался Жослен.

– Главным образом, насколько я помню, в том, чтобы выбрать момент, когда можно атаковать противника с фланга, и главное, ни в коем случае не иди в атаку, не проведя тщательной разведки.

Жослен, чей турнирный шлем свисал с луки седла, посмотрел сверху вниз на низкорослую кобылу монаха.

– У тебя самая легкая лошадь в отряде, отец, так что прямой резон тебе и скакать в разведку, – промолвил он, потешаясь.

Отец Рубер был потрясен.

– Мне?

– Поезжай вперед, посмотри, что делают эти ублюдки, потом вернешься и расскажешь. Мне ведь наказано слушаться твоих советов, не так ли? Как, черт возьми, ты можешь что-то мне посоветовать, если не провел разведку? Разве не это советует твой Вегетал, или как его там? Эй, погоди, дурень!

Эти последние слова ему пришлось выкрикнуть, потому что отец Рубер послушно пришпорил свою кобылу.

– Здесь их нет, – сказал Жослен, – они в соседней долине.

Кивком головы он указал на дым, который, казалось, становился все гуще.

– Подожди, пока мы не окажемся в роще по ту сторону этого холма.

На голой вершине кряжа как раз показалось несколько всадников, однако они были далеко и при виде людей Жослена обратились в бегство. Жослен решил, что это коредоры: все знали, что разбойники выслеживают англичан в расчете на назначенную графом за любого плененного лучника щедрую награду. По мнению же самого Жослена, единственной наградой, действительно полагавшейся любому коредору, была виселица.

К тому времени, когда Жослен добрался до гребня, коредоры исчезли. Сверху была хорошо видна почти вся долина: на севере город Массюб и ведущая на юг, к высоким Пиренеям, дорога. Столб дыма был уже совсем рядом, но деревню, в которую ворвались англичане, заслоняли деревья, и Жослен велел отцу Руберу ехать вперед. Правда, не одному, а под защитой двоих ратников.

Жослен и остальные его люди уже почти спустились на дно долины к тому времени, когда доминиканец наконец вернулся. Отец Рубер был взволнован.

– Они не видели нас, – сообщил он, – и не могут знать, что мы здесь.

– Ты уверен в этом? – требовательно спросил Жослен.

Монах кивнул. Его сдержанность вдруг уступила место невесть откуда взявшемуся боевому воодушевлению.

– Дорога в деревню проходит через рощу, монсеньор, и с обеих сторон ее закрывают деревья. Они расступаются только в ста шагах от реки, около брода. Там мелко. Мы видели, как несколько человек несли в деревню каштановые колья.

– Англичане не мешали им?

– Англичане, монсеньор, раскапывают в деревне старый могильник. Их, по всей видимости, не более дюжины. Деревня расположена в ста шагах за бродом.

Отец Рубер был горд этим обстоятельным, точным донесением, которого не постыдился бы и сам Вегеций.

– Ты можешь подойти к деревне на расстояние в пределах двух сотен шагов, спокойно вооружиться и атаковать, – заключил он.

Это был на самом деле впечатляющий доклад, и Жослен посмотрел вопросительно на двоих своих ратников, которые кивнули в знак подтверждения. Один из них, парижанин по имени Виллесиль, ухмыльнулся.

– Они просто напрашиваются, чтобы их перерезали, – сказал он.

– Лучники? – спросил Жослен.

– Мы видели двоих, – ответил Виллесиль.

Но самую важную новость отец Рубер приберег напоследок.

– С ними там нищенствующая.

– Та девка-еретичка?

– Сам Бог привел нас сюда! – возликовал доминиканец.

– Итак, отец Рубер? – Жослен улыбнулся. – Что ты нам посоветуешь?

– Атаковать! – заявил монах. – Атаковать! Господь дарует нам победу!

Хотя священник был по натуре человеком осторожным, но ненависть к ускользнувшей от справедливой кары еретичке пробудила в нем воинственное настроение.

Подъехав к опушке леса на краю долины, Жослен убедился, что все обстоит так, как сказал доминиканец. Находившиеся за рекой англичане, явно не подозревая о присутствии врага, не выставили на спускавшейся с кряжа дороге ни единого караульного и все вместе занимались раскопкой холма; в центре деревни Жослен заметил не более десяти бойцов, не считая девицы.

Он быстро спешился, дал оруженосцу проверить и закрепить все застежки доспехов, после чего снова сел в седло и надел свой большой турнирный шлем с пышным желто-красным плюмажем, кожаным подшлемником и крестообразными прорезями для глаз. Продев левую руку в петли щита, Жослен проверил, легко ли выходит меч из ножен, и наклонился за копьем. Сделанное из ясеня, оно достигало шестнадцати футов в длину и было выкрашено по спирали желтой и красной краской в цвета его ленного владения Безье. Такими копьями он выбивал из седла лучших турнирных бойцов Европы, а ныне его копье послужит Божьему делу. Люди Жослена разобрали из связок собственные копья, по большей части раскрашенные в цвета Бера, оранжевый и белый. Копья эти имели длину от тринадцати до четырнадцати футов, ибо мало кто обладал силой, позволяющей использовать столь длинное и тяжелое оружие, как турнирное копье графского племянника. Оруженосцы обнажили мечи и опустили забрала, уменьшив мир до ярких прорезей солнечного света. Конь Жослена, предчувствуя битву, нетерпеливо бил копытом. Все было готово. Беззаботные, самоуверенные англичане так и не заподозрили угрозы, а Жослен наконец-то был спущен дядюшкой с поводка.

Ратники плотно сгруппировались по обе стороны от него, и молодой рыцарь, в голове которого еще звучала молитва отца Рубера, подал сигнал к атаке.

* * *

Гаспар вполне серьезно решил, что сам Господь направляет его руку, ибо когда он, без особой надежды, попытался получить золотую отливку по тончайшей восковой модели, первая же попытка увенчалась успехом. А ведь он говорил своей Иветте, что если что и получится, то не раньше чем с десятого раза. По правде сказать, у него имелись сильные сомнения в том, что удача вообще достижима, слишком уж тонкими были детали, чтобы расплавленное золото сразу заполнило все уголки формы. Но, расколов с бьющимся сердцем глиняную форму, Гаспар увидел, что его восковая модель воплотилась в золоте почти идеально. Всего лишь одна-две детали получились скомканными, да кое-где не хватало листочка или шипа. Но это легко поправить. Он убрал напильником лишние натеки на краях и отполировал чашу до блеска. На это ушла неделя, однако, закончив работу, Гаспар ничего не сказал об этом Шарлю Бессьеру, а, напротив, заявил, что еще многое нужно доделать. На самом же деле он просто не хотел расставаться с чашей, это было лучшее произведение из всех, какие ему довелось сделать, и он даже думал, что ему удалось создать лучшую ювелирную работу на свете.

Чтобы отстрочить расставание с прекрасной чашей, золотых дел мастер вдобавок изготовил для нее коническую, как у купели, увенчанную крестом крышку. Ободок украсил жемчужинами, а по бокам поместил символы четырех Евангелистов: льва св. Марка, быка св. Луки, ангела св. Матфея и орла св. Иоанна. Отливка крышки, хоть и не такой совершенной, удалась на славу. Наконец он подогнал и отполировал все детали, поместил сосуд из зеленого стекла в золотой футляр и накрыл отделанной жемчугами крышкой.

– Объясни кардиналу, – сказал мастер Шарлю Бессьеру, отдавая ему упакованную в солому и уложенную в шкатулку чашу, – что жемчуга – это слезы Богородицы.

Шарлю Бессьеру было все равно, что они означают, но и он не мог не признать, что чаша очень хороша.

– Если мой брат будет доволен, – сказал он, – ты получишь деньги и свободу.

– Мы сможем вернуться в Париж? – с воодушевлением спросил Гаспар.

– Куда вам заблагорассудится, – солгал Шарль, – но не раньше чем получите мое разрешение.

Он дал своим людям указание хорошенько стеречь Гаспара и Иветту в его отсутствие, а сам, забрав чашу, отправился к брату в Париж.

Когда чаша была извлечена из ларца, развернута и три отдельные части изделия соединены вместе, кардинал взглянул на нее и, сложив ладони, любовался, не в силах отвести глаза. Долгое время он молчал, потом нагнулся, всматриваясь в старинное стекло.

– Тебе не кажется, Шарль, – спросил он брата, – что даже стекло приобрело золотистый оттенок?

– Я не присматривался, – пренебрежительно буркнул Шарль.

Бережно сняв крышку, кардинал осторожно извлек стеклянный сосуд из золотого футляра, поднес его к свету и понял, что Гаспар в порыве гениального вдохновения нанес на стекло тончайший, почти невидимый слой позолоты и простое стекло обрело небесное свечение.

– Считается, – сказал он брату, – что истинный Грааль должен обращаться в золото, когда в него падает вино Христовой крови. Это свечение, пожалуй, сойдет за подобное превращение.

– Так она тебе нравится?

Кардинал вновь собрал чашу.

– Она великолепна, – промолвил прелат, глядя на чашу с искренним восхищением. – Это чудо Господне!

Он не ожидал, что его пленник изготовит такую прекрасную вещь, даже не мечтал о такой красоте. Восторг его был таков, что на какой-то миг кардинал даже забыл о своих честолюбивых замыслах завладеть папским престолом.

– Может быть, Шарль, – теперь в его голосе звучал благоговейный трепет, – может быть, это настоящий Грааль! Может быть, чаша, которую я купил, и была истинной реликвией. Может быть, Господь вел меня, когда совершалась эта покупка.

– Значит ли это, – спросил Шарль, ничуть не тронутый красотой сосуда, – что мне пора убить Гаспара?

– И его девку тоже, – сказал кардинал, не отводя глаз от шедевра. – Да, доверши свое дело. Потом ты отправишься на юг. В Бера, это к югу от Тулузы.

– Что это за дыра? – переспросил Шарль, никогда не слышавший об этом месте.

Кардинал улыбнулся.

– Там объявился английский лучник. Я знал, что он появится! Этот несчастный во главе маленького отряда пришел в Кастийон-д'Арбизон, городишко, как я слышал, находящийся поблизости от Бера. Ну что ж, Шарль, плод созрел, пора его и сорвать. С лучником расправится по моему поручению Ги Вексий, но я хочу, чтобы ты, Шарль, был там рядом.

– Ты ему не доверяешь?

– Конечно не доверяю! Как бы он ни изображал преданность, я знаю, он не из тех людей, которые терпят над собой господина.

Кардинал снова поднял чашу, устремил на нее благоговейный взгляд, а потом бережно поместил сосуд в тот самый, устланный соломой ларец, в котором он был доставлен.

– Чашу ты возьмешь с собой.

– Чашу? – Шарль растерялся. – Зачем? Ей-богу, не понимаю. Зачем она мне!

– Это огромная ответственность, – сказал кардинал, вручая брату ларец. – Ведь согласно легенде Граалем владели катары, так где еще она могла обнаружиться, как не поблизости от последнего оплота еретиков?

Шарль изумился:

– Ты что, хочешь, чтобы эту штуковину «нашел» я?

Кардинал подошел к prie-deue, скамье для коленопреклонения, и опустился там на колени.

– Папа Римский немолод, – сказал он ханжески.

На самом деле Клименту было всего пятьдесят шесть, он был лишь на восемь лет старше кардинала, однако Луи Бессьера терзала тревога, как бы Папа Климент не умер слишком рано и нового преемника не успели избрать прежде, чем он сможет предъявить Грааль.

– Время не ждет, поэтому мне позарез нужен Грааль. – Он помолчал. – Грааль мне нужен немедленно! Но если Вексий узнает о существовании изделия Гаспара, он наверняка попытается отобрать его у тебя. Поэтому ты должен убить Вексия, как только он выполнит свою задачу. Его задача – найти своего кузена, английского лучника. Таким образом, Шарль, тебе предстоит сначала убить Вексия, а потом заставить лучника говорить. Сдери с него кожу, дюйм за дюймом, а потом посоли плоть. Он заговорит, а когда он расскажет тебе все, что он знает о Граале, убей и его.

– Но у нас уже есть Грааль, – сказал Шарль, подняв ларец.

– Шарль, – стал терпеливо втолковывать брату кардинал, – есть еще настоящий Грааль, и если англичанин его найдет, тот, что ты держишь сейчас в руках, тебе не понадобится. Понимаешь? Но если из англичанина ничего вытянуть не удастся, ты объявишь, что получил от него этот Грааль. Доставишь его в Париж, мы отслужим мессу, и через год-другой я буду жить в Авиньоне. А потом, в свое время, мы перенесем папский престол в Париж, и весь мир будет преклоняться перед нами.

Обдумав полученные распоряжения, Шарль решил, что в них много излишних сложностей.

– А почему не взять да и не предъявить Грааль прямо здесь?

– Если Грааль будет найден в Париже, никто не поверит в его подлинность, – ответил кардинал, не сводя глаз с висящего на стене распятия из слоновой кости. – Меня заподозрят в честолюбивых происках. Нет уж, Грааль должен прибыть издалека, из тех мест, где он, как признают все, находился в прежние времена, чтобы слух об обретении святыни опережал ее появление. Люди должны выстраиваться вдоль дороги и падать на колени, чтобы приветствовать чашу.

Шарль понял, что кардинал прав.

– А почему не убить Вексия прямо сейчас?

– Потому что он ревностно ведет поиски истинного Грааля, а если таковой существует, я хочу его получить. Кроме того, его имя Вексий, и многим известно, что его семья некогда обладала Граалем, и если он окажется причастен к обнаружению реликвии, это придаст всей истории убедительность. Еще причина? Он человек знатного рода. Он может командовать воинами, а без воинской силы этого англичанина из его логовища не выковырять. Или ты всерьез думаешь, что сорок семь рыцарей и ратников последуют за тобой?

Отряд, которым командовал Вексий, был набран кардиналом из вассалов церкви, сеньоров, завещавших свои земли церкви во искупление своих грехов, и этот поход обходился кардиналу недешево. Участвующие в нем вассалы на весь год освобождались от уплаты годовой ренты.

– Мы с тобой, Шарль, вышли из грязи, – сказал кардинал. – Ратники отнеслись бы к нам с презрением.

– Наверняка найдется сотня могущественных сеньоров, которые готовы искать Грааль, – предположил Шарль.

– Тысяча найдется, – мягко согласился кардинал, – но стоит им заполучить святыню, они тут же отвезут находку своему королю, а этот глупец, чего доброго, потеряет его, как уже потерял многие владения, уступив их англичанам. Вексий, в отличие от них, служит мне, как согласился бы служить любому другому, но это лишь до поры до времени. Я знаю, что он сделает, если раздобудет Грааль: присвоит его. Поэтому ты убьешь его прежде, чем ему представится такая возможность.

– Похоже, он не из тех, кто легко позволит себя убить, – высказал беспокойство Шарль.

– Вот потому, брат, я и хочу поручить это тебе. Тебе и твоим головорезам. Не подведи меня.

В ту ночь Шарль изготовил новое вместилище для поддельного Грааля. Это был кожаный футляр вроде тех, в каких арбалетчики носят свои толстые короткие стрелы. Он обернул стеклянную чашу и золотую оправу в полотно, уложил их в опилки и запечатал кожаный короб воском.

И на следующий день Гаспар получил свободу. Нож вспорол ему живот и грудь, так что умирал он долго и мучительно, в луже крови. Иветта кричала так громко, что сорвала голос, и когда тот же нож разрезал на ней платье, она не сопротивлялась. Десять минут спустя, в знак благодарности за полученное удовольствие, Шарль убил ее быстро.

Потом башня была заперта.

И Шарль Бессьер, надежно закрепив кожаный колчан на бедре, повел своих молодцов на юг.

* * *

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь.

Томас негромко произнес эти слова вслух и перекрестился.

Почему-то ему показалось, что этой молитвы недостаточно, и он, обнажив меч, вонзил его острием в землю, поставив его рукоять как крест, и, опустившись на одно колено, повторил то же самое по латыни:

– In nomine patris et filii, et spiritus sancti, amen.

«Господи, помилуй меня», – подумал лучник и попытался вспомнить, когда последний раз был на исповеди.

Сэра Гийома столь неожиданный приступ набожности удивил.

– Ты вроде бы говорил, что их немного.

– Так и есть, – сказал Томас, встав и засунув меч в ножны. – Но перед боем не мешает помолиться.

Сэр Гийом небрежно перекрестился, потом сплюнул.

– Если их там немного, мы их прикончим.

Томас не знал ни кто эти люди, ни откуда они, ни движутся ли в прежнем направлении или повернули? Они появились не со стороны Бера, ибо графский замок находился на севере, а отряд ехал с востока. Одно было хорошо: он знал, что численное превосходство на его стороне. У него и сэра Гийома под рукой имелось двадцать лучников и сорок два ратника, тогда как в чужом отряде вдвое меньше всадников. Многие из новых ратников Томаса недавно были рутьерами и поступили на службу ради возможности пограбить. Предстоящая стычка их радовала, потому что давала возможность разжиться лошадьми, оружием и доспехами, а возможно, и пленниками, за которых можно получить выкуп.

– Ты уверен, что это были не коредоры? – спросил его сэр Гийом.

– Никакие не коредоры, – уверенно ответил Томас.

Для разбойников те люди имели слишком хорошее вооружение, слишком хорошие доспехи и слишком хороших лошадей.

– Они ехали под знаменем, – добавил он. – Правда, оно обвисло, и я не смог разглядеть герб.

– Так может быть, все же рутьеры? – предположил сэр Гийом.

Томас покачал головой. Трудно было бы объяснить, зачем шайка рутьеров забрела в такие глухие места, а если и забрела, то зачем ей понадобилось выступать под каким-то знаменем. Всадники, которых он видел, более всего походили на военный патруль, не говоря уж о том, что перед тем, как развернуть коня и галопом ускакать обратно в деревню, Томас отчетливо разглядел на спинах вьючных лошадей связки копий. Рутьеры, найдись у них вьючные животные, скорее нагрузили бы их не оружием, а узлами с пожитками и припасами.

– Думаю, – предположил он, – этих людей послали из Вера в Астарак после того, как мы там побывали. Может быть, решили, что мы вернемся ощипать эту деревню во второй раз?

– Стало быть, это враги?

– А разве у нас тут есть друзья? – спросил Томас.

Сэр Гийом ухмыльнулся.

– Говоришь, два десятка?

– Может быть, чуть больше, – сказал Томас, – но не более тридцати.

– Может быть, ты не всех увидел?

– Поглядим и узнаем, так ведь? – отозвался Томас. – Если они прискачут.

– Арбалеты?

– Ни одного не заметил.

– Тогда будем надеяться, что прискачут, – алчно произнес сэр Гийом.

Он, как и любой солдат, мечтал разжиться богатой добычей. Ему позарез требовались деньги, и немалые, чтобы, действуя где силой, где подкупом, вернуть свои ленные владения в Нормандии.

– Может быть, это твой кузен? – предположил рыцарь.

– Боже правый! – воскликнул Томас. – О нем-то я и не подумал.

Он непроизвольно потянулся назад и постучал по своему тисовому луку, потому что любое упоминание о кузене предполагало зло. И лишь потом на него накатило возбуждение: а вдруг это и правда Ги Вексий, лезущий, ничего не подозревая, прямо в западню.

– Если это Вексий, – сказал сэр Гийом, прикоснувшись пальцем к страшному шраму на своем лице, – значит, он мой. Я сам его убью.

– Он мой, – возразил Томас. – И он нужен мне живым. Живым.

– Ты это Робби скажи, – угрюмо усмехнулся сэр Гийом. – Он ведь тоже поклялся прикончить твоего родича.

Шотландец хотел отомстить Вексию за смерть брата.

– Может быть, это вовсе и не он, – отозвался Томас, хотя, конечно, очень хотел, чтобы нынешним врагом оказался его ненавистный кузен, ведь предстояла не битва, а избиение.

Попасть в деревню чужие всадники могли только одним путем – через брод, если, конечно, не решат поискать другую переправу, выше или ниже по течению. Однако местный крестьянин, которого припугнули, приставив меч к горлу его новорожденной дочери, поклялся, что до ближайшей переправы не менее пяти миль, так что пришельцам предстояло проехать от брода по деревенской улице. И по дороге к следующей деревне, на пастбище, их ждала смерть.

Пятнадцать ратников приготовились защищать деревенскую улицу. Они расположились в засаде, на задворках самого большого дома, с тем чтобы, как только со стороны брода появится враг, мигом преградить ему путь. Для этой цели сэр Гийом реквизировал крестьянскую телегу, которую предстояло внезапно выкатить поперек улицы, чтобы задержать всадников. Впрочем, Томас сильно сомневался, что его конникам вообще придется вступить в бой, ибо по обе стороны дороги, за живыми изгородями пастбищ, были расставлены лучники. Им предстояло стрелять первыми по ничего не подозревающему врагу с близкого расстояния. Пользуясь тем, что было достаточно времени, они хорошо подготовились, повтыкав побольше стрел наконечниками вниз в землю.

Ближе всего под рукой были воткнуты стрелы с широкими, плоскими, клиновидными наконечниками, снабженными зазубринами, чтобы стрелы невозможно было извлечь из раны. Лучники всегда имели при себе точильные камни и оттачивали эти наконечники до остроты бритвы.

– Подпустите их поближе, – наставлял Томас. – Не стреляйте, пока они не доскачут до межевого камня.

У дороги стоял белый межевой камень, обозначавший конец одного выпаса и начало другого. Как только первые всадники поравняются с ним, в их коней полетят стрелы с широкими наконечниками, предназначенные для того, чтобы наносить животным страшные раны. От невыносимой боли кони начнут беситься. Часть коней падет, часть начнет метаться, но уцелевшие продолжат атаку, и когда они окажутся близко, лучники сменят стрелы, перейдя на пробойники.

Стрелы-пробойники предназначались для пробивания доспехов, самые лучшие изготавливались из древесины двух видов. Хвостовая часть стрелы, несущая оперение, изготавливалась из того же ясеня или тополя, но спереди, с помощью копытного клея, к ней крепился шести– или восьмидюймовый отрезок более тяжелого дуба, на который и насаживался остро отточенный наконечник длиной в средний палец взрослого мужчины, но тонкий, как женский мизинец. Это похожее на иглу или шило острие, укрепленное на тяжелом дубовом древке, не имело никаких зазубрин. То был острый, прочный стальной шип, пробивавший кольчугу, а при удачном попадании под прямым углом – даже стальные латы. Стрелы с широкими наконечниками предназначались для лошадей, а стрелы с узкими пробойниками – для облаченных в доспехи воинов. И если всадникам требовалась минута, чтобы домчаться от межи до края деревни, то лучники Томаса могли за это время выпустить триста стрел, имея вдвое больше в запасе.

Томас уже проделывал это раньше, много раз. Он освоил это ремесло в Бретани, стреляя из-за таких же живых изгородей и участвуя в истреблении множества врагов. Французы, узнав на собственной шкуре, что такое боевой лук, взяли за обычай высылать вперед арбалетчиков, но английские стрелы убивали их прежде, чем они успевали перезарядить свое мощное, но не скорострельное оружие, и всадникам оставалось только либо бросаться в атаку, либо отступать. Как бы то ни было, английские лучники господствовали на полях сражений Европы, ибо другие народы не овладели стрельбой из тисового лука.

Лучники, как и люди сэра Гийома, находились в укрытии, а ратники под началом Робби задержались на виду как приманка на возвышавшемся с севера от деревенской улицы кургане. Кто-то копал, остальные сидели на земле, как будто отдыхая. Двое следили за костром, дым которого приманивал врага. Томас с Женевьевой подошли к кургану, и, пока девушка ждала у подножия, лучник, поднявшись наверх, заглянул в яму, выкопанную сэром Гийомом.

– Пусто?

– Камешков уйма, – усмехнулся Робби, – но золотых самородков не видно.

– Ты знаешь, что делать?

Робби весело кивнул.

– Дождаться, когда их наступление расстроится, и атаковать.

– Только не ударь раньше времени.

– Мы не ударим раньше времени, – ответил за шотландца англичанин по имени Джон Фэрклот.

Ратник был старше Робби и годами, и опытом, и, хотя знатное происхождение давало шотландцу право командовать всадниками, у него хватало ума прислушиваться к советам бывалых, видавших виды воинов.

– Мы тебя не подведем, – весело заверил Томаса шотландец.

Лошади его ратников стояли наготове за курганом. При появлении врага ратники должны были быстро сбежать вниз и сесть в седла, а когда неприятельская атака захлебнется под стрелами, зайти в тыл противнику, поймав его таким образом в ловушку.

– Не исключено, что к нам в гости спешит мой кузен, – сказал Томас. – Ручаться не стану, но это вполне возможно.

– Мы с ним в ссоре, – промолвил Робби, вспомнив убитого брата.

– Робби, он нужен мне живым. У меня есть к нему вопросы, на которые я хочу получить ответы.

– Ладно, получишь свои ответы, а мне потом нужна его глотка.

– Сперва ответы, глотка потом, – отозвался Томас и обернулся. Женевьева позвала его от подножия кургана.

– Я что-то заметила, – сказала она, – там, под каштанами.

– Не смотреть в ту сторону! – крикнул Томас тем людям Робби, которые слышали эти слова, а сам, лениво потягиваясь, словно нехотя повернулся и устремил взгляд за речушку.

Сперва он увидел только двух крестьян, которые несли через брод связки кольев, и подумал было, что Женевьева их и заметила, но, посмотрев на другой берег, разглядел трех спрятавшихся за деревьями всадников. Очевидно, они считали себя надежно укрытыми, но в Бретани Томас научился замечать опасность в чащах и зарослях.

– Это их разведка, – сказал он шотландцу. – Теперь ждать недолго, а?

Томас натянул лук.

Робби вгляделся повнимательней.

– Один из них, кажется, священник, – сказал он без особой уверенности.

– Просто на нем черный плащ, – предположил Томас, вглядевшись в том же направлении.

Трое всадников повернули и скоро скрылись за деревьями.

– А что, если это граф Бера? – спросил Робби.

– Допустим, это так. Ну и что?

Чувствовалось, что Томаса такая возможность не воодушевила. Очень уж ему хотелось схватиться с кузеном.

– Вот будет выкуп так выкуп!

– Это точно.

– Так ты не будешь против, если я останусь, пока он не будет выплачен?

Этот вопрос неприятно поразил Томаса. Он уже привык к мысли, что Робби уйдет из отряда и не будет больше баламутить людей своей ревностью.

– Ты хочешь остаться?

– Чтобы получить мою долю выкупа, – вскинулся Робби. – А что в этом такого?

– Нет-нет, – поспешил успокоить друга Томас. – Ты получишь свою долю, как же иначе.

Он подумал, что, пожалуй, уж лучше выплатить Робби его долю вперед из своего кармана и таким образом ускорить продвижение шотландца по его покаянной стезе, но сейчас было не время делать это предложение.

– Смотри не бросайся в бой слишком рано! – снова остерег он молодого человека. – Ну, с Богом, Робби!

– Нам давно пора как следует подраться, – сказал Робби, воспрянув духом. – Не давай своим лучникам убивать богатых всадников. Оставь нескольких и для нас.

Усмехнувшись, Томас спустился с кургана, нацепил тетиву на лук Женевьевы и направился с ней туда, где скрывался со своими людьми сэр Гийом.

– Ждать уже недолго, ребята, – сказал он, взобравшись на телегу, чтобы выглянуть через забор на дорогу.

Его лучники, затаившиеся за живой изгородью, уже наложили на луки первые стрелы с широкими наконечниками.

Томас присоединился к ним и принялся ждать. Ожидание затягивалось. Время, казалось, замедлилось, оно еле ползло, чуть ли не замерло на месте. Ожидание показалось Томасу столь долгим, что у него появилось опасение: а что, если враги догадались о засаде и двинулись в обход, чтобы ударить с тыла или с фланга. Кроме того, могло статься, что из городка Массюб, находившегося не так далеко, послали людей выяснить, с чего это в деревне разожгли сигнальный костер.

Сэр Гийом разделял его беспокойство.

– Ну где же они, черт возьми? – спросил он, когда Томас вернулся во двор и снова взобрался на повозку, чтобы посмотреть, что делается за рекой.

– Кто их знает.

Томас всматривался в даль, но не видел в каштановой роще ничего, что бы могло его насторожить. Листья уже начали желтеть. Две свиньи рылись среди стволов.

На сэре Гийоме был хоберк – длинная, до лодыжек, кольчуга, покрытый вмятинами от ударов нагрудник, подвязанный веревкой, и только один наруч на правой руке. Голову его защищал обыкновенный салад, что-то вроде железной шляпы с широкими, наклонными полями, отводившими нанесенный сверху удар. Это была простая, дешевая разновидность шлема, защищавшая не так надежно, как более сложные и дорогие. Конники Томаса в большинстве были одеты в такие же доспехи, состоящие из разрозненных частей, случайно собранных на полях сражений. Полного комплекта стальных лат не было ни у кого, кольчуги зачастую были продырявленные и зачиненные вместо железных колец кожаными заплатами, и далеко не каждый мог похвастаться щитом. Щит сэра Гийома был сделан из ивовых планок, покрытых кожей; нарисованный на нем герб с тремя желтыми ястребами на голубом поле выцвел почти до неузнаваемости. Еще один щит с эмблемой в виде черного топора на белом фоне был только у одного воина, но он знать не знал, кому принадлежит этот символ. Ратник снял этот щит с мертвого врага в стычке под Агийоном, одним из главных опорных пунктов англичан в Гаскони.

– Наверняка щит английский, – рассудил боец.

Он был бургундским наемником, сражался против англичан и остался не у дел, когда после падения Кале было заключено перемирие. Он был очень рад, что пристроился на одной стороне с тисовыми луками.

– Не знаешь, чей это герб? – спросил наемник.

– Никогда не видел, – ответил Томас. – Откуда у тебя этот щит?

– Засадил его прежнему хозяину меч в хребтину. Под спинную пластину. У него отлетела пряжка, и спинная пластина болталась, как подбитое крыло. Грех было не воспользоваться. Господи, как же он заорал!

Сэр Гийом издал смешок. Он вытащил из-под нагрудника полкаравая темного хлеба, отломил кусок, надкусил и выругался, выплюнув осколок гранита, отломившийся, должно быть, от жернова, когда мололи зерно. Потом он потрогал языком сломанный зуб и выругался еще раз.

Томас посмотрел взглянул на небо и увидел, что солнце стоит уже низко.

– Сегодня нам придется возвращаться домой поздно, – проворчал он. – Засветло не успеть.

– Найдем реку и пойдем вдоль берега, – сказал сэр Гийом, морщась от боли. – Иисус, – пробормотал он. – Проклятый зуб!

– Зубчик чеснока! – посоветовал бургундец. – Положи на зуб дольку чеснока, боль и уймется.

Внезапно свиньи, что паслись в каштановой роще, задрали рыла, принюхались, а потом быстро потрусили на юг. Их что-то спугнуло. Томас предостерегающе поднял руку, чтобы громкие голоса не насторожили приближающихся всадников, и тотчас же поймал за рекой мелькнувший среди деревьев солнечный блик. Он понял, что солнечный луч отразился от вражеских доспехов.

– А вот и гости явились, – сообщил Томас, соскочил с телеги и бегом вернулся к дожидающимся за живой изгородью лучникам. – Просыпайтесь, ребята. Овечки идут на бойню.

Он занял место позади изгороди; рядом, держа лук наготове, встала Женевьева. Томас не верил, что она в кого-нибудь попадет, но улыбнулся ей.

– Смотри не высовывайся и не стреляй, пока они не доедут до межи, – напомнил он девушке, а сам осторожно выглянул поверх живой изгороди.

Вот они! Едва враги показались, Томас понял, что ненавистного кузена среди них нет. На развернутом стяге, с которым выехал знаменосец, был изображен не йал, а оранжевый леопард Бера.

– Не высовываться! – предупредил Томас своих людей, пытаясь сосчитать врагов.

Двадцать? Двадцать пять? Не много, и только у первой дюжины были копья. На каждом щите красовался оранжевый леопард на белом поле, что подтверждало принадлежность отряда к силам графа Вера. Лишь у одного всадника, ехавшего верхом на огромном, покрытом кольчужной попоной вороном скакуне, желтый щит был с незнакомой Томасу эмблемой в виде красного кулака в кольчужной перчатке. Этот боец был закован в стальные латы, шлем его венчал пышный желто-красный плюмаж. Всего Томас насчитал тридцать одного всадника. Предстояла не схватка, а избиение.

И тут, странное дело, его охватило ощущение нереальности происходящего. Он ожидал, что будет испытывать возбуждение, слегка разбавленное страхом, но вместо этого следил за всадниками так, будто они не имели к нему никакого отношения. Томас заметил, что наступающие не держат строй. Хотя они выехали из рощи ровной шеренгой, стремя в стремя, но она быстро рассыпалась. Копья были в вертикальном положении: опустить их воины собирались, лишь когда окажутся в непосредственной близости от врага. На одном копье трепыхался черный флажок. Хлопали конские попоны, позвякивали на скаку кольчуги и латы. Из-под копыт летели большие комья земли, забрало одного бойца болталось вверх-вниз, в такт аллюру его коня. Затем всадники сбились теснее, чтобы кучно пересечь узкий брод, вода из-под копыт взлетела брызгами, обдавая колени всадников.

Когда первые кони добрались до берега, люди Робби скрылись, и всадники, решив, что начинается азартная погоня за бегущим в панике врагом, пришпорили лошадей. Боевые скакуны с громким топотом устремились вперед по дороге, отряд растянулся в колонну, и, когда ее голова достигла межевого камня, Томас услышал скрип и грохот колес. Это люди сэра Гийома выкатили повозку, перегородив дорогу.

Непроизвольно, повинуясь инстинкту, Томас взял вместо стрелы с широким наконечником другую, предназначенную для пробивания брони. Конь всадника с желто-красным щитом был надежно прикрыт кольчужной, нашитой на толстую кожаную подкладку попоной, и было ясно, что простая стрела эту защиту не возьмет. Англичанин оттянул тетиву к уху, и оперенная стрела вонзилась в грудь вороному. Томас, не мешкая, выпустил вторую, за ней третью, отстраненно дивясь тому, как невелик урон, нанесенный врагу тучей стрел. Ни одна лошадь не упала, ни один всадник даже не замедлил хода, хотя из толстых защитных попон торчали оперенные древки. Он снова натянул лук, выпустил стрелу, почувствовал, как тетива щелкнула по наручу, прикрывающему его левое запястье, выхватил новую стрелу, и только тут две передние лошади под лязг металла с глухим стуком рухнули на землю. Выпущенная Томасом стрела-пробойник пронзила кольчужную попону огромного вороного скакуна. Животное вскинулось и замотало головой, изо рта пошла кровавая пена. Томас послал следующую стрелу во всадника и увидел, что она глухо ударилась о щит, отбросив всадника назад, к высокой задней луке седла.

Две лошади бились в агонии на земле, вынуждая остальных всадников огибать это препятствие, в то время как их продолжали осыпать стрелами. Дрогнуло поднятое копье и, выпав из руки воина, пронзенного в грудь сразу тремя стрелами, покатилось по земле. Его конь испуганно прянул в сторону и понесся перед нападающей шеренгой, атака сбилась.

Том выстрелил снова, использовав стрелу с широким наконечником, чтобы поразить лошадь в тылу вражеского отряда. Взвилась стрела из лука Женевьевы, девушка усмехнулась. Сэм выругался: у него лопнула тетива, и он отступил на шаг, чтобы нацепить на лук новую. Рослый вороной конь, уже раненный, сбился на шаг, и Томас поразил его в бок второй стрелой, на сей раз с узким наконечником. Она вонзилась под левым коленом всадника.

– По коням! – выкрикнул сэр Гийом.

Томас понял: нормандец прикинул, что до его засады враг не доскачет, и решил сам броситься ему навстречу.

Где же Робби? В рядах нападавших некоторые начали поворачивать назад к реке. Томас выпустил вдогонку малодушным четыре быстрые стрелы с широкими наконечниками, а пятую, пробойник, нацелил во всадника на вороном коне. Стрела отскочила от великолепного стального нагрудника, но боевой скакун споткнулся и припал на передние колени. Знаменосец, державший стяг Бера, бросился на помощь рыцарю, но Томас всадил ему стрелу в шею. Почти одновременно в него угодили еще две стрелы. Он выронил знамя, опрокинулся навзничь, но ноги его застряли в стременах, и тело, из которого торчали три оперенных древка, так и осталось в седле. Люди сэра Гийома вскакивали в седла, обнажали мечи, выстраивались колено к колену, и в этот момент с севера появился отряд Робби. Атака была произведена как раз вовремя, когда противник находился в смятении, и у шотландца хватило ума зайти со стороны реки, отрезав тем самым врагу путь к отступлению.

– Опустить луки! – приказал Томас. – Не стрелять!

Он не хотел, чтобы стрелы задели кого-нибудь из людей Робби. Пора было добывать врага в рукопашной.

Люди Робби врезались во всадников Бера со страшной силой. В отличие от противников они шли в атаку как положено, колено к колену. Сила столкновения была такова, что три вражеские лошади оказались сбитыми наземь. Ратники, выбрав себе противников, схватились за мечи, а Робби, горяча коня, ринулся на вражеского предводителя в великолепных доспехах.

– Дуглас! Дуглас! – кричал Робби.

Жослен пытался удержаться в седле смертельно раненного, подогнувшего колени, но еще не рухнувшего коня, когда позади него раздался этот клич. Он развернулся и яростно рубанул мечом, но Робби принял этот удар на щит и продолжал наседать, пока не ухитрился двинуть своим тяжелым щитом, украшенным алым сердцем Дугласов, по вражескому шлему. Жослен по турнирной привычке не пристегивал шлем ремешком, там это было выгодно, потому что в конце поединка позволяло легко снять прочный стальной горшок, чтобы, улучшив обзор, эффектным ударом завершить бой с полуоглушенным соперником. Теперь эта привычка обернулась против него: незакрепленный шлем перевернулся задом наперед, крестообразные прорези для глаз переместились на затылок, и рыцарь внезапно оказался в темноте. Он наугад размахивал мечом в воздухе, пока не почувствовал, что конь под ним падает. И тут на его шлем снова обрушился удар, на сей раз Робби нанес его мечом. Стальной звон оглушил ослепленного Жослена, а Робби продолжал наносить ему удар за ударом.

Многие из уцелевших ратников бросали мечи и торопливо протягивали перчатки противникам в знак того, что сдаются. Лучники, выскочившие из укрытия, стаскивали их с седел, а всадники сэра Гийома с грохотом пронеслись мимо, преследуя горстку врагов, галопом мчавшихся к броду, чтобы спастись от преследователей. Сэр Гийом догнал всадника и одним взмахом меча сбил с его головы шлем, а скакавший за нормандцем ратник вслед за шлемом срубил и голову. Она, подпрыгивая, покатилась в реку, а обезглавленное тело еще продолжало скакать.

– Я сдаюсь! Сдаюсь! – орал наполовину оглушенный Жослен, не скрывая ужаса. – За меня дадут выкуп!

Это волшебное слово спасало на полях сражений многих знатных людей, и Жослен выкрикнул его несколько раз, громко и отчетливо.

– Выкуп! Выкуп!

Его правая нога была придавлена конем, он по-прежнему ничего не видел из-за сбившегося набок шлема, а если что-то и слышал, то лишь удары, крики и вопли своих товарищей, которых добивали лучники. А потом в глаза ему резко ударил свет: с него стащили шлем, и над ним склонился человек с мечом.

– Я сдаюсь, – торопливо заявил Жослен и только затем, вспомнив о своем звании, торопливо уточнил: – Надеюсь, ты благородного происхождения?

– Я Дуглас из дома Дугласов, – отозвался Робби, – и мой род не уступит ни одному другому во всей Шотландии.

– Тогда я твой пленник, – с сокрушенным сердцем промолвил Жослен.

Ему впору было плакать, ибо смертоносные стрелы англичан, а затем ужас кровавой резни в один миг развеяли все его горделивые мечты.

– Ты кто такой? – спросил Робби.

– Я сеньор Безье, – ответил Жослен, – и наследник графа Бера.

Шотландец, не сдержавшись, издал радостный вопль.

Он стал богачом.

* * *

Граф Бера уже начал жалеть, что не оставил при себе трех-четырех ратников. Не то чтобы он считал, будто ему может понадобиться защита, просто такому знатному сеньору положено иметь свиту, а после отъезда Жослена с отцом Рубером и всех конников при его особе остались лишь оруженосец, слуга да сервы, расчищавшие от земли таинственную стену, которой, как ему хотелось верить, был замурован тайник в алтаре старой часовни.

Он снова чихнул, а потом, почувствовав головокружение, присел на упавший камень.

– Подойди к костру, монсеньор, – предложил его оруженосец.

Этот флегматичный семнадцатилетний парнишка, сын вассала из северной части графских владений, не стремился к приключениям и не выказал ни малейшего желания отправиться добывать себе славу в компании с Жосленом.

– К костру?

Граф прищурился, непонимающе глядя на паренька, которого звали Мишель.

– Мы развели костер, монсеньор, – пояснил Мишель, указывая на дальний конец склепа, где из щепок, оставшихся от разломанных гробов, сложили небольшой костерок.

– Костер, – рассеянно пробормотал граф, которому почему-то никак не удавалось сосредоточиться.

Он чихнул и не сразу смог восстановить дыхание.

– День нынче холодный, монсеньор, – терпеливо промолвил парнишка, – а у огня ты согреешься, и тебе станет лучше.

– Костер, – повторил граф, все еще силясь собраться с мыслями, и тут его осенило. – Ну конечно! Огонь! Молодец, Мишель! Раздобудь факел! Раздобудь и принеси мне.

Оруженосец поспешил к костру и, вытащив из него длинную, горевшую с одного конца ветку вяза, отнес ее графу. Тот нетерпеливо отпихнул сервов от только что обнаруженного в стене отверстия. Это была крошечная дырочка, сквозь которую пролез бы разве что воробей. Заглянув в нее, граф понял, что за ней находится ниша, но, как ни напрягал зрение во тьме, нельзя было ничего разглядеть. Он обернулся к Мишелю, державшему факел.

– Дай мне, дай сюда, – нетерпеливо потребовал граф и, выхватив у оруженосца горящую палку, помахал ею в воздухе, чтобы огонь разгорелся поярче.

Когда палка заполыхала, рассыпая искры, он сунул факел в отверстие и, к своему восторгу, не встретил преграды. Это подтверждало, что за стеной есть свободное пространство. Граф засунул факел еще глубже и бросил на дно, затем наклонился и приложил правый глаз к отверстию, силясь рассмотреть, что находится за стеной.

В спертом воздухе замурованной камеры пламя быстро слабело, но этого света хватило, чтобы разглядеть пространство за стеной. Граф посмотрел, и у него перехватило дыхание.

– Мишель! – натужно выкрикнул он. – Мишель! Я вижу… И тут пламя потухло.

А граф лишился чувств.

Он скатился с земляного отвала. Увидев белое лицо и открытый рот графа, Мишель в первый миг подумал, что его господин мертв, но тут граф, не приходя в сознание, издал слабый вздох. Сервы, разинув рты, таращились на оруженосца, который в свою очередь так же оцепенело таращился на своего господина. Наконец Мишель кое-как собрался с мыслями и приказал вынести графа из склепа. Это оказалось непросто, ибо огрузневшее тело пришлось вытаскивать наверх по приставной лестнице, но, когда это было сделано, кто-то догадался не тащить бесчувственного старика в монастырь на руках, а взять в деревне ручную тележку. Графа погрузили на нее и покатили в обитель Святого Севера. Путь занял почти час. За это время граф два или три раза застонал и по его телу иногда пробегала дрожь, но во всяком случае, когда монахи перенесли его в лазарет и поместили в маленькую выбеленную келью, в которой жарко горел очаг, он был жив.

Осмотрев больного, брат Рамон, испанец, который состоял при монастыре лекарем, явился к аббату с докладом.

– У графа лихорадка и избыток желчи, – сообщил целитель.

– Он умрет? – спросил Планшар.

– Только если так будет угодно Богу, – ответил брат Рамон, который всегда отвечал на этот вопрос именно такими словами. – Мы поставим ему пиявки, это отведет дурную кровь, затем попробуем изгнать лихорадку, заставив его пропотеть.

– И ты будешь молиться за него, – напомнил Рамону Планшар.

Потом он вернулся к Мишелю и узнал, что ратники графа отправились за реку, в набег на англичан.

– Встреть их по возвращении, – велел аббат Мишелю, – и скажи им, что их господина хватил удар. Напомни сеньору Жослену, что нужно послать сообщение в Бера.

– Слушаюсь, ваша милость, – отозвался Мишель, похоже, весьма обеспокоенный свалившейся на него ответственностью.

– А чем занимался граф, перед тем как упал в обморок? – осведомился аббат и таким образом узнал о таинственной стене.

– Может быть, мне вернуться и выяснить, что же все-таки находится за этой стеной? – нервно спросил Мишель.

– Предоставь это мне, Мишель, – строго ответил Планшар. – Твое дело служить своему господину и его племяннику. Езжай, найди сеньора Жослена.

Мишель поехал к реке, чтобы перехватить на обратном пути Жослена, а Планшар направился на поиски сервов, которые доставили графа в монастырь. Они стояли у ворот, ожидая вознаграждения, и, завидев Планшара, опустились на колени. Аббат заговорил первым, обратившись к самому старшему:

– Верик, как дела у твоей жены?

– Страдает, ваша милость, мучается.

– Скажи ей, что я молюсь за нее, – искренне заверил старика аббат, после чего возвысил голос, обращаясь ко всем: – Послушайте меня, все вы. Слушайте хорошенько. – Он выдержал паузу и, когда все взоры обратились к нему, строго и повелительно продолжил: – Слушайте, что вам следует сделать. Сейчас, не откладывая, вы вернетесь в замок и снова забросаете эту стену землей. Так, чтобы ее невозможно было увидеть, чтобы никто ее не нашел. Ни в коем случае не копайте дальше! Верик, ты знаешь, кто такие энкантада?

– Конечно, господин, – отозвался Верик, боязливо перекрестившись.

Аббат подался поближе к серву.

– Верик, если вы не забросаете землей эту стену, вас ждет нашествие энкантада. Они изойдут из подземелья, приманят ваших детей пением и танцами и увлекут их за собой прямо в ад. Поэтому идите и забросайте стену землей. А когда это будет сделано, возвращайтесь ко мне за наградой.

В монастырской кружке для подаяний лежало несколько монет, и Планшар решил отдать их сервам.

– Я доверяю тебе, Верик! – заключил он. – Не копайте дальше. Просто забросайте стену землей.

Сервы поспешно отправились исполнять приказание, а аббат, проводив их взглядом, пробормотал короткую молитву, прося Господа простить ему эту маленькую ложь. Разумеется, он вовсе не считал, будто под старой часовней Астарака замурованы демоны, зато понимал, что находка графа должна быть скрыта, а страх перед энкантадами позволял надеяться, что работа будет исполнена как следует. Покончив с этим делом, Планшар вернулся в свою келью. Неожиданное появление в монастыре графа оторвало аббата от чтения письма, доставленного час назад. Письмо прислали из цистерцианской обители в Ломбардии, и теперь Планшар перечитывал его, размышляя, нужно ли сообщить братии его ужасное содержание. Решив, что лучше этого не делать, он преклонил колени в молитве.

Ему подумалось, что он живет в мире зла.

И вот на эту юдоль греха обрушилась кара Господня. Смысл письма был именно таков, и Планшару оставалось только молиться. «Fiat voluntas tua, – повторял он снова и снова. – Да будет воля Твоя».

И весь ужас в том, подумал аббат, что Господня воля вершится.


Еретик

Первым делом нужно было собрать как можно больше выпущенных стрел. В Англии или в тех землях Франции, где давно установилась власть английского короля, всегда можно было разжиться новыми стрелами, но здесь, в Гаскони, стрел днем с огнем не найдешь. Стрелы для боевых луков изготавливали в английских графствах и отсылали туда, где размещались отряды лучников, но здесь, вдалеке от ближайшего английского гарнизона, пополнить запасы было негде и каждая стрела была на вес золота. Поэтому Томас и ходил от трупа к трупу, собирая стрелы. Большая часть стрел с широкими наконечниками так плотно засела в конской плоти, что извлечь можно было одни лишь древки, но и они могли пригодиться. Запас наконечников имелся у каждого стрелка, хотя, если была такая возможность, люди старались вырезать наконечники из трупов. Стрелы-пробойники извлекались без труда. Если находили стрелу, пролетевшую мимо цели и просто валявшуюся на земле, она становилась предметом шуток.

– Эй, Сэм! – крикнул Джейк. – Я тут стрелу подобрал, никак твоя. Ты промахнулся на целую чертову милю.

– Это не моя. Это Женни промазала, кто же еще?

– Том! – Джейк еще раньше приметил за рекой двух свиней. – Можно я смотаюсь на тот берег за ужином?

– Сперва стрелы, Джейк, – сказал Томас, – а ужин потом.

Он склонился над мертвой лошадью и воткнул в нее нож в попытке извлечь широкий зазубренный наконечник. Сэр Гийом собирал части доспехов, отстегивал с мертвецов наголенники, наплечники и латные рукавицы. Какой-то ратник стаскивал с покойника кольчугу, лучники охапками уносили мечи. Десять вражеских лошадей достались англичанам либо целыми и невредимыми, либо отделались легкими, поддающимися лечению ранами. Остальные либо погибли, либо так мучились, что Сэм добил их боевым топором.

Англичане одержали полную, безоговорочную победу. Лучшего нельзя и желать, тем паче что пленник, которого захватил Робби, очевидно был предводителем вражеского отряда. Круглолицый, здоровенный, взмокший от пота детина смотрел очень сердито.

– Это наследник графа Бера, – сообщил Робби подошедшему Томасу. – Его племянник. А самого графа здесь не было.

Жослен скользнул взглядом по Томасу и, увидев его обагренные кровью руки, лук и мешок со стрелами, решил, что тот человек незначительный и повернулся поэтому к сэру Гийому.

– Ты здесь командуешь? – требовательно спросил Жослен.

Сэр Гийом жестом указал на Томаса.

– Он.

Жослен обомлел. Он в ужасе смотрел, как обирают его раненых воинов. Хорошо еще, что двое его собственных ратников, Виллесиль с товарищем, остались в живых. Но они не могли сражаться в полную силу, когда лошади под ними были убиты. Один из дядюшкиных людей лишился правой руки, еще один умирал, раненный стрелой в живот. Жослен попытался подсчитать погибших и уцелевших: выходило, что удрать за реку удалось лишь шестерым или семерым.

Еретичка занималась мародерством вместе с солдатами. Поняв, кто она такая, Жослен плюнул, потом осенил себя крестным знамением, однако продолжал пялиться на девушку в серебристой кольчуге, как зачарованный. Такой красавицы он еще никогда не встречал.

– Она заговоренная, – сухо обронил сэр Гийом, заметив, куда смотрит пленник.

– Итак, сколько же ты стоишь? – спросил Томас Жослена.

– Мой дядя отсыплет вам за меня полной мерой, – натянуто ответил Жослен.

Он все еще сомневался, что Томас – начальник отряда. Еще больше он сомневался, что дядюшка согласится заплатить за него щедрый выкуп, однако не собирался сообщать о таких подозрениях победителям; умолчал он также о том, что в его собственном ленном владении Безье можно наскрести разве что пригоршню экю, да и то при большом везении. Безье представляло собой убогую деревеньку в Пикардии, и, продав ее с потрохами, удалось бы в лучшем случае выкупить пленную козу.

Он снова глянул на Женевьеву, дивясь ее длинным ногам и светящимся волосам.

– Вы разбили нас, потому что заручились помощью дьявола, – с горечью заметил он.

– В бою никогда не мешает иметь могущественных союзников, – отозвался Томас и повернулся туда, где возились среди трупов его бойцы. – Поспешайте, ребята! – крикнул он. – Нам нужно вернуться домой до полуночи.

Люди его были довольны. Они знали, что каждому достанется часть денег за Жослена, хотя львиная часть выкупа принадлежала Робби, да и за менее ценных пленников тоже немного перепадет. Вдобавок они разжились шлемами, оружием, щитами, мечами и лошадьми, не понесли потерь, и лишь двое ратников получили незначительные царапины. Дело удалось на славу, и они смеялись, забирая своих лошадей, нагружая захваченных животных добычей и готовясь к отъезду.

И в этот момент, переехав брод, к ним направился одинокий всадник.

Сэр Гийом, заметивший его первым, окликнул Томаса, и тот, обернувшись, по черно-белому одеянию признал в приближавшемся всаднике доминиканца.

– Не стрелять! – крикнул Томас своим людям. – Опустить луки!

Он направился к сидящему на низкорослой кобыле священнику. Женевьева уже успела сесть в седло, но спрыгнула и, нагнав Томаса, шепнула:

– Его зовут отец Рубер.

Лицо ее было бледным, в голосе звучала обида.

– Человек, который пытал тебя? – спросил Томас.

– Мерзавец! – сказала девушка.

Томасу показалось, что она с трудом сдерживает слезы; он понимал, какие чувства она испытывает, ибо сам пережил подобное унижение от рук палача. Он вспомнил, как умолял своего мучителя, вспомнил свое бессилие, свой страх и постыдную благодарность, переполнявшую его в те мгновения, когда муки прекращались.

Отец Рубер осадил лошадь шагах в двадцати от Томаса и окинул взглядом мертвые тела.

– Исповедались ли они? – спросил он.

– Нет, – сказал Томас, – но если ты хочешь, то можешь отпустить им грехи. А потом возвращайся в Бера и скажи графу, что его племянник у нас и мы намерены договориться с ним о выкупе.

Больше ему говорить с доминиканцем было не о чем, поэтому он взял Женевьеву за локоть и повернулся, чтобы уйти.

– Ты Томас из Хуктона? – спросил отец Рубер.

Томас обернулся.

– А тебе что до этого?

– Ты лишил ад одной души, – ответил священник, – и, если ты не отдашь ее, я потребую и твою.

Женевьева сняла с плеча лук.

– Ты окажешься в аду раньше меня, – сказала она Руберу.

Однако монах даже не посмотрел на нее, продолжая обращаться к Томасу:

– Она отродье дьявола, англичанин, и она околдовала тебя. – Его кобыла дернулась, и он раздраженно шлепнул ее по шее. – Церковь приняла относительно ее решение, которому ты должен подчиниться.

– Я принял свое решение, – сказал Томас.

Отец Рубер возвысил голос, чтобы люди, находившиеся позади Томаса, могли его слышать.

– Она нищенствующая! – крикнул он. – Она еретичка! Она отлучена от церкви, отринута от стада Христова и обречена на вечные муки! Нет и не может быть спасения ни для нее, ни для того, кто станет ей помогать. Слышите меня? Моими устами с вами говорит сама церковь, вершащая на земле волю Всевышнего! Ваши бессмертные души, бессмертные души всех вас, подвергаются страшной опасности из-за этой греховной твари!

Он снова посмотрел на Женевьеву и не удержался от злобной усмешки.

– Ты умрешь в огне, гадина, – прошипел доминиканец, – но костер, который пожрет твою плоть, будет лишь преддверием к поджидающему тебя пламени, вечному пламени геенны!

Женевьева подняла свой маленький лук. На тетиву была наложена стрела с широким наконечником.

– Не надо, – предостерег ее Томас.

– Он истязал меня, – сказала Женевьева.

Щеки ее были мокры от слез.

Отец Рубер глумливо усмехнулся, глядя на ее лук.

– Ты чертова шлюха, – крикнул он ей, – и черви будут обитать в твоем чреве, и грудь твоя будет источать гной, и ты будешь служить потехой бесам!

Женевьева выпустила стрелу.

Она не целилась. Ярость придала ей сил, позволив оттянуть тетиву далеко назад, но глаза были переполнены слезами, и девушка вряд ли ясно видела своего врага и мучителя. Даже стреляя по мишеням, когда Женевьева целилась старательно и спокойно, стрелы ее в большинстве случаев летели куда попало, но тут, в самый последний момент, когда девушка собиралась спустить тетиву, Томас попытался отбить ее руку. Он едва коснулся ее, только задел, но стрела, вздрогнув, слетела с тетивы.

Отец Рубер открыл было рот, чтобы отпустить оскорбительную шутку насчет игрушечного лука, но не успел: в кои-то веки стрела Женевьевы полетела в цель. Широкий зазубренный наконечник пробил священнику кадык, и стрела осталась торчать из его горла. Кровь полилась по древку, и белые перья окрасились кровью. Несколько мгновений доминиканец оставался в седле с изумленным выражением на лице. Потом кровь хлынула сильнее, пролившись на гриву его лошади. У него вырвался хриплый, булькающий звук, и он тяжело свалился на землю.

К тому времени, когда Томас подскочил к нему, священник был уже мертв.

– Говорила же я, что ты отправишься в ад первым, – промолвила Женевьева и плюнула на труп.

Томас осенил себя крестным знамением.

* * *

После столь легкой и славной победы можно было ожидать праздничного настроения, но по возвращении в Кастийон-д'Арбизон гарнизоном овладело прежнее уныние. Люди прекрасно показали себя в бою, но смерть священника повергла солдат Томаса в ужас. Надо заметить, что все они поголовно были закоренелыми грешниками, а иным и самим доводилось обагрять руки кровью служителей церкви, однако эти люди были до крайности суеверны и смерть доминиканца сочли дурным предзнаменованием. Отец Рубер выехал к ним безоружным, он явился на переговоры, а его застрелили как собаку. Правда, некоторые отнеслись к поступку Женевьевы с одобрением, заявляя, что как раз такая женщина и годится для солдата и к черту, мол, всех святош. Однако такие вольнодумцы составляли меньшинство. Многим запали в душу слова доминиканца о том, что всяк, потворствующий еретичке, обрекает себя на вечные муки, и эта угроза воскресила былые страхи, терзавшие их еще с той поры, как Томас избавил девушку от костра. Робби упорно стоял на такой точке зрения, а когда Томас выразил свое несогласие и спросил, не пора ли ему отбыть в Болонью, шотландец наотрез отказался.

– Я остаюсь здесь, – сказал он, – пока не узнаю, какой получу выкуп. Еще не хватало уезжать прочь от его денежек!

Он ткнул пальцем в Жослена, который, едва узнав, что среди защитников крепости существуют разногласия, стал всячески их разжигать, предрекая страшные небесные кары, если проклятая еретичка не будет предана сожжению. Пленный рыцарь демонстративно отказывался есть за одним столом с Женевьевой. Как человек знатный, Жослен имел право на все удобства, какие мог предоставить замок: он спал в башне в отдельной комнате, но трапезничать предпочитал не в холле, а отдельно. Чаще всего Жослен проводил время с Робби и его ратниками, развлекая их рассказами о турнирах и пугая тем, какие злосчастия ожидают всех врагов Святой Церкви.

Томас предложил Робби почти все деньги, имеющиеся у него в наличии, как долю выкупа за Жослена, точный размер которого еще предстояло определить в ходе переговоров, но Робби отказался.

– Может статься, что моя доля окажется гораздо больше, и почем мне знать, что ты отдашь разницу? И потом: как ты узнаешь, где я нахожусь?

– Я отошлю деньги твоим родным, – пообещал Томас. – Или ты мне не доверяешь?

– А с какой стати мне доверять тому, кому не доверяет церковь? – последовал горький ответ.

Сэр Гийом попытался разрядить обстановку, но чувствовал, что в гарнизоне назревает раскол. Дошло до того, что как-то вечером в холле сторонники Робби подрались с защитниками Женевьевы, да так, что один англичанин погиб, другому, гасконцу, выкололи кинжалом глаз. Сэр Гийом привел драчунов в чувство, но он понимал, что других стычек не миновать.

– Что ты собираешься с этим делать? – спросил он Томаса спустя неделю после схватки у реки Жер.

Погода была холодная, дул северный ветер, который, по мнению многих, вызывает у людей тоску и раздражительность. Сэр Гийом и Томас стояли на вершине башни, где развевалось выцветшее красно-зеленое знамя графа Нортгемптона, а под ним, перевернутый вверх ногами в знак того, что он захвачен в бою, штандарт Бера с оранжевым леопардом. Женевьева тоже была там, но, не желая слышать того, что скажет сэр Гийом, отошла на другой конец площадки.

– Я собираюсь ждать, – ответил Томас.

– Потому что явится твой кузен?

– Для этого я сюда пришел, – сказал Томас.

– А допустим, у тебя не останется людей? – спросил сэр Гийом.

Некоторое время Томас молчал. Потом, после затянувшейся паузы, спросил:

– И тебя тоже?

– Я с тобой, – ответил сэр Гийом, – хоть ты и чертов дурень. Но если сюда заявится твой драгоценный кузен, он придет не один.

– Я знаю.

– Он-то не сваляет такого дурака, как этот Жослен. Он не подарит тебе победу.

– Я знаю, – угрюмо повторил Томас.

– Тебе нужно больше людей, – сказал сэр Гийом. – У нас есть гарнизон. А нужна небольшая армия.

– Было бы неплохо, – согласился Томас.

– Но пока она, – сэр Гийом покосился на Женевьеву, – будет здесь, пополнения ждать не приходится. Никто к нам не придет, а многие нас покинут. Трое гасконцев вчера уже ушли.

Три ратника даже не стали дожидаться своей доли выкупа за Жослена. Они просто сели на лошадей и уехали на запад искать другого командира.

– Трусы мне не нужны, – проворчал Томас.

– О, не будь таким непроходимым глупцом! – рявкнул сэр Гийом. – Твои люди не трусы. Они готовы сражаться с другими бойцами, но не поднимут оружия против церкви. Они не осмелятся сражаться с Богом.

Он замолчал; очевидно, ему не хотелось произносить то, что было у него на уме. Решившись, он сказал:

– Тебе нужно отослать ее, Томас. Она должна уйти.

Томас устремил взгляд на южные холмы. Он молчал.

– Она должна уйти, – повторил сэр Гийом. – Отошли ее в По. В Бордо. Куда угодно.

– Если я это сделаю, – сказал Томас, – она погибнет. Церковники отыщут ее и сожгут.

Сэр Гийом посмотрел на него в упор.

– Ты влюблен, верно?

– Да, – признал Томас.

– Господи боже мой, черт возьми! – воскликнул в отчаянии сэр Гийом. – Чертова любовь! Вечно от нее одни неприятности.

– Человек рожден для любви, – отозвался Томас, – как искры пламени рождены, чтобы лететь вверх.

– Может быть, – хмуро сказал сэр Гийом, – только вот проклятое топливо в него подбрасывают женщины.

– Всадники! – неожиданно крикнула Женевьева, прервав их разговор.

Томас подбежал к восточному парапету и увидел на восточной дороге появившийся из леса отряд в шестьдесят или семьдесят ратников. Они были одеты в оранжево-белые цвета графства Бера, и Томас сперва подумал, что это явился со свитой человек, чтобы вести переговоры о выкупе за Жослена, но потом увидел, что над их головами реет не леопард Бера, а церковная хоругвь из тех, какие носят в процессиях по святым праздникам. Она свисала с поперечины, и изображен на ней был голубой покров Девы Марии. А за хоругвью, на маленьких лошаденках, рысили десятка два клириков.

Сэр Гийом перекрестился.

– Плохо дело, – отрывисто произнес он, потом повернулся к Женевьеве. – Никаких стрел! Ты слышишь меня, девчонка? Никаких чертовых стрел!

Сэр Гийом сбежал по ступенькам, а Женевьева посмотрела на Томаса.

– Прости меня, – сказала она.

– За то, что прикончила святошу? Плевать мне на этого сукина сына!

– Сдается мне, они явились, чтобы проклясть нас, – сказала Женевьева и вместе с Томасом подошла к той стороне крепостной стены, которая выходила на главную улицу Кастийон-д'Арбизона, западные ворота и мост через реку.

Вооруженные всадники остались за городской стеной, тогда как духовенство спешилось и, выстроившись за хоругвью торжественной процессией, направилось по главной улице к замку. Большинство клириков были в черном, но один, увенчанный митрой, в белоснежных ризах. В руках он держал белый, с крючковатой золотой рукоятью посох. Это был по меньшей мере епископ. Грузный старец с выбивавшимися из-под золотого обода митры длинными седыми волосами, не обращая внимания на преклонивших колени горожан, поднял взор к стенам замка и воззвал:

– Томас! Томас!

– Что ты будешь делать? – спросила Женевьева.

– Послушаю его, – ответил Томас.

Взяв ее за руку, он спустился с ней на маленький бастион, уже заполненный лучниками и ратниками. Робби был уже там, и, когда появился Томас, шотландец указал на него и крикнул вниз, епископу:

– Вот он – Томас.

Епископ ударил посохом о землю.

– Во имя Господа, – во всеуслышание возгласил он, – всемогущего Отца, и во имя Сына, и во имя Духа Святого, и во имя всех святых, и во имя нашего Его Святейшества Климента, и во имя власти, дарованной нам, дабы вязать и разрешать узы, как на земле, так и на небесах, я вызываю тебя, Томас. Я вызываю тебя!

У епископа был звучный голос. Его было далеко слышно. Единственным другим звуком, кроме ветра, был приглушенный говор горстки людей Томаса, переводивших речь прелата для не знающих французского языка лучников на английский. Томас надеялся, что епископ будет говорить по-латыни и один он сможет понять, о чем речь, но хитрый прелат предпочел, чтобы содержание его речи стало ведомо всем.

– Известно, что ты, Томас, – продолжил епископ, – некогда крещенный во имя Отца, Сына и Духа Святого, отпал от тела Христова, совершив грех предоставления убежища и крова осужденной еретичке и убийце. Имея в виду сие богопротивное деяние, мы, скорбя душою, лишаем тебя, Томас, и всех твоих соучастников и приспешников причастия тела и крови Господа нашего Иисуса Христа.

Он снова ударил посохом о землю, и один из священников позвенел в маленький ручной колокольчик.

– Мы отделяем тебя, – продолжил епископ, его голос отдавался эхом от высокой главной башни замка, – от сообщества верующих христиан и отлучаем от священных пределов церкви.

И вновь посох ударил о камни мостовой и прозвенел колокольчик.

– Мы отнимаем тебя от груди нашей святой матери церкви на небесах и на земле.

Звонкий тон колокольчика эхом отдался от камней главной башни.

– Мы объявляем тебя, Томас, отлученным и осуждаем тебя на предание геенне огненной с Сатаной и всеми ангелами его и нечестивыми присными его. За содеянное тобою зло мы предаем тебя проклятию и призываем всех любящих Господа нашего Иисуса Христа и верных Ему задержать тебя для предания надлежащей каре.

Он в последний раз глухо ударил посохом, бросил на Томаса грозный взгляд, а потом повернулся и пошел прочь в сопровождении сонма клириков и священной хоругви.

А Томас стоял в оцепенении. Его охватил мертвенный холод и ощущение пустоты. Как будто почва ушла из-под его ног и разверзлась бездна над пламенеющим жерлом ада. Ушло все, на чем зиждется земная жизнь; надежда на милосердие Божие, на спасение души – все было сметено, и сметено, как опавшие листья в сточную канаву. В один миг он превратился в настоящего изгоя, отлученного от Божьей благодати, милости и любви.

– Вы слышали епископа! – нарушил Робби воцарившееся на стене молчание. – Нам велено взять Томаса под стражу или разделить с ним проклятие.

Он положил руку на меч и обнажил бы его, не вмешайся сэр Гийом.

– Довольно! – крикнул нормандец. – Довольно! Я здесь второй по чину. Если Томас отстранен, командую я. Или кто-то хочет возразить?

Желающих не нашлось. Лучник и ратники отшатнулись от Томаса и Женевьевы, как от прокаженных, но никто не выступил в поддержку Робби. Изуродованное шрамом лицо сэра Гийома было мрачным как смерть.

– Часовые останутся на дежурстве, – приказал он, – остальные отправятся по своим койкам. Живо!

– Но мы обязаны… – начал было Робби, но непроизвольно попятился, когда сэр Гийом в ярости обернулся к нему.

Шотландец не был трусом, но в тот момент яростный вид сэра Гийома устрашил бы кого угодно.

Солдаты неохотно, но повиновались, и сэр Гийом задвинул в ножны свой полуобнаженный меч.

– Он, конечно, прав, – угрюмо буркнул рыцарь, глядя вслед спускающемуся по ступенькам Робби.

– Он был моим другом! – возразил Томас, пытаясь удержаться в этом вывернутом наизнанку мире хоть за что-то устойчивое.

– И он хочет Женевьеву, – сказал сэр Гийом, – а поскольку заполучить ее не может, то убедил себя в том, что его душа обречена. Почему, по-твоему, епископ не отлучил нас всех вместе? Да потому, что тогда мы все оказались бы в одинаковом положении и всем нам нечего было бы терять. А он нас разделил на чистых и нечистых, благословенных и проклятых, и Робби хочет спасти свою душу. Можно ли винить его за это?

– А как же ты? – спросила Женевьева.

– Моя душа сгорела много лет тому назад, – угрюмо ответил сэр Гийом, потом он повернулся и устремил взгляд на главную улицу. – Они собираются оставить снаружи, за городской стеной ратников, чтобы схватить вас, как только выйдете. Но вы можете выбраться через маленькие воротца за домом отца Медоуза. Там стражи не будет, и вы сможете перебраться через реку у мельницы. Ну а добравшись до леса, окажетесь в относительной безопасности.

Томас не сразу уразумел смысл сказанного, и лишь потом на него, как удар, обрушилось понимание того, что сэр Гийом велит ему покинуть замок. Бежать. Скрываться. Стать изгоем. Бросить отряд, о командовании которым он так мечтал, оставить свое новоприобретенное богатство, лишиться всего. Всего!

Он воззрился на сэра Гийома, тот только покачал головой.

– Тебе нельзя оставаться, Томас, – мягко сказал его старший боевой товарищ. – Иначе Робби или кто-нибудь из его приятелей тебя убьет. Среди остальных найдутся десятка два, кто станет на твою сторону, но если ты останешься, начнется бой, и они нас победят.

– А ты? Ты останешься здесь?

Сэр Гийом смутился, потом кивнул.

– Я знаю, зачем ты пришел сюда, – сказал он. – Я не верю, что эта проклятая штуковина существует, а если она существует, то не думаю, что у нас есть хоть малейшая надежда ее найти. Но мы можем заработать здесь деньги, а деньги мне нужны позарез. Так что я остаюсь. Но ты, Томас, уйдешь. Отправляйся на запад. Найди какой-нибудь английский гарнизон. Отправляйся домой.

Видя, что Томас еще сомневается, он спросил:

– Ну что, скажи мне, ради бога, тебе еще остается?

Томас промолчал, и сэр Гийом скользнул взглядом по ратникам, ждавшим за городскими воротами.

– Конечно, есть и другой выход. Ты можешь отдать им еретичку и передать ее на сожжение. Тогда клирики снимут с тебя отлучение.

– Этого я не сделаю! – гневно воскликнул Томас.

– Отведи ее солдатам, – сказал сэр Гийом, – и преклони колени перед епископом.

– Нет!

– Почему нет?

– Ты знаешь почему.

– Потому что ты любишь ее?

– Да, – ответил Томас и почувствовал, как Женевьева дотронулась до его руки.

Она понимала, что он страдает точно так же, как страдала она, когда церковь ее отринула, но она уже свыклась с этим ужасом, а Томас нет. И девушка понимала, что на это потребуется время.

– Мы не пропадем, – сказала она сэру Гийому.

– Но вы должны уйти, – настойчиво повторил нормандец.

– Знаю, – ответил Томас дрогнувшим голосом.

– Завтра я доставлю вам припасы, – пообещал сэр Гийом. – Лошадей, еду, плащи. Что еще вам нужно?

– Стрелы, – живо откликнулась Женевьева и обернулась к Томасу, как бы ожидая, что он добавит что-нибудь.

Но он все еще не пришел в себя от потрясения и плохо соображал.

– Тебе, наверное, нужны записки твоего отца, верно? – мягко подсказала она.

Томас кивнул.

– Заверни книгу в кожу, – попросил он сэра Гийома.

– Итак, завтра утром, – сказал рыцарь. – У дуплистого каштана, на холме.

Сэр Гийом проводил их из замка через улочку за домом священника к дверце в городской стене, за которой начиналась тропа, ведущая к водяной мельнице на реке. Рыцарь поднял засовы, с опаской приоткрыл воротца и, лишь убедившись, что снаружи никто не караулит, проводил беглецов вниз, к мельнице. А потом проследил за тем, как Томас и Женевьева пересекли каменную мельничную запруду и поднялись к кромке леса.

Добиться успеха Томасу не удалось. И он был проклят.

Часть вторая

БЕГЛЕЦ

Еретик


Еретик

Дождь шел всю ночь. Тучи, принесенные холодным северным ветром, пролились хлестким ливнем, срывавшим листья с дубов и каштанов. Томас с Женевьевой, укрывшиеся от ненастья в дупле старого дерева, опаленного молнией, невольно вздрогнули от внезапного раската грома. Молний не было, но дождь хлестал по древнему стволу с неистовой силой.

– Все из-за меня, – сказала Женевьева.

– Нет, – возразил Томас.

– Я ненавидела этого священника, – сказала она. – Я знала, что не должна стрелять, но не сдержалась, когда вспомнила все, что он делал со мной.

Она уткнулась лицом в его плечо, и голос ее звучал еле слышно.

– Он поглаживал меня, когда не жег. Поглаживал как ребенка.

– Как ребенка?

– Нет, – сказала она с горечью, – как любовницу. И, терзая меня, он всякий раз громко молился за меня и говорил, что я дорога ему. Я ненавидела его.

– Я тоже ненавидел его, – сказал Томас, сжимая ее в своих объятиях, – за то, что он сделал с тобой. И я рад, что он мертв, – добавил лучник.

И тут же подумал, что и сам сейчас все равно что мертвец. Отверженный, лишенный надежды на спасение и обреченный на муки ада.

– И что ты будешь делать? – прозвучал из промозглой тьмы голос Женевьевы.

– Уж во всяком случае на родину я не вернусь.

– А куда пойдешь?

– Останусь с тобой, если ты захочешь.

Томас чуть было не сказал, что сама-то она вольна идти, куда пожелает, но промолчал, понимая: их судьбы переплелись так тесно, что нечего и пытаться уговорить девушку покинуть его. Да ему и самому вовсе не хотелось остаться без нее.

– Пожалуй, – предложил он, – вернемся в Астарак.

Будет ли от этого прок, Томас, разумеется, не знал, зато знал точно, что он просто не может приползти домой побежденным. Кроме того, он проклят. Терять ему теперь нечего, а приобрести он может вечное блаженство. И может быть, обретение Грааля искупит его грехи? Может быть, именно теперь, обреченный на вечные муки, он найдет сокровище и заново откроет своей душе путь к благодати.

Сэр Гийом прибыл вскоре после рассвета в сопровождении дюжины людей, которые, как знал нормандец, не предадут Томаса. Находившиеся среди них Джейк и Сэм, оба, хотели уйти с Томасом, но тот отказался.

– Оставайтесь в замке, – сказал он им, – или, если вам невмоготу, уходите на запад и найдите другой английский гарнизон.

Вообще-то он был не против общества боевых товарищей, но понимал, что им и двоим-то с Женевьевой будет нелегко прокормиться и в их положении два лишних рта станут обузой. Кроме того, он не мог предложить им никакой перспективы, кроме опасностей, голода и уверенности в том, что за ними будут охотиться по всей южной Гаскони.

Сэр Гийом привел двух лошадей, принес еду, плащи, кошель с монетами.

– Но я не смог взять рукопись твоего отца, – признался он. – Ее забрал Робби.

– Он украл рукопись? – с негодованием воскликнул Томас.

Сэр Гийом пожал плечами, словно судьба манускрипта не имела значения.

– Ратники Бера ушли, – сказал он, – и путь на запад свободен, а Робби я послал в рейд на восток. Так что поезжайте на запад, Томас. Поезжайте на запад и отправляйтесь домой.

– Ты думаешь, Робби хочет меня убить? – с тревогой спросил Томас.

– Вероятно, он хочет схватить тебя и передать в руки церкви, – ответил сэр Гийом. – Дело тут не в тебе. Он хочет, чтобы Бог был на его стороне. И он верит, что, если найдет Грааль, это решит все его проблемы.

При упоминании Грааля на лицах солдат отразилось удивление, и один из них, Джон Фэрклот, хотел было выяснить, что да как, но сэр Гийом не дал ему договорить.

– Кроме того, Робби убедил себя, что ты еретик. Господи Иисусе! Что может быть хуже молодого человека, который только что обрел Бога. Разве что только молодая женщина, обретшая Бога!

– А Грааль? – не унимался Джон Фэрклот.

О причинах экспедиции в Кастийон-д'Арбизон, затеянной графом Нортгемптоном, ходили самые невероятные слухи, но оговорка сэра Гийома была тому первым подтверждением.

– Это дурь, которую Робби вбил себе в башку, – решительно заявил сэр Гийом, – так что плюньте и забудьте.

– Мы хотим остаться с Томасом, – заявил Джейк. – Все мы. Остаться с ним и начать все сначала.

Сэр Гийом, знавший английский в достаточной степени, чтобы понять сказанное Джейком, покачал головой.

– Если мы останемся с Томасом, – сказал он, – нам придется сразиться с Робби. Как раз этого и добиваются наши враги. Они желают нашего раскола.

Томас перевел эти слова для Джейка и вдобавок твердо заявил, что нормандец прав.

– Так что же нам делать? – поинтересовался Джейк.

– Томас отправится на родину, – заявил сэр Гийом, – а мы останемся до тех пор, пока не разбогатеем. Ну а получив деньги, тоже отправимся по домам.

Он кинул Томасу поводья двух лошадей.

– Я бы и сам рад остаться с тобой, – сказал нормандец.

– Тогда мы все погибнем.

– Или погибнем, или будем преданы проклятию. Но ты, Томас, поезжай домой, – настойчиво повторил он, доставая туго набитый кожаный кошель. – Денег здесь хватит вам на дорогу, а может быть, и на то, чтобы убедить епископа снять проклятие. Церковь ради денег на все готова. Все у тебя наладится, и через годик-другой ты еще навестишь меня в Нормандии.

– А Робби? – спросил Томас. – Что он будет делать?

Сэр Гийом пожал плечами.

– В конечном итоге он тоже отправится домой. Того, что он ищет, сам знаешь, Томас, ему не найти.

– Я в этом не уверен.

– Тогда и ты такой же безумец, как он.

Сэр Гийом стянул латную рукавицу и протянул руку.

– Ты не в обиде на меня за то, что я остаюсь?

– Ты должен остаться, – сказал Томас. – Дождись денег, мой друг. Теперь ты командуешь гарнизоном?

– Конечно.

– Тогда Робби придется выплатить одну треть выкупа за Жослена.

– А я оставлю кое-что на твою долю, – пообещал сэр Гийом и, пожав Томасу руку, повернул коня и повел своих людей прочь.

Джейк и Сэм в качестве прощальных подарков сбросили с седел еще две связки стрел и тоже ускакали.

Томас с Женевьевой поехали на восток. Моросящий дождь быстро промочил насквозь их новые плащи, но лучник не замечал этого, ибо сердце у него кипело от злости. Он злился на себя за то, что оплошал, хотя единственный выход для него заключался в том, чтобы возвести Женевьеву на груду хвороста и поднести к ней факел, а на это он ни за что бы не пошел. Ему было горько и обидно, оттого что Робби обратился против него, хотя резоны шотландца были ему понятны и в каком-то смысле казались даже заслуживающими оправдания. В конце концов, разве Робби виноват в том, что влюбился в Женевьеву! Ну а корить человека за то, что он заботится о своей душе, и вовсе глупо. Так что Томас злился на то, как вообще устроена жизнь, и эта злость занимала его мысли, отвлекая даже от проливного дождя.

По мере продвижения на восток они одновременно забирали южнее, стараясь держаться кромки лесов, где им все время приходилось пригибаться перед нависшими низко ветками. По безлесной местности они передвигались с удвоенной осторожностью, стараясь держаться возвышенностей, и внимательно высматривали одетых в кольчуги всадников. К счастью, ни один им не встретился. Если люди Робби и отправились на восток, то, видимо, придерживались низин, Томасу и Женевьеве на пути никто не попадался.

Томас и Женевьева старательно избегали деревень и хуторов, что, впрочем, не составляло особого труда, ибо гористая местность, пригодная не под пашню, а разве что для выпаса мелкого скота, была населена скудно.

Под вечер им встретился пастух, который, выскочив из-за скалы, выхватил спрятанную за пазухой кожаную пращу и камень, но, углядев на боку у Томаса меч, торопливо спрятал свое оружие и принялся подобострастно кланяться.

Остановившись, Томас поинтересовался, не видел ли этот малый солдат. Женевьева перевела вопрос, а потом и ответ: вооруженных людей пастух не видел.

Одолев после встречи с напуганным пастухом милю, Томас подстрелил козу. Стрелу лучник извлек из туши и вернул в колчан, а добычу освежевал, выпотрошил и разделал. На ночь беглецы устроились на краю лесистой долины в заброшенной, стоящей без крыши хижине. С помощью кремня и стального кресала Томас разжег огонь, и они поужинали жареными козьими ребрышками.

Нарубив мечом ветвей с лиственницы, Томас соорудил для ночлега простой навес, прислонив его наклонно к стене, получилась хоть какая-то защита от дождя. Под этим укрытием он сделал подстилку из папоротника-орляка.

Томас вспомнил свое путешествие из Бретани в Нормандию с Жанетт. Интересно, где теперь Черный Дрозд? Они путешествовали летом, кормились с помощью его лука, избегали встреч с любыми живыми существами, и то были счастливые дни. Теперь то же самое повторялось с Женевьевой, на этот раз в преддверии зимы. Насколько суровой она будет, Томас не знал, но Женевьева сказала, что ни разу не видела, чтобы здесь, в долинах, лежал снег.

– Он выпадет южнее, в горах, – сказала она, – а здесь зимой просто холодно. Холодно и сыро.

Дождь шел не переставая. Обе лошади ходили на привязи и пощипывали редкую травку на поляне рядом с журчавшей у развалин речушкой. Порой в разрывы среди облаков проглядывал лунный серп, серебривший высокие лесистые кряжи по обе стороны долины. Томас прошел полмили вниз по течению, произвел разведку местности, но, не увидев других огней и не услышав ничего внушавшего беспокойство, он рассудил, что они в безопасности если не от Божьего гнева, то, по крайней мере, от человеческих козней. Вернувшись к костерку, возле которого Женевьева пыталась просушить их тяжелые плащи, Томас помог ей раскинуть шерстяную ткань на раме из ветвей лиственницы, а потом присел у костра и, глядя, как светятся красные угольки, задумался о своей горестной участи. Ему вспоминались страшные картины, которыми были расписаны церковные стены, – картины, изображавшие грешные души, летевшие кувырком в Преисподнюю, где их поджидали глумливо усмехающиеся бесы и ревущие языки пламени.

– Ты размышляешь об аде, – решительно заявила Женевьева.

Томас поморщился.

– Верно, – признался он, удивляясь, как она догадалась.

– Ты правда веришь, что церковь обладает властью отправить тебя туда? – спросила она и, когда он не ответил, покачала головой. – Это их отлучение ничего не значит.

– Еще как значит, – угрюмо возразил Томас. – Оно отнимает у нас Небеса, отнимает Бога, отнимает надежду на спасение. Отнимает все!

– Бог здесь! – гневно воскликнула Женевьева. – Он в огне, в небе, в воздухе. Епископ не может отнять у тебя Бога, как не может отнять поднебесный воздух.

Томас промолчал. Ему вспоминался стук епископского посоха о камни мостовой и звон маленького ручного колокольчика, отдававшийся эхом от стен замка.

– То, что он сказал, это всего лишь слова, – продолжила Женевьева, – а слова недорого стоят. Те же самые слова они говорили и мне. И в ту ночь в подвале мне явился Господь.

Она подбросила в костер веточку.

– Я ни разу не подумала, что умру. Даже когда смерть подступила близко, я ни на миг не подумала, что это случится. Что-то в моей груди, как маленькая щепочка, говорило, что этого не будет. Кто мог это знать? Бог, Томас, только Бог! Бог – повсюду. Он не цепной пес церковников.

– Мы познаем Бога только через Его церковь, – сказал Томас.

На небе сгустились тучи, закрыв луну и последние немногочисленные звезды. Все потемнело, дождь полил сильнее, над долиной прокатился гром.

– И Господня церковь прокляла меня. Именем Бога.

Женевьева сняла растянутые на ветках плащи и свернула их, чтобы спрятать от дождя.

– Большинство простых людей познают Бога не через церковь, – заявила девушка. – Они ходят туда, слушают службу на непонятном языке, исповедуются, склоняются перед святыми дарами и в свой смертный час зовут священника, но в трудную минуту они обращаются к святыням, неведомым церкви. Молятся у тайных источников и священных деревьев, обращаются к знахаркам и предсказателям, надевают амулеты. Они молятся собственному Богу, молятся по-своему, и церковь ничего об этом не знает. А Бог – знает, ибо Он всеведущ и пребывает повсюду. Зачем же людям священники, когда Бог – повсюду?

– Чтобы уберечь нас от ошибок и заблуждений, – сказал Томас.

– А кто решает, где ошибки и заблуждения? – упорствовала Женевьева. – Священники?! Вот скажи, Томас, как сам считаешь, ты плохой человек?

Ее вопрос заставил Томаса задуматься. В первую очередь напрашивался ответ «да», ибо церковь отвергла его и отдала его душу во власть демонов, но сам он в душе не считал себя таким уж пропащим. А потому, покачав головой, сказал:

– Нет.

– Однако церковь тебя осуждает. Епископ сказал слово. А кто ж его знает, какие грехи за душой у этого епископа?

– Да ты еретичка, – тихонько промолвил Томас, с намеком на улыбку.

– Точно, – невозмутимо подтвердила девушка. – Я не нищенствующая, хотя, наверное, могла бы ею быть, но что еретичка, это точно. Но почему? И что мне еще оставалось? Я изгнана из церкви, а значит, когда я хочу обратиться к Богу, мне нужно делать это помимо церкви. Теперь и тебе придется пройти через это, и ты тоже поймешь, что Бог любит тебя по-прежнему, несмотря на всю ненависть церкви.

Поморщившись на угасающие под дождем последние остатки костра, она забилась с Томасом под лиственничный навес, и там они как могли устроились спать, навалив на себя для тепла плащи и кольчуги.

Сон Томаса был беспокойным. Ему снилось сражение, в котором на него со свирепым ревом нападал грозный великан. Лучник сразу проснулся и увидел, что Женевьевы рядом нет, а рев великана – это не что иное, как раскаты грома над головой. Дождь просачивался сквозь навес и капал на ложе из папоротника орляка. Вспышка молнии, озарившая небосвод, осветила щели над головой. Томас выполз из-под укрытия и отправился искать в потемках дверной проем. Не успел он выкрикнуть имя Женевьевы, как над холмами громыхнуло так близко и так громко, что Томас отпрянул, словно от удара боевого молота. Он вышел на порог босиком, в длинной полотняной рубашке, которая тотчас вымокла насквозь. Три зигзага молнии прорезали восточный небосклон, и в их свете Томас увидел лошадей, они дрожали и испуганно поводили глазами. Он подошел к ним, чтобы успокоить животных и проверить, прочна ли привязь, и позвал девушку.

– Женевьева! – крикнул лучник во тьму. – Женевьева!

И тут он увидел ее.

Или, скорее, в мгновенной вспышке молнии, прочертившей тьму, ему предстало видение. Это была женщина. Стройная в своей серебряной наготе, она стояла, воздев руки к полыхающему огнем небу. Молния погасла, однако светящийся образ удержался перед мысленным взором Томаса. Когда молния, ударив в восточные холмы, вспыхнула снова, Женевьева откинула голову назад. Волосы ее были распущены, и вода струилась с них капельками жидкого серебра.

Озаряемая молниями, она плясала обнаженная под грозой.

Женевьева не любила, когда он видел ее обнаженной. Она ненавидела шрамы, которые выжег на ее руках, ногах и спине отец Рубер, однако сейчас, нагая, подставив лицо ливню, танцевала медленный танец. Она возникала перед Томасом с каждой вспышкой молнии, и он, глядя на нее, подумал, что она и впрямь драга. Дикое, неистовое, непредсказуемое существо. Сгусток серебра во мраке, сияющая женщина, опасная, прекрасная, необычная и непостижимая. Томас присел и смотрел, не отрываясь, а сам думал, что губит свою душу, ибо отец Медоуз говорил, что драги есть творения дьявола. И все же он любил ее.

Затем над холмами прокатился оглушительный раскат грома, и он пригнулся, плотно закрыв глаза. «Я проклят, – подумал лучник, – проклят навек». Эта мысль наполняла его безнадежным отчаянием.

– Томас! – Женевьева склонилась к нему, нежно обняв ладонями его лицо. – Томас.

– Ты драга, – сказал он, не открывая глаз.

– И рада бы ею быть, но, увы! Хотелось бы мне, чтобы там, где я ступаю, распускались цветы. Но я не драга. Я просто танцевала в грозу, под молнией, и гром разговаривал со мной.

Томас поежился.

– И что он сказал?

Она положила руки ему на плечи, успокаивая его.

– Что все будет хорошо.

Он промолчал.

– Все будет хорошо, – повторила Женевьева, – потому что гром не лжет тем, кто для него танцует. Это обещание, любовь моя, правдивое обещание. Все будет хорошо.

* * *

Сэр Гийом послал одного из захваченных в плен ратников в Бера, чтобы сообщить графу о пленении его племянника и еще тринадцати воинов и предложить начать переговоры о выкупе. Жослен не утаил, что его дядя ездил в Астарак, и нормандец предположил, что старик давно вернулся в свой замок.

Но оказалось, что он не вернулся, ибо четыре дня спустя после ухода Томаса и Женевьевы явившийся в Кастийон-д'Арбизон странствующий торговец сказал, что графа Бера свалила лихорадка и, возможно, он при смерти. Сейчас он не у себя в замке, а в лазарете монастыря Святого Севера. Ратник, посланный в Бера, вернулся на следующий день с теми же новостями и вдобавок сообщил, что никто в Бера не может без графа вести переговоры об освобождении Жослена. Единственное, что мог сделать для Жослена командир гарнизона, шевалье Анри Куртуа, это отправить послание в Астарак и надеяться, что граф чувствует себя достаточно хорошо, чтобы во всем разобраться.

– И что же нам делать? – спросил Робби.

Чувствовалось, что он расстроен, очень уж ему не терпелось увидеть золото. Он и Жослен сидели в большом холле, перед горящим очагом. Стояла ночь. Они были одни.

Жослен промолчал.

Робби призадумался.

– Я мог бы перепродать тебя, – предложил он.

Такое делалось довольно часто. Если кто-то захватывал пленника, стоившего богатого выкупа, но не хотел ждать денег, он уступал пленника за чуть меньшую сумму другому человеку, который потом вел долгие переговоры, с тем чтобы получить свое сполна и с немалой выгодой.

Жослен кивнул.

– Мог бы, – согласился он, – но много ты за меня не выручишь.

– За наследника Бера и сеньора Безье? – насмешливо спросил Робби. – Ты стоишь большого выкупа.

– Безье – это поле для свиней, – презрительно сказал Жослен, – а наследник Бера не стоит ничего, зато графство Бера – это лакомый кусок. Очень лакомый.

Несколько мгновений рыцарь молча смотрел на Робби.

– Мой дядя глупец, – продолжил он, – но очень богатый. Он держит монеты в подвалах. Бочонки, доверху наполненные монетами, и два из них набиты генуэзскими цехинами.

Робби посмаковал эту мысль. Он представил себе монеты, томящиеся в темноте, два бочонка, наполненные чудесными монетами Генуи, монетами из чистого золота. На один генуэзский цехин в год можно было прокормиться, одеться да еще заплатить за свое вооружение. А там таких цехинов целых два бочонка!

– Одна беда, – продолжил Жослен, – мой дядюшка страшно скуп. Выманить у него денежки до сих пор удавалось только церкви. Будь его воля, он предпочел бы, чтобы я умер в плену. Ему все равно, если наследником станет один из моих братьев, лишь бы его казна осталась в целости и сохранности. Иногда он ночью спускается с фонарем в подвалы замка, чтобы полюбоваться на свои деньги. Просто чтобы полюбоваться.

– Ты хочешь сказать, что за тебя не заплатят выкуп? – растерялся Робби.

– Я хочу сказать тебе, – ответил Жослен, – что пока графом Бера остается мой дядя, я так и буду сидеть у тебя в плену. Но что, если бы графом стал я?

– Ты?

Робби еще не понимал, к чему ведет Жослен, и голос его прозвучал озадаченно.

– Мой дядя болен, – подсказал Жослен. – Тяжело болен и, может быть, лежит при смерти.

Робби подумал и сообразил, к чему клонил пленник.

– И если бы ты стал графом, – медленно произнес он, – тогда ты сам вел бы переговоры о собственном выкупе?

– Если бы я стал графом, – сказал Жослен, – я бы выкупил и себя, и своих людей. Всех до единого. Причем без всяких проволочек.

И снова Робби задумался.

– Большие они, эти бочонки? – спросил он, помолчав.

Жослен показал рукой высоту в два-три фута над полом.

– Это самый большой запас золота в Гаскони, – сказал он. – Есть дукаты, экю, флорины, денье, цехины и мутоны.

– Мутоны?

– Золотые, – пояснил Жослен, – толстые и тяжелые. С избытком хватит, чтобы заплатить выкуп.

– Но твой дядя может поправиться, – сказал Робби.

– Об этом молятся, – с ханжеским лицемерием сказал Жослен, – но если ты позволишь мне послать двух человек в Астарак, они могут справиться там о его здоровье и сообщить нам о его состоянии. А заодно, если он в сознании, предложить ему подумать о выкупе.

– Но ты сказал, что он ни за что не заплатит.

Робби делал вид, будто не понимает, что именно предлагает Жослен. Или старался показать, будто ничего не понял.

– Может быть, он согласится, – сказал Жослен, – неужели в его сердце совсем не осталось родственного чувства? Ведь как-никак я его ближайший родственник и наследник. Но для этого я должен сам послать к нему своих людей.

– Двоих?

– А если у них ничего не выйдет, они, разумеется, вернутся, – с невинным видом заверил шотландца Жослен, – так что ты в любом случае ничего не теряешь. Но их, разумеется, нельзя отправить в путь безоружными. Особенно в здешних краях, где повсюду рыщут коредоры.

Робби пристально смотрел на Жослена, пытаясь прочесть в свете очага выражение его лица, и тут ему на ум пришел вопрос:

– Слушай, а что вообще понесло твоего дядюшку в этот Астарак?

Жослен рассмеялся.

– Глупый старый хрыч притащился в Астарак искать Святой Грааль. Он-то думал, будто я ничего не знаю, но один монах рассказал мне, в чем дело. Святой Грааль, черт его побери! Старикашка спятил. Он искренне верит, что, если найдет Грааль, Господь пошлет ему сына.

– Грааль?

– Бог знает, с чего ему это взбрело в голову? Он свихнулся. Свихнулся на почве благочестия.

Грааль, подумал Робби, опять Грааль! Порой он и сам сомневался в затеянных Томасом поисках и даже считал это своего рода безумием, а тут вдруг оказывается, что подобным безумием одержимы и другие люди, богатые и влиятельные. Это ли не признак того, что пресловутый Грааль действительно существует? А если так, то нельзя допустить, чтобы святыня попала в Англию. Куда угодно, но только не в Англию!

Жослен, по всей видимости, не понял, какое воздействие его слова оказали на Робби.

– Мы с тобой, – сказал он, – не должны быть по разные стороны. Мы оба враги Англии. Это ведь от них все беды, от англичан. Они первые явились сюда, – он постучал по столу, чтобы подчеркнуть свою мысль, – и начали убивать, а ради чего?

Ради Грааля, подумал Робби и представил себе, как увозит эту священную реликвию в Шотландию. А потом отважное воинство Шотландии, подкрепленное могуществом Грааля, не жалея вражеской крови, в победоносной войне одолеет Англию!

– Мы с тобой должны быть друзьями, – сказал Жослен, – и ты можешь дать мне доказательство твоей дружбы прямо сейчас.

Он поднял глаза на свой щит, который висел на стене перевернутым, так что красный кулак указывал вниз. Томас повесил щит таким образом в знак того, что его владелец взят в плен.

– Сними его, – с горечью в голосе попросил Жослен.

Робби глянул на Жослена, подошел к стене и с помощью меча отцепил щит, который, звякнув, упал на камни. Шотландец поднял его и прислонил к камням в правильном положении.

– Спасибо, – сказал Жослен, – и помни, Робби, что, когда я стану графом Бера, мне потребуются хорошие воины. Ты еще никому не принес обета?

– Нет.

– А графу Нортгемптону?

– Еще чего не хватало! – воскликнул Робби, вспомнив, как недружелюбно отнесся к нему граф.

– Так подумай о том, чтобы поступить на службу ко мне, – сказал Жослен. – Я умею быть щедрым, Робби. Черт, да я начну с того, что пошлю священника в Англию.

Робби заморгал, в недоумении от слов Жослена.

– Ты пошлешь священника в Англию? Зачем?

– Чтобы отвезти выкуп за тебя, конечно, – промолвил Жослен с улыбкой. – Ты будешь вольным человеком, Робби Дуглас. – Он помолчал, внимательно глядя на Робби. – Если я стану графом Бера, – добавил он, – то смогу это устроить.

– Если ты станешь графом Бера, – осторожно промолвил Робби.

– Я смогу выкупить всех здешних пленников, – разошелся Жослен, – выкупить тебя и нанять на службу столько твоих людей, сколько пожелают предложить мне свой меч. Только позволь мне послать в Астарак двоих моих людей.

На следующее утро Робби поговорил с сэром Гийомом, и нормандец согласился, не усмотрев в его предложении никаких причин для отказа: почему бы и впрямь двум пленным ратникам не съездить в Астарак для переговоров с графом, если они дадут слово, что вернутся в замок.

– Остается лишь надеяться, что он чувствует себя достаточно хорошо, чтобы выслушать их и понять, о чем речь, – сказал сэр Гийом.

Таким образом, Жослен послал в монастырь Виллесиля и его товарища, своих верных вассалов. Они отбыли в доспехах, с мечами и подробными инструкциями.

А Робби остался ждать, когда на него свалится богатство.

Небо прояснилось. От плотной завесы серых туч остались лишь длинные полоски, розовевшие в закатных лучах, а к следующему вечеру рассеялись и они. Ветер переменился, и с юга повеяло теплом.

Томас и Женевьева остались в разрушенной хижине и провели в ней два дня. Они высушили свои плащи, дали лошадям вдоволь нащипаться осенней травки и отдохнули сами. Томас не спешил скорее добраться до Астарака, ибо не очень рассчитывал что-либо там найти, но вот Женевьева была уверена, что местным жителям будет что рассказать и к их рассказам стоит прислушаться. А Томас был доволен и тем, что он и Женевьева в кои-то веки остались наедине, ведь в замке им никогда не удавалось уединиться по-настоящему. Что это за уединение в алькове, когда от оравы солдат отделяет одна лишь занавеска? До сих пор Томас даже не сознавал, насколько обременяла его постоянная необходимость принимать решения. Кого послать в вылазку, кого оставить, за кем последить, кому довериться, кого сторониться, кому, чтобы заручиться верностью, нужно вовремя подбросить несколько монет. Всему этому неизменно сопутствовало беспокойство: не допущена ли где-то ошибка и не готовит ли противник какой-то подвох, которого он не предусмотрел. И все это время настоящий враг находился рядом: кипящий праведным негодованием и снедаемый мучительным желанием.

Теперь Томас мог забыть обо всем, но лишь ненадолго, ибо ночи стояли холодные, зима была не за горами, и на второй день пребывания в хижине он увидел на южных высотах всадников. С полдюжины потрепанного вида малых, у двоих за плечами висели арбалеты.

Вниз, в долину, где укрывались Томас с Женевьевой, всадники даже не посмотрели, но Томас понял, что в конечном счете сюда непременно кто-нибудь явится. Наступило такое время года, когда волки и коредоры спускаются с высоких гор в долины в поисках легкой поживы. Пора было уходить.

Женевьева расспрашивала Томаса о Граале и узнала, что его отец, священник, полумудрец-полубезумец, возможно, похитил святыню у собственного отца, изгнанного из своих владений графа Астарака. Однако отец Ральф ни разу не сделал прямого признания ни в краже, ни в том, что обладал реликвией, и оставил после себя лишь невразумительные путаные записи, не облегчавшие, а еще более затруднявшие разгадку.

– Но ведь твой отец не стал бы отвозить его обратно в Ас-тарак, верно? – спросила девушка поутру, когда они уже готовились к отъезду.

– Нет, точно бы не стал.

– Значит, там его нет?

– Я не знаю даже, существует ли он вообще, – отозвался Томас.

Они сидели рядом с речушкой. Лошади были оседланы, и связки стрел привязаны к лукам седел.

– Я думаю, Святой Грааль – это мечта, мечта людей о том, чтобы сделать наш мир совершенным. Если бы Грааль существовал в действительности, мы бы поняли, что эта мечта неосуществима.

Он пожал плечами и принялся отскребывать пятно ржавчины со своей кольчуги.

– Ты не уверен в его существовании, однако ищешь его? – спросила Женевьева.

Томас покачал головой.

– Я ищу не Грааль, а моего кузена. Хочу выяснить, что известно ему.

– Потому что ты все-таки веришь в Грааль, правда?

Томас оторвался от своей работы.

– Я бы и рад верить, я хочу этого. Но если мой отец и вправду владел им, то он должен находиться в Англии, а там я обшарил все места, где он мог его спрятать. Хотя, конечно, верить мне хочется. – Он немного помолчал и добавил: – Ведь если я найду Грааль, церковь, пожалуй, снова примет нас в свое лоно.

Женевьева рассмеялась.

– Ты как волк, Томас, который мечтает только об одном: как бы присоседиться к овечьему стаду.

Томас на это ничего не ответил. Он пристально вглядывался в линию горизонта на востоке.

– Грааль – это все, что мне осталось. Как солдат я потерпел неудачу.

Женевьева возмутилась:

– Вернешь ты себе свой отряд! Ты победишь, Томас, потому что ты волк. Да и Грааль, как мне кажется, найдешь.

Он улыбнулся ей.

– Ты увидела это, танцуя в грозу?

– Я видела тьму, – ответила она со страстью в голосе, – настоящую тьму. Как тень, которая вот-вот накроет весь мир. Но в ней был ты, Томас, и ты светился во тьме.

Она смотрела вниз, на текущий ручей, и выражение ее продолговатого, узкого лица было очень серьезным.

– А Грааль… Что ж, может быть, он и есть. Может быть, мир ждет не дождется как раз его, ждет, когда он явит себя и сметет с лица земли всю прогнившую дрянь. Всех попов. – Она сплюнула. – Не думаю, что твой Грааль находится в Ас-тараке, но надеюсь, там мы отыщем ответы на некоторые вопросы.

– Или еще больше вопросов.

– Ну так давай это выясним!

Они продолжили путь на восток, поднимаясь из леса к высоким, открытым лугам, ни на миг не забывая об осторожности и избегая поселений. Однако, чтобы пересечь долину реки Жер, куда они прибыли поздним утром, им потребовалось проехать через ту деревню, где отряд Томаса разгромил ратников Жослена.

Селяне, должно быть, узнали Женевьеву, но не тронули беглецов; впрочем, безоружные люди никогда не связывались с вооруженными всадниками. Приметив рядом с грушевым садом свежий холмик, Томас решил, что там, наверное, и похоронили убитых в схватке. Проезжая мимо того места, где погиб отец Рубер, они не перемолвились и словом. Правда, Томас осенил себя крестным знамением, а Женевьева если и заметила это, не подала виду.

Они перебрались вброд через реку и, миновав рощу, поднялись к шедшему по вершине кряжа широкому плоскому нагорью, возвышавшемуся над Астараком. Справа внизу простирались леса, а наверху слева торчали только голые скалы и валуны. Искавший укрытия Томас непроизвольно повернул коня в сторону леса, но его остановила Женевьева.

– Там кто-то развел костер, – сказала она, показывая ему на поднимавшуюся из чащи тонкую струйку дыма.

– Углежоги? – высказал догадку Томас.

– Или коредоры, – возразила она, сворачивая в сторону.

Томас последовал за ней, с сожалением оглянувшись в сторону леса. В тот же миг он благодаря приобретенному в Бретани навыку заметил почти неуловимое подозрительное движение за деревьями и не размышляя выдернул из привешенного к седлу чехла лук.

И тут же откуда ни возьмись прилетела стрела.

Стреляли из арбалета. Короткая толстая черная стрела с жестким оперением прогудела, рассекая воздух. Томас осадил коня и крикнул Женевьеве: «Берегись!», но в тот же миг арбалетный болт вонзился в круп ее кобыле. Кобыла вскинулась, белая шкура окрасилась кровью. Из раны торчал короткий оперенный огрызок.

Испуганное животное рванулось на север, но Женевьева при этом ухитрилась усидеть в седле. Мимо Томаса просвистели еще две стрелы. Он обернулся в седле и увидел появившихся из леса людей: четырех всадников и не менее дюжины пеших.

– Скачи в скалы! – крикнул лучник Женевьеве. – В скалы!

Кобыла Женевьевы истекала кровью, и Томас не надеялся ускакать от погони.

Коредоры уже догоняли. Томас слышал топот копыт по каменистой почве, но тут Женевьева добралась до скал, соскочила с седла и принялась карабкаться вверх. Томас спешился рядом с ее лошадкой, но вместо того, чтобы бежать за Женевьевой, взялся за лук и вытащил из мешка первую стрелу. Он выстрелил раз, выстрелил два: один всадник свалился с коня навзничь, второй был убит стрелою в глаз. Остальные двое так резко повернули назад, что один не удержался и вылетел из седла. Томас направил стрелу в уцелевшего всадника, промахнулся и послал четвертую в того, что выпал из седла. Стрела с узким наконечником угодила ему в верхнюю часть спины.

Пешие разбойники во всю прыть мчались на подмогу, но они все же поотстали от всадников, и Томасу хватило времени, чтобы забрать с седла своей лошади запасные стрелы и кошель с деньгами. Он успел открепить и забрать вьюк Женевьевы, связать вместе поводья обеих лошадей и привязать их к выступу валуна в надежде на то, что так они не убегут, и лишь потом поспешил скрыться среди валунов и скал. Две арбалетные стрелы, звякнув, ударились рядом о камень, но он карабкался быстро и прекрасно знал, что попасть в движущегося человека очень трудно. Женевьеву Томас нашел в расщелине, близ самой вершины.

– Ты убил троих! – воскликнула она в изумлении.

– Двоих, – отозвался он. – Третий только ранен.

Лучник видел, как головорез, получивший стрелу в спину, отползал к кромке деревьев. Оглядевшись, Томас пришел к заключению, что Женевьева нашла самое лучшее убежище, какое было возможно. По обе стороны от них высились, образуя теснину, два громадных валуна, смыкавшихся у них за спиной, а третий, лежавший между ними, образовывал впереди нечто вроде заграждения или парапета. Решив, что пришла пора показать сукиным детям, какова сила тисового лука, Томас поднялся на ноги позади этого каменного парапета и оттянул назад тетиву.

Он выпускал стрелы с холодной яростью и убийственной меткостью. Поначалу шайка валила всей толпой, и ему даже не приходилось целиться. Но когда полдюжины смельчаков стали жертвами стрел, остальным коредорам хватило ума рассеяться. Все бросились прочь, спасаясь от стрел. Трое оборванцев остались на земле, двое захромали. Томас послал последнюю стрелу вдогонку одному из беглецов, стрела пролетела в дюйме от него.

Потом в дело пошли арбалеты, и Томасу пришлось пригнуться. Он затаился в расщелине рядом с Женевьевой под звон и треск бьющихся о камни коротких арбалетных стрел. По прикидкам Томаса, нападавшие располагали четырьмя или пятью арбалетами, и стрелки расположились на таком расстоянии, чтобы оставаться недосягаемыми для его лука. Ему не оставалось ничего другого, как затаиться и сквозь щель шириной в ладонь наблюдать за врагами. Спустя несколько мгновений он увидел, что трое из нападавших вскочили и побежали к скалам. Он выпустил из расщелины стрелу, а потом встал и выпустил еще две. В следующий миг ему пришлось пригнуться: ответные стрелы забарабанили о камни и, отлетая, стали падать вокруг Женевьевы. На сей раз Томас ни в кого не попал, но троих самых прытких преследователей его стрелы отпугнули.

– Они скоро уберутся, – сказал Томас.

Противников было человек двадцать, никак не больше, и добрую половину из них он уже или убил, или ранил. Остальных, конечно, это чертовски разозлило, но одновременно научило осторожности.

– Это просто разбойники, – сказал Томас. – Все, что им нужно, это получить вознаграждение за плененного лучника.

Жослен подтвердил ему, что граф действительно назначил за это награду, и Томас полагал, что именно за ней охотились коредоры. Сейчас им пришлось убедиться, что заработать ее будет совсем непросто.

– Они пошлют за подмогой, – с тревогой сказала Женевьева.

– Может быть, им и послать-то не за кем, – утешил ее Томас.

Но тут до его слуха донеслось конское ржание, и он догадался, что кто-то из коредоров, которых он не видел, добежал до привязанных лошадей и теперь норовит их увести.

– Черт бы вас всех побрал! – выругался лучник, выскочил из укрытия и, то прыгая с валуна на валун, то лавируя между скалами, кинулся вниз по склону.

Одна арбалетная стрела ударила у него за спиной, другая высекла искру из валуна впереди. Потом он увидел человека, уводившего лошадей. Он остановился и выстрелил. Похитителя частично прикрывала кобыла Женевьевы, но Томас рискнул, и стрела, пролетев под лошадью, угодила разбойнику в бедро. Коредор упал, но поводьев из рук не выпустил. Томас, повернувшись, увидел, что один из четырех арбалетчиков целится в Женевьеву. Арбалетчик выстрелил, и Томас тоже спустил стрелу. Противник находился на пределе дальности выстрела из большого лука, но стрела едва не долетела до разбойника, и, хотя тот чудом спасся, это убедило всех арбалетчиков отступить. Томас понял, что они устрашены мощью его лука, и потому вместо того, чтобы вернуться к неприступному убежищу в высоких скалах, он выбежал им навстречу. Мешок со стрелами колотил его по правой ноге. До боли напрягая спину, он натянул тетиву и выпустил еще две стрелы; сверкнув белым оперением, они взвились в небо и упали рядом с арбалетчиками. Ни та ни другая в цель не попали, но отогнали разбойников еще дальше, и Томас, убедившись, что они отбежали на безопасное для него расстояние, бросился назад за лошадьми.

Раненый оказался не взрослым мужчиной, а мальчишкой. Курносым мальцом лет десяти или одиннадцати. Он лежал на земле. Глаза его были полны слез и злости, в правой руке он мертвой хваткой сжимал Томасовы поводья, а в левой держал нож.

Стрела пронзила правое бедро мальчика, его перекошенное от боли лицо подсказало Томасу, что тонкий наконечник, видимо, пробил кость.

Ударом ноги Томас выбил у мальчишки нож.

– Ты говоришь по-французски? – спросил лучник и получил в ответ смачный плевок.

Усмехнувшись, Томас забрал у него поводья и рывком поднял мальца на ноги. Наконечник шевельнулся в ране, и паренек заорал от боли. Томас бросил взгляд на уцелевших коредоров и увидел, что их боевой пыл угас. Их взоры были обращены к угодившему в руки врага раненому мальчишке.

Томас догадался, что паренек прибежал с теми тремя разбойниками, которые бросились к скалам, пока он прятался за валуном. Они наверняка надеялись украсть двух лошадей, чтобы хоть чем-то разжиться от неудачного похода. Стрелы Томаса заставили людей повернуть назад, но мальчишка, маленький, проворный и ловкий, добрался до скал и попытался показать себя героем. Теперь, похоже, он превратился в заложника, ибо один из коредоров, рослый мужчина в кожаном нагруднике и помятом саладе, нахлобученном на копну кудлатых волос, вытянул обе руки, показывая, что у него нет оружия, и медленно двинулся вперед.

Когда незнакомец приблизился шагов на тридцать, Томас швырнул мальчика наземь и поднял лук.

– Больше ни шагу! – предостерег он.

– Меня Филеном звать, – назвался подошедший.

Он был длинноногим, широкоплечим, с печальным, исхудалым лицом. Лоб его пересекал шрам, оставленный мечом или кинжалом. Оружия, кроме поясного ножа, при нем не имелось.

«Вроде бы разбойник разбойником», – подумалось Томасу, но что-то во взгляде Филена заставляло его подумать, что тот прежде знавал лучшие времена. Может быть, гораздо лучшие.

– Он мой сын, – добавил Филен, кивнув на мальчика.

Томас пожал плечами, показывая, что ему это безразлично.

Филен стянул треснутый шлем и скользнул быстрым взглядом по телам своих товарищей, лежащих на жухлой траве. Четверых длинные стрелы сразили наповал, двое раненых издавали стоны. Он снова перевел взгляд на Томаса.

– Ты англичанин?

– А что это, по-твоему? – спросил Томас, подняв лук.

Длинные боевые луки использовали только англичане.

– Слышал я о ваших луках, – признал Филен. По-французски он говорил неуверенно, порой мешкая в попытке подобрать нужное слово. – Слышать-то слышал, но видеть до сего дня не видел ни одного.

– Ну вот и увидел, – язвительно произнес Томас.

– По-моему, твоя женщина ранена, – заметил Филен, кивнув в ту сторону, где укрывалась Женевьева.

– А по-моему, ты напрасно думаешь, будто я такой уж круглый дурак, – отозвался Томас.

Филен явно добивался, чтобы Томас отвернулся, утратил бдительность и дал возможность арбалетчикам подобраться поближе.

– Нет, – покачал головой Филен. – Я думаю о другом. О том, чтобы мой сын остался в живых.

– А что ты предлагаешь за него?

– Твою жизнь. Если ты его не отдашь, мы приведем сюда людей, много людей и будем ждать. Вы оба умрете. Если мой сын умрет, умрешь и ты, англичанин. Причем в таких мучениях, что будешь радоваться, когда попадешь наконец в ад. Но если Галдрик выживет, останетесь в живых и вы. Ты и твоя еретичка.

– Ты знаешь, кто она? – удивился Томас.

– Мы знаем обо всем, что происходит между Бера и горами, – ответил Филен.

Томас скользнул взглядом по скалам, но Женевьева не высовывалась. Он собирался позвать ее оттуда, но вместо этого отошел в сторону от мальчика.

– Хочешь, чтобы я извлек стрелу? – спросил он разбойника.

– Ее вытащат монахи в монастыре Святого Севера, – сказал Филен.

– А ты можешь пойти в монастырь?

– Аббат Планшар никогда не откажет в помощи раненому.

– Даже если это коредор?

Филен нахмурился.

– Мы просто безземельные люди. Выселенные. Обвиненные в преступлениях, которых мы не совершали. Ну, по крайней мере, некоторых. – Он неожиданно улыбнулся, и Томас чуть было не улыбнулся в ответ. – Некоторых мы и правда не совершали, ей-богу. И что, по-твоему, нам следовало сделать? Отправиться на галеры? Или прямиком на виселицу?

Томас опустился на колени рядом с мальчиком, положил лук рядом и достал свой нож. Мальчик хмуро воззрился на него. Филен испуганно вскрикнул, но, поняв, что лучник не собирается причинять ребенку зло, умолк. Томас отделил наконечник стрелы от древка, убрал драгоценный кусочек металла в торбу и встал.

– Поклянись жизнью своего сына, что сдержишь слово, – велел он Филену.

– Клянусь, – сказал Филен.

Томас указал на высокие скалы, где укрывалась Женевьева.

– Она драга, – сказал он. – Если нарушишь клятву, Филен, она изведет тебя.

– Я не причиню тебе вреда, – сказал Филен серьезно. – И они, – он глянул на остальных коредоров, – тоже ничего худого не сделают.

Томас понял: выбирать не из чего. Либо нужно довериться Филену, либо отсиживаться в скалах, где даже нет воды.

– Он твой, – промолвил лучник, шагнув в сторону от мальчика.

– Спасибо, – произнес Филен серьезно. – Но скажи мне…

Эти последние три слова остановили Томаса, уже повернувшегося, чтобы увести лошадей обратно к скалам.

– Скажи мне, англичанин, зачем ты сюда пришел? И почему один?

– Не ты ли говорил, что знаешь обо всем, что происходит между Бера и горами?

– Потому и знаю, что спрашиваю у людей, – ответил склонившийся над мальчиком Филен.

– Я такой же изгой, как и ты, Филен. Беглый преступник. Я действительно совершил то, в чем меня обвиняют.

– И в чем тебя обвиняют?

– В укрывательстве еретички.

Филен только пожал плечами; очевидно, в иерархии преступлений, превративших этих людей в изгоев и разбойников, такой поступок не числился среди первостепенных злодеяний.

– Если ты и впрямь ударился в бега, – сказал он, – подумай, может, тебе стоит присоединиться к нам. Но сперва позаботься о своей женщине. Я не солгал. Она ранена.

Он оказался прав. Томас отвел лошадей к скалам и позвал Женевьеву. Не дождавшись ответа, он взобрался к ущелью и нашел ее с арбалетной стрелой в левом плече. Стрела пробила ее серебряную кольчугу и раздробила ребро слева над грудью. Женевьева была бледна, дышала прерывисто, вокруг валялось много страшных черных стрел. Когда Томас приподнял ее, она заплакала.

– Я умираю, – пролепетала девушка, но крови изо рта не было.

Томас не раз видел такие раны. Многие после них выживали, хотя и умирали от них нередко.

Он отнес ее на руках вниз; для нее это было очень болезненно, но она крепилась и даже нашла в себе силы, чтобы с помощью Томаса сесть в седло. Сквозь кольчугу просачивалась тонкая струйка крови. Она сидела обмякшая, взгляд ее потускнел, а подошедшие поближе коредоры с любопытством ее разглядывали. Глазели они и на Томаса и боязливо крестились при виде огромного лука. Все они были худые и изможденные, сказывался неурожайный год; найти пропитание было нелегко, изгоям же приходилось особенно трудно. Сейчас, когда они по приказу Филена убрали оружие, в них не было ничего устрашающего, они вели себя миролюбиво и смотрели жалостливо. Филен поговорил с ними на местном языке, а потом, усадив сына на одну из костлявых лошадей, на которых коредоры преследовали Томаса и Женевьеву, он начал спускаться по склону холма к Астараку.

Томас пошел с ним, ведя под уздечку лошадь Женевьевы. Кровь на задней ляжке кобылы запеклась, и, хотя шаг ее был затрудненным, рана казалась не такой уж серьезной, и Томас решил, что извлечь стрелу можно будет и попозже.

– Ты их главарь? – спросил он Филена.

– Только тех людей, которых ты видел, – ответил разбойник, – да и то, наверное, уже нет.

– Уже нет?

– Коредоры любят успех, – ответил Филен, – и не любят, когда приходится хоронить своих мертвецов. Наверняка найдутся такие, кто решит, что он справится на моем месте лучше.

– А как остальные раненые? – спросил Томас, указав кивком головы вверх на холм. – Почему они не пошли в аббатство?

– Один не захотел, предпочел вернуться к своей женщине, а остальные… Они, вероятно, умрут. – Филен бросил взгляд на лук Томаса. – Некоторые не хотят идти из страха, что их выдадут и возьмут в плен. Но меня Планшар не предаст.

Женевьева нетвердо держалась в седле, и Томасу приходилось ехать рядом, чтобы поддерживать ее. Девушка молчала. Глаза ее оставались тусклыми, кожа бледной, а дыхание еле ощутимым, но она достаточно крепко держалась за луку седла, из чего следовало, что жизнь в ней еще теплится.

– Согласятся ли монахи ее лечить? – с беспокойством спросил он Филена.

– Планшар не отказывает никому, – ответил тот, – даже еретикам.

– Планшар – это здешний аббат?

– Да, – подтвердил Филен, – кроме того, он просто хороший человек. Когда-то я был у него монахом.

– Ты? – Томас не сумел скрыть удивления.

– Ну не то чтобы полноправным братом, просто послушником. А потом встретил девушку. Мы ставили палки в новом винограднике, она принесла ивовые прутья для лозы и…

Филен пожал плечами, как будто все прочее было настолько очевидным, что тут и говорить не о чем.

– Я был молод, – закончил он вместо этого, – и она тоже.

– Мать Галдрика? – догадался Томас.

Филен кивнул.

– Она уже умерла. Аббат тогда пожалел нас. Сказал, что у меня, видать, нет призвания, и освободил от обета. Мы стали арендаторами аббатства, арендовали маленькую усадьбу, но в деревне меня невзлюбили. Ее родные хотели выдать ее за другого человека, а меня считали человеком никчемным. Меня едва терпели, а когда она умерла, явились, чтобы сжечь мой дом и выгнать меня прочь. Я убил одного мотыгой, а они заявили, будто это я затеял стычку, и вышло, что я убийца. Мне оставалось либо бежать, либо дать отволочь себя в Бера и вздернуть на виселицу.

Он вел лошадь сына через маленькую, сбегавшую с холма речушку.

– Колесо Фортуны, кажется, так это называется. Вращается и вращается, то вверх, то вниз, но я, похоже, чаще оказываюсь внизу, чем вверху. Теперь вот и Дестрал свалит всю вину на меня.

– Дестрал?

– Наш главарь. Его имя означает «топор», и именно топором он и убивает.

– Его здесь нет?

– Он послал меня разведать, что происходит в Астараке, – ответил Филен. – В старый замок заявились люди и что-то копали. Дестрал думает, что там ищут клад.

«Грааль! – подумал Томас. – Там ищут Грааль. А вдруг его уже нашли?»

Впрочем, эту мысль он тут же отбросил: известие о такой находке мигом разлетелось бы по всей округе.

– Но до Астарака мы так и не добрались, – продолжил Филен. – Устроили привал в лесу и как раз собирались сниматься с лагеря, когда увидели вас.

– Поживиться решили?

– Мы бы выручили за тебя сорок монет, – признался Филен. – Сорок полновесных золотых.

– Ого, – заметил Томас. – Это на десять монет больше, чем получил Иуда. Причем с ним расплатились серебрениками.

Филен натянуто улыбнулся.

После полудня они добрались до монастыря. С севера налетали порывы холодного ветра, гоня дым кухонного очага к воротам, где их встретили два монаха. Филену кивнули и без лишних вопросов позволили отнести сына в лазарет, а вот Томаса не пропустили в ворота.

– Она нуждается в помощи, – сердито настаивал лучник.

– Она женщина, – возразил один из монахов, – и в мужскую обитель ей путь заказан.

– С другой стороны за обителью есть место, где ей помогут, – промолвил второй монах и, накинув на голову капюшон, повел Томаса в обход монастырской ограды и оливковой рощи, туда, где за отдельным частоколом стояла кучка деревянных хижин.

– Брат Климент примет вас, – сказал монах и торопливо ушел.

Привязав лошадей к оливковому дереву, Томас взял Женевьеву на руки и пошел с ней к калитке. Он ткнул в калитку сапогом, немного подождал и ткнул еще раз. Калитка со скрипом отворилась. Перед ним предстал маленький монашек в белом одеянии, с морщинистым лицом и кудлатой бороденкой.

– Брат Климент?

Монах кивнул.

– Она нуждается в помощи, – сказал Томас.

Климент жестом пригласил его войти, и Томас внес Женевьеву на двор, походивший с первого взгляда на обычный хозяйственный двор сельской усадьбы, с крытыми соломой строениями, смахивающими на амбары или конюшни. Потом он увидел сидящих у дверей людей в сером: все они жадно разглядывали пришельцев, другие выглядывали из окон. Поначалу он решил, что это тоже монахи, только почему-то надевшие не белые, а серые рясы, но потом, приглядевшись, понял, что среди них есть и женщины. Оглянувшись на калитку, Томас заметил возле нее столик с деревянными колотушками. Это были деревянные брусочки, прикрепленные к рукоятке кожаной тесьмой, так что если потрясти за ручку, они издавали громкий стук. Томас заметил их, когда брат Климент впустил его во двор, но только сейчас сообразил, что это такое. Колотушки носили с собой прокаженные, чтобы предупреждать встречных о своем приближении. А на столе их разложили для того, чтобы любой из недужных, выходя за калитку, не забыл захватить колотушку с собой. Томас испугался.

– Это приют Лазаря? – спросил он брата Климента.

Монах добродушно кивнул и потянул англичанина за рукав. Томас упирался, боясь подцепить от одетых в серое прокаженных страшную заразу, но монах настойчиво повлек его к притулившейся на краю двора маленькой хижине. Она была пуста, если не считать соломенного тюфяка да столика со склянками, ступками, пестиками и железными весами. Брат Климент жестом указал на топчан, и Томас уложил туда Женевьеву. Дюжина прокаженных, сгрудившись в дверях, глазела на новоприбывших, но брат Климент отогнал их прочь. Женевьева, не сознававшая, какой интерес возбудило ее прибытие, вздохнула, потом приоткрыла глаза и, глядя на Томаса, слабо пролепетала:

– Больно.

– Знаю, – отозвался он. – Наберись терпения.

Брат Климент уже закатал рукава и показывал Томасу, что нужно снять с раненой кольчугу. Это было непросто, потому что в груди у нее засела пронзившая кольчугу стрела. Однако монах, по всей видимости, знал, как это сделать; отодвинув Томаса, он отвел руки Женевьевы за голову и взялся за кожаные лопасти стрелы. Женевьева застонала, но монах придерживал стрелу очень бережно, закатав кольчугу и находившийся под ней кожаный подкольчужник до засевшей стрелы. Он левой рукой приподнял подкольчужник с кольчугой и удерживал их на весу, чтобы они не касалась древка. Потом кивнул Томасу и выразительно повел головой, показывая, что теперь нужно просто вытащить Женевьеву из ее кольчуги. Лучник взялся за ее лодыжки. Монах одобрительно кивнул, потом кивнул еще раз, показывая, чтобы он начинал.

Томас зажмурился и потянул. Женевьева пронзительно вскрикнула. Рука лучника дрогнула, он перестал тянуть, и брат Климент издал какой-то невнятный звук, суть которого, однако, была ясна: следовало довести начатое до конца. Пересиливая себя, Томас потянул снова, вытягивая девушку из плена доспехов, а когда осмелился открыть глаза, то увидел, что тело освободилось, оставалось только вынуть руки из рукавов и открыть лицо. Главное было сделано – стрела больше не держала кольчугу. Брат Климент, невнятно поквохтывая, стянул кольчугу с рук и плеч девушки и отбросил в сторону.

Монах направился к столу. Женевьева громко стонала, плакала и металась на подушке от боли, из раны опять потекла кровь. Полотняная рубашка девушки окрасилась кровью от подмышки до пояса.

Опустившись рядом с ней на колени, брат Климент положил ей на лоб смоченную водой сложенную тряпицу, похлопал девушку по щеке, не переставая ласково квохтать, и девушка стихла. Не переставая улыбаться, монах поставил ей колено на грудь, взялся обеими руками за черное древко и дернул. Она вскрикнула, но окровавленная черная стрела уже была в руках у цистерцианца. Он отбросил ее, взял нож, разрезал рубашку, обнажив рану, и положил на нее влажную тряпичную подушечку.

Сделав Томасу знак, чтобы он удерживал ткань на месте, монах снова отошел к столу. Вернулся он с кусочком размоченного в воде заплесневелого хлеба. Убрав тряпицу, брат Климент наложил на рану хлеб, сильно надавил, так что мокрый мякиш расползся лепешкой, дал Томасу полоску мешковины и все так же, жестами, показал, что ткань нужно обмотать вокруг груди Женевьевы как повязку.

Ей было больно, ибо, чтобы сделать это, Томасу пришлось ее усадить. Брат Климент срезал остальную часть окровавленной рубашки, а Томас туго замотал мешковину вокруг ее груди и плеча, позволив ей лечь лишь после того, как припарка с плесенью была надежно закреплена на ране. Брат Климент улыбнулся, как бы говоря, что все было сделано правильно, потом, молитвенно сложив ладони, прикоснулся к ним щекой, показывая, что больная должна поспать.

– Спасибо, – сказал Томас.

Брат Климент широко улыбнулся, губы его приоткрылись, и Томас увидел, что у монаха нет языка. В соломенной кровле прошуршала крыса, и маленький монах схватил трезубец для ловли угрей и принялся яростно тыкать в солому. Правда, преуспел он лишь в том, что проделал в крыше несколько здоровенных дырок. Женевьева уснула.

Брат Климент на время удалился, чтобы позаботиться о нуждах прокаженных, потом вернулся с жаровней и глиняным горшком, в котором было несколько тлеющих угольков. Он зажег в жаровне связку трута, подпитал огонь лучиной и, когда пламя как следует разгорелось, сунул ранившую Женевьеву стрелу прямо в его жаркое сердце. Опаленные кожаные лопасти завоняли, брат Климент с довольным видом кивнул, и Томас сообразил, что маленький монах врачует рану, наказывая предмет, ставший ее причиной. Потом, когда провинившаяся стрела была наказана огнем, брат Климент на цыпочках подошел к Женевьеве, внимательно посмотрел на нее и с довольной улыбкой извлек из-под стола два грязных одеяла. Томас накрыл ими девушку.

Он оставил ее спящей. Ему нужно было напоить лошадей, дать им пощипать травки, потом поставить их в стойла рядом с монастырской давильней. Томас надеялся увидеть аббата Планшара, но монахи ушли на молитву и еще оставались в церкви аббатства, когда он, подражая брату Клименту, заставил кобылу вскрикнуть, рывком выдернув стрелу из ее крупа. Он был начеку и быстро отскочил в сторону, чтобы не получить от нее удар копытом. Когда лошадь успокоилась, он промыл ей рану водой, погладил животное по шее, а потом собрал в охапку седла, уздечки, луки и мешки и отнес их в лачугу, где застал Женевьеву уже проснувшейся. Она полулежала, прислонившись спиной к сложенному мешку, а брат Климент, со своим непременным квохтанием, кормил ее грибным супом со щавелем. Монах радостно улыбнулся Томасу, потом кивнул в сторону двора, откуда доносились звуки пения. Это пели прокаженные. Брат Климент стал им подтягивать, не раскрывая рта.

Ломоть хлеба и миска супа нашлись и для Томаса. После того как он поел, брат Климент ушел к себе спать, а лучник лег рядом с Женевьевой.

– Еще болит, – пожаловалась она, – но уже не так сильно.

– Вот и хорошо.

– А когда стрела в меня попала, больно почти не было. Как будто толкнула, и все.

– Ты поправишься, – пылко заверил он девушку.

– Ты знаешь, о чем они поют? – спросила она.

– Нет.

– О Геррике и Аллоизе. Это были влюбленные. Они жили в давние времена.

Девушка потянулась и провела пальцем по его небритой щеке.

– Спасибо тебе, – сказала она.

Спустя некоторое время Женевьева снова заснула. Маленькие полоски лунного света проникали сквозь дырявую кровлю, в их свете Томас видел выступавшие на ее лбу бусинки пота. Однако дышала она ровнее и глубже, и некоторое время спустя Томаса тоже сморил сон.

Спал он плохо. Ему снился грохот копыт и громкие голоса, а когда он проснулся, оказалось, что это не сон, а явь. В обители ударил колокол, и лучник сел, уже собираясь пойти посмотреть, в чем дело, но тут колокол смолк и вновь воцарилась тишина.

Томас снова заснул.

* * *

Он проснулся внезапно, почувствовав, что кто-то над ним стоит. Рослая фигура отчетливо вырисовывалась на фоне бледного утреннего света, лившегося через открытый дверной проем. Томас инстинктивно отпрянул, потянулся за мечом, но пришелец отступил от кровати.

– Тсс! Прости, я не хотел тебя тревожить, – тихо промолвил он густым бархатным голосом, в котором не было ничего враждебного.

Томас поднялся и увидел, что вошедший был монахом. Лица нельзя было разглядеть, для этого в хижине было слишком темно, но тут высокий незнакомец в белом облачении снова подошел ближе и, посмотрев на Женевьеву, спросил:

– Как чувствует себя твоя подруга?

Женевьева спала. Прядь золотистых волос, упавшая на щеку, подрагивала при каждом вздохе.

– Вчера вечером ей стало лучше, – тихонько сказал Томас.

– Очень хорошо! – с чувством откликнулся монах.

Потом он снова отступил к дверному проему. Наклоняясь, чтобы приглядеться к Женевьеве, он поднял лук Томаса и теперь рассматривал оружие в слабом сером свете. Как всегда, когда его оружие оказывалось в руках незнакомого человека, Томас ощутил неприятное чувство, но промолчал, а монах скоро оставил лук, прислонив его к столику для снадобий брата Климента.

– Мне бы хотелось поговорить с тобой, – сказал цистерцианец. – Давай встретимся в обители, там и потолкуем. Приходи, я буду ждать.

Утро выдалось холодным. На траве под оливковыми деревьями и на лужайке в центре монастырской усадьбы лежала роса. В одном углу монастырского двора стояло корыто, в котором монахи, отстояв утомительную службу, ополаскивали лицо и руки. Томас сперва поискал взглядом высокого монаха среди умывающихся, но потом увидел его сидящим на каменной ограде между двумя колоннами южной аркады. Монах жестом подозвал его к себе, и Томас увидел, что он очень стар, лицо его покрыто глубокими морщинами, а во взгляде светится доброта.

– Твоя подруга, – сказал старый монах, когда Томас подошел к нему, – в превосходных руках. Брат Климент весьма искусный лекарь, но у него с братом Рамоном серьезные расхождения во взглядах, поэтому мне приходится держать их порознь. Рамон приглядывает за госпиталем, а Климент ухаживает за прокаженными. Рамон настоящий врач, обучался в Монпелье, так что мы, конечно, должны считаться с его мнением, но похоже, что у него на все случаи одно средство: молитва и обильное кровопускание. Он использует их при любом недуге, а брат Климент, по-моему, прибегает к какой-то своей магии. Наверное, мне не следовало бы это поощрять, но, честно признаться, случись мне захворать, я бы предпочел, чтобы меня пользовал брат Климент. – Он улыбнулся Томасу. – Меня зовут Планшар.

– Аббат Планшар?

– Точно. И добро пожаловать в нашу обитель. Прости, что я не смог приветствовать тебя вчера. Брат Климент сообщил мне, что тебя смущает пребывание в лепрозории, но поверь мне, тревожиться нечего. По собственному опыту я могу сказать, что эта хворь незаразна. Я навещаю прокаженных вот уже сорок лет и до сих пор не потерял ни одного пальца, а брат Климент, тот и вовсе живет и молится с ними вместе, но и его не коснулся недуг.

Умолкнув, аббат осенил себя крестным знамением, и Томас поначалу подумал, что старик отгоняет дурные мысли о заразе, но потом увидел, что Планшар смотрит куда-то через монастырский двор. Он проследил за взглядом аббата и увидел, что по двору идут монахи с носилками. Очевидно, на них был мертвец, потому что лицо его было прикрыто белой тканью, а на груди лежало распятие, которое то и дело падало, так что монахам приходилось останавливаться и возвращать его на место.

– Ночью у нас тут случился переполох, – мягко сказал Планшар.

– Переполох?

– Ты, наверное, слышал колокол? Увы, набат прозвучал слишком поздно. После наступления темноты в монастырь ворвались двое злоумышленников. Наши ворота никогда не запираются, и попасть в обитель для них не составило труда. Они связали привратника по рукам и ногам и отправились в госпиталь. Там лежал граф Бера. За ним ухаживали его оруженосец и трое из его ратников, уцелевших после стычки в соседней долине. – Аббат махнул рукой в западном направлении, но если он знал или подозревал о том, что Томас участвовал в этом бою, то никак по этому поводу не высказался. – Один из ратников спал в комнате графа. Когда явились убийцы, он проснулся, но лишь для того, чтобы умереть. Графу перерезали горло, а двое злодеев сбежали.

Старый аббат рассказывал об этих событиях так невозмутимо, словно гнусные убийства были в аббатстве Святого Севера самым заурядным делом.

– Граф Бера? – спросил Томас.

– Несчастный человек! – сказал Планшар. – Мне он очень нравился, но боюсь, что он был одним из Божьих дурачков. Человеком, при поразительной учености напрочь лишенным здравого смысла. Для своих вассалов и подданных он был суровым господином, но добрым для церкви. Я даже думал, что граф хочет купить себе место в раю, а оказалось, что он мечтал о сыне, но Господь так и не вознаградил его за ревностные усилия. Бедняга, бедняга!

Планшар проводил взглядом мертвого графа, которого несли к сторожке, затем кротко улыбнулся Томасу.

– Некоторые из моих монахов утверждали, что убийца – ты.

– Я? – воскликнул Томас.

– Я знаю, что это был не ты, – сказал Планшар. – Мы видели, как убегали настоящие убийцы. Они вскочили на коней и галопом умчались в ночь. – Он покачал головой. – Но братия пребывает в тревоге и волнении. В последнее время, увы, наша обитель пережила немало бед. Прости меня, я не спросил, как тебя зовут.

– Томас.

– Хорошее имя. Просто Томас?

– Томас из Хуктона.

– Это звучит очень по-английски, – сказал Планшар. – Так кто же ты? Солдат?

– Лучник.

– А не монах? – невесело пошутил Планшар.

Томас слегка улыбнулся.

– Ты уже знаешь?

– Я знаю, что английский лучник по имени Томас явился в Кастийон-д'Арбизон в обличье монаха. Я знаю, что он говорил на хорошей латыни. Я знаю, что он захватил замок, и я знаю, что потом он натворил в окрестностях немало бед. Я знаю, что по вине этого Томаса пролилось много слез, очень много. Люди, которые всю свою жизнь бились, чтобы построить что-нибудь для своих детей, увидели, как огонь в считаные минуты пожрал все их труды.

Не найдясь с ответом, Томас опустил глаза.

– Должно быть, тебе известно не только это, – промолвил он, помолчав.

– Я знаю, что ты и твоя подруга отлучены от церкви, – сказал Планшар.

– В таком случае мне нельзя оставаться здесь, – сказал Томас, обведя жестом территорию аббатства. – Мне не разрешено находиться на земле, принадлежащей Божьим храмам, – добавил он с горечью.

– Ты здесь по моему приглашению, – мягко заметил План-шар, – а если Господь не одобрит мой поступок, то весьма в скором времени Он получит возможность потребовать объяснения от меня лично.

Томас посмотрел на аббата, который спокойно выдержал его изучающий взгляд. Аббат чем-то напомнил Томасу его отца, но без отцовского безумия. Его старое, морщинистое лицо светилось святостью и мудростью, и в нем чувствовалась большая внутренняя сила. Он понравился Томасу, очень понравился.

Лучник отвел взгляд и, объясняя свое отлучение, вполголоса пробормотал:

– Я защищал Женевьеву.

– Нищенствующую?

– Никакая она не нищенствующая, – возразил Томас.

– Я и сам удивился, когда услышал, – сказал Планшар, – ибо очень сомневаюсь, чтобы в наших краях завелись какие-либо нищенствующие. Эта ересь распространена на севере. Как их там называют? Братья Свободного Духа. И во что они верят? Что все проистекает от Бога и потому всё есть Благо. Весьма соблазнительная идея, не так ли? Если не считать того, что под словом «всё» они именно всё и понимают. Абсолютно всё! Любой грех, любое деяние. Хоть кражу, хоть что угодно.

– Женевьева не нищенствующая, – твердо повторил Томас, хотя в душе вовсе не был в этом так уж уверен.

– Я верю, что она еретичка, – мягко сказал Планшар, – но кто из нас в этом не грешен? Однако вдобавок, – теперь его голос зазвучал строго, – она еще и убийца.

– А кто из нас в этом не грешен? – отозвался эхом Томас.

Планшар поморщился.

– Она убила отца Рубера.

– Который пытал ее, – указал Томас, после чего закатал рукав и показал аббату руку, покрытую рубцами от ожогов. – Я тоже убил своего мучителя, и он тоже был доминиканцем.

Аббат поднял глаза к небу, которое начинало затягиваться тучами. Признание Томаса в убийстве, похоже, не особенно его смутило, а следующие его слова показывали, что он совсем не обратил на это внимания.

– На днях, – молвил клирик, – мне вспомнился один из псалмов Давида: «Dominus reget me et nihil mihi deerit…»

– «In loco pascude ibi conlocavit»,[5] – подхватил Томас.

– Теперь понятно, почему они приняли тебя за монаха, – сказал Планшар с веселой улыбкой. – Но идея псалма в том, что мы суть овцы, а Господь есть наш пастырь, не так ли? Иначе зачем бы он помещал нас на пастбище и защищал посохом? Но чего я так до конца и не понял, так это почему пастух, когда с паствой его приключается хворь, винит не себя, но овец?

– Господь возлагает вину на нас?

– Я не могу отвечать за Бога, только за церковь, – сказал Планшар. – Как сказал Христос? «Ego sum pastor bonus pastor animam suam dat pro ovibus».

Воздавая должное познаниям Томаса, он не стал переводить ему эти слова, означавшие: «Аз есмь пастырь добрый, а пастырь добрый душу свою полагает за овцы своя».

– Церковь же, – продолжил аббат, – продолжает пастырское служение Иисуса; по крайней мере, в этом должна быть ее задача, но отчего-то иные пастыри, как это ни прискорбно, заняты тем, что освобождаются от ненужных овец.

– А ты – нет?

– Я – нет, – твердо заявил Планшар, – но пусть моя слабость не вводит тебя в заблуждение. Не думай, будто я одобряю тебя. Я не одобряю тебя, Томас, и я не одобряю твою женщину, но так же я не могу одобрить и такую церковь, которая мучениями хочет заставить грешный мир полюбить Бога. Зло порождает зло, плевелы зла распространяются быстро, добрые же дела – это нежные ростки и требуют заботливого ухода.

Аббат задумался, затем снова с улыбкой обратился к Томасу:

– Мой долг, кажется, очевиден, не так ли? Я должен передать вас обоих епископу Бера, дабы его костер свершил Господню справедливость.

– А ты, – с горечью сказал Томас, – человек, который исполняет свой долг.

– Я человек, который старается с Божьей помощью творить благо. Пытается быть таким, какими хочет видеть нас Христос. Долг порой навязывается нам кем-то другим, и прежде, чем принять его к исполнению, надлежит подумать, послужит ли это ко благу. Я не одобряю многих твоих деяний, не одобряю вас обоих, но решительно не понимаю, какое благо может проистечь из сожжения вас на костре. Поэтому я исполню долг так, как велит моя совесть, а она не велит мне посылать вас на епископский костер. Кроме того, – аббат снова улыбнулся, – сжечь вас означало бы пустить насмарку все старания брата Климента. Он говорит, что хочет призвать из деревни костоправа, чтобы привести в порядок ребра твоей подруги. Хотя предупредил, что залечивать ребра очень трудно.

– Брат Климент говорил с тобой? – удивился Томас.

– Ну что ты! Бедный брат Климент совсем не может говорить! Он раньше был галерным рабом. Магометане захватили его в плен во время набега не то на Ливорно, не то на Сицилию. Они вырвали ему язык; надо думать, за то, что он их оскорблял, а потом отрезали ему кое-что еще, поэтому-то, наверное, он и пошел в монахи, когда его вызволили из рабства венецианцы. Теперь он занимается нашей пасекой, ухаживает за прокаженными. А как мы с ним разговариваем? По-разному. Ну, он показывает пальцем, объясняется жестами, рисует на песке. Короче говоря, не так, так эдак мы с ним друг друга понимаем.

– И что же ты сделаешь с нами? – спросил Томас.

– Я? С вами? Да ничего! Просто помолюсь за вас и попрощаюсь, когда вы будете уходить. Но мне хотелось бы знать: почему ты здесь оказался?

– Да потому, – с горечью ответил Томас, – что после моего отлучения мои товарищи не захотели со мной знаться.

– Я хотел спросить, зачем вообще ты приехал в Гасконь, – терпеливо объяснил Планшар.

– Меня послал граф Нортгемптон.

– Понятно, – сказал Планшар, судя по тону, понявший, что Томас уклоняется от ответа. – А у графа были на то свои причины, не так ли?

Томас промолчал. Он увидел во дворе Филена и поднял руку в знак приветствия; коредор улыбнулся в ответ, улыбка эта говорила о том, что его сын, как и Женевьева, раненный стрелой, идет на поправку.

Планшар продолжал настойчиво спрашивать:

– У графа были на то причины, Томас?

– Кастийон-д'Арбизон раньше принадлежал ему. Он решил вернуть свое владение.

– Городок принадлежал ему очень недолго, и мне трудно поверить, что графу так мало земли, что ему потребовалось посылать людей и захватывать захолустный городишко в Гаскони, – язвительно заметил Планшар. – Тем паче после того, как в Кале подписали перемирие. Нет уж, если он послал тебя сюда, невзирая на перемирие, на то должна была быть особая причина. Разве не так?

Аббат умолк. Томас тоже молчал, и его упрямство вызвало у клирика улыбку.

– Ты не помнишь, что говорится дальше в псалме, который начинается «Dominus reget me»?

– Кое-что помню, – неопределенно сказал Томас.

– Тогда, может быть, ты знаешь слова псалма «Calix meus inebrians»?

– Чаша моя преисполнена, – произнес Томас. – Она опьяняет меня, – уточнил он.

– Видишь ли, Томас, сегодня утром я взглянул на твой лук. Просто так, из праздного любопытства. Мне много доводилось слышать об английских боевых луках, но я давно уже их не видел. Так вот, у твоего лука есть особенность, которую вряд ли встретишь у другого. Серебряная пластинка. Да не простая, а с гербом Вексиев.

– Мой отец был Вексий, – сказал Томас.

– Выходит, ты благородного происхождения?

– Я незаконнорожденный, – ответил Томас. – Незаконнорожденный сын священника.

– Твой отец был священником? – удивился Планшар.

– Священником, – подтвердил Томас. – В Англии.

– Я слышал, что кто-то из семейства Вексиев бежал туда, – заметил Планшар, – но это случилось много лет тому назад, не на моей памяти. И зачем же теперь Вексий возвращается в Астарак?

Томас промолчал. Мимо с мотыгами и кольями прошли на работу монахи.

– Куда унесли мертвого графа? – спросил лучник, пытаясь уклониться от ответа на вопрос аббата.

– Его, разумеется, должны отвезти в Бера и похоронить в фамильной усыпальнице рядом с предками, – ответил План-шар. – Плохо, что к тому времени, когда тело доставят в собор, оно уже провоняет. Я помню, как хоронили его отца: стояла такая вонь, что большинство провожающих сбежали из храма на воздух, не дождавшись конца отпевания. Так о чем это я спрашивал? Ах да, почему Вексий вернулся в Астарак?

– А почему бы и нет? – спросил Томас.

Планшар встал и поманил его.

– Идем, Томас, я хочу тебе кое-что показать.

Он повел Томаса в монастырскую церковь. Вступив в храм, аббат окунул пальцы в чашу со святой водой и сотворил крестное знамение, преклонив колено перед главным алтарем. Томас, чуть ли не в первый раз в жизни, не сделал того же. Он был отлучен, отсечен от тела церкви, отринут ею, а потому ее обряды и ритуалы существовали не для него. Лучник последовал за аббатом через широкий пустой неф к нише за боковым алтарем, где Планшар массивным ключом отомкнул маленькую дверцу.

– Внизу будет темно, – предупредил старик, – а у меня нет фонаря, так что ступай осторожно.

В тусклом свете, падавшем сверху на ступени, они спустились вниз, и, когда Томас добрался до нижней, Планшар поднял руку.

– Подожди там, – сказал он, – сейчас я кое-что тебе принесу. Там, в сокровищнице, ты ничего не разглядишь, слишком темно.

Ожидая, Томас озирался по сторонам, и, когда его глаза привыкли к мраку, он разглядел восемь сводчатых ниш, а когда понял, что это не просто крипта, а набитый костями склеп, в ужасе отшатнулся. Под сводами громоздились белеющие кости, таращились пустыми глазницами черепа. Лишь в восточном углу пространство под аркой оставалось полупустым, оно, видимо, предназначалось для тех братьев, что ныне служили в церкви и молились сейчас наверху. То было подземелье мертвых, преддверие Небес.

Томас услышал звук поворачивающегося ключа, потом снова послышались шаги аббата, и Планшар протянул ему деревянную шкатулку.

– Поднеси ее к свету, – сказал он, – и посмотри. Граф пытался украсть ее у меня, но, когда его привезли к нам в лихорадке, я снова забрал ее себе. Можешь рассмотреть?

Томас поднес шкатулку к слабому свету, который проникал сквозь лестничный проем, и увидел, что она очень старая, высохшая и некогда была окрашена изнутри и снаружи. Ему сразу бросились в глаза полустертые, но так хорошо знакомые слова. Слова, преследовавшие его с тех пор, как умер его отец.

«Calix meus inebrians».

– Говорят, – аббат забрал шкатулку у Томаса, – что ее нашли в часовне замка, принадлежавшего семейству Вексиев, она лежала на алтаре в драгоценной раке. Но когда ее обнаружили, она была пуста, Томас. Понимаешь? Пуста.

– Она была пуста, – повторил за ним Томас.

– Кажется, – сказал Планшар, – я знаю, что привело тебя, отпрыска рода Вексиев, в Астарак. Но здесь нет того, что ты ищешь. Ничего нет, Томас. Шкатулка была пуста.

Он положил шкатулку в сундук, запер массивную крышку и повел Томаса назад, наверх в церковь. Надежно заперев дверь сокровищницы, аббат жестом предложил англичанину присесть с ним на каменном уступе, проходившем по периметру пустого нефа.

– В шкатулке ничего не было, – настойчиво повторил аббат, – хотя ты, несомненно, думаешь, что прежде в ней что-то лежало. Как я догадываюсь, ты прибыл за той вещью, которая в ней хранилась.

Томас кивнул. Некоторое время он молча смотрел на двух послушников, подметавших широкие каменные плиты церковного пола шуршащими, жесткими буковыми вениками, а потом добавил:

– А еще я пришел, чтобы найти убийцу. Человека, который убил моего отца.

– Ты знаешь, кто это сделал?

– Мой кузен. Ги Вексий. Мне говорили, что он называет себя графом де Астарак.

– И ты думаешь, что он здесь? – с удивлением спросил Планшар. – Я никогда не слышал о таком человеке.

– Я думаю, он явится, как только узнает, что я здесь, – сказал Томас.

– И ты убьешь его?

– Допрошу его, – ответил Томас. – Я хочу узнать у него, почему он решил, что мой отец владел Граалем.

– А твой отец и вправду владел им?

– Не знаю, – откровенно признался Томас. – Мне кажется, сам он в это верил. Хотя временами у него случались приступы безумия.

– Безумия?

В голосе спрашивающего звучало искреннее сочувствие.

– Он не служил смиренно Богу, – пояснил Томас, – но сражался с ним. Не молился, а спорил, требовал, рыдал и кричал. Вообще он обо всем судил здраво, только с Богом выходила какая-то путаница.

– А у тебя? – спросил Планшар.

– Я лучник, – сказал Томас. – А для этого нужен ясный взгляд.

– А не кажется тебе, – спросил Планшар, – что твой отец открыл дверь к Богу и был ослеплен, тогда как ты держишь дверь закрытой?

– Может быть, и так, – ответил Томас, словно защищаясь.

– Итак, Томас, чего же ты надеешься достичь, обретя Грааль?

– Мира, – сказал Томас. – И справедливости.

Он сказал не то, что думал на самом деле, но зато это ставило точку в их разговоре.

– Солдат, который стремится к миру! – весело удивился Планшар. – Ты полон противоречий. Ты сжигаешь, убиваешь и грабишь, чтобы установить мир.

Планшар предупредительным жестом выставил раскрытую ладонь, не давая Томасу возразить.

– Должен сказать тебе, Томас, что, по-моему, лучше будет, если Грааль не найдут. Если бы я нечаянно на него наткнулся, то закинул бы его поглубже в море, туда, где обитают чудовища, и никому не обмолвился бы о своей находке. Но если его найдет кто-нибудь другой, то Грааль может стать просто очередным трофеем в нескончаемых войнах, которые ведут между собой честолюбцы. Короли будут сражаться за него, люди вроде тебя будут за него умирать, церкви – наживать на нем богатства, но никакого мира не наступит. Хотя почем мне знать, может быть, ты и прав. Может быть, Грааль ознаменует собой наступление века изобилия и всеобщего мира? Я молюсь, чтобы так оно и было. Однако обретение тернового венца не принесло таких благ, а почему Грааль должен обладать большим могуществом, чем шипы, терзавшие чело нашего Господа? В наших храмах, во Фландрии и в Англии, хранятся сосуды с Христовой кровью, однако они не приносят мира. Разве Грааль драгоценнее Его крови?

– Некоторые люди считают так, – неуверенно промолвил Томас.

– И эти люди будут убивать как звери, чтобы завладеть им, – сказал Планшар. – Они будут убивать, являя не больше жалости, чем волк, терзающий агнца, а ты говоришь мне, что Грааль принесет мир! – Аббат вздохнул. – Впрочем, может быть, ты и прав. Может быть, пришла пора найти Грааль. Мы нуждаемся в чуде.

– Чтобы воцарился мир?

Планшар покачал головой. Некоторое время он молчал, лишь смотрел на двух подметальщиков, и лицо его сделалось очень серьезным и невыразимо печальным.

– Я не рассказывал об этом никому, Томас, – заговорил он наконец, прервав затянувшееся молчание, – и тебе лучше тоже держать язык за зубами. Со временем, конечно, это узнают все, но зачем сеять в душах страх, если поделать ничего все равно нельзя? Так вот, не так давно я получил письмо из Ломбардии, от братьев одной из наших обителей, и знаю, что скоро в мире грядут такие перемены, что он неузнаваемо изменится.

– Из-за Грааля?

– Если бы! Нет, из-за заразы, идущей с востока. Из-за страшного морового поветрия, расползающегося, как дым, и губящего всякого, кого оно коснется. Это чума, Томас, которая ниспослана, чтобы перепахать людской род.

Планшар устремил взгляд перед собой, где в косом солнечном луче плясали пылинки.

– Такое поветрие должно быть делом рук дьявола, – продолжил аббат, осенив себя крестным знамением, – и дело это ужасно. Мой брат аббат сообщает, что в некоторых городах Умбрии умерло не менее половины населения, и он советует мне запереть ворота и не впускать путников. Но как я могу сделать это? Мы здесь, чтобы помогать людям, а не отгораживать их от Бога.

Он поднял глаза к потолочным балкам, словно ища там помощи свыше.

– Грядет тьма, Томас, – сказал он, – тьма столь великая, какой человечество еще не видело. Может быть, если ты найдешь Грааль, он рассеет эту тьму.

Перед мысленным взором Томаса предстал как видение образ Женевьевы, танцующей при блеске молний, – огонек, блистающий в кромешном мраке.

– Я всегда думал, – продолжил Планшар, – что поиски Грааля – безумие, охота за химерой, приносящая не благо, а только зло, но теперь вижу, что грядут великие и грозные перемены. Переменится все. Может быть, нам потребуется чудотворный символ Господней любви. – Он вздохнул. – У меня даже возникала искусительная мысль: вдруг надвигающийся мор ниспослан Господом? Может быть, Он испепелит нас, очистит землю от грешников, чтобы уцелевшие исполняли Его волю. Не знаю. – Он печально покачал головой. – Что ты будешь делать, когда твоя Женевьева поправится?

– Я пришел сюда, – сказал Томас, – чтобы выяснить все, что могу, об Астараке.

– О начале и конце трудов человека, – промолвил с улыбкой Планшар, – а им нет никакого конца. Ты не против, если я дам тебе совет?

– Конечно нет.

– Тогда уходи отсюда, Томас, – решительно сказал аббат, – уходи подальше. Я не знаю, кто убил графа Бера, но догадаться нетрудно. У него есть племянник, человек недалекий, но сильный, которого вы захватили в плен. Я очень сомневаюсь, что граф согласился бы заплатить за него выкуп, но теперь племянник сам стал графом и сам в состоянии за себя уплатить. И если этот человек стремится завладеть тем, что искал его дядя, то он убьет любого соперника, а значит, и тебя. Так что берегись, Томас! Ты должен уйти как можно скорее.

– Я здесь нежеланный гость?

– Ты весьма желанный, – настойчиво повторил План-шар, – вы оба. Но сегодня утром оруженосец графа отправился доложить о смерти своего господина, а этот паренек знает, что вы здесь. Ты и девушка. Может быть, имена ваши ему неизвестны, но вы двое… как бы получше выразиться… приметны. Поэтому, если кто-то хочет убить тебя, Томас, он будет знать, где тебя найти. Вот почему я предлагаю тебе уйти, поскорее и подальше. У нас тут и без того было достаточно смертоубийств, и я не хочу, чтобы случилось новое.

Он возложил на голову Томаса руку и, доброжелательно промолвив:

– Благослови тебя Бог, сын мой, – вышел из церкви.

А Томас почувствовал, как вокруг смыкается тьма.

* * *

Жослен стал графом де Бера.

Он снова и снова напоминал себе об этом, всякий раз ощущая прилив радостного возбуждения. Граф де Бера! Владелец бочонков с золотом!

Виллесиль с товарищем по возвращении из Астарака в присутствии сэра Гийома и Робби доложили Жослену, что граф скончался во сне еще до их прибытия в монастырь, но, оставшись со своим господином наедине, признались, что дело обернулось не так гладко и не обошлось без пролития крови.

– Ты дурак, – рявкнул Жослен. – Что я тебе говорил?

– Придушить старикашку.

– А ты, небось, заляпал кровищей всю его чертову комнату!

– Нам ничего другого не оставалось, – угрюмо ответил Виллесиль. – При нем находился ратник, и он оказал сопротивление. Да не все ли равно! Главное – старик мертв, не так ли?

Старик был мертв. Опостылевший дядюшка приказал долго жить, и это было самое главное. Четырнадцатый граф де Бера отправился на небеса или в преисподнюю, а все графство Бера со всеми замками, землями, городами, сервами, усадьбами и богатейшей казной перешло к пятнадцатому. То есть к Жослену.

При первой же встрече с сэром Гийомом и Робби, состоявшейся после замечательного события, он держался гораздо независимее, чем раньше, когда не был уверен, заплатит ли дядюшка выкуп или нет. Тогда Жослен де Безье старался быть как можно вежливее, будущее целиком зависело от доброго расположения этих людей. Граф Жослен де Бера хоть и не позволял себе откровенной грубости, но держался высокомерно, как и следовало ожидать от одного из богатейших и знатнейших магнатов Франции по отношению к каким-то наемникам.

– Мой выкуп, – невозмутимо заявил Жослен, – двадцать тысяч флоринов.

– Сорок, – тут же потребовал сэр Гийом.

– Но он мой пленник! – возмущенно указал Робби.

– И что? – рассердился сэр Гийом. – Ты согласишься на двадцать, когда он стоит сорока?

– Я соглашусь на двадцать, – подтвердил Робби.

И, по правде говоря, это был выкуп, достойный принца королевской крови. В пересчете на английские деньги сумма приближалась к трем тысячам фунтов, этого было вполне достаточно, чтобы прожить всю жизнь, купаясь в роскоши.

– И еще три тысячи флоринов за захваченных лошадей и моих ратников, – предложил Жослен.

– Договорились, – согласился Робби прежде, чем сэр Гийом успел возразить.

Сэру Гийому не понравилось, что Робби так легко согласился. Нормандец понимал, что двадцать тысяч флоринов – прекрасный выкуп, больше, чем он мог надеяться, когда следил за тем, как несколько всадников приближались к броду и ожидавшей их засаде, но все равно он считал, что Робби согласился слишком быстро. Обычно на такого рода торг уходили месяцы, гонцы сновали между резиденциями договаривающихся сторон с предложениями и отказами, посулами и угрозами, а Жослен с Робби пришли к соглашению в считаные минуты.

– Стало быть, – сказал сэр Гийом, глядя на Жослена, – пока не прибудут деньги, ты останешься здесь.

– В таком случае я останусь здесь навсегда, – спокойно указал Жослен и тут же пояснил: – Для того чтобы распорядиться деньгами, мне нужно сначала официально вступить в права наследования.

– Так что же ты предлагаешь – просто так взять да и отпустить тебя на все четыре стороны? – насмешливо спросил сэр Гийом.

– Я отправлюсь с ним, – сказал Робби.

Сэр Гийом посмотрел на шотландца, потом перевел взгляд на Жослена и понял, что они выступают как союзники. Нормандец еще раньше заметил, что перевернутый щит гасконца снят со стены, но он ничего не сказал, а сейчас подумал, что это, наверное, сделал Робби.

– Ты поедешь с ним, – сказал он невозмутимо, – и он твой пленник, так?

– Он мой пленник, – подтвердил Робби.

– Но я здесь командую, – настойчиво указал сэр Гийом, – и в его выкупе имеется моя доля. Наша доля.

Он повел рукой, напоминая об остальном гарнизоне.

– Она будет выплачена, – пообещал Робби.

Сэр Гийом заглянул шотландцу в глаза и понял, что молодой человек не хочет встречаться с ним взглядом и его обещаниям нельзя верить. Сэр Гийом заподозрил, что Робби не вернется назад, и потому нормандец подошел к нише, где висело распятие, то самое распятие, которое Томас подносил к глазам Женевьевы. Он снял его со стены и положил на стол перед Робби.

– Поклянись на нем, – потребовал он, – что наша доля будет выплачена.

– Я клянусь в этом, – торжественно произнес Робби, возложив руку на крест. – Клянусь Господом и жизнью моей матери.

Жослена эта сцена, похоже, забавляла.

Сэр Гийом сдался. Он знал, что может оставить у себя Жослена и прочих пленников и что в конце концов отыщется надежный способ передачи выкупных денег, но понимал также, что тогда ему предстоит долгое, неприятное и беспокойное ожидание.

Сторонники Робби, а их было немало, особенно среди примкнувших к гарнизону рутьеров, стали бы утверждать, что из-за долгого отлагательства можно вообще остаться ни с чем, а Робби будет нарочно подогревать их недовольство, и в гарнизоне неминуемо произойдет раскол. Впрочем, раскол наверняка произошел бы и без этого повода, потому что с уходом Томаса делать здесь им всем стало нечего. Никто из них не знал, что истинной целью похода являются поиски Грааля, но все чувствовали целеустремленность Томаса и догадывались, что за ней кроется что-то серьезное. Теперь же, как понимал сэр Гийом, они превратились в обыкновенную шайку рутьеров, которым повезло захватить замок. Нормандец подумал о том, что ни у кого из них нет желания здесь задерживаться. Как, впрочем, и у него самого. Даже если Робби не отдаст ему его долю, сэр Гийом уедет отсюда, став богаче, чем был раньше, а уж если шотландец сдержит слово, у него появится достаточно денег, чтобы собрать собственный отряд. А это было нужно, чтобы посчитаться с обидчиками, лишившими его родовых владений в Нормандии.

– Я рассчитываю получить деньги через неделю, – сказал сэр Гийом.

– Через две, – сказал Жослен.

– Через одну!

– Я постараюсь, – не задумываясь, согласился за Робби Жослен.

Сэр Гийом подвинул распятие через стол.

– Одна неделя!

Жослен смерил сэра Гийома долгим взглядом, после чего приложил палец к бессильному телу распятого.

– Раз ты настаиваешь, будь по-твоему. Неделя.

Наутро Жослен уехал при полном вооружении, в доспехах, под собственным знаменем и в сопровождении своих людей. Робби Дуглас отправился с ним во главе шестнадцати гасконцев, нанимавшихся к Томасу, но соблазнившихся золотом графа Бера. Сэр Гийом остался с теми людьми, которые прибыли с ним в Кастийон-д'Арбизон под командованием Томаса, и он был рад, что у него сохранились лучники. Когда он, поднявшись на башню, провожал взглядом отъезжавшего Жослена, к нему подошел английский ратник Джон Фэрклот.

– Он покидает нас? – спросил англичанин, имея в виду Робби.

Сэр Гийом кивнул.

– Он нас покинул. Больше мы его не увидим.

– И что же мы будем делать? – спросил Фэрклот, на сей раз по-французски.

– Дождемся денег и уедем.

– Вот так вот возьмем да уедем?

– А что еще нам, прости господи, остается? Графу Нортгемптону не нужен этот городишко, Джон. Он никого не пришлет нам на подмогу. Если мы останемся здесь, нас всех перебьют.

– И мы уже не сражаемся за Грааль, не жалея живота своего? – сказал Фэрклот. – Ведь, кажется, за этим нас послал сюда граф. Он знал про Грааль?

Сэр Гийом кивнул.

– Как рыцарей Святого Грааля, – с усмешкой промолвил он.

– Но мы откажемся от поисков? Так?

– Потому что это безумие, – решительно заявил сэр Гийом, – проклятое помрачение рассудка. Никакого Грааля не существует, но Томас вбил себе в башку, что он, может быть, все-таки есть, а граф решил, почему бы не попытать счастья. На самом же деле это дурь и блажь! Теперь вот и Робби подхватил эту заразу, но он тоже ни черта не найдет, потому что и нет ничего. Только мы одни да тьма-тьмущая врагов. Поэтому мы заберем деньги и уберемся отсюда подобру-поздорову.

– А что, если они не пришлют деньги? – спросил Фэрклот.

– Существует же такая вещь, как честь, разве не так? – отозвался сэр Гийом. – То есть хоть мы и грабим, и воруем, насилуем и убиваем, но никогда не обманываем друг друга, когда доходит до выкупа. Ведь иначе, ей-богу, все перестали бы доверять друг другу!

Он помолчал, глядя на Жослена и его свиту, задержавшихся в конце долины.

– Ты только погляди на этих мерзавцев, – сказал он, – стоят и наблюдают за нами. Гадают, как бы нас отсюда выкурить.

Всадники и впрямь бросали прощальный взгляд на башню Кастийон-д'Арбизона. Жослен при виде дерзко реявшего над башней штандарта графа Нортгемптона плюнул на дорогу.

– Ты и вправду собираешься посылать им деньги? – спросил он Робби.

– Конечно, – ответил шотландец, удивленный его вопросом.

Он считал делом чести отдать сэру Гийому и остальным членам отряда причитающуюся им долю, ему даже в голову не приходило поступить иначе.

– Но они вывесили флаг моего врага, – указал Жослен. – И если ты пошлешь им деньги, то что помешает мне забрать их обратно?

Он посмотрел на Робби в ожидании ответа.

Робби напряженно соображал, стараясь понять, какие из этого следуют выводы и как соотнести это с требованиями чести, – и пришел к выводу, что, если деньги будут отосланы в замок, его честь останется незамаранной.

– Они не просили о перемирии, – нерешительно произнес он.

Именно такого ответа и ждал от него Жослен, поскольку это давало ему право развязать военные действия, как только будут уплачены деньги. С довольной ухмылкой он продолжил путь.

До Бера всадники добрались в тот же вечер. Посланный вперед ратник предупредил город о приближении нового сеньора, и в полумиле от восточных ворот Жослена уже встречала депутация из городских консулов и духовенства. Нотабли приветствовали его стоя на коленях, а клир поднес ему некоторые из священных реликвий, хранившихся в соборе: перекладину от лестницы Иакова, кости одной из рыб, коими Иисус накормил пять тысяч человек, сандалию святой Гудулы и гвоздь, коим был прибит к кресту один из разбойников, распятых вместе со Спасителем. Все эти святыни в свое время были подарены городу старым графом, и клирики ожидали, что новый сеньор спешится и почтит заключенные в серебро, золото или хрусталь реликвии подобающим образом. Жослен прекрасно знал, чего от него ждут, однако склонился с седла и, воззрившись сверху на священников, требовательно спросил:

– Где епископ?

– Он болен, монсеньор.

– Так болен, что не может приветствовать меня?

– Он занемог, монсеньор, очень сильно занемог, – сказал один из священнослужителей.

Жослен так сверкнул на него глазами, что бедняга от страха съежился. Но в следующий миг новый граф, признав, видимо, такую причину как уважительную, спешился, мимолетно преклонил колени, сотворил крестное знамение перед принесенными реликвиями и резко кивнул консулам, которые протянули ему на зеленой бархатной подушечке церемониальные ключи от города. Предполагалось, что Жослен, приняв ключи, вернет их назад с благодарностью, но он проголодался и хотел пить и потому забрался в седло и, оставив коленопреклоненных нотаблей позади, поехал дальше.

Кавалькада вступила в город через западные ворота, где стражники опустились на колени перед своим новым господином. Всадники оказались в седловине между двумя холмами, на которых был построен Бера. Слева от них, на холме пониже стоял собор, длинный приземистый храм, не имевший ни колокольни, ни шпиля, тогда как справа улица каменной мостовой вела к возведенному на более высоком холме замку. Улицу, и без того узкую, обступили люди, так что всадникам пришлось растянуться по ней вереницей. Справа и слева горожане преклоняли колени и призывали на них благословения. Одна женщина разбрасывала по камням мостовой виноградные листья, а владелец таверны вынес поднос с кубками вина, которое расплескалось, когда лошадь Жослена задела трактирщика крупом.

Улица упиралась в рыночную площадь, грязную и вонючую, заляпанную раздавленными овощами и загаженную навозом коров, овец и коз. Впереди высился замок, ворота которого распахнулись, едва стражники увидели знамя Бера, которое нес оруженосец Жослена.

Все, что было дальше, Робби помнил смутно. Слуга увел его лошадь, а ему самому отвели в восточной башне комнату с кроватью и очагом, а вечером новоявленный граф задал в холле шумный пир. Туда пригласили вдовствующую графиню, маленькую, пухленькую, хорошенькую девицу, которую в конце попойки Жослен крепко взял за руку и увел в бывшую комнату старого графа, ставшую теперь его спальней. Робби остался в зале, где ратники, раздев догола трех служанок, забавлялись с ними по очереди. Другие, вдохновленные примером Жослена, сбрасывали с полок кипы старых пергаментов и бросали их в огонь, пылавший мощно и ярко. Шевалье Анри Куртуа наблюдал за всем этим молча, но он напился вдрызг, как и Робби.

На следующее утро были опустошены остальные полки.

Книги выбрасывали из окна во двор замка, где горел новый костер. Полки были порублены и полетели из окна вслед за книгами и свитками. Жослен, оживленный и радостный, командовал расчисткой помещений и между делом принимал посетителей. Среди них были слуги его дяди: ловчие, оружейники, хранители графских погребов и писцы, желавшие остаться на службе при новом господине. Приходили мелкие дворяне, ленники графства Вера, приносили клятву верности, вкладывали руки в руки Жослена и, обменявшись с ним поцелуем, становились его вассалами. Кто-то искал правосудия, а отчаявшиеся кредиторы прижимистого графа явились в замок в робкой надежде получить долги с племянника. Добрая дюжина священников просила у нового графа денег на заупокойные службы по усопшему, консулы Бера в красно-синих одеяниях притащились изложить свои возражения по поводу слишком высоких податей, а граф среди всей этой сутолоки успевал покрикивать на своих слуг, чтобы те поживее поворачивались, подбрасывая в костер книги и манускрипты. И когда какой-то молодой нервный монашек вздумал жаловаться, что он-де еще не закончил просмотр документов, Жослен долго гнался за ним через замок и наткнулся на его логово, набитое документами; они тоже были преданы огню, несмотря на рыдания монашка.

И тут-то, когда только что обнаруженные остатки библиотеки заполыхали на костре и от взметнувшегося пламени по воздуху полетели горящие хлопья, угрожая поджечь соломенную крышу графских конюшен, в замок пожаловал епископ, судя по облику ничуть не больной. Он привел с собой дюжину священнослужителей, и с ними был Мишель, оруженосец покойного графа.

Епископ принялся громко стучать посохом по булыжной мостовой, чтобы привлечь внимание Жослена, а когда новый граф соизволил заметить его, прелат поднял посох и указал на Жослена. На дворе воцарилась тишина: все поняли, что наступил драматический момент. Жослен, на круглом лице которого плясали отблески огня, был настроен воинственно.

– Чего тебе надо? – требовательно спросил он у епископа, который, как ему показалось, не выказал достаточного почтения.

– Я хочу знать, – требовательно заявил епископ, – как умер твой дядя.

Жослен шагнул навстречу депутации, звук его сапог эхом отдавался от замковых стен. Во внутреннем дворе находилось никак не менее сотни людей, и некоторые из них, подозревавшие, что старый граф умер не своей смертью, перекрестились, однако Жослен выглядел невозмутимым.

– Дядя умер во сне, от лихорадки, – громко ответил он.

– Странная болезнь, – сказал епископ, – от которой человек умирает с перерезанным горлом.

По двору прошел гул, переходящий в негодующий рев. Шевалье Анри Куртуа и некоторые из ратников старого графа положили руки на рукояти мечей, но Жослен не остался в долгу.

– В чем это ты меня обвиняешь? – рявкнул он на епископа.

– Тебя я ни в чем не обвиняю, – ответил прелат, не желавший пока открыто выступать против нового графа, но собиравшийся уязвить Жослена, обличив его наймитов. – Но я обвиняю твоих людей. Этот человек, – он подвинул Мишеля вперед, – видел, как они перерезали горло твоему дяде.

По двору пронесся ропот возмущения, и некоторые из ратников двинулись к шевалье Анри Куртуа, как бы заверяя его в своей поддержке. Жослен, не удостоив вниманием это проявление недовольства, поискал взглядом Виллесиля.

– Я послал тебя, – объявил он громким голосом, – для разговора с моим дорогим дядей. А теперь слышу, что ты убил его?

Виллесиль был настолько ошеломлен таким обвинением, что утратил дар речи. Он лишь помотал головой в знак отрицания, но настолько неуверенно, что присутствующие, все до единого, уверились в его виновности.

– Ты хочешь правосудия, епископ? – спросил Жослен, обернувшись через плечо к прелату.

– Кровь твоего дяди вопиет об этом, – ответил епископ. – От этого зависит законность твоего вступления в права наследства.

Жослен обнажил меч. Доспехов на нем не было, лишь штаны и подпоясанная шерстяная туника, тогда как ратника защищал толстый кожаный нагрудник, но граф вскинул клинок, давая понять, чтобы Виллесиль тоже достал свое оружие.

– Ордалия, епископ, – сказал он. – Испытание поединком.

Виллесиль попятился.

– Я сделал только то, что ты… – начал он, но вынужден был поспешно отступить, потому что Жослен атаковал его двумя быстрыми ударами.

Виллесиль испугался, что вместо притворной схватки для умиротворения настырного епископа предстоит настоящая, и выхватил меч.

– Но, монсеньор, – попытался он воззвать к своему господину.

– Старайся для видимости, – тихонько сказал ему Жослен, – после договоримся.

Испытав облегчение, Виллесиль ухмыльнулся и атаковал своего сеньора. Жослен отбил удар. Толпа перед костром раздалась полукругом, освобождая место для поединка. Виллесиль был опытным, умелым бойцом, прошедшим через многие турниры и схватки, но он побаивался более рослого и сильного Жослена, вовсю использовавшего это преимущество. Он быстро перехватил инициативу и стал теснить противника мощными ударами. Каждый удар мечей отдавался двойным эхом – от крепостной стены и от башни, утроенный звук не успевал смолкнуть, как уже накатывал новый, и Виллесиль все отступал, затем он отпрыгнул в сторону, и меч Жослена врезался в дымовую завесу, и тотчас же Виллесиль бросился вперед, нацелив меч острием в противника, но Жослен не дал застать себя врасплох, он отбил удар и сам сделал выпад, сбил противника с ног, и тот во весь рост растянулся на мостовой. Жослен навис над ним коршуном.

– Возможно, мне придется засадить тебя в тюрьму после этого, – произнес он почти шепотом, – но ненадолго.

Потом граф возвысил голос.

– Я приказал тебе поехать и поговорить с моим дядей насчет выкупа. Ты осмелишься отрицать это?

Виллесиль с удовольствием подыграл ему:

– Я не отрицаю этого, монсеньор.

– Повтори свои слова! Громче, чтобы все слышали!

– Я не отрицаю этого, монсеньор.

– Однако ты перерезал ему горло, – сказал Жослен и знаком велел Виллесилю встать.

Едва тот поднялся, граф бросился на него с мечом, и двор вновь наполнился звоном железа. Мечи были тяжелые, удары неуклюжие, однако зрителям казалось, что Жослен выказывает большее умение, хотя шевалье Анри Куртуа сомневался, глядя на Виллесиля, что тот дерется в полную силу. Замахивался он вроде бы широко, рубил со всей мочи, но, напирая, не очень-то стремился достать Жослена клинком, и тому не составило труда отступить. Горящие книги и свитки обдали его жаром, и он утер рукавом выступивший на лбу пот.

– Епископ, – крикнул Жослен, – если я смогу ранить этого человека, признаешь ли ты это как решение Божьего суда?

– Признаю, – ответил епископ, – но этого мало для справедливого возмездия.

– Бог каждому воздаст по справедливости, каждому в свое время, – промолвил Жослен и ухмыльнулся Виллесилю.

Тот тоже усмехнулся в ответ.

Потом Жослен беспечно шагнул к своему противнику, открыв правый бок для удара; Виллесиль сообразил, что его приглашают атаковать и тем самым создать видимость настоящего поединка. Он взмахнул своим массивным клинком, ожидая, что Жослен отобьет удар, но тот неожиданно отступил. Удар пришелся в пустоту, а когда инерция тяжелого меча развернула ратника, Жослен хладнокровно, едва уловимым движением запястья подставил свой клинок так, что его противник налетел горлом на стальное острие. Оно пробило ему кадык, и Жослен, скривив губы в усмешке, вогнал меч глубже, повернул и, не переставая улыбаться, надавил еще. По клинку струей хлынула кровь, разбрызгиваясь по краям. Жослен продолжал улыбаться, а Виллесиль с изумленным лицом упал на колени, выронив на камни звякнувший меч. Он силился что-то произнести, но из рассеченного горла вырывалось бульканье. Жослен надавил на меч изо всех сил, лезвие, воткнутое в горло Виллесиля, вонзилось ему в грудь, тело умирающего повисло на нем, как на вертеле. Жослен еще раз повернул клинок, схватился за меч обеими руками и страшным рывком вытащил меч. Тело Виллесиля чудовищно содрогнулось, и кровь фонтаном брызнула на руки Жослена.

Зрители ахнули. Виллесиль повалился набок. Он был мертв. Кровь его тонкой струйкой потекла между камнями и зашипела, встретившись с огнем.

Жослен повернулся и поискал взглядом второго ратника, помогавшего Виллесилю совершить убийство. Тот попытался бежать, но другие воины схватили его, обезоружили и вытолкнули на открытое пространство, где он пал перед Жосленом на колени, моля о пощаде.

– Он просит пощады, – крикнул Жослен епископу. – Ты хочешь его пощадить?

– Он заслуживает правосудия, – ответил прелат.

Жослен вытер свой окровавленный меч о полу его туники, вложил клинок в ножны и бросил взгляд на шевалье Анри Куртуа.

– Вздернуть его! – отрывисто приказал он.

– Но, монсеньор… – попытался подать голос ратник, однако Жослен развернулся и ударил его ногой в лицо с такой силой, что выбил ему челюсть.

Когда пострадавший пришел в себя после удара, Жослен отдернул ногу и шпорой отрезал ему половину уха. Не удовольствовшись этим, Жослен в приступе ярости схватил окровавленного человека за ворот, с силой закаленного турнирного бойца поднял его в воздух и отшвырнул от себя. Тот зашатался и с криком повалился на костер. Одежда вспыхнула, он попытался выскочить из пламени, но Жослен, рискуя загореться сам, швырнул его обратно. Двор огласил нечеловеческий вопль. Волосы несчастного занялись пламенем и вспыхнули, он задергался, забился в страшных конвульсиях и рухнул в самую середину костра.

– Ты удовлетворен? – спросил Жослен, повернувшись к епископу, и, не дождавшись ответа, пошел прочь, стряхивая с рукавов тлеющие угольки.

Однако епископ еще не был удовлетворен. Он нагнал Жослена в большом зале, освобожденном теперь и от книг и от полок, где граф, разгоряченный всем произошедшим, вознамерился утолить жажду и наливал себе из кувшина красное вино.

– Ну что еще? – раздраженно спросил Жослен прелата.

– Еретики, – ответил епископ. – Они в Астараке.

– А где их нет? – беспечно обронил Жослен.

– Девица, которая убила отца Рубера, там, – не унимался епископ, – и лучник, отказавшийся сжечь ее по нашему распоряжению, тоже там.

Жослен вспомнил золотоволосую девушку в серебристых доспехах.

– Та девушка, – промолвил он с интересом в голосе, осушив кубок и наливая себе еще вина. – Откуда тебе известно, что они там? – спросил он.

– Мишель был там. Ему сказали монахи.

– Ах да! – промолвил Жослен. – Мишель!

Он двинулся к оруженосцу своего дяди с опасным блеском в глазах.

– Мишель – сплетник. Мишель – разносчик слухов. Мишель, бегущий со своими россказнями не к своему новому господину, а к епископу!

Мишель в страхе попятился, но тут вперед выступил прелат.

– Мишель теперь служит мне, – заявил он Жослену. – Мне, – сказал он, – и поднять на него руку – значит поднять руку на церковь.

– И если я убью его, как он того заслуживает, – усмехнулся Жослен, – ты меня сожжешь, а?

Он плюнул в сторону Мишеля и отвернулся.

– Итак, чего же ты хочешь? – спросил граф епископа.

– Я хочу, чтобы еретики были пойманы, – ответил тот. Неистовый нрав нового графа пугал прелата, но он заставил себя набраться мужества. – Во имя Господа, я, как служитель Его Святой Церкви, требую, чтобы ты послал людей разыскать и поймать нищенствующую еретичку по имени Женевьева и англичанина, известного под именем Томас. Я хочу, чтобы их доставили сюда. Я хочу, чтобы их сожгли.

– Но не раньше чем я поговорю с ними, – послышался неожиданно новый голос, твердый и холодный, как разящая сталь.

И граф, и епископ, и все находившиеся в зале обернулись ко входу, где появился незнакомец.

Уходя со двора, Жослен слышал позади стук копыт, но не придал этому значения. В замок то и дело приезжали и затем уезжали посетители, но теперь он сообразил, что в Вера прибыли какие-то незнакомцы, и с полдюжины из них сейчас толпились в дверях зала. Их предводитель, тот самый человек, который только что подал голос, был жилист и высок, даже выше Жослена, а его узкое желтоватое суровое лицо окаймляли черные как вороново крыло волосы. Таким же черным было и все его одеяние: сапоги, штаны, туника, плащ, широкополая шляпа. Ножны его были обтянуты черной тканью, и даже шпоры были выкованы из вороненой стали. Жослену, набожности у которого было не больше, чем жалости у инквизитора, вдруг захотелось перекреститься. Потом вошедший снял шляпу, и Жослен узнал его. То был Арлекин, таинственный рыцарь, который заработал без счета денег на турнирных площадках Европы, тот самый боец, которого Жослену так и не удалось победить.

– Ты Арлекин, – промолвил Жослен обвиняющим тоном.

– Да, некоторые знают меня под таким именем, – согласился пришелец, а епископ и его духовная свита осенили себя крестным знаменем, ибо сие нечестивое имя означало любимца дьявола. Однако рослый незнакомец сделал еще один шаг вперед и добавил: – Но это лишь прозвище, монсеньор. Мое настоящее имя – Ги Вексий.

Жослену это имя решительно ничего не говорило, но прелат со всем клиром снова сотворили крестное знамение, и епископ даже выставил вперед посох, словно обороняясь от напасти.

– И какого черта ты сюда заявился? – потребовал ответа Жослен.

– Я пришел, – заявил Вексий, – принести миру свет.

И Жослен, пятнадцатый граф Бера, неизвестно почему поежился. Он только почувствовал, что ему вдруг стало страшно при виде этого человека, называющего себя Арлекином и явившегося для того, чтобы осветить тьму.

* * *

Костоправка заявила, что ничем особенно помочь тут не может, и при каждом прикосновении причиняла Женевьеве мучительную боль. Снова открылось кровотечение, но, когда дело было сделано, брат Климент бережно промыл рану, залил ее медом и перевязал мешковиной. Едва боль отпустила, как у девушки пробудился невероятный аппетит. Это было хорошим знаком. Женевьева съедала все, что мог раздобыть для нее Томас, но доставались ему скудные крохи: во время недавнего налета на Астарак он сам обобрал деревню, оставив ее почти без пропитания, а монастырские запасы уходили на прокорм жителей деревни. Впрочем, сыра, груш, хлеба и меда пока было достаточно, и брат Климент постоянно варил суп из грибов. За грибами, стуча в свои колотушки, ходили в лес прокаженные, ими и питались монахи. Дважды в день некоторые из них, все с тем же стуком, огибали монастырь и поднимались по лестнице в пристроенную к аббатской церкви голую каменную келью, где имелось маленькое окошко, выходившее прямо на церковный алтарь. Там им разрешалось молиться, и Томас на второй и третий день после своего разговора с аббатом Планшаром пошел с ними. Он пошел без охоты, ибо отлучение означало, что вход в церковь для него закрыт, но брат Климент настойчиво трогал его за руку и улыбался с искренней радостью, когда Томас выполнял его просьбу.

Женевьева пошла с ним на следующий день, после того как ее до крика замучила костоправка. Она была слаба, левая рука ей почти не повиновалась, но передвигаться самостоятельно девушка уже могла. Рана была глубокой, но стрела не задела легкого, благодаря чему она и выжила. Помогла и забота брата Климента.

– Я думала, что умру, – призналась она Томасу.

Он невольно вспомнил о приближающемся моровом поветрии. Впрочем, с того памятного разговора он больше об этом не слышал и не хотел зря пугать Женевьеву.

– Ты не умрешь, – заверил ее лучник, – но тебе нужно почаще двигать рукой.

– Я не могу. Больно.

– Через «не могу»! – строго сказал Томас.

Когда кисти его рук были изувечены так, что он и не надеялся когда-либо снова взяться за лук, именно его друзья, прежде всего Робби, настояли на необходимости разрабатывать руки. Было больно и трудно, и сначала ничего не получалось, однако мало-помалу былые способности восстановились.

Интересно, где сейчас Робби, подумал он. Остался ли он в Кастийон-д'Арбизоне? Такая возможность пугала. Станет ли Робби искать его в Астараке? Неужели былая дружба и вправду перешла в ненависть? А если не Робби, кто еще может явиться? Известие о его пребывании в монастыре наверняка уже облетело на тех невидимых крыльях, которые разносят новости и сплетни, всю округу. Об этом толкуют в тавернах, и очень скоро бродячие торговцы, переходя от деревни к деревне, донесут слухи до Бера и там ими заинтересуются.

– Скоро нам пора уходить, – сказал он Женевьеве.

– Куда?

– Подальше отсюда; может быть, в Англию?

Он понимал, что потерпел неудачу. Грааля ему здесь не найти, что же до кузена, то, если тот и заявится, Томасу его не одолеть. Куда там! Он один, если не считать раненой женщины, а под рукой у Ги Вексия множество ратников. С мечтой покончено, пора уносить ноги.

– Я слышала, что в Англии холодно, – сказала Женевьева.

– Солнце всегда светит, – серьезно сказал Томас, – урожай никогда не подводит, а рыба сама выпрыгивает из рек прямиком на сковородку.

Женевьева улыбнулась.

– Тогда ты должен научить меня английскому языку.

– Ты уже знаешь кое-что.

– Good damn, если это не так! – отозвалась она по-английски. – Знаю good damn, и bloody bloody goddamn, и Christ goddamn уж как-нибудь знаю.

Томас рассмеялся.

– Тот английский, на котором говорят лучники, ты, я вижу, выучила. Осталось научить тебя остальному.

Решив, что они уйдут на следующий день, он приготовил связку стрел, отчистил кольчугу Женевьевы от запекшейся крови и, позаимствовав у монахов клещи, попытался как мог починить стальную рубашку в том месте, где ее прошила арбалетная стрела. Кое-как ему удалось соединить между собой металлические кольца, хотя то, что в этом месте была пробоина, оставалось очевидным. Лошадей Томас привязал попастись в оливковой роще, после чего, благо еще только-только миновал полдень, отправился пешком на юг, к замку. Ему вздумалось еще раз взглянуть на твердыню своих предков.

При выходе из монастыря ему встретился Филен. Коредор забрал из лазарета мальчика, нога которого была заключена в прочный лубок из полудюжины каштановых палок, используемых как подпорки на винограднике, усадил его в седло и теперь вел лошадь на юг.

– Я не хочу оставаться здесь надолго, – пояснил он Томасу. – Меня по-прежнему разыскивают за убийство.

– Планшар даст тебе убежище, – сказал Томас.

– Он-то даст, – согласился Филен, – но это не помешает родственничкам моей жены послать людей, чтобы убить меня. Нам будет безопаснее в холмах. Его нога заживет там не хуже, чем здесь. А если ты ищешь убежища…

– Я? – удивился Томас этому предложению.

– Нам всегда пригодится хороший лучник.

– Я, наверное, отправлюсь домой. Домой в Англию.

– Ну так с Богом, приятель! – сказал Филен и с этими словами свернул на запад.

Томас пошел на юг, через деревню, где некоторые жители крестились при встрече с ним, из чего ясно следовало, что они знают, кто он такой. Правда, посчитаться с ним за ущерб, нанесенный им и его людьми, никто так и не попытался. Возможно, им и хотелось бы отомстить, но молодой человек был высок, крепок, а на поясе его висел меч. Однако, поднимаясь к развалинам, лучник приметил, что за ним последовали три человека. Он остановился, чтобы встретиться с ними лицом к лицу, но они не приближались и не выказывали враждебности, лишь следили за ним с безопасного расстояния.

Хорошее место для замка, подумал Томас. Безусловно, лучше, чем Кастийон-д'Арбизон. Крепость Астарак была возведена на утесе, и приблизиться к ней можно было только по узкой тропке, по которой он поднялся к сломанным воротам. Сразу за воротами шла замыкавшая внутренний двор куртинная стена, но сейчас от нее остались лишь груды замшелых каменных обломков, достигавшие ему до пояса. Полукруглый выступ с восточной стороны разрушенной стены обозначал место, где прежде находилась часовня, и Томас, шагая по каменным плитам, под которыми были погребены его предки, заметил, что эти камни были недавно потревожены. Следы раскопок нельзя было не разглядеть! Он подумал было, не попробовать ли тоже поднять одну из каменных плит, но понял, что у него нет ни времени, ни инструментов, и потому продолжил путь к западной стороне утеса, где, хоть и полуразрушенная, открытая ветрам и дождю, еще стояла старая главная башня. Добравшись до старой башни, он обернулся и увидел, что те трое, что следили за ним, утратили к нему интерес, как только он вышел из часовни. Может быть, они что-то там стерегли? Уж не Грааль ли? От этой мысли его бросило в жар, но он тут же ее отбросил. Нет никакого Грааля! Это лишь безумное наваждение, безнадежная мечта, которой он заразился от своего отца!

Порушенная лестница была встроена в стену башни, и Томас, поднявшись по ней сколько было возможно, очутился над рухнувшими перекрытиями первого этажа. Там в мощной, более пяти футов толщиной, башенной стене зияла огромная, в рост человека, дыра. Встав в этом отверстии, как в дверном проеме, Томас устремил взор на долину с бегущей по ней рекой, пытаясь пробудить в себе дремлющие чувства к земле своих предков. Он пытался вызвать в душе голоса забытых предков. Возвращаясь в Хуктон, он чувствовал, как что-то отзывалось в его душе, а здесь не замечал в себе никакого отклика. Однако мысль о том, что и Хуктон, и этот замок лежат в развалинах, заставила его задуматься, не лежит ли на Вексиях проклятие. Здешний сельский люд верил, что там, где проходят драги, женщины дьявола, остаются цветы. Так не остаются ли руины там, куда ступила нога Вексия? Может быть, он и отлучен поделом, ибо заклейменному проклятием нет места среди людей?

Лучник повернулся и бросил взгляд на запад, в направлении, куда двинулся бы, вздумай он вернуться на родину.

И увидел всадников.

Они находились к северу от него, на западном гребне, и, по-видимому, выехали из Бера. Людей было немало, а солнечные блики, отраженные шлемами или кольчугами, доказывали, что это не просто группа путников, а воинский отряд.

Томас смотрел и смотрел, не веря своим глазам, а когда пришел в себя и сбросил оцепенение, пустился бежать. Он побежал по лестнице, через заросший сорной травой внутренний двор, выскочил через разрушенные ворота на тропу, промчался по ней мимо тех троих, что за ним следили, а потом вниз по склону. Промчавшись через деревню, он свернул на север и, запыхавшись, забарабанил в дверь приюта для прокаженных. Брат Климент открыл их, Томас пробежал мимо него.

– Солдаты, – бросил он на бегу, потом заскочил в хижину и взял свой лук, связку стрел, плащи, кольчуги и мешки. – Идем быстрее, – сказал он Женевьеве, которая бережно разливала недавно собранный братом Климентом мед в маленькие кувшинчики. – Объяснять некогда, идем! Возьми седла.

Они вышли наружу, к оливковой рощице, но, оглядевшись по сторонам, Томас заметил на дороге, пересекавшей долину к северу от аббатства Святого Севера, воинский отряд. Он еще находился на довольно значительном расстоянии, но было ясно, что, заметив двух беглецов, выезжающих верхом из обители, всадники бросятся за ними в погоню и, разумеется, настигнут. Это означало, что спасаться бегством поздно, нужно спрятаться. Томас заколебался, не зная, куда податься.

– Что там? – спросила Женевьева.

– Солдаты. Скорее всего, из Бера.

– И там тоже.

Она смотрела на юг, в сторону замка, и Томас увидел, что жители деревни со всех ног бегут к монастырю, а это наверняка означало, что вооруженные люди приближались к их домам.

Томас выругался.

– Брось седла, – сказал он Женевьеве и, когда она уронила их, повлек ее тропой прокаженных, что вела позади монастыря к церкви.

Кто-то забил в монастырский колокол, предупреждая братию о появлении в долине вооруженных чужаков.

И Томас все понял. Понял, что если их найдут, то сожгут обоих на костре, и потому бросился в отведенный для прокаженных придел церкви, взбежал по ступенькам к окошку над алтарем. Он просунул туда лук, стрелы, затем отправил следом остальные пожитки и подтянулся сам. Отверстие было узким, но лучник кое-как протиснулся в него и больно свалился на каменные плиты.

– Давай! – поторапливал он Женевьеву.

В церковь сбегался народ, у дверей в другом конце нефа образовалась толчея.

Женевьева, кряхтя от боли, протиснулась сквозь узенькое окошко. Прыгать с высоты она боялась, но Томас находился с той стороны и подхватил девушку на руки.

– Сюда!

Он поднял лук, подобрал мешки и побежал с ней сторонкой к боковому алтарю, откуда на перепуганных жителей деревни скорбно взирала статуя святого Бенедикта.

Дверь в алькове, как и предполагал Томас, была заперта, но они, по крайней мере, не находились на виду, и он надеялся, что никто не заметил, как они сюда проскользнули. Лучник с размаху ударил правой ногой по замку. По церкви прокатился грохот, дверь затряслась, но не открылась. Томас пнул второй раз, потом из последних сил третий, и тут наконец с громким треском сломался замок.

– Осторожно, не оступись, – предостерег он Женевьеву и повел ее по лестнице в темноту могильного склепа.

Лучник нашарил путь к восточному концу подвала, туда, где сводчатая ниша была заполнена костями лишь наполовину. Забросив свою поклажу за груду иссохших останков, он подсадил туда Женевьеву.

– Отползи назад, к стене, – велел лучник девушке, – и закапывайся.

Понимая, что самому ему никак не забраться наверх, не разбросав по полу кучу ребер, лучевых или берцовых костей, он прошелся по всем нишам и разворошил лежащие там кости. Закидав ими весь пол, Томас вернулся к восточной нише, забрался туда, где пряталась Женевьева, и помог ей зарыться в старые кости возле самой стены. Разгребая в стороны грудные клетки, лопатки и крестцы, они погружались все глубже и глубже, пока не добрались до каменного пола, укрывшись за грудой скелетов.

Там, во мраке, в куче костей, беглецы затаились в тревожном ожидании.

Через некоторое время они услышали, как заскрипели ржавые петли сломанной двери, и по стенам в мерцающем свете лампады заплясали призрачные тени.

Бряцая кольчугами, в подвал спустились вооруженные люди. Спустились, чтобы найти их, схватить и отвести на смерть.

* * *

Шевалье Анри Куртуа получил приказ взять тридцать пять арбалетчиков и сорок два ратника и с этими силами очистить Кастийон-д'Арбизон от захватчиков. Бывалый воин выслушал этот приказ без энтузиазма.

– Осадить замок с такими силами я, конечно, смогу, – угрюмо заявил он, – но вот взять его не выйдет. Такого отряда для этого мало.

– А вот англичанам удалось! – съязвил Жослен.

– Гарнизон твоего дяди проспал нападение, – отозвался шевалье Анри, – но будь уверен, шевалье Гийом д'Эвек нам такого подарка не преподнесет. У этого человека репутация настоящего солдата.

Шевалье Куртуа знал, кто командует гарнизоном в Кастийон-д'Арбизоне, потому что Робби рассказал ему и о сэре Гийоме, и о том, сколько человек защищают крепость.

Жослен ткнул пальцем в грудь старого рыцаря.

– Я не потерплю в своих владениях английских лучников. Положи этому конец. Передай им это. Им дается два дня на то, чтобы убраться из замка, и если они примут мои условия, можешь отпустить их подобру-поздорову.

Шевалье Анри взял пергамент, но, перед тем как опустить его в суму, помедлил.

– А выкуп? – спросил он.

Жослен бросил на него сердитый взгляд, но по законам чести сэру Гийому причиталась треть выкупа за нового графа, так что рыцарь задал вполне законный вопрос.

– Все там, – буркнул Жослен, указывая на свиток. – И выкуп, и все прочее.

– Здесь? – с удивлением спросил Куртуа, ибо получил лишь пергамент и никаких монет.

– Отправляйся! – рявкнул Жослен.

Шевалье Анри отбыл в тот же день, когда Ги Вексий повел своих людей в Астарак. Жослен был рад уходу Арлекина, ибо в присутствии Вексия ему становилось не по себе, хотя ратники последнего были бы для него не лишним подкреплением. С Вексием прибыли сорок два всадника, хорошо вооруженные, на хороших лошадях и в хороших доспехах, а их командир удивил Жослена тем, что не потребовал ни единого экю в оплату.

– У меня есть свои средства на их содержание, – холодно ответил он.

– Сорок два конных латника, – задумчиво проговорил Жослен. – На это требуются немалые деньги.

– Он из семьи еретиков, монсеньор, – заметил старый капеллан его дяди, как будто это объясняло богатство Арлекина.

Между тем Вексий явился с письмом от Луи Бессьера, кардинала-архиепископа Ливорно, следовательно, он никак не мог быть еретиком. Правда, имей даже Вексий обыкновение молиться по ночам деревянным идолам, а на рассвете приносить им в жертву обливающихся слезами девственниц, Жослена это бы не смутило. Куда больше его беспокоило другое: предки этого человека некогда владели Астараком, а значит, черный отряд мог явиться, чтобы вернуть Ги фамильное наследие. Однако сам Вексий холодно отверг такое предположение.

– Астарак является ленным владением графов Бера уже сто лет, – промолвил он, – и я не могу претендовать на честь зваться его сеньором.

– Тогда зачем же ты явился сюда? – требовательно вопросил Жослен.

– Теперь я сражаюсь за церковь, – ответил Вексий, – и мне приказано найти и схватить беглого еретика, который должен быть предан правосудию. Как только он будет найден, монсеньор, мы немедленно покинем твои владения.

Он осекся и обернулся на прозвучавший неожиданно и отдавшийся эхом от стен зала лязг извлекаемого из ножен меча.

Робби Дуглас, только что вошедший в зал, указал обнаженным клинком на Вексия и угрожающим тоном вопросил:

– Ты был в Шотландии?

Вексий с головы до ног смерил молодого человека холодным взглядом и невозмутимо, ничуть не обеспокоившись видом сверкающей стали, ответил:

– Мне довелось побывать во многих странах, в том числе и в Шотландии.

– Ты убил моего брата.

– Нет! – Жослен встал между шотландцем и его противником. – Ты принес клятву и служишь мне, Робби.

– Этого ублюдка я поклялся убить еще раньше! – заявил шотландец.

– Нет! – повторил Жослен, схватив Робби за руку, державшую клинок, и силой заставил его опустить меч.

По правде сказать, окажись Робби убит, Жослен бы ничуть не огорчился, но вот смерть Ги Вексия, за которым стояли сорок два одетых в черное ратника, могла обернуться серьезными неприятностями.

– Ты можешь убить его, когда он закончит свои дела здесь. Я обещаю, – заверил Жослен шотландца.

У Ги Вексия это обещание вызвало усмешку. На следующее утро он вместе со своими людьми уехал, и Жослен был искренне рад, что избавился от этих гостей. Не только Арлекин, но и его товарищи, а в особенности один, у которого не было ни щита, ни копья, вызывали у Жослена неприятное чувство, как будто мороз пробегает по коже. Звали его Шарль, это был человек необыкновенно отталкивающей наружности, как будто его вытащили на свет из сточной канавы, причесали, дали нож и выпустили на волю наводить страх на добрых людей. У Шарля был свой отряд из дюжины ратников, которые вместе с Вексием тоже отправились на юг, в Астарак.

Итак, шевалье Анри отбыл освобождать графство от засевших в Кастийон-д'Арбизоне обнаглевших англичан, а Вексий отправился в Астарак охотиться на своего еретика, и Жослен получил возможность спокойно наслаждаться в Бера обретенным наследством.

Робби Дуглас остался с Жосленом в многочисленной компании его приверженцев, и несколько дней они провели, празднуя свою удачу. Денег было много, и можно было не скупясь тратить их на одежду, оружие, лошадей, вино, женщин, на все, что только мог пожелать свежеиспеченный граф. Кое-чего, чем ему захотелось обладать, в Вера не нашлось, и тогда в замок вызвали ремесленника, отливавшего для церквей и монастырей гипсовые статуи святых. На сей раз ему поручили изготовить отливки далеко не святого Жослена. Мастер обернул руки графа в промасленный муслин, покрыл их гипсом, а потом проделал то же самое с ногами и торсом. Призванный к графу портной снял с него мерку, писец записал все размеры на пергаменте, и этот подробный документ приложили к тому самому запечатанному ларцу, куда, проложив опилками, поместили гипсовые отливки. Под охраной четырех ратников ларь препроводили в Милан, где Антонио Гивиани, лучшему оружейнику христианского мира, заказали изготовить по этим меркам полный комплект стальных пластинчатых доспехов.

– Я хочу получить шедевр, который станет предметом зависти прочих рыцарей, – продиктовал Жослен писцу, присовокупив к этому пожеланию изрядную сумму в полновесных генуэзских золотых и обещание заплатить еще больше, если доспехи прибудут до весны.

Робби получил причитающийся выкуп в той же самой монете, но в ночь, когда ратники отбыли в Турин, шотландец на свою беду неосторожно похвалил приобретенный Жосленом в городе комплект игральных костей, вырезанных из слоновых бивней.

– Они тебе нравятся? – спросил Жослен. – Давай раскинем. Что может быть лучше хорошей партии в кости?

Робби покачал головой.

– Я дал обет не играть в азартные игры, – пояснил он.

Жослен подумал, что это, пожалуй, самое забавное, что ему довелось услышать за последние месяцы.

– Женщины приносят обеты, – сказал он, – ну и, само собой, монахи. Но для солдат существуют лишь клятвы верности и воинского братства.

Робби покраснел.

– Но я поклялся священнику, – пробормотал он.

– Боже правый! – простонал Жослен, откидываясь в кресле. – Да ты, никак, боишься риска! В этом все дело? Не потому ли шотландцы уступают на поле боя англичанам?

Робби вспыхнул, но у него хватило ума обуздать свой норов и промолчать.

– Риск, – с воодушевлением промолвил Жослен, – это судьба солдата. Тот, кто боится риска, кто не любит риска, тот не может называться воином.

– Я воин, – решительно заявил Робби.

– Так докажи это, приятель, – сказал Жослен, раскатывая кости по столу.

Робби не выдержал, сыграл и проиграл. И проиграл на следующую ночь. И на следующую. А на четвертую ночь он поставил деньги, которые собирался отправить в Англию как выкуп за себя. Они тоже были проиграны. Когда на следующий день Жослену доложили, что выписанные его дядей из Тулузы итальянские пушкари прибыли со своей машиной в замок, граф заплатил им причитающееся из тех денег, которые выиграл у Робби.

– Как скоро можете вы отправиться в Кастийон-д'Арбизон? – спросил он итальянцев.

– Завтра, сеньор, если угодно.

– Эта штуковина готова? – спросил Жослен, обходя кругом повозку, на которой была закреплена похожая на бутыль, толстая, с узким горлышком пушка.

– Она готова, – подтвердил итальянец, которого звали Джоберти.

– И порох есть?

Джоберти указал жестом на вторую повозку, на которой горкой громоздились бочонки.

– А снаряды? Ядра?

– Стрелы, сеньор, – поправил его Джоберти и указал еще на одну повозку. – Всего вдоволь.

– Тогда сейчас же в поход! – с энтузиазмом воскликнул Жослен.

Вид пушки, уродливой и грозной, пленил его воображение. Девятифутовый ствол, доходивший в ширину до четырех футов, делал ее похожей на злобное приземистое чудовище. В ней было что-то противоестественное, чуть ли не дьявольское, и он едва справился с искушением опробовать ее прямо здесь, во дворе замка. Однако граф понимал, что это было бы пустой тратой времени и пороха. Если уж испытывать орудие, то лучше в деле против этих твердолобых упрямцев, засевших в Кастийон-д'Арбизоне.

Между тем шевалье Анри Куртуа уже приступил к осаде. Добравшись до города, он, в соответствии с рыцарскими обычаями, оставил своих стрелков и ратников перед западными воротами и направился к замку в сопровождении одного лишь молодого священника. Он окликнул часовых на стене, те позвали сэра Гийома, и нормандец, увидев у ворот только лишь рыцаря в сопровождении священника, разрешил их впустить. Сэр Гийом встретил обоих во внутреннем дворе, где шевалье Анри спешился и назвал себя. Сэр Гийом ответил той же любезностью. Оба были людьми бывалыми, и каждый с первого взгляда признал в другом такого же опытного воина, как и он сам.

– Я прибыл от графа де Бера, – официально объявил шевалье Куртуа.

– Привез деньги, не так ли? – спросил сэр Гийом.

– Я привез то, что мне приказали привезти, хотя не уверен, что тебе это понравится, – откровенно ответил Анри.

Он окинул профессиональным, оценивающим взглядом собравшихся вокруг лучников и ратников, которые вышли поглядеть, кто к ним прибыл. «Настоящие вояки, хоть и сукины дети», – подумал он про себя, а вслух, обращаясь к сэру Гийому, сказал:

– Я чертовски устал. Весь день из седла не вылезал. Найдется тут у вас кубок вина?

– А что, в Бера нынче туго с вином? – усмехнулся сэр Гийом.

– С вином в Бера все в порядке, – проворчал шевалье Анри, – туго со здравым смыслом.

– Пойдем в замок, – с улыбкой отозвался нормандец и повел гостя по лестнице башни в верхний зал.

Поскольку предстоящая беседа решала дальнейшую судьбу гарнизона, всем, кто не стоял в карауле, было позволено при ней присутствовать.

Два рыцаря, Гийом и Анри, уселись по обе стороны длинного стола. Священник, чье присутствие служило залогом мирных намерений посланца из Бера, тоже сел за стол, тогда как ратники и лучники стояли вдоль стены. В очаг подбросили дров, на стол подали еду и вино. Шевалье Анри снял с шеи щит, отстегнул грудные и спинные латы и положил все это на пол. Он потянулся, осушил кубок вина, кивком поблагодарил за угощение и наконец извлек из сумы и подвинул через стол пергамент.

Сэр Гийом поддел печать ножом, распечатал документ и прочел его. Прочел медленно, ибо, хотя и был грамотным, читал не слишком хорошо. Потом он нахмурился, внимательно перечитал пергамент во второй раз и сердито воззрился на гасконского рыцаря.

– Как это, черт возьми, понимать?

– Не знаю, не читал, – честно признался Куртуа. – Можно?

Он потянулся за пергаментом и под угрожающий ропот заметивших гнев своего начальника бойцов передал его священнику. Священник, очень молодой человек, явно чувствовавший себя не в своей тарелке, поднеся документ к окошку, прочел его и со страхом покосился на грозное, обезображенное шрамом лицо сэра Гийома.

– Скажи нам, что там говорится, – велел шевалье Анри. – Никто тебя не убьет.

– Тут говорится две вещи, – сказал священник. – Первое, что у сэра Гийома и его людей есть два дня, чтобы покинуть Кастийон-д'Арбизон беспрепятственно.

– А второе? – рявкнул сэр Гийом.

Священник нахмурился.

– Второе – это платежное обязательство человека по имени Роберт Дуглас, – пояснил он рыцарю. – Если сэр Гийом предъявит его Жаку Фурнье, ему будет выплачено шесть тысяч шестьсот шестьдесят флоринов.

Клирик так поспешно положил документ на стол, как будто тот был запачкан ядом.

– Господи! Кто такой этот Жак Фурнье? – спросил сэр Гийом.

– Золотых дел мастер в Бера, – пояснил шевалье Анри. – Но я сомневаюсь, чтобы в его подвалах нашлась такая уйма денег.

– Это Робби устроил? – сердито спросил сэр Гийом.

– Робби Дуглас признал себя вассалом графа Бера, – ответил Куртуа, бывший свидетелем принесения вассальной присяги и обмена поцелуями, заметил он и торжествующий блеск в глазах Жослена. – Так что эта затея – дело рук моего сеньора.

– Он думает, что мы тут дураки?

– Он думает, что вы не осмелитесь сунуться в Бера, – сказал шевалье Анри.

– Обманули! Ей-богу! Нас надули! – взревел сэр Гийом. – Так-то в Бера понимают рыцарскую честь?

Гасконец промолчал, и сэр Гийом ударил кулаком по столу.

– Я могу оставить вас обоих здесь как пленных!

Люди, стоящие у стены, одобрительно загудели.

– Можешь, – невозмутимо согласился шевалье Анри. – С точки зрения правил чести это допустимо, и я бы не стал тебя винить. Но имей в виду, граф не станет выкупать даже меня, а уж про него-то, – он указал кивком на вконец перепуганного клирика, – и говорить нечего. Вы только и приобретете, что два лишних рта, которые придется кормить.

– Или два трупа, которые придется хоронить, – буркнул сэр Гийом.

Шевалье Анри пожал плечами. Гасконский рыцарь прекрасно понимал, что предложение получить выкуп за графа де Бера из подвалов золотых дел мастера является бесчестным, но это было не его рук дело.

– Значит, так, – промолвил сэр Гийом, – передай своему господину, что мы покинем этот замок только после того, как получим шесть тысяч шестьсот шестьдесят флоринов. А каждая неделя, которую нам придется провести здесь по его милости, обойдется ему еще в лишнюю сотню.

Лучники и ратники встретили это решение с одобрением, а шевалье Анри не выказал удивления.

– Но имей в виду, – сказал он сэру Гийому, – я приехал, чтобы не дать вам выйти из ворот. Если только вы не согласитесь уйти сегодня или завтра.

– Мы остаемся, – сказал сэр Гийом. Он сказал это не думая. Возможно, будь у него время подумать, он решил бы иначе, но трудно ожидать рассудительности и спокойствия от человека, которого так нагло надули на солидную сумму. – Да, черт побери, остаемся!

Шевалье Анри кивнул.

– Тогда я тоже останусь.

Он подтолкнул пергамент через стол.

– Я отправлю моему сеньору послание и сообщу, что молодому Дугласу было бы разумнее заплатить причитающееся. Это многим сберегло бы жизнь да и обошлось бы в итоге дешевле.

Сэр Гийом взял пергамент и засунул его за пазуху.

– Значит, остаешься, – проворчал он. – И где ты собираешься расположиться?

Шевалье Анри покосился на стоящих у стены бойцов. Он понимал, что этих людей не так-то просто захватить врасплох и взять крепость неожиданным приступом, тем более что находящиеся под его началом воины старого графа, давно привыкшие к спокойной жизни, были не чета этим тертым воякам.

– Замок ты, конечно, удерживать можешь, – сказал гасконец сэру Гийому, – но чтобы оборонять еще и двое городских ворот, людей у тебя не хватит. Ты оставишь их на попечение городской стражи, а уж она-то меня, будь спокоен, надолго не задержит. Ворота я возьму. Ты, конечно, попытаешься выбить меня оттуда, но под арками будут стоять мои ратники, а на надвратных башнях мои арбалетчики.

– Тебе доводилось встречаться с английскими лучниками? – с угрозой спросил сэр Гийом.

Собеседник кивнул.

– Доводилось. Во Фландрии. Скажу честно, удовольствия мне это не доставило. Но долго ли ты протянешь, теряя лучников в уличных стычках?

Сэр Гийом не мог не признать, что противник рассуждает здраво. Если выслать лучников к городским воротам, им придется стрелять из садов, дворов и окон, а арбалетчики неприятеля укроются за своими павезами и зубцами башен. Некоторые их стрелы наверняка достигнут цели, и он рискует в считаные минуты потерять четверых-пятерых лучников. Что в его положении непозволительно, ибо серьезно ослабит гарнизон.

– Ладно, занимай ворота, – согласился он.

Шевалье Куртуа налил себе еще вина.

– У меня сорок два ратника, – сообщил он, – тридцать два арбалетчика, ну а всех прочих, писцов, баб, прислуги, столько, сколько обычно таскается за таким отрядом. Всем им нужна крыша над головой. Зима, знаешь ли, на носу.

– А почему бы вам не померзнуть? – хмыкнул сэр Гийом.

– Можем и померзнуть, – пожал плечами гасконец, – но вам-то с этого какой прок! Я предлагаю тебе предоставить в наше распоряжение дома между западными воротами и церковью Святого Каллика, а я гарантирую, что мы не займем ни одного здания к востоку от улицы Колесников и к югу от Крутой улицы.

– Ты хорошо знаешь этот город? – спросил сэр Гийом.

– Я был здесь когда-то кастеляном. Давным-давно.

– Тогда ты знаешь мельничные ворота?

Сэр Гийом имел в виду маленькую дверцу в городской стене, выходившую к водяной мельнице. Ту, через которую бежали Томас и Женевьева.

– Как не знать, – ответил шевалье Анри, – но они слишком близко от замка, и, если я поставлю там свой караул, твои лучники смогут подстрелить моих людей с башни.

Он умолк, чтобы отпить вина.

– Если хочешь, я, конечно, могу начать регулярную осаду. Окружить замок со всех сторон и дать арбалетчикам пострелять в твоих часовых. А твоим лучникам отстреливаться.

Но мы с тобой оба понимаем, что только перебьем людей, а ты как был, так и будешь сидеть в замке. Провизия у тебя, надо думать, есть?

– Более чем достаточно.

Шевалье Анри кивнул.

– Так что я не буду пропускать твоих всадников через большие ворота. А через мельничные – пожалуйста; пока они не трогают моих, я буду делать вид, что ничего не вижу. У вас как, в мельничном пруду сети стоят?

– Закинуты.

– Я их не трону, – пообещал гасконец. – Скажу своим людям, чтобы туда не совались.

Сэр Гийом поразмыслил, барабаня пальцами по столу. Оттуда, где стояли ратники, все время слышалось негромкое бормотание: кто мог, переводил с французского, о чем договариваются начальники.

– Ладно, дома между западными воротами и церковью Святого Каллика твои, – согласился нормандец. – А как решим насчет таверн?

– Важный вопрос, – согласился гасконец. – Для солдата это дело святое.

– Моим людям нравятся «Три журавля».

– Неплохое заведение.

– Так что пусть твои парни держатся от него подальше, – потребовал сэр Гийом.

– Будь по-твоему. Моим подойдет «Медведь и мясник».

– Согласен, – сказал сэр Гийом. – Надо бы еще установить правило, чтобы наши люди не таскались по кабакам с мечами и луками.

– Только ножи, – согласился шевалье Куртуа, – это разумно. – Ни тот ни другой не хотели терять солдат без толку, в пьяных драках. – Ну а если что-то стрясется, – добавил гасконец, – я приду к тебе, и мы с этим разберемся.

Он помолчал, пытаясь что-то припомнить.

– Ты ведь был во Фландрии, верно? С графом Кутансом?

– Я был во Фландрии, – подтвердил сэр Гийом, – с этим поганым безмозглым чертовым ублюдком.

Граф, его феодальный сеньор, предательски выступил против своего вассала и отобрал его земли.

– Все они сукины дети! – сказал шевалье Анри. – Правда, старый граф Бера не был таким уж негодяем. Скупердяем был, это да. И всю свою жизнь провел, уткнувшись носом в книги. Книги! Какой от них прок? Он прочел все книжки в христианском мире, как пить дать, все, причем большую часть из них прочел дважды, но мозги при этом имел цыплячьи. Ты знаешь, зачем его понесло в Астарак?

– Искать Святой Грааль?

– Именно, – подтвердил гасконец, и оба рыцаря расхохотались. – Сейчас там твой дружок, – добавил шевалье Анри.

– Робби Дуглас? – холодно спросил сэр Гийом. Теперь его былую любовь к Робби как отрезало.

– Нет, этот в Вера. Я имею в виду лучника с его еретичкой.

– Томас? – Сэр Гийом не сумел сдержать удивления. – В Астараке? Я же сказал ему, чтобы он возвращался домой.

– Черта с два он вернулся! Отправился в Астарак. Кстати, почему он не сжег ту девицу?

– Влюбился в нее, вот почему.

– Влюбился в еретичку? Да он, никак, вместо башки причинным местом думает. Впрочем, парень скоро лишится и того и другого.

– Лишится? С чего бы это?

– Какой-то сукин сын приехал по его душу из самого Парижа. С целым войском. Явился, чтобы поймать его, а это значит, что в скором времени на рыночной площади Вера заполыхают костры. Знаешь, что сказал мне как-то один священник? Что женщины горят ярче, чем мужчины. Чудно, правда?

Шевалье Анри отодвинул стул и встал.

– Значит, договорились?

– Договорились, – сказал сэр Гийом и через стол пожал собеседнику руку.

Потом шевалье Анри поднял свои доспехи и щит и знаком пригласил священника следовать за ним. Выйдя во внутренний двор, он посмотрел на небо.

– Похоже, дождик собирается.

– Поспешите спрятать от него доспехи, – посоветовал сэр Гийом, зная, что этот совет не нужен.

– Ага. И надо будет разжечь костры. Такой холодной осени еще не припомню.

Гасконец ушел. Ворота за ним закрыли, а сэр Гийом взобрался на вершину замковой башни. Но смотрел он не туда, куда отправился сговорчивый неприятель, а в направлении отдаленного, невидимого отсюда Астарака. Смотрел, гадая о том, как бы помочь Томасу.

Увы, похоже, тут ничего не поделаешь. Ничего! А ведь мерзавец, прибывший из Парижа, наверняка Ги Вексий, прозванный Арлекином! Тот, что нанес когда-то сэру Гийому три раны. Три раны взывали к отмщению, а он ничего не мог поделать! Замок оказался в осаде, а Томас, судя по всему, обречен.

* * *

В аббатстве Шарль Бессьер с полудюжиной своих людей спустился в церковный подвал, чтобы разграбить монастырские сокровища. Один из его людей принес горящую свечу, и при ее неверном свете они принялись разгребать груды старых костей, видать, надеясь откопать под ними клад. Увы, под костями обнаруживались только новые кости, но тут кто-то нашел в западной стене склепа небольшую нишу и радостно закричал, увидев там большущий окованный железом сундук. Кто-то мечом сбил с него замок, и Бессьер извлек со дна серебряный дискос и подсвечник.

– И это все? – разочарованно спросил Шарль.

Один из его головорезов нашел священный ларец, но читать, тем более по-латыни, никто из них не умел, и, увидев, что в нем ничего нет, они отшвырнули находку в сторону. Потом Шарль Бессьер вытащил на свет кожаный мешочек, в котором будто бы хранился пояс святой Агнесы. Не обнаружив там ничего, кроме расшитой ленты, он выругался, но мешочек оставил себе, он мог пригодиться, чтобы сложить туда награбленное серебро.

– Они спрятали свое богатство, – сказал Бессьер.

– Или они бедняки, – предположил один из его людей.

– Это же монахи, черт возьми! Монахи всегда богаты!

Бессьер подвесил мешок с серебром к поясу.

– Идите и найдите их чертова аббата, – сказал он своим людям, – и мы выбьем из сукина сына правду.

– Ничего подобного ты не сделаешь, – раздался вдруг еще один голос, и грабители обернулись на звук.

В склеп спустился Ги Вексий. Он держал фонарь, свет которого отражался от его покрытой черным лаком брони. Высоко подняв светильник, Вексий обвел взглядом разбросанные кости и поморщился.

– Неужто у вас нет уважения к мертвым?

– Идите за аббатом, – повторил свой приказ Шарль Бессьер, словно не расслышав вопроса. – Тащите его сюда!

– Я уже послал за аббатом, – сказал Вексий. – Но выбивать из него вы ничего не станете.

– Не командуй, я тебе не подчиняюсь! – окрысился Бессьер.

– Зато мне подчиняется мой меч, – спокойно указал Вексий. – Рассердишь меня, и я вспорю твой живот, а твои вонючие кишки выпущу на корм червям. Ты допущен сюда как наблюдатель своего брата, не более того, но если у тебя есть желание принести хоть какую-то пользу, отправляйся в лепрозорий и поищи там англичанина. Но не убивай его! Приведи его ко мне. И положи это серебро обратно, откуда взял.

Он кивнул на подсвечник, высовывающийся из кожаного мешка на поясе Бессьера.

Вексий был один против семерых отпетых головорезов, но его властная уверенность была такова, что никто не посмел спорить. Даже Шарль Бессьер, мало кого на свете боявшийся, послушно положил мешок на пол.

– Но я все равно не уйду из долины с пустыми руками, – проворчал он, чтобы хоть как-то показать свою независимость.

– Я надеюсь, Шарль, что мы покинем эту долину, обладая величайшим сокровищем христианского мира, – промолвил Вексий. – А теперь иди.

Когда Бессьер и его люди ушли, Вексий поморщился, поставил фонарь на пол и начал было раскладывать кости обратно по нишам, но тут на лестнице послышались шаги. Он обернулся навстречу спускавшемуся в склеп рослому, облаченному в белое монаху.

– Прошу прощения за это, – сказал Вексий, указывая на кости. – Им дан приказ ничего не трогать в аббатстве.

Планшар ничего не сказал об осквернении; он лишь осенил себя крестным знамением и, наклонившись, поднял мешок с серебром.

– Здесь все наши сокровища, – сказал он, – ибо наша обитель никогда не славилась богатством. Впрочем, если тебе угодно, ты можешь забрать это немногое себе.

– Я пришел сюда не ради грабежа, – промолвил Вексий.

– Тогда зачем же ты здесь? – спросил Планшар.

– Меня зовут Ги Вексий, граф де Астарак, – сказал рыцарь, оставив его вопрос без ответа.

– Так сказали мне и твои люди, когда велели к тебе явиться. – Последние слова Планшар произнес невозмутимо, как будто совсем не обиделся на такую непочтительность. – Но я думаю, что все равно узнал бы тебя.

– Узнал бы? – удивился Вексий.

– Твой кузен был здесь. Молодой англичанин.

Аббат вернул серебро обратно в сундук, благоговейно поцеловав спасенную полосу полотна.

– Вы двое, – продолжил он, – поразительно похожи друг на друга.

– За исключением того, что он незаконнорожденный, – сердито сказал Вексий, – и еретик.

– А ты ни то ни другое? – спокойно спросил Планшар.

– Я служу кардиналу архиепископу Бессьеру, – сказал Вексий, – и его высокопреосвященство послал меня сюда, чтобы найти моего кузена. Ты знаешь, где он?

– Нет, – ответил Планшар.

Он сел на скамью и извлек из складок белого одеяния маленькую веревочку с нанизанными на нее молитвенными четками.

– Однако ты сказал, что он здесь был?

– Да, конечно. Еще прошлой ночью он действительно был здесь, но откуда мне знать, где он сейчас? – Аббат пожал плечами. – Я посоветовал ему уйти. Я знал, что за ним придут хотя бы ради того, чтобы посмотреть, как он горит, поэтому я и предложил ему спрятаться получше. Наверное, он ушел в леса, что, надо полагать, затруднит ваши поиски.

– Твой долг был передать его церкви, – резко произнес Вексий.

– Я всегда старался исполнять мой долг перед церковью, – отозвался Планшар, – и, наверное, не всегда делал это как надлежало. Ну что ж, скоро Господь спросит с меня за все мои упущения.

– Зачем он сюда приходил? – спросил Вексий.

– Думаю, ты сам это знаешь, монсеньор, – ответил Планшар, и в его словах, возможно, прозвучал намек на насмешку.

– За Граалем, – сказал Вексий.

Планшар промолчал. Он лишь смотрел на рослого молодого рыцаря в черных латах и перебирал четки, пропуская их между большим и указательным пальцами.

– Грааль был здесь, – сказал Вексий.

– Был ли? – спросил Планшар.

– Его принесли сюда, – настойчиво заявил Вексий.

– Я ничего не знаю об этом, – сказал Планшар.

– А я думаю, что знаешь, – возразил Вексий. – Его принесли сюда до падения Монсегюра, принесли сюда на хранение, как в надежное убежище. Но потом в Астарак пришли французские крестоносцы, и Грааль вновь отсюда забрали.

– Откуда мне знать о том, что происходило задолго до моего рождения? – с улыбкой молвил Планшар.

– Семь человек забрали его отсюда, – сказал Вексий.

– Семь темных паладинов? – Планшар снова улыбнулся. – Да, я слышал эту историю.

– Двое из них были Вексий, – сказал Ги Вексий, – а еще четверо – рыцарями, сражавшимися на стороне катаров.

– Семеро благородных воинов бежали от крестоносцев и солдат короля Франции и попытались затеряться в христианском мире, который их ненавидел. Сомневаюсь, чтобы они уцелели.

– Седьмой, – продолжил Ги, не обращая внимания на слова аббата, – был сеньором Мутуме.

– Незначительного ленного владения, горные пастбища которого едва позволяли снарядить на войну двух рыцарей, – сказал Планшар, словно желая закрыть эту тему.

– Сеньор де Мутуме, – продолжил Вексий, – был еретиком.

Неожиданно из глубины склепа донесся шум, и Вексий резко обернулся. Звук был такой, словно кто-то приглушенно чихнул, потом загремели кости. Рыцарь взял фонарь и направился на шум.

– Здесь водятся крысы, – сказал Планшар. – Через подвал проходит сточный отвод, и мне думается, что часть каменной кладки обвалилась. Оттуда часто доносятся странные шумы. Иные из братьев так суеверны, что думают, будто их производят призраки.

Вексий постоял среди костей, высоко держа фонарь и прислушиваясь, но, ничего больше не услышав, снова повернулся к аббату.

– Итак, сеньор де Мутуме, еретик, был одним из семерых. И звали его Планшар. Да, монсеньор!

Последнее слово Вексий добавил после паузы, с насмешкой в голосе.

Планшар улыбнулся.

– Речь о моем деде. В отличие от остальных, он не стал скрываться, а отправился в Тулузу и сдался на милость церкви. Ему повезло. Его не только не сожгли, но и снова приняли в лоно истинной веры, хотя отступничество стоило ему ленного владения, титула и остатков имущества. Он умер в монастыре. Эту историю, конечно, рассказывали в нашей семье, но мы никогда не видели Грааля, и я могу заверить тебя, что я ничего о нем не знаю.

– Однако ты здесь, – с недоверием указал Ги Вексий.

– Верно, – подтвердил Планшар. – И попал сюда не случайно. Я пришел в обитель еще совсем юношей, и пришел именно потому, что меня заинтересовала таинственная история о темных паладинах. Предполагалось, будто один из них забрал Грааль, а остальные поклялись защищать его, но мой дед утверждал, что никогда в жизни не видел этой чаши. Он вообще не верил в ее существование и считал всю историю выдуманной. Выдуманной назло церкви. Крестоносцы уничтожили катаров, и месть темных паладинов заключалась в том, чтобы заставить их поверить в то, что вместе с ересью они уничтожили и Грааль. Это, как мне кажется, и вправду дьявольская хитрость.

– И ты хочешь сказать, – с презрением в голосе спросил Вексий, – что пришел сюда потому, что не верил в существование Грааля?

– Нет, я пришел сюда потому, что, если потомки темных паладинов станут искать Грааль, они должны явиться сюда. Я знал это и хотел увидеть, что произойдет. Но мое любопытство давным-давно угасло. Господь даровал мне долгую жизнь. Он пожелал сделать меня аббатом и не по заслугам одарил своими милостями. А Грааль? Признаюсь, поначалу я пытался искать память о нем, и тогдашний аббат укорял меня за это, но потом Господь вразумил своего слугу. Теперь я думаю, что мой дед был прав и что вся эта история была придумана назло церкви, чтобы сводить людей с ума.

– Он существовал, – заявил Вексий.

– Тогда я буду молиться Богу, чтобы он дал мне найти Грааль, – сказал Планшар. – А если найду, то спрячу его на дне морском, чтобы люди не погибали, пустившись на его поиски. Но что сделал бы с Граалем ты, Ги Вексий?

– Воспользовался бы им, – отрывисто ответил Вексий.

– Для чего?

– Чтобы очистить мир от греха.

– Воистину, это великая и благая цель, но даже Христос этого не добился.

– Неужто ты откажешься пропалывать виноградник только из-за того, что сорняки все равно вырастают снова и снова? – спросил Вексий.

– Нет, конечно нет.

– Значит, труды на ниве Христовой не должны прекращаться.

Некоторое время аббат молча смотрел на рыцаря, а потом спросил:

– А ты утруждаешься на ниве Христовой? Или на делянке кардинала Бессьера?

Вексий брезгливо скривился.

– Кардинал такой же, как и вся его церковь, Планшар. Жестокий, продажный и злой.

Планшар возражать не стал.

– И что из этого следует?

– Да то, что миру нужна новая церковь. Церковь, очищенная от греха. Церковь, которую составят честные люди, живущие в страхе Божием. И это даст миру Грааль!

Планшар улыбнулся.

– Вряд ли это понравилось бы кардиналу.

– Кардинал приставил ко мне своего брата, – отозвался Вексий, – и я ничуть не сомневаюсь, что этот братец получил задание прикончить меня, как только я сослужу свою службу.

– А в чем состоит эта служба?

– В том, чтобы найти Грааль. Но для этого мне нужно сперва отыскать моего кузена.

– Ты думаешь, он знает, где спрятан Грааль?

– Я думаю, – отвечал Ги Вексий, – что, раз этой святыней владел его отец, сын это знает.

– А он, – промолвил Планшар, – думает то же самое о тебе. И сдается мне, что вы оба подобны слепцам: каждый воображает, что другой зрячий.

Услышав это, Вексий рассмеялся.

– Томас глупец, – сказал он. – Явился в Гасконь с отрядом, и зачем? Чтобы найти Грааль? Или чтобы найти меня? И потерпел неудачу. Ему пришлось удариться в бега, а его люди или перешли на службу к графу Бера, или оказались запертыми в осажденном Кастийон-д'Арбизоне. Месяца два они, наверное, там продержатся, но ему от этого не легче. Он неудачник, Планшар, неудачник! Наверное, он и вправду слеп, но я-то зрячий. Я доберусь до него и вытяну из него все, что он знает. А что знаешь ты?

– Я уже говорил тебе. Ничего.

Вексий вперил в аббата суровый, пытливый взгляд.

– Я мог бы подвергнуть тебя пытке, старик.

– Мог бы, – спокойно согласился Планшар. – А я бы кричал, чтобы прекратить пытку, но из этих криков ты не узнал бы ничего нового, кроме того, что я уже рассказал тебе по доброй воле.

Он убрал четки и выпрямился в полный рост.

– И я умоляю тебя во имя Христа пощадить эту обитель. Здешние братья ничего не знают о Граале, они ни о чем не могут тебе поведать и не могут тебе ничего дать.

– Служа Господу, я не ведаю пощады, – отозвался Вексий, обнажая меч.

Старик даже бровью не повел при виде грозного острия, направленного на его грудь.

– Поклянись, – велел ему Вексий. – Поклянись на этом мече, что не знаешь ничего о Граале!

– Все, что мне известно, я тебе уже рассказал, – ответил Планшар и, вместо того чтобы коснуться меча, воздел висевшее у него на шее деревянное распятие. – Я не буду клясться на твоем мече, – сказал он, целуя крест, – но поклянусь на этом святом распятии, что я действительно ничего не знаю о Граале.

– Но твоя семья все же предала нас, – сказал Вексий.

– Предала вас?

– Твой дед был одним из семерых паладинов. Был, но отрекся.

– По-твоему, обратившись к истинной вере, он совершил предательство? – Аббат Планшар нахмурился. – Значит ли это, Ги Вексий, что ты исповедуешь катарскую ересь?

– Мы пришли принести свет миру, – сказал Вексий, – и очистить его от церковной скверны. Я сохранил свою веру в чистоте, Планшар.

– Значит, ты единственный человек, кому удалось сохранить веру в чистоте. Только вот вера твоя не более чем ересь.

– Христа тоже распяли за ересь, – указал Вексий. – Называться еретиком – значит быть верным Ему.

Промолвив это, черный рыцарь приставил острие меча к горлу аббата. Старик не пытался сопротивляться и, лишь когда меч пронзил его плоть и на белые одеяния хлынула кровь, судорожно стиснул распятие. Планшар умер не сразу, но когда его тело наконец обмякло, Вексий извлек клинок, отер кровь полой белой сутаны, вложил меч в ножны и поднял фонарь.

Он обвел взглядом склеп, но, не увидев ничего, что бы его встревожило, поднялся по лестнице. Дверь закрылась, погрузив подвал в кромешную тьму. А затаившиеся в этой тьме Томас и Женевьева ждали, что будет дальше.

* * *

Они прождали всю ночь. Томасу казалось, что он не сомкнул глаз, но, должно быть, дрема все же сморила его, ибо один раз он проснулся, когда Женевьева чихнула. Ее рана болела, но она не жаловалась. Она вообще ничего не говорила, лишь ждала, пребывая между сном и явью.

В склепе царила кромешная тьма, и они не знали, наступило ли утро. Всю ночь сверху не доносилось ни звука. Ни шагов, ни криков, ни молитв: их окружала лишь могильная тишина. И тем не менее они ждали сами не зная чего, пока наконец терпение Томаса не лопнуло. Извиваясь и раздвигая кости, он выбрался из укрытия, спустился на пол и по разбросанным костям направился к лестнице. Женевьева осталась на месте. Он поднялся наверх, некоторое время настороженно прислушивался и, так ничего и не услышав, открыл сломанную дверь.

Церковь была пуста. Небо светлело на востоке, и он понял, что уже утро, но сказать, насколько высоко поднялось солнце, было трудно. Свет был мутный, рассеянный, и Томас догадался, что на дворе должен быть туман.

Он спустился обратно в склеп, запнулся в сумраке о что-то деревянное, наклонился и подобрал пустой ларец, в котором хранился Грааль. На какой-то миг у него возникло искушение положить находку обратно в монастырский сундук, но потом он решил оставить ее себе, благо, ларец прекрасно помещался в мешке.

– Женевьева! – тихонько позвал он. – Пойдем.

Она перекинула ему через кости мешки, его лук и стрелы, кольчугу и оба плаща, а потом, морщась от боли в плече, перелезла сама. Томас помог ей облачиться в кольчугу и нечаянно сделал ей больно, приподнимая раненую руку. Затем лучник натянул собственную кольчугу, повесил за спину лук, прицепил к поясу меч и туда же, к поясу, прикрепил мешок, в который положил ларец. Подхватив связки стрел, он повернулся в сторону лестницы и тут в падавшем сверху через приоткрытую дверь смутном свете увидел, что в нише, служившей монастырской ризницей, что-то белеет. Англичанин жестом велел Женевьеве оставаться на месте, а сам, распугивая крыс, направился к невысокой арке, под которой лежал аббат Планшар. Он был мертв.

– Что там? – спросила Женевьева.

– Этот мерзавец убил его, – сказал пораженный Томас.

– Кого?

– Аббата!

Лучник говорил шепотом и, хотя был отлучен, все равно осенил себя крестным знамением.

– Он убил его!

Томас слышал весь разговор между Вексием и Планшаром и был озадачен, когда аббат вдруг умолк, а с лестницы донеслись удалявшиеся шаги лишь одного человека, но ужасного значения всего этого он не мог себе даже вообразить.

Ему это просто в голову не приходило.

– Он был хорошим человеком, – сказал Томас.

– Если он мертв, – сказала Женевьева, – они свалят вину на нас. Так что пойдем! Пойдем!

Томасу очень не хотелось оставлять окровавленный труп в подвале, но он понимал, что выбора у него нет. Женевьева права, вину свалят на них. Планшар был убит потому, что его дед отрекся от ереси, но кто поверит такому рассказу, если есть двое уже осужденных еретиков, которых можно обвинить в любых преступлениях! Томас повел ее вверх по лестнице. Церковь была все еще пуста, но за открытой западной дверью Томасу послышались голоса. На дворе был туман, отдельные клочья, просочившись в неф, тихо расползались над каменным полом. У него мелькнула мысль, не вернуться ли лучше в склеп и снова спрятаться, но он передумал, опасаясь, как бы его кузен не вернулся, чтобы еще раз тщательно обыскать монастырь, и решил, что нужно уходить.

– Сюда.

Он взял Женевьеву за руку и повел к южной стене церкви, где была дверь, выходившая на внутренний двор монастыря. Этой дверью монахи пользовались, когда приходили из келий на молитву, но сегодня им, очевидно, пришлось пропустить утреннюю службу.

Томас толкнул дверь, вздрогнув, когда заскрипели петли, и осторожно взглянул в щель. Поначалу ему показалось, что монастырский двор так же пуст, как и церковь, но потом он приметил в дальнем конце группу людей в черных плащах. Они стояли у одной из дверей, слушая кого-то, кто говорил с ними, не выходя из дома; никто не обернулся, когда Томас и Женевьева проскользнули под затененной аркадой и нырнули наугад в первую попавшуюся дверь. Они очутились в коридоре, который привел их на монастырскую кухню, где два монаха помешивали что-то в большом кипящем котле. Один из них при виде Женевьевы открыл было рот, чтобы высказать свое возмущение, как посмела женщина войти в мужскую обитель, но Томас сделал знак, чтобы он молчал.

– Где остальные монахи? – спросил лучник.

– В своих кельях, – ответил перепуганный повар и только растерянно смотрел, как они, промчавшись через кухню, мимо стола с большими ножами, ложками и мисками, под крюками, с которых свисали две козлиные туши, выскочили в другую дверь, выходившую к оливковой роще.

Там Томас недавно оставил лошадей. Но лошади исчезли.

Ворота в лепрозорий были открыты. Скользнув по ним взглядом, Томас повернул было на запад, но тут Женевьева схватила его за плащ и молча указала сквозь туман на вырисовывающиеся за деревьями очертания всадника в черном плаще. Был ли этот человек одним из караульных? Расставил ли Вексий людей вокруг всего монастыря? Это казалось вполне вероятным, а еще с большей вероятностью всадник мог обернуться и увидеть их или монастырские повара могли поднять тревогу. Но Женевьева вновь потянула его за плащ, заставив повернуть и через рощу направиться прямо в лепрозорий.

Там было пусто. Все люди боятся прокаженных, и Томас подумал, что Вексий, должно быть, выгнал их, чтобы дать возможность своим людям обыскать лачуги.

– Здесь нам не спрятаться, – прошептал он Женевьеве. – Вряд ли они обойдутся только одним обыском.

– А мы не будем прятаться, – сказала она и, зайдя в самую большую хижину, вышла оттуда с двумя просторными серыми балахонами.

Только сейчас до Томаса дошло, в чем состоит ее мысль. Он помог девушке натянуть балахон поверх кольчуги, набросил капюшон на ее золотистые волосы, облачился в одеяние прокаженного сам и взял из остававшейся на столе кучки две деревянные колотушки. Тем временем Женевьева положила связку стрел и лук Томаса на санки, которые прокаженные использовали для того, чтобы возить хворост, и Томас, накидав поверх оружия валежника, впрягся в сани.

– А теперь пошли, – сказала Женевьева.

Томас потащил легко скользившие по отсыревшей земле салазки. Шедшая впереди Женевьева повернула за воротами на северо-запад, подальше от всадника. Туман был их союзником, с его серой пеленой сливались их серые плащи. От западного кряжа тянулась узкая полоса леса, и девушка двинулась к нему, не стуча колотушкой, но присматриваясь и прислушиваясь. Потом она шикнула, и Томас замер. Послышался перестук конских копыт, к счастью, удалявшийся. Они двинулись дальше, и, оглянувшись через некоторое время, Томас увидел, что монастырь скрылся из виду, растворившись в тумане. Впереди темнели расплывчатые очертания деревьев. Они шли той самой тропой, которой прокаженные обычно хаживали в лес по грибы. Деревья подступили ближе, но тут снова послышался глухой стук копыт, и Женевьева в ответ предостерегающе застучала своей колотушкой.

Но всадник не испугался. Он догнал их, и Томас, тоже застучав колотушкой, обернулся к нему, склонив голову и пряча лицо под низко надвинутым капюшоном. Он видел ноги лошади, но не видел всадника. Стоя перед ним, Томас затянул:

– Подайте милостыню, добрый господин! Подайте милостыню!

Женевьева протянула руки за подаянием, открыв взгляду обезобразившие ее кожу страшные шрамы, оставленные отцом Рубером. Томас последовал ее примеру, благо белые, бугристые рубцы на его руках выглядели не менее устрашающе.

Невидимый всадник уставился на них, и они опустились на колени. Дыхание лошади вырывалось клубами пара, растворявшегося в туманном воздухе.

– Сжалься над нами, – заговорила Женевьева на местном языке нарочито сиплым голосом. – Ради бога, подай на пропитание.

Всадник молча стоял, а Томас не смел поднять глаза, испытывая унизительный страх беззащитного человека перед облаченным в кольчугу воином. Однако он понимал, что воин растерян и не знает, на что решиться. Он, несомненно, получил приказ искать двоих бежавших из монастыря людей и наткнулся именно на такую пару, но они оказались прокаженными, и сейчас чувство долга боролось в нем со страхом перед страшной заразой. Потом неожиданно зазвучали другие колотушки, и Томас, бросив украдкой взгляд через плечо, увидел показавшиеся из леса серые фигуры. Они тоже стучали в свои деревяшки и взывали о милосердии. Увидев, что к двум убогим собирается присоединиться еще целая уйма прокаженных, всадник не выдержал. Он плюнул, натянул поводья и повернул коня. Томас и Женевьева ждали, не поднимаясь с колен, пока ратника наполовину не скрыл туман, и лишь после этого поспешили к лесу, бросили там свои колотушки, скинули вонючие серые балахоны и достали из-под хвороста луки да связки стрел. Настоящие прокаженные, изгнанные из своего обиталища, взирали на них в молчании. Томас взял горсть монет из тех, что дал ему сэр Гийом, и положил на траву.

– Вы нас не видели, – сказал он недужным, и Женевьева повторила эти слова на местном языке.

Они двинулись дальше на запад и, выбравшись из тумана, продолжали держаться деревьев, пока лес не кончился, уступив место голому каменистому склону. Беглецы начали карабкаться вверх, прячась за валунами или в расщелинах. В долине туман уже рассеялся. Сначала показалась крыша аббатской церкви, потом остальные крыши, а спустя немного времени открылся весь монастырь. Но к тому времени Томас и Женевьева уже добрались до вершины и повернули на юг. Если идти на запад, дорога привела бы их в долину реки Жер, где деревушки располагались одна за другой, к югу же расстилалась почти безлюдная пустошь.

В полдень беглецы остановились передохнуть.

– У нас нет еды, – заметил Томас.

– Значит, мы пойдем голодными, – отозвалась Женевьева и улыбнулась. – Это не страшно. А куда мы пойдем?

– В Кастийон-д'Арбизон, – ответил Томас.

– Вернуться туда? – удивилась девушка. – Они же нас прогнали. С чего бы им принимать нас обратно?

– С того, что мы им нужны, – сказал Томас.

Разумеется, полной уверенности в этом у него не было, но из того, что говорил Планшару Вексий, он узнал, что часть гарнизона перешла на сторону графа Бера, и догадывался, что эту группу наверняка возглавлял Робби. Он не мог представить себе, чтобы сэр Гийом нарушил свою клятву верности графу Нортгемптону, а Робби, с тех пор как покинул Шотландию, не связывал себя никакими обязательствами. Томас решил, что в Кастийон-д'Арбизоне остались люди, которых он привел с собой из Кале. Англичане. Поэтому Томас решил пойти в Кастийон-д'Арбизон. Если замок пал, а гарнизон перебит или взят в плен, они продолжат путь на запад, пока не доберутся до английских владений.

Но сейчас следовало держать путь на юг, где росли покрывающие предгорья леса. Когда Томас снова поднял свою поклажу, из мешка вывалилась найденная в монастыре шкатулка, засунутая поверх запасных наконечников, точильного камня и тетивы. Он снова сел и поднял ларец.

– Что это? – спросила Женевьева.

– Планшар думал, что в этой шкатулке хранился Грааль, – сказал он ей, – но, может быть, она служила для отвода глаз, чтобы люди думали, будто в ней хранился Грааль.

Он стал разглядывать выцветшую надпись. При солнечном свете ярче проступили буквы, и стало видно, что надпись была сделана красным, а там, где она стерлась, на дереве все равно остались ее следы. Внутри шкатулки сохранился еще один отпечаток: кружок пыли, въевшейся в дерево, как будто там долго что-то лежало. Две железные петли стали хрупкими от ржавчины, а дерево настолько иссохло, что казалось невесомым.

– Она настоящая? – спросила Женевьева.

– Настоящая, – сказал Томас, – но хранился ли там Грааль, я не знаю.

При этом он невольно подумал, как часто уже произносил эти слова, когда речь заходила о Граале.

Впрочем, теперь он знал немного больше. Он знал, что в прошлом столетии, когда французское войско, предприняв Крестовый поход, вторглось на юг искоренять ересь огнем и мечом, семеро темных паладинов бежали из Астарака. По их словам, они спасали некое сокровище и поклялись его хранить, но теперь, после стольких лет еретическую веру сохранил лишь Ги Вексий. Действительно ли отец Томаса обладал Граалем, так и осталось невыясненным, но теперь стало понятно, почему Ги Вексий поехал в Хуктон и убил отца Ральфа. Точно так же, как потом он убил Планшара. Арлекин истреблял потомков темных паладинов за то, что они изменили заветам предков, и Томас точно знал, что случится с ним, если он попадет в руки своего кузена.

– Странная форма для Грааля, – заметила Женевьева.

Ларец был низеньким, квадратным, а не высоким, как для кубка.

– А кто знает, как выглядит Грааль? – откликнулся Томас, снова убирая шкатулку в мешок.

Они продолжили путь на юг. Томас постоянно оглядывался назад и по сторонам и около полудня увидел людей в темных плащах, взбиравшихся со стороны монастыря вверх по склону. Их было человек десять, и он догадался, что они хотят с вершины обозреть местность. Должно быть, Ги Вексий снова обыскал монастырь и, ничего не найдя, решил раскинуть свою сеть шире.

Томас и Женевьева прибавили шагу. Ближе к вечеру впереди показалась та каменная россыпь, где была ранена Женевьева. До леса было уже недалеко, но Томас продолжал оглядываться, опасаясь, что дюжина дозорных может появиться в любой момент.

Вместо этого с востока показался новый отряд. Еще двенадцать всадников, колонной по трое, поднимались по тропе, ведущей через хребет. Перебежав открытую лужайку, Томас с Женевьевой нырнули в гущу деревьев за несколько мгновений до того, как эта колонна поднялась на гребень.

Беглецы, переводя дух, залегли в подлеске. В то время как дюжина конных ратников, не скрываясь, ждала на вершине, другие через некоторое время появились на безлесной части склона, выполняя роль загонщиков. Они явно надеялись выгнать Томаса и Женевьеву из какой-нибудь расщелины, и лучник понял, что его кузен разгадал его планы, сообразив, что он будет пробираться в Кастийон-д'Арбизон или направится на запад к ближайшей крепости, удерживаемой англичанами. Теперь его люди прочесывали всю местность к западу от Астарака. Пока Томас следил за всадниками, на вершине к ним присоединился его кузен собственной персоной во главе двадцати новых ратников. Теперь наверху собралось более сорока вооруженных длинными мечами всадников в кольчугах и черных плащах.

– Что будем делать? – еле слышно спросила Женевьева.

– Прятаться, – коротко ответил Томас.

Стараясь не шуметь, они отползли назад, в заросли, и Томас повел ее на восток. Он решил повернуть назад, к Астараку, рассчитывая, что Ги этого не ожидает. Но, дойдя до склона и увидев расстилавшуюся внизу долину, повернул на север посмотреть, что делают преследователи.

Половина из них двинулись дальше на запад, чтобы перекрыть тропы, пересекающие соседнюю долину, а остальные во главе с Вексием скакали к лесу, чтобы как загонщики выгнать добычу из зарослей навстречу другим ратникам, которые были уже близко. Томас увидел, что некоторые из них были вооружены арбалетами.

– Пока мы в безопасности, – сказал Томас, вернувшись в расщелину, где Женевьева укрывалась.

По его расчетам, они находились в середине прочесывающей местность цепи, причем чем шире растягивались ловцы, тем реже становилась их цепь и тем легче было ускользнуть через открывшиеся бреши. Но для этого нужно переждать до утра, потому что солнце уже садилось, опускаясь в розовеющие облака.

Томас прислушивался к лесным звукам, но не слышал ничего тревожного, только царапанье звериных когтей о кору, шум вспорхнувшего голубя и вздохи ветра. Всадники в черных плащах направились на запад, но и с востока в долине были видны следы их деятельности. Там еще оставались солдаты, они подожгли приют для прокаженных и то, что осталось от многострадальной деревни, чтобы пламя выгнало из хижин всех, кто в них мог укрыться. Все небо над монастырем заволокло черным дымом. Другие солдаты копошились среди развалин замка. Томас не мог понять, что они там делают, он был слишком далеко, чтобы это разглядеть.

– Мы должны поесть, – сказал он Женевьеве.

– У нас ничего нет, – сказала она.

– Тогда поищем грибов, – предложил Томас, – и орехов. А еще нам нужна вода.

Немного дальше к югу они нашли маленький ручеек и утолили жажду, прижавшись лицами к скале, по которой тонкой струйкой стекала вода. В овраге, рядом с этим источником, Томас устроил ложе из папоротника и, убедившись, что это убежище надежно укрыто, оставил там свою спутницу, а сам отправился на поиски пищи. Он захватил лук и полдюжины стрел, причем не только для защиты, но и в надежде встретить оленя или дикую свинью. В опавшей прелой листве кое-где попадались грибы, они были маленькие, черные и сморщенные, и Томас не знал, съедобны они или ядовиты. Он продолжил путь в поисках каштанов или дичи, передвигаясь по большей части ползком и все время прислушиваясь и посматривая на вершину кряжа. Шорох листвы заставил его обернуться. Ему показалось, что среди деревьев промелькнул олень, но на землю уже ложилась тень, и он не успел хорошенько разглядеть, что это было. Наложив стрелу на тетиву, Томас прокрался к тому месту, где приметил мимолетное движение. Скорее всего, ему посчастливилось выйти на молодого оленя, ибо сейчас, в период гона, возбужденные самцы должны были бродить по лесам, вызывая соперников на бой. Он знал, что не сможет развести костер, чтобы зажарить мясо, но ему уже доводилось есть сырую печень, и сегодня вечером он счел бы такой ужин пиршеством. И тут показались оленьи рога; низко пригнувшись, лучник подвинулся, чтобы отыскать в листве цель… и в этот миг рядом в ствол дерева ударила арбалетная стрела. Олень огромными прыжками умчался прочь, Томас же, развернувшись и натянув тетиву, увидел перед собой людей с обнаженными мечами.

Он угодил в ловушку.

Часть третья

ТЬМА

Еретик


Еретик

Поиски в монастыре не дали ничего, нашли лишь мертвое тело аббата Планшара. Ги Вексий, услышав о смерти старика, громогласно обвинил в убийстве своего кузена-еретика. Потом он приказал еще раз обыскать все постройки, а потом, желая быть уверенным, что там уж точно никто не спрятался, повелел поджечь и деревню, и лепрозорий. Окончательно убедившись, к своему огорчению, что беглецы ускользнули, он дал указание прочесать окрестные леса. Найденные в лесу к западу от обители брошенные балахоны и колотушки подсказали ему, как было дело, и Вексий допросил всадников, патрулировавших подступы к монастырю со стороны леса. Оба караульных клялись и божились, что никого не видели. Вексий понял, что добиваться от них правды бесполезно: следовало действовать, и безотлагательно. Он приказал своим всадникам перекрыть все тропы, ведущие в сторону английских владений в Гаскони, однако, когда попытался послать на поиски и людей Шарля Бессьера, тот отказался. Он заявил, что его лошади охромели, а люди устали.

– И вообще, – отрезал Бессьер, – я не подчиняюсь твоим приказам. Меня направил сюда мой брат.

– Твой брат хочет найти англичанина, – настойчиво повторил Вексий.

– Ну так и найди его, монсеньор, – отозвался Бессьер, заставив последнее слово прозвучать как оскорбление.

Вексий со своими людьми направился на запад, понимая, что Бессьер отказался ехать, чтобы разграбить деревню и монастырь. Именно этим брат кардинала и занялся, хотя особой поживы для него и его своры не нашлось. Шестерых головорезов он отправил в деревню. Перевернув вверх дном все те жалкие пожитки, которые селяне ухитрились уберечь от прошлых грабежей и пожаров, мародеры ничего не нашли, кроме кухонной утвари – красная цена ей была несколько жалких су. Охотились же они за припрятанными в земле кладами, которые, как они думали, крестьяне зарыли в земле при виде вооруженных всадников. Поэтому люди Бессьера стали пытать несчастных крестьян, чтобы те выдали им свои захоронки, и попутно узнали кое-что очень интересное.

Один из людей Шарля, знавший говор южной Франции, взялся отпиливать крестьянину пальцы, и тот закричал, что старый граф затеял раскопки в развалинах крепости и откопал под бывшей часовней древнюю стену, но умер, так и не успев завершить дело. Бессьер заинтересовался: несчастный виллан рассказал, что граф, заглянув за стену, увидел что-то такое, что даже лишился чувств, а когда это случилось, старый аббат (упокой Господи с миром его душу) велел забросать стену землей и оставить все как было. Неудивительно, что, едва Вексий с ратниками уехал на запад, Шарль Бессьер повел своих людей наверх, к старой крепости.

Им потребовалось менее часа, чтобы вывернуть каменные плиты и вскрыть склеп, а еще через час Бессьер извлек старые гробы и увидел, что они уже ограблены. Из деревни привели виллана, от которого узнали про раскопки, тот показал, где копал граф, и Бессьер приказал своим людям пробить стену. Он велел им работать быстро, желая покончить с этим делом до возвращения Ги Вексия, который мог бы обвинить его в осквернении семейных могил. Стена, однако, была сработана на совесть, кладку скреплял прочный раствор, и добиться успеха солдатам удалось лишь после того, как кто-то приволок из разоренной деревни молот. Молот с грохотом обрушивался на камни, откалывая кусочки и выворачивая фрагменты кладки. Потом они вбили железный штырь между нижними блоками, и стена обрушилась.

Внутри, на каменном пьедестале, стоял ларец.

Ларец был деревянный и мог вместить предмет размером с человеческую голову. При виде его даже Шарль Бессьер испытал прилив волнения.

«Грааль! – подумал он. – Черт побери, там Грааль!»

Представив себе, как он скачет на север с драгоценной добычей, которая обеспечит его брату папскую тиару, Бессьер оттолкнул в сторону потянувшегося было за находкой солдата.

– Прочь с дороги! – рявкнул он и, наклонившись сам, бережно снял ларец с постамента.

Ларец оказался с секретом. Непонятно было, где у него крышка. С одной стороны – Бессьер решил, что это должен быть верх, – на нем была инкрустация в виде серебряного, потускневшего от времени креста, но нигде не нашлось никаких надписей, никакого намека на возможное содержимое. Бессьер потряс находку, услышал, как внутри что-то задребезжало, и задумался: возможно, он держит в руках настоящий Грааль, но если окажется, что в ларце находится что-то иное, то сейчас самое время достать поддельный Грааль из колчана на поясе и сделать вид, будто это и есть находка, извлеченная из-под разрушенного алтаря Астарака.

– Открой его, – попросил один из солдат.

– Заткнись, – бросил Бессьер, оттягивая время, чтобы пораскинуть мозгами.

Англичанин пока оставался на свободе, но его должны были сцапать. А что, если при нем обнаружится настоящий Грааль? Этак недолго оказаться разоблаченным со своей подделкой и остаться в дураках.

Перед Бессьером встала та же дилемма, которая озадачила его в склепе, когда ему представился случай убить Вексия. Пожалуй, если вылезти с Граалем раньше времени, мечта о сладкой жизни в папском дворце может пойдет прахом. Лучше уж дождаться поимки англичанина и удостовериться, что есть лишь один Грааль, который и будет доставлен в Париж.

А вдруг сокровище лежит в этом ларце?

Он поднес его к дневному свету, вытащил нож и попытался протиснуть лезвие между прекрасно подогнанными планками ларца. Один из его людей предложил разбить шкатулку кузнечным молотом, но Бессьер обозвал его дураком.

– Ты что, дубина, хочешь разбить заодно то, что лежит внутри?

Отпихнув солдата в сторону, Шарль продолжал орудовать ножом до тех пор, пока ему не удалось-таки отщепить боковую дощечку. Содержимое было обернуто в белую шерстяную ткань. Бессьер бережно извлек сверток, втайне надеясь, что будет вознагражден желанной, драгоценной добычей. Его люди столпились вокруг в нетерпеливом ожидании.

Он развернул старую, потертую ткань.

И увидел кости.

Череп, несколько костей ступни, лопатка и три ребра. Бессьер уставился на них, потом выругался. Его люди загоготали, и Бессьер в ярости пнул череп так, что он полетел в склеп, откатился на несколько шагов и остановился.

Он затупил хороший нож ради того, чтобы обнаружить несколько костей прославленного целителя ангелов, святого Севера.

А Грааль так и остался сокрытым.

* * *

События вокруг Астарака не могли не привлечь внимания коредоров. После вооруженного нападения из разграбленных городов и деревень на дорогах всегда появлялись беженцы, становившиеся легкой добычей отчаянных, алчных до поживы разбойников. Естественно, что Дестрал, возглавлявший почти сотню коредоров, наблюдая за разорением Астарака, брал на заметку всех бежавших от солдат людей и следил, куда они держат путь.

Большинство из коредоров сами были беглецами, хотя и не все. Некоторым просто не повезло в жизни, кого-то разорила война, а кому-то надоело мириться с бесправным положением серва, находящегося полностью во власти своего господина. Летом эти изгои совершали набеги на пасшиеся на высокогорных лугах стада, устраивали на перевалах засады, подстерегая беспечных путников, а на зиму спускались в долины в поисках добычи и крова. Состав шайки менялся, люди приходили и уходили, приводя и уводя своих женщин. Некоторые погибали от болезней, иные возвращались с награбленным богатством к честной жизни, кто-то погибал в драках из-за женщин или азартной игры. Потери от боевых стычек были невелики.

* * *

Поскольку ему лично шайка Дестрала особого ущерба не наносила, старый граф Бера терпел ее существование. Прикинув, что нанимать ратников для того, чтобы прочесывать поросшие лесами, изобилующие пещерами и ущельями склоны, будет слишком накладно, он, вместо того чтобы тратить деньги попусту, предпочел разместить там, где коредорам было чем поживиться, свои гарнизоны. Сборщиков податей, доставлявших в Бера деньги с подвластных графу городов и селений, он обеспечивал надежной охраной. Купцы, путешествовавшие в стороне от основных дорог, оберегали свои обозы с помощью наемной стражи, ну а рискнувшие путешествовать без охраны становились добычей коредоров, за которую, правда, им приходилось вступать в схватки с посягавшими на их территорию рутьерами.

По правде сказать, рутьеры и коредоры различались не так уж сильно, хотя первые были лучше вооружены и организованы. Это были оставшиеся без службы солдаты, опытные вояки, и их бродячие отряды порой захватывали даже небольшие города. Захватывали и удерживали до тех пор, пока не выжимали из горожан последние соки, после этого они оставляли город. Многие сеньоры предпочитали отсиживаться в замках и не связываться с этими вояками, составлявшими маленькие армии и дравшимися не только со знанием дела, но и с отчаянной отвагой людей, которым нечего терять. Как только начиналась война и у знатных сеньоров появлялся спрос на наемников, все эти шайки нанимались на службу и сражались под знаменами какого-нибудь магната. Но едва объявлялось перемирие, эти люди, знавшие только военное ремесло, разбредались кто куда, приискивая плохо защищенный город.

Дестрал ненавидел рутьеров. Он ненавидел всех солдат как исконных врагов коредоров, и хотя, как правило, избегал с ними сталкиваться, но при большом численном превосходстве позволял своим людям на них нападать. В отличие от крестьян, у солдат можно было разжиться столь ценной добычей, как оружие, доспехи и кони. Поэтому, когда небо над Ас-тараком почернело от копоти, поднявшейся над подожженной деревней и приютом для прокаженных, он разрешил одному из своих подручных напасть на полдюжины ратников в черных плащах, которые, отбившись от своих, углубились в лес. Это нападение было ошибкой. Неподалеку в лесу оказались другие всадники, и сумеречный лес неожиданно наполнился стуком копыт и лязгом извлекаемых из ножен мечей.

О том, что происходило на опушке леса, Дестрал не знал. Он находился в глубине зарослей, где среди дубов вздымался известняковый утес, с которого сбегал горный ручей. Две вместительные пещеры могли послужить укрытием, и Дестрал присмотрел это место для зимовки. Оно было очень удобным: достаточно высоко в горах, чтобы чувствовать себя в относительной безопасности, но достаточно близко к долинам, чтобы его люди могли производить оттуда набеги на деревни и хутора. Сюда-то и привели двух беглецов из Астарака.

Захваченную в лесу парочку привели на прогалину перед пещерами, где Дестрал уже приготовил костры, хотя не разрешал разводить огонь, пока не уйдут солдаты. Приглядевшись в вечернем сумраке к пленным, разбойничий главарь сразу понял, что добыча ему досталась отменная. Такая, на какую он и не надеялся. Его молодцы сцапали английского лучника и женщину! Коредорам всегда не хватало женщин, так что бабе, ясное дело, применение найдется быстро, но англичанин представлял собой более ценную добычу, ибо его можно было продать. Мало того, при нем нашлись мешочек с деньгами, меч и кольчуга. Торжество Дестрала было тем слаще, что его пленником оказался тот лучник, стрелы которого уменьшили численность его шайки на полдюжины человек. Обыскав торбу Томаса, коредоры забрали кремень и стальное огниво, дополнительные тетивы и несколько припрятанных лучником монет, тогда как запасные наконечники для стрел и пустую шкатулку они выбросили, сочтя предметами, не имеющими никакой ценности. Они отобрали у него стрелы, а лук отдали Дестралу, тот попытался его натянуть и взъярился, когда при всей своей силе не смог оттянуть тетиву назад более чем на несколько дюймов.

– Оттяпать ему пальцы, и все дела, – рявкнул он, отшвырнув лук. – А девку разденьте догола.

Мужчина и женщина схватили Женевьеву и, не обращая внимания на крики боли, принялись через голову стягивать с нее кольчугу. Томас пытался вырваться из хватки двоих разбойников, державших его за руки, но тут послышался громкий крик Филена:

– Постойте! Остановитесь!

– Остановиться? – Дестрал повернулся к Филену, несказанно удивленный, что тот посмел вмешаться. – Какого черта, ты что, святошей заделался? Может, хочешь, чтобы мы их отпустили?

– Я звал его к нам, потому что он оставил в живых моего сына, – нервно пояснил Филен.

Разговор велся на местном наречии, и Томас не понимал ни слова, однако было очевидно, что Филен просит пощадить пленника, Дестрал же, обязанный своим прозвищем висевшему у него за спиной тяжелому топору, вовсе не был склонен уступить.

– Ты хочешь, чтобы мы приняли его к себе? – прорычал Дестрал. – Зачем? С чего бы это? Потому что он пощадил твоего сына? Господи Иисусе! Да ты, я вижу, слабак. Надо же, сопли распустил! Дерьмо ты сопливое после этого, вот ты кто!

Он отстегнул топор, набросил петлю на его рукояти себе на запястье и двинулся вперед, наступая на рослого Филена.

– Мало того что я доверил тебе вести людей, а половина из них погибла, так ты еще хочешь, чтобы чертову убийце все это сошло с рук? Это ведь он со своей девкой погубил моих парней. Да не будь за него обещаны денежки, я прикончил бы его не сходя с места. Вспорол бы ему брюхо и повесил его на его собственных гнилых кишках. Но поскольку за дохлого англичанина нам никто не заплатит, мы отрубим ему пальцы, по одному за каждого из убитых.

Он плюнул в сторону Томаса, потом указал топором на Же-невьеву.

– А потом этот малый полюбуется, как она греет мою постель.

– Я звал его к нам, – упрямо повторил Филен.

Его сын, нога которого оставалась в лубке, приковылял, опираясь на две дубовые палки, служившие ему костылями, и стал рядом с отцом.

– Хочешь сразиться со мной за него? – спросил Дестрал.

Ростом он уступал Филену, но был очень широк в плечах, и весь его облик дышал страшной, звериной силой. На плоском, с перебитым носом лице горели свирепые, как у мастифа, глаза, во всклоченной, заплеванной бороде застряли остатки пищи. Он взмахнул топором, и в угасающем свете грозно блеснула сталь.

– Дерись со мной, – сказал он Филену, и в его голосе слышалась жажда убийства.

– Я не хочу драться, хочу лишь, чтобы он остался живым, – сказал Филен, не желая обнажать меч против своего свирепого, внушавшего ужас безумным взглядом, главаря.

Но остальные коредоры, почуяв кровавую забаву, столпились вокруг, подстрекая Дестрала и Филена к поединку. Они ухмылялись и кричали, желая поглазеть на кровавую схватку, Филен же пятился от него, пока не оказалось, что отступать больше некуда.

– Дерись! – орали разбойники. – Дерись, чертов трус!

Их женщины визжали, требуя, чтобы Филен, если он мужчина, доказал это, не побоявшись топора. Те, кто находились ближе всего к Филену, сильно подталкивали его вперед, так что ему в конце концов пришлось отскочить в сторону, чтобы не налететь на Дестрала. Вожак в знак презрения отвесил ему оплеуху и несколько раз дернул его за бороду.

– Давай драться! – прорычал Дестрал. – Или дерись со мной, или, если трусишь, иди и сам отрежь англичанину пальцы!

Томас по-прежнему не знал, о чем идет речь, но расстроенное выражение на лице Филена сказало ему, что дело плохо.

– Давай, давай! – поторапливал Дестрал. – Отруби ему пальцы! Либо ты ему, Филен, либо я отрублю пальцы тебе.

Галдрик, сын Филена, достал свой нож и протянул отцу.

– Сделай это, – сказал мальчик, но, видя, что отец не хочет брать нож, глянул на Дестрала и вызвался сам:

– Давай я это сделаю.

– Нет уж, малец, пусть это сделает твой папаша, – с издевательской усмешкой сказал Дестрал. – А коли ему ножик не по душе, я, так и быть, одолжу ему свое оружие.

Он ослабил ременную петлю на запястье и протянул Филену свой топор.

Не смея ослушаться, тот взял оружие и направился к Томасу.

– Прости, – произнес он по-французски.

– За что?

– За то, что у меня нет выбора.

Филен выглядел несчастным, униженным человеком и знал, что остальные коредоры радуются его позору.

– Руки на дерево! – приказал он.

После того как приказ был повторен на местном языке, державшие Томаса люди насильно вытянули ему руки так, что обе искалеченные кисти оказались прижатыми к коре. Они держали пленника за предплечья, когда Филен подошел поближе.

– Не обессудь, – снова повторил Филен. – Придется тебе попрощаться с пальцами.

Томас внимательно присмотрелся к нему и увидел, что тот сильно нервничает. Он подумал, что удар топора может прийтись не по пальцам, а по запястьям.

– Руби быстрее! – крикнул лучник.

– Нет! – воскликнула в ужасе Женевьева, и державшая ее парочка расхохоталась.

– Руби! – крикнул Томас, и Филен поднял топор.

Он помедлил, облизал губы, бросил на Томаса последний, исполненный муки взгляд и размахнулся.

Томас давал прижимать себя к дереву и не пытался вырваться, пока Филен не обрушил топор. Только тогда, за ничтожную долю мгновения до рокового удара, он вырвался из рук державших. Разбойники не ожидали от него такой силы, какую приобретал человек, привыкший натягивать огромный тугой лук. Они были ошеломлены его рывком, и, прежде чем им удалось прийти в себя, Томас выхватил топор у Филена и с яростным ревом обрушил его на человека, державшего Же-невьеву, с первого же взмаха расколов разбойнику череп. Женщина в испуге непроизвольно отпустила другую руку Женевье-вы, и Томас, развернувшись, сбил тех двоих, которые только что прижимали его руки к дереву.

– Святой Георгий! Святой Георгий!

С боевым кличем англичан он обрушил тяжелый топор на ближайшего врага в тот миг, когда из-за деревьев показались всадники.

На мгновение коредоры растерялись, не зная, навалиться им на Томаса или обратиться против нового врага. Однако замешательство длилось недолго: было очевидно, что главная опасность грозит от всадников, и головорезы поступили так, как инстинктивно поступают все люди, когда на них галопом мчится одетая в броню конница. Они припустили к деревьям, но всадники Ги Вексия в черных плащах настигали их и с жестокой легкостью рубили бегущих. Дестрал, не обращая внимания на новую угрозу, бросился на Томаса, но англичанин ударил кряжистого разбойничьего вожака обухом его же топора, раздробив ему переносицу, и тот отлетел назад. Затем, отшвырнув громоздкое оружие, Томас подобрал свой лук и мешок со стрелами и ухватил за руку Женевьеву.

Они побежали.

Деревья сулили спасение. Всадникам было трудно преследовать беглецов в зарослях среди низко нависших ветвей, а в сгущающейся тьме они быстро исчезли из виду. Но на поляне конные воины рубили и топтали конями тех коредоров, которым не удалось убежать к деревьям. Разбойники превратились в овец, терзаемых свирепыми волками.

Филен теперь был рядом с Томасом, но его сын на своих неуклюжих костылях не успел убежать с поляны. Он попался на глаза всаднику, и тот устремился к нему с обнаженным мечом.

– Галдрик! – закричал Филен и бросился на помощь сыну.

Томас просто свалил его наземь подножкой, а сам наложил стрелу на тетиву.

Всадник наклонил меч, чтобы воткнуть его в спину убегающего мальчика. Он пришпорил коня и устремился вперед как раз в тот миг, когда навстречу ему из темноты вылетела стрела. Пораженный в горло, он, захлебываясь кровью, вывалился из седла, а испуганная лошадь умчалась прочь. Вторая стрела англичанина, просвистев мимо мальчика, вонзилась в глаз Дестралу. Томас поискал взглядом среди всадников своего кузена, но сумрак не позволял различить лица.

– Бежим! – торопила его Женевьева. – Бежим!

Однако Томас не послушался, а выбежал на прогалину. Там он подхватил ларец из-под Грааля, поискал мешок с деньгами и подобрал стрелы. Тревожный крик Женевьевы почти слился с грохотом копыт мчавшегося прямо на него всадника. Англичанин отскочил в сторону, метнулся в другую и устремился под деревья. Всадник, сбитый с толку его резкими поворотами, осадил коня, потом снова пришпорил его, но, когда беглец нырнул под нависшую ветку, бросил погоню. Остальные коредоры бежали к пещерам, но для Томаса это убежище не годилось. Он рванул на юг, увлекая за руку Женевьеву, Филен тащил на закорках Галдрика. Горстка всадников посмелее предприняла было попытку преследовать беглецов, но у некоторых из уцелевших коредоров имелись арбалеты, и полетевшие из темноты стрелы убедили всадников удовлетвориться своей маленькой победой. Десятка два разбойников они перебили, еще больше захватили в плен, а главное, отбили у них целую дюжину женщин. Сами же нападавшие потеряли всего лишь одного человека. Они извлекли стрелу из горла убитого, закинули мертвое тело на седло и, связав пленников, повернули назад, на север.

Тем временем Томас бежал. У него была кольчуга, лук, мешок со стрелами и пустой ларец, но все остальное было потеряно. Он бежал во тьме.

Бежал в никуда.

* * *

Ги Вексий понимал, что потерпел неудачу. Это было обидно. Он послал всадников в лес, чтобы те выгоняли любых беглецов на открытое место, а они ввязались в ненужную бойню с коредорами. Вдобавок еще и потеряли бойца. Тело было доставлено в Астарак, где Вексий ранним утром предал убитого земле. Шел дождь. Он начался в полночь и не прекратился с рассветом; в могиле, вырытой под оливковыми деревьями, стояла вода. Трупы пленных коредоров, обезглавленных накануне вечером, валялись на краю рощи, но своего человека Ги хотел похоронить как положено. Когда раздетого, оставшегося в одной рубашке ратника скатили в неглубокую, хлюпающую яму, голова покойного откинулась, и Вексий увидел рану на шее.

– И почему он не надел свое ожерелье? – спросил он одного из участников нападения на коредоров.

Ожерельем конные воины называли не украшение, а латный воротник, прикрывавший шею. Вексий припомнил, что покойный гордился этим элементом доспехов, который снял с убитого после какого-то давнего боя.

– Как не надеть, он надел.

– Кто же его так ловко пырнул мечом? – заинтересованно спросил Вексий.

Он считал, что любое знание полезно, а знание о случившемся в бою полезно вдвойне, ибо помогает воину уцелеть.

– Да не мечом его ткнули. Достали стрелой, – ответил ратник.

– Из арбалета?

– Вроде как из лука. Стрела длинная. Ожерелье пробила… ну и горло тоже.

Боец осенил себе крестным знамением, молясь о том, чтобы его миновала такая участь.

– Лучник скрылся, – завершил он рассказ, – шмыгнул в лес и был таков.

И только тут Вексий сообразил, что среди коредоров, возможно, находился Томас. Конечно, и кто-то из разбойников мог выстрелить из охотничьего лука, но это казалось маловероятным. Он захотел узнать, где стрела, но ее уже выбросили, и никто не знал куда. Чтобы разобраться во всем, Ги в утреннем тумане повел своих людей вверх к кряжу, а потом на юг, где еще валялись тела. Моросил дождь, вода стекала с конских попон и просачивалась под доспехи, так что металл и кожа натирали захолодевшую кожу. Люди Вексия ворчали, но самому Вексию, казалось, все было нипочем. Оказавшись на прогалине, он оглядел разбросанные трупы и увидел то, что искал. Из глаза коренастого бородача торчала стрела, и Вексий, спешившись, убедился, что это длинная стрела из ясеня, оперенная белыми гусиными перьями. Он вырвал ее из глазницы покойника и пригляделся к длинному тонкому острому наконечнику. Английскому наконечнику. Потом Вексий присмотрелся к оперению.

– Знаете ли вы, – сказал он своим людям, – что англичане используют гусиные перья только из одного крыла? – Он погладил влажные перья, которые удерживались на месте шнуром, пропитанным зеленоватым клеем. – Из правого или из левого, это не имеет значения, но перьями из обоих крыльев одну стрелу никогда не оперяют.

В приступе внезапного раздражения он сломал стрелу. Черт побери! Стрела английская, а это значило, что Томас был здесь, и чертовски близко. Был и бежал. Но куда?

Один из его людей предложил поехать на запад, чтобы прочесать долину реки Жер, но Вексий сердито буркнул:

– Англичанин не дурак. Сейчас он, наверное, за много миль отсюда.

Правда, он мог находиться и всего лишь в нескольких ярдах, наблюдая за ними из зарослей или с вершины каменного утеса.

Вексий стал вглядываться в темную стену леса, пытаясь представить, как бы он поступил на месте Томаса.

Отправился бы домой, в Англию? Но зачем лучнику вообще понадобилось сюда возвращаться? Томас был отлучен, отвергнут товарищами и соратниками, изгнан из города, но вместо того, чтобы поскорее убраться в Англию, он направился на восток, в Астарак. Зачем? Так или иначе, там обшарили каждую щель, и уж теперь-то ему там делать нечего. Куда же он направится?

На всякий случай Ги Вексий осмотрел пещеры, но там было пусто. Томас исчез.

Ничего не добившись, Вексий вернулся в монастырь. Пора было уезжать, и он направился туда, чтобы забрать оставшихся людей. Шарль Бессьер собрал своих: его головорезы сидели на лошадях, нагруженных награбленным добром.

– И куда ты направляешься? – спросил его Вексий.

– Туда, куда и ты, монсеньор, – ответил Бессьер с саркастической любезностью, – буду помогать тебе искать англичанина. Только вот где нам его искать? – язвительно добавил он, зная, что Ги Вексий не знает на это ответа.

Вексий промолчал. Дождь шел не переставая, превратив дороги в полосы болотной жижи. На северной дороге, которая вела в Тулузу, показалась группа путников. Человек тридцать или сорок, все пешие, они явно направлялись в монастырь в поисках крова и убежища. Ручные тачки, нагруженные инструментами и сундуками со скарбом, указывали на то, что эти люди – беженцы. На тележках везли и трех стариков, слишком слабых, чтобы месить дорожную грязь. Некоторые из людей Бессьера направились в их сторону, взглянуть, нет ли чем поживиться, но он, обогнав ратников, подъехал первым. Признав по лакированным доспехам и гербу на щите знатного рыцаря, путники опустились на колени в дорожную грязь.

– Куда путь держите? – спросил Вексий.

– В монастырь, монсеньор, – ответил один из путников, снимая шапку и кланяясь.

– А откуда вы?

Последовал ответ, что они из долины Гаронны, в двух днях пути к востоку, из дальнейших же вопросов выяснилось, что это четыре ремесленника со своими семьями; плотник, седельщик, колесный мастер и каменщик. Все из одного города.

– А что там случилось? – решил узнать Вексий.

Он сомневался, что происходящее там имеет для него хоть какое-то значение, ибо Томас наверняка не направился на восток, но считал заслуживающими внимания любые сведения, и уж тем более все странное или необычное.

– Мор, монсеньор, – сказал путник. – Люди умирают.

– Э, люди всегда умирают, – отмахнулся Вексий.

– Умирают, монсеньор, спору нет. Но не так, – смиренно промолвил беженец.

Он пояснил, что нынче люди мрут сотнями, если не тысячами. Ну а эти семьи при первых признаках морового поветрия решили пуститься наутек. Бежали многие, не они одни, но большинство двинулось на север, в Тулузу, в то время как эти четыре семьи, дружившие между собой, решили поискать безопасности на юге, в холмах.

– Нужно было остаться, – сказал Вексий, – и найти убежище в церкви.

– Церковь наполнена мертвыми, монсеньор, – сказал беженец.

Вексий раздраженно отвернулся. Какая-то там болезнь где-то у Гаронны его не касается, и если простолюдины чего-то боятся, так на то они и простолюдины.

Он прикрикнул на Шарля Бессьера, чтобы оставили беглецов в покое, и Бессьер в ответ проворчал, что они зря теряют время.

– Смылся твой англичанин, – сказал он.

Вексий, разумеется, услышал издевку, но оставил ее без внимания. Немного помолчав, он вежливо ответил Шарлю Бессьеру на последнее замечание:

– Ты прав, он смылся. Только вот куда?

Бессьер, не ожидавший такого спокойного тона, смешался. Опершись на седло, он замер, обратив взгляд на монастырь, словно ища там ответ на заданный вопрос.

– Он был здесь, – произнес наконец Шарль, – но убрался. Не потому ли, что нашел то, зачем явился?

Вексий покачал головой.

– Он потому убрался, что заметил нас. Не хотел угодить нам в руки.

– Так почему же мы этого не видели? – сердито проворчал Бессьер. Дождь капал с широкого металлического козырька его салада, единственного элемента доспехов, надетого им только для того, чтобы защитить голову от дождя. – Впрочем, не один ли черт, почему он смылся? Главное, ушел и забрал с собой свою находку. А куда бы ты направился на его месте?

– Домой.

– До Англии путь неблизкий, а у него на руках раненая девчонка. Я бы на его месте поискал друзей поближе, да как можно скорей.

Вексий воззрился на мрачного Шарля Бессьера, недоумевая, отчего это он вдруг так старается ему помочь?

– Друзей? – повторил Вексий.

– Кастийон-д'Арбизон, – выговорил по слогам Шарль Бессьер.

– Его же оттуда прогнали? – возразил Вексий.

– Тогда прогнали, – хмыкнул Бессьер. – А теперь-то куда ему деться?

На самом деле Шарль Бессьер вовсе не был уверен, что Томас пошел в Кастийон-д'Арбизон, но это было первое, что пришло ему в голову, а Шарлю не терпелось найти англичанина побыстрее. Ведь он не мог объявить свой, фальшивый Грааль обретенным до тех пор, пока не будет уверен, что никем не найден настоящий.

– Но если он не пошел к своим друзьям, – добавил он, – то наверняка двинулся на запад, где есть другие английские гарнизоны.

– Тогда мы перережем ему путь, – сказал Вексий.

Он не был убежден в том, что Томас направится в Кастийон-д'Арбизон, но западное направление представлялось наиболее вероятным. И Шарль Бессьер своей уверенностью в том, что англичанин нашел то, что искал, дал Ги Вексию новый повод для беспокойства.

Возможно, Грааль пропал и след его простыл, но охота должна продолжаться.

И все вместе они поехали на запад.

* * *

Дождь лил во мраке так, словно разверзлись хляби небесные. Ливень молотил по деревьям, земля под ними промокла, и мокрые до нитки беглецы совсем приуныли. Краткая стычка обернулась для коредоров полным разгромом, смертью главаря и потерей зимнего убежища. Теперь они были затеряны во мраке осенней ночи, беззащитны и напуганы.

Томас и Женевьева находились среди них. Женевьева большую часть ночи провела, скрючившись от боли в левом плече, усилившейся после неудавшейся попытки коредоров стащить с нее кольчугу. Однако едва забрезжил сырой рассвет и стала видна лесная тропа, она встала и безропотно последовала за двинувшимся на запад Томасом. За ним потянулись десятка два коредоров, включая Филена, который по-прежнему нес на плечах своего сына.

– Куда ты идешь? – спросил Филен Томаса.

– В Кастийон-д'Арбизон, – ответил англичанин. – А ты куда?

Филен ничего не ответил. Через несколько шагов он хмуро сказал:

– Прости.

– За что?

– Я согласился отрезать тебе пальцы.

– Но разве у тебя был выбор?

– Я мог бы сразиться с Дестралом.

Томас покачал головой.

– С такими людьми невозможно драться. Они дерутся для удовольствия, живут убийством. Он бы убил тебя, а я все равно лишился бы пальцев.

– Все равно прости!

Они перевалили через вершину кряжа и теперь видели впереди долину под серой пеленой проливного дождя, следующий хребет и за ним другую долину. Томас решил, прежде чем спускаться вниз, как следует изучить местность, а потому распорядился сделать привал. Когда Филей спустил сына с плеч, Томас повернулся к нему и спросил:

– Что сказал тебе твой сынишка, когда совал тебе нож?

Филен нахмурился, как будто не желая отвечать, потом пожал плечами.

– Сказал, чтобы я отрубил тебе пальцы.

Томас ударил Галдрика по голове так сильно, что у мальчика зазвенело в ушах и он вскрикнул от боли. Томас дал ему еще одну сильную затрещину, такую, что и руке было больно.

– Скажи ему, – сказал Томас Филену, – чтобы он дрался с теми, кто ему под стать.

Галдрик захныкал. Филен промолчал, а Томас принялся рассматривать долину. Ни конных разъездов, ни одиночных всадников на дорогах и пастбищах видно не было, и он повел своих спутников вниз по склону.

– Я слышал, – беспокойно заговорил Филен, снова усадивший сына себе на плечи, – что Кастийон-д'Арбизон взят в осаду людьми графа Бера.

– И я слышал, – лаконично ответил Томас.

– Ты думаешь, это безопасное убежище?

– Наверное, нет, – сказал Томас, – но в замке есть еда, теплый очаг и друзья.

– А почему бы тебе не двинуться дальше на запад? – осведомился Филен.

– Я пришел сюда не просто так, а по делу. За тем, чего пока не получил.

Он явился за своим кузеном, и Ги Вексий находился поблизости; Томас понимал, что не может вернуться в Астарак и помериться силами с Ги, ибо на открытой местности конные ратники Вексия имели неоспоримое преимущество, но Кастийон-д'Арбизон сулил хоть маленькую, но надежду. Если командует там сэр Гийом, а поредевший гарнизон состоит из старых друзей, надежда еще есть. Когда рядом с ним будут другие лучники, он не станет для кузена беспомощной добычей, а сможет дать ему такой бой, какой запомнится надолго.

Дождь продолжал лить, когда они пересекали долину реки Жер, и еще больше усилился, когда сквозь густой каштановый лес поднимались на очередной кряж. Некоторые из коредоров отстали, но большинство поспевали за быстрым шагом Томаса.

– Почему они идут за мной? – спросил Томас Филена. – Почему ты идешь за мной?

– Нам тоже нужны еда и тепло, – сказал Филен.

Он привязался к Томасу и Женевьеве, как потерявший хозяина пес, а остальные коредоры, не имея другого вожака, тащились за Филеном. На вершине кряжа Томас остановился и обвел взглядом эту шайку худых, голодных, битых жизнью оборванцев и кучку грязных женщин с замурзанными ребятишками, затем дал Филену знак, чтобы тот переводил.

– Вы можете пойти со мной, – сказал он, – но если мы доберемся до Кастийон-д'Арбизона, вам придется стать не разбойниками, а настоящими солдатами и служить как полагается. Придется драться, и драться по-настоящему. Не драпать, когда припечет, и не прятаться по лесам, как вы привыкли. Если мы попадем в замок, вам придется оборонять его вместе с нами, и если вы боитесь, то лучше уходите прямо сейчас.

Когда Филен переводил эти слова, они слушали его смущенно, но никто не ушел.

«Либо они чертовски храбры, – подумал лучник, – либо отчаялись так, что не видят другого выхода, кроме как идти с нами до конца».

Он продолжил путь к следующей долине. Женевьева, с намокшими, слипшимися волосами, не отставала от него.

– Как мы попадем в замок? – спросила она.

– Тем же самым путем, как и раньше. Через запруду и наверх, к стене.

– Разве там не будет стражи?

Томас покачал головой.

– Слишком близко от крепостных стен. Если они поставят людей на тот склон, их перестреляют лучники. Одного сукина сына за другим.

Из чего, правда, не следовало, что осаждавшие не могли занять мельницу, но с этой проблемой он решил разобраться позже, когда доберется до Кастийон-д'Арбизона.

– А когда попадем в замок? Что тогда? – спросила она.

– Не знаю, – честно ответил Томас.

Она коснулась его руки, как бы давая понять, что не осуждает, а просто хочет понять.

– Мне кажется, – промолвила девушка, – что ты сейчас как загнанный волк, который возвращается в свое логово.

– Похоже на то, – согласился Томас.

– А охотники узнают, что ты там. Они заманят тебя в ловушку.

– Тоже верно, – подтвердил он.

– Тогда почему? – спросила она.

Некоторое время англичанин молчал, а потом пожал плечами и постарался ответить правдиво.

– Потому что меня побили, – сказал он, – потому что они убили Планшара, потому что, черт побери, мне нечего терять, потому что если я окажусь на крепостных стенах со своим луком, я сумею убить часть из них. И, черт возьми, я это сделаю! Я убью Жослена и своего чертова кузена. – Он похлопал по тисовому луку, тетива с которого была снята, чтобы не размокала от дождя.

– Обоих убью, так и знай. Я лучник, черт возьми, хороший лучник, и предпочитаю быть лучником, а не беглецом!

– А Робби? Ты убьешь и его?

– Может быть, – ответил Томас, не желая задумываться над этим вопросом.

– Значит, волк загрызет собак? – сказала она. – А потом умрет?

– Может быть, – ответил Томас. – Но я буду с друзьями.

Это было важно. Люди, которых он привел с собой в Гасконь, находились в осаде, и если они примут его обратно, он останется с ними до конца.

– А тебе, – сказал он Женевьеве, – вовсе не обязательно лезть в эту западню.

– Ах ты чертов дурак! – рассердилась девушка. – Ты за кого меня принимаешь? Когда мне грозила смерть, ты меня не бросил, так почему ты думаешь, что я покину тебя теперь? И потом, не забудь, что я видела, танцуя в грозу.

– Свет во тьме, да. – Томас улыбнулся. – Думаешь, мы все-таки победим? А что! Может быть! Во всяком случае, что бы там ни считала церковь, мы сейчас с Богом, а не против него. Мои враги убили Планшара, а такое мог сделать лишь тот, кто заодно с дьяволом.

Спускаясь по склону, они подошли к опушке леса, за которой начинались виноградники. Когда Томас остановился, чтобы в очередной раз осмотреть местность, многие из шедших за ним коредоров обессиленно опустились на сырую палую листву. У семерых были арбалеты, у остальных самое разное оружие или вовсе никакого. У одной женщины, рыжеволосой и курносой, имелся широкий кривой тесак, и, судя по виду, она умела с ним обращаться.

– Зачем мы остановились? – спросил Филен, хотя и был рад передышке, поскольку его сын был тяжелой ношей.

– Чтобы посмотреть, где охотники, – ответил Томас и долгое время разглядывал виноградники, луга и рощи.

Между двумя пастбищами поблескивала речушка, но людей не было видно. Ни один серв не ковырялся в земле, копая канаву, ни один не пас под каштанами свиней, и это настораживало. Отчего это сервы не кажут носа из дома? Не иначе как рядом бродят вооруженные люди. Их-то Томас и искал взглядом.

– Там, – сказала Женевьева, указав на север, и лучник, проследив за ее рукой, увидел у излучины поблескивавшей речушки скрывавшегося в тени ивы всадника.

Значит, охотники поджидают его, и, как только он выйдет из лесу, они окружат его, порубят его спутников, а его самого отведут к кузену.

Придется снова скрываться.

* * *

Пушка приводила Жослена в восторг. Он не уставал восхищаться громовой мощью, таившейся в этой неуклюжей с виду, пузатой трубе. Ему хотелось завести побольше таких штуковин, ведь будь у него хотя бы дюжина подобных смертоносных машин, граф де Бера мог бы стать могущественнейшим феодальным сеньором во всей Гаскони. Потребовалось пять дней, чтобы притащить пушку в Кастийон-д'Арбизон, где Жослен обнаружил, что осада (если это можно назвать осадой) ничего не дала. Шевалье Анри заявлял, что англичане заперты в замке, однако не предпринимал ни одной попытки штурма. Он даже не удосужился изготовить штурмовые лестницы, не расставил арбалетчиков там, где могли бы подстрелить английских лучников, показывающихся на стене крепости.

– Дрыхнешь ты тут, что ли? – рявкнул Жослен.

– Никак нет, монсеньор.

– Небось, они тебя подкупили, – предположил граф. – Отсыпали монет, чтобы ты их не тревожил.

Шевалье Куртуа был оскорблен до глубины души, но Жослен, не обращая на него внимания, принялся командовать сам. Первым делом он приказал арбалетчикам выдвинуться вперед по главной улице и найти стены и окна, откуда они могли бы обстреливать замок. Эта затея еще до наступления темноты стоила ему пятерых убитых и стольких же раненных длинными английскими стрелами, однако Жослен был доволен.

– Сегодня мы их растревожили, – заявил он, – а завтра устроим им кровавую баню.

Синьор Джоберти, итальянский мастер-пушкарь, решил установить пушку под аркой западных ворот. Там нашелся подходящий отрезок ровной мостовой, и он уложил на камни два толстенных бревенчатых бруса, опору для рамы, на которой было закреплено его пузатое орудие. Это место находилось на добрых двадцать ярдов дальше предельного полета стрелы из английского лука, и люди, которые обслуживали пушку, могли чувствовать себя в безопасности. Кроме того, арка ворот длиной в десять шагов служила хорошим укрытием от непрекращающегося дождя, под ее защитой можно было смешивать порох, не опасаясь, что он намокнет. Для того чтобы снять пушку с повозки и установить ее на массивную раму, людям Джоберти пришлось изготовить из крепкого дуба вагу. На это ушло все утро. Брусья под рамой смазали свиным жиром, бочонок с которым Джоберти поставил рядом с пушкой. Предполагалось, что смазка будет возобновляться после каждого выстрела, смещающего раму назад.

Снаряды подвезли на отдельной крытой повозке, и чтобы поднять каждый с его ложа, потребовались усилия двух человек. Эти снаряды представляли собой железные стрелы в четыре фута длиной: некоторые имели форму арбалетных болтов с жесткими металлическими лопастями, остальные же представляли собой просто заостренные железные болванки, толщиной с руку взрослого мужчины.

Порох был доставлен в бочках, но его необходимо было помешивать, потому что тяжелая селитра, составлявшая около двух третей смеси, опускалась на дно емкостей, в то время как более легкие сера и древесный уголь поднимались наверх. Состав перемешивали длинной деревянной ложкой, и когда синьор Джоберти решил, что порох доведен до нужной кондиции, он приказал всыпать в темное орудийное чрево восемь полных черпаков.

Сзади пушка имела вздутие на манер горшка или луковицы. Именно туда помещался пороховой заряд, и именно там воспламенялись газы. Снаружи на казенной части красовались два изображения святых: святого Эллоя, покровителя литейщиков, и святого Маврикия, покровителя солдат, а ниже, под образами, имя пушки – «Адская Поплевуха».

– Ей три года, монсеньор, – сообщил Джоберти Жослену, – и она ведет себя, как положено женщине, знающей, что такое колотушки.

– Хорошо, стало быть?

– Мне доводилось видеть, монсеньор, как казенную часть, – итальянец похлопал рукой по вместилищу для пороха, – разрывает на части и осколки металла выкашивают всю орудийную прислугу. Но моя «Адская Поплевуха» не такая. Нет, монсеньор, она у меня крепенькая! А все потому, монсеньор, что ее отлили в Милане тамошние колокольных дел мастера. А уж они литейщики так литейщики, это точно!

– А сам ты, часом, не умеешь лить пушки? – поинтересовался Жослен, живо представивший себе литейный пушечный двор у себя в Бера.

– Нет, господин, я пушкарь, а не литейщик. Но литейщиков можно нанять. Не обязательно литейщиков орудий, колокольных дел мастера вполне способны отлить пушку. Тем паче что есть хороший способ проверить, на совесть ли они поработали.

– Какой? – осведомился Жослен с искренним любопытством.

– Очень простой. Надо велеть изготовителям перед первым выстрелом встать позади пушки. Как раз рядом с тем местом, где заложен порох. Безотказный способ, монсеньор: зная, что их ждет такая проверка, они будут работать со всем тщанием. Когда я, принимая «Адскую Поплевуху», велел литейщикам встать рядом с ней, ни один и бровью не повел. Сразу видно, ребята свое дело знали и бояться им было нечего. Да