Book: Экскалибур



Экскалибур

Бернард Корнуэлл Экскалибур

Джону и Шарон Мартин посвящается


Экскалибур

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Агрикола — гвентский полководец.

Амхар — незаконный сын Артура, близнец Лохольта.

Арганте — принцесса Деметии, дочь Энгуса Макайрема.

Артур — незаконный сын Утера, думнонский полководец, опекун Мордреда.

Артур-бах — внук Артура, сын Гвидра и Морвенны.

Балиг — кормщик, шурин Дерфеля.

Бализ — бывший друид Думнонии.

Балин — один из воинов Артура.

Борс — двоюродный брат Ланселота, его первый воин.

Брохваэль — король Повиса в послеартуровское время.

Будик — король Броселианда, женат на Анне, сестре Артура.

Биртиг — король Гвинедда.

Гавейн — принц Броселианда, сын короля Будика.

Галахад — единокровный брат Ланселота, один из воинов Артура.

Гвидр — сын Артура и Гвиневеры.

Гвиневера — жена Артура.

Дафидд — писец, переводит повесть Дерфеля.

Дерфель — рассказчик, один из воинов Артура, впоследствии монах.

Диурнах — король Ллейна.

Игрейна — королева Повиса после смерти Артура, супруга Брохваэля.

Исса — заместитель Дерфеля.

Каддог — лодочник, некогда слуга Мерлина.

Кайнвин — сестра Кунегласа, возлюбленная Дерфеля.

Кердик — король саксов.

Килдидд — магистрат Аква Сулис.

Кулух — двоюродный брат Артура, один из его воинов.

Кунеглас — король Повиса.

Киууилог — некогда любовница Мордреда, служанка Мерлина.

Ланваль — один из воинов Артура.

Ланселот — изгнанный король Беноика, ныне союзник Кердика.

Лиова — первый из воинов Кердика.

Лладарн — епископ Гвентский.

Лохольт — незаконный сын Артура, близнец Амхара.

Мардок — сын Мордреда и Киууилог.

Мерлин — друид Думнонии.

Морвенна — дочь Дерфеля и Кайнвин, замужем за Гвидром.

Моргана — сестра Артура, замужем за Сэнсамом.

Мордред — король Думнонии.

Морфанс — один из воинов Артура, прозванный Уродливым.

Мэуриг — король Гвента, сын Тевдрика.

Нимуэ — жрица Мерлина.

Ниалл — предводитель отряда Черных щитов при Арганте.

Олвен Серебряная — помощница Мерлина и Нимуэ.

Пирддил — сын Кунегласа, впоследствии король Повиса.

Передур — сын Ланселота.

Пирлиг — бард Дерфеля.

Саграмор — предводитель одного из военных отрядов Артура.

Серена (1) — дочь Дерфеля и Кайнвин.

Серена (2) — дочь Гвидра и Морвенны, внучка Артура.

Скарах — жена Иссы.

Сэнсам — епископ в Дурноварии, впоследствии настоятель монастыря в Динневраке.

Талиесин — Сияющее Чело, знаменитый бард.

Тевдрик — некогда король Гвента, теперь — христианин и отшельник.

Тудвал — монах-послушник в Динневраке.

Утер — некогда король Думнонии, дед Мордреда, отец Артура.

Фергал — друид Арганте.

Хигвидд — слуга Артура.

Хлодвиг — король франков.

Эахерн — один из копейщиков Дерфеля.

Эйнион — сын Кулуха.

Элла — король саксов.

Эмрис — епископ Дурноварии, впоследствии епископ Иски Силурийской.

Энгус Макайрем — король Деметии, предводитель Черных щитов.

Эрке — саксонка, мать Дерфеля

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ[1]

Аква Сулис* — Бат, Эйвон.

Беадеван* — Баддоу, Эссекс.

Бурриум* — Уск, Гвент.

Вента* — Винчестер, Гемпшир.

Глевум* — Глостер.

Гобанниум* — Абергавенни, Монмутшир.

Дун Карик — Касл-Кэри, Сомерсет.

Дунум* — Ходхилл, Дорсет.

Дурновария* — Дорчестер, Дорсет.

Инис Вайр* — остров Ланди в Бристольском заливе.

Инис Видрин* — Гластонбери, Сомерсет.

Иска Думнонийская* — Эксетер, Девон.

Иска Силурийская* — Карлеон, Гвент.

Кар Амбра — Эмсбери, Уилтшир.

Кар Кадарн — Саут-Кедбери, Сомерсет.

Камланн * — местонахождение с точностью не установлено; в качестве гипотезы предлагается Долиш-Уоррен, Девон.

Келмересфорт * — Челмсфорд, Эссекс.

Цикуциум * — римская крепость близ Сеннибриджа в Повисе.

Кориниум * — Сайренсчестер, Глостершир.

Лактодурум * — Тоустер, Нортгемптоншир.

Леодасхам * — Лиден-Родинг, Эссекс.

Линдинис * — Илчестер, Сомерсет.

Личворд * — Летчуорт, Хартфордшир.

Май Дун * — Девичий замок, Дорсет.

Моридунум * — Кармартен.

Минидд Баддон * — местонахождение с точностью не установлено; в качестве гипотезы предлагается Малый холм Солсбери, близ Бата.

Сорвиодунум * — Олд Сарум, Уилтшир.

Стеортфорд * — Бишопс-Стортфорд, Хартфордшир.

Тунресли * — Тандерсли, Эссекс.

Викфорд * — Уикфорд, Эссекс

Часть первая КОСТРЫ МАЙ ДУНА

ГЛАВА 1

Женщины вторгаются в мою повесть, словно так и надо.

Когда я только начал составлять жизнеописание Артура, я думал, что получится повесть о мужах — хроника мечей и копий, выигранных битв и пересмотренных границ, нарушенных договоров и поверженных владык, ибо не так ли сказывается сама история? Когда мы перечисляем предков наших королей, мы же не называем их матерей и бабушек, но говорим: Мордред ап Мордред ап Утер ап Кустеннин ап Кюннар и так далее, вплоть до великого Бели Маура, а он — отец нам всем. История — это повесть, рассказанная мужами, и творят ее мужи, однако в моей повести об Артуре женщины сияют ярким светом — вот так лосось проблескивает в торфяно-черной воде.

Да, историю творят мужи, и не буду отрицать, что именно мужи Британию погубили. Нас были сотни, все облачены в железо и в кожу, вооружены щитами, мечами и копьями, и думали мы, что Британия в наших руках, ибо мы — воины. Но чтобы погубить Британию, понадобились как мужчина, так и женщина, а из них двоих женщина причинила наибольший вред. Она сотворила проклятие — и уничтожила целое воинство. Так что ныне сказывается ее повесть, ибо она была врагом Артура.

— Кто она? — спросит Игрейна, дочитав до этого места.

Игрейна — моя королева. Она наконец-то беременна, что для нас для всех — великая радость. Ее супруг — король Брохваэль Повисский, а я живу под его рукою, в небольшом монастыре Динневрак и пишу повесть об Артуре. Пишу по повелению королевы Игрейны — сама она слишком юна, чтобы помнить императора. Так мы называем Артура — император, «амхераудр» по-бриттски, хотя сам Артур этим титулом пользовался редко. Пишу на языке саксов, потому что я сакс и еще потому, что епископ Сэнсам, святой и глава нашей маленькой общины в Динневраке, в жизни не позволил бы мне писать об Артуре. Сэнсам ненавидит Артура, порочит его память и зовет его предателем. Мы с Игрейной сказали святому, будто я перевожу Евангелие Господа нашего Иисуса на саксонский, а поскольку Сэнсам по-саксонски не говорит, а читать не умеет вообще ни на каком языке, благодаря нашему обману записки пока что в безопасности.

А повесть между тем становится все мрачнее, рассказывать ее все тяжелее. Иногда, задумавшись о возлюбленном мною Артуре в зените славы, я вижу словно бы солнечный полдень, и однако ж как быстро сгущаются тучи! Позже — до этого мы еще дойдем — тучи расступились, и солнце вновь согрело мягким светом его горизонты, а после наступила ночь — и солнца мы уже не видели.

Не кто иная, как Гвиневера, омрачила полуденное солнце. Это случилось во время мятежа, когда Ланселот, коего Артур почитал другом, попытался захватить трон Думнонии. Ланселота поддержали христиане, одураченные своими вождями и епископом Сэнсамом в том числе: христианам внушили, будто их священный долг — очистить страну от язычников и подготовить остров Британию ко второму пришествию Господа Иисуса Христа в году пятисотом. А еще Ланселоту помог саксонский король Кердик: он обрушился на наши земли и прошел с войском вдоль долины реки Темзы, рассчитывая разделить Британию надвое. Если бы саксы достигли моря Северн, вот тогда северные бриттские королевства и впрямь оказались бы отрезаны от южных, однако ж, милостью богов, мы разгромили не только Ланселота и его христианский сброд, но и Кердика. Правда, в ходе этой войны обнаружилась измена Гвиневеры. Артур застал ее обнаженной в объятиях другого, и словно бы солнце зашло с его небосклона.

— Ничегошеньки не понимаю, — пожаловалась мне однажды Игрейна в конце лета.

— Чего ты не понимаешь, милая госпожа? — спросил я.

— Артур ведь любил Гвиневеру, так?

— Любил.

— Так как же он мог не простить ее? Я же простила Брохваэля за Нвилле. — Нвилле была полюбовницей Брохваэля, однако подцепила какую-то кожную болезнь и лишилась всей своей красоты. Подозреваю — хотя напрямую я не спрашивал, — что Игрейна прибегла к наговору, дабы наслать недуг на соперницу. Моя королева, возможно, и зовет себя христианкой, однако христианство — не та религия, что дарует своим приверженцам сладость мести. Для этого надо пойти к старухам: старухи знают, какие травы собрать и какие заклинания прочесть под убывающей луной.

— Ты простила Брохваэля, — кивнул я, — но простил бы Брохваэль тебя?

Королева поежилась.

— Конечно же нет! Он бы сжег меня заживо: таков закон.

— Артур мог бы сжечь Гвиневеру, — согласился я, — и многие ему это советовали, но он и впрямь любил ее, любил страстно, вот поэтому не смог ни казнить ее, ни простить. Во всяком случае, поначалу.

— Ну и глупец! — отрезала Игрейна. Она совсем юна и судит с блестящей безапелляционностью юности.

— Он был очень горд, — возразил я; вероятно, гордость и делала Артура глупцом, но то же можно сказать о любом из нас. Я помолчал, размышляя. — Он много о чем мечтал. Мечтал о свободной Британии, мечтал разгромить саксов, а в глубине души ему хотелось, чтобы Гвиневера постоянно подтверждала: он — достойный человек. А когда она переспала с Ланселотом, Артур убедился, что уступает Ланселоту как мужчина. Конечно же, правды в том нет — но ему было больно. О, как больно. В жизни не видел, чтобы человек так мучился. Гвиневера истерзала ему сердце.

— И он запер ее в заточении? — гнула свое Игрейна.

— Именно, — кивнул я, вспоминая, как меня против воли заставили отвезти Гвиневеру в храм Святого Терния в Инис Видрине, где тюремщицей ей стала сестра Артура Моргана. Гвиневера и Моргана друг друга терпеть не могли. Одна была язычницей, другая — христианкой; и в тот день, когда я запер за Гвиневерой ворота обители, я видел, как она плачет — едва ли не впервые. «Она останется там до самой смерти», — сказал мне Артур.

— Мужчины ужасно глупые, — объявила Игрейна и глянула на меня искоса. — А ты когда-нибудь изменял Кайнвин?

— Нет, — ответил я и не солгал.

— А хотелось?

— О да. Похоть не исчезает даже в счастье, госпожа. Кроме того, многого ли стоит верность, не прошедшая испытания?

— По-твоему, верность чего-то стоит? — бросила Игрейна, и я задумался про себя, который из молодых красавцев воинов в крепости ее мужа привлек внимание королевы. Сейчас, конечно, беременность не позволит ей натворить глупостей, но я опасался, не случится ли чего потом. Может, и не случится.

Я улыбнулся.

— Мы ждем верности от наших возлюбленных, госпожа, так стоит ли удивляться, что они ждут верности от нас? Верность — наш дар тем, кого мы любим. Артур подарил свою верность Гвиневере, но она не смогла отдарить его тем же. Ей хотелось иного.

— Чего же?

— Славы; а вот у Артура к славе душа не лежала. Он достиг славы, однако наслаждаться ею не умел. А ей был нужен эскорт из тысячи всадников, и чтобы над головой реяли цветные знамена, и чтобы весь остров Британия лежал у ее ног. А он мечтал лишь о справедливости да богатых урожаях.

— И о свободной Британии, и о победе над саксами, — сухо напомнила мне Игрейна.

— Верно, — подтвердил я, — и еще об одной вещи — больше всего прочего, вместе взятого. — Я поулыбался своим воспоминаниям, а потом подумал, что из всех Артуровых устремлений и замыслов этот последний, пожалуй, осуществить оказалось особенно трудно, и мало кто из нас, его друзей, верил, что Артуру всерьез хочется именно этого.

— Продолжай, — молвила Игрейна, решив было, что я начинаю клевать носом.

— Он мечтал всего-то навсего об участке земли, об усадьбе и собственной кузнице, и чтобы скотина рядом паслась. Ему хотелось быть самым обычным человеком. Хотелось, чтобы за Британией приглядывали другие, пока сам он ищет счастья.

— И что, так и не нашел? — не отступалась Игрейна.

— Нашел, — заверил я. — Нашел, но не тем роковым летом сразу после бунта, поднятого Ланселотом. То было кровавое лето, пора воздаяния: в ту пору Артур силой меча заставил мятежную Думнонию покориться.

Ланселот бежал на юг, в принадлежащие ему земли белгов. Артур охотно бросился бы в погоню, но на тот момент Кердиковы саксы представляли собою опасность куда более серьезную. К тому времени как мятеж был подавлен, они продвинулись до самого Кориниума и, чего доброго, захватили бы город, кабы боги не наслали на захватчиков моровое поветрие. Заболевших безостановочно выворачивало наизнанку, рвало кровью, люди слабели, не держались на ногах — а когда недуг распространился по всему лагерю, тут-то на саксов и обрушилось Артурово войско. Кердик попытался привести армию в боевой порядок, но саксы, уверившись, что боги их покинули, обратились в бегство. «Они вернутся, — сказал мне Артур над кровавыми останками разгромленного Кердикова арьергарда. — Вернутся следующей весной». Он вытер Экскалибур о запятнанный кровью плащ и вложил клинок в ножны. В ту пору Артур отпустил бороду — и в бороде серебрилась седина. Так он выглядел старше, куда старше своих лет; боль от предательства Гвиневеры изменила его черты, вытянутое лицо осунулось еще больше; те, кто прежде Артура не знал, ныне отшатывались от него в страхе, а сам он ничего не делал, чтобы смягчить впечатление. Он всегда был человеком терпеливым; теперь же гнев клокотал у самой поверхности: того и гляди прорвется, дайте лишь пустячный повод.

То было кровавое лето, пора воздаяния, и Гвиневере суждено было томиться взаперти в храме Морганы. Артур вынес жене приговор, и похоронил ее заживо, и повелел страже держать ее там вечно. Гвиневера, принцесса Хенис Вирена, исчезла из мира.

«Не глупи, Дерфель, — рявкнул на меня Мерлин неделю спустя, — да она оттуда выйдет, двух лет не пройдет! Или даже года. Если бы Артур всерьез хотел вычеркнуть ее из жизни, он бы послал ее на костер — именно так ему и следовало поступить. Ничто так не укрепляет благонравия женщины, как жаркое пламя, да только что толку объяснять это Артуру! Недоумок в нее влюблен! Недоумок и есть. Ты подумай: Ланселот жив-здоров, и Мордред живехонек, и Кердик жив, и Гвиневера тоже жива! Да-да, у меня все хорошо, спасибо, что спросил».

«Я спросил раньше, — терпеливо напомнил я, — но ты не обратил внимания».

«Да со слухом нелады, Дерфель. Оглох, совсем оглох. — Мерлин хлопнул себя по уху. — Глух как пень. Старость, Дерфель, не радость. Дряхлею на глазах».

Ага, держи карман! Выглядел Мерлин куда лучше, чем в последние годы, слух его небось остротой не уступал зрению — а зрение, при его восьмидесяти с чем-то годах, было что у ястреба. Мерлин не одряхлел, нет, напротив, словно бы обрел новую силу благодаря Сокровищам Британии. Эти тринадцать Сокровищ — древние, как сама Британия, — были утрачены, но спустя много веков Мерлин сумел наконец-то их отыскать. Властью Сокровищ возможно было призвать древних богов обратно в Британию. Никто и никогда не проверял, так ли это, однако теперь, в неспокойный для Думнонии год, Мерлин намеревался воспользоваться Сокровищами, дабы сотворить великую магию.

Я отправился к Мерлину в тот же день, как отвез Гвиневеру в Инис Видрин. Лил проливной дождь; поднявшись на Тор, я почти ожидал застать Мерлина на вершине, но там было уныло и пусто. Некогда Мерлину принадлежал просторный чертог на Торе с пристроенной к нему башней снов, но чертог сгорел. Я стоял среди развалин во власти безысходного отчаяния. Артур, мой друг, ранен в самое сердце. Моя возлюбленная Кайнвин — в далеком Повисе. Две мои дочери, Морвенна и Серена, с матерью, а Диан, младшенькая, в Ином мире: отослана туда одним из Ланселотовых мечников. Все мои друзья либо мертвы, либо далеко. Саксы готовятся дать нам бой по весне, дом мой — зола и пепел, жизнь моя безотрадна. Может, мне просто передалась печаль Гвиневеры, однако ж в то утро, на омытом дождями холме Инис Видрина, я чувствовал себя одиноким как никогда в жизни. Я преклонил колена в грязи на пепелище и помолился Белу, прося о знаке: пусть подтвердит, что богам и впрямь есть до нас дело.

Знак был явлен неделю спустя. Артур отправился с набегом на восток, к саксонской границе, а я остался в Кар Кадарне — дожидался возвращения Кайнвин с дочерьми. На той же неделе Мерлин со своей спутницей Нимуэ отправились в огромный пустой дворец близ Линдиниса. Когда-то я жил там как наставник Мордреда, нашего короля, но когда Мордред достиг совершеннолетия, дворец передали епископу Сэнсаму под монастырь. С тех пор монахов Сэнсама выдворили из гордых римских чертогов восвояси и прогнали взашей мстительные копейщики, и громадный дворец стоял заброшенным.

Местные рассказали нам: друид во дворце. Наперебой толковали о призраках, о чудесных знамениях, о богах, разгуливающих под покровом ночи, так что я поскакал во дворец, но никакого Мерлина там не обнаружил. Две-три сотни людей встали лагерем перед дворцовыми воротами и взволнованно пересказывали байки о ночных видениях. Послушав их, я упал духом. Думнония едва пережила безумие христианского бунта, питаемое ровно такой же суеверной одержимостью, а теперь вот похоже на то, что язычники того и гляди сравняются с сумасшедшими христианами. Я толкнул дворцовые ворота, пересек широкий внутренний двор и прошелся по пустым покоям Линдиниса. Я звал Мерлина по имени, но ответа мне не было. В одной из кухонь я обнаружил еще теплый очаг, а соседнюю комнату вроде бы недавно подметали, но жить там никто не жил, кроме разве мышей и крыс.



Однако весь день напролет в Линдинис стягивался народ. Люди ехали со всех концов Думнонии, и в лицах их читалась трогательная надежда. Люди везли своих калек и недужных и терпеливо ждали до сумерек; с наступлением вечера дворцовые врата распахнулись, и собравшиеся хлынули во внешний двор: кто шел, кто ковылял, кто полз, иных несли на руках. Я готов был поклясться, что еще недавно в громадном здании не было ни души, но кто-то ведь открыл ворота и зажег огромные факелы в сводчатых нишах!

Я смешался с толпой; народу все прибывало. Меня сопровождал Исса, мой заместитель; мы встали у ворот — оба в длинных темных плащах. По моим прикидкам, собрались здесь главным образом селяне. Бедно одетые, лица смуглые, изможденные — так выглядят замученные землепашцы, тяжким трудом добывающие хлеб насущный, однако ж в слепящем свете факелов лица эти дышали надеждой. Артур бы помрачнел: он терпеть не мог дурачить страдающих людей иллюзиями, но как же нужна была надежда этой толпе! Женщины держали на руках недужных младенцев, выталкивали детей-калек в первые ряды, и все жадно слушали байки о чудесных явлениях Мерлина. То была третья ночь чудес, и к тому времени полюбоваться на диво дивное своими глазами хотело столько людей, что все уже во дворе не вмещались. Кое-кто взгромоздился на стену позади меня, другие толклись в воротах, но никто не дерзнул ступить на галерею, окружившую двор с трех сторон: четверо воинов охраняли многоколонный крытый переход, удерживая толпу на расстоянии при помощи длинных копий. То были Черные щиты, ирландские копейщики из Деметии, королевства Энгуса Макайрема. И что, спрашивается, их занесло так далеко от дома?

В небесах погас последний отблеск дня; над факелами порхали летучие мыши; люди устроились поудобнее на плитах и выжидательно глядели на главный дворцовый вход, расположенный напротив внешних врат. То и дело с губ какой-нибудь из женщин слетал протяжный стон. Плакали дети; их унимали. Четверо копейщиков присели на корточки по углам галереи.

Мы ждали. Казалось, прошли часы; мысли мои блуждали, я думал о Кайнвин и о моей погибшей дочери Диан, как вдруг во дворце раздался оглушительный грохот, точно копьем ударили по котлу. Толпа охнула; иные из женщин поднялись с земли. Раскачиваясь из стороны в сторону, они махали руками, взывали к богам, но никаких привидений не появилось, а массивные дворцовые двери оставались закрыты. Я дотронулся до железной рукояти Хьюэлбейна — и приободрился. Толпа балансировала на грани истерии, это слегка пугало, но еще больше тревожила ситуация как таковая: на моей памяти Мерлин, творя магию, не нуждался в зрителях, напротив, всей душой презирал друидов, собиравших целые толпы. «Недоумков-то любой ловкач удивит», — приговаривал он. Сегодня ночью, похоже, удивлять недоумков собрался не кто иной, как он. И ведь добился своего: толпа изнывала от нетерпения, люди стонали, раскачивались, а когда металлический лязг грянул снова, все повскакивали на ноги и принялись громко выкликать имя Мерлина.

И тут дворцовые двери распахнулись, и гомон постепенно затих.

Мгновение-другое дверной проем зиял чернотой, а затем из тьмы выступил юный воин в полном битвенном доспехе — выступил и встал на верхней ступени галереи.

Ничего волшебного в нем не было, если не считать красоты. Другого слова просто не подберешь. В мире параличных рук, увечных ног, зобастых шей, испещренных шрамами лиц и усталых душ этот воин был несказанно прекрасен. Высокий, стройный, златовласый; в безмятежном лице его читалась доброта, иначе и не скажешь… нет, кротость. Глаза его сияли поразительной синевой. Шлема на нем не было, и волосы, длинные, как у девушки, падали ниже плеч. На нем был сверкающий белый нагрудник, белые наголенники; ножны тоже лучились белизной. Доспех не из дешевых; я поневоле задумался, кто этот незнакомец. Мне казалось, я знаю большинство воинов Британии — по крайней мере тех, кто может себе позволить подобное снаряжение, — но этого я не знал. Юноша улыбнулся толпе, а затем воздел руки, жестом призывая толпу преклонить колена.

Мы с Иссой остались стоять. Может, воинская гордость взыграла, а может, просто хотели лучше видеть поверх голов.

Длинноволосый юноша не произнес ни слова, но как только все опустились на колени, он благодарно улыбнулся и прошел вдоль галереи, гася факелы — вытаскивал их из скоб и опускал в бочки с водой, поставленные тут же, наготове. Я понял: это представление, причем тщательно отрепетированное. Двор постепенно погружался во тьму, и вот наконец единственными источниками света остались два факела над массивной дворцовой дверью. Луны почти не было видно, ночь выдалась зябкая и темная.

Белый воин встал под скрещенными факелами.

— Дети Британии, — промолвил он, и голос его оказался под стать красоте — нежный, хватающий за душу, — молитесь богам своим! В этих стенах хранятся Сокровища Британии; скоро, очень скоро сила их вырвется на волю. Ныне же, дабы вы сами убедились в их могуществе, пусть боги говорят с нами.

С этими словами юноша затушил последние два факела — и воцарилась кромешная тьма.

Ничего не произошло. Над толпой поднялся гул, люди взывали к Белу, и Гофаннону, и Гранносу, и Дон, умоляя их явить свою мощь. По спине у меня побежали мурашки, и я судорожно стиснул рукоять Хьюэлбейна. Или это боги нас окружают? Я поднял глаза — туда, где между облаками искрился звездный лоскут, — и вообразил себе, что там, в вышнем небе, парят великие боги. И тут Исса охнул, и я отвел взгляд от звезд.

И в свою очередь задохнулся от изумления.

Из темноты появилась девушка — нет, не девушка, девочка на пороге взросления. Такая нежная, прелестная своей юностью, грациозная в своей прелести, нагая, как новорожденный младенец. Тоненькая и хрупкая, с маленькими упругими грудками и длинными стройными бедрами. В одной руке она несла букет лилий, в другой — узкий клинок.

Я стоял и смотрел во все глаза. Ибо в темноте — в зябкой темноте, воцарившейся, едва загасили факелы, — девушка светилась. В самом деле светилась! Мерцала переливчатым белым светом. Этот неяркий отблеск не слепил глаза, он просто был там, точно звездной пылью припорошив бледную кожу. Распыленное, точно невесомая пудра, сияние коснулось ее тела, и ног, и рук, и волос — но не лица. Мягко светились лилии, блестело и лучилось длинное тонкое лезвие меча.

Мерцающая девушка шла по галерее. Столпившиеся во дворе бедолаги протягивали к ней парализованные руки и ноги и недужных детей; она словно не замечала. Не обращала внимания, словно их и нет, — шла себе и шла легкими изящными шажками вдоль галереи, обратив затемненное лицо к камням. Невесомая как перышко. Она будто погрузилась в себя, затерялась в собственных грезах: люди стонали, взывали к ней… она не поднимала глаз. Просто шла; странный свет мерцал на ее теле, на руках и ногах и на длинных черных волосах, что густым ореолом обрамляли лицо — черную маску на фоне нездешнего сияния; не знаю отчего, интуитивно, наверное, я чувствовал: лицо это прекрасно. Она приблизилась к тому месту, где стояли мы с Иссой, и вдруг подняла голову и обратила непроглядно-черное лицо к нам, поглядела в нашу сторону. Я почуял смутно знакомый запах моря, а затем так же внезапно, как появилась, она скрылась за дверью — и над толпой пронесся вздох.

— Что это было? — шепнул мне Исса.

— Не знаю, — отозвался я. Мне было страшно. Это не безумие, это настоящее, я же сам это видел, но что? Богиня? Откуда тогда запах моря?

— Может, она из сонма духов Манавидана, — шепнул я Иссе. Манавидан — бог моря; уж, верно, его нимфы пахнут солью.

Следующего видения пришлось ждать долго, а когда оно наконец явилось, то оказалось куда менее впечатляющим, нежели сияющая морская нимфа. На крыше дворца возникла тень — черная фигура, медленно обретшая очертания вооруженного, закутанного в плащ воина в чудовищном шлеме, увенчанном рогами могучего оленя. В темноте его с трудом можно было разглядеть, но вот из-за облака проглянула луна, и мы увидели, кто он, и толпа застонала. Он возвышался над нами, простирая руки, а лицо его закрывали широкие нащечные пластины шлема. В руках он держал копье и меч. Постоял так мгновение и тоже исчез, хотя я готов был поклясться, что слышал, как по дальнему своду крыши соскользнула черепица.

И тут, едва он скрылся, вновь возникла нагая девушка, хотя на сей раз ощущение было такое, словно она просто-напросто материализовалась на верхней ступени галереи. Только что там царила тьма, а в следующий миг возникла стройная мерцающая фигурка — недвижная, прямая, сияющая. Лицо ее по-прежнему терялось во мраке и казалось маской тьмы в обрамлении пронизанных светом волос. Девушка постояла неподвижно секунду-другую, а затем начала танцевать — медленно, неспешно, изящно вытягивая носок, двигаясь в прихотливом узоре на одном и том же месте то по кругу, то вперед-назад. Танцуя, она не поднимала головы. Мерцающий нездешний свет словно втирали ей в кожу, ибо где-то он сиял ярче, а где-то — бледнее, но уж, верно, здесь потрудилась не рука человека.

Теперь и мы с Иссой преклонили колена: ведь нам был явлен знак богов, не иначе. Свет во тьме, красота среди упадка. А нимфа все танцевала и танцевала, и сияние ее тела медленно угасало: вот она померкла до неясного видения мерцающей прелести в тени галереи, замерла, широко раскинула руки, развела ноги, бесстрашно поглядела на нас — и растаяла.

Мгновение спустя из дворца вынесли два пылающих факела. Толпа разразилась криками: люди взывали к богам и требовали Мерлина, и наконец он и в самом деле появился из дворцового входа. Белый воин нес один из факелов, а одноглазая Нимуэ — второй.

Мерлин дошел до верхней ступеньки и встал там — высокий и статный, в длинном белом облачении. Толпа бесновалась и кричала, он не вмешивался. Его седая борода, ниспадающая едва ли не до пояса, была заплетена в косицы, перевитые черными лентами, точно так же, как его длинные белые волосы. Выждав немного, Мерлин воздел черный посох, требуя молчания.

— Вы что-либо видели? — ревниво осведомился он.

— Да, да! — надрывалась толпа.

На морщинистом, умном, лукавом лице Мерлина отразилось довольное удивление, как если бы он понятия не имел, что такое произошло во дворе.

Он улыбнулся, шагнул в сторону и призывно взмахнул свободной рукой. Двое детишек, мальчик и девочка, вышли из дворца, неся Котел Клиддно Эйдина. Сокровища Британии были невелики собою и весьма заурядны, а Котел — истинное Сокровище — из всех тринадцати обладал наибольшим могуществом. То была громадная серебряная емкость, украшенная золотыми накладками, изображающими воинов и животных. Дети, с трудом управляясь с этакой тяжестью, водрузили Котел рядом с друидом.

— Сокровища Британии у меня! — возвестил Мерлин, и над толпой пронесся благоговейный вздох. — Скоро, очень скоро, — продолжал он, — могущество Сокровищ явит себя в полной мере. Британия возродится! И враги наши сгинут! — Мерлин помолчал, дожидаясь, чтобы угасло эхо ликующих возгласов. — Нынче ночью вы видели силу богов, но это лишь малая толика, пустяк, ерунда. Скоро вся Британия узрит то же, но, дабы призвать богов, мне нужна ваша помощь.

Толпа взревела, обещая: помощь будет, — и Мерлин одобрительно просиял. Эта благодушная улыбка укрепила мои подозрения, что старик ведет с народом некую сложную игру. Но ведь даже Мерлин, твердил я себе, не может сделать так, чтобы девушка светилась в темноте. Я ее своими глазами видел! Мне отчаянно хотелось верить — и воспоминание о гибкой, мерцающей фигурке убеждало меня: боги нас не оставили.

— Приходите на Май Дун! — сурово велел Мерлин. — Приходите на столько дней, на сколько сможете, и еды не забудьте принести. Если найдется оружие, приходите с оружием. На Май Дуне станем мы трудиться сообща, и труды наши будут долгими и тяжкими, а на Самайн, когда по земле разгуливают мертвые, мы все вместе призовем богов. Вы — и я!

Он помолчал — и направил острие посоха на толпу. Черный посох дрогнул, словно выискивая кого-то, и нацелился на меня.

— Лорд Дерфель Кадарн! — воскликнул Мерлин.

— Господин? — отозвался я, изрядно сконфуженный тем, что меня выделили среди прочих.

— Дерфель, ты останься. Остальные — ступайте. Ступайте по домам, ибо боги не вернутся более вплоть до кануна Самайна. Ступайте домой, займитесь полем и пашней, затем приходите на Май Дун. Приносите топоры и снедь и готовьтесь узреть своих богов в величии славы. А теперь ступайте! Ступайте!

Толпа покорно разошлась. Многие останавливались, чтобы дотронуться до моего плаща, ведь я был в числе воинов, добывших Котел Клиддно Эйдина из тайника на Инис Моне, и это, по крайней мере в глазах язычников, делало меня героем. Прикасались люди и к Иссе, ведь он тоже был Воином Котла; однако, когда двор опустел, Исса остался ждать у врат, а я подошел к Мерлину. Поздоровался с ним, но друид сразу отмел все мои расспросы о его здоровье, а вместо того полюбопытствовал, как мне понравились недавние события.

— Что это было? — осведомился я.

— Что «это»? — невинно переспросил он.

— Девушка в темноте.

Мерлин захлопал глазами в деланном изумлении.

— Ах, она снова здесь была, да? Как интересно! Крылатая девушка — или та, что светится? Светящаяся?.. Нет, Дерфель, я понятия не имею, кто она. Я не в силах разгадать все тайны этого мира. Ты переобщался с Артуром и теперь, подобно ему, веришь, будто все на свете непременно имеет тривиальное объяснение. Увы, боги нечасто изъясняются внятно. Как насчет пособить отнести Котел внутрь?

Я подхватил тяжеленный Котел и перетащил его в многоколонный приемный зал. Когда я заходил туда раньше в тот же день, помещение было пустым; теперь там обнаружилось ложе, и приземистый стол, и четыре железные подставки для масляных светильников. На ложе восседал юный длинноволосый красавец воин в белых доспехах: он улыбнулся, не вставая с места, а Нимуэ в истрепанных черных одеждах поднесла зажженную свечу к фитилям.

— Еще днем зал был пуст, — укоризненно произнес я.

— Тебе, верно, померещилось, — беспечно отмахнулся Мерлин. — Может, мы просто не пожелали тебе показаться. Ты знаком с принцем Гавейном? — Он указал на юношу, тот встал и приветственно поклонился мне. — Гавейн — сын короля Будика Броселиандского, а значит, приходится Артуру племянником.

— Приветствую, принц, — поздоровался я с Гавейном. Я слыхал про Гавейна, а вот встречаться не доводилось. Броселианд, бриттское королевство за морем, в Арморике, с недавних пор осаждали франки, так что гости оттуда у нас бывали нечасто.

— Польщен знакомством, лорд Дерфель, — учтиво произнес Гавейн, — ибо слава твоя распространилась далеко за пределы Британии.

— Не пори чуши, Гавейн, — оборвал его Мерлин. — Слава Дерфеля вот разве что ему в тупую голову ударила, но дальше не пошла. Гавейн приехал помочь мне, — пояснил друид.

— Помочь — в чем?

— Ну, должен же кто-то оберегать Сокровища, сам понимаешь. Он — блестящий копейщик, гроза недругов, по крайней мере, так говорят. Это правда, Гавейн? Ты и впрямь грозен?

Гавейн лишь улыбнулся в ответ. Особо грозным он не выглядел, поскольку был еще очень юн: на вид от силы лет пятнадцать-шестнадцать, и бритва еще не касалась его щек. Длинные светлые локоны придавали ему сходство с девушкой, а белые доспехи, что издалека выглядели такими дорогостоящими, при ближайшем рассмотрении оказались самыми обыкновенными: железо обмазали известковым раствором, вот и все. Если бы не его спокойная уверенность и вдохновенная красота, Гавейн был бы смехотворен.

— Ну, так что ты поделывал со времен нашей последней встречи? — призвал меня к ответу Мерлин. Тогда-то я и рассказал ему о Гвиневере — о том, что королеве суждено пробыть в заточении до самой смерти, — а друид меня безжалостно высмеял. — Артур — бестолочь, — твердил он. — Гвиневера, может, и умница, каких мало, да только ему она незачем. Ему нужна какая-нибудь дуреха попроще, чтоб постель согревала, пока он там разбирается с саксами. — Мерлин присел на ложе и улыбнулся двум детишкам — тем самым, что вытаскивали Котел во двор, а теперь вот принесли ему блюдо с хлебом и сыром и флягу с медом. — Ужин! — радостно воскликнул он. — Присоединяйся ко мне, Дерфель, будь так добр, мы желаем потолковать с тобой. Да садись же! На полу вполне даже удобно, сам убедишься. Садись рядом с Нимуэ.

Я сел. До сих пор Нимуэ меня подчеркнуто не замечала. Пустую глазницу — недостающий глаз был вырван неким королем — прикрывала повязка, а волосы, остриженные совсем коротко перед тем, как мы поехали на юг в Морской дворец Гвиневеры, немного отросли, хотя и не слишком: с виду — как есть мальчишка. Нимуэ, похоже, злилась; впрочем, злилась она всегда. Жизнь ее была посвящена одной-единственной цели: она искала богов и презирала все, что отвлекало ее от поисков, и, верно, считала иронические шуточки Мерлина пустой тратой времени. Мы с Нимуэ выросли вместе, и за многие годы с тех пор, как мы перестали быть детьми, я не раз и не два спасал ей жизнь. Я кормил ее и одевал, однако ж она обращалась со мной как с недоумком.



— Кто правит Британией? — внезапно спросила меня она.

— Неправильный вопрос! — с неожиданной горячностью одернул ее Мерлин. — Неправильный!

— Ну? — настаивала она, не обращая внимания на разъяренного Мерлина.

— Никто не правит Британией, — признал я.

— Ответ верный, — мстительно откликнулся Мерлин. Его дурное настроение изрядно встревожило Гавейна: тот стоял за Мерлиновым ложем и опасливо поглядывал на Нимуэ. Гавейн ее явно боялся, и немудрено. Редкий человек не испугался бы Нимуэ.

— Хорошо, а кто правит Думнонией? — не отступала она.

— Артур правит, — отвечал я.

Нимуэ одарила Мерлина торжествующим взглядом. Друид лишь покачал головой.

— Нужное слово — это rex, — промолвил он, — rex, говорю я, и знай вы хотя бы самые азы латыни, вы бы, верно, понимали, что rex — это король, не император. Император по-латыни — imperator . Или мы рискнем загубить все дело только оттого, что вы невежи необразованные?

— Артур правит Думнонией, — настаивала Нимуэ. Мерлин пропустил ее слова мимо ушей.

— Кто у нас король? — осведомился он у меня.

— Мордред, конечно.

— Конечно, — повторил он. — Мордред! — Мерлин плюнул в сторону Нимуэ. — Мордред!

Она отвернулась, словно соскучившись. Я был в полном замешательстве: я вообще не понимал, о чем они спорят, а спросить не успел: из-за занавешенного дверного проема вновь появились дети, неся еще хлеба и сыра. Они поставили блюда на пол, и я опять уловил слабый запах соли и морских водорослей — смутно повеяло морем, точно так же как при появлении нагой призрачной девушки. Потом дети скрылись за занавеской, и запах исчез вместе с ними.

— Так вот, — промолвил Мерлин с удовлетворенным видом человека, одержавшего верх в споре, — а дети у Мордреда есть?

— Да небось в количестве, — отозвался я. — Учитывая, скольких девиц он изнасиловал.

— Забава королей, — равнодушно бросил Мерлин, — и принцев. Гавейн, а ты девиц насилуешь?

— Нет, господин. — Гавейна такое предположение явно шокировало.

— Мордред насильничал, сколько я его помню, — промолвил Мерлин. — В отца и деда пошел, хотя должен признать, они оба были куда как мягче юного Мордреда. Утер, он в жизни не мог устоять перед смазливой мордашкой. Да и перед страхолюдной, под настроение. А вот Артур, он к насилию не склонен. Вроде тебя, Гавейн.

— Рад слышать, — сдержанно отозвался принц, и Мерлин картинно возвел глаза к небесам.

— Ну и что Артур намерен делать с Мордредом? — осведомился друид.

— Он будет жить в заточении здесь, господин, — отозвался я, обводя рукой дворец.

— В заточении! — Мерлина это явно позабавило. — Гвиневера под замком. Епископ Сэнсам взаперти; если так и дальше пойдет, то все, кто имеет хоть какое-то отношение к Артуру, вскорости угодят в темницу! Всем нам судьба жить на воде и плесневелом хлебе. Что за недоумок наш Артур! Лучше бы вышиб Мордреду мозги!

Мордред унаследовал трон еще ребенком, и, пока мальчик рос, королевством управлял Артур, но, как только Мордред достиг совершеннолетия, Артур, верный клятве, некогда принесенной верховному королю Утеру, передал королевство Мордреду. Мордред использовал власть во зло и даже злоумышлял против жизни Артура: этот-то заговор и позволил Сэнсаму с Ланселотом поднять мятеж. Теперь Мордреду грозило заточение; Артур твердо вознамерился окружить законного короля Думнонии, в жилах которого течет божественная кровь, почетом и роскошью, однако от власти отстранить. Мордреда будут содержать под стражей в этом великолепном дворце, предоставят ему все, что он пожелает, но набедокурить не дадут.

— Ты полагаешь, что у Мордреда есть ублюдки? — гнул свое Мерлин.

— Десятки, надо думать.

— Надо, Дерфель, тебе — надо, — рявкнул Мерлин. — Имя, Дерфель! Имя назови!

Я напряг память. Я знал Мордредовы грешки получше многих, поскольку был наставником мальчика; впрочем, это поручение я исполнял неохотно и из рук вон плохо. Я так и не сумел стать ему отцом, и хотя моя Кайнвин пыталась быть ему матерью, она тоже не преуспела, и треклятый мальчишка вырос угрюмым, злобным выродком.

— Была одна служанка, — припомнил я, — он с ней долгонько хороводился…

— Как ее звали? — осведомился Мерлин, набив рот сыром.

— Киууилог.

— Киууилог! — прыснул друид. — Говоришь, эта Киууилог родила ему ребенка?

— Мальчика, — кивнул я, — если, конечно, малец и впрямь его, а скорее всего, так.

— И где же сейчас наша Киууилог? — продолжал допрашивать меня Мерлин, размахивая ножом.

— Очень может статься, что в здешних краях. Она не переехала в дом Эрмида вместе с нами, а Кайнвин всегда думала, что Мордред дал ей денег.

— Выходит, и впрямь был к ней привязан?

— Думается, да.

— Ну не отрадно ли узнать, что в дрянном мальчишке есть хоть что-то хорошее… Киууилог, говоришь? Гавейн, ты сможешь отыскать ее?

— Попытаюсь, господин, — пылко заверил Гавейн.

— Не просто попытайся. Преуспей! — рявкнул Мерлин. — А как она выглядела, Дерфель, эта, с позволения сказать, Киууилог? Вот ведь имечко, право!

— Невысокая, — стал вспоминать я, — пухленькая, черноволосая.

— Пока что под твое описание подходит любая британская девка младше двадцати лет от роду. Поточнее никак нельзя? Сколько сейчас ребенку?

— Шесть, — отозвался я, — и, если память меня не подводит, волосы у него рыжеватые.

— А сама девица? Я покачал головой.

— Симпатичная, но не из тех, что запомнится.

— Все девушки запоминаются, — торжественно объявил Мерлин, — особенно если зовут их Киууилог. Отыщи ее, Гавейн.

— А на что она тебе? — полюбопытствовал я.

— Я разве в твои дела лезу? — парировал Мерлин. — Или, может, я прихожу и задаю тебе дурацкие вопросы про щиты и копья? Или досаждаю тебе идиотским любопытством на предмет, как именно ты вершишь правосудие? Занимают ли меня твои виды на урожай? Иначе говоря, докучаю ли я тебе, вмешиваюсь ли в твою жизнь, Дерфель?

— Нет, господин.

— Вот и ты о моей жизни не допытывайся. Землеройке орла не понять. Покушай-ка лучше сыра, Дерфель.

Нимуэ к еде так и не притронулась. Она сидела мрачная — злобилась на Мерлина, не пожелавшего признать, что Артур, дескать, истинный правитель Думнонии. Мерлин не обращал на нее никакого внимания и развлекался тем, что поддразнивал Гавейна. О Мордреде он больше не упоминал и ни словом не обмолвился о том, что затевает на Май Дуне, хотя, уже провожая меня к внешним дворцовым вратам, где до сих пор дожидался Исса, завел-таки речь о Сокровищах. Черный посох друида постукивал по камням: мы шли через двор, где еще недавно толпе являлись чудесные видения.

— Мне, понимаешь ли, люди нужны, — сообщил Мерлин. — Чтобы призвать богов, надо здорово потрудиться, мы с Нимуэ одни не справимся. Нам понадобится сотня людей, может, даже больше!

— Зачем?

— Увидишь, увидишь. Как тебе Гавейн?

— Вроде бы послушный мальчик.

— Послушен, верно, но что в том похвального? Собаки тоже куда как послушны. Он мне напоминает Артура в молодости. Хлебом не корми, дай сотворить добро! — Друид расхохотался.

— Господин, — промолвил я, отчаянно нуждаясь в ободрении, — что же все-таки произойдет на Май Дуне?

— Как что? Мы призовем богов. Обряд очень сложный; я могу лишь молиться о том, чтобы все получилось как надо. И страх как боюсь, что не сработает. Нимуэ, как ты, возможно, уже понял, полагает, будто я все делаю не так, ну да мы посмотрим, посмотрим. — Мерлин прошел несколько шагов молча. — Но если мы все сделаем правильно, Дерфель, если все сделаем правильно, о, что за зрелище нас ждет! Боги явятся на землю в мощи своей. Ты только представь себе: Манавидан выходит из моря, блестя влагой, — он великолепен! Таранис раскалывает небеса молнией, Бел совлекает огонь с небес, а Дон рассекает облака огненным копьем. То-то христиане перепугаются, а? — От восторга старик даже в пляс пустился — неуклюже протанцевал пару-тройку шагов. — То-то епископы обмочатся в своих черных рясах, а?

— Ты же сам не уверен, чем все закончится, — возразил я, надеясь про себя, что друид успокоит мои страхи.

— Не глупи, Дерфель. Почему ты вечно ждешь от меня определенности? Все, что я могу, — это совершить обряд и уповать, что не сбился! Ты ведь сегодня кое-что видел, нет? И все еще сомневаешься?

Я помолчал, гадая: ночные видения — не фокус ли это? Но какой хитростью можно заставить девичье тело светиться в темноте?

— А станут ли боги сражаться с саксами? — спросил я.

— Так ради этого мы их и призываем, Дерфель, — терпеливо объяснил Мерлин. — Наша цель — возродить Британию такой, какой она была в добрые старые дни, до того, как лучшую в мире страну испоганили саксы да христиане. — Старик остановился у ворот и долго глядел в темноту. — Я люблю Британию, — промолвил он внезапно севшим голосом. — Я так люблю этот остров, это особенное место… — Он положил руку мне на плечо. — Ланселот спалил твой дом. Так где ты живешь сейчас?

— Мне придется строиться заново, — отозвался я. — И будет это не на месте дома Эрмида, где погибла моя маленькая Диан.

— Дун Карик пустует, — промолвил Мерлин, — и я пущу вас туда жить, но при одном условии: когда труды мои завершатся и боги будут с нами, я, пожалуй, приду под твой кров умирать.

— Ты волен прийти туда жить, господин.

— Умирать, Дерфель, умирать. Я стар. Одно-единственное, последнее дело осталось мне довершить — и я попытаюсь исполнить назначенное на Май Дуне. — Мерлин потрепал меня по плечу. — Или ты думаешь, я не сознаю, каким опасностям подвергаюсь?

Я почувствовал в нем страх.

— Что за опасности, господин?

В темноте прокричала сова; Мерлин, склонив голову набок, прислушался, не повторится ли звук.

— Всю свою жизнь, — проговорил он, помолчав, — я мечтал вернуть богов в Британию, а теперь у меня есть к тому средство, но я не знаю, сработает ли оно. Не знаю, гожусь ли я для свершения обряда. Не знаю даже, доживу ли я до того, чтобы увидеть это своими глазами. — Друид крепко, до боли, стиснул мое плечо. — Ступай, Дерфель, — молвил он. — Ступай. Я должен поспать: завтра отправляюсь на юг. Смотри, приезжай в Дурноварию на Самайн. Приезжай — узришь богов.

— Я буду там, господин.

Улыбнувшись, Мерлин повернулся идти. А я зашагал обратно в крепость — ошеломленный, исполненный надежды, терзаемый страхами, гадая, куда ныне заведет нас магия — и заведет ли куда-либо, кроме как к ногам саксов, а саксы непременно придут по весне. Ибо, если Мерлин не сумеет призвать богов, Британия обречена.

Постепенно — так успокаивается взбаламученный пруд — Британия утихомирилась. Ланселот затаился в Венте, страшась Артуровой мести. Мордред, наш законный король, приехал в Линдинис, где ему предстояло жить в почете и роскоши — но под стражей. Гвиневера оставалась в Инис Видрине, под неумолимым надзором Морганы, в то время как Сэнсам, супруг Морганы, сидел под замком в гостевых покоях Эмриса, епископа Дурноварии. Саксы отступили в пределы своих границ, хотя, как только собрали урожай, с обеих сторон участились яростные набеги. Саграмор, нумидийский военачальник Артура, охранял саксонские рубежи, в то время как Кулух, двоюродный брат Артура и ныне один из его военных вождей, приглядывал за Ланселотовой белгской границей из нашей крепости в Дунуме. Наш союзник король Кунеглас Повисский оставил под началом Артура сотню копейщиков и возвратился в собственное королевство, а по дороге встретился с сестрой, принцессой Кайнвин, что возвращалась в Думнонию. Кайнвин была моей женщиной, а я — ее мужчиной; она же дала клятву никогда не выходить замуж. Она приехала с нашими двумя дочерьми в начале осени, и должен сознаться, что до ее возвращения я ни минуты не был по-настоящему счастлив. Я встретил ее на дороге к югу от Глевума и долго не размыкал объятий: были минуты, когда я думал, что нам уже не суждено свидеться. Красавица она была, моя Кайнвин, златокудрая принцесса. Некогда, давным-давно, она была обручена с Артуром; когда Артур отказался от намеченного брака ради Гвиневеры, руку Кайнвин обещали другим великим принцам, но мы с ней взяли да сбежали вместе, и смею сказать, немало от этого выиграли.

И вот мы обзавелись новым домом в Дун Карике, чуть к северу от Кар Кадарна. Дун Карик означает «холм близ прелестного ручейка», и название замечательно к нему подходило: чудесное то было местечко. Дом на вершине холма был построен из дуба и крыт ржаной соломой, тут же высились с десяток хозяйственных пристроек, обнесенные прогнившим деревянным частоколом. Жители деревушки у подножия холма верили, что в доме водятся призраки, ибо там, с позволения Мерлина, прежде доживал свой век престарелый друид Бализ, но мои копейщики повыкидывали все гнезда, повывели грызунов и прочую дрянь, а затем вынесли весь Бализов ритуальный хлам. Я нимало не сомневался, что селяне, невзирая на свой страх перед старым домом, уже растащили котлы, треноги и все мало-мальски ценное; нам осталось лишь избавиться от змеиных кож, костей и высушенных птичьих тушек, густо затянутых паутиной. Были тут и человечьи кости — груды и груды человечьих костей. Мы захоронили останки в ямах тут и там, чтобы души покойников не срослись вновь и не вернулись бы докучать нам.

Артур прислал ко мне несколько десятков юнцов, чтобы я воспитал из них воинов, так что на протяжении всей осени я обучал их науке обращения с копьем и щитом и раз в неделю, скорее из чувства долга, нежели удовольствия ради, навещал Гвиневеру в соседнем Инис Видрине. Я привозил ей в подарок всякую снедь, а когда похолодало, принес теплый плащ из медвежьей шкуры. Порою я брал с собою ее сына Гвидра, но Гвиневера никогда не чувствовала себя с ним по-настоящему уютно. Мальчик взахлеб рассказывал о том, как ловит рыбу в речушке Дун Карика, как охотится в наших лесах; она скучала. Гвиневера и сама любила охоту, но это развлечение ей больше не дозволялось, так что она разминала ноги, прогуливаясь по территории храма. Красота ее не поблекла; более того, в несчастье ее огромные глаза обрели особую, небывалую прежде яркость; хотя печаль свою королева упрямо скрывала. Скрывала из гордости; я-то видел: она несчастна. Моргана изводила ее как могла, докучала ей христианскими проповедями и то и дело обзывала блудницей вавилонской. Гвиневера терпеливо сносила обиды, и на участь свою пожаловалась один-единственный раз, в начале осени: ночи удлинились, первый иней выбелил лощины, и пленница сказала мне, что в ее покоях слишком холодно. Артур положил этому конец, распорядившись, чтобы дров Гвиневере доставляли столько, сколько ей нужно. Он по-прежнему любил жену, хотя злился, если я упоминал ее имя. Что до Гвиневеры, я понятия не имел, кого она любит. Она всегда расспрашивала меня об Артуре, а вот про Ланселота ни словом не упомянула.

Артур тоже томился в плену — в плену своих собственных терзаний. Домом ему — если у него вообще был дом — служил королевский дворец в Дурноварии, но он предпочитал разъезжать по Думнонии, от крепости к крепости, готовя нас к войне против саксов, что непременно явятся в новом году. Если Артур и задерживался подольше в каком-то одном месте, то это у нас, в Дун Карике. Из нашего дома на вершине холма мы видели: вот он едет, потом раздавалось приветственное пение рога, и Артуровы всадники с плеском перебирались через речушку. Гвидр сломя голову мчался навстречу отцу; Артур, наклонившись в седле, подхватывал мальчика, усаживал его на Лламрей и, пришпорив коня, скакал к воротам. Он был ласков с Гвидром — собственно, как и со всеми детьми, — хотя со взрослыми держался холодно и сдержанно. Прежний Артур, исполненный радостного воодушевления, исчез. Он открывал душу только Кайнвин и всякий раз, приезжая в Дун Карик, разговаривал с ней часами напролет. О Гвиневере — о ком же еще?

— Он до сих пор ее любит, — призналась мне Кайнвин.

— Надо бы ему жениться снова, — отозвался я.

— Как можно?! Он ведь только о ней и думает.

— Что же ты ему присоветовала?

— Конечно, простить ее. Сомневаюсь, что ей снова придет в голову натворить глупостей, а если он может быть счастлив только с этой женщиной, значит, надо принять ее обратно.

— Он слишком горд.

— Вижу, — неодобрительно отозвалась Кайнвин, откладывая веретено и прясло. — Наверное, сперва ему надо убить Ланселота. Полегчает.

Той осенью Артур попытался: он внезапно обрушился на Венту, Ланселотову столицу, но Ланселот прознал о готовящемся набеге и бежал к своему защитнику Кердику, забрав с собой Амхара и Лохольта, сыновей Артура от его любовницы-ирландки, Эйлеанн. Близнецы негодовали на то, что родились бастардами, и неизменно сражались на стороне Артуровых врагов. Ланселота Артур не нашел, зато вернулся с богатой добычей: привез столь необходимое зерно, ведь летние неурядицы повредили урожаю.

В середине осени, за две недели до Самайна и вскорости после набега на Венту, Артур вновь приехал в Дун Карик. Он заметно исхудал, лицо осунулось. Прежде в нем не было ничего пугающего, ныне он сделался отчужден и замкнут; никто знать не знал, что за мысли таятся у него в голове, молчаливость придавала ему ореол таинственности, а сердечное горе ожесточило. В былые дни рассердить Артура было непросто, а теперь он выходил из себя по поводу и без повода. Больше всего он злился на самого себя: два старших сына его предали, брак не сложился, Думнония подвела. Он так надеялся создать идеальное королевство, оплот справедливости, безопасности и мира, а христиане предпочли кровопролитие. Артур винил себя за то, что не распознал вовремя, к чему все идет, и теперь, в минуты затишья после бури, сомневался в собственной прозорливости.

— Ну что ж, займемся делами пустячными, Дерфель, — сказал он мне.

Стоял чудесный осенний день. Небо испещрили облака: солнечные блики скользили наперегонки по желто-бурому пейзажу к западу от нас. Артур в кои-то веки не искал общества Кайнвин, но отвел меня на поросшую травой полянку за отремонтированным частоколом Дун Карика — и угрюмо уставился на Тор, воздвигшийся на фоне неба. Или, скорее, на Инис Видрин, где томилась Гвиневера.

— Пустячными? — переспросил я.

— Надо бы саксов разбить. — Он поморщился, понимая: разбить саксов — никакая это вам не безделица. — Вступать в переговоры они отказываются. Если я пошлю гонцов, саксы их убьют. Так они мне и сказали на прошлой неделе.

— Они? — не понял я.

— Они, — мрачно подтвердил Артур, имея в виду Кердика с Эллой. Два саксонских короля обычно грызлись друг с другом не на жизнь, а на смерть, — мы же такое положение вещей всячески поддерживали щедрым подкупом, — но теперь они, похоже, усвоили урок, что Артур столь убедительно преподал бриттским королевствам: единство — залог победы. Два саксонских правителя объединили силы, дабы сокрушить Думнонию, а решение не принимать послов свидетельствовало о твердости их намерений и являлось мерой самозащиты. Гонцы Артура того и гляди попытаются подкупить вождей, ослабив тем самым армию, и все до единого послы, как бы они ни стремились заключить мир, неизбежно шпионят за врагом. Кердик с Эллой решили не рисковать. Они вознамерились забыть про свои разногласия, сплотиться — и раздавить нас.

— А я-то надеялся, моровое поветрие их ослабило, — промолвил я.

— Пришли новые, Дерфель, — отозвался Артур. — По слухам, их корабли пристают к берегу всякий день, и каждый битком набит изголодавшимися саксами. Они знают, что мы слабы, и на следующий год их явятся тысячи — тысячи тысяч! — Артура эта мрачная перспектива словно бы радовала. — Целая орда! А может, такая гибель нам и суждена — тебе и мне? Два верных друга, щит к щиту, падут под секирами варваров…

— Есть смерть и похуже, господин.

— Есть и получше, — коротко отрезал Артур. Он не сводил глаз с Тора; ну да он всегда, приезжая в Дун Карик, сиживал здесь — на западном склоне, и никогда с восточной стороны, и никогда — с южной, напротив Кар Кадарна, но только здесь и не иначе, — и глядел, глядел через долину. Я знал, о чем Артур думает, и он знал, что я знаю, и все же он ни разу не упомянул ее имени — не хотел признаваться, что каждое утро просыпается с мыслями о ней и каждую ночь молится, чтобы она ему приснилась. Внезапно Артур осознал, что я смотрю на него, и отвернулся, окинул взглядом поля, где Исса воспитывал из мальчишек воинов. В осеннем воздухе слышался сухой и резкий перестук древков копий, а Исса хрипло покрикивал, чтобы острия держали ниже, а щиты — выше.

— Ну, как они? — поинтересовался Артур, кивая на новобранцев.

— Точь-в-точь как мы двадцать лет назад, — отозвался я. — В ту пору старшие говорили, что из нас никогда не выйдет настоящих воинов, а двадцать лет спустя эти мальчишки станут говорить то же самое о своих сыновьях. Хорошие будут бойцы. Закалятся в первой же битве, а после того ничем не уступят любому другому воину Британии.

— В первой же битве… — мрачно повторил Артур. — Возможно, другой и не будет. Когда придут саксы, Дерфель, нас задавят числом. Даже если Повис и Гвент пришлют всех своих ратников, численное превосходство за ними. — В словах этих была горькая правда. — Мерлин говорит, мне не о чем тревожиться, — саркастически добавил Артур. — Дескать, благодаря его трудам на Май Дуне никакая война не понадобится. Ты там был?

— Нет еще.

— Сотни идиотов таскают на холм дрова. Сущее безумие. — Он сплюнул на землю. — Не верю я в Сокровища, Дерфель, я верю в стену щитов и острые копья. И еще одна надежда есть у меня. — Артур помолчал.

— Какая? — подсказал я. Артур обернулся ко мне.

— Если бы нам удалось стравить наших врагов между собою еще один только раз, тогда шанс у нас есть. Коли Кердик придет один, мы с ним справимся, пока с нами Повис и Гвент, но против двух королей — и Кердика, и Эллы — я не выстою. Я, пожалуй, победил бы обоих, будь у меня пять лет на то, чтобы восстановить армию, — но только не этой весной. Наша единственная надежда, Дерфель, — рассорить недругов. — Именно так мы обычно и воевали. Подкупали одного саксонского короля и науськивали его на другого, но, судя по тому, что поведал мне Артур, саксы приняли все меры, чтобы нынешней зимой такого не произошло. — Я предложу Элле мир на веки вечные, — продолжал между тем Артур. — Пусть оставит за собою все свои нынешние земли, а также и ту землю, что сумеет отобрать у Кердика, дабы правили там он и его потомки. Ты меня понял? Я уступаю Элле эту землю в бессрочное владение, если только в грядущей войне он встанет на нашу сторону.

Я долго молчал. Былой Артур, Артур, что был мне другом вплоть до той ночи в храме Изиды, никогда не произнес бы таких слов, ибо правды в них не было. Никто и никогда не уступит бриттскую землю саксам. Артур лгал — в надежде, что Элла поверит этой лжи, а спустя несколько лет Артур нарушит обещание и нападет на Эллу. Я знал это — но опровергать слова короля благоразумно не стал, ибо как тогда притворяться, будто сам я в них верю? Зато я напомнил Артуру о давней клятве, погребенной под камнем у дерева — далеко отсюда.

— Ты ведь клялся убить Эллу. Или клятва позабыта?

— Ныне мне дела нет до клятв, — холодно отрезал Артур и тут же, не сдержавшись, выкрикнул: — И что мне до них? Разве кто-то держит клятвы, данные мне?

— Я держу, господин.

— Тогда повинуйся мне, Дерфель, — коротко бросил он. — Поезжай к Элле.

Я уже понял, что именно этого Артур от меня и потребует. Отозвался я не сразу: постоял немного, наблюдая, как Исса выстраивает малолеток в довольно-таки шаткий щитовой строй. И наконец обернулся к Артуру.

— Я так понял, Элла пообещал казнить твоих послов? Артур отвел глаза и долго смотрел на далекий зеленый холм.

— Старики говорят, зима грядет суровая, — промолвил он. — Мне нужен ответ Эллы до первого снега.

— Да, господин.

Он, верно, расслышал горькую ноту в моем голосе, потому что вновь оглянулся на меня.

— Элла не станет убивать родного сына.

— Будем уповать, что нет, господин, — кротко отозвался я.

— Ну так поезжай к нему, Дерфель, — повторил Артур. Очень может статься, он только что приговорил меня к смерти — однако сожаления он не выказал. Он встал, отряхнул белый плащ от налипших травинок. — Если нам удастся весной одолеть Кердика, мы возродим Британию.

— Да, господин, — кивнул я. Все у него просто: разобьем саксов, а там и Британию возродим. Я задумался про себя: так оно всегда и бывает. Последний рывок, последний великий подвиг, а затем всенепременно — радость и ликование. Отчего-то так никогда не получалось; и все-таки ныне, в отчаянии, цепляясь за наш последний шанс, я должен ехать к отцу.

ГЛАВА 2

Я — сакс. Саксонку Эрке, мою мать — она в ту пору была мною беременна, — Утер захватил и сделал своей рабыней; я родился вскорости после того. Меня отняли у матери совсем мальцом, но я успел выучить саксонский язык. Позже, гораздо позже, накануне Ланселотова мятежа, я отыскал свою мать и узнал, что отец мой — Элла.

Выходит, я чистокровный сакс и, кроме того, наполовину королевской крови, хотя, воспитанный среди бриттов, никакого родства с саксами я не ощущаю. Для меня, так же как и для Артура и для любого свободнорожденного бритта, саксы — чума, занесенная к нам из-за Восточного моря.

Откуда они пришли, никому не ведомо. Саграмор — а уж он-то попутешествовал побольше всех Артуровых вождей, вместе взятых, — рассказывает, будто земля саксов — далекий, одетый туманом край болот и лесов, хотя сам признает, что в жизни там не бывал. Он просто знает: это где-то за морем, а саксы, дескать, уплывают оттуда, потому что британская земля — лучше. А еще я слыхал, будто родину саксов осаждают враги еще более странные, пришельцы с края света. Как бы там ни было, вот уже сотню лет саксы переплывают море и захватывают нашу землю и ныне держат под своей рукою всю восточную Британию. Мы зовем эту украденную территорию Ллогрия, Утраченные земли, и во всей свободной Британии не нашлось бы такого человека, который не мечтал бы их отобрать. Мерлин и Нимуэ верят, что землю могут вернуть только боги, Артур надеется сделать это при помощи меча. А мне поручено рассорить наших врагов между собою, чтобы облегчить задачу либо богам, либо Артуру.

Я пустился в дорогу осенью, когда дубы сделались бронзовыми, буки — алыми, а холод затянул рассветы белым маревом. Я поехал один: если Элла вознаградит посла смертью, лучше сократить потери. Кайнвин уговаривала меня взять с собою боевую дружину, но зачем? Отдельный отряд не выстоит против целого воинства Эллы; и вот, когда ветер обрывал первые желтые листья с вязов, я поскакал на восток. Кайнвин пыталась убедить меня дождаться Самайна, ибо если сработают заклинания Мерлина на Май Дуне, тогда никакое посольство к саксам уже не понадобится, но Артур и думать не желал о задержке. Все свои надежды он возлагал на предательство Эллы и хотел получить ответ от короля саксов. Я отправился в путь, уповая, что как-нибудь да уцелею и вернусь в Думнонию к Самайну. При мне был меч, а на спине висел щит; никакого другого оружия я не взял, равно как и доспехов.

Напрямую на восток скакать не стоило: так я оказался бы в опасной близости от земли Кердика. Вместо того я двинулся на север, в Гвент, а уж оттуда свернул к востоку, в направлении саксонской границы, к владениям Эллы. День и еще полдня я ехал через плодородные угодья Гвента, мимо римских вилл и крестьянских дворов. Над отверстиями в крышах курился дым. Скот, предназначенный для зимнего забоя, согнали в луга; под копытами животных земля превратилась в жидкую грязь; унылое мычание задавало меланхолический тон моему путешествию. В воздухе ощущалось первое дыхание зимы, а поутру разбухшее солнце висело в тумане бледным пятном у самого горизонта. На поля, вспаханные под пар, слетались скворцы.

По мере того как я ехал к востоку, пейзаж менялся. Гвент был христианской страной: сначала по пути мне встречались внушительные, богато украшенные церкви, но на второй день церквушки заметно измельчали, а дворы — обеднели, и вот наконец я оказался в срединных землях — в пустошах, где не правили ни саксы, ни бритты, но и те и другие убивали беспрепятственно. Угодья, где некогда кормились целые семьи, густо поросли молодыми дубками, боярышником, березой и ясенем; тут и там торчали голые, обугленные скелеты домов. Однако кто-то жил и здесь; раз, заслышав в рощице шаги, я схватился за Хьюэлбейн, опасаясь лихих людей, что укрывались в здешних диких долинах. Однако никто не докучал мне вплоть до того вечера, когда дорогу преградил отряд копейщиков. То были гвентцы; как и все воины короля Мэурига, они были экипированы на римский манер: бронзовые нагрудники, шлемы с алым плюмажем из крашеного конского волоса и ржаво-красные плащи. Их предводитель, христианин именем Кариг, пригласил меня к ним в крепость, что стояла на прогалине среди леса на высоком гребне холма. Каригу была доверена охрана границы; он резко осведомился, по какому делу я еду, но, когда я назвался и сообщил, что послан Артуром, далее расспрашивать не стал.

Каригова крепость представляла собою просто-напросто деревянный частокол, в пределах которого соорудили пару-тройку хибар. Внутри густо нависал дым: костры жгли прямо под крышей. Я согрелся; с десяток воинов Карига поджаривали оленью ногу на вертеле, выструганном из захваченного саксонского копья. Таких крепостей за дневной переход встретишь не меньше дюжины, и все они глядят на восток, стерегут на случай, если Элловы головорезы нагрянут с набегом. Те же меры предосторожности принимала и Думнония, при том что мы держали у границ постоянную армию. Расходов такая армия требовала непомерных, к вящей досаде тех, чьи налоги — зерно, кожа, соль и шерсть — шли на содержание войска. Артур старался облегчить поборы и распределить их бремя по справедливости, хотя теперь, после мятежа, безжалостно драл три шкуры с тех богатеев, что пошли за Ланселотом. Этот налог ложился на христиан несоразмерно тяжким гнетом; Мэуриг, христианский король Гвента, выслал протест; Артур его проигнорировал. Кариг, верный слуга короля, обошелся со мной сдержанно, хотя, надо отдать ему должное, сделал все, чтобы предостеречь меня об опасности, поджидающей в саксонских землях.

— Ты ведь знаешь, господин, что саксы никому не позволяют пересекать границу?

— Да, слыхал.

— С неделю назад двое торговцев проехали, — рассказывал Кариг. — Горшки везли, шерсть. Я их упредил, но… — Он помолчал, пожал плечами. — Саксы оставили себе и горшки, и шерсть, а обратно прислали два черепа.

— Если получишь мой череп, отошли его к Артуру, — велел я, глядя, как с оленины в пламя капает жир и, ярко вспыхнув, сгорает. — А что, из Ллогрии тоже никто не едет?

— Вот уж много недель, как никого не было, — отозвался Кариг. — Ну да на будущий год ты, небось, на саксонских копейщиков в Думнонии насмотришься.

— Почему не в Гвенте? — вызывающе парировал я.

— Элла с нами не в ссоре, — твердо отрезал Кариг. Этот ершистый юнец не особо-то радовался своему уязвимому положению на границе Британии, хотя долг исполнял на совесть, а люди его, как я заметил, были неплохо вышколены.

— Вы бритты, Элла сакс, разве одно это уже не повод для ссоры? — отозвался я.

Кариг пожал плечами.

— Думнония слаба, господин, и саксы это знают. Гвент — силен. Саксы нападут на вас, не на нас. — Прозвучало это до отвращения самодовольно.

— Как только саксы расправятся с Думнонией, — сказал я, тронув железную рукоять меча, дабы не накликать несчастья опрометчивым словом, — много ли времени пройдет, прежде чем они явятся на север, в Гвент?

— Христос защитит нас, — набожно произнес Кариг, осеняя себя знаком креста. На стене хижины висело распятие. Один из воинов облизал пальцы, а затем коснулся ступней претерпевающего муки Господа. Я украдкой сплюнул в огонь.

На следующее утро я поскакал на восток. За ночь наползли тучи, и рассвет приветствовал меня промозглой моросью. Римская дорога, ныне разбитая и заросшая сорной травой, уводила в сырой лес, и чем дальше я ехал, тем больше падал духом. Все, что я услышал в пограничном форте Карига, наводило на мысль о том, что Гвент на стороне Артура сражаться не станет. Мэуриг, молодой король Гвента, не отличался воинским рвением. Его отец Тевдрик твердо знал: бриттам должно объединиться против общего врага, но Тевдрик давно отрекся от трона и поселился монахом близ реки Уай, а сын его в военачальники не годится. Без вымуштрованных гвентских войск Думнония обречена — разве что сияющая нагая нимфа и впрямь предвещает некое чудесное вмешательство богов. Или разве что Элла купится на Артуровы байки. Да полно, примет ли меня Элла? Поверит ли он, что я его сын? Саксонский король был ко мне добр в те несколько раз, что судьба сводила нас вместе, но это ровным счетом ничего не значит. Чем дольше я ехал под жалящей моросью между раскидистыми сырыми деревьями, тем сильнее овладевало мною отчаяние. Я уже не сомневался: Артур послал меня на верную смерть, и хуже того — сделал это с бессердечием азартного игрока, который, в последний раз бросая кости, ставит на кон все что есть.

Ближе к полудню лес закончился, и я выехал на широкую прогалину, к речке. Дорога подводила к броду и продолжалась на другом берегу, однако у переправы, над бугром высотой человеку по пояс, торчала сухая елка, вся увешанная приношениями. Такой магии я не знал и понятия не имел, оберегает ли разубранное дерево дорогу, умиротворяет ли водяной поток или здесь просто развлекались дети. Я спешился, пригляделся: на ломких ветвях подрагивали человеческие позвонки. Нет, дети тут ни при чем. Но что же это? Я сплюнул рядом с бугром, чтобы отвести зло, тронул железную рукоять Хьюэлбейна и направил коня через брод.

На другом берегу шагов через тридцать снова начинался лес. Не проехал я и половины этого расстояния, как из полутьмы под сенью ветвей метнули боевой топор — он летел, вращаясь в воздухе, и на лезвии отблескивал пасмурный дневной свет. Бросок был не ахти какой, топор просвистел шагах в четырех от меня. Никто меня не окликнул, но и нового нападения из-за деревьев не последовало.

— Я сакс! — заорал я по-саксонски. Ответа мне не было, зато послышался приглушенный гул голосов и захрустели сучья. — Я сакс! — повторил я, гадая про себя, действительно ли в засаде затаились саксы или, может статься, изгои-бритты, ведь я был в ничьих землях — сюда бежали от правосудия лихие люди всех племен и стран.

Я уже собирался крикнуть по-бриттски, что не замышляю зла, когда из полумрака раздался голос.

— Бросай сюда меч! — приказали мне по-саксонски.

— Подойди и возьми, — предложил я. Повисло молчание.

— Твое имя? — осведомился голос.

— Дерфель, сын Эллы.

Я бросил им имя отца, словно вызов, и, должно быть, это их смутило, потому что снова раздался невнятный гомон, а минуту спустя шестеро воинов, продравшись сквозь заросли ежевики, вышли на прогалину. Все — в шкурах с густым мехом (саксы носят такие вместо доспехов), и все — с копьями. Один — в рогатом шлеме, по всей видимости предводитель, — направился вдоль обочины дороги ко мне.

— Дерфель, — промолвил он, останавливаясь в пяти-шести шагах от меня. — Дерфель, — повторил он. — Слыхал я это имя, да только оно не саксонское.

— Так зовут меня, — отвечал я, — а я сакс.

— Сын Эллы? — подозрительно переспросил он.

— А то.

Мгновение он разглядывал меня. Высоченный, из-под рогатого шлема выбивалась буйная русая грива. Борода доходила чуть не до пояса, а усы свисали до верхнего края кожаного нагрудника, надетого под меховым плащом. Верно, местный вождь, а не то так воин, отвечающий за охрану этой части границы. Он покрутил ус свободной рукой, выпустил — завитки распрямились сами собою.

— Хродгара, сына Эллы, знаю, — задумчиво протянул он. — Кюрнинга, сына Эллы, зову другом. Пенду, Иффе и Сэболда, сынов Эллы, видел в битве, но Дерфель, сын Эллы? — Воин покачал головой.

— Он перед тобой, — отозвался я.

Сакс взвесил на руке копье, отмечая, что щит мой по-прежнему висит у седла.

— Слыхал я о Дерфеле, друге Артура, — обвиняюще проговорил он.

— Он перед тобой, — повторил я. — У него дело к Элле.

— С бриттами Элла никаких дел не имеет, — отрезал воин, и его люди одобрительно заворчали.

— Я сакс, — парировал я.

— Так что у тебя за дело?

— О том услышит отец мой — от меня. Тебя оно не касается.

Воин обернулся и жестом поманил своих людей.

— Нас — касается.

— Твое имя? — резко осведомился я.

Он замялся было, затем решил, что, назвавшись, ничем особенно не рискует.

— Кеолвульф, сын Эадберта.

— Что ж, Кеолвульф, — промолвил я, — уж верно, мой отец вознаградит тебя, когда узнает, что ты задержал меня в пути? Чего ждешь ты от него? Золота? Или смерти?

Я, конечно, блефовал. И блеф сработал. Я понятия не имел, обнимет ли меня Элла или убьет, но Кеолвульф и впрямь страшился королевского гнева — страшился достаточно, чтобы неохотно позволить мне проехать и снабдить эскортом из четырех копейщиков. Они-то и стали моими проводниками в глубь Утраченных земель — все дальше и дальше.

Так ехал я через те края, куда на памяти вот уже целого поколения свободные бритты почитай что и не заглядывали. То было самое сердце враждебной страны: два дня провел я в дороге. На первый взгляд эта местность не слишком-то отличалась от бриттских земель, ибо саксы захватили наши поля и пашни и теперь возделывали их примерно так же, как прежде мы, хотя я отметил, что их скирды сена будут повыше наших и поквадратнее, а дома — покрепче, понадежнее. Римские виллы стояли по большей части заброшенными, хотя тут и там попадались и жилые усадьбы. Христианских церквей не встречалось — собственно говоря, вообще никаких святилищ я не увидел; разве что один-единственный раз попался по дороге бриттский идол, и тут же были оставлены мелкие подношения. Бритты здесь все еще жили, а некоторые даже владели землей; большинство, однако, составляли рабы либо жены саксов. Все здесь переименовали: мои сопровождающие знать не знали, как эти места назывались во времена бриттов. Мы проехали Личворд и Стеортфорд, затем Леодасхам и Келмересфорт: слова — непривычные, саксонские, а деревни между тем процветали. То были не дома и дворы захватчиков и чужаков, нет — то были поселения оседлого народа. От Келмересфорта мы повернули на юг через Беадеван и Викфорд. По пути мои спутники гордо рассказывали мне, что вот эти самые пахотные земли Кердик вернул Элле давешним летом. Этой землей и была куплена верность Эллы в грядущей войне, в ходе которой этот народ пройдет через всю Британию до Западного моря. Мой эскорт нимало не сомневался: саксы победят. Все они слыхали, насколько ослабил Думнонию бунт Ланселота: мятеж-то и подтолкнул саксонских королей к мысли объединиться и захватить всю южную Британию.

Зимовал Элла в местечке, что саксы называли Тунресли. Над глинистыми полями и темными болотами воздвигся холм; с его плоской вершины, если глядеть на юг, за широкую Темзу, глаз различал вдалеке туманные угодья Кердика. На холме высился внушительный чертог: массивное строение из темного дуба. Высокую и крутую щипцовую крышу венчал символ Эллы — выкрашенный кровью бычий череп. Одинокий чертог черной громадой маячил в сумерках — недоброе место, зловещее. Чуть к востоку под кронами деревьев притаилась деревушка: там мерцали мириады костров. Похоже, я прибыл в Тунресли в пору большого сбора: костры обозначали место, где гости встали лагерем.

— Пируют, — сообщил один из моих спутников.

— Пир в честь богов? — полюбопытствовал я.

— В честь Кердика. Он приехал потолковать с нашим королем.

Мои надежды, и без того невеликие, развеялись по ветру. С Эллой у меня еще был какой-никакой шанс уцелеть, но с Кердиком — ни тени шанса. Кердик холоден и жесток, а вот Элла способен на сильные переживания и по-своему даже великодушен.

Я тронул рукоять Хьюэлбейна и подумал о Кайнвин. Попросил богов — хоть бы мне снова ее увидеть. А между тем мы уже приехали: я соскользнул с усталого коня, расправил плащ, снял щит с луки седла и отправился объясняться с врагами.

Здесь, на промозглой вершине холма, в высоком и длинном чертоге, на устланном тростником полу пировали, должно быть, сотни три воинов. Три сотни громогласных весельчаков, бородатых и краснолицых: эти, в отличие от нас, бриттов, не видели вреда в том, чтобы заявиться в господский пиршественный зал с оружием. В центре пылало три здоровенных костра, а дым нависал так густо, что поначалу я не мог рассмотреть тех, кто сидел за длинным столом в дальнем конце зала. Никто не обратил на меня внимания — ну да при моих-то длинных и светлых волосах и густой бороде я вполне смахивал на саксонского копейщика. Но вот меня провели мимо ревущих костров, какой-то воин разглядел пятиконечную белую звезду на моем щите — и вспомнил знак, с которым сталкивался в битве. В гомон голосов и смеха вплелся глухой рык. Рев распространялся по залу, набирал силу, и вот уже все до одного саксы вопили и выли, а я шел вперед, к почетному столу на возвышении. Орущие воины отставили рога с элем и принялись колотить кулаками по полу или по щитам. Высокая кровля загудела от грозного ритма: в нем звучала сама смерть.

Клинок с грохотом ударился о стол — и шум разом смолк. Это Элла поднялся на ноги — это его меч рубанул по длинному неструганому столу так, что во все стороны полетели щепки. Там, на возвышении, за горой блюд и налитых до края рогов пировали с дюжину воинов. Рядом с Эллой восседал Кердик, а с другой стороны от Кердика — Ланселот. И Ланселот был здесь отнюдь не единственным бриттом. Тут же сгорбился его кузен Борс, а в конце стола пристроились Амхар с Лохольтом, Артуровы сыновья; все — мои заклятые враги. Я тронул рукоять Хьюэлбейна и помолился о хорошей смерти.

Элла неотрывно глядел на меня. Он отлично меня знал — но вот известно ли ему, что я его сын? Ланселот при виде меня явно опешил: залился краской, знаком подозвал толмача, коротко переговорил с ним, и тот наклонился к Кердику и зашептал что-то в монаршье ухо. Кердик тоже меня знал, однако непроницаемое выражение его лица нимало не изменилось: ни при словах Ланселота, ни при виде врага. То было лицо писца — чисто выбритое, с узким подбородком, с широким, высоким лбом. Губы — тонкие, жидкие волосы гладко зачесаны назад и собраны в пучок на затылке; ничем не примечательное лицо — если бы не глаза. Светлые, безжалостные — глаза убийцы.

Элла от изумления словно дар речи утратил. Он был куда старше Кердика, ему уже перевалило за пятьдесят — год, а то и два назад; по любому счету — старик, однако он до сих пор выглядел куда как внушительно. Статный, широкогрудый, лицо гладкое, суровое, нос перебит, щеки в шрамах и черная борода лопатой. На нем было роскошное алое платье и массивная золотая гривна на шее; золото блестело и на запястьях, но никакие украшения не могли скрыть того факта, что Элла в первую очередь солдат — саксонский воин, матерый медведище. На его правой руке недоставало двух пальцев — верно, в какой-нибудь давней битве оттяпали, и отомстил он, надо думать, прежестоко. Наконец Элла нарушил молчание.

— Ты посмел приехать сюда?..

— Дабы повидать тебя, о король, — отвечал я, опускаясь на одно колено. Я поклонился Элле, затем Кердику, но Ланселота словно не заметил. Для меня он был ничтожество, пустое место: один из королей-прихлебателей при Кердике, элегантный бритт-изменник. В смуглом лице читалась неприкрытая ненависть ко мне.

Кердик насадил кус мяса на длинный нож, поднес его было ко рту, но замешкался.

— Мы не принимаем послов от Артура, — небрежно обронил он, — а тех, у кого хватает глупости приехать, мы убиваем. — Он положил мясо в рот и отвернулся, словно уже покончил со мною — разобрался с пустяковым делом. Его воины взревели, требуя моей смерти.

Элла вновь заставил зал замолчать, с грохотом ударив мечом по столу.

— Ты приехал от Артура? — призвал он меня к ответу. Я решил, что боги неправду простят.

— Я привез тебе привет, о король, от Эрке, — промолвил я, — вместе с сыновним почтением от сына Эрке, который, к вящей его радости, тако же и твой.

Кердику эти слова ничего не сказали. Ланселот внимательно выслушал перевод, вновь горячо зашептал что-то толмачу, и тот опять обратился к Кердику. Я нимало не сомневался, что следующие слова были подсказаны Кердику Ланселотом.

— Он должен умереть, — потребовал Кердик. Говорил он спокойно, точно моя смерть для него — сущая безделица. — Мы связаны договором, — напомнил он Элле.

— Договор гласит: нам не должно принимать посланцев от наших врагов, — отозвался Элла, по-прежнему неотрывно глядя на меня.

— А это кто, по-твоему? — рявкнул Кердик, в кои-то веки не сдержавшись.

— Это мой сын, — просто сказал Элла, и по битком набитому залу прокатился сдавленный вздох. — Он мой сын, — повторил Элла, — так?

— Так, о король.

— У тебя есть еще сыновья, — равнодушно бросил Кердик и жестом указал на бородатых воинов, сидящих по левую руку от Эллы. Бородачи — надо думать, мои сводные братья? — озадаченно пялились на меня. — Он привез послание от Артура! — настаивал Кердик. — Этот пес, — он ткнул ножом в мою сторону, — всегда служил Артуру.

— Ты привез послание от Артура? — осведомился Элла.

— Слова от сына к отцу, и только, — вновь солгал я.

— Cмерть ему! — коротко отрезал Кердик, и все его сторонники заворчали в знак согласия.

— Я не стану убивать родного сына в моем собственном чертоге, — возразил Элла.

— Я могу помочь, — ехидно отозвался Кердик. — Если к нам приедет бритт, да будет он зарублен на месте. — Эти слова он произнес, обращаясь ко всему залу. — Так договорено меж нами! — настаивал Кердик. Его люди одобрительно взревели и принялись колотить древками копий по щитам. — Эта тварь, — Кердик указал на меня, — сакс, сражающийся под знаменами Артура! Он гад, а тебе ли не знать, что мы делаем с гадами! — Воины оглушительно завопили, требуя моей смерти; завыли и залаяли псы, внося свою лепту в общий гвалт. Ланселот с каменным лицом наблюдал за мной, Амхару с Лохольтом явно не терпелось изрубить меня на куски. Лохольт ненавидел меня лютой ненавистью: это я держал его руку, когда отец отсек ему правую кисть.

Элла дождался, пока шум стихнет.

— В моем чертоге, — произнес он, особо подчеркивая «в моем»: ежели кто забыл, так правит здесь он, а не Кердик, — воин умирает с мечом в руке. Кто захочет убить Дерфеля, пока тот при мече? — И он оглядел зал, приглашая бросить мне вызов. Все промолчали. Элла посмотрел на союзного короля сверху вниз. — Я не нарушу нашего договора, Кердик. Наши копья выступят вместе, и никакие слова моего сына не поставят под угрозу нашу победу.

Кердик поковырял в зубах, извлекая ошметок мяса.

— Из его черепа, — заметил он, указывая на меня, — выйдет недурной битвенный стяг. Я хочу, чтобы он умер.

— Ну так ты его и убей, — презрительно бросил Элла. Союз союзом, но особой любви друг к другу короли не питали. Элла терпеть не мог молодого выскочку Кердика, а Кердик полагал, что старику недостает жестокости.

Кердик улыбнулся подначке краем губ.

— Не я, — кротко отозвался он, — но мой первый воин сделает это. — Кердик оглядел зал, высмотрел нужного человека, указал на него пальцем. — Лиова! Здесь гад. Убей его!

Воины восторженно загомонили. Они заранее предвкушали битву, и, уж конечно, еще до того, как настанет утро, выпитый эль подтолкнет их не к одной кровопролитной стычке, но смертный поединок между защитником короля и сыном короля — развлечение получше, нежели пьяная драка, и, уж верно, позанятнее, чем бренчание двух арфистов по углам залы.

Я обернулся поглядеть на противника, от души надеясь, что тот уже изрядно набрался и Хьюэлбейн играючи с ним управится, но из толпы пирующих вышел человек, менее всего отвечающий моим предположениям. Я-то думал, он окажется здоровяком под стать Элле, но нет: поединщик был сухощав, гибок, на спокойном смышленом лице — ни единого шрама. Он скользнул по мне невозмутимым взглядом, сбросил плащ, извлек из кожаных ножен длинный тонкий клинок. Украшений на воине почти не было, если не считать простой серебряной гривны на шее, а одежда не отличалась броской пышностью, свойственной большинству защитников. Все в нем говорило: вот опытный, уверенный в себе боец, а гладкое, без рубцов и шрамов, лицо свидетельствовало либо о баснословной удаче, либо о непревзойденном мастерстве. Вот он вышел на открытое место перед возвышением и поклонился королям: выглядел он пугающе трезвым.

Элла явно встревожился.

— Цена разговора со мной — выстоять против Лиовы, — объявил он мне. — Либо уезжай прямо сейчас — вернешься домой живым и невредимым. — При этом предложении воины глумливо захохотали.

— Я бы поговорил с тобой, о король, — промолвил я. Элла кивнул и сел. Вид у него был подавленный: я догадался, что репутация у Лиовы грозная. Уж конечно боец он хороший, иначе не стал бы защитником Кердика, но что-то в лице Эллы подсказало мне: Лиова не просто хорош.

Ну что ж, у меня репутация тоже не из последних. Вон и Борс, похоже, встревожился — настойчиво нашептывает что-то на ухо Ланселоту. Ланселот, едва его двоюродный брат закончил, подозвал толмача, а тот, в свою очередь, переговорил с Кердиком. Король выслушал — и угрюмо воззрился на меня.

— Как знать, Элла, что этот твой сын не имеет при себе какого-нибудь Мерлинова амулета? — осведомился он.

Саксы, что всегда страшились Мерлина, при этом предположении гневно заворчали. Элла нахмурился.

— Есть при тебе амулет, Дерфель?

— Нет, о король.

Но убедить Кердика было не так-то просто.

— Эти люди распознают Мерлинову магию, — настаивал он, указывая на Ланселота с Борсом. Кердик переговорил с толмачом, тот передал Борсу его приказ. Борс пожал плечами, встал, обошел стол кругом, спустился с возвышения. Нерешительно приблизился ко мне; я широко развел руки, давая понять, что не замышляю зла. Борс осмотрел мои запястья, — верно, искал сплетенные из трав браслеты либо какой другой талисман, затем распустил шнуровку моей кожаной куртки.

— Остерегайся его, Дерфель, — шепнул он по-бриттски, и, к вящему своему изумлению, я осознал, что Борс, выходит, мне вовсе не враг. Он убедил Ланселота с Кердиком, что меня необходимо обыскать, только того ради, чтобы тайком предостеречь меня. — Ублюдок проворен, как куница, — продолжал между тем Борс, — и сражается что правой рукой, что левой. Притворится, что поскользнулся, — тут-то и берегись! — Между тем Борс углядел маленькую золотую брошь — подарок Кайнвин. — Зачарована? — спросил он.

— Нет.

— Ну да у меня она сохраннее будет, — сказал он, отстегивая брошь и показывая ее залу. Воины негодующе взревели: да как я посмел скрывать на себе талисман!

— И щит мне тоже отдай, — сказал Борс, ибо у Лиовы щита не было.

Я выпростал левую руку из-под ремня и вручил щит Борсу. Борс прислонил его к возвышению, осторожно пристроил брошь Кайнвин на верхний край щита. Обернулся ко мне, словно проверяя, видел ли я, куда он положил украшение, — и я кивнул.

Защитник Кердика рубанул мечом дымный воздух.

— Сорок восемь человек убил я в поединках, — сообщил он мне мягким, скучающим голосом, — а скольких сразил в бою, не скажу: счет потерял. — Он помолчал, провел рукой по лицу. — От всех этих битв у меня ни шрама не осталось. Хочешь умереть быстро, сдавайся сейчас.

— Можешь отдать мне меч, — отвечал я, — тогда обойдется без трепки.

Обмен оскорблениями был чистой воды формальностью. В ответ на мое предложение Лиова лишь пожал плечами — и обернулся к королям. Снова им поклонился, я поступил так же. Мы стояли на расстоянии десяти шагов друг от друга в центре открытого пространства между возвышением и ближайшим из трех громадных очагов, а по обеим сторонам залы теснились возбужденные зрители. Позвякивали монеты: это зрители бились об заклад.

Элла кивнул, давая дозволение начинать. Я извлек из ножен Хьюэлбейн, поднес рукоять к губам и поцеловал осколок свиной косточки, вставленный в рукоять. Эти две костяные пластинки и были для меня настоящим амулетом — куда более могущественным, нежели брошь, ибо некогда были орудиями Мерлиновой магии. Косточки не наделяли меня волшебной неуязвимостью, но я снова поцеловал рукоять и обернулся к Лиове.

Наши мечи тяжелы и неуклюжи, в сражении они быстро тупятся и превращаются в подобие здоровенных железных дубинок: чтобы с такими управляться, нужна недюжинная мощь. Никакой такой утонченности в мечевом бою нет, есть — мастерство. А мастерство подразумевает хитрость: убеждаешь противника, что удар придет слева, а сам внезапно атакуешь справа. Впрочем, мечевые поединки выигрывают, как правило, не такого рода уловками, но грубой силой. Один из бойцов устанет, потеряет бдительность, тут-то победитель и зарубит его насмерть.

Но Лиова сражался иначе. Воистину, ни до того, ни после мне не доводилось иметь дело с таким противником, как этот Лиова. Не успел он приблизиться, а я уже почувствовал разницу, ибо его клинок, длиной не уступающий Хьюэлбейну, был куда тоньше и легче. Он пожертвовал весом ради скорости, и я понял: этот воин и впрямь так проворен и быстр, как предупреждал меня Борс, — быстр как молния; и не успел я толком осознать, что происходит, как он уже атаковал, — вот только вместо того, чтобы широко размахнуться мечом, он сделал стремительный выпад, нацелившись пропороть острием мышцы моей правой руки.

Я шагнул в сторону. В поединке все случается так быстро, что впоследствии, когда пытаешься мысленно восстановить ход событий, невозможно вспомнить каждое движение и каждую контратаку, но я видел, как блеснули его глаза, понял, что меч его способен наносить только колющие удары, и, едва он прянул вперед, я увернулся. Сделал вид, будто ничуть не удивлен выпадом столь стремительным, парировать не стал, просто прошел мимо, — а в следующий миг, рассчитывая, что противник потеряет равновесие, зарычал и рубанул Хьюэлбейном назад — этаким ударом можно быка выпотрошить.

Лиова отпрыгнул — равновесия он терять и не думал! — раскинул руки пошире, так, что мой клинок просвистел в шести дюймах от его живота, не причинив ни малейшего вреда. Он-то думал, я размахнусь снова, но нет: я ждал, что предпримет он. Зрители громко вопили, требуя крови, но я их не слышал. Я неотрывно глядел в спокойные серые глаза Лиовы. Вот он взвесил меч в правой руке, молниеносно подался вперед, легко коснувшись моего лезвия, и с размаху атаковал меня.

Я с легкостью парировал, затем встречным движением отбил круговой удар под ребра — пришедший так же естественно, как день следует за ночью. Лязг стоял оглушительный, но я чувствовал: Лиова бьется не в полную силу. Да, сражался он ровно так, как я и ожидал, но при этом он еще и оценивал меня, подбираясь все ближе и обрушиваясь на меня снова и снова. Я парировал рубящие удары, а они между тем становились все мощнее; и вот, когда я ожидал, что уж теперь-то он мне вломит по-настоящему, Лиова удержал клинок на середине замаха, перебросил меч из правой руки в левую и рубанул прямо, целясь точно мне в голову. Стремительно, как бросок гадюки.

Этот прямой натиск Хьюэлбейн остановил. Сам не знаю, как ему это удалось. Только что я парировал удар сбоку, а в следующий миг меча там почему-то уже не было, а над головой моей нависла смерть, и все же клинок мой каким-то непостижимым образом оказался в нужном месте, и легкое Лиовино лезвие соскользнуло к рукояти Хьюэлбейна, а я попытался перевести отбив в контрвыпад, да только в движении моем не было нужной силы, и противник легко отскочил назад. Теперь уже я продолжал наступать, нанося рубящий удар за ударом, вот только я-то, в отличие от Лиовы, вкладывал в них всю свою мощь, так что любой из них выпустил бы недругу кишки, а натиск мой был столь могуч и стремителен, что у Лиовы не оставалось иного выбора, кроме как отходить. Он отражал мои атаки с той же легкостью, как и я — его, да только сопротивлялся он словно бы не всерьез. Он давал мне замахнуться как следует и, вместо того чтобы обороняться мечом, просто отступал — отступал все дальше, а я впустую растрачивал силы, рассекая клинком воздух, а не кости, мышцы и плоть. На последнем рубящем ударе я остановил клинок в середине замаха и поворотом кисти направил Хьюэлбейн точнехонько противнику в живот.

Меч Лиовы качнулся в сторону выпада — а в следующий миг обрушился на меня в ответном ударе, а сам Лиова отступил чуть в сторону. Я мгновенно повторил его обходной маневр, так что оба выпада не прошли в цель. Вместо того мы сошлись вплотную; я почувствовал его дыхание. Нет, пьян Лиова не был, но слабый запах эля я ощутил. На долю секунды противник мой застыл неподвижно, затем учтиво отвел руку с мечом в сторону и вопросительно посмотрел на меня: дескать, согласен ли я разойтись? Я кивнул, мы оба отступили назад, разведя мечи как можно дальше; толпа взволнованно загомонила. Люди знали: на их долю выпало редкое зрелище. Лиова стяжал среди них великую славу, и смею сказать, что и у меня было имя не из последних, но я понимал: противник будет посильнее меня. Мое мастерство — если тут вообще уместно говорить о мастерстве — было мастерством солдата. Я знал, как проломить щитовой строй, умел сражаться копьем и щитом и мечом и щитом, но Лиова, поединщик Кердика, обладал одним-единственным талантом — биться в поединке один на один с мечом в руках. Он был смертоносен.

Мы разошлись на шесть-семь шагов, Лиова прыгнул вперед — изящно и легко, словно танцуя, — и молниеносно обрушился на меня. Хьюэлбейн жестко парировал рубящий удар; Лиова, явно дрогнув, уклонился от мощного отбива. От моего внимания это не укрылось. Я, верно, оказался проворнее, чем он ожидал, или, может, Лиова сегодня двигался медленнее обычного, ведь даже небольшое количество выпитого эля замедляет движения. Есть на свете воины, что выходят на бой только под куражом, но те, что сражаются на трезвую голову, живут долее прочих.

Я все гадал про себя: что с ним не так? Ранить я противника не ранил — но чем-то явно встревожил. Я снова рубанул наотмашь, он отскочил назад — и я воспользовался очередной паузой, чтобы подумать. Так отчего же Лиова дрогнул? И тут я вспомнил, как слабо он парирует, и понял: он не решается выставлять свой клинок против моего, уж больно тот легкий. Если мне удастся ударить по Лиовиному мечу со всей силы, так я, пожалуй, его и переломлю. Я снова ринулся в атаку, но на сей раз не остановился, а продолжал наступать: я прорывался все ближе — и орал на противника, и проклинал его воздухом, огнем и морем. Я обзывал его бабой, я плевал на его могилу и на сучью могилу, где зарыта его мать, и за все это время противник мой не произнес ни слова, но лишь встречал мой клинок своим и сводил его в сторону — неизменно отступая назад, а светлые глаза пристально наблюдали за мной.

И тут Лиова поскользнулся. Он словно бы оступился на обрывке тростника — и подвернул правую ногу. Опрокинулся на спину, зашарил левой рукой по полу, пытаясь найти опору, а я свирепо взревел и высоко занес Хьюэлбейн.

А затем шагнул в сторону, даже не попытавшись довести до конца смертоносный удар.

Об этом трюке меня и предостерегал Борс: и я его ждал. Смотрелось великолепно, что и говорить: я чуть не позволил себя одурачить, я готов был поклясться, что поскользнулся противник по чистой случайности. Но Лиова был не только мечником, но еще и акробатом, и мнимая потеря равновесия обернулась молниеносным гибким движением, и меч его, описав круг, с размаху пришелся туда, где должны были быть мои ноги. По сей день слышу, как тонкое, легкое лезвие со свистом рассекает воздух в каких-то нескольких дюймах от усыпанного тростником пола. Предполагалось, что удар придется мне по лодыжкам и непременно меня искалечит — да только меня там уже не было.

Я отошел назад и теперь невозмутимо наблюдал за противником. Тот удрученно глядел на меня снизу вверх.

— Вставай, Лиова, — произнес я ровным голосом, давая ему понять, что моя недавняя ярость — не более чем притворство.

Думаю, тогда-то Лиова и понял, что я в самом деле опасен. Он сморгнул раз и другой: верно, использовал на меня все свои лучшие трюки, да только ни один не сработал, и уверенности у него резко поубавилось. Но мастерство осталось: Лиова стремительно прянул ко мне, пытаясь оттеснить меня назад блистательной последовательностью коротких режущих и внезапных круговых ударов и быстрых выпадов. Круговые удары я парировать не пытался, а прочие отводил, как мог, легким касанием меча, пытаясь сбить противника с ритма. Но наконец одна из атак увенчалась успехом: рубящий удар пришелся мне в левое предплечье. Кожаный доспех выдержал, но синяк остался отменный — целый месяц не сходил. Толпа так и охнула. Зрители наблюдали за битвой, затаив дыхание: всем не терпелось увидеть первую кровь. Лиова рывком потянул застрявший в коже меч на себя, пытаясь прорезать доспех насквозь, до кости, но я отдернул руку, сделал выпад Хьюэлбейном и заставил противника отступить.

Лиова ждал, что я продолжу атаковать, но теперь настала моя очередь опробовать трюк-другой. Я намеренно не двинулся ему навстречу, но вместо того опустил меч на несколько дюймов ниже, чем следовало, и тяжело задышал. Встряхнул головой, пытаясь отбросить пропитанные по?том пряди со лба. У огромного очага и впрямь было жарко. Лиова настороженно наблюдал за мной. Он видел, что я выдохся, видел, что меч дрогнул в моей руке, но тот, кто убил сорок восемь воинов, зря не рискует. Лиова обрушил на меня молниеносный рубящий удар, проверяя реакцию. Рубанул с коротким замахом — такой удар требует отбива, но не приходит в цель с сокрушающей силой под стать лезвию топора, что вгрызается в плоть. Парировал я с запозданием — нарочно, конечно! — более того, позволил острию Лиовиного клинка задеть мне плечо, в то время как Хьюэлбейн с лязгом пришелся в наиболее широкую часть меча, у основания гарды. Я крякнул, притворился, что замахиваюсь, Лиова легко и непринужденно уклонился в сторону — и я отвел клинок назад.

Я снова выждал. Лиова сделал выпад. Я резко отбил его меч, но на сей раз даже не попытался перейти к ответной атаке. Зрители смолкли: почуяли, что поединок близится к концу. Лиова снова прянул вперед, я снова парировал. Он предпочитал выпады — так можно заколоть противника, не подвергая опасности драгоценный клинок, но я знал: если я стану отбивать эти быстрые атаки слишком часто, он в конце концов прикончит меня добрым старым способом. Лиова повторил прием еще дважды, первый выпад я неуклюже остановил, от второго ушел, а затем принялся тереть глаза левым рукавом, словно их ел пот.

Тут-то Лиова и ударил наотмашь. В первый раз за весь поединок он пронзительно крикнул, размахнулся как следует высоко над головой — и меч пошел наискось, метя мне в шею. Я легко заблокировал, пошатнулся, но благополучно дал его клинку соскользнуть вниз по лезвию Хьюэлбейна, затем чуть опустил меч — и Лиова сделал ровно то, чего я от него ждал.

Он с силой замахнулся назад. Быстро, умело — но я уже успел оценить его скорость, и я уже вывел Хьюэлбейн вперед и вверх на встречном ударе, ничуть не менее стремительном. Я сжал рукоять обеими руками и всю свою мощь вложил в этот сокрушительный натиск снизу вверх, метя не в Лиову, но в его меч.

Мечи скрестились.

Только на сей раз звона не было. Был резкий треск.

Клинок Лиовы сломался. Верхние две трети отлетели в сторону, на посыпанный тростником пол; в руках у него остался лишь обрубок. В лице Лиовы отразился ужас. В первое мгновение он попробовал было атаковать меня обломком меча, но я быстро рубанул Хьюэлбейном раз, и другой, и оттеснил его назад. Лиова уже понял: я ничуть не устал. Понял, что обречен. И все-таки он попытался парировать Хьюэлбейн, но мой клинок играючи отбил жалкий металлический огрызок и резко пошел вперед.

Я приставил меч к его шее — там, где поблескивала серебряная гривна.

— О король! — крикнул я, по-прежнему глядя на Лиову — глаза в глаза. В чертоге повисла тишина. Все словно онемели: на глазах у саксов их первый воин проиграл поединок. — О король! — повторил я.

— Лорд Дерфель? — откликнулся Элла.

— Ты велел мне сразиться с защитником короля Кердика, но убивать его ты мне не приказывал. Я прошу у тебя его жизнь.

Элла помолчал.

— Его жизнь принадлежит тебе, Дерфель.

— Сдаешься? — спросил я Лиову. Ответил он не сразу. Его гордость все еще не могла смириться с поражением, но пока тот колебался, я перевел острие Хьюэлбейна от его глотки к правой щеке. — Ну? — подсказал я.

— Сдаюсь, — проговорил он и отбросил обломок меча. Я нажал на Хьюэлбейн — несильно, всего лишь содрал кожу со скулы.

— Шрам тебе на память, Лиова, — о том, что ты сражался с лордом Дерфелем Кадарном, сыном Эллы, и проиграл, — промолвил я и отошел.

Лиова остался стоять, порез сочился кровью. Толпа разразилась восторженными воплями. Странные все же существа люди. То они требуют моей смерти, а то громко восхваляют меня за то, что я пощадил их защитника. Я забрал брошь Кайнвин, подхватил щит, обернулся к отцу.

— Я привез тебе привет от Эрке, о король, — промолвил я.

— И я ему рад, лорд Дерфель, — отозвался Элла, — очень рад.

Король жестом указал на место слева от себя — где еще недавно сидел один из его сыновей. Вот так я присоединился к врагам Артура за высоким столом. И попировал всласть.

Когда пир закончился, Элла увел меня в свои собственные покои сразу за возвышением. Комната была просторная, с высокими сводами, посреди нее пылал очаг, а под торцевой стеной возвышалось ложе из шкур. Элла закрыл дверь, загодя выставив в коридоре стражу, затем жестом пригласил меня присесть на деревянный сундук у стены, а сам отошел в дальний конец спальни, приспустил штаны и помочился в сточное отверстие в деревянном полу.

— Лиова быстр, — отметил он, отливая.

— Это верно.

— Я думал, он тебя одолеет.

— Не настолько он быстр, — возразил я, — или, может, выпитый эль на нем сказался. А теперь сплюнь туда.

— Куда сплюнуть? — не понял отец.

— В мочу. Чтобы отвести зло.

— Моим богам дела нет ни до мочи, ни до плевков, Дерфель, — усмехнулся он. Элла пригласил в комнату двоих сыновей, и теперь эти двое, Хротгар и Кюрнинг, с любопытством наблюдали за мной. — Ну так что за послание шлет Артур? — осведомился король.

— А зачем бы ему что-то слать?

— Да потому что иначе ты бы сюда не приехал. Ты что, думаешь, тебя дурень набитый на свет породил? Ну так чего Артуру занадобилось? Нет, не отвечай, дай я сам догадаюсь. — Элла затянул завязки штанов, отошел от дыры и уселся в единственное кресло в комнате — римское, с подлокотниками, из черного дерева, инкрустированного слоновой костью, хотя фрагменты узора по большей части давно осыпались. — Он предложит мне в залог землю, если я нападу на Кердика в будущем году, верно?

— Да, господин.

— Так мой ответ — нет, — проворчал Элла. — Он сулит мне то, что и без того принадлежит мне! И что это за предложение?

— Бессрочный мир, о король, — сказал я. Элла улыбнулся.

— Когда человек обещает что-то на веки вечные, он играет с правдой. Вечного ничего не бывает, мой мальчик, ничего. На будущий год мои копья выступят заодно с Кердиком, так Артуру и скажи. — Он рассмеялся. — Ты даром потратил время, Дерфель, но я рад, что ты приехал. Завтра мы потолкуем об Эрке. Тебе нужна женщина на ночь?

— Нет, о король.

— Твоя принцесса ничего не узнает, — поддразнил он.

— Нет, о король.

— И он еще зовет себя моим сыном! — расхохотался Элла, а вслед за ним засмеялись и его сыновья. Оба высокие, статные; волосы потемнее моих, но, думается, на меня они походили изрядно, а еще подозревал я, что их пригласили в покои не просто так, а в свидетели разговора — дабы они передали остальным саксонским вождям, что от предложения Элла отказался наотрез. — Спать будешь снаружи, у моей двери, — распорядился Элла, жестом выпроваживая сыновей из комнаты, — там ты в безопасности. — Он дождался, чтобы Хротгар и Кюрнинг вышли за порог, и удержал меня. — Завтра, — проговорил отец, понизив голос, — Кердик уберется домой и Ланселота с собой прихватит. Кердик, конечно, заподозрил недоброе: с какой стати я тебя не прикончил? — ну да это я переживу как-нибудь. Мы потолкуем завтра, Дерфель, и для твоего Артура у меня найдется ответ подлиннее. Не тот ответ, которого он ждет, но, может, стерпится — слюбится. Теперь ступай: я жду гостей.

Я прилег на узком пятачке между возвышением и дверью в отцовские покои. Ночью мимо меня к ложу Эллы проскользнула девушка, а в зале воины все пели, и дрались, и пили, и со временем наконец заснули, хотя последний из них захрапел уже с рассветом. Тогда-то я и проснулся: услышал, как перекликаются петухи на холме Тунресли. Я пристегнул Хьюэлбейн, взял плащ и щит, прошел мимо догорающих углей и вышел на обжигающе студеный воздух. Над плоской возвышенностью нависала дымка, загустевая до тумана ниже по склонам — там, где Темза, разлившись, впадает в море. Я отошел от чертога к гребню холма и оттуда долго глядел вниз, на белое марево над рекой.

— Господин мой король приказал мне убить тебя, буде я повстречаю тебя одного, — раздался голос за моей спиной.

Я обернулся. Передо мной стоял Борс, двоюродный брат и защитник Ланселота.

— Прими мою благодарность, — промолвил я.

— За то, что предостерег тебя насчет Лиовы? — Борс пожал плечами: какие, мол, пустяки. — То-то проворен, шельмец, а? Проворен и смертоносен. — Борс подошел поближе, вгрызся в яблоко, решил, что уж больно мякотное, выбросил. Этот здоровяк воин — один из многих! — этот покрытый шрамами, чернобородый копейщик сражался в щитовом строю невесть сколько раз, и невесть сколько друзей погибло у него на глазах… Борс сыто рыгнул. — Я не прочь подраться, чтобы возвести моего родича на трон Думнонии, — промолвил он, — но биться на стороне сакса? Еще не хватало! Опять же невелика радость — стоять и глядеть, как тебя изрубят на кусочки на забаву Кердику.

— Но на следующий год, лорд, ты выступишь на стороне Кердика.

— Да ну? — иронически протянул Борс. — Вот уж не знаю, Дерфель, что будет в следующем году. Может, поплыву в Лионесс? Говорят, красивее тамошних женщин в целом мире не сыщешь. Волосы — из серебра, тела — из золота, сами — немые. — Он расхохотался, достал из кошеля еще одно яблоко, отполировал его о рукав. — Вот господин мой король, — проговорил он, разумея Ланселота, — он-то станет сражаться на стороне Кердика, ну да что ему остается? От Артура он доброго приема не дождется.

Я наконец понял, к чему клонит Борс.

— Господин мой Артур с тобою не в ссоре, — тщательно подбирая слова, проговорил я.

— Вот и я с ним не в ссоре, — отозвался Борс, хрустя яблоком. — Так что, может статься, мы еще встретимся, лорд Дерфель. Какая жалость, что мне не довелось отыскать тебя нынче утром. Господин мой король щедро заплатил бы мне за твою смерть. — Он широко усмехнулся и зашагал прочь.

Два часа спустя Борс покинул Тунресли вместе с Кердиком: я видел, как они скачут вниз по холму, туда, где тающий туман разодран в клочья алыми кронами дерев. С Кердиком отбыла сотня воинов: едва ли не все они мучились последствиями ночного пира, точно так же как и люди Эллы, посланные им в сопровождение. Я ехал позади Эллы, его коня вели в поводу, а сам он шел рядом с королем Кердиком и Ланселотом. За ними, след в след, шагали двое знаменосцев: один нес забрызганный кровью бычий череп на шесте — стяг Эллы, другой вздымал Кердиков стяг — выкрашенный красным волчий череп, задрапированный человечьей кожей. Ланселот меня игнорировал. Поутру, когда мы нежданно столкнулись друг с другом в пиршественном зале, он просто посмотрел сквозь меня, да и я его словно не заметил. Ланселотовы люди убили мою меньшую дочку, и хотя с убийцами я расправился, но не отказался от мысли отомстить за душу Диан самому Ланселоту, да только Эллин чертог был неподходящим местом. Теперь с поросшего травой гребня над илистыми берегами Темзы я наблюдал, как Ланселот и его немногочисленная свита шагают к кораблям Кердика.

Только близнецы Амхар с Лохольтом дерзнули бросить мне вызов. Эти угрюмые юнцы ненавидели своего отца и презирали мать. Они почитали себя принцами, но Артур титулы ни во что не ставил и в пресловутой чести им отказал, отчего они еще больше озлобились. Братья считали, что их незаконно лишили королевского достоинства, земли, богатства и почестей, и готовы были сражаться под чьими угодно знаменами, лишь бы против Артура, которого они винили во всех своих неприятностях. Культя правой руки Лохольта была оправлена в серебро, и к обрубку крепились два медвежьих когтя. Лохольт-то ко мне и обернулся.

— Увидимся на будущий год.

Я понимал, что он ищет ссоры, но голоса не повысил:

— С нетерпением жду этой встречи.

Лохольт воздел оправленную в серебро культю, напоминая мне, как я некогда держал руку пленника, а его отец нанес удар Экскалибуром.

— Ты должен мне кисть руки, Дерфель.

Я промолчал. Подошел Амхар и встал рядом с братом. Оба унаследовали отцовскую внешность — широкую кость, вытянутую челюсть, — но их черты отравило мрачное недовольство, а от Артуровой силы и следа не осталось. Хитрые лица, недобрые; едва ли не волчьи.

— Ты меня разве не слышал? — осведомился Лохольт.

— Радуйся, что одна рука у тебя осталась, — промолвил я. — Что до моего долга тебе, Лохольт, я заплачу его Хьюэлбейном.

Близнецы замешкались, но, не будучи уверены, поддержит ли их стража Кердика, ежели они обнажат мечи, наконец успокоились на том, что плюнули в мою сторону, развернулись и размашисто зашагали к илистой отмели, где дожидались две Кердиковы ладьи.

Побережье под Тунресли являло собою жалкое зрелище: не то земля, не то море, где река и океан, сойдясь вместе, породили унылый пейзаж — илистые наносы, и мелководья, и прихотливые переплетения заливов. Стонали чайки; копейщики Кердика прошлепали по вязкой береговой полосе, перешли вброд неглубокую бухточку и перебрались через деревянный планшир на баркасы. Я видел, как Ланселот, опасливо обходя вонючую грязь, изящно приподнимает плащ. Лохольт и Амхар шли за ним; добравшись до корабля, они обернулись и указали на меня пальцами — жест этот приносит несчастье. Я их проигнорировал. Паруса уже подняли, но ветер дул слабый, и Кердиковым копейщикам пришлось выводить обе крутогрудые ладьи из узкой мелеющей бухточки, маневрируя с помощью длинных весел. Едва украшенные изображением волков бушприты развернулись в сторону открытого моря, воины-гребцы, задавая ритм, затянули песню. «Так-растак твою милку, и так-растак твою мать, и так-растак твою девку, и так-растак и в кровать». С каждым новым «так-растак» они вопили все громче и с силой налегали на длинные весла; два корабля набирали скорость, пока наконец вокруг их парусов с грубо намалеванными волчьими мордами не заклубился туман. «И так-растак твою милку, — завели гребцы вновь, только теперь голоса тонули в водяной дымке, — и так-растак твою мать, — и низкие корпуса таяли в тумане, пока наконец корабли вовсе не исчезли в белесом мареве, — и так растак твою девку, и так-растак и в кровать». Последний отзвук донесся словно из ниоткуда и угас вместе с плеском весел.

Двое из Эллиных людей подсадили короля на коня.

— Ты выспался? — осведомился он, устраиваясь в седле поудобнее.

— Да, о король.

— У меня-то нашлось занятие получше, — коротко отозвался он. — Теперь следуй за мной. — Элла ударил коня каблуками и направил его вдоль береговой полосы. Был отлив: бухточки мелели на глазах, на воде играла рябь. Тем утром в честь отъезжающих гостей Элла оделся как король-воитель. Плюмаж из черных перьев увенчал железный шлем, отделанный золотом; кожаный нагрудник и высокие сапоги были выкрашены в черный цвет; с широких плеч спадал длинный черный бобровый плащ, на фоне которого низкорослая лошадка казалась и вовсе карлицей. За нами следовала дюжина верховых воинов, один из них нес стяг с бычьим черепом. Элла, как и я, наездник был неважнецкий. — Я знал, что Артур пошлет тебя, — внезапно проговорил он. Я промолчал, и Элла обернулся ко мне.

— Стало быть, ты нашел свою мать?

— Да, о король.

— И как она?

— Постарела, — честно ответил я. — Постарела, обрюзгла, недужна.

Элла удрученно вздохнул.

— Начинают они как юные девушки — такие прекрасные, что разобьют сердце целому воинству, а народят пару детей — и все как одна превращаются в обрюзглых, недужных старух. — Он помолчал, обдумывая эту мысль со всех сторон. — Но отчего-то мне верилось, что с Эрке такого никогда не случится. Уж больно была красива, — грустно заметил он и тут же расплылся в усмешке. — Ну да спасибо богам, в молоденьких никогда недостатка нет, э? — Элла расхохотался и вновь оглянулся на меня. — Когда ты в первый раз назвал мне имя матери, я сразу понял, ты мой сын. — Он помолчал. — Мой первенец.

— Твой первенец и бастард, — отозвался я.

— Что с того? Кровь есть кровь, Дерфель.

— И я горжусь тем, что в моих жилах течет твоя, о король.

— Вот и правильно, мальчик; хотя многие, очень многие скажут о себе то же. Своей кровью я всегда делился щедро. — Элла прыснул, поворотил коня на илистую отмель и, пришпорив, погнал его по скользкому склону туда, где на берегу рассыхалась целая флотилия. — Ты только погляди на них, Дерфель! — велел мне отец, натягивая поводья и указывая на ладьи. — Погляди на них! Сейчас они ни на что не годны, но почитай что все они приплыли не далее как нынче летом, и каждый битком набит народом по самый планшир. — Элла вновь ударил коня каблуками, и мы неспешно поехали вдоль обшарпанной череды вытащенных на берег судов.

На илистой отмели завязло восемь, а то и девять десятков кораблей. Все до одного изящные, с симметричными носом и кормой, и все они разрушались и гнили. Обшивка позеленела от липкой слизи, днища залила вода, шпангоуты почернели и рассыпались трухой. Иные — те, что, верно, простояли тут больше года, — превратились в темные скелеты.

— По шесть десятков человек на каждом судне, Дерфель, — промолвил Элла, — никак не меньше шести десятков, и с каждым приливом приходили все новые. Теперь, когда в открытом море бушуют шторма, никто уже не плывет, зато строятся новые корабли — те, что придут по весне. И не только сюда, Дерфель, но по всему побережью! — Элла широко взмахнул рукой, словно пытаясь охватить весь восточный берег Британии. — Тьмы и тьмы кораблей! И на всех — мои соплеменники, всем им нужен дом, нужна земля! — Последнее слово он яростно выкрикнул и, не дожидаясь ответа, резко поворотил коня. — Едем! — крикнул он, и я последовал за ним через взбаламученную отливом грязь бухточки, вверх по галечной насыпи и через кущи терновника тут и там: мы вновь поднимались на холм, к Эллиному чертогу.

Элла сдержал коня на уступе, подождал меня и, едва я с ним поравнялся, молча указал вниз, на седловину. Там стояла целая армия. Пересчитать копья я бы не сумел, сколько бы ни пытался: столь несметное множество собралось во впадине, и, как я знал, люди эти составляли лишь небольшую часть Эллова воинства. Воины-саксы сбились в огромную толпу; завидев на фоне неба своего короля, они восторженно взревели и принялись колотить древками копий по щитам: оглушительный грохот раскатился по серому небу от края до края. Элла поднял покрытую шрамами правую руку, и шум разом смолк.

— Видал, Дерфель? — спросил он.

— Я вижу то, что ты считаешь нужным показать мне, о король, — уклончиво ответил я, отлично понимая, что именно говорят мне вытащенные на берег ладьи и орда вооруженных воинов.

— Ныне я силен, — промолвил Элла, — а вот Артур слаб. Он хоть пять сотен воинов наберет? Вот уж не думаю. Его поддержат копейщики Повиса, но довольно ли их? Сомневаюсь. У меня тысяча вышколенных копейщиков, Дерфель, и в два раза больше изголодавшихся мужей, готовых топорами отстаивать свое право на ярд земли. А у Кердика людей еще больше, гораздо больше, и в земле он нуждается еще отчаяннее меня. Нам обоим нужна земля, Дерфель, нам нужна земля, а у Артура она есть, и Артур слаб.

— В Гвенте тысяча копейщиков, — напомнил я, — а если вы вторгнетесь в Думнонию, Гвент придет ей на помощь. — Сам я на это не слишком-то надеялся, ну да самоуверенные речи Артурову делу только на пользу. — Гвент, Думнония и Повис — все они станут сражаться, а ведь под Артуровы знамена встанут и другие. Черные щиты станут биться за нас, придут копейщики из Гвинедда и Элмета, из Регеда и Лотиана.

Элла поулыбался моей похвальбе.

— Ты еще не вполне усвоил урок, Дерфель, — промолвил он, — так что едем. — Король вновь пришпорил коня и поскакал вверх по склону, но теперь чуть к востоку, в сторону рощицы. На опушке он спешился, взмахом руки велел эскорту оставаться на месте и повел меня по узкой слякотной тропке к прогалине, где стояли две невысоких деревянных дома. Не столько дома, сколько хижины: с покатыми, крытыми ячменной соломой крышами и приземистыми, сложенными из необструганных древесных стволов стенами. — Видал? — осведомился Элла, указывая на конек ближайшей крыши. Я сплюнул, отводя зло, ибо там, высоко над крышей, красовался деревянный крест. Здесь, в языческой Ллогрии, я меньше всего ожидал увидеть христианскую церковь. Второй дом, чуть пониже, надо думать, служил жилищем священнику: тот как раз выползал из низкого дверного проема своей конуры поприветствовать гостей. Тонзура, черная монашеская ряса, спутанная темно-русая борода — все как положено. Узнав Эллу, он склонился в низком поклоне.

— Христом-богом тебя приветствую, о король! — закричал он на скверном саксонском.

— Откуда ты? — спросил я по-бриттски. Обращению на родном языке священник явно удивился.

— Из Гобанниума, господин, — отвечал он. Жена монаха, замызганная, неопрятная баба с обидой в глазах, выползла из хижины и встала рядом с мужем.

— Что ты тут делаешь? — полюбопытствовал я.

— Владыка Иисус Христос открыл глаза королю Элле, господин, — объяснил монах, — вот король и пригласил нас сюда — нести весть о Христе его народу. Я и мой брат, священник Горфидд, проповедуем Евангелие саксам.

Я оглянулся на Эллу. Тот хитро улыбался.

— Миссионеры из Гвента?

— Жалкие создания, что и говорить, — обронил Элла, жестом отсылая священника с женой обратно в хижину. — Но они думают отвратить нас от поклонения Тунору и Саксноту; по мне, так пусть себе тешатся надеждой. До поры до времени.

— Потому что, — медленно произнес я, — король Мэуриг пообещал тебе соблюдать перемирие, пока ты позволяешь его священникам приходить к твоему народу?

— Дурень он, этот Мэуриг, — расхохотался Элла. — Его больше заботят души моих подданных, нежели безопасность своей земли, а пара священников — невелика цена за то, что тысяча копейщиков Гвента будут сидеть сложа руки, пока мы захватим Думнонию. — Он обнял меня за плечи и повел обратно, туда, где дожидались лошади. — Ну, Дерфель, понял? Гвент не выступит на войну, во всяком случае, пока король Мэуриг верит в возможность насадить свою религию в моем народе.

— И что, получается? — полюбопытствовал я. Элла презрительно фыркнул.

— Разве что среди рабов и женщин, да и тех раз, два — и обчелся: далеко вера не распространится. Уж я о том позабочусь. Видел я, что эта религия сделала с Думнонией, и здесь я такого не допущу. Наши древние боги для нас вполне хороши, Дерфель, так зачем бы нам новые? Отчасти в этом беда бриттов. Они потеряли своих богов.

— Только не Мерлин, — возразил я.

Тут Элле пришлось прикусить язык. Он свернул в тень дерев, и я заметил: в лице его отразилась тревога. Он всегда боялся Мерлина.

— Слыхал я разное, — неуверенно протянул Элла.

— Про Сокровища Британии? — отозвался я.

— А что они вообще такое?

— Да ничего особенного, о король, — сказал я, ничуть не погрешив против истины. — Набор обветшавших древностей. Только два из них обладают подлинной ценностью: меч и котел.

— Ты их видел? — яростно вскинулся он.

— Да.

— А на что они способны? Я пожал плечами.

— Никто не знает. Артур полагает, весь этот хлам ни на что не годен, но Мерлин говорит, Сокровища повелевают богами, и если совершить нужный магический обряд в нужное время, тогда древние боги Британии станут исполнять волю его.

— Тут-то он и натравит на нас своих богов?

— Да, о король, — ответствовал я. И произойдет оно скоро, очень скоро; вот только об этом я отцу не сказал.

Элла нахмурился.

— У нас тоже есть боги.

— Так призови их, о король. Пусть боги сражаются с богами.

— Боги не дураки, мальчик, — проворчал он, — с какой бы стати им сражаться, если люди отлично умеют убивать от их имени? — Элла решительно зашагал дальше. — Я уже стар, — признался он, — но за всю свою жизнь богов ни разу не видел. Мы в них верим, но что им за дело до нас? — Он встревоженно оглянулся на меня. — А ты в эти Сокровища веришь?

— Я верю в могущество Мерлина, о король.

— Чтобы боги да сошли на землю? — Элла призадумался ненадолго, затем помотал головой. — А если ваши боги и впрямь придут, так отчего бы и нашим не подоспеть к нам на помощь? Даже ты, Дерфель, — саркастически хмыкнул он, — вряд ли выстоишь против молота Тунора. — Мы вышли из-за деревьев, и я увидел, что наш эскорт и лошади исчезли.

— Пройдемся, — предложил Элла, — я расскажу тебе про Думнонию все как есть.

— Я все знаю про Думнонию, о король.

— Тогда, Дерфель, ты знаешь и то, что король Думнонии — дурень никчемный, а ее правитель королем быть не хочет, равно как и этим, как бишь вы это называете, — ну кайзером?

— Императором, — поправил я.

— Императором, — повторил он, издевательски коверкая слово, и увлек меня на тропу вдоль опушки леса. Поблизости не было ни души. По левую руку от нас крутой склон уводил к затянутому туманом устью, а к северу тянулся глухой, промозгло-сырой лес. — Эти ваши христиане готовы взбунтоваться, — подвел итог Элла. — Ваш король — увечный калека, а ваш предводитель отказывается украсть трон у дурня. Со временем, Дерфель, и скорее рано, нежели поздно, на трон найдется желающий. Ланселот и тот едва не захватил его, а вскорости попытается кто-нибудь получше Ланселота. — Элла, нахмурившись, помолчал. — И чего Гвиневере стукнуло раздвигать перед ним ноги?

— Потому что Артур не желал стать королем, — уныло отозвался я.

— Олух и есть. А на следующий год будет мертвым олухом, ежели не примет моего предложения.

— Что за предложение, о король? — спросил я, останавливаясь под огненно-алым буком.

Элла тоже остановился и положил ладони мне на плечи.

— Скажи Артуру, пусть отдаст трон тебе, Дерфель.

Я глядел на отца глаза в глаза. На долю мгновения мне померещилось было, что он шутит, но нет: Элла был серьезен как никогда.

— Мне? — потрясенно повторил я.

— Тебе, — кивнул Элла, — а ты поклянешься в верности мне. Мне от тебя потребуется земля, но ты можешь убедить Артура отдать трон тебе и станешь править Думнонией. Мой народ расселится здесь, станет возделывать землю, ты будешь королем над ними — но под моей рукой. Мы заключим союз, ты и я. Отец и сын. Ты правишь Думнонией, я правлю Энгеландом.

— Энгеландом? — переспросил я. Слово было мне внове. Он убрал руки с моих плеч и широким жестом обвел окрестности.

— Вот, здесь! Вы зовете нас саксами, но ты и я — англы. Кердик — сакс, а мы с тобой — англы, англичане, и страна наша — Энгеланд. Вот Энгеланд! — гордо объявил он, окидывая взглядом сырую вершину холма.

— А как же Кердик? — спросил я.

— Мы с тобой убьем Кердика, — с подкупающей прямотой отозвался Элла и, взяв меня под локоть, зашагал дальше, вот только теперь он вел меня к торной дороге, что петляла меж деревьев — там среди свежеопавших листьев рылись свиньи в поисках буковых орешков. — Ты передай Артуру мое предложение, — настаивал Элла. — Скажи ему, что он может взять трон вместо тебя, коли хочет, но кому бы из вас трон ни достался, владеть вы им будете от моего имени.

— Я скажу, о король, — заверил я, хотя знал: Артур с презрением отвергнет такое условие. Думается, Элла тоже это знал, лишь ненависть к Кердику подтолкнула его к подобному предложению. Он понимал: даже если они с Кердиком в самом деле захватят всю Южную Британию, грядет еще одна война, в которой решится, кто из них двоих будет бретвальдой (так саксы называют верховного короля).

— А если, — предположил я, — вместо того вы с Артуром в будущем году нападете на Кердика?

Элла покачал головой.

— Кердик раздал слишком много золота моим вождям. Они не пойдут против него, тем паче пока он сулит им в награду Думнонию. Но если Артур отдаст Думнонию тебе, а ты отдашь ее мне, тогда золото Кердика им ни к чему. Скажи это Артуру.

— Скажу, о король, — повторил я, по-прежнему зная: Артур в жизни не согласится на подобное. Ведь тем самым он нарушил бы клятву, данную Утеру, — Артур некогда пообещал сделать Мордреда королем, и клятва эта легла в основу всей Артуровой жизни. Я был настолько уверен, что клятвы он не нарушит, что, невзирая на свой ответ Элле, очень сомневался, стоит ли вообще заговаривать с Артуром об этом предложении.

Элла между тем привел меня на широкую прогалину, где дожидался мой конь, а при нем — эскорт верховых копейщиков. В центре прогалины высился громадный необтесанный камень высотой в человеческий рост. И хотя он нимало не походил на обработанный песчаник древних храмов Думнонии, равно как и на плоские валуны, на которых мы провозглашали наших королей, было ясно: камень этот — священный. Ведь стоял он особняком в круге травы, и никто из воинов-саксов не дерзнул подойти к нему поближе, хотя рядом в землю вкопали их собственную святыню: гигантский, очищенный от коры древесный ствол, а на нем грубо вырезанное лицо. Элла подвел меня к огромному камню; не дойдя нескольких шагов, остановился и пошарил в поясном кошеле. Вытащил маленький кожаный мешочек, развязал его, вытряхнул что-то на ладонь и показал мне. На ладони лежало крохотное золотое колечко с оправленным в него осколком агата.

— Хотел твоей матери подарить, — промолвил Элла, — да не успел: ее Утер захватил. С тех самых пор и храню. Возьми.

Я взял кольцо. Простенькая, деревенская побрякушка… Не римской работы, нет: римские драгоценности отличаются изысканной утонченностью, и на саксонское не похоже: саксы предпочитают вещи тяжелые, массивные. Это колечко сработал какой-нибудь бедолага бритт, чью жизнь оборвал саксонский клинок. Квадратный зеленый камешек даже вделан был неровно, и все же перстенек заключал в себе некую странную, хрупкую прелесть.

— Матери твоей мне его подарить не случилось, — проговорил Элла, — а теперь, раз уж она так раздалась, стало быть, носить его не сможет. Так что отдай кольцо своей принцессе Повисской. Слыхал я, она достойная женщина.

— Так и есть, о король.

— Отдай ей и скажи: ежели между нашими королевствами и впрямь вспыхнет война, я пощажу женщину с этим кольцом на пальце — ее саму и всю ее семью.

— Спасибо, о король, — отозвался я, убирая кольцо в кошель.

— Есть у меня для тебя еще один дар — последний, — проговорил Элла, обнял меня одной рукою за плечи и подвел к камню. Я чувствовал себя виноватым: я-то ему никаких даров не привез, поездка в Ллогрию внушала мне такой ужас, что мысль о подарках мне даже в голову не пришла. Впрочем, Эллу подобное упущение, похоже, ничуть не трогало. Он подошел к камню вплотную. — Этот камень некогда принадлежал бриттам и почитался священным, — сообщил он. — В нем дыра есть — видишь? Вот здесь, сбоку, мальчик: глянь-ка!

Я подошел к камню сбоку — да, верно: глубокая черная дыра уходила в самое сердце камня.

— Однажды я разговорился со старым рабом-бриттом, — объяснил Элла, — и тот рассказал, что через эту дыру можно перешептываться с мертвыми.

— Но сам ты в это не веришь? — полюбопытствовал я, уловив в его голосе скептическую нотку.

— Мы верим, что через эту дыру можно побеседовать с Тунором, Воденом и Сакснотом, — отозвался Элла, — но что до тебя? Ты, Дерфель, может, и впрямь докричишься до мертвых. — Он улыбнулся. — Мы еще встретимся, мальчик.

— Надеюсь, о король, — ответил я, и тут мне вспомнилось странное пророчество моей матери: дескать, Элла погибнет от руки собственного сына. Я попытался выбросить его из головы, списать на бред сумасшедшей старухи, но боги нередко говорят устами именно таких женщин, и я вдруг словно онемел.

Элла крепко обнял меня, притиснув лицом к воротнику пышного мехового плаща.

— Долго ли твоей матери осталось жить? — спросил он.

— Недолго, о король.

— Похорони ее ногами к северу, — наказал он. — Таков обычай нашего народа. — И Элла обнял меня в последний раз. — Домой ты вернешься благополучно — я пошлю людей тебя проводить, — пообещал он и отступил на шаг. — Чтобы потолковать с мертвыми, — добавил он грубовато, — надо трижды обойти вокруг камня и преклонить колена у дыры. Скажи моей внучке, я ее целую. — Элла улыбнулся, очень довольный, что застал меня врасплох столь глубокими познаниями сокровенных подробностей моей жизни, затем развернулся и зашагал прочь.

Эскорт ждал и наблюдал. Я трижды обошел вокруг камня, опустился на колени и наклонился к дыре. Мне внезапно захотелось разрыдаться, срывающимся голосом я произнес имя дочери.

— Диан? — прошептал я в самое сердце камня. — Диан, радость моя? Ты подожди нас, милая, мы придем к тебе, Диан. — Моя погибшая доченька, моя красавица Диан, жестоко убитая прихвостнями Ланселота. Я сказал ей, мы ее любим. Я передал ей поцелуй Эллы. А затем прижался лбом к холодному камню и представил себе ее крохотную тень — одну-одинешеньку в Ином мире. Правда, Мерлин рассказывал нам, будто в мире смерти дети весело играют под яблонями Аннуина, но я все равно не сдержал слез, вообразив, как она внезапно услыхала мой голос. Подняла ли она взгляд? Плакала ли она — как я?

Я уехал прочь. Обратный путь до Дун Карика занял три дня, и я отдал Кайнвин золотое колечко. Ей всегда нравились простенькие вещицы, и перстенек подошел ей куда лучше замысловатых римских драгоценностей. Кайнвин носила кольцо на мизинце правой руки: ни на какой другой палец оно не лезло.

— Не думаю, впрочем, что перстень спасет мне жизнь, — удрученно заметила она.

— Почему нет? — не понял я.

Кайнвин улыбнулась, залюбовавшись подарком.

— Какой сакс станет приглядываться к какому-то там колечку? Сперва насилуй, затем грабь, разве не такова заповедь копейщика?

— Когда саксы придут, тебя здесь не будет, — отрезал я. — Тебе придется вернуться в Повис.

Кайнвин покачала головой.

— Я останусь. Я не могу убегать к брату всякий раз, когда приключаются неприятности.

Я отложил этот спор до будущих времен и вместо того послал гонцов в Дурноварию и в Кар Кадарн — известить Артура о моем возвращении. Четыре дня спустя Артур прибыл в Дун Карик, и я сообщил ему об отказе Эллы. Артур пожал плечами, словно ничего другого и не ждал.

— Ну, попытка не пытка, — обронил он небрежно. О предложении, сделанном мне Эллой, я ему говорить не стал: в нынешнем его настроении Артур, чего доброго, подумает, что я не прочь согласиться, и перестанет мне доверять. Не упомянул я и о том, что застал в Тунресли Ланселота: мне ли было не знать, что даже звук этого имени Артуру ненавистен. Зато я рассказал про священников из Гвента: от этих известий Артур заметно помрачнел. — Видно, придется наведаться к Мэуригу, — удрученно заметил Артур, пристально глядя на Тор. А затем обернулся ко мне. — А ты знал, что Экскалибур — одно из Сокровищ Британии? — укоризненно осведомился он.

— Да, господин, — признался я. Мерлин рассказал мне об этом давным-давно, но он взял с меня клятву хранить тайну, опасаясь, что Артур, чего доброго, уничтожит меч, дабы показать, насколько он чужд суевериям.

— Мерлин потребовал вернуть Экскалибур, — промолвил Артур. Он всегда знал, что рано или поздно это произойдет, с того самого далекого дня, когда Мерлин вручил юному Артуру магический меч.

— И ты отдашь? — встревоженно спросил я. Артур поморщился.

— А если и нет, Дерфель, по-твоему, это положит конец Мерлиновой чепухе?

— Если это и впрямь чепуха, господин, — проговорил я, вспоминая светящуюся нагую девушку и твердя себе, что она — вестница великих чудес.

Артур отстегнул меч вместе с узорчатыми ножнами.

— Вот сам ему меч и вези, Дерфель, — недовольно буркнул он, — сам и вези. — Он всунул драгоценный меч мне в руки. — Но скажи Мерлину, что я хочу получить его назад.

— Скажу, господин, — пообещал я. Ибо если боги не явятся в канун Самайна, тогда Экскалибур придется извлечь из ножен в битве против объединенного воинства саксов.

Но до кануна Самайна было уже рукой подать, а в ночь мертвых боги будут призваны на землю.

Ради этого на следующий же день я повез Экскалибур на юг.

ГЛАВА 3

Май Дун — это громадный холм к югу от Дурноварии; надо думать, некогда то была величайшая из крепостей Британии. Обширная, плавно закругленная, точно купол, вершина протянулась на восток и на запад, а вокруг нее древний народ возвел три стены — три крутых дерновых вала. Никто ведать не ведает, когда крепость была построена и как; иные верят, будто укрепления возвели сами боги, не иначе, ибо тройные стены кажутся неправдоподобно высокими, а рвы небывало глубокими: тут явно поработали не простые смертные. Впрочем, ни высота стен, ни глубина рвов не помешали римлянам захватить крепость и перебить весь гарнизон. С того самого дня Май Дун опустел, если не считать небольшого каменного храма Митры, что победители-римляне возвели в восточном конце плоской возвышенности. Летом старая крепость — чудо что за место: на обрывистых стенах пасутся овцы, над травой, диким тимьяном и орхидеями порхают бабочки, а поздней осенью, когда ночи коротки, а над Думнонией с запада проносятся дожди, холм превращается в промозглую голую высоту, где ветер пробирает до костей.

Главная дорога наверх подводит к лабиринтоподобным западным вратам. Я поднимался по раскисшей, скользкой грязи, неся Экскалибур Мерлину. А вместе со мною к вершине устало брела целая толпа простолюдинов. Одни сгибались под тяжестью громадных вязанок хвороста, другие несли мехи с питьевой водой, кое-кто подгонял волов, а те тащили громадные древесные стволы или волокуши, нагруженные обрубленными сучьями. Бока волов покрылись кровавыми разводами: выбиваясь из сил, животные влекли непосильный груз по крутой, предательской тропе туда, где высоко надо мной на внешнем, поросшем травой крепостном валу дежурили копейщики. Присутствие стражи подтвердило то, что я услышал в Дурноварии: Мерлин закрыл доступ на Май Дун для всех, кроме тех, кто пришел работать.

Ворота охраняли два копейщика. Оба ирландцы: Черные щиты, нанятые от Энгуса Макайрема. Я задумался про себя: а ведь Мерлин целое состояние растратил на подготовку этого заброшенного земляного форта к приходу богов! Стражники сразу поняли, что я не из числа рабочих, и сошли по склону мне навстречу.

— Что у тебя здесь за дело, господин? — почтительно спросил один из них. Я был не в доспехах, зато при Хьюэлбейне, и одни ножны уже выдавали во мне человека не из простых.

— У меня дело к Мерлину, — отвечал я. Но стражник не посторонился.

— Многие приходят сюда, господин, уверяя, будто у них дело к Мерлину, — промолвил он. — Но что за дело господину Мерлину до них?

— Скажи Мерлину, — велел я, — что лорд Дерфель принес ему последнее из Сокровищ. — Я постарался произнести эти слова сколь можно более торжественно, но на Черных щитов впечатления, похоже, не произвел. Тот, что помоложе, ушел наверх сообщить кому следует; тот, что постарше, добродушный рубаха-парень — ну да копейщики Энгуса в большинстве своем таковы! — разговорился со мной. Черные щиты пришли из Деметии, королевства, что Энгус основал на западном побережье Британии, но ирландские копейщики Энгуса, пусть и захватчики, не внушали такой ненависти, как саксы. Ирландцы сражались с нами, воровали наше добро, обращали нас в рабство, они присвоили нашу землю, но они говорили на языке, схожем с нашим, их боги были и нашими богами, и, когда они с нами не воевали, они легко уживались с местными бриттами. Некоторые, вот, например, тот же Энгус, ныне вообще больше смахивали на бриттов, нежели на ирландцев: не его ли родная Ирландия всегда гордилась тем, что римляне ее так и не захватили, а теперь вот приняла религию, принесенную римлянами! Ирландцы обратились в христианство, хотя Владыки-из-за-Моря — ирландские короли вроде Энгуса, захватившие земли в Британии, по-прежнему держались старых богов. Будущей весной, ежели только обряды Мерлина не призовут богов нам на помощь, эти Черные щиты, конечно же, станут сражаться за Британию против саксов, подумал я про себя.

Спустился мне навстречу не кто иной, как юный принц Гавейн. Он гордо прошествовал вниз по тропе в своих выбеленных известкой доспехах, хотя, надо признать, великолепие его малость подпортилось — он поскользнулся в луже и несколько ярдов проехался на заднице.

— Лорд Дерфель! — закричал он, неуклюже поднимаясь на ноги. — Лорд Дерфель! Сюда, сюда! Добро пожаловать! — Я направился к нему — и Гавейн просиял широкой улыбкой. — Ну разве не потрясающе? — спросил он.

— Еще не знаю, о принц.

— Победа! — ликовал он, осторожно обходя слякотное место, на котором поскользнулся прежде. — Великий труд! Помолимся же, чтобы труд этот не пропал втуне.

— Вся Британия о том молится, кроме разве христиан, — проговорил я.

— Спустя три дня, лорд Дерфель, в Британии не останется более христиан, — заверил он меня, — ибо к тому времени все узрят истинных богов. Если, конечно, дождь не пойдет, — встревоженно добавил Гавейн. Он поглядел на небо, на зловещие тучи, и чуть не расплакался.

— Дождь? — не понял я.

— Или, может, это тучи заслонят от нас богов. Дождь или тучи, я толком не понял, а Мерлин злится. Он ничего не объясняет, но думается, это дождь нам враждебен или, может, все-таки туча. — Он помолчал с разнесчастным видом. — Или и то и другое. Я спросил Нимуэ, да только она меня не жалует, — убито признался Гавейн, — так что я не знаю доподлинно, но прошу богов о ясном небе. А последнее время все пасмурно, тучи идут и идут; небось это христиане молятся о дожде. А ты правда привез Экскалибур?

Я развернул ткань, извлек на свет меч в ножнах и повернул его рукоятью к Гавейну. В первое мгновение юноша не решался дотронуться до клинка, затем робко протянул руку и извлек Экскалибур из ножен. Благоговейно полюбовался клинком, коснулся пальцем выгравированных завитков и вырезанных по стали драконов.

— Сделан в Ином мире — самим Гофанноном, — потрясенно выдохнул он.

— Скорее откован в Ирландии, — немилосердно поправил я. При виде юношеского простодушия Гавейна меня отчего-то так и подмывало развеять эту благочестивую наивность.

— Нет, господин, — очень серьезно заверил он, — меч сделан в Ином мире. — И он почтительно вернул мне Экскалибур. — Пойдем, господин, — позвал Гавейн, увлекая меня за собой, но вновь поскользнулся в грязи и отчаянно замахал руками, пытаясь не упасть. Его белый доспех, такой впечатляющий на расстоянии, изрядно облез, и поблек, и заляпался грязью, но сам Гавейн обладал несокрушимой уверенностью в себе: она-то и спасала положение, в противном случае юнец смотрелся бы просто смехотворно. Его длинные золотые волосы, небрежно заплетенные в косу, падали до поясницы. Мы уже вступили во входной коридор, петляющий между высокими земляными валами. Я между делом спросил Гавейна, как он познакомился с Мерлином.

— О, я знаю Мерлина всю жизнь! — радостно заверил принц. — Он, видишь ли, приезжал ко двору моего отца, хотя в последнее время не так уж и часто, но когда я был ребенком, он там жил постоянно. Он был моим наставником.

— Твоим наставником? — изумленно произнес я. Я и впрямь удивился не на шутку: Мерлин ни словом не упоминал при мне ни про какого Гавейна, ну да старик всегда отличался скрытностью.

— Не грамоте, нет, — уточнил Гавейн, — буквам меня женщины учили. Нет, Мерлин научил меня моей судьбе. — Юноша смущенно улыбнулся. — Научил хранить себя в чистоте.

— В чистоте! — Я с любопытством воззрился на него. — Что, никаких женщин?

— Ни одной, господин, — простодушно признался он. — Так велит Мерлин. Во всяком случае, не сейчас; потом-то конечно. — Голос его прервался — и юноша залился краской.

— Вот уж не дивлюсь я, что ты молишься о ясном небе, — хмыкнул я.

— Нет, господин, что ты! — запротестовал Гавейн. — Я молюсь о ясном небе, чтобы боги сошли к нам! А когда они явятся, они приведут с собой Олвен Серебряную. — И он снова вспыхнул до корней волос.

— Олвен Серебряную?

— Ты видел ее, господин, — в Линдинисе. — Его красивое лицо озарилось просто-таки неземным светом. — Ступает она легче, чем дыхание ветерка, кожа ее сияет в темноте, а там, где прошла она, распускаются цветы.

— Она и есть твоя судьба? — спросил я, втайне испытав гадкий укол ревности при мысли о том, что эту лучезарную гибкую нимфу отдадут молодому Гавейну.

— Мне суждено жениться на ней, когда труды наши завершатся, — торжественно произнес принц. — Сейчас мой долг — хранить Сокровища, но через три дня я привечу богов и поведу их против врага. Я стану освободителем Британии. — Он произнес эту вопиющую похвальбу совершенно спокойно, словно речь шла о самом что ни на есть обыденном поручении. Я промолчал — просто шагал себе вслед за ним мимо глубокого рва, что разделяет средний и внутренний валы Май Дуна. Пространство между ними загромождали небольшие, наспех сооруженные шалаши из веток и соломы. — Через два дня мы их снесем и бросим в костры, — пояснил Гавейн, проследив мой взгляд.

— В костры?

— Увидишь, господин, увидишь.

Однако, поднявшись на холм, я не сразу смог понять, что же я такое вижу. Вершина Май Дуна представляет собою вытянутую, травянистую поляну, там в военное время целое племя вместе со всей скотиной укрылось бы, но теперь западный конец холма был крест-накрест исчерчен сложным узором сухих изгородей.

— Вот! — гордо объявил Гавейн, указывая на изгороди, так, словно сам же их и построил.

Селян, нагруженных вязанками хвороста, направляли к одной из ближайших изгородей: там они сбрасывали свою ношу и устало брели прочь — собирать еще. И тут я разглядел, что изгороди на самом-то деле — это гигантские нагромождения сучьев и веток, готовые вспыхнуть костры. Дровяные завалы поднимались выше человеческого роста и протянулись на мили и мили, но только когда мы с Гавейном поднялись на внутренний круг укреплений, я разглядел рисунок изгородей в целом.

Изгороди заполняли всю западную половину возвышенности, а в самом их центре высилось пять костров, образующих круг в середине пустого пространства шестидесяти или семидесяти шагов в диаметре. Это пространство и окружала изгородь, закрученная в форме спирали: она описывала три полных оборота, так что вся спираль, включая центр, в ширину достигала больше ста пятидесяти шагов. Снаружи спираль обрамлял поросший травою круг, в свою очередь опоясанный кольцом из шести двойных спиралей, причем каждая раскручивалась из одного центра и вновь сворачивалась, захватывая следующую, так что в прихотливом внешнем круге располагалось двенадцать опоясанных огнем участков. Двойные спирали соприкасались друг с другом: так вокруг грандиозного узора образуется целый бастион пламени.

— Двенадцать малых кругов — это для тринадцати Сокровищ? — спросил я у Гавейна.

— Котел, господин, будет в центре, — благоговейно пояснил принц.

Сооружение и впрямь вышло внушительное. Сучья и хворост утрамбовали плотно, изгороди получились высокие, куда выше человеческого роста: на вершине холма дров скопилось довольно, чтобы костры Дурноварии пылали девять или даже десять зим. Двойные спирали в западном конце крепости еще только закладывали; на моих глазах люди яростно утаптывали валежник, чтобы дерево прогорело не быстро, но полыхало долго и ярко. Под нагромождением веток и прутьев своей очереди дожидались цельные древесные стволы. Этот костер, подумал я, возвестит конец мира.

Наверное, в определенном смысле именно для этого костер и разложен. Наступит конец привычного нам мира, ибо если Мерлин прав, то сюда, на эту самую возвышенность, явятся боги Британии. Меньшие боги отправятся в малые круги внешнего кольца, в то время как Бел сойдет в огненное сердце Май Дуна, где ждет его Котел. Великий Бел, бог богов, Владыка Британии, явится на крыльях урагана, и звезды покатятся ему вслед, точно осенние листья, подхваченные бурей. А там, где пять отдельных костров отметили средину Мерлиновых огненных кругов, Бел вновь ступит на Инис Придайн, остров Британию. По спине у меня внезапно побежали мурашки. До сих пор я не вполне осознавал всей грандиозности Мерлиновой мечты, а теперь вот был просто ошеломлен. Через три дня — через каких-то три дня! — боги будут здесь.

— Над кострами трудится больше четырех сотен человек, — серьезно поведал мне Гавейн.

— Охотно верю.

— А спирали мы разметили волшебным вервием.

— Чем-чем?

— Вервием, господин, сплетенным из волос девственника, толщиной всего в одну прядь. Нимуэ стояла в центре, я шел по периметру, а господин мой Мерлин отмечал мои шаги «чертовыми пальцами». Спирали должны быть прочерчены безупречно. На это целая неделя ушла, потому что веревка то и дело рвалась, и всякий раз приходилось начинать с начала.

— Так, может, никакая это была не волшебная веревка, о принц? — поддразнил я.

— Конечно волшебная, господин, — заверил меня Гавейн. — Ее ж сплели из моих собственных волос.

— А в канун Самайна, стало быть, вы зажжете костры и станете ждать? — спросил я.

— Трижды три часа должно кострам гореть, господин, а на шестой час мы начнем обряд. А вскорости после того ночь обратится в день, небеса заполнятся огнем, и дымный воздух взбурлит под взмахами божьих крыл.

До сих пор Гавейн вел меня вдоль северной стены форта, а теперь вдруг жестом указал вниз, где, чуть восточнее круговых костров, притулился маленький храм Митры.

— Подожди здесь, господин, — попросил он. — Я приведу Мерлина.

— А он далеко? — спросил я, думая, что Мерлин, верно, в каком-нибудь из временных шалашей, сооруженных в восточном конце возвышенности.

— Я не вполне уверен, где он, — признался Гавейн, — но знаю, что он отправился привести Анбарра, и сдается мне, я догадываюсь, где это.

— Анбарр? — переспросил я. Анбарра я знал лишь по легендам: это волшебный конь, необъезженный жеребец, он якобы скачет стремительным галопом как по земле, так и по воде.

— Я помчусь верхом на Анбарре бок о бок с богами, — гордо объявил Гавейн, — помчусь прямо на врагов, развернув знамя. — Он указал в сторону храма, к низкой черепичной крыше которого был фамильярно прислонен гигантский стяг. — Знамя Британии, — добавил Гавейн, проводил меня вниз к храму и собственноручно развернул полотнище. На гигантском прямоугольнике белого льна красовалась вышивка: грозный алый дракон Думнонии, сплошные когти, хвост да пламя. — Вообще-то это знамя Думнонии, — признался Гавейн, — но, наверное, другие бриттские короли не станут возражать, правда?

— Конечно не станут, если ты сбросишь саксов в море, — заверил я.

— Такова моя миссия, господин, — очень торжественно ответствовал Гавейн. — С помощью богов, разумеется, и еще вот этого. — И он дотронулся до Экскалибура у меня под мышкой.

— Экскалибур! — потрясенно воскликнул я. У меня просто в голове не укладывалось, чтобы кто бы то ни было, кроме Артура, сражался волшебным мечом.

— А как же иначе? — отозвался Гавейн. — Мне суждено, вооружившись Экскалибуром и оседлав Анбарра, выдворить недругов из Британии. — Юноша просиял восторженной улыбкой и жестом указал на скамейку у входа в храм. — Подожди здесь, господин, а я пойду поищу Мерлина.

Храм охраняли шестеро копейщиков из числа Черных щитов, но поскольку я пришел туда вместе с Гавейном, остановить меня не попытались — даже когда я, пригнувшись, прошел сквозь низкий проем внутрь. Меня же потянуло осмотреть строеньице не любопытства ради, но скорее потому, что в те дни Митра был моим главным богом. Митра — тайный бог солдат. В Британию культ Митры принесли римляне, и, хотя ушли они давным-давно, Митра по-прежнему пользовался любовью воинов. Храм был совсем крохотный: две тесные комнатушки без окон, под стать пещере, где Митра родился, — вот и все. Внешнее помещение загромождали деревянные ящики и плетеные корзины: надо думать, с Сокровищами Британии, хотя заглядывать под крышки я не стал. Вместо того я протиснулся сквозь внутреннюю дверцу в темное святилище: там тускло мерцал во мраке гигантский серебряно-золотой Котел Клиддно Эйддина. За Котлом, с трудом различимый в смутном сером свете, что просачивался через две приземистые двери, обнаружился алтарь Митры. Либо Мерлин, либо Нимуэ — оба они нещадно потешались над Митрой — положили на алтарь барсучий череп, дабы отвлечь внимание бога. Я отшвырнул череп прочь, преклонил колена перед Котлом и произнес молитву. Я заклинал Митру пособить нашим прочим богам, я просил, чтобы Митра пришел на Май Дун и умножил ужас в час гибели врагов наших. Я дотронулся рукоятью Экскалибура до его камня и задумался: когда, интересно, здесь в последний раз принесли в жертву быка? Я живо представил себе, как солдаты-римляне заставляют быка опуститься на колени, подпихивают его сзади и тянут за рога и так протаскивают сквозь низкие двери, и вот наконец бык во внутреннем святилище, стоит там и ревет от страха и повсюду вокруг во мраке чует только копейщиков. Здесь, в жуткой тьме, ему перережут подколенные сухожилия. Он снова взревет, рухнет на пол, попытается достать гигантскими рогами почитателей Митры, но они сильнее — они совладают с быком и соберут его кровь, и бык умрет медленной смертью, а храм провоняет навозом и кровью. Тогда воины выпьют бычьей крови в память о Митре, как он нам и заповедал. У христиан, как мне рассказывали, есть похожий обряд; они, правда, уверяют, что при свершении ритуала никого не убивают, но мало кто из язычников в это верит: ведь смерть — это дань, которую мы приносим богам в обмен на подаренную ими жизнь.

Я стоял на коленях в темноте — воин Митры, пришедший в один из забытых храмов, и вот, пока я молился, я почуял тот же морской запах, памятный мне по Линдинису: аромат водорослей с острым привкусом соли, что вдруг защекотал нам ноздри, когда Олвен Серебряная, хрупкая, нежная, прелестная, сходила вниз по галерее. На мгновение мне померещилось, что здесь присутствует кто-то из богов либо что сама Олвен Серебряная явилась в Май Дун, но повсюду царило недвижное безмолвие: ни тебе видений, ни мерцающей нагой кожи, только неуловимый запах морской соли да легкий шепот ветра за пределами храма.

Я вышел обратно через внутреннюю дверь — там, во внешнем помещении, морем запахло еще сильнее. Я подергал крышки ящиков, приподнял мешковину, прикрывающую корзины, и вроде бы нашел источник пряного аромата: две корзины были полны соли, отсыревшей и слипшейся в промозглом осеннем воздухе, — но нет, морской дух шел не от соли, но от третьей корзины, битком набитой влажными бурыми водорослями. Я тронул водоросли, лизнул палец — и почувствовал вкус соленой воды. Рядом с корзиной стоял огромный закупоренный глиняный горшок. Я вытащил пробку: внутри плескалась морская вода, верно, поливать водоросли, чтобы не пересохли. Я пошарил в корзине и сразу под водорослями обнаружил моллюсков. Удлиненные, узкие, изящные двустворчатые ракушки — вроде мидий, но только чуть покрупнее и серовато-белые, а не черные. Я вынул одну, понюхал, подумал было, что это какое-нибудь лакомство для Мерлина. Моллюску мое прикосновение, видать, не понравилось: створки приоткрылись, и в ладонь мне ударила струя жидкости. Я положил ракушку обратно в корзину и прикрыл живых моллюсков водорослями.

Я повернулся уходить, собираясь подождать снаружи, как вдруг взгляд мой упал на руку. Я завороженно уставился на нее: уж не обманывают ли меня глаза? В смутном свете у внешней двери не разберешь, так что я нырнул обратно сквозь внутреннюю дверь туда, где у алтаря ждал великий Котел, и здесь, в самой темной части храма Митры, я поднес правую ладонь к лицу.

И вправду светится!

Я вздрогнул. Я не хотел верить глазам своим — но ведь рука действительно светилась! Не лучилась, не сияла внутренним светом, нет: ладонь словно мазнули какой-то блескучей дрянью. Я провел пальцем по влажному пятну: мерцающую поверхность прочертил темный след. Итак, Олвен Серебряная на самом деле никакая не нимфа и не посланница богов, а самая обыкновенная смертная девушка — ее просто-напросто умастили слизью моллюска. Это не магия богов, это фокусы Мерлина. Так в темном святилище умерли все мои надежды.

Я вытер руку о плащ и вышел наружу, в солнечный свет. Присел на скамейку у храмовой двери, глядя на внутренний вал: там возилась орава детишек — малыши весело съезжали и скатывались кувырком вниз по склону. Отчаяние, истерзавшее меня по дороге в Ллогрию, накатило с новой силой. Мне безумно хотелось верить в богов, и все же меня одолевали сомнения. Ну и что с того, спрашивал я себя, что девочка смертная и что ее нездешнее мерцающее свечение — это Мерлинов трюк? Это не отменяет могущества Сокровищ, но ведь всякий раз, как я задумывался о Сокровищах и чувствовал, что уже не полагаюсь на их силу, я подбадривал себя воспоминанием о мерцающей нагой девушке. А теперь, выходит, никакая она не вестница богов, но просто-напросто очередная иллюзия, сотворенная Мерлином.

— Господин? — В мысли мои ворвался женский голос. — Господин? — Я поднял глаза: передо мной стояла пухленькая темноволосая молодка и смущенно улыбалась мне. В простеньком платье и в плаще, короткие темные кудри перехвачены ленточкой, и за руку держит рыжеволосого мальчугана. — Ты меня совсем не помнишь, господин? — разочарованно протянула она.

— Киууилог, — вспомнил я наконец ее имя. Одна из наших служанок в Линдинисе — там-то ее и соблазнил Мордред. Я встал. — Как поживаешь?

— Да, правду сказать, неплохо, господин, — заверила она, очень довольная, что я ее все-таки вспомнил. — А это малыш Мардок. В отца пошел, верно, детка? — Я пригляделся к мальчику. Круглолицый крепыш лет шести-семи от роду, с жесткими, торчащими во все стороны волосами, ну вылитый Мордред. — Спасибо, нравом удался не в отца, — продолжала Киууилог, — он у нас хороший мальчик, верно? Просто золото, а не мальчуган, господин. Никаких с ним хлопот, вот ни минуточки, верно, мое солнышко? — Она нагнулась и поцеловала Мардока. Мальчуган явно чувствовал себя неловко — что еще за телячьи нежности на людях! — однако ж широко улыбнулся. — Как госпожа Кайнвин? — полюбопытствовала Киууилог.

— Замечательно. Я расскажу ей про тебя, она будет рада.

— Уж она-то всегда была ко мне добра, — отозвалась Киууилог, — я б и переехала в ваш новый дом, господин, да вот мужчину встретила. Замуж вышла, вот оно как.

— И кто же он?

— Идфаэль ап Мерик, господин. Он теперь служит лорду Ланвалю.

Ланваль был начальником стражи, приставленной к Мордреду в его золоченой темнице.

— А мы думали, ты ушла от нас, потому что Мордред дал тебе денег, — признался я.

— Он-то? Денег дал? — рассмеялась Киууилог. — Да раньше звезды с небес посыпятся, господин. Дурочка я была в ту пору, — весело посетовала она. — Понятное дело, я ж не понимала, что за мужчина Мордред, да он тогда и мужчиной-то еще не был, куда ему, ну и куда денешься, вскружил он мне голову, король как-никак и все такое, ну да не я первая, не я последняя, верно? Но обернулось-то все к лучшему. Мой Идфаэль — человек хороший, он не против кукушонка в своем гнезде — малыш Мардок ему что родной. Вот ты кто у нас такой, золотце, — заворковала она, — кукушоночек! — Она наклонилась, стиснула Мардока в объятиях и принялась щекотать его; мальчуган, хохоча, вырывался.

— А тут что ты делаешь? — полюбопытствовал я.

— Лорд Мерлин нас пригласил, — гордо объявила Киууилог. — Малыш Мардок ему уж больно по сердцу пришелся, вот оно как. Совсем парня разбаловал! Вечно сует ему лакомые кусочки, то-то ты у меня растолстеешь, золотце, ужо растолстеешь, что твой поросеночек! — Она снова пощекотала сынишку, тот со смехом отбивался и наконец высвободился. Убежал он, впрочем, недалеко: встал в нескольких шагах и уставился на меня, засунув палец в рот.

— Говоришь, Мерлин тебя пригласил? — переспросил я.

— Ага — сказал, ему повариха нужна, вот оно как, а я ж стряпаю ничуть не хуже любой другой. А уж сколько денег посулил! Мой Идфаэль сказал, чтоб непременно ехала. И ведь не то чтобы господин Мерлин много ел. Вот сыр он обожает, ну да тут стряпуха-то не нужна, верно?

— А моллюсков он ест?

— Сердцевидки любит, да только тут их мало. Нет, ест он по большей части сыр. Сыр и яйца. Не то что ты, господин, тебе-то, бывало, все мясо подавай, уж мне ли не помнить?

— Да я и сейчас от мяса не откажусь, — отозвался я.

— Хорошие были деньки, — вздохнула Киууилог. — Малыш Мардок-то с твоей Диан одногодки. Я все думала, то-то они бы славно играли вместе. Как она?

— Она мертва, Киууилог.

Молодая женщина разом изменилась в лице.

— Ох нет, господин, быть того не может, скажи, что не может!

— Ее убили люди Ланселота. Киууилог сплюнула в траву.

— Негодяи, все до единого. Мне страшно жаль, господин.

— Диан счастлива в Ином мире, — заверил я, — и в один прекрасный день мы все придем к ней.

— Непременно, господин, непременно. А остальные как?

— С Морвенной и Сереной все отлично.

— Вот и хорошо, господин. — Она просияла улыбкой. — Ты ведь останешься до Призывания?

— Призывания? — Это выражение я слышал впервые. — Нет, — покачал головой я. — Меня не приглашали. Думаю, я посмотрю из Дурноварии.

— А посмотреть будет на что, — заверила она. Заулыбалась, поблагодарила меня за то, что поговорил с ней, и бросилась в погоню за Мардоком, понарошку, ясное дело, а тот ну улепетывать, пища от восторга. Я вновь присел на скамью, очень довольный встречей, и задумался, что за игры такие затеял Мерлин. Зачем ему понадобилась Киууилог? И с какой бы стати нанимать стряпуху, если ему отродясь никто не готовил?

Но размышлял я недолго: за земляным валом поднялась суматоха, малышня бросилась врассыпную. Я встал: появились двое мужчин, изо всех сил налегающие на веревку. Мгновение спустя выбежал Гавейн, и тут я увидел, кого ведут — гигантского и свирепого вороного жеребца. Он рвался на волю и едва не сдернул обоих вниз со стены, но те покрепче вцепились в недоуздок и потащили перепуганное животное вперед. Тут конь ринулся вниз по крутому склону внутреннего укрепления, увлекая за собою обоих. Гавейн закричал им, дескать, поосторожнее бы надо, и сам не то скатился кубарем, не то побежал вдогонку за зверюгой. Следом появился Мерлин вместе с Нимуэ: эта маленькая драма его, похоже, нисколько не трогала. Он проследил, как коня отвели к одному из восточных навесов, а затем они с Нимуэ спустились к храму.

— А, Дерфель! — беззаботно приветствовал меня Мерлин. — Экий ты пасмурный. Зубы болят?

— Я привез тебе Экскалибур, — сдержанно промолвил я.

— Сам вижу, не слепой. Да, глуховат порою, что есть, то есть, и мочевой пузырь пошаливает, ну да чего и ждать в мои-то годы? — Он отобрал у меня Экскалибур, на несколько дюймов выдвинул клинок из ножен, поцеловал сталь. — Меч Риддерха, — благоговейно проговорил старик, и на мгновение лицо его просияло словно в экстазе, но он тут же рывком задвинул меч обратно и уступил его Нимуэ. — Итак, ты ездил к отцу, — призвал меня к ответу Мерлин. — Тебе он понравился?

— Да, господин.

— Ты всегда был до смешного впечатлителен, Дерфель, — обронил Мерлин и оглянулся на Нимуэ. Она между тем извлекла Экскалибур из ножен и крепко-накрепко прижимала обнаженный клинок к тощему телу. Бог весть почему, но Мерлина это не порадовало: старик выхватил у нее ножны, а затем попытался отобрать и меч. Она не уступила, и Мерлин, поборовшись с ней мгновение-другое, оставил попытки вернуть клинок. — Я слыхал, ты пощадил Лиову? — спросил он, снова оборачиваясь ко мне. — Это ошибка. Лиова — та еще опасная бестия.

— Откуда ты знаешь, что я его пощадил? Мерлин укоризненно воззрился на меня.

— Что, если я прятался под стропилами Эллиного чертога в обличье совы, Дерфель, или, не ровен час, схоронился в тростнике на полу в образе мыши? — Он резко крутнулся к Нимуэ и на сей раз вырвал-таки меч из ее рук. — Нечего истощать магию, — пробормотал он, неловко заталкивая клинок обратно в ножны. — А что, Артур не возражал уступить меч? — поинтересовался он.

— А с какой бы стати ему возражать, господин?

— Да потому, что Артур склонен к опасному скептицизму, — пояснил Мерлин, пригибаясь и проталкивая Экскалибур в низкий дверной проем. — Он думает, мы отлично обойдемся и без богов.

— Жаль, что он не видел, как Олвен Серебряная сияет во тьме, — саркастически заметил я.

Нимуэ злобно зашипела на меня. Мерлин замешкался, медленно обернулся, выпрямился и кисло глянул на меня.

— Это почему же жаль? — зловеще осведомился он.

— Потому что кабы он ее увидел, господин, так уж в богов всенепременно уверовал бы. Ну, до тех пор пока не обнаружил бы твоих моллюсков.

— Ах, вот в чем дело, — протянул Мерлин. — Ты тут уже пошарил да поразнюхал, так? Ты сунул свой длинный саксонский нос куда не следовало — и нашел моих сверлильщиков!

— Сверлильщиков?

— Моллюсков, дурень, они сверлильщиками прозываются. По крайней мере, в речах простецов.

— И что, они светятся?

— Их слизь и впрямь люминесцирует, — небрежно обронил Мерлин. Я видел: мое открытие его здорово раздосадовало, но он изо всех сил пытается не выказать раздражения. — Об этом явлении еще Плиний упоминает, ну да он столько ерунды понаписал, что не знаешь, чему и верить. По большей части его идеи — сущий вздор. Вся эта чепуха насчет того, что друиды срезают омелу на шестой день новой луны! Еще чего не хватало! На пятый день — пожалуйста, иногда и на седьмой, но на шестой — да ни в жизнь! А еще, как сейчас помню, он советует, ежели голова разболелась, обмотать лоб женской нагрудной повязкой, да только средство это никуда не годится. И с какой бы стати? Магия-то заключена в грудях, а не в повязке, так что понятное дело, ткнуться в грудь больной головой куда как полезнее. Меня это средство ни разу не подводило, уж будь уверен. Дерфель, а ты Плиния читал?

— Нет, господин.

— И верно, я ж так и не обучил тебя латыни! Оплошал, каюсь. Ну так вот, Плиний описывает сверлильщиков и, между прочим, отмечает: у тех, кто этих тварей ел, начинали светиться ладони и губы. Признаюсь, меня это заинтриговало. А кто бы на такое не купился? Мне страх до чего не хотелось разбираться подробнее, я ж невесть сколько времени убил впустую на Плиниевы идеи, куда более правдоподобные, но вот здесь он, как ни странно, не соврал. Помнишь Каддога? Ну, лодочника, который спас нас с Инис Требса? Теперь он добывает для меня сверлильщиков. Эти моллюски живут в отверстиях в скалах — очень нелюбезно с их стороны, но я щедро плачу Каддогу, и он прилежно их выковыривает: а что, раз подрядился в охотники за сверлильщиками, так и терпи! Дерфель, да ты никак разочарован?

— Я думал, господин, — начал было я и тут же прикусил язык, понимая, что сейчас меня обсмеют.

— О! Ты, верно, думал, что девчонка спустилась с небес! — докончил за меня Мерлин и издевательски расхохотался. — Нимуэ, ты слыхала? Великий воин, Дерфель Кадарн, поверил, что наша крошка Олвен — это волшебное видение! — Последнее слово он протянул как-то особенно зловеще.

— Чего от него и ждали, — сухо отрезала Нимуэ.

— Если задуматься, то да, пожалуй, — признал Мерлин. — А неплохой фокус, верно, Дерфель?

— Но всего лишь фокус, господин, — отозвался я, не в силах скрыть разочарования.

Мерлин вздохнул.

— Ты смешон, Дерфель, просто смешон. Фокусы вовсе не подразумевают отсутствие магии, но магия не всегда даруется нам богами. Ты что, вообще ничего не понимаешь? — Последний вопрос прозвучал почти зло.

— Я знаю, что меня провели, господин.

— Провели! Провели! Сколько патетики! Да ты хуже Гавейна! Друид второго дня обучения и тот бы тебя провел! Наша задача не в том, чтобы удовлетворить твое детское любопытство, но исполнить миссию богов, а боги эти, Дерфель, ушли далеко от нас. О, как далеко! Они исчезают, тают во тьме, уходят в бездну Аннуина. Их необходимо призвать, а чтобы призвать богов, мне нужны рабочие руки, а чтобы привлечь рабочие руки, мне следовало поманить простецов надеждой. По-твоему, мы с Нимуэ сложили бы все эти костры в одиночку? Нам требовались люди! Сотни людей! Мы вымазали девчонку слизью моллюсков — и люди пришли к нам, а ты только и умеешь, что хныкать да жаловаться: тебя, дескать, провели! Да кому какое дело до того, что ты там про себя думаешь! Ступай сжуй сверлильщика — глядишь, и обретешь просветление! — И Мерлин наподдал по рукояти Экскалибура, задвигая меч глубже в храм. — Полагаю, этот дурень Гавейн все тебе показал?

— Он показал мне круги костров, господин.

— А ты небось хочешь знать, зачем они?

— Хочу, господин.

— Да любой, кто обладает хоть малой толикой сообразительности, уже давно бы сам все вычислил, — величественно изрек Мерлин. — Боги далеко, это очевидно, иначе они бы нами не пренебрегали, однако много лет назад они дали нам средства призвать их обратно: вручили нам Сокровища. Ныне боги спустились в бездну Аннуина так глубоко, что Сокровища сами по себе бессильны. Надо привлечь внимание богов, а как это сделать? Очень просто! Мы подаем знак — туда, в пропасть, а знак этот — всего-навсего грандиозный огненный узор, и в узор этот мы помещаем Сокровища и проделываем еще кой-чего, ну да это уже не важно, а после того я смогу умереть с миром, вместо того чтобы объяснять простейшие вещи до смешного легковерным недоумкам. Нет-нет, — возразил старик, не успел я и слова вымолвить, не то чтобы задать вопрос, — тебе в канун Самайна здесь делать нечего. Мне нужны только те, кому я могу доверять. А если ты еще раз сюда заявишься, я прикажу страже утыкать копьями твое брюхо.

— А почему бы просто-напросто не обнести холм призрачной оградой? — спросил я. Призрачная ограда — это выложенные в ряд черепа, заклятые друидом: через такую черту никто не дерзнет переступить.

Мерлин вытаращился на меня как на сумасшедшего.

— Призрачная ограда! В канун Самайна! Это ж единственная ночь в году, недоумок, когда призрачные ограды не действуют! Я что, должен тебе азы объяснять? Призрачная ограда, дурень ты набитый, удерживает на привязи души мертвых, дабы отпугнуть живых, но в канун Самайна души мертвых свободны бродить где вздумается, и потому обуздать их невозможно. В канун Самайна от призрачной ограды примерно столько же толку, сколько от твоих мозгов.

Под градом его упреков я и бровью не повел.

— Надеюсь, хоть тучи не придут, — проговорил я в надежде его задобрить.

— Тучи? — фыркнул Мерлин. — Что мне за дело до туч? А, понимаю! Этот идиот Гавейн с тобой разоткровенничался, а у него в голове каша та еще. Если день выдастся облачный, Дерфель, боги все равно увидят наш знак, потому что их взор, в отличие от нашего, пронзает любую завесу, но если будет слишком пасмурно, то, чего доброго, пойдет дождь. — Старик говорил четко, едва ли не по слогам: таким голосом объясняют прописные истины несмышленому ребенку. — А ливень, понимаешь ли, потушит все наши костры. Что, самому догадаться — никак? — Он свирепо зыркнул на меня, отвернулся и обвел взглядом круги костров. Опершись на черный посох, он долго молчал, погруженный в мысли о своем грандиозном творении на вершине Май Дуна. И наконец пожал плечами. — А ты когда-нибудь задумывался, что могло бы произойти, если бы христианам удалось посадить на трон Ланселота? — спросил Мерлин. Гнев его уже схлынул, на смену пришла меланхолия.

— Нет, господин.

— Настал бы их пятисотый год, и все они ожидали бы, что этот их нелепый распятый Бог сойдет на землю во славе своей. — До тех пор Мерлин неотрывно глядел на четкие круги из дров и хвороста, но теперь вдруг обернулся ко мне. — А что, если бы он так и не явился? — озадаченно проговорил старик. — Представь себе: христиане собрались-снарядились, все в парадных плащах, все добела отмытые, чистенькие, дружно молятся — и ничего ровным счетом не происходит?

— Тогда в пятьсот первом году никаких христиан не осталось бы, — отозвался я.

Мерлин покачал головой.

— Сомневаюсь. Это дело священников — объяснять необъяснимое. Святоши вроде Сэнсама измыслили бы причину, а народ им поверил бы: ведь народу позарез хочется верить. Люди не отказываются от надежды из-за пережитого разочарования, Дерфель; нет, они начинают надеяться с удвоенной силой. Какие же мы олухи — все до единого!

— Ты, выходит, боишься, что на Самайн ничего не произойдет? — промолвил я, внезапно почувствовав острую жалость к старику.

— Конечно боюсь, недоумок. А вот Нимуэ не боится. — Он оглянулся на Нимуэ: та угрюмо наблюдала за нами обоими. — Ты-то ни минуты не сомневаешься, малютка моя, верно? — поддразнил ее Мерлин. — Что до меня, Дерфель, хотел бы я, чтобы в обряде не было нужды. Мы ведь даже не знаем, что должно случиться, когда мы зажжем костры. Может, боги и придут, а может, выждут своего часа? — Он свирепо глянул на меня. — Если ничего не происходит, Дерфель, это вовсе не значит, что ничего не произошло. Тебе понятно?

— Думаю, да, господин.

— Вот уж не верю. Вообще в толк не могу взять, зачем я из кожи вон лезу, растолковывая тебе, что да как! Лучше б наставлял быка тонкостям риторики! Чем возиться с этаким бестолковым олухом. Ну, ступай себе, чего ждешь. Экскалибур ты доставил.

— Артур хочет получить его назад, — промолвил я, вспомнив о своем обещании Артуру.

— Да уж небось! Ну, может, и получит, как только Гавейну меч перестанет быть нужен. А может, и нет. Какая, в сущности, разница? Полно докучать мне пустяками, Дерфель. Я сказал, до свидания. — И рассерженный Мерлин направился было прочь, но, не пройдя и нескольких шагов, обернулся и окликнул Нимуэ: — Идем, девочка.

— Я должна убедиться, что Дерфель и впрямь ушел, — отрезала Нимуэ и с этими словами взяла меня под локоть и потянула к внутреннему валу.

— Нимуэ! — заорал Мерлин.

Не обращая на него внимания, Нимуэ потащила меня вверх по травянистому склону, туда, где вдоль вала вела тропа. Я завороженно оглядел прихотливый узор разложенных костров.

— Вы немало потрудились, — неловко выдавил я.

— И все труды пойдут прахом, если мы не совершим должных обрядов, — ядовито отпарировала она. Мерлин на меня злобился, ну да его гнев по большей части — сплошное притворство, сейчас есть, а в следующий миг уже и нет, точно удар молнии, а вот исступленная ярость Нимуэ шла из самых глубин: заостренное лицо побелело и напряглось. Красавицей она никогда не была, а лишившись глаза, выглядела и вовсе жутко, но облик ее, в котором читались свирепость и ум, западал в память, а сейчас, на высокой земляной насыпи под порывами западного ветра, смотрелась она еще внушительнее обычного.

— А что, есть опасность, что обряд не будет проведен так, как надо?

— Мерлин, он вроде тебя, — свирепо буркнула Нимуэ, пропуская мой вопрос мимо ушей. — Слишком уж впечатлителен.

— Чушь, — возразил я.

— Тебе-то откуда знать, Дерфель? — рявкнула она. — Тебе разве приходится терпеть его бахвальство? Или с ним спорить? Или его подбадривать? Или это ты вынужден наблюдать, как он совершает величайшую из ошибок в истории мира? — выплевывала она вопрос за вопросом. — Или это ты стоишь и смотришь, как он вот-вот загубит все наши труды? — Нимуэ махнула костлявой рукой в сторону костров. — Дурень ты, — горько подвела итог она. — Мерлин пернет — а тебе оно что глас самой мудрости. Он стар, Дерфель, и жить ему осталось недолго, и сила его иссякает. А сила, Дерфель, она изнутри идет. — Нимуэ ударила себя между маленьких грудей. К тому времени мы уже дошли до вершины насыпи, там Нимуэ остановилась и обернулась ко мне. Я рослый, дюжий воин, она маленькая и хрупкая, дунь — улетит, и все же она брала надо мною верх. Так было всегда. В Нимуэ бурлила страсть настолько глубокая, темная и могучая, что противостоять ей мало что могло.

— Так почему Мерлинова впечатлительность ставит обряд под угрозу? — не отставал я.

— А вот так! — отрезала Нимуэ, развернулась и пошла дальше.

— Объясни, — потребовал я.

— Ни за что! — огрызнулась она. — Ты дурень набитый. Я побрел за ней.

— Кто такая Олвен Серебряная? — полюбопытствовал я.

— Рабыня, мы ее в Деметии купили. Захватили девчонку в Повисе, а нам она обошлась в шесть золотых монет с лишним, уж больно смазливенькая.

— Это верно, — отозвался я, вспоминая, как она невесомо скользит сквозь притихшую ночь в Линдинисе.

— Вот и Мерлину тоже так кажется, — презрительно бросила Нимуэ. — Как ее увидит, так и затрясется весь. Ну да нынче он уж больно стар, и, кроме того, нам приходится притворяться, что она девственница — ну, ради Гавейна. А он-то нам и верит! Впрочем, этот олух поверит во что угодно! Вот идиот-то!

— И он женится на Олвен, когда все закончится?

Нимуэ расхохоталась.

— Так дурню обещано, хотя как только Гавейн узнает, что девчонка вовсе не из сонма бессмертных духов, а рождена рабыней, он, глядишь, и передумает. Так что, может статься, мы ее перепродадим. Хочешь откупить? — лукаво подмигнула она.

— Нет.

— Все верен своей Кайнвин? — поддразнила Нимуэ. — Как она?

— В добром здравии.

— И она приедет в Дурноварию поглядеть на обряд?

— Нет, — покачал головой я. Нимуэ подозрительно сощурилась.

— А сам-то приедешь?

— Да, я бы посмотрел.

— А Гвидр? Ты ведь его привезешь?

— Да сам-то Гвидр не прочь. Но мне придется сперва спросить дозволения у его отца.

— Скажи Артуру, чтобы отпустил парня. Каждый ребенок в Британии должен своими глазами увидеть приход богов. Такое зрелище, Дерфель, вовеки не забудется.

— Так, значит, все сбудется — сбудется, несмотря на промахи Мерлина? — уточнил я.

— Сбудется — несмотря на Мерлина, — мстительно отрезала Нимуэ. — Сбудется, потому что я сделаю все, что надо. Я дам старому дурню то, что он хочет, — уж по душе ему это или нет. — Она остановилась, развернулась, ухватила мою левую руку, уставилась единственным глазом на шрам у меня на ладони. Этот шрам связал меня клятвой исполнять ее волю, и я почуял: сейчас она от меня чего-то потребует, — но она вдруг передумала: осторожность одержала верх. Нимуэ перевела дух, впилась в меня взглядом и выпустила руку со шрамом. — Отсюда сам дойдешь, — горько бросила она и зашагала прочь.

А я побрел по склону вниз. Навстречу мне, к вершине Май Дуна по-прежнему тащились селяне, нагруженные хворостом. Девять часов должно гореть кострам, объяснял Гавейн. Девять часов на то, чтобы заполнить небеса пламенем и призвать богов на землю. Или может статься, если с обрядами чего-нибудь напутают, костры окажутся ни к чему.

И уже через три ночи мы узнаем, чем все закончится.

Кайнвин охотно съездила бы в Дурноварию посмотреть, как призовут богов, но ночью в канун Самайна на землю приходят мертвые, и ей хотелось самой убедиться, что мы оставили подарки для Диан. Ей подумалось, положить дары надо там, где Диан умерла, так что она отвела наших двух дочерей на развалины дома Эрмида, и там, на пепелище, оставила кувшин с разведенным медом, хлеб с маслом и горстку орехов в меду — любимое лакомство Диан. Сестры положили в золу несколько грецких орехов и сваренных вкрутую яиц, а потом все укрылись в хижине лесника неподалеку, под охраной моих копейщиков. Диан они не увидели — в канун Самайна мертвые не показываются, но сделать вид, что их нет, — значит напрашиваться на неприятности. Позже Кайнвин рассказала мне, что к утру снедь исчезла до крошки и кувшин был пуст.

В Дурноварии ко мне присоединились Исса с Гвидром. Артур разрешил-таки сыну посмотреть на обряд, и Гвидр себя не помнил от восторга. В тот год ему исполнилось одиннадцать, и мальчишка просто-таки бурлил радостью, и жизнью, и любопытством. От отца он унаследовал худощавое сложение, а от Гвиневеры — красоту: длинный точеный нос и дерзкий взгляд. Бедовый был мальчуган, но добрый и славный, и мы с Кайнвин только порадовались бы, кабы пророчество его отца и впрямь сбылось и Гвидр бы женился на нашей Морвенне. Ну да решится это года через два, а то и три, а до тех пор Гвидр будет жить с нами. Он-то надеялся подняться на вершину Май Дуна — и здорово огорчился, когда я объяснил, что туда пускают только участников обряда. Даже селян, которые своими руками сложили гигантские костры, и тех отослали в течение дня. Они, подобно сотням любопытных, съехавшихся со всей Британии, будут наблюдать за обрядом с полей под сенью древнего форта.

Артур прибыл утром в канун Самайна, и я отметил, как он обрадовался при виде Гвидра. В те темные дни мальчуган был для него единственным светом в окошке. Кулух, двоюродный брат Артура, явился из Дунума с полудюжиной копейщиков.

— Вообще-то Артур меня отговаривал, — сообщил он мне с ухмылкой, — ну да я такого зрелища ни за что не пропущу.

Кулух, прихрамывая, подошел поздороваться с Галахадом: тот вот уже несколько месяцев вместе с Саграмором охранял границу от саксов Эллы. Сам Саграмор подчинился приказу Артура и остался на боевом посту, но попросил Галахада съездить в Дурноварию и привезти назад, в гарнизон, вести о событиях великой ночи. Люди уповали на чудо, а сам Артур не на шутку тревожился: опасался, что его сподвижники останутся горько разочарованы, ежели ничего не случится.

А надежда все больше подчиняла себе умы, ибо ближе к вечеру в город въехал король Кунеглас Повисский. Он привез с собой с дюжину воинов и сына Пирддила, неловкого, застенчивого отрока, у которого только-только пробивались первые усики. Мы с Кунегласом крепко обнялись. Он приходился Кайнвин братом, и свет не видывал человека честнее и порядочнее. По пути на юг он завернул к Мэуригу Гвентскому и теперь подтвердил: да, этот правитель биться с саксами не склонен.

— Он верит, что его Бог защитит, — мрачно сообщил Кунеглас.

— В точности как мы, — отозвался я, жестом указав из дворцового окна на нижние склоны Май Дуна. Там уже собралась толпа: что бы ни принесла с собою судьбоносная ночь, люди надеялись оказаться поближе. Многие пытались пробиться на вершину холма, но Черные щиты Мерлина удерживали любопытствующих на расстоянии. На поле к северу от крепости горстка храбрых христиан шумно молилась Богу, прося наслать дождь и помешать языческим обрядам, но их разогнала разъяренная толпа. Какую-то христианку избили до бесчувствия, и Артур выслал своих собственных воинов поддерживать порядок.

— Ну так что же произойдет нынче ночью? — спросил меня Кунеглас.

— Может, и ничего, о король.

— И ради этого я приперся за тридевять земель? — проворчал Кулух. Этого коренастого, задиристого сквернослова я числил среди своих ближайших друзей. Хромал он с тех самых пор, как саксонское лезвие глубоко впилось ему в ногу в битве против саксов Эллы под Лондоном, но на здоровенный рубец он чихать хотел и уверял, что копейщик из него по-прежнему отменный.

— А ты чего тут позабыл? — поддразнил он Галахада. — Я думал, ты христианин.

— Я христианин.

— Стало быть, ты о дожде молишься? — упрекнул его Кулух. Дождь шел и сейчас — ну, не то чтобы дождь, так, легкая морось с запада. Кое-кто верил, что морось сменится ясной погодой, но неизбежно находились пессимисты, предрекающие сущий потоп.

— А если нынче ночью и впрямь хлынет ливень, — подзуживал Галахад, — ты признаешь, что мой Бог сильнее твоего?

— Я тебе тогда глотку перережу, — проворчал Кулух. Не всерьез, конечно: как и я, он дружил с Галахадом сколько себя помнил.

Кунеглас пошел потолковать с Артуром, Кулух удрал проверить, по-прежнему ли в таверне у северных ворот Дурноварии доступна рыжая деваха, а мы с Галахадом и юным Гвидром отправились в город. Там царило веселье: словно большая осенняя ярмарка заполнила улицы и выплеснулась на окрестные луга. Торговцы установили лотки, в тавернах было не протолкнуться, жонглеры изумляли толпу своей ловкостью, а десятка два бардов тянули песни. Дрессированный медведь неуклюже ковылял вверх-вниз по склону городского холма, свирепея на глазах, а ему все подливали меду чашу за чашей. Прямо над нами высился особняк епископа Эмриса. Епископ Сэнсам пялился в окно на зверюгу, но, заметив меня, поспешно отпрянул и задвинул деревянный ставень.

— И долго ему сидеть в темнице? — полюбопытствовал Галахад.

— Пока Артур не простит его, — пожал плечами я, — а в один прекрасный день так оно и будет: Артур всегда прощает врагов.

— Как это по-христиански.

— Как это глупо, — возразил я, сперва убедившись, что Гвидр меня не слышит: мальчуган отошел полюбоваться на медведя. — Вот чего даже вообразить себе не могу, так это чтобы Артур простил твоего единокровного братца, — продолжал я. — Я его тут видел недавно.

— Ланселота? — изумленно охнул Галахад. — И где же?

— При Кердике.

Галахад перекрестился, не обращая внимания на хмурые взгляды прохожих. В Дурноварии, как и в большинстве городов Думнонии, жили главным образом христиане, но сегодня улицы заполонили язычники из окрестных деревень, и у многих руки чесались затеять драку с врагами-христианами.

— Думаешь, Ланселот станет сражаться на стороне Кердика? — спросил меня Галахад.

— А что, он умеет сражаться? — язвительно отозвался я.

— Вообще-то да.

— Тогда, если он и впрямь возьмет в руки оружие, то — на стороне Кердика.

— Тогда молю Господа, чтобы мне предоставилась возможность убить его, — проговорил Галахад и вновь осенил себя крестом.

— Если замысел Мерлина удастся, никакой войны не будет, — сказал я. — Будет резня, и возглавят ее боги.

Галахад улыбнулся.

— Будь со мной честен, Дерфель: замысел удастся?

— Все мы здесь для того, чтобы это узнать, — уклончиво проговорил я. И тут меня осенило: а ведь в городе наверняка найдется десятка два саксонских шпионов, что пришли за тем же самым. Скорее всего, это бритты из свиты Ланселота, они же могут незамеченными смешаться с возбужденной толпой, которая между тем все прибывала и прибывала. Если Мерлин потерпит неудачу, подумал я, саксы воспрянут духом — и тем суровее окажутся весенние битвы.

Дождь припустил сильнее, я окликнул Гвидра, и мы все трое бегом бросились обратно во дворец. Гвидр принялся упрашивать отца: дескать, пусть ему позволят наблюдать за обрядом с поля под самыми укреплениями Май Дуна, но Артур лишь покачал головой.

— Если дождь не прекратится, то в любом случае смотреть будет не на что, — объяснил Артур. — Ты простудишься, и тогда… — И он оборвал себя на полуслове. Он собирался сказать: и тогда твоя мама на меня рассердится.

— И тогда ты заразишь Морвенну и Серену, — докончил я, — а я подхвачу простуду от них, а твой отец — от меня, и когда нагрянут саксы, вся наша армия будет чихать и сморкаться.

Гвидр на секунду задумался, решил, что это была шутка, и вновь потянул отца за рукав.

— Ну пожалуйста! — взмолился он.

— Ты будешь смотреть из верхней залы, вместе со всеми нами, — стоял на своем Артур.

— Папа, а тогда можно, я вернусь поглядеть на медведя? Зверюга уже пьян, на него вот-вот собак спустят. Я встану под навес и не промокну. Честное слово. Папа, ну пожалуйста.

Артур отпустил мальчишку, я послал Иссу присмотреть за ним, и мы с Галахадом поднялись в верхнюю дворцовую залу. Год назад, когда Гвиневера время от времени наезжала во дворец, в нем царили изящество и чистота, но теперь заброшенное здание пребывало в запустении и повсюду лежала пыль. Построили его еще римляне, и Гвиневера пыталась некогда восстановить древнее великолепие чертогов, но Ланселотовы войска разграбили их во времена мятежа, а приводить покои в порядок никто не стал. Люди Кунегласа развели огонь прямо на полу, и миниатюрные плитки трескались от жара. Сам Кунеглас стоял у широкого окна и оттуда мрачно глядел поверх соломенных и черепичных крыш Дурноварии в сторону склонов Май Дуна, едва различимых за пеленой дождя.

— Ведь распогодится, правда? — взмолился он, завидев нас.

— Чего доброго, польет еще сильнее, — заметил Галахад, и при этих словах на севере зарокотал гром и дождь заметно усилился: капли так и отскакивали от крыши на четыре-пять дюймов. Дрова на вершине Май Дуна здорово вымокли, но пока, надо думать, пострадали лишь верхние слои, а в глубине завалов древесина сухая. Собственно, внутрь вода не просочится еще с час или более такого ливня, а сухая растопка в середине очень скоро вытопит влагу из отсыревших веток, однако если дождь затянется до ночи, костры так и не разгорятся толком.

— По крайней мере, под дождем пьяные протрезвеют, — отметил Галахад.

В дверях появился епископ Эмрис в черной, насквозь промокшей и заляпанной грязью рясе. Он опасливо оглянулся на грозных язычников — копейщиков Кунегласа — и поспешно присоединился к нам у окна.

— Артур здесь? — спросил он.

— Он где-то во дворце, — отозвался я и представил Эмриса королю Кунегласу, добавив, что епископ — из числа наших добрых христиан.

— Уповаю, что все мы добры, лорд Дерфель, — проговорил Эмрис, кланяясь королю.

— По мне, так добрые христиане — это те, которые не бунтовали против Артура, — откликнулся я.

— А был ли это бунт? — промолвил Эмрис. — Думается, лорд Дерфель, это было безумие, порожденное благочестивой надеждой, и смею сказать, что сегодня Мерлин делает в точности то же самое. Подозреваю, он останется разочарован, так же как не оправдались надежды моей бедной паствы в прошлом году. Но к чему приведет разочарование нынешней ночи? Вот зачем я здесь.

— Так к чему же оно приведет? — заинтересовался Кунеглас.

Эмрис пожал плечами.

— Если Мерлиновы боги так и не появятся, о король, кого во всем обвинят? Христиан. А кого вырежет толпа? Опять же христиан. — Эмрис осенил себя крестом. — Хочу, чтобы Артур дал слово защитить нас.

— Уверен, он даст — и охотно, — заверил Галахад.

— Ради тебя, епископ, даст, — добавил я. Во времена смуты Эмрис остался верен Артуру: хороший был человек, пусть и осмотрителен в советах столь же, сколь тучен телом. Подобно мне, престарелый епископ входил в королевский совет, что видимости ради наставлял Мордреда в делах правления, хотя теперь, когда король наш был узником в Линдинисе, совет собирался редко. Артур общался с советниками с глазу на глаз, а затем принимал решения сам, но на самом-то деле что-то решать требовалось лишь там, где речь шла о подготовке Думнонии к вторжению саксов, и все мы были рады-радехоньки переложить это бремя на Артуровы плечи.

Промеж серых туч скользнула раздвоенная молния, а мгновение спустя раздался удар грома, да такой оглушительный, что все мы непроизвольно пригнулись. Проливной дождь внезапно усилился еще больше, свирепо забарабанил по крышам, и яростно взбурлили ручьи грязной воды, струящиеся по улицам и переулкам Дурноварии. По полу растеклись лужицы.

— Может, боги не хотят, чтобы их призывали? — угрюмо предположил Кунеглас.

— Мерлин говорит, они далеко, — отозвался я, — так что дождь — не их рук дело.

— Что, несомненно, доказывает: за этим дождем стоит Бог еще более великий, — гнул свое Эмрис.

— Не по твоей ли просьбе? — ядовито осведомился Кунеглас.

— Я не молился о дожде, о король, — отозвался Эмрис. — Воистину, ежели на то твоя воля, так я помолюсь о том, чтобы дождь прекратился. — С этими словами он закрыл глаза, широко развел руки и запрокинул голову в молитве. Торжественность момента слегка подпортила дождевая капля, что просочилась сквозь черепицу крыши и плюхнулась точнехонько на тонзуру, — однако ж епископ закончил молитву и осенил себя крестом.

И — о чудо! — не успела пухлая Эмрисова рука сотворить знак креста на изгвазданной рясе, как дождь начал стихать. С запада еще налетали шквалы брызг, но барабанная дробь по крышам разом прекратилась, и в воздухе между нашим высоким окном и гребнем Май Дуна постепенно прояснилось. Холм по-прежнему темнел мрачной громадой под серыми тучами, и в древней крепости ничего невозможно было разглядеть, кроме разве горстки копейщиков, охраняющих укрепления, да нескольких паломников ниже по склону: эти подобрались к форту так близко, как только посмели. Эмрис сам не знал, радоваться ему или огорчаться действенности своей молитвы, но на всех нас она произвела громадное впечатление, особенно когда тучи на западе расступились и склоны Май Дуна вызеленил косой, водянистый луч солнца.

Рабы принесли нам подогретый мед и холодную оленину, но мне кусок в горло не шел. Я все наблюдал, как день клонится к вечеру и рвутся лоскутья облаков. Небо светлело, на западе, над далеким Лионессом, запылало алое горнило. Солнце садилось, был канун Самайна, и по всей Британии и даже в христианской Ирландии народ оставлял снедь и питье для мертвых, которые вот-вот перейдут пропасть Аннуина по мосту из мечей. В эту ночь призрачная череда теней явится на землю, туда, где они некогда дышали и любили — и умерли. Многие умерли на Май Дуне, так что нынче ночью холм заполонят духи; я же неминуемо представил, как маленькая призрачная Диан бродит на развалинах дома Эрмида.

Пришел Артур, и я подумал, до чего же непривычно он выглядит без Экскалибура в узорчатых ножнах. Видя, что дождь прекратился, он недовольно буркнул и выслушал просьбу епископа Эмриса.

— Я выслал на улицы своих копейщиков, — заверил он епископа, — так что, пока твои люди не задирают язычников, никто их не тронет. — Артур принял из рук раба рог с медом и вновь повернулся к епископу. — Я в любом случае хотел с тобой повидаться, — промолвил он и поделился с епископом своими тревогами насчет короля Мэурига Гвентского. — Если Гвент не выйдет на бой, саксы задавят нас числом, — предостерег он Эмриса.

Епископ побледнел как полотно.

— Да быть того не может — Гвент не допустит, чтобы Думнония пала!

— Епископ, Гвент подкуплен, — сообщил я и в свой черед поведал, как Элла пустил в свои земли Мэуриговых проповедников. — Пока Мэуриг верит, что есть шанс обратить саксов в свою веру, он против них меча не поднимет.

— При мысли об обращении саксов мне должно только радоваться, — благочестиво отозвался Эмрис.

— Зря, — предостерег я. — Как только эти священники перестанут быть нужны, Элла перережет им глотки.

— А потом и нам, — мрачно добавил Кунеглас. Они с Артуром уже сговорились съездить вместе к королю Гвента, и теперь Артур уламывал Эмриса присоединиться к ним.

— Тебя, епископ, он выслушает, — втолковывал Артур, — а если ты сумеешь убедить его, что для христиан Думнонии саксы куда опаснее, нежели я, может статься, он и передумает.

— Я охотно поеду с вами, — заверил Эмрис, — право же, охотно.

— По крайней мере, необходимо уговорить юного Мэурига, чтобы пропустил мою армию через свои земли, — угрюмо буркнул Кунеглас.

Артур заметно встревожился.

— А что, Мэуриг может отказаться?

— Если верить моим шпионам, то да, — отозвался Кунеглас, пожимая плечами. — Но ежели саксы и впрямь нагрянут, так я пройду через его земли, не важно, даст он там разрешение или нет.

— Тут-то и приключится война между Гвентом и Повисом, — раздраженно бросил Артур, — а это на руку одним только саксам, и никому больше. — Он досадливо поморщился. — И зачем Тевдрик отказался от трона? — Тевдрик, отец Мэурига, исповедовал христианство, однако ж всегда сражался против саксов на Артуровой стороне.

На западе погас последний алый отблеск. На несколько мгновений мир завис между светом и тьмой — а затем нас поглотила бездна. Мы стояли в проеме окна, ежась на сыром ветру, и глядели, как сквозь прорехи в облаках проглядывают первые звезды. Растущая луна висела над южным морем совсем низко, и свет ее распылялся по краям облака, заслонившего созвездие змеи — во всяком случае, змеиную голову. Ночь накануне Самайна, мертвые уже близко…

В домах Дурноварии засияли огни, но за пределами города царила тьма — вот разве что лунный луч посеребрит купу деревьев или склон далекого холма. Май Дун смутно маячил во мраке: черное пятно в черном сердце ночи мертвых. А мгла все сгущалась, загорались все новые звезды, и безумная луна летела, не разбирая пути, сквозь клочья облаков. Мертвецы тянулись нескончаемой чередою по мосту мечей: вот они уже здесь, среди нас, и хотя ни видеть ни слышать их нам не дано, но они здесь — во дворце, на улицах, в каждой долине, в каждом городе, в каждом доме Британии, а на полях сражений, где столько душ было вырвано из земных тел, мертвые кишмя кишат, что твои скворцы. Диан бродит себе под сенью дерев у дома Эрмида, а бесплотные призраки все плывут и плывут по мосту мечей, заполоняя остров Британия. Однажды, подумалось мне, я тоже пройду по мосту в такую ночь — посмотреть на моих детей, и на их детей, и на детей их детей. Каждый год, в канун Самайна, скитаться душе моей по земле — до скончания времен.

Ветер стих. Луна снова спряталась за громадной грядой облаков, что нависла над Арморикой, но над нами небеса расчистились. Звезды, жилища богов, ослепительно сияли в пустоте. Кулух уже вернулся во дворец и теперь стоял у окна рядом с нами: мы жались друг к другу, вглядываясь в ночь. Пришел и Гвидр; впрочем, ему очень скоро надоело таращиться в промозглую тьму, и он отправился к приятелям из числа дворцовой стражи.

— Когда начнется обряд? — спросил Артур.

— Не скоро, — предупредил я. — Кострам должно полыхать в течение шести часов, прежде чем приступят к магическому ритуалу.

— А как же Мерлин отсчитывает часы? — полюбопытствовал Кунеглас.

— В уме, о король, — отвечал я.

Мертвые плыли сквозь нас. Ветер совсем улегся, и в наступившем безмолвии в городе завыли собаки. Звезды в обрамлении посеребренных облаков пылали по-нездешнему ярко.

И тут внезапно, из черноты посреди резкой ночной тьмы, на широкой, обнесенной стеной вершине Май Дуна вспыхнул первый костер — и обряд призывания богов начался.

ГЛАВА 4

Миг — и пламя, чистое и яркое, заплясало над укреплениями Май Дуна, а затем огонь растекся по спиралям, и вот уже обширная чаша, образованная травянистыми насыпями крепостных стен, заполнилась тусклым дымным светом. Я словно видел, как люди суют факелы в самую глубину высоких и широких завалов и бегут, бегут с огнем к центральной спирали и вдоль внешних кругов. Поначалу костры занимались медленно, шипящие языки с трудом пробивались сквозь отсыревшие ветки верхнего слоя, но жар постепенно вытопил сырость, дрова разгорались все пуще, и вот наконец-то заполыхал весь сложный, прихотливый узор и свет засиял в ночи победно и яро. Гребень холма превратился в огненный кряж, в бурлящий круговорот пламени; к небесам клубами тянулся подсвеченный алым дым. В Дурноварии замелькали тени — отсветы слепящих костров. На улицах толпились люди, кое-кто даже на крыши взбирался — полюбоваться на далекий пожар.

— Шесть часов? — недоверчиво переспросил Кулух.

— Так мне Мерлин объяснил.

— Шесть часов! — сплюнул Кулух. — Я бы успел к рыжей сбегать.

Однако с места он не стронулся, равно как и никто из нас, все мы завороженно наблюдали за пляской пламени над холмом. То был погребальный костер Британии, финал истории, призывание богов, и мы глядели и ждали в напряженном молчании, словно ожидали увидеть, как, разорвав пелену синевато-багрового дыма, на землю снизойдут боги.

Но тут заговорил Артур — и напряжение схлынуло.

— Поесть бы, — буркнул он. — Если нам тут торчать шесть часов, так неплохо бы и заморить червячка.

За едой говорили мало, по большей части о короле Мэуриге Гвентском и об ужасной вероятности, что он, чего доброго, не пустит своих копейщиков на войну. Если, конечно, война и впрямь начнется, неотвязно думал я, беспрестанно посматривая в окно — туда, где плясало пламя и бурлил дым. Я попытался отслеживать время, но на самом-то деле я понятия не имел, один час прошел или два, прежде чем трапеза закончилась, и вот мы снова столпились у громадного распахнутого окна, неотрывно глядя на Май Дун, где впервые в истории Сокровища Британии были собраны воедино. Была там Корзина Гаранхира — ивовая плетенка, в которой поместились бы хлеб и пара-тройка рыбин, хотя ныне прутья так поизломались, что любая уважающая себя хозяйка давным-давно выкинула бы корзинку в огонь. И Рог Брана Галеда — почерневший от времени бычий рог с выщербленным оловянным ободком по краю. И Колесница Модрон — она давно развалилась на части, и притом была так мала, что ехать на ней смог бы разве что ребенок — если, конечно, ее удалось бы собрать заново. Был там Недоуздок Эйдина — истрепанная веревка с проржавевшими железными кольцами: даже беднейший из крестьян этим воловьим поводом погнушался бы. И Кинжал Лауфродедда — с затупившимся широким лезвием и сломанной деревянной рукоятью; и стертое Точило Тудвала — такого любой ремесленник устыдился бы. И Куртка Падарна — латаные-перелатаные нищенские лохмотья; и все же сохранилась она куда лучше, чем Плащ Регадда: он якобы наделял своего владельца невидимостью, но ныне износился до невесомой паутины. И Миска Ригенидда — плоская деревянная посудина, вся растрескавшаяся и никуда не годная, и Игральная Доска Гвенддолау — старая, покоробленная деревяшка с полустертой разметкой. Кольцо Элунед смахивало на самое обыкновенное кольцо воина: вот такие простенькие металлические ободки копейщики любили мастерить из оружия убитых врагов, но всем нам доводилось выкидывать за ненадобностью кольца куда более приглядные с виду, нежели Кольцо Элунед. Лишь два Сокровища обладали истинной ценностью: Меч Риддерха, Экскалибур, откованный в Ином мире самим Гофанноном, и Котел Клиддно Эйдина. Теперь все они, и никчемный хлам, и роскошные драгоценности, покоились в кругу огня, дабы подать знак далеким богам.

А небеса все прояснялись, хотя над горизонтом на юге по-прежнему громоздились облака: мы все глубже погружались в эту ночь, ночь мертвых, а в тучах между тем замерцали молнии. Молнии — первое предвестие богов, и, устрашившись, я тронул железную рукоять Хьюэлбейна; ну да молнии полыхали далеко, очень далеко, может, над морем или еще дальше, над Арморикой. С час или более молнии беззвучно полосовали южное небо. Раз целое облако словно осветилось изнутри: мы все так и охнули, а епископ Эмрис осенил себя знаком креста.

Но вот далекие молнии померкли, остался лишь гигантский костер в кольце укреплений Май Дуна. Этому сигнальному огню суждено было преодолеть Бездну Аннуина, это сияние изливалось во тьму между мирами. Что, интересно, думают про себя мертвые? — гадал я. Сонмы призрачных душ, верно, уже обступили Май Дун — поглядеть, как станут призывать богов? Я представил себе, как отсветы пламени мерцают на стальных лезвиях моста мечей, а может, озаряют и Иной мир, и не скрою, что испугался. Молнии погасли, ничего нового не происходило: бушевал гигантский костер, и только, но, думается, все мы сознавали, что мир дрожит на грани перемены.

Часы шли, и вот нежданно-негаданно был явлен следующий знак. Первым увидел его Галахад. Он перекрестился, завороженно уставился в окно, словно не веря глазам своим, а затем указал наверх, туда, где гигантский султан дыма застилал звезды.

— Вы видите? — спросил он, и все мы высунулись в окно и поглядели ввысь.

И я увидел: то зажглись огни ночных небес.

Такие огни всем нам доводилось видеть прежде, хотя и нечасто, но появление их в эту ночь нельзя было расценить иначе как знамение. Сперва во тьме замерцала синяя дымка; постепенно дымка густела, разгоралась, и вот уже алая завеса огня слилась с синей и затрепетала среди звезд, точно колеблемое ветром полотнище. Мерлин, помнится, рассказывал мне, что небесные огни нередки на дальнем севере, но эти повисли на юге, а в следующий миг нежданно-негаданно все пространство над нашими головами ярко расцветилось синими, серебряными и малиновыми каскадами. Мы все спустились во двор, чтобы лучше видеть, и оттуда благоговейно взирали на сияющие небеса. Костры Май Дуна оттуда уже не просматривались, но зарево их затопило южные небеса, а над головами у нас роскошной аркой переливались огни потусторонние.

— Ну теперь-то ты веришь, епископ? — спросил Кулух. Эмрис словно утратил дар речи. Но вот он вздрогнул и дотронулся до деревянного креста на шее.

— Существования иных сил мы никогда не отрицали, — тихо отозвался он. — Просто мы верим, что наш Господь — единственный истинный Бог.

— А прочие боги — кто они? — спросил Кунеглас.

Эмрис нахмурился, явно не желая отвечать, но честность заставила.

— Они — силы тьмы, о король.

— Скорее уж, силы света, — благоговейно проговорил Артур, ибо увиденное потрясло даже его. Артур, который предпочел бы, чтобы боги вовсе оставили нас в покое, видел свидетельства их могущества в небесах — и дивился небывалому чуду. — А что будет дальше?

Вопрос свой он обращал ко мне, но ответил епископ Эмрис:

— Смерть, господин.

— Смерть? — переспросил Артур, решив, что ослышался.

Эмрис загодя отошел в тень галереи, словно опасаясь мощи магии, что мерцала и растекалась потоками слепящего света на фоне звезд.

— Все религии используют смерть, господин, — педантично пояснил он, — и даже наша верит в искупительную жертву. Но в христианстве это сам Сын Божий позволил себя убить, дабы никому больше не пришлось ложиться под жертвенный нож на алтаре; я не знаю ни одной религии, в таинствах которой не задействовалась бы смерть. Озирис погиб. — Епископ вдруг осознал, что рассказывает о поклонении Изиде, этом проклятии Артуровой жизни, и торопливо продолжил: — И Митра тоже умер, а в мистериях Митры умерщвляют быков. Все наши боги умирают, господин, — подвел итог Эмрис, — и все религии, кроме христианства, воспроизводят эти смерти как часть культа.

— Мы, христиане, ушли за пределы смерти — к жизни, — произнес Галахад.

— Хвала Господу, это так, — согласился Эмрис, осеняя себя крестом. — Но мы — не Мерлин. — Огни в небесах разгорались все ярче; сквозь гигантские многоцветные завесы, точно нити в гобелене, змеились, переплетаясь и обрываясь, вспышки белого света. — Нет магии могущественнее, чем смерть, — неодобрительно отметил епископ. — Милосердный бог такого не допустит, а наш Господь покончил с нею через смерть собственного Сына.

— Мерлин к смерти не прибегает, — сердито буркнул Кулух.

— Прибегает, — тихо промолвил я. — Перед тем, как нам отправиться за Котлом, он принес человеческую жертву. Он сам мне рассказывал.

— Кого? — встрепенулся Артур.

— Не знаю, господин.

— Небось байки травил, — отозвался Кулух, глядя вверх. — Приврать-то старикан любит.

— Скорее всего, он говорил правду, — возразил Эмрис. — Древняя религия требовала много крови, и как правило — человеческой. Мы, конечно, знаем совсем мало, но я помню, как старый Бализ рассказывал мне, что друиды страх как любили убивать людей. Обычно это были пленники. Некоторых сжигали живьем, других бросали в яму смерти.

— А кое-кому удавалось спастись, — тихо добавил я. Ибо меня самого некогда бросили в друидическую яму смерти, но я сумел выжить, вырваться из этого кошмарного месива умирающей, искалеченной плоти: тогда-то меня и взял на воспитание Мерлин.

Эмрис пропустил мои слова мимо ушей.

— В иных случаях, безусловно, требовалась жертва более значимая, — продолжал он. — В Элмете и Корновии до сих пор говорят о жертве, принесенной в Черный год.

— И что же это была за жертва? — полюбопытствовал Артур.

— Возможно, это просто легенда: слишком давно это было, чтобы полагаться на воспоминания. — Епископ имел в виду Черный год, когда римляне захватили Инис Мон и вырвали самое сердце друидической религии: это страшное событие произошло в далеком прошлом — более четырехсот лет назад. — Но тамошний люд по сей день рассказывает про жертву короля Кефидда, — продолжал Эмрис. — Эту историю я услышал давным-давно; и Бализ всегда почитал ее за чистую правду. Так вот, Кефидду предстояло сразиться с римской армией, и похоже было на то, что ему грозит поражение, так что он принес в жертву самое дорогое из своих сокровищ.

— Какое же? — осведомился Артур. Он напрочь позабыл про огни в небесах и буравил взглядом епископа.

— Своего сына, конечно. Так было всегда, господин. Наш Господь пожертвовал Сына Своего, Иисуса Христа; Он же потребовал, чтобы Авраам убил Исаака, хотя, безусловно, смилостивился в этом своем повелении. А вот друиды Кефидда убедили короля убить сына. Само собою, магия не сработала. В хрониках говорится, что римляне наголову разбили Кефидда и всю его армию, а затем уничтожили рощи друидов на Инис Моне.

Мне показалось, что епископ не прочь присовокупить благодарственное слово-другое по поводу такого исхода, но Эмрис — это вам не Сэнсам, и у него хватило такта восхвалить Господа про себя.

Артур подошел к галерее.

— Что происходит на вершине холма, епископ? — тихо осведомился он.

— Откуда бы мне знать, господин? — возмутился Эмрис.

— Но ты полагаешь, там льется кровь?

— Думаю, такое возможно, господин, — неохотно выговорил Эмрис. — Думаю, скорее всего, так.

— Но чья? — вопросил Артур, да так резко, что все, кто был во дворе, разом позабыли про великолепие ночных небес и во все глаза уставились на него.

— Если это древнее жертвоприношение, господин, если это высшая жертва, — отозвался Эмрис, — тогда это наверняка сын правителя.

— Гавейн, сын Будика, — тихо произнес я. — И Мардок.

— Мардок? — Артур стремительно развернулся ко мне.

— Ребенок Мордреда, — ответил я. Я внезапно понял, зачем Мерлин расспрашивал меня про Киууилог, и почему забрал ее сына в Май Дун, и почему обращался с мальчуганом так ласково. Как же я не догадался раньше? Теперь это казалось самоочевидным.

— Где Гвидр? — внезапно спросил Артур.

В первые мгновения никто не ответил, затем Галахад жестом указал на сторожку у ворот.

— Он оставался с копейщиками, пока мы ужинали. Но Гвидра там уже не было; не было его и в комнате, что служила Артуру спальней, когда он наезжал в Дурноварию. Мальчика не было нигде, и никто не помнил, чтобы его видели после наступления сумерек. Артур, напрочь позабыв о волшебных огнях, обшаривал дворец снизу доверху, от погребов до сада, но сын его исчез бесследно. А я размышлял про себя о словах Нимуэ на Май Дуне, когда она уговаривала меня привезти Гвидра в Дурноварию, и вспоминал ее споры с Мерлином в Линдинисе о том, кто же на самом деле правит Думнонией, и не хотел верить своим подозрениям, но и выбросить их из головы тоже не мог.

— Господин, — поймал я Артура за рукав. — Думается, Гвидра увезли на холм. Только не Мерлин, а Нимуэ.

— Гвидр — не сын короля, — напомнил Эмрис. Ему явно было не по себе.

— Гвидр — сын правителя! — заорал Артур. — Станете отрицать? — Отрицать, понятно, никто и не думал, да что там — никто не смел и слова вымолвить. Артур обернулся к дворцу. — Хигвидд! Меч, копье, щит, Лламрей! Быстро!

— Господин! — вмешался Кулух.

— Молчать! — рявкнул Артур. Он кипел от бешенства и ярость свою выместил не на ком ином, как на мне — ведь это я уговаривал его разрешить Гвидру поехать в Дурноварию. — Ты знал, что произойдет? — призвал он меня к ответу.

— Конечно нет, господин. Я и сейчас ничего не знаю. По-твоему, я причинил бы вред Гвидру?

Артур окинул меня мрачным взглядом, затем отвернулся.

— Вам ехать незачем, — бросил он через плечо, — а я отправляюсь на Май Дун за сыном. — И он зашагал через двор туда, где конюх уже седлал Лламрей: Хигвидд держал кобылу под уздцы. Галахад молча последовал за Артуром.

Признаюсь, что с минуту я не трогался с места. Не хотел, и все. Пусть придут боги. Пусть все наши бедствия сгинут в шуме гигантских крыл, пусть свершится чудо и на землю ступит Бели Маур. Я мечтал о Британии Мерлина.

И тут мне вспомнилась Диан. В самом ли деле моя младшая доченька пришла той ночью во внутренний двор? Ведь душа ее была здесь, на земле, — в канун Самайна, — и внезапно на глаза мои навернулись слезы: я-то знал, что это за мука — потерять дитя. Не мог я стоять столбом посреди двора перед дворцом Дурноварии, пока умирает Гвидр и страдает Мардок. Мне страшно не хотелось ехать на Май Дун, но я понимал, что не смогу посмотреть в лицо Кайнвин, если не помешаю гибели ребенка, — и я пошел за Артуром и Галахадом.

Кулух удержал меня за руку.

— Гвидр — отродье потаскухи, — проворчал он тихо, чтобы не услышал Артур.

Я не стал пререкаться о происхождении Артурова сына.

— Если Артур поедет один, его убьют, — сказал я. — Там, на холме, четыре десятка Черных щитов.

— А если поедем мы, то наживем себе врага в лице Мерлина, — напомнил Кулух.

— А если не поедем, то наживем себе врага в лице Артура. Ко мне подошел Кунеглас, тронул меня за плечо.

— Ну?

— Я еду с Артуром, — отвечал я. Ехать мне не хотелось, но иначе поступить я не мог. — Исса! — крикнул я. — Коня!

— Ну, если едешь ты, так, верно, и мне придется, — пробурчал Кулух. — Надо ж проследить, чтоб ты в беду не ввязался.

И вот уже все мы, перекрикивая друг друга, требовали спешно подать коней, оружие и щиты.

Почему мы поехали? Я часто, очень часто думаю о той ночи. Я по сей день вижу, как мерцающие огни сотрясают небеса, чую дым, струящийся с вершины Май Дуна, и ощущаю тяжкое бремя магии, навалившееся на Британию, — и все-таки мы поехали. Видно, в ту раздираемую пламенем ночь я был сам не свой. Меня гнали в путь сентиментальная щепетильность (как же, ребенок гибнет!), и память о Диан, и угрызения совести — ведь кто, как не я, уговорил Гвидра приехать в Дурноварию! — но превыше всего моя любовь к Артуру. А как же любовь к Мерлину и Нимуэ? Наверное, мне никогда не приходило в голову, что я им зачем-то нужен, но вот Артур во мне нуждался, и в ту ночь, когда Британия оказалась словно в ловушке между огнем и светом, я поскакал на поиски его сына.

Нас было двенадцать. Думнонийцы — Артур, Галахад, Кулух, Дерфель и Исса — и еще Кунеглас и его люди. Сегодня — а эту историю рассказывают и по сей день — детей учат, что тремя погубителями Британии стали Артур, Галахад и я, но той ночью мертвых в путь выехало двенадцать всадников. Доспехов у нас не было, только щиты, и у каждого — копье и меч.

Мы мчались к южным вратам Дурноварии по освещенным улицам; люди испуганно шарахались в стороны. Ворота стояли открытыми — как оно и подобает в канун Самайна, чтобы мертвые входили в город беспрепятственно. Мы, пригнувшись, поднырнули под перекладиной и галопом понеслись на юго-запад через запруженные народом поля: толпы завороженно глядели на бурлящую смесь огня и дыма, что изливалась с вершины холма.

Артур задал ужасающий темп; я намертво вцепился в луку седла, чтобы, чего доброго, не свалиться. Плащи наши развевались за спиной, ножны подпрыгивали вверх-вниз, небеса над головой вскипали дымом и светом. Я почувствовал запах горелой древесины и услышал потрескивание пламени задолго до того, как мы добрались до подножия холма.

Мы погнали коней вверх по склону, остановить нас никто не пытался — вплоть до того момента, как мы достигли головоломного входного лабиринта. Артур хорошо знал крепость: прежде, когда они с Гвиневерой жили в Дурноварии, летом они частенько поднимались на холм. Так что теперь он уверенно провел нас по петляющему коридору, там-то и поджидали трое Черных щитов с копьями. Артур не колебался ни минуты. Он пришпорил коня, нацелил на недругов свое собственное длинное копье — и пустил Лламрей во весь опор. Черные щиты отлетели с дороги и беспомощно завопили: могучие скакуны прогрохотали мимо.

Ночь полнилась шумом и светом. Гудело пламя гигантских костров, и в самом сердце алчных огненных языков с оглушительным треском раскалывались целые древесные стволы. Дым заволакивал небесные огни. Копейщики орали на нас с укреплений, но никто не преградил нам пути, когда мы вырвались за внутреннюю стену на вершину Май Дуна.

Там мы остановились — и не из-за Черных щитов: на нас дохнуло палящим жаром. Лламрей поднялась на дыбы и прянула прочь от пламени; Артур крепко вцепился ей в гриву; в глазах ее полыхнул алый отблеск. Казалось, пышут тысячи кузнечных горнов; вновь налетел ревущий, испепеляющий шквал — мы отшатнулись, поневоле отступили назад. В бушующем пламени я не различал ничего: самое сердце Мерлинова узора заслоняли от нас стены клокочущего огня. Артур, пришпорив Лламрей, отъехал ко мне.

— Куда теперь? — прокричал он. Я, верно, пожал плечами.

— А как Мерлин попал внутрь? — допрашивал меня Артур.

— С противоположной стороны, господин, — предположил я. Храм стоял в восточной части огненного лабиринта, так что во внешних спиралях наверняка оставили проход.

Артур рванул поводья и направил Лламрей вверх по склону внутреннего укрепления, на тропу, что шла вдоль гребня.

Черные щиты разбегались врассыпную, даже не попытавшись задержать чужака. Мы въехали на вал вслед за Артуром, и хотя наши кони в ужасе косились на бушующее пламя справа, они последовали-таки за Лламрей сквозь круговорот искр и дыма. В какой-то момент часть огненной стены с треском обрушилась, пока мы скакали мимо, и моя кобыла прянула из полыхающего ада к внешнему краю вала. Я испугался было, что она того и гляди кубарем скатится в ров, и отчаянно свесился с седла, левой рукой вцепившись в гриву, но каким-то непостижимым образом кобыла удержала равновесие, вернулась на тропу и галопом понеслась дальше.

Миновав северную оконечность гигантских огненных кругов, Артур вновь свернул на плоскую возвышенность. На его белый плащ угодил тлеющий уголек, шерсть уже задымилась, но я поравнялся со всадником и загасил огонь.

— Куда? — крикнул он.

— Туда, господин. — Я указал на спирали огня близ храма. Никакого прохода я там не видел, но, когда мы подъехали ближе, стало ясно: проем тут был, но его заложили дровами, хотя и не так плотно, как в других местах; а еще осталась узкая брешь: повсюду пламя взметнулось на восемь — десять футов в высоту, а здесь пылало не выше пояса. За этим низким проемом зияло открытое пространство между внешними и внутренними спиралями — и там тоже стояли на страже Черные щиты.

Артур неспешно подъехал к бреши. Наклонился вперед, заговорил с Лламрей, словно объясняя ей, что от нее требуется. Напуганная кобыла прижимала уши, переступала на месте мелкими, нервными шажками — но уже не шарахалась прочь от яростных языков пламени, что плясали по обе стороны от единственного прохода к самому сердцу огненного узора. Артур остановил Лламрей в нескольких шагах от проема и принялся ее успокаивать, она же по-прежнему встряхивала головой и дико посверкивала белками глаз. Артур дал кобыле хорошенько рассмотреть проем, затем похлопал ее по шее, вновь поговорил с ней — и повернул прочь.

Он описал трусцою широкий круг, послал кобылу в галоп, пришпорил снова — и направил ее прямиком в проем. Лламрей запрокинула голову — я подумал, вот сейчас заартачится! — но тут она словно бы решилась и ринулась навстречу пламени. Кунеглас с Галахадом поскакали следом. Кулух выругался на чем свет стоит — дескать, зачем так рисковать-то? — а в следующий миг все мы уже гнали коней, поспешая за Лламрей.

Артур припал к шее кобылы; стена огня приближалась. Он позволил Лламрей самой задавать темп, и она вновь замедлила бег. Я решил было, она прянет в сторону, но тут же понял: это она изготовилась к прыжку сквозь брешь. Я закричал, стараясь не выдать страха, Лламрей прыгнула — и исчезла из виду: ветер задернул проем плащом раскаленного дыма. Следующим проехал Галахад, а вот Кунегласов конь метнулся в сторону. Я мчался след в след за Кулухом; в ушах шумело, воздух полнился жаром и гулом огня. Наверное, в глубине души мне хотелось, чтобы кобыла моя заартачилась, но она неслась вперед во весь опор: я зажмурился — и окунулся в пламя и гарь. Почувствовал, как кобыла взвилась в воздух, услышал ржание — и вот уже мы с глухим стуком приземлились внутри внешнего огненного круга, и я облегченно перевел дух и едва сдержал торжествующий вопль.

И тут плащ мне у самого плеча разодрало копье. До сих пор я помышлял лишь о том, чтобы преодолеть стену огня, и не подумал, что ждет нас внутри пылающего круга. Воин из числа Черных щитов атаковал меня, но промахнулся и теперь, выпустив копье, подбежал стащить меня с седла. Он был слишком близко, чтобы я сумел воспользоваться собственным копьем, так что я просто-напросто хватил его по голове древком — и послал коня вперед. Недруг вцепился в мое копье. Я выпустил древко, выхватил Хьюэлбейн и рубанул назад. Краем глаза я видел, как Артур верхом на Лламрей нарезает круги и машет мечом направо и налево, — и сам последовал его примеру. Галахад пнул кого-то ногой в лицо, еще одного проткнул копьем и понесся прочь. Кулух ухватил противника за гребень шлема и тащил бедолагу к костру. Воин, отчаянно пытавшийся развязать ремешки под подбородком, пронзительно заорал — Кулух швырнул его в пламя и повернул вспять.

Между тем сквозь проем уже прорвался Исса, а с ним и Кунеглас и шестеро его спутников. Уцелевшие Черные щиты бежали к центру огненного лабиринта, а мы мчались за ними рысью между двух стен бушующего пламени. Одолженный меч в руке Артура отсвечивал алым. Артур пришпорил Лламрей, она пошла легким галопом, и Черные щиты, видя, что их настигают, метнулись в сторону и бросили копья, давая понять, что больше не сражаются.

На полпути вдоль круга обнаружился проход во внутреннюю спираль. Проем между внешними и внутренними кострами составлял добрых тридцать шагов от края до края — достаточно, чтобы проехать и не изжариться при этом заживо, но вот коридор внутри спирали суживался до десяти шагов в ширину, и здесь пылали самые большие костры, самые яростные. Все мы поневоле замешкались у входа. Что происходит внутри круга, мы по-прежнему не видели. Знает ли Мерлин, что мы здесь? А боги? Я поглядел наверх, опасаясь, что вот-вот с небес прилетит карающее копье, но там лишь трепетала завеса дыма, застилая истерзанное огнем, извергающее потоки света небо.

Так въехали мы в последнюю спираль. Мы мчались во весь опор галопом, а витой проход сквозь ревущий шквал жара все сужался. Плясали языки пламени, дым забивал нам ноздри, зола обжигала щеки, но с каждым новым поворотом мы приближались к самому сердцу мистерии.

В гуле огня наше появление осталось незамеченным. Верно, Мерлин и Нимуэ и думать не думали, что обряд вот-вот прервут, ибо нас они не видели. Первыми нас заметили стражники, поставленные в центре круга: они предостерегающе завопили и бросились к нам, но Артур явился из огня, точно одетый в дым демон. Одежды его струили серое марево: он зычно закричал, вызывая противников на бой, пришпорил Лламрей и с силой врезался в строй Черных щитов, составленный кое-как, наспех. Проломил он щитовую стену просто-напросто за счет скорости и веса; все мы, размахивая мечами, последовали за Артуром, и горстка преданных воинов бросилась врассыпную.

Гвидр был там. Живой и невредимый.

Его крепко держали двое Черных щитов; завидев Артура, они выпустили мальчика. Нимуэ, пронзительно визжа, осыпала нас проклятьями через весь срединный круг из пяти костров; Гвидр, плача, подбежал к отцу. Артур нагнулся, сильной рукой подхватил сына и поднял его в седло. А затем обернулся к Мерлину.

Мерлин невозмутимо глядел на нас, по лицу его струился пот. Он уже поднялся до середины лестницы, прислоненной к виселице. Виселица — два древесных ствола, вкопанных в землю и снабженных перекладиной, — высилась в самом центре пяти костров. Друид был облачен в белое, рукава его одеяния по локоть покраснели от крови. В руке он сжимал длинный нож, но в лице его — я готов поклясться! — на миг отразилось глубокое облегчение.

Мальчишка Мардок был еще жив — хотя жить ему оставалось недолго. Ребенка раздели догола, рот ему завязали тряпкой, чтобы не вопил, и подвесили к перекладине за лодыжки. А рядом с ним, тоже подвешенное за лодыжки, покачивалось бледное тонкое тело — в свете костров оно казалось совсем белым, вот только глотка была перерезана едва ли не до позвоночника, и кровь уже вся вытекла в Котел и однако ж все еще капала с побагровевших концов длинных прямых волос. Таких длинных, что пропитанные кровью пряди болтались ниже золотого обода серебряного Котла Клиддно Эйдина, и лишь по длинным волосам я узнал в подвешенном трупе Гавейна — ибо его красивое лицо было залито кровью, покрыто кровью, замазано кровью.

Мерлин, все еще сжимавший в руке длинный нож — тот самый, убивший Гавейна, — при нашем появлении словно утратил дар речи. Выражение облегчения в лице его исчезло, теперь я ничего не сумел бы в нем прочесть, а вот Нимуэ орала на нас во весь голос. Она воздела левую руку — ту, что со шрамом на ладони, в точности таким, как у меня.

— Убей Артура! — кричала она. — Дерфель! Ты принес мне клятву! Убей его! Нам никак нельзя останавливаться!

У самой моей бороды блеснуло лезвие меча. Меч был в руке Галахада — и Галахад кротко мне улыбался.

— Ни с места, друг, — проговорил он. Он знал силу клятв. Знал он и то, что я не подниму руки на Артура: это он пытался оградить меня от мести Нимуэ. — Если Дерфель двинется, я перережу ему глотку, — крикнул он Нимуэ.

— Режь! — завопила она. — Ныне ночь смерти для королевских сынов!

— Только не для моего сына, — возразил Артур.

— Ты не король, Артур ап Утер, — наконец заговорил Мерлин. — Ты что, думал, я убью Гвидра?

— Тогда зачем он здесь? — осведомился Артур. Одной рукой он обнимал сына, другой сжимал окровавленный меч. — Зачем он здесь? — вновь вопросил Артур гневно.

В кои-то веки Мерлин не нашелся что сказать. За него ответила Нимуэ.

— Он здесь, Артур ап Утер, — издевательски усмехнулась она, — затем, что смерти вот этого жалкого заморыша может оказаться недостаточно. — Она указала на Мардока: тот беспомощно барахтался на виселице. — Он сын короля, но не законный наследник.

— Так что умереть пришлось бы Гвидру? — уточнил Артур.

— Умереть — и вернуться к жизни! — вызывающе парировала Нимуэ. Ей приходилось кричать, перекрывая свирепый треск огня. — Ты разве не знаешь, какой силой обладает Котел? Поместите умерших в чашу Клиддно Эйдина, и покойники оживут, и вдохнут полной грудью, и вновь пойдут по земле. — Она подбиралась к Артуру все ближе; ее единственный глаз светился безумием. — Отдай мне мальчишку, Артур.

— Нет. — Артур дернул поводья, и Лламрей прянула от Нимуэ. Та развернулась к Мерлину. — Убей его! — завизжала она, указывая на Мардока. — Попробуем хотя бы его. Убей его!

— Нет! — закричал я.

— Убей его! — завопила Нимуэ.

Мерлин не двинулся, и она побежала к виселице. Мерлин словно прирос к месту, а вот Артур вновь поворотил Лламрей и отрезал жрице путь — наехал на нее и сбил с ног.

— Пощадите ребенка, — промолвил Артур Мерлину. Нимуэ вцепилась в недруга, Артур отпихнул ее в сторону; когда же она вновь набросилась на него — сплошные зубы да когти, — он крутнул мечом у самой ее головы, и эта угроза ее утихомирила.

Мерлин придвинул блестящее лезвие к самому горлу Мардока. Вид у друида был просто-таки благостный, несмотря на пропитанные кровью рукава и длинный нож в руках.

— Ты полагаешь, Артур ап Утер, что сможешь разбить саксов без помощи богов? — спросил он.

Артур пропустил вопрос мимо ушей.

— Отпусти мальчика, — приказал он.

— Хочешь навлечь на себя проклятие, Артур? — накинулась на него Нимуэ.

— Я уже проклят, — горько ответил он.

— Пусть мальчишка умрет! — прокричал с лестницы Мерлин. — Артур, тебе он никто и ничто! Королевский ублюдок, бастард, рожденный от потаскухи.

— А я, по-твоему, кто? — заорал Артур. — Кто, как не королевский ублюдок и бастард, рожденный от потаскухи?

— Ему должно умереть, — терпеливо объяснял Мерлин, — а смерть его приведет к нам богов; когда же боги окажутся здесь, Артур, мы положим тело в Котел, и к умершему вернется дыхание жизни.

Артур жестом указал на жуткий обескровленный труп своего племянника Гавейна.

— Разве одной смерти недостаточно?

— Одной смерти всегда недостаточно, — отрезала Нимуэ. Она обежала Артурову кобылу кругом, добралась-таки до виселицы и теперь придерживала голову Мардока — так, чтобы Мерлину было удобнее полоснуть ножом по горлу.

Артур шагом двинулся к виселице.

— А если боги не придут и после двух смертей, Мерлин, сколько их еще потребуется? — спросил он.

— Столько, сколько нужно, — отвечала Нимуэ.

— И всякий раз, — Артур говорил громко, так, чтобы мы все его слышали, — всякий раз, как Британия окажется в беде, всякий раз, как нагрянут враги или случится моровое поветрие, всякий раз, как мужи и жены перепугаются насмерть, мы станем приносить в жертву детей?

— Если боги придут, — промолвил Мерлин, — не будет больше ни мора, ни страха, ни войны.

— Да придут ли они? — усомнился Артур.

— Они уже идут! — завизжала Нимуэ. — Гляди! — Свободной рукой она указала вверх. Мы все подняли глаза — небесные огни гасли. Яркие переливы синевы постепенно меркли до фиолетово-черного, алые тона расплывались смутной дымкой, а сквозь тающие завесы проглянули звезды.

— Нет! — застонала Нимуэ. — Нет! — Последний ее вопль сорвался на плач — и казалось, плачу этому длиться бесконечно.

Между тем Артур уже подъехал к виселице вплотную.

— Ты зовешь меня амхераудром Британии, — сказал он Мерлину, — а император должен править, или он перестает быть императором, а я отказываюсь править в Британии, где детей убивают того ради, чтобы спасти жизнь взрослым.

— Не пори чушь! — запротестовал Мерлин. — Это все дурацкая сентиментальность!

— Я хочу, чтобы меня запомнили как человека справедливого, — промолвил Артур, — на руках моих и без того довольно крови.

— Тебя запомнят как предателя, как погубителя страны, как труса! — зашипела на него Нимуэ.

— Только не в роду потомков этого ребенка, — кротко отозвался Артур и с этими словами привстал в седле и рубанул мечом по веревке, стягивающей лодыжки Мардока. Мальчик рухнул вниз; Нимуэ взвизгнула и вновь накинулась на Артура, скрючив пальцы что когти, но Артур просто-напросто ударил ее мечом плашмя по щеке — наотмашь, сильно и резко. Оглушенная, она отлетела в сторону; смачный звук удара на мгновение перекрыл потрескивание пламени. Нимуэ зашаталась, челюсть у нее отвисла, единственный глаз закатился — и она повалилась наземь.

— Эх, вот Гвиневеру бы так! — пробурчал Кулух. Галахад, оставив меня, спешился и освободил Мардока от пут и кляпа. Мальчишка тут же завопил, зовя мать.

— Всегда терпеть не мог шумных детей, — мягко проговорил Мерлин, сдвинул лестницу ближе к веревке, на которой болтался Гавейн, и неспешно двинулся вверх по ступенькам. — Не знаю, пришли боги или нет, — приговаривал он, карабкаясь все выше. — Все вы ждали слишком многого; может, они уже здесь. Как знать? Но мы закончим обряд без крови Мордредова сына. — И с этими словами он принялся неуклюже перепиливать веревку, стягивающую лодыжки Гавейна. Пока он резал, труп раскачивался из стороны в сторону и пропитанные кровью волосы хлестали по краю Котла, но вот наконец волокна поддались и мертвец тяжело плюхнулся вниз — кровь плеснула до обода, окрасив его алым. Мерлин медленно спустился вниз по лестнице и приказал Черным щитам, что наблюдали за столкновением со стороны, нести громадные плетеные корзины с солью, заблаговременно поставленные в нескольких ярдах. Воины высыпали соль в Котел и плотно утрамбовали ее вокруг скорченного нагого тела Гавейна.

— Что теперь? — спросил Артур, убирая меч в ножны.

— Ничего, — отозвался Мерлин. — Все кончено.

— Экскалибур? — потребовал Артур.

— Меч в южной спирали, — указал рукою Мерлин, — только, думается, стоит тебе подождать, чтобы костры прогорели: прямо сейчас ты меч не заберешь.

— Нет! — Нимуэ уже пришла в себя настолько, чтобы возмутиться. Она сплюнула кровь — меч Артура рассек ей щеку. — Сокровища наши!

— Сокровища, — устало пояснил Мерлин, — были собраны и использованы. Теперь они — ничто. Артур волен забрать свой меч. Клинок ему понадобится. — Друид швырнул длинный нож в ближайший костер, затем обернулся поглядеть, как двое Черных щитов заканчивают заполнять Котел. Соль, засыпавшая кошмарный израненный труп, постепенно розовела. — По весне придут саксы, — сообщил Мерлин, — тут-то мы и увидим, много ли магии было здесь нынче ночью.

Нимуэ кричала на нас в бессильном гневе. Она рыдала и бушевала, она плевалась и осыпала нас бранью, она грозила нам смертью, призывая на помощь огонь и воздух, землю и море. Мерлин не обращал на нее внимания, но Нимуэ в жизни не признавала полумер, и в ту ночь она стала заклятым врагом Артура. В ту ночь она начала творить проклятия, дабы отомстить людям, что помешали богам сойти на Май Дун. Она называла нас погубителями Британии и сулила нам всяческие ужасы.

Мы провели на холме всю ночь. Боги так и не пришли, а костры пылали так яростно, что забрать Экскалибур Артуру удалось лишь на следующий день к вечеру. Мардока вернули матери; впоследствии я слыхал, будто мальчик той же зимой умер от лихорадки.

Остальные Сокровища забрали Мерлин с Нимуэ. Котел с его жутким содержимым увезли на запряженной волами телеге. Нимуэ вела, а старый Мерлин покорно следовал за ней. Забрали они и Анбарра, необъезженного вороного жеребца Гавейна, и великое знамя Британии тоже забрали, и куда отправились, никто из нас не ведал: верно, в какую-нибудь глушь на западе, где Нимуэ еще больше навострится по части проклятий под рев зимних бурь.

Пока не пришли саксы.

До чего странно, оглядываясь назад, вспоминать, как в ту пору ненавидели Артура. Летом он разбил надежды христиан, а теперь вот, на исходе осени, развеял мечты язычников. И как всегда, взять не мог в толк, с какой стати он настолько непопулярен.

— А что мне оставалось делать? — спрашивал он у меня. — Отправить под нож родного сына?

— Кефидд так и поступил, — невпопад брякнул я.

— И тем не менее битву Кефидд проиграл! — отрезал Артур.

Мы скакали на север: я возвращался домой, в Дун Карик, а Артур вместе с Кунегласом и епископом Эмрисом ехал дальше, к королю Мэуригу Гвентскому. Только эта встреча Артура и занимала. В то, что боги спасут Британию от саксов, он сроду не верил, но полагал, что восемь-девять сотен хорошо обученных копейщиков Гвента вполне могут склонить чашу весов в нашу пользу. Той зимой голова его чуть не лопалась от чисел. Думнония, по его расчетам, выставит шесть сотен копейщиков, из которых четыреста прошли испытание боем. Четыре сотни приведет Кунеглас, да плюс ирландские Черные щиты — это еще сто пятьдесят; к ним, пожалуй, добавится с сотню неприкаянных изгоев, что, жадные до добычи, придут из Арморики или из северных королевств.

— Ну, допустим, двенадцать сотен, — прикидывал Артур, а затем крутил эту цифру и так и эдак, то прибавляя, то убавляя, в зависимости от настроения, и при оптимистичном раскладе порою осмеливался присовокупить к ней восемь сотен гвентцев, что в общей сумме давало две тысячи воинов, однако даже этого, как утверждал Артур, окажется недостаточно — саксы, надо думать, соберут армию еще бо?льшую. Элла выставит по меньшей мере семь сотен копий, а его королевство — слабейшее из двух. Кердиковы копья мы оценивали в тысячу, а по слухам, Кердик еще и откупал копейщиков у Хлодвига, короля франков. Этим наемникам платили золотом — и обещали еще, когда в руках победителей окажется сокровищница Думнонии. Наши шпионы сообщали также, что саксы намерены дождаться весеннего праздника Эостре, чтобы из-за моря успели приплыть новые корабли.

— У них наберется две с половиной тысячи воинов, — подсчитал Артур. — А у нас — только двенадцать сотен, если Мэуриг и впрямь откажется вступить в бой. Можно, конечно, собрать ополчение, да только никаким поселянам не выстоять против закаленных воинов, а ведь нашим ополченцам — старикам и мальчишкам — грозит саксонский фирд .

— Стало быть, без гвентских копейщиков мы обречены, — мрачно подвел итог я.

Со времен измены Гвиневеры Артур улыбался редко, но сейчас улыбнулся.

— Обречены? Кто сказал: обречены?

— Ты, господин. И цифры.

— Тебе разве не случалось сражаться и одерживать победу при численном превосходстве врага?

— Да, господин, случалось.

— Тогда отчего бы нам не победить и на сей раз?

— Лишь глупец ищет битвы с противником более сильным, господин, — отозвался я.

— Лишь глупец ищет битвы, — решительно отрезал он. — Я так вообще не рвусь сражаться по весне. Это саксы хотят сражаться, а у нас выбора нет. Поверь, Дерфель, численное превосходство врага меня тоже не радует, и я сделаю все, чтобы убедить Мэурига принять бой, но если Гвент не выступит, придется нам разгромить саксов самим. И мы это можем! Поверь, Дерфель, можем!

— Я верил в Сокровища, господин.

Артур издевательски рассмеялся резким, лающим смехом.

— Вот Сокровище, в которое верю я, — проговорил он, поглаживая рукоять Экскалибура. — А ты верь в победу, Дерфель! Если мы выйдем против саксов, заранее смирившись с поражением, они скормят наши кости волкам. Но если мы выступим как победители — то-то они взвоют!

Бравада бравадой, да только в победу все равно не верилось. Думнония оделась во мрак. Мы утратили своих богов, а в народе толковали, что это Артур-де их прогнал. Он был врагом не только христианского Бога: он стал врагом всех богов что ни есть, и поговаривали, будто саксы посланы ему в наказание. Даже погода предвещала несчастье, ибо в то утро, как я расстался с Артуром, полил дождь, и конца ему не предвиделось. Каждый новый день приносил низкие серые тучи, стылый ветер и проливной ливень. Все промокло насквозь. Наша одежда, постели, дрова, устланный тростником пол и даже стены домов сделались липкими и склизкими от сырости. Копья ржавели без дела, запасенное зерно проросло или заплесневело, а безжалостный ветер все гнал да гнал с запада дождь. Мы с Кайнвин делали все, чтобы не дать воде просочиться в Дун Карик. Кунеглас подарил сестре целый ворох волчьих шкур из Повиса, и мы обили ими деревянные стены, но сам воздух под стропилами словно бы отсырел. Огонь разгорался с трудом, шипел, коптил и плевался, нехотя даря нас теплом; дым ел глаза. В начале той зимы обе наши дочери сделались строптивы и неуживчивы. Морвенна, старшая, обычно сама покладистость, превратилась в сущую мегеру, так что даже Кайнвин не выдержала и выдрала несносную девчонку ремнем.

— Она скучает по Гвидру, — позже объяснила мне Кайнвин. Артур распорядился, чтобы сын находился при нем неотлучно, так что Гвидр уехал с отцом на встречу с королем Мэуригом. — Их бы надо поженить на будущий год — это ее исцелит.

— Если Артур вообще позволит Гвидру взять ее в жены, — угрюмо отвечал я. — Ныне он нас не слишком-то жалует. — Я тоже хотел поехать с Артуром в Гвент, но он резко отказал мне. Было время, когда я почитал себя его самым близким другом, но теперь Артур скорее огрызался на меня, нежели бывал мне рад. — Он думает, я поставил под удар жизнь Гвидра, — посетовал я.

— Нет, — покачала головой Кайнвин. — Он отдалился от тебя с той самой ночи, когда узнал об измене Гвиневеры.

— А что это поменяло?

— Дело в том, что ты тогда был с ним, родной, — терпеливо объяснила Кайнвин, — так что с тобой он не может притворяться, будто ничего не произошло. Ты стал свидетелем его позора. Он видит тебя — и вспоминает о ней. А еще он завидует.

— Завидует? Кайнвин улыбнулась.

— Он думает, ты счастлив. И теперь вбил себе в голову, что если бы женился на мне, то тоже был бы счастлив.

— Наверное, и впрямь был бы, — отозвался я.

— Так он даже предлагал, — беззаботно сообщила Кайнвин.

— Предлагал — что? — взорвался я.

— Да не всерьез, Дерфель, не всерьез, — успокоила меня она. — Бедняга нуждается в утешении. Он думает, если одна женщина его отвергла, так, значит, отвергнет любая другая, и поэтому спросил меня.

Я тронул рукоять Хьюэлбейна.

— Ты ничего мне не рассказывала.

— А зачем? Рассказывать-то нечего. Он задал бестактный вопрос, а я сказала, что поклялась богам быть с тобой. Сказала очень мягко, а ему потом было ужасно стыдно. А еще я обещала ему, что тебе не скажу, а теперь вот нарушила обещание, и значит, боги меня накажут. — Она пожала плечами, словно давая понять: кара заслужена и потому принимается безропотно. — Ему нужна жена, — невесело усмехнулась она.

— Или просто женщина.

— Нет, — покачала головой Кайнвин. — Артур не из таких. Он не может переспать с женщиной и уйти восвояси как ни в чем не бывало. Он не видит разницы между желанием и любовью. Когда Артур вручает душу, он отдает всего себя — по мелочам он себя не разменивает.

Меня по-прежнему душил гнев.

— Итак, он женился бы на тебе — а от меня он чего ждал при таком раскладе?

— А ты бы правил Думнонией как опекун Мордреда, — отозвалась Кайнвин. — Артур вбил себе в голову дурацкую идею, что я уехала бы с ним в Броселианд и мы бы там жили не тужили, точно дети под солнышком, а ты бы остался здесь и разгромил саксов. — Она рассмеялась.

— И когда же он тебе это предлагал?

— В тот самый день, когда отправил тебя к Элле. Наверное, думал, что я убегу с ним, пока ты в отъезде.

— Или надеялся, что Элла убьет меня, — возмущенно отозвался я, вспоминая об обещании саксов казнить любого посланца.

— Потом ему было очень стыдно, — серьезно заверила меня Кайнвин. — И не вздумай ему проболтаться, что я тебе рассказала. — Она заставила меня дать слово, и обещание я сдержал. — На самом деле это все пустое, — добавила она, заканчивая разговор. — Скажи я «да», то-то он бы опешил. Он задал свой вопрос, Дерфель, потому что ему очень больно, а мужчины, когда им больно, ведут себя безрассудно. Чего ему на самом деле хочется, так это сбежать с Гвиневерой, да только он не может: гордость не позволяет, и, кроме того, он знает, что без него мы саксов не разобьем.

А для этого нам требовались Мэуриговы копейщики, но никаких известий о переговорах Артура с Гвентом к нам не приходило. Текли недели, а с севера по-прежнему ни слуху ни духу. Заезжий проповедник из Гвента рассказал нам, что Артур, Мэуриг, Кунеглас и Эмрис всю неделю совещались в Бурриуме, столице Гвента, но на чем вожди порешили, священник понятия не имел. Этот смуглый, косоглазый коротышка с жиденькой бороденкой, с помощью пчелиного воска уложенной в форму креста, приехал в Дун Карик, дабы основать в деревушке церковь, а то как же без нее! Как оно в обычае у странствующих проповедников, за ним таскалась орава женщин: три жалкие неряхи собственнически льнули к нему. Я впервые узнал о его появлении, как только он принялся проповедовать за кузницей у ручья, и послал Иссу и пару копейщиков прекратить это безобразие и привести его в дом. Мы угостили его кашей-размазней из проросшего ячменя: ел он жадно, ложкой запихивал в рот горячее варево, а потом шипел и плевался, обжигая язык. Комья каши застревали в крестовидной бороде. Женщины есть отказывались до тех пор, пока священник не насытился.

— Артур ныне отбыл на запад — вот и все, что мне известно, господин, — отвечал он на наши нетерпеливые расспросы.

— Куда?

— В Деметию, господин. К Энгусу Макайрему.

— Зачем? Проповедник пожал плечами.

— Не знаю, господин.

— А готовится ли король Мэуриг к войне? — полюбопытствовал я.

— Он готов защищать свои земли, господин.

— А как насчет защитить Думнонию?

— Только если Думнония признает единого Бога, Бога истинного, — промолвил священник, крестясь деревянной ложкой и забрызгивая грязную рясу ячменной кашей. — Наш король ревностно служит кресту и не уступит своих копий язычникам. — Священник поднял глаза на бычий череп, прибитый к стропилам, и вновь осенил себя крестом.

— Если саксы захватят Думнонию, Гвент падет следом, — промолвил я.

— Христос защитит Гвент, — настаивал проповедник. Он передал миску одной из женщин, и та принялась вычищать скудные остатки грязным пальцем. — Христос убережет и тебя, господин, — продолжал он, — если ты смиришься пред Ним. Если ты отречешься от своих богов и примешь крещение, в будущем году ты всенепременно одержишь победу.

— Тогда отчего же Ланселот не одержал победу минувшим летом? — полюбопытствовала Кайнвин.

Священник воззрился на нее здоровым глазом; второй блуждал где-то во мраке.

— Король Ланселот, госпожа, не был Избранным. Избран — король Мэуриг. В нашем Писании сказано, что избранник — лишь один, и, по-видимому, это не Ланселот.

— Избран — к чему? — не отступалась Кайнвин. Священник уставился на нее во все глаза. Моя Кайнвин по сей день была красавицей — златоволосая, безмятежная звезда Повиса.

— Избран, госпожа, объединить все народы Британии под властью Бога Живого. Саксов, и бриттов, и гвентцев, и думнонийцев, и ирландцев, и пиктов, дабы все поклонялись единому истинному Богу и все жили в любви и мире.

— А что, если мы решим не следовать за королем Мэуригом? — спросила Кайнвин.

— Тогда наш Бог уничтожит вас.

— Эту весть ты и пришел проповедовать? — осведомился я.

— Иначе я не могу, господин. Мне так велено.

— Это Мэуриг тебе приказал?

— Нет, Господь.

— Но я владыка земель по обе стороны от ручья, — сообщил я, — а также и к югу до Кар Кадарна, и к северу до Аква Сулис, и без моего дозволения ты здесь проповедовать не будешь.

— Никто из людей не может отменить слова Божьего, господин, — настаивал священник.

— Вот это — может, — возразил я, обнажая Хьюэлбейн. Женщины зашипели. Священник вытаращился на меч, затем сплюнул в очаг.

— Ты навлекаешь на себя гнев Господень.

— Ты навлекаешь на себя мой гнев, — парировал я. — И если завтра к закату ты не уберешься из моих владений, я отдам тебя в рабы своим рабам. Сегодня переночуешь со скотиной, а завтра — чтобы духу твоего здесь не было.

Назавтра священник неохотно убрел восвояси, и, словно мне в наказание, с его уходом выпал первый снег. Выпал рано — предвещая жестокие холода. Поначалу шел он пополам с дождем, но к ночи повалил густо и к рассвету выбелил землю из края в край. На следующей неделе резко похолодало. Под крышей повисли сосульки; началась долгая зимняя битва за тепло. В деревне селяне устраивались на ночлег со скотиной, а мы сражались с морозом, подкидывая все больше дров в очаг: огонь пылал так буйно, что сосульки подтаивали и с кровли срывались капля за каплей. Зимний скот мы поставили в хлева, а остальных животных забили и засыпали мясо солью, в точности как Мерлин засолил обескровленный труп Гавейна. Два дня по деревне эхом прокатывалось отчаянное мычание: быков волокли под топор. Снег испещрили алые брызги, в воздухе смердело кровью, солью и навозом. В доме ревело пламя, да толку от него было чуть. Мы просыпались от холода, мы дрожали под меховыми одеялами и напрасно ждали оттепели. Ручей замерз; чтобы запастись водой на день, приходилось колоть лед.

Наших молодых копейщиков мы по-прежнему муштровали нещадно: гоняли сквозь снегопад, закаляя их мускулы в преддверии драки с саксами. В те дни, когда снег валил густо, а ветер кружил белые хлопья над заиндевелыми коньками деревенских хижин, я заставлял воинов мастерить щиты из ивовых досок и обтягивать их кожей. Я ковал военный отряд, но, глядя на юнцов за работой, я тревожился за них, гадая, многие ли доживут до летнего солнца.

Накануне солнцестояния пришли вести от Артура. В Дун Карике готовились к великому празднеству — пировать полагалось целую неделю после смерти солнца, — и тут нежданно-негаданно нагрянул епископ Эмрис в сопровождении шестерых Артуровых копейщиков. Копыта его коня были заботливо обмотаны кожей. Епископ рассказал нам, как гостил в Гвенте и препирался с Мэуригом, в то время как сам Артур поехал дальше, в Деметию.

— Не то чтобы король Мэуриг наотрез отказал нам в помощи, — сообщил епископ. Он освободил себе местечко у очага, отпихнув двух наших псов, и теперь, ежась, тянул пухлые, покрасневшие, растрескавшиеся руки к самому пламени. — Но боюсь, его условия неприемлемы. — Он чихнул. — Милая госпожа, ты несказанно добра, — поблагодарил он Кайнвин, что принесла ему рог с подогретым медом.

— Что за условия? — спросил я. Эмрис удрученно покачал головой.

— Он требует трон Думнонии, господин.

— Чего-чего он требует? — вознегодовал я.

Эмрис предостерегающе поднял дебелую обветренную руку.

— Он говорит, что Мордред в правители не годится, Артур править не хочет, а Думнонии нужен христианский король. И предлагает себя.

— Ублюдок, — рявкнул я. — Вероломный трусливый ублюдок.

— Артур, конечно же, согласиться не может, — отвечал Эмрис, — он же клялся Утеру. — Епископ отхлебнул меда и блаженно вздохнул. — До чего ж славно снова согреться!

— Стало быть, Мэуриг согласен помочь нам только в обмен на королевство? — возмущенно выпалил я.

— Так он говорит. Он утверждает, что Господь убережет и оградит Гвент и что, если мы не признаем его, Мэурига, королем, так пусть и защищаем Думнонию сами.

Я подошел к двери, отдернул кожаный полог и долго глядел на высокие сугробы вдоль частокола.

— А с его отцом ты говорил? — спросил я Эмриса.

— Да, с Тевдриком я повидался, — отозвался епископ. — Мы к нему съездили вместе с Агриколой, он шлет тебе привет и поклон.

Агрикола некогда был военным вождем короля Тевдрика: этот могучий воин сражался в римских доспехах с яростной беспощадностью. Но теперь Агрикола состарился, а Тевдрик, его господин, отказался от трона, выбрил на затылке священническую тонзуру и уступил власть сыну.

— Как здоровье Агриколы? — спросил я.

— Он стар, но бодр. Он, конечно, на нашей стороне, но… — Эмрис пожал плечами. — Когда Тевдрик отрекся от трона, он сложил с себя власть. Он говорит, что не может переубедить сына.

— Не хочет, — угрюмо поправил я, возвращаясь к огню.

— Пожалуй, что и не хочет, — согласился Эмрис со вздохом. — Мне Тевдрик по душе, но ныне он поглощен иными заботами.

— Какими еще заботами? — вознегодовал я.

— Ему хотелось бы знать, — почтительно проговорил Эмрис, — станем ли мы в небесах питаться подобно смертным или потребность в земной пище отпадет. Иные, понимаешь ли, верят, будто ангелы вообще не едят, более того — избавлены от всех грубых плотских нужд, так что старый король пытается перенять этот образ жизни. Есть он почти не ест: он мне похвастался, что однажды целых три недели продержался, не испражняясь, после чего почувствовал себя куда бо?льшим праведником. — Кайнвин улыбнулась, но промолчала; я, не веря ушам своим, вытаращился на епископа. Эмрис между тем допил мед. — Тевдрик клянется, — с сомнением добавил он, — что заморит себя голодом до состояния благодати. Признаться, меня он не убедил, но в набожности ему и впрямь не откажешь. Нам всем неплохо бы поучиться у него благочестию.

— А что говорит Агрикола? — спросил я.

— Похваляется, что срет часто и смачно. Прости, госпожа.

— То-то эти двое порадовались встрече, — иронически отметила Кайнвин.

— Особой пользы в ней, на первый взгляд, не было, — признал Эмрис. — Я-то надеялся убедить Тевдрика, чтобы приструнил сына, но увы, — он пожал плечами, — теперь нам всем остается только молиться.

— И копья вострить, — убито проговорил я.

— И это тоже, — согласился епископ. Он снова чихнул и осенил себя крестом, отводя зло: всяк знает, чих — он не к добру.

— А позволит ли Мэуриг копейщикам Повиса пройти через его земли? — спросил я.

— Кунеглас объявил Мэуригу, что пройдет в любом случае — разрешат там ему или нет.

Я застонал. Вот только этого нам еще не хватало — чтобы одно бриттское королевство сражалось с другим. На протяжении бессчетных лет эти распри ослабляли Британию, а саксы между тем занимали долину за долиной и город за городом, хотя в последнее время промеж себя дрались саксы, а мы, воспользовавшись их разобщенностью, выигрывали битвы; но Кердик с Эллой наконец-то усвоили урок, что Артур вколотил в головы бриттов: единство — залог победы. И вот теперь саксы объединились, а бритты — разобщены.

— Думаю, Мэуриг даст Кунегласу пройти, — промолвил Эмрис. — Мэуриг ни с кем не хочет воевать. Он хочет только мира.

— Все мы хотим мира, — возразил я. — Но если Думнония падет, следующим под ударом саксонских клинков окажется Гвент.

— Мэуриг уверяет, что нет, — отозвался епископ. — Он предлагает убежище всем христианам Думнонии, что хотели бы избежать войны.

Скверные новости! Теперь любому трусу, у которого духу не хватает сойтись лицом к лицу с Эллой и Кердиком, достаточно всего-то навсего объявить себя христианином — и он сможет укрыться во владениях Мэурига.

— Неужто он вправду верит, что Бог защитит его? — спросил я у Эмриса.

— Надо думать, так, господин, ибо зачем же тогда Бог? Но у Бога, безусловно, могут быть свои представления на этот счет. Читать Его помыслы куда как непросто. — Епископ уже согрелся настолько, чтобы рискнуть стряхнуть с плеч медвежий плащ. Под ним обнаружилась куртка из овчины. Эмрис запустил руку под куртку, я подумал, вошь укусила, но нет: он извлек пергаментный свиток, перевязанный лентой и запечатанный воском. — Артур прислал мне из Деметии, — сказал он, вручая пергамент мне, — и велел, чтобы ты доставил послание принцессе Гвиневере.

— Непременно, — кивнул я, забирая свиток. Должен признаться, у меня руки чесались взломать печать и прочесть письмо, но я стойко выдержал искушение. — Ты знаешь, о чем там идет речь? — спросил я епископа.

— Увы, нет, господин, — ответил Эмрис, отводя глаза. Я немедленно заподозрил, что старикан взломал-таки печать и знал содержание свитка, да только не хотел признаваться в мелком грешке. — Наверняка ничего важного, — заверил епископ, — но Артур особо оговорил, что она должна получить письмо до солнцестояния. То есть до Артурова возвращения.

— А зачем он поехал в Деметию? — полюбопытствовала Кайнвин.

— Не иначе, хотел своими глазами убедиться, что Черные щиты и впрямь выступят весной на войну, — отозвался епископ, но как-то уклончиво. Наверняка в послании содержалась истинная причина поездки Артура к Энгусу Макайрему, но Эмрис секрета не выдал — иначе пришлось бы признаваться, что он взломал-таки печать.

На следующий день я поскакал в Инис Видрин. До обители было рукой подать, но дорога заняла все утро: кое-где мне приходилось спешиваться и вести коня и мула в поводу через сугробы. Мул вез на себе дюжину волчьих шкур — тех самых, что прислал нам Кунеглас, — и они оказались желанным подарком, ибо деревянные стены Гвиневериной темницы пестрели щелями, и в покои со свистом задувал ветер. Когда я вошел, пленница сидела на корточках у очага, пылавшего в центре комнаты. Сообщили о моем прибытии; она встала и отослала обеих прислужниц на кухню.

— Я и то подумываю, а не сделаться ли мне судомойкой, — промолвила она. — В кухне хотя бы тепло, зато от христианских ханжей проходу нет. Эти и яйца не разобьют без того, чтобы не восхвалить своего Бога, будь он неладен. — Гвиневера зябко повела хрупкими плечами и поплотнее закуталась в плащ. — Вот римляне умели поддерживать в доме тепло, а мы, похоже, это искусство утратили.

— Кайнвин шлет тебе подарок, госпожа, — сказал я, сбрасывая шкуры на пол.

— Поблагодари ее от меня, — проговорила Гвиневера и, невзирая на холод, подошла к окну и распахнула ставни, впуская в комнату свет дня. Под порывом студеного ветра пламя заметалось из стороны в сторону, к почерневшим балкам взвились искры. На Гвиневере был плащ из плотной бурой шерсти. Лицо ее заметно побледнело, но надменные черты и зеленые глаза ничуть не утратили былой властности и гордости. — Я ждала тебя раньше, — упрекнула она.

— Времена нынче непростые, госпожа, — отозвался я, оправдываясь за долгое отсутствие.

— Я хочу знать, Дерфель, что произошло на Май Дуне, — потребовала Гвиневера.

— Я расскажу, госпожа, но сперва мне велено вручить тебе вот это.

Из поясного кошеля я извлек Артуров свиток и передал его Гвиневере. Она сорвала ленту, ногтем поддела печать, развернула пергамент. Прочла его в резком отсвете, что отбрасывали в окно снега. Лицо ее напряглось, но другой реакции не последовало. Она вроде бы перечла письмо дважды, затем свернула его и небрежно отшвырнула на деревянный сундук.

— Так расскажи мне про Май Дун, — повторила она.

— А много ли тебе уже известно?

— Я знаю только то, что Моргана считает нужным мне сообщить, а от этой стервы ничего, кроме так называемых откровений ее жалкого Бога, не дождешься. — Говорила Гвиневера достаточно громко — на случай, если нас кто подслушивает.

— Сомневаюсь, что Морганин Бог остался разочарован, — заметил я и поведал ей обо всем, что случилось в канун Самайна, ничего не утаивая. Когда я закончил, она не проронила ни слова — просто глядела в окно на заснеженный двор, где с дюжину закаленных паломников преклоняли колена перед священным тернием. Я подбросил в огонь дров из поленницы у стены.

— Стало быть, Нимуэ увезла Гвидра на вершину холма? — переспросила Гвиневера.

— Она прислала за ним воинов из числа Черных щитов. Они-то мальчика и похитили. Прямо скажем, дело нехитрое.

В городе приезжие кишмя кишели, а во дворец чьи только копейщики не захаживали. — Я замялся. — Не думаю, впрочем, что Гвидру и впрямь угрожала опасность.

— Еще как угрожала! — яростно возразила она. Я просто-таки оторопел.

— Убить собирались совсем другого ребенка — сына Мордреда, — запротестовал я. — Его уже и раздели, и приготовили к жертвоприношению, но не Гвидра, нет.

— А когда смерть другого ребенка ни к чему бы не привела, что бы произошло тогда? — спросила Гвиневера. — По-твоему, Мерлин не подвесил бы Гвидра за пятки?

— Мерлин не поступил бы так с сыном Артура, — сказал я, хотя, надо признаться, особой убежденности в моем голосе не прозвучало.

— А вот Нимуэ поступила бы, — возразила Гвиневера. — Нимуэ перерезала бы всех детей Британии до единого, лишь бы вернуть богов, да и Мерлин соблазну поддался бы. Подойти так близко, — она свела большой и указательный палец на ширину монетки, — и чтобы между Мерлином и возвращением богов стояла только жизнь Гвидра? О нет, Мерлин непременно соблазнился бы. — Гвиневера отступила к очагу и распахнула плащ, впуская тепло под складки одежды. Под плащом на ней было черное платье и ни единого украшения — даже на пальцах ни колечка. — Мерлин, — мягко проговорила она, — возможно, испытал бы укол совести, убивая Гвидра, но не Нимуэ, нет. Она не видит разницы между этим и Иным миром; жив ребенок или мертв — ей все едино. Но важен им сын правителя, Дерфель. Во имя высшей цели отдавать приходится самое ценное, а в Думнонии ценен, уж верно, не какой-то там Мордредов ублюдок. Здесь правит Артур, а не Мордред. Нимуэ хотела смерти Гвидра. И Мерлин знал об этом — просто надеялся, что хватит и меньших смертей. Но Нимуэ все равно. Однажды, Дерфель, она вновь соберет Сокровища, и в тот день кровь Гвидра потечет в Котел.

— Пока жив Артур, этого не произойдет.

— И пока жива я! — свирепо объявила она и тут же, осознав свою беспомощность, пожала плечами. Гвиневера вернулась к окну и уронила с плеч бурый плащ. — Плохая из меня мать, — неожиданно посетовала она. Я не знал, что ответить, и благоразумно промолчал. Я никогда не был близок к Гвиневере; по правде сказать, она относилась ко мне со снисходительной, насмешливой приязнью — так обращаются с бестолковым, но послушным псом, — а вот теперь, потому, верно, что поделиться ей было больше не с кем, она открыла душу мне. — Мне, собственно, и не нравится быть матерью, — призналась она. — Вот эти женщины, — она указала на облаченных в белое Морганиных монахинь, что сновали через заснеженный двор от одного строения к другому, — все они поклоняются материнству, а сами сухи, что шелуха. Они оплакивают эту свою Марию и талдычат мне, что только матери, дескать, дано узнать истинную скорбь, да только кому оно надо-то? — исступленно выкрикнула она. — Пустая трата жизни! — Ее душили горечь и гнев. — Вот коровы — отличные матери, да и из овец кормилицы просто отменные, так велика ли заслуга в материнстве? Да любая дуреха станет матерью как нечего делать! Только на это они в большинстве своем и годятся! Материнство — это никакое не великое свершение, это неизбежность! — Я видел: невзирая на ярость, она того и гляди расплачется. — Однако ж ничего другого Артур от меня и не ждал! Молочная корова, вот кто я для него!

— Нет, госпожа, — возразил я.

Она обожгла меня негодующим взглядом; в глазах ее блестели слезы.

— Да ты никак знаешь об этом лучше меня, Дерфель?

— Он гордился тобой, госпожа, — неловко пробормотал я. — Он упивался твоей красотой.

— Если это все, что ему было нужно, так лучше бы он заказал с меня статую! Статую с молочными трубками, чтобы подвешивать к ним своих младенцев!

— Он любил тебя, — запротестовал я.

Гвиневера неотрывно глядела на меня глаза в глаза; я думал, она того и гляди взорвется испепеляющим гневом. Но она лишь невесело улыбнулась. — Он мне поклонялся, Дерфель, — устало промолвила она, — а это совсем не то же самое, что быть любимой. — Она резко села — чуть ли не рухнула на скамью рядом с деревянным сундуком. — А когда тебе поклоняются, Дерфель, это так утомляет. Впрочем, похоже, он нашел себе другую богиню.

— Он сделал что, госпожа?

— А ты не знал? — удивилась она и подобрала письмо. — Вот, прочти.

Я взял свиток у нее из рук. Даты там не стояло, только адрес: Моридунум; то есть послание составлялось в столице Энгуса Макайрема. Письмо было написано твердым, уверенным Артуровым почерком, и веяло от него холодом — под стать снегу, густо устлавшему подоконник. «Узнай же, госпожа, что ты не жена мне более: я беру ныне в жены Арганте, дочь Энгуса Макайрема. От Гвидра я не отрекаюсь, только от тебя». Вот и все. Даже подписи не было.

— Ты правда ничего не знал? — спросила Гвиневера.

— Нет, госпожа, — подтвердил я. Я был потрясен куда больше Гвиневеры. Я, конечно, слышал, как люди толкуют, что Артуру, дескать, давно пора взять другую жену, да только мне-то он не сказал ни слова, и меня здорово обидело, что он мне не доверился. Досадно мне было и горько. — Я ничего не знал, — повторил я.

— Письмо вскрывали, — насмешливо отметила Гвиневера. — Вот тут, внизу, грязное пятно. Артур бы такого не допустил. — Она откинулась назад, к стене, приминая упругие рыжие кудри. — Зачем он женится? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Мужчине нужна жена, госпожа.

— Чушь. Ты же не думаешь плохо о Галахаде только потому, что он не женат.

— Мужчине нужно… — начал я и замялся.

— Я знаю, что нужно мужчине, — отозвалась Гвиневера, откровенно забавляясь. — Но с какой стати Артур женится именно сейчас? Ты думаешь, он любит эту девочку?

— Я надеюсь, госпожа. Она улыбнулась.

— Он женится, Дерфель, чтобы доказать, что он не любит меня.

Я ей верил, но согласиться с ней вслух не осмелился.

— Я уверен, госпожа, это любовь, — стоял я на своем. Гвиневера расхохоталась.

— Ну и сколько ей, этой Арганте?

— Пятнадцать? — предположил я. — Или только четырнадцать?

Гвиневера свела брови, пытаясь припомнить подробности.

— А мне казалось, она должна была выйти за Мордреда.

— Мне тоже так казалось, — отозвался я. Я-то хорошо помнил, как Энгус предлагал ее в невесты нашему королю.

— Ну да зачем бы Энгусу выдавать свою девочку за полоумного хромца вроде Мордреда, если можно уложить ее в постель к Артуру? — усмехнулась Гвиневера. — Значит, ей всего пятнадцать?

— И то от силы.

— Она хоть хорошенькая?

— Я никогда ее не видел, госпожа, но Энгус уверяет, что да.

— Девушки Уи Лиатаин и впрямь премиленькие, — признала Гвиневера. — А что, сестра ее была красива?

— Изольда? Да, по-своему.

— Этой малютке красота понадобится, — не без иронии отметила Гвиневера. — Иначе Артур на нее и не посмотрит. Он хочет, чтобы все мужчины ему завидовали. Вот чего он требует от своих жен. Они должны быть красивы и уж непременно — благонравны, в отличие от меня. — Она рассмеялась, искоса глянула на меня. — Но даже если она и красива, и благонравна, ничего-то из этого не получится, Дерфель.

— Не получится?

— О, я не сомневаюсь, что девчонка станет ему выплевывать младенца за младенцем, ежели ему так надо, но если она неумна, Артур с ней со скуки помрет. — Гвиневера отвернулась и уставилась в огонь. — Как ты думаешь, зачем он мне написал?

— Затем, что полагает, тебе следует об этом знать, — отозвался я.

Она расхохоталась.

— Мне — следует знать? Да что мне за дело, если Артур и переспит с какой-нибудь ирландской девчушкой? Мне это совершенно неинтересно, а вот ему позарез нужно мне о том сказать. — Гвиневера вновь обернулась ко мне. — И он небось захочет узнать, как я восприняла эти вести?

— Да захочет ли? — неуверенно спросил я.

— Еще как захочет. Так ты передай ему, Дерфель, что я посмеялась. — Она вызывающе вскинула глаза, затем вдруг пожала плечами. — Нет, не надо. Скажи Артуру, я желаю ему счастья. Скажи ему что угодно, но испроси у него одну-единственную милость. — Гвиневера помолчала: я видел — для нее умолять о милости что нож острый. — Дерфель, я не хочу угодить в руки вшивых саксонских насильников: эта смерть не из приятных. Когда по весне нагрянет Кердик с его ордой, уговори Артура перевести меня в темницу более безопасную.

— Думаю, здесь ты в безопасности, госпожа, — возразил я.

— Объясни, почему ты так думаешь? — резко потребовала она.

Я умолк на мгновение, собираясь с мыслями.

— Когда придут саксы, — сказал я, — наступать они будут вдоль долины Темзы. Их цель — добраться до моря Северн, а это кратчайший путь.

Гвиневера покачала головой.

— Армия Эллы и впрямь проследует по Темзе, Дерфель, но Кердик атакует на юге и двинется на север, дабы воссоединиться с Эллой. Он пройдет здесь.

— Артур уверяет, что нет, — настаивал я. — Артур считает, что саксы не доверяют друг другу, так что они будут держаться вместе, остерегаясь предательства.

Гвиневера отрицательно качнула головой, отметая такое предположение.

— Элла с Кердиком не дураки, Дерфель. Они знают: чтобы победить, им придется некоторое время доверять друг другу. После того они могут и перегрызться, но никак не раньше. Сколько людей они приведут?

— По нашим прикидкам, две тысячи, а не то так две с половиной.

Она кивнула.

— Первая атака намечена вверх по Темзе, причем достаточно мощная, чтобы вы решили — это их главный удар. Но как только Артур соберет силы для того, чтобы дать воинству отпор, с юга подойдет Кердик. Подойдет, круша все на своем пути, Дерфель, так что Артуру придется выслать против него часть воинства — тут-то Элла и обрушится на оставшихся.

— Разве что Артур предоставит Кердика самому себе, — возразил я, ни на миг не воспринимая ее слова всерьез.

— И такое возможно, — согласилась Гвиневера, — но тогда Инис Видрин окажется в руках саксов, и не хотелось бы мне находиться здесь, когда это произойдет. Если Артур не пожелает вернуть мне свободу, так упроси его запереть меня в Глевуме.

Я замялся. Я не видел, с какой бы стати не передать ее просьбу Артуру, но мне хотелось убедиться наверняка, что Гвиневера вполне искренна.

— Если Кердик и впрямь придет сюда, госпожа, — осмелился предположить я, — так он, верно, приведет с собою твоих друзей.

Гвиневера одарила меня смертоубийственным взглядом. Выдержала зловещую паузу.

— У меня нет друзей в Ллогрии, — холодно отрезала она наконец.

Я немного поколебался, но затем решил ковать железо, пока горячо.

— Я виделся с Кердиком — с тех пор и двух месяцев не прошло, — и в свите его был Ланселот.

Прежде я никогда не упоминал при ней имени Ланселота. Гвиневера отшатнулась, словно от удара.

— Что ты такое говоришь, Дерфель? — мягко переспросила она.

— Я говорю, госпожа, что весной Ланселот будет здесь. И думается, госпожа, что Кердик поставит его править этой землей.

Гвиневера закрыла глаза, и в первые несколько мгновений я не был уверен, смеется она или плачет. Потом понял: это она от хохота вздрагивает.

— Экий ты дурак, — промолвила она, отсмеявшись. — Ты никак пытаешься помочь мне! По-твоему, я люблю Ланселота?

— Ты хотела, чтобы он стал королем, — напомнил я.

— А любовь-то тут при чем? — издевательски осведомилась она. — Я хотела, чтобы он стал королем, потому что он слаб, а женщина может править в этом мире только через бесхарактерного слабака, и не иначе. Вот Артур ни разу не был слаб — в отличие от Ланселота. — Гвиневера вдохнула поглубже. — Возможно, с приходом саксов Ланселот и впрямь станет здешним правителем, но кто бы ни стоял ныне за Ланселотом, это буду не я и вообще никакая не женщина, это будет Кердик, а я слыхала, в слабости Кердик не замечен. — Она выпрямилась, подошла ко мне, выхватила послание у меня из рук. Развернула, перечла в последний раз и швырнула свиток в огонь. Пергамент почернел, сморщился и наконец вспыхнул пламенем.

— Ступай, — проговорила она, глядя в пламя, — и скажи Артуру, что я расплакалась над его письмом. Он ведь это хочет услышать — ну так и скажи ему. Скажи ему, я плакала.

Я ушел. Следующие несколько дней принесли с собою оттепель, снег растаял, вновь полили дожди, и голые черные деревья стряхивали капли на землю, гниющую в сыром мареве. Близилось солнцестояние, хотя солнце так и не проглянуло. Мир умирал в темном, промозглом отчаянии. Я ждал возвращения Артура, да только он меня так и не позвал. Он отвез молодую жену в Дурноварию и отпраздновал солнцеворот там. Если его и занимало, что думает Гвиневера о его новом браке, меня он не спросил.

В Дун Карике мы встретили зимнее солнцестояние богатым пиршеством — и каждый полагал про себя, что празднует в последний раз. Мы принесли свои дары солнцу середины зимы, зная: когда светило взойдет снова, не жизнь принесет оно земле, но смерть. Принесет саксонские копья, и секиры, и мечи. Мы молились, и пировали, и страшились, что обречены. А дождь все лил да лил.

Часть вторая МИНИДА БАДДОН

Экскалибур

ГЛАВА 5

— Кто она? — допытывалась Игрейна, едва дочитав первый из пергаментов в свежей стопке. За последние месяцы королева немножко выучила саксонский язык и очень собою гордится, хотя на самом-то деле варварское то наречие и грубое, не в пример бриттскому.

— В смысле — кто? — эхом откликнулся я.

— Кто та женщина, что довела Британию до гибели? Нимуэ, да?

— Если ты дашь мне время дописать повесть, милая госпожа, все выяснится в свой черед.

— Вот так я и знала, что ответа не дождусь. Сама не понимаю, зачем спросила. — Игрейна устроилась на широком подоконнике, положив одну ладонь на округлившийся живот и наклонив голову, словно к чему-то прислушивалась. Спустя какое-то время лицо ее просияло озорной радостью. — Ребеночек толкается, — сообщила она, — хочешь пощупать?

Я передернулся.

— Нет.

— Почему нет?

— Младенцы никогда меня не занимали.

Королева состроила гримаску.

— Моего ты полюбишь, Дерфель.

— Да ну?

— Он будет таким красавчиком!

— Откуда ты знаешь, что это мальчик? — полюбопытствовал я.

— Да потому, что девочки так не пихаются, вот почему. Гляди-ка! — Моя королева расправила синее платье на животе, натянула ткань потуже — и рассмеялась, видя, как задрожал и задергался гладкий купол. — Расскажи мне про Арганте, — попросила она, выпуская край платья.

— Миниатюрная, темноволосая, хрупкая, хорошенькая. Игрейна наморщила нос: дескать, тоже мне, описание!

— Умная?

Я призадумался.

— Скорее хитрая; так что да, можно сказать, что и ума ей природа сколько-то отпустила. Только ум этот не подкреплялся ученостью.

Моя королева презрительно дернула плечом.

— А ученость так важна?

— Думается, да. Я вот всегда жалел, что так и не выучил латынь.

— Почему? — заинтересовалась Игрейна.

— Да потому, что на языке этом записано столько познаний человеческих, госпожа, а польза учености, помимо всего прочего, еще и в том, что она открывает нам доступ к опыту, и страхам, и мечтам, и свершениям других людей. Если у тебя неприятности, очень полезно обнаружить, что кто-то уже переживал нечто подобное. Начинаешь лучше понимать, что происходит.

— Например? — не отступалась Игрейна. Я пожал плечами.

— Помнится, однажды Гвиневера сказала мне кое-что — на латыни, так что фразы я не понял, но она перевела, и слова эти в точности объяснили мне, в чем дело с Артуром. Я их по сей день не забыл.

— Ну же? Чего ты замолчал?

«Odi etamo , — медленно выговорил я на незнакомом наречии, — excrucior» .[2]

— И что это значит?

— «Ненавижу и люблю; больно». Это один поэт написал; я забыл кто, но Гвиневера читала все стихотворение, от начала до конца; однажды мы разговорились с нею об Артуре, и она процитировала эту строчку. Гвиневера, видишь ли, знала Артура как свои пять пальцев.

— А Арганте — она Артура понимала?

— О, нет.

— А читать умела?

— Не поручусь. Не помню. Скорее всего, нет.

— А какая она была? Опиши!

— Кожа совсем бледная, — вспоминал я, — потому что на солнце она старалась не выходить. Вот ночь Арганте любила. Волосы — иссиня-черные и блестящие, что вороново крыло.

— И ты говоришь, она была миниатюрной и худенькой? — уточнила Игрейна.

— Совсем худышка, а росту — от горшка два вершка, — отозвался я, — а запомнилось мне главным образом то, что улыбалась она редко. Всегда начеку, все отслеживает, ничего не упустит, и по лицу видно — все просчитывает. Эту расчетливость люди принимали за ум, да только ошибались: ум тут ни при чем. Просто она была младшей из семи-восьми дочерей и вечно тряслась, как бы ее не обошли. Думала только о том, чтобы свой кусок урвать, и все время обижалась, что ей чего-то недодали.

— Просто ходячий ужас какой-то! — поморщилась Игрейна.

— Да — жадная, озлобленная, совсем еще девчонка, — кивнул я, — но при этом еще и красавица. Была в ней какая-то трогательная хрупкость. — Я помолчал и вздохнул. — Бедняга Артур. Плохо он выбирал себе женщин. Если не считать Эйлеанн, конечно; ну да ее-то Артур не сам выбирал. Она ему рабыней досталась.

— А что сталось с Эйлеанн?

— Она умерла — во время саксонской войны.

— Ее убили? — поежилась Игрейна.

— Умерла от морового поветрия, — уточнил я. — Самой что ни на есть обычной смертью.

Христос.

До чего ж странно смотрится это имя на пергаменте! Ну да оставлю его, где есть. Пока мы с Игрейной толковали об Эйлеанн, вошел епископ Сэнсам. Читать наш святой не умеет, а поскольку он не на шутку рассердился бы, прознав, что я пишу повесть об Артуре, мы с Игрейной притворяемся, будто я перевожу Евангелие на язык саксов. То есть читать Сэнсам и впрямь не умеет, но зато способен опознать слово-другое, и Христос — одно из них. Потому-то я его и написал. А Сэнсам увидел — и подозрительно хрюкнул. Он здорово постарел — на вид так развалина развалиной. Волосы почти все вылезли, вот только два седых пучка топорщатся, ни дать ни взять ушки Лугтигерна, мышиного короля. Мочиться ему больно, но к ведуньям он за исцелением ни за что не пойдет: говорит, будто все они язычницы. Святой утверждает, что его уврачует сам Господь, хотя порою, да простит меня Бог, я молюсь, чтобы святой наконец-то помер, ведь тогда наш маленький монастырь получит нового епископа.

— В добром ли здравии госпожа моя? — спросил он Игрейну, покосившись на пергамент.

— В добром, епископ; благодарствую.

Сэнсам прошелся из угла в угол, высматривая, что где не так, хотя чего он рассчитывал найти, не знаю. Обставлена келья совсем скудно: кровать, стол для письма, табуретка, очаг — вот и все. Епископ преохотно бы отчитал меня за огонь в очаге, да только день сегодня выдался погожий, и я приберег впрок то небольшое количество дров, что святой мне уделяет. Он смахнул пылинку, придираться в кои-то веки не стал и вновь воззрился на Игрейну.

— Твой срок уж близок, госпожа?

— Говорят, осталось меньше двух лун, епископ, — отозвалась Игрейна, осеняя себя крестом — прямо по синему платью.

— Тебе, конечно же, ведомо, что наши молитвы за твою милость эхом отзовутся в небесах, — заметил Сэнсам неискренне.

— Помолись еще и о том, чтобы саксы не нагрянули, — попросила Игрейна.

— А они уже на подходе? — встрепенулся Сэнсам.

— Супруг мой слыхал, они готовятся атаковать Ратэ.

— Ратэ далеко, — отмахнулся епископ.

— В полутора днях пути? — отозвалась Игрейна. — А если Ратэ захватят, какая крепость окажется между нами и саксами?

— Господь защитит нас, — промолвил епископ, непроизвольно вторя убежденности давно покойного благочестивого короля Мэурига Гвентского, — так же, как Господь защитит твою милость в час испытания.

Сэнсам замешкался в келье еще минут на пять, хотя на самом-то деле никаких дел у него к нам не было. Скучает нынче наш святой. И навредить-то некому, и скандала-то не раздуешь. Брат Маэлгвин, первый силач монастыря, выполнявший едва ли не всю тяжелую работу, испустил дух несколько недель назад, и с его смертью епископ утратил излюбленную мишень для издевки. Меня ему изводить не в радость: я терпеливо сношу все нападки, и, кроме того, я под защитой Игрейны и ее супруга.

Наконец Сэнсам убрался восвояси. Игрейна состроила гримаску ему вслед.

— Расскажи мне, Дерфель, что мне такого сделать, чтобы роды прошли удачно? — попросила она, как только святой оказался за пределами слышимости.

— Меня-то ты с какой стати спрашиваешь? — изумился я. — Мне, благодарение Богу, про роды ничего не ведомо! Я в жизни не видел, как дети появляются на свет, да и видеть не хочу.

— Но ты же знаешь про всякие древние поверья, — настаивала она, — об этом я и толкую.

— Женщины в твоем каэре наверняка знают куда больше моего, — отозвался я. — Но когда рожала Кайнвин, всякий раз в постель непременно клали железо, порог сбрызгивали женской мочой, в огонь кидали полынь, и, конечно, тут же наготове ждала молодая девственница — чтобы поднять новорожденного с соломы. А самое главное, — строго поучал я, — в комнате не должно быть мужчин. Нет приметы хуже, чем подпустить мужчину к роженице. — Я тронул гвоздь, торчащий в моем столе, дабы отвратить зло — о таких несчастливых обстоятельствах даже упоминать и то нельзя! Мы, христиане, конечно же, не верим, что прикосновением к железу возможно повлиять на судьбу, будь то злую или добрую, да только шляпка гвоздя под моими пальцами отполирована до блеска. — А насчет саксов — это правда? — спросил я.

Игрейна кивнула.

— Дерфель, они все ближе. Я снова взялся за гвоздь.

— Так предупреди мужа, чтобы вострил копья.

— Он в предупреждениях не нуждается, — сурово отрезала королева.

Кончится ли когда-нибудь эта война? Сколько живу на свете, бритты всегда воевали с саксами, и хотя мы однажды одержали над ними великую победу, за последующие годы мы потеряли еще больше земель, а вместе с землями исчезают предания, связанные с долинами и холмами. Ведь история — это не просто сложенная людьми повесть; история крепко-накрепко скреплена с землей. Мы называем холм именем героя, там погибшего, называем реку в честь принцессы, что спасалась от погони вдоль ее берегов, а когда древние имена исчезают, предания уходят вместе с ними, и новые названия уже не несут в себе памяти о прошлом. Саксы захватывают нашу землю и нашу историю. Они распространяются, как зараза, а Артура нет с нами более, и некому защитить нас. Артур, бич саксов, владыка Британии, человек, кого любовь ранила сильнее, нежели меч и копье. Как же мне его недостает!

В день зимнего солнцестояния мы молимся, чтобы боги не оставили землю в великой тьме. В самые холодные и мрачные зимы молитвы наши зачастую звучали стонами отчаяния, а уж тем более в том году, в преддверии атаки саксов, когда мир словно омертвел под панцирем льда и снежного наста. Для тех из нас, кто принадлежал к числу посвященных Митры, солнцеворот заключал в себе двойной смысл: ведь в эту самую пору родился наш бог. После пышного праздничного пиршества в Дун Карике я отвел Иссу в западные пещеры, где мы свершали наши самые торжественные обряды, и там посвятил его в культ Митры. Он с честью выдержал испытания и был принят в отряд избранных воинов, причастных к божественным мистериям. После того мы попировали всласть. В том году быка убил я: сперва подрезал ему поджилки, обездвижив зверя, а затем размахнулся топором в низкой пещере и перерубил ему хребет. У быка, как сейчас помню, печень оказалась сморщенная, ссохшаяся, что считалось дурной приметой, ну да той студеной зимой добрых примет вообще не было.

На священнодействие, невзирая на мороз, съехалось сорок воинов. Артур, давным-давно посвященный в культ, так и не приехал, зато явились Саграмор и Кулух, покинувшие приграничье ради участия в церемонии. По завершении пира, когда большинство воинов уже отсыпались, упившись меду, мы втроем ушли в низкий туннель, где дым нависал не так густо и можно было потолковать наедине.

И Саграмор, и Кулух были уверены, что саксы атакуют напрямую, по долине Темзы.

— Слыхал я, — сообщил нам Саграмор, — будто саксы свозят в Лондон и Понт припасы и продовольствие. — Он замолк: принялся отдирать зубами лоскут мяса с кости. Я не видел Саграмора вот уже много месяцев и теперь в обществе его изрядно приободрился. Нумидиец был самым могучим и грозным из Артуровых военных вождей; его узкое, с резкими чертами лицо дышало отвагой. Он был воплощенная преданность, верный друг и замечательный рассказчик, но в первую очередь он был прирожденным воином — умел перехитрить и одолеть любого врага. Саксы панически боялись Саграмора и считали его темным демоном из Иного мира. А мы — мы радовались, что враги живут в одуряющем страхе, и утешались тем, что, даже при численном превосходстве саксов, на нашей стороне — Саграморов меч и его испытанные копейщики.

— Не нападет ли Кердик с юга? — предположил я. Кулух покачал головой.

— Не похоже. В Венте все тихо.

— Они ж не доверяют друг другу, — подхватил Саграмор, разумея Кердика и Эллу. — Эти двое не рискнут выпустить друг друга из виду. Кердик опасается, мы подкупим Эллу, а Элла страшится, что Кердик обделит его добычей, так что саксонские короли ныне неразлучны, что родные братья.

— Ну а что предпримет Артур? — спросил я.

— Мы надеялись, ты-то нам и расскажешь, — отозвался Кулух.

— Артур со мной нынче не слишком-то откровенничает, — буркнул я, не скрывая обиды.

— Стало быть, нас таких двое, — проворчал Кулух.

— Трое, — откликнулся Саграмор. — Он приходит повидаться, задает вопросы, возглавляет набеги, а потом уезжает восвояси. И ничегошеньки-то не скажет.

— Может, хоть думает, — промолвил я.

— Небось с молодой женой занят, — кисло предположил Кулух.

— А ты ее видел? — полюбопытствовал я.

— Ирландская кошечка. С коготочками, — презрительно бросил Кулух. Как выяснилось, он навестил Артура и его молодую жену по пути на север, едучи на сбор посвященных Митры. — Ну, милашка себе, — нехотя признал он. — Будь она рабыней, пожалуй, ты и впрямь не возражал бы, кабы она задержалась в твоей кухне. Ну, то есть я не возражал бы. Ты-то, Дерфель, как раз вряд ли. — Кулух вечно прохаживался насчет моей верности Кайнвин, хотя ничего такого необычайного в моем постоянстве не было. Саграмор женился на пленной саксонке и, подобно мне, вовеки не изменял своей женщине. — Ну и что проку в быке, ежели обхаживает лишь одну телочку? — фыркнул Кулух, но никто из нас не ответил на колкость.

— Артур напуган, — вместо того промолвил Саграмор. Он помолчал, собираясь с мыслями. Нумидиец неплохо говорил по-бриттски, пусть и с кошмарным акцентом, но язык этот не был для него родным, так что порою он говорил медленно, пытаясь выразить свои мысли как можно точнее. — Он бросил вызов богам, и не только на Май Дуне, но еще и тем, что забрал власть у Мордреда. Христиане его ненавидят, а теперь вот и язычники объявили врагом. Вы понимаете, как он одинок?

— Беда Артура в том, что он не верит в богов, — махнул рукой Кулух.

— Он верит в себя, — возразил Саграмор, — а когда Гвиневера предала его, он принял удар близко к сердцу. Ему стыдно. Гордость его здорово пострадала, а ведь он горд. Он думает, мы все смеемся над ним, и держится от нас подальше.

— Я над ним не смеюсь, — запротестовал я.

— А я — смеюсь, — отрезал Кулух, выпрямляя раненую ногу и морщась от боли. — Ублюдок безмозглый. Ему бы хорошенько отходить Гвиневеру ремнем пониже спины разок-другой. Глядишь, стерва урок и затвердила бы.

— Так вот, — как ни в чем не бывало продолжал Саграмор, пропуская предсказуемое замечание Кулуха мимо ушей, — ныне Артур страшится поражения. Ибо кто он, как не воин? Артуру нравится думать, что он хороший человек и что правит он, поскольку у него все задатки правителя, но это меч проложил ему дорогу к власти. В глубине души он об этом знает, и если он проиграет эту войну, то потеряет самое дорогое, что у него есть: репутацию. Его запомнят как узурпатора, который даже удержать не сумел захваченного. Он панически боится, что от репутации его камня на камне не останется.

— Может, первую из ран исцелит Арганте? — предположил я.

— Очень сомневаюсь, — покачал головой Саграмор. — Если верить Галахаду, Артур на самом-то деле отнюдь не рвался на ней жениться.

— Тогда зачем женился-то? — нахмурился я. Саграмор пожал плечами.

— Чтобы насолить Гвиневере? Доставить удовольствие Энгусу? Показать нам всем, что Гвиневера ему на дух не нужна?

— Перепихнуться с молоденькой милашкой? — предположил Кулух.

— Твоими бы устами, — обронил Саграмор. Кулух потрясенно вытаращился на нумидийца.

— А как же иначе-то!

Саграмор покачал головой.

— А я слыхал, Артур ее не трогает. Разумеется, это только слухи, а когда речь заходит о сношениях мужчины и женщины, молве вообще веры нет. Но сдается мне, эта принцессочка не в Артуровом вкусе — слишком уж юна.

— Тоже мне оправдание, — проворчал Кулух.

Саграмор только плечами пожал. Он был куда проницательнее Кулуха и Артура понимал гораздо лучше: Артур любил прикинуться человеком простым и прямым, что называется, душа нараспашку, да только на самом-то деле душа эта была примерно столь же сложна и запутанна, как хитросплетения спиралей и драконов на лезвии Экскалибура.

Мы распрощались поутру — лезвия наших мечей и копий были все еще алы от крови жертвенного быка. Исса себя не помнил от восторга. Еще несколько лет назад он был самым обычным деревенским парнишкой, а теперь вот он — воин Митры и скоро, как он мне поведал, станет отцом: Скарах, его жена, забеременела. После посвящения Исса заметно воспрял духом и внезапно преисполнился убежденности, что мы разобьем саксов даже без помощи Гвента, но только я его уверенности не разделял. Да, Гвиневеру я никогда не жаловал, но при этом знал: она далеко не дура, и ее предположение, что Кердик, дескать, нападет с юга, меня не на шутку встревожило. Безусловно, и второй вариант развития событий выглядел вполне правдоподобно: Кердик и Элла, союзники поневоле, конечно же, намерены не спускать друг с друга глаз. Всесокрушающая атака вдоль Темзы — это самый быстрый путь до моря Северн, тем самым бриттские королевства окажутся расколоты надвое, а с какой бы стати саксам жертвовать численным превосходством, поделив силы на две небольшие армии, которые Артур сможет разбить одну за другой? И однако ж, если Артур ждал лишь одного удара и только от одного готовился защищаться, нападение с юга сулило немыслимые преимущества. Пока Артур схлестнется с первой саксонской армией в долине Темзы, вторая обогнет его с правого фланга и беспрепятственно выйдет к Северну. Впрочем, Иссу такого рода домыслы не тревожили. Он все воображал себя в щитовом строю: то-то он, осененный благоволением Митры, станет косить саксов — прямо как косарь траву!

После солнцестояния пришли холода. День за днем рассвет брезжил мерзлый и бледный, красноватый диск солнца повисал совсем низко и тонул в южных облаках. Волки забирались глубоко в обжитые угодья — точили зубы на наших овец, запертых в переносных загонах. В один прекрасный день мы затравили шесть серых зверюг и разжились шестью новыми волчьими хвостами на шлемы для моего боевого отряда. Мои люди впервые нацепили такие хвосты на гребни шлемов в глухих лесах Арморики, где мы сражались с франками: поскольку мы трепали их, как хищные звери, франки прозвали нас волками, а мы приняли оскорбление как комплимент. Мы были волчьи хвосты, хотя на щитах наших вместо волчьей морды красовалась пятиконечная звезда в честь Кайнвин.

Кайнвин по-прежнему отказывалась бежать по весне в Повис. Морвенна и Серена пусть едут, а вот она останется. Я разозлился не на шутку.

— Значит, пусть девочки разом потеряют и отца и мать? — упрекнул ее я.

— Если такова воля богов, значит, да, — безмятежно отозвалась Кайнвин и пожала плечами. — Может, я и эгоистка, да только мне так хочется — и все тут.

— Тебе хочется умереть? И это, по-твоему, эгоизм?

— Мне не хочется уезжать так далеко, Дерфель, — возразила она. — Ты знаешь, каково это — жить в чужедальней стране, пока твой любимый сражается? Ты ждешь, обмирая от страха. Ты боишься каждого гонца. Жадно ловишь обрывки слухов. На сей раз я останусь.

— Чтобы дать мне лишнюю причину для беспокойства?

— Не задирай носа, — спокойно отозвалась она. — По-твоему, я не в состоянии сама о себе позаботиться?

— Это твое колечко от саксов тебя не убережет, — проговорил я, указывая на осколок агата у нее на пальце.

— Значит, я уберегусь сама. Не тревожься, Дерфель, я не буду путаться у тебя под ногами и живой в плен не дамся.

На следующий день в овечьем закуте под самым холмом Дун Карика народились первые ягнята. Для окота было еще совсем рано, так что я порадовался доброму знаку от богов. Прежде чем Кайнвин успела вмешаться, первого из новорожденных принесли в жертву, чтобы овцы и дальше ягнились благополучно. Окровавленную шкурку прибили гвоздями к стволу ивы над ручьем, и на следующий же день под ней зацвел аконит — крохотные золотистые лепестки стали первым проблеском ярких красок в новом году. Тогда же я заприметил трех зимородков — слепящей вспышкой у льдистой кромки ручья. Жизнь пробуждалась. На рассвете, разбуженные петушиными криками, мы снова слышали трели дроздов и малиновок, жаворонков, крапивников и воробьев.

Артур послал за нами через две недели после того, как появились на свет первые ягнята. Снег стаял, Артурову гонцу пришлось пробираться к нам в грязи по колено, чтобы сообщить: наше присутствие требуется в Линдинисском дворце. Нас звали туда на Имболк — первое зимнее празднество после солнцеворота, посвященное богине плодородия. На Имболк мы прогоняем новорожденных ягнят через пылающие обручи, а после молодые девушки, улучив минутку, когда никто не смотрит, прыгают сквозь дотлевающие обручи, окунают палец в золу костров и мажут серой пылью себе между бедер. Ребенка, рожденного в ноябре, называют дитя Имболк: зола — мать ему, а огонь — отец. Мы с Кайнвин прибыли в Линдинис вечером в канун Имболка; зимнее солнце роняло длинные тени на блеклые травы. Артуровы копейщики окружили дворец, охраняя правителя от угрюмой враждебности людей, что еще помнили, как Мерлинова магия явила во дворцовом дворе видение мерцающей нимфы.

К вящему моему удивлению, обнаружилось, что во дворе все готово к Имболку. Артур всегда терпеть не мог любого рода священнодействия, и всяческие обряды и ритуалы оставлял главным образом на усмотрение Гвиневеры, она же в жизни не отмечала грубых деревенских праздников вроде Имболка. Но сегодня посреди двора красовался гигантский, сплетенный из соломы обруч, а в переносном загоне к маткам жались новорожденные ягнята. Кулух поприветствовал нас — и лукаво кивнул в сторону обруча.

— Вот тебе случай обзавестись еще младенцем, — поддразнил он Кайнвин.

— Так я ж затем и приехала, — отозвалась она, целуя его. — На твоем-то счету сколько?

— Двадцать один, — гордо объявил Кулух.

— И от скольких же матерей?

— От десяти, — ухмыльнулся он, хлопая меня по спине. — Завтра нам наконец-то сообщат, что от нас требуется.

— Нам — это кому?

— Тебе, мне, Саграмору, Галахаду, Ланвалю, Балину, Морфансу, — Кулух пожал плечами, — ну, словом, всем.

— Арганте здесь? — спросил я.

— А кто, по-твоему, обруч-то установил? — хмыкнул он. — Это все ее задумка. Она и друида из Деметии привезла; нынче вечером мы и за стол-то не сядем, не воздав прежде почестей Нантосуэлте.

— А кто это? — не поняла Кайнвин.

— Да богиня такая, — небрежно пояснил Кулух. Богов и богинь было такое великое множество, что никому, кроме разве друида, не удалось бы запомнить всех имен; ни Кайнвин, ни я в жизни ни про какую Нантосуэлту не слышали.

Артура с Арганте мы увидели лишь после наступления темноты, когда Хигвидд, Артуров слуга, созвал нас всех во двор, подсвеченный просмоленными факелами в железных скобах. Я вспомнил ту, Мерлинову ночь и благоговейную толпу — людей, что поднимали недужных младенцев и калек навстречу Олвен Серебряной. А теперь вот знатные лорды и их жены смущенно переминались с ноги на ногу по обе стороны от плетеного обруча, а на возвышении в западном конце двора стояли три кресла, задрапированных белой тканью. Рядом с обручем ждал друид: надо думать, колдун, привезенный Арганте из отцовского королевства. Невысокий, коренастый, с буйной черной бородой, в которую были вплетены клочья лисьей шерсти и связки мелких косточек.

— Его зовут Фергал, — шепнул мне Галахад. — Христиан он ненавидит лютой ненавистью. Весь вечер закидывал меня заклинаниями, а тут возьми и появись Саграмор — и Фергал чуть в обморок не грохнулся от ужаса. Подумал, это Кром Даб нагрянул собственной персоной. — Галахад расхохотался.

Саграмор и в самом деле сошел бы за темного бога: одет он был в черную кожу, у бедра — меч в черных ножнах. Он приехал в Линдинис со своей дюжей, благодушной женой-саксонкой Маллой; эти двое стояли чуть в стороне в дальнем конце двора. Саграмор поклонялся Митре, а вот бриттских богов оставлял без внимания, но Малла до сих пор молилась саксонским богам — Водену, Эостре, Тунору, Фиру и Сеакснет.

Здесь собрались все Артуровы вожди; хотя, дожидаясь Артура, я размышлял о тех, кого с нами уже не было. Кай, выросший вместе с Артуром в далеком Гвинедде, погиб в Думнонийской Иске во время Ланселотова мятежа. Его убили христиане. Агравейн, что долгие годы командовал Артуровой конницей, умер зимой от лихорадки. Его обязанности принял на себя Балин: этот притащил в Линдинис трех жен и целый выводок крепышей-детишек. Те в ужасе пялились на Морфанса, самого уродливого человека во всей Британии; мы же так к нему привыкли, что уже не замечали ни заячьей губы, ни зобастой шеи, ни перекошенной челюсти. Если не считать Гвидра, еще совсем мальчишки, я, похоже, был здесь самым младшим — и мысль эта потрясла меня до глубины души. Мы нуждались в новых военных вождях, и я тут же мысленно решил, что дам Иссе собственный отряд, как только война с саксами закончится. Если, конечно, Исса останется в живых. Равно как и я сам.

Галахад приглядывал за Гвидром; завидев нас с Кайнвин, оба подошли к нам. Галахад всегда был хорош собою, но теперь, в зрелые годы, красота его обрела особое благородство. Золотые волосы поседели; кроме того, он отрастил небольшую острую бородку. Галахад и я всегда были хорошими друзьями, но в ту трудную зиму он, пожалуй, был ближе к Артуру, нежели к кому другому. При позорной для Артура сцене в морском дворце Галахад не присутствовал; благодаря этому, а также его спокойному сочувствию Артур и терпел его общество. Кайнвин, понизив голос так, чтобы не услышал Гвидр, спросила, как там Артур.

— Вот бы знать бы, — вздохнул Галахад.

— Наверняка он счастлив, — предположила Кайнвин.

— С какой бы стати?

— Как насчет молодой жены? — изогнула бровь Кайнвин. Галахад усмехнулся.

— Когда у путешественника по дороге украдут коня, милая госпожа, частенько случается так, что замену он выбирает наспех.

— И в результате так и не оседлает ни разу? — грубо спросил я.

— А, Дерфель, и ты сплетен наслушался? — отозвался Галахад, не подтверждая моих слов, равно как и не отрицая. Он улыбнулся. — Брак для меня великая тайна есть, — туманно добавил он.

Сам Галахад так и не женился. Собственно, он нигде и не обосновался толком после того, как Инис Требс, его дом, пал под натиском франков. С тех самых пор Галахад обретался в Думнонии, на его глазах выросло и повзрослело целое поколение детей, а он по-прежнему жил как в гостях. В дурноварийском дворце ему отвели собственные покои, да только из обстановки там почти ничего не было, и удобств — никаких. Он разъезжал с Артуровыми поручениями по всей Британии из конца в конец — улаживал споры с соседними королевствами либо сопровождал Саграмора в набегах вдоль саксонской границы, — и казалось, счастлив он лишь тогда, когда занят делом. Мне порою мерещилось, будто он влюблен в Гвиневеру, но Кайнвин всегда высмеивала эту мою догадку. Галахад, уверяла она, влюблен в совершенство: слишком уж он придирчив, чтобы полюбить живую женщину. Он любит саму идею женственности, объясняла Кайнвин, а вот реальность — недуги, и кровь, и боль, — ему претит. В битве он к такого рода вещам никакого отвращения не выказывал, но это потому, утверждала Кайнвин, что в битве кровью истекают мужи и не в лучшем свете предстают они же, а мужчин Галахад в жизни не идеализировал, только женщин. Может, Кайнвин и была права, не знаю. Знаю лишь, что порою мой друг, надо думать, мучился одиночеством, хотя жаловаться не жаловался.

— Артур очень гордится своей Арганте, — мягко промолвил Галахад, но по тону его было ясно: он чего-то недоговаривает.

— Но она — не Гвиневера? — подсказал я.

— Ни разу не Гвиневера, — согласился Галахад, благодарный мне за то, что я озвучил его мысль, — хотя кое в чем они схожи.

— Например? — полюбопытствовала Кайнвин.

— Арганте честолюбива, — с сомнением протянул Галахад. — Она считает, Артур должен уступить Силурию ее отцу.

— Но Силурией Артур распоряжаться не вправе: Силурия не его! — возразил я.

— Не его, — согласился Галахад, — но Арганте думает, Артур сможет ее завоевать.

Я сплюнул. Чтобы завоевать Силурию, Артуру придется биться с Гвентом, мало того — с Повисом: эти два королевства правили Силурией совместно.

— Чистой воды безумие, — возмутился я.

— Честолюбие, пусть и беспочвенное, — поправил меня Галахад.

— А тебе Арганте по душе? — напрямик спросила его Кайнвин.

Отвечать Галахаду не пришлось: дворцовые двери внезапно распахнулись, и появился долгожданный Артур. Как всегда, в белом; лицо его, так осунувшееся за последние месяцы, внезапно показалось совсем старым. Что за жестокая насмешка судьбы: ведь на руку его, облаченная в золото, опиралась молодая жена — на вид совсем еще ребенок.

Такой я впервые увидел Арганте, принцессу Уи Лиатаина и сестру Изольды, и на обреченную Изольду она во многом походила. Хрупкое, трогательное создание, она балансировала между девичеством и женственностью и той ночью в канун Имболка казалась скорее девочкой, нежели взрослой, ибо задрапировалась в пышный плащ из жесткой, несминаемой ткани, что наверняка прежде принадлежал Гвиневере. Плащ был ей непомерно велик; ступала Арганте неуклюже, путаясь в золотых складках. Я вспомнил ее сестру, с ног до головы увешанную драгоценностями, и подумал, что Изольда смотрелась как ребенок, разубранный золотыми украшениями матери; то же самое впечатление производила и Арганте — словно вырядилась для игры и, как дитя, притворяется взрослой: держалась она с сосредоточенной торжественностью, скрывающей отсутствие внутреннего достоинства. Блестящие черные волосы она заплела в длинную косу, обвила ее вокруг головы и закрепила заколкой из черного янтаря, того же цвета, что и щиты грозных воинов ее отца, но взрослый стиль плохо гармонировал с юным личиком, так же как тяжелое золотое ожерелье на шее казалось слишком громоздким для нежной шейки. Артур подвел ее к возвышению и там, поклонившись, усадил в кресло по левую руку, и очень сомневаюсь, что во дворе нашелся бы хоть один человек, будь то гость, друид или стражник, кто не подумал бы: а ведь вылитые отец и дочь! Арганте уселась; повисло неловкое молчание. Так бывает, когда вдруг позабудут какую-то важную часть ритуала, и торжественная церемония того и гляди обернется посмешищем. Но вот в дверях послышалось шарканье, раздался сдавленный смех — и появился Мордред.

Наш король ковылял, подволакивая увечную ногу, с хитрой улыбочкой на лице. Подобно Арганте, он тоже играл роль, но в отличие от нее актерствовал он против воли. Он знал, что все собравшиеся до единого Артуровы люди, все они его, Мордреда, ненавидят, и хотя все они притворяются, будто видят в нем короля, жив он только с их молчаливого согласия. Мордред вскарабкался на возвышение. Артур поклонился; все мы последовали его примеру. Мордред — его жесткие волосы, как всегда, торчали во все стороны, а борода обрамляла круглое лицо уродливой бахромой — коротко кивнул и уселся в центре. Арганте поглядывала на него на удивление дружелюбно. Артур занял последнее из кресел. Так они и сидели: император, король и девочка-новобрачная.

Я не мог избавиться от мысли, что Гвиневера устроила бы все гораздо, гораздо лучше. Гостей потчевали бы подогретым медом, и костров развели бы побольше, чтобы люди не зябли, а неловкие паузы заполняла бы музыка, но в ту ночь, похоже, вообще никто не знал, что к чему. Но вот наконец Арганте прошипела что-то отцовскому друиду. Фергал нервно заозирался, суетливо пробежал через весь двор, выхватил из скобы факел. Поджег им обруч и забормотал невнятные заклинания, пока солома занималась.

Рабы притащили из загона пятерых новорожденных ягнят. Овцы жалобно блеяли, требуя своих отпрысков, а те беспомощно бились в руках рабов. Фергал дождался, пока обруч не превратился в сплошное кольцо огня, а затем велел гнать ягнят сквозь пламя. Поднялась суматоха. Ягнята, понятия не имея, что от их послушания зависит плодородие Думнонии, бросились врассыпную — куда угодно, только не к пылающему обручу; детишки Балина, радостно улюлюкая, присоединились к погоне, умножая неразбериху, но наконец одного за другим ягнят словили, подогнали к обручу и заставили-таки всех пятерых перепрыгнуть через огненный круг, но к тому времени от нарочитой торжественности не осталось и следа. Арганте нахмурилась: она, несомненно, привыкла, что в родной Деметии такие церемонии проводятся куда успешнее, но остальные лишь хохотали да чесали языками. Порядок восстановил Фергал, внезапно огласив двор зловещим воплем, от которого у нас кровь застыла в жилах. Друид запрокинул голову, глядя в небо: в правой руке он сжимал широкий кремневый нож, а левой ухватил вырывающегося ягненка.

— Ох, нет, — запротестовала Кайнвин, отворачиваясь. Гвидр поморщился, и я обнял мальчика за плечи.

Фергал взвыл, бросая вызов ночи, и поднял над головою и ягненка, и нож. Завизжал снова — и яростно обрушился на ягненка: он рубил и кромсал крохотное тельце тупым, неуклюжим лезвием, а ягненок бился все слабее и блеял, зовя мать, та безнадежно отзывалась из загона, а кровь между тем стекала с шерстки и заливала запрокинутое лицо Фергала и растрепанную, украшенную костями и лисьим мехом бороду.

— Радуюсь я, что не живу в Деметии, — шепнул мне на ухо Галахад.

Я оглянулся на Артура. Пока совершался этот вопиющий обряд, в глазах его отражалось глубокое отвращение. Но тут Артур заметил, что я за ним наблюдаю, и лицо его окаменело. Арганте, жадно приоткрыв рот, подалась вперед, чтобы лучше видеть. Мордред широко ухмылялся.

Наконец ягненок испустил дух, и Фергал, к вящему нашему ужасу, принялся расхаживать по двору, встряхивая тушкой и выкрикивая молитвы. Капли крови летели во все стороны. Я прикрыл Кайнвин своим плащом, и вовремя: друид, с залитым кровью лицом, приплясывая, прошел мимо нас. Артур явно понятия не имел, что намечается эта варварская бойня. Он, по всей видимости, полагал, что новобрачная предварит пиршество церемонией куда более чинной, а обряд без его ведома превратился в кровавую оргию. Все пятеро ягнят были безжалостно убиты, а когда черное кремневое лезвие полоснуло по глотке в последний раз, Фергал отступил назад и жестом указал на обруч.

— Нантосуэлта ждет вас, — крикнул он нам, — вот она! Придите к ней! — Друид явно ожидал хоть какого-то отклика, но никто из нас не двинулся с места. Саграмор глядел на луну, Кулух ловил вошь в бороде. По краям обруча плясали язычки пламени, и обрывки горящей соломы, кружась на ветру, опускались туда, где на камнях двора валялись искромсанные окровавленные трупики. И никто из нас так и не пошевелился.

— Придите к Нантосуэлте! — хрипло призывал Фергал.

Арганте встала. Сбросила негнущийся золотой плащ, оставшись в простеньком синем шерстяном платьице: в нем она выглядела совсем по-детски. Бедра у нее были узкие, мальчишеские, ручки — маленькие, и нежное личико — белое, как шерсть ягнят до того, как черный нож забрал их маленькие жизни. Теперь Фергал обращался только к ней.

— Приди, — тянул он нараспев, — приди к Нантосуэлте, Нантосуэлта призывает тебя, приди к Нантосуэлте, — мурлыкал он, ведя Арганте к ее богине. Словно в трансе, Арганте медленно шла вперед: каждый шаг давался ей с трудом, так что она то и дело останавливалась, а друид все манил и манил ее дальше. — Приди к Нантосуэлте, — твердил свое Фергал, — Нантосуэлта зовет тебя, приди к Нантосуэлте.

Арганте шла с закрытыми глазами. Для нее, по крайней мере, этот миг был исполнен благоговения, хотя все прочие, как мне кажется, чувствовали себя неловко. Артур потрясенно глядел на жену, и неудивительно, ибо по всему выходило, что он просто-напросто обменял Изиду на Нантосуэлту. А вот Мордред, некогда обещанный в мужья Арганте, так и пожирал глазами бредущую вперед девушку.

— Приди к Нантосуэлте, Нантосуэлта зовет тебя, — подгонял ее Фергал, и теперь его голос звучал пародией на женский визг.

Арганте дошла до обруча, жар догорающего пламени дохнул ей в лицо, она открыла глаза — и словно бы удивилась, оказавшись перед огнем богини. Оглянулась на Фергала, проворно нырнула в дымное кольцо — и просияла победной улыбкой. Фергал зааплодировал ей, приглашая всех прочих присоединиться к ликованию. Мы вежливо похлопали — но вот Арганте опустилась на корточки перед мертвыми ягнятами, и вынужденные рукоплескания стихли. В гробовой тишине она погрузила точеный пальчик в одну из ножевых ран. Вытащила, подняла повыше, дабы все убедились: кончик в крови. Повернулась так, чтобы Артуру было лучше видно. Пристально глядя на мужа, открыла рот, обнажив мелкие белые зубки, медленно вложила палец между зубами, сомкнула губы. И обсосала дочиста. Гвидр, не веря глазам своим, таращился на мачеху. Арганте была немногим старше его. Кайнвин передернулась, крепче сжала мою руку.

Но и это было еще не все. Арганте развернулась, снова омочила палец в крови и ткнула им в горячую золу обруча. Не вставая, задрала подол синего платья и умастила кровью и пеплом бедра — чтобы наверняка стать матерью. Она рассчитывала, воспользовавшись могуществом Нантосуэлты, основать собственную династию, и все мы стали свидетелями ее честолюбивых замыслов. Арганте вновь зажмурилась, словно в экстазе, а в следующий миг обряд закончился. Она встала, извлекла руку из-под платья, поманила Артура. Впервые за весь вечер она улыбалась, и я вдруг увидел: она прекрасна, но это жесткая красота, по-своему столь же непреклонная, как у Гвиневеры, но не смягченная буйством золотых Гвиневериных волос.

Арганте вновь поманила Артура: по всей видимости, ритуал требовал, чтобы и Артур тоже прошел через обруч. Мгновение он колебался, затем оглянулся на Гвидра и, не в силах более выносить этот суеверный фанатизм, встал и покачал головой.

— Пора за стол, — хрипло объявил он и смягчил резкость, улыбнувшись гостям.

Я глянул на Арганте: ее бледное личико исказилось от бешенства. На краткий миг мне померещилось: сейчас она накричит на Артура. Ее хрупкое тельце напряглось, кулачки судорожно сжались, но Фергал — похоже, кроме меня только он один заметил ее ярость — шепнул ей что-то на ухо, Арганте вздрогнула — и совладала с собой. Артур так ничего и не понял.

— Внесите свет, — приказал он страже, и те забрали факелы во дворец, в пиршественный зал. — Пойдемте, — пригласил Артур остальных, и мы с облегчением двинулись к дверям. Арганте замешкалась было, но Фергал вновь шепнул ей что-то, и она, не споря, повиновалась Артурову распоряжению. Сам друид остался у дымящегося обруча.

Мы с Кайнвин уходили со двора последними. Повинуясь некоему побуждению, подсказавшему мне задержаться, я тронул Кайнвин за плечо и потянул ее в тень аркады. Оттуда мы увидели: во дворе замешкался еще кое-кто. Теперь, когда там не осталось никого, кроме блеющих маток да залитого кровью друида, этот человек выступил из полумрака. Я узнал Мордреда. Хромая, он прошел мимо возвышения по каменным плитам и остановился у обруча. Мгновение они с друидом глядели друг на друга, затем Мордред неловко указал рукой, словно прося дозволения пройти сквозь тлеющие остатки огненного круга. Фергал замялся, но тут же резко кивнул. Мордред пригнулся и переступил через обруч. Оказавшись по ту сторону, он нагнулся, омочил палец в крови, но я не стал ждать, что будет дальше. Я увел Кайнвин во дворец, где дымное пламя факелов освещало гигантские фрески с изображением римских богов и сцен охоты.

— Если подадут ягнятину, вообще откажусь есть, — отрезала Кайнвин.

Гостей потчевали лососиной, вепревиной и олениной. Играл арфист. Мордред, чье запоздалое появление прошло незамеченным, занял место во главе стола и сидел там с хитрой улыбочкой на тупой физиономии. Он ни с кем не заговаривал, и никто не заговаривал с ним, но он то и дело оглядывался на бледную, миниатюрную Арганте, что одна во всем зале, похоже, не радовалась пиру. Раз она переглянулась с Мордредом, и оба досадливо пожали плечами, словно давая понять, что всех нас презирают. Но если не считать этого одного-единственного обмена взглядами, она просто-напросто дулась, Артуру было за нее стыдно, а мы все делали вид, что не замечаем ее дурного настроения. Мордред, разумеется, радовался ее угрюмости.

На следующее утро мы выехали на охоту. Нас было человек десять, и все — мужчины. Кайнвин охоту любила, но Артур попросил ее провести утро с Арганте, и Кайнвин неохотно согласилась.

Мы прочесывали западные леса, хотя и без особой надежды: здесь частенько охотился Мордред, и егеря сомневались, что мы обнаружим дичь. Гвиневерины борзые, теперь оказавшиеся на попечении Артура, скачками унеслись за черные стволы и подняли-таки лань; славный был гон, да только егеря отозвали собак, заметив, что самка на сносях. Мы с Артуром ехали, забирая чуть в сторону — рассчитывали перехватить добычу на опушке, но, заслышав рога, сдержали коней. Артур оглянулся по сторонам, словно ожидая увидеть еще кого-нибудь, и, убедившись, что мы одни, хмыкнул.

— И начудили же давеча вечером, — неловко выговорил Артур. — Ну да женщинам такие штуки по душе, — пожал плечами он.

— Только не Кайнвин, — возразил я.

Артур вскинул глаза. Надо думать, гадал про себя, рассказала ли она мне о его брачном предложении, но в лице моем не отразилось ничего, и он, верно, решил, что Кайнвин промолчала.

— То так, — согласился он. Снова замялся и деланно рассмеялся. — Арганте полагает, мне тоже следовало пройти сквозь пламя, дабы брак вступил в силу, но я сказал ей, что и без дохлых ягнят знаю, что женат.

— У меня не было случая поздравить тебя с женитьбой, — церемонно произнес я, — потому позволь сделать это теперь. Арганте — настоящая красавица.

Это Артура порадовало.

— Еще какая, — промолвил он и покраснел. — Но еще совсем ребенок.

— Кулух говорит, их всех надо брать молоденькими, господин, — небрежно отшутился я.

Артур пропустил скабрезность мимо ушей.

— Я не собирался жениться, — тихо сказал он. Я промолчал. Артур не смотрел на меня: он сосредоточенно разглядывал поля под паром. — Но мужчине нужна жена, — твердо объявил он, словно пытаясь убедить самого себя.

— Верно, — согласился я.

— А Энгус был в полном восторге. Весной, Дерфель, он приведет всю свою армию. А ведь они отменные бойцы, эти его Черные щиты.

— Лучше не бывает, господин, — согласился я, но подумал про себя, что Энгус все равно привел бы своих воинов, не важно, женился бы Артур на Арганте или нет. На самом-то деле Энгус хотел заполучить Артура в союзники против Кунегласа Повисского, чьи земли копейщики Энгуса грабили испокон веков, но, разумеется, хитрюга ирландец намекнул Артуру, что брак этот станет залогом участия Черных щитов в весенней кампании. О женитьбе явно сговорились наспех, и теперь, столь же самоочевидно, Артур о ней жалел.

— Арганте, конечно же, детей хочет, — промолвил Артур, все еще думая о жутких обрядах, обагривших кровью двор Линдиниса.

— А ты разве не хочешь, господин?

— Пока нет, — коротко отрезал он. — Лучше подождать, пока мы разберемся с саксами.

— Говоря о саксах, — промолвил я, — у меня есть к тебе просьба от госпожи Гвиневеры. — Артур снова резко вскинул на меня глаза, но ничего не сказал. — Гвиневера опасается, что, если саксы атакуют с юга, она окажется под ударом, — продолжал я. — Она просит тебя перенести ее тюрьму в более безопасное место.

Артур нагнулся вперед и потрепал кобылу за ушами. Я ждал, что при упоминании Гвиневеры он рассердится, но никаких признаков раздражения он не выказал.

— Возможно, саксы и впрямь нападут с юга, — мягко проговорил он. — По правде сказать, я даже на это надеюсь, ведь тогда силы их окажутся расколоты надвое, и мы сможем расправиться с каждой из армий по очереди. Вот если они атакуют все вместе вдоль реки Темзы, это, Дерфель, куда опаснее, а я строю планы с расчетом на угрозу не меньшую, а большую.

— По мне, так благоразумно будет убрать все ценное из южной Думнонии, нет? — настаивал я.

Артур обернулся ко мне. Насмешливо сощурился, словно презирая меня за сочувствие к Гвиневере.

— А чего в ней ценного? — спросил он. Я промолчал; Артур отвернулся от меня и долго глядел на белесые поля, где дрозды и рябинники рылись в бороздах в поисках червей.

— А не убить ли мне ее? — внезапно спросил он меня.

— Убить Гвиневеру? — переспросил я, до глубины души потрясенный подобным предложением. И тут же решил, что за этими словами, верно, стоит Арганте. Ей небось досадно, что Гвиневера совершила преступление, за которое ее собственная сестра Изольда поплатилась жизнью, — и до сих пор жива-здорова. — Решать не мне, господин, — проговорил я, — но, право же, если она и заслуживала смерти, казнить ее следовало много месяцев назад. А не теперь. Артур досадливо поморщился.

— А как с ней поступят саксы? — полюбопытствовал он.

— Гвиневера думает, ее изнасилуют. А я подозреваю, ее возведут на трон.

Артур хмуро озирал пасмурный пейзаж. Он понимал: я имел в виду трон Ланселота — и живо представил себе своего заклятого врага правителем Думнонии, рядом с ним Гвиневеру, а правят они под эгидой Кердика. И мысль эта была для него нестерпима.

— Если возникнет опасность, что ее захватят, убей ее, — хрипло приказал он.

Я ушам своим не поверил. Поглядел на него в упор — Артур отвел глаза.

— Не проще ли переправить Гвиневеру в безопасное место? — гнул свое я. — Отчего бы ей не перебраться в Глевум?

— У меня и без того забот по горло, — рявкнул он, — еще не хватало о безопасности предателей беспокоиться! — На мгновение лицо его исказилось от бешенства — настолько рассерженным я Артура в жизни не видел. Затем он встряхнул головой и вздохнул. — Знаешь, кому я завидую? — спросил он.

— Кому, господин?

— Тевдрику.

Я расхохотался.

— Тевдрику! Ты хочешь стать монахом и страдать запором?

— Он счастлив, — твердо объявил Артур, — он живет той жизнью, о которой всегда мечтал. Меня не прельщает тонзура, и мне дела нет до его Бога, но я все равно ему завидую. — Он поморщился. — Я из сил выбиваюсь, готовясь к войне, причем никто, кроме меня, не верит, что мы эту войну выиграем, и кому-кому, а мне это не нужно. Не нужно! Королем должен быть Мордред, мы дали клятву возвести его на трон, и если мы разобьем саксов, Дерфель, я передам ему власть, — вызывающе проговорил он. Я ему, впрочем, не поверил. — Я-то сам всегда мечтал о другом, — продолжал между тем Артур. — Мне бы домик, и немного земли, и скотину, и чтобы урожай созревал в свой срок, а в очаге горели дрова, и тут же — кузня, железо ковать, и ручей с чистой водой. Разве это много? — Артур нечасто позволял себе пожаловаться на судьбу, так что я просто дал ему выговориться и выплеснуть гнев. Он нередко рассказывал о своей мечте — о дворе, обнесенном палисадом, сокрытом от мира среди глухих лесов и бескрайних полей, и чтобы жили в том доме его родные и близкие, но теперь, когда Кердик с Эллой собирали войско, Артур наверняка понимал: мечта эта безнадежна. — Я не могу владеть Думнонией вечно, — подвел итог он, — вот разобьем саксов, и тогда пусть Мордреда обуздывает кто другой. Что до меня, я последую примеру Тевдрика: обрету счастье. — Он натянул поводья. — Сейчас мне не до Гвиневеры, — отрывисто бросил он, — но если она окажется в опасности, ты сам с ней разберись. — И с этими словами он ударил кобылу пятками и понесся прочь.

А я остался на месте, до глубины души потрясенный. Однако если бы я превозмог отвращение и поразмыслил над распоряжением как следует, я бы, конечно же, понял, что у Артура на уме. Он знал, что убивать Гвиневеру я ни за что не стану, и потому мог быть уверен: она в безопасности. При этом, отдавая мне жестокий приказ, он ничем не выдал своих чувств к ней. Odiatamo, excrucior .

В то утро мы ничего не добыли.

Вечером в пиршественном зале собрались воины. Был там и Мордред: он сидел, сгорбившись, в кресле, что служило ему троном. В совете он не участвовал: он был король без королевства, однако ж Артур оказывал ему должные почести. Собственно, Артур и начал с того, что объявил: когда придут саксы, Мордред выедет на бой вместе с ним и все воинство станет сражаться под Мордредовым знаменем с красным драконом. Мордред кивнул в знак согласия — а что ему оставалось? На самом-то деле — и все мы об этом знали — Артур не то чтобы давал Мордреду шанс восстановить свою репутацию в битве; напротив, принимал меры, чтобы тот не учинил какой каверзы. Лучшей возможностью для Мордреда вернуть себе власть было заключить союз с нашими врагами, предложив себя на роль короля-марионетки Кердику. Теперь же Мордред окажется под надзором закаленных Артуровых воинов. Затем Артур подтвердил, что король Мэуриг Гвентский сражаться отказывается. Эту новость, хотя сюрпризом она и не явилась, встретили негодующим ропотом. Но Артур заставил недовольных умолкнуть. Мэуриг убежден, что грядущая война Гвент не затронет, поведал Артур, и тем не менее король скрепя сердце дал разрешение Кунегласу провести повисскую армию на юг через гвентские земли, более того — открыл доступ в свое королевство Энгусовым Черным щитам. Артур ни словом не упомянул о честолюбивом желании Мэурига править Думнонией, возможно потому, что знал: такого рода заявление лишь еще больше настроит нас против гвентского короля, а Артур все еще надеялся как-нибудь переубедить Мэурига и потому не хотел разжигать ненависть между нами и Гвентом. Силы Повиса и Деметии, сообщил Артур, воссоединятся в Кориниуме: этот обнесенный стенами римский город Артур выбрал своим плацдармом, именно туда предстояло свозить все наши припасы и снедь.

— С завтрашнего дня займемся снабжением Кориниума, — объявил Артур. — Хочу битком набить город провиантом, ведь там-то мы и сразимся. — Он помолчал. — Сразимся в великой битве: все их силы — против наших воинов, всех до единого, сколько сумеем собрать.

— Будет осада? — удивился Кулух.

— Нет, — покачал головой Артур. Напротив, он собирался использовать Кориниум в качестве приманки. Очень скоро саксы прослышат, что в городе полным-полно солонины, и вяленой рыбы, и зерна, а у них самих, как у любой другой громадной орды на марше, запасы еды будут на исходе, так что их потянет к Кориниуму, словно лису к утиному пруду: там-то Артур и рассчитывал разгромить врага. — Они осадят город, — объяснял Артур, — а Морфанс станет его защищать. — Морфанс, заранее предупрежденный, покивал в знак согласия. — Но остальные, — продолжал Артур, — займут позиции на холмах к северу от Кориниума. Кердик поймет, что нас необходимо уничтожить, и ради этого снимет осаду. Тут-то мы с ним и сразимся — причем место для битвы выберем сами.

Весь план зависел от того, двинутся ли обе саксонские армии вверх по долине Темзы, а по всем признакам выходило, что намерения саксов именно таковы. Они свозили припасы в Лондон и Понт, а на южной границе никаких приготовлений не велось. Кулух, охранявший южный рубеж, ходил в Ллогрию с набегами, причем забирался довольно далеко, и, по его словам, не обнаружил ни скопления копейщиков, ни каких бы то ни было свидетельств, что Кердик запасает зерно или мясо в Венте или в любом другом приграничном городе. По мнению Артура, все предвещало незамысловатую, грубую, всесокрушающую атаку вверх по Темзе, нацеленную на побережье моря Северн, так что решающая битва и впрямь состоится где-то под Кориниумом. Люди Саграмора уже сложили громадные сигнальные костры на вершинах холмов по обе стороны от долины реки Темзы, а еще — на холмах, протянувшихся на юг и на запад в Думнонию; как только мы завидим дым, нам должно тут же выступить в путь к назначенным позициям.

— До Белтейна саксы не выступят, — уверял Артур. У него были шпионы в чертогах как Эллы, так и Кердика, и все как один сообщали, что саксы намерены дождаться праздника богини Эостре, а его отмечают неделю спустя после Белтейна. Саксы хотят получить благословение богини, пояснял Артур, а еще они рассчитывают, что из-за моря успеют прийти новые корабли, битком набитые изголодавшимися воинами.

А вот после праздника Эостре, продолжал Артур, саксы двинутся в наступление, он же даст им зайти в Думнонию поглубже, безо всякой битвы, хотя, конечно, малость потреплет их по дороге. Саграмор и его закаленные в боях копейщики станут отступать перед саксонской ордой, сопротивляясь по возможности — лишь бы не в щитовом строю, — в то время как Артур соберет в Кориниуме армию союзников.

Мы с Кулухом получили другой приказ. Нам предстояло оборонять холмы к югу от долины Темзы. Вряд ли нам удалось бы противостоять решительному натиску через пресловутые нагорья с юга, но Артур и не ожидал тут атаки. Саксы, повторял он снова и снова, пойдут на запад, прямиком на запад, не сворачивая, вдоль Темзы, но они непременно вышлют отряды в южные холмы в поисках зерна и скота. Наша задача — остановить грабителей, тем самым заставив их свернуть на север. Так саксы пересекут границу Гвента и, возможно, сподвигнут Мэурига к объявлению войны. Невысказанная мысль, в этой дымной комнате понятная всем до единого, заключалась в том, что без гвентских испытанных копейщиков великая битва под Кориниумом обернется для нас поражением.

— Так задайте им жару, — наставлял нас с Кулухом Артур. — Убивайте их фуражиров, пугните саксов хорошенько, только в бой не ввязывайтесь. Изматывайте их и стращайте, но как только они окажутся в пределах дневного перехода от Кориниума, оставьте их в покое. Идите прямиком мне на помощь. — Для великой битвы под Кориниумом Артуру, конечно же, понадобится каждое копье, и Артур явно был уверен, что мы победим, если только займем стратегическую высоту.

В целом план был неплох. Мы заманим саксов в глубину Думнонии и там вынудим атаковать какой-нибудь крутой холм. Вот только успех замысла зависел от того, поступит ли враг в точности так, как желательно Артуру, а мне казалось, Кердик — не самый услужливый из людей. Однако Артур, похоже, верил в удачу, и это по крайней мере утешало.

Все мы разъехались по домам. Я настроил против себя окрестных жителей, обыскав все до единого жилища в моих владениях и конфисковав зерно, солонину и вяленую рыбу. Мы оставили людям ровно столько припасов, чтобы не умереть с голоду, а остальное отправили в Кориниум, в поддержку Артуровой армии. Неприятная это обязанность: ведь крестьяне боятся голода едва ли не больше, чем вражеских копейщиков, и нам приходилось обшаривать тайники, не обращая внимания на вопли женщин, а те упрекали нас в жестокости. Да лучше уж мы, чем саксонские мародеры, втолковывал им я.

А еще мы готовились к битве. Я достал на свет все свое снаряжение; рабы намаслили мне кожаную куртку, надраили кольчугу, расчесали волчий хвост на шлеме и подновили белую звезду на массивном щите. И пришел новый год — вместе с первой песней черного дрозда. Под холмом Дун Карика в ветвях высоких лиственниц перекликались дерябы, а деревенские дети за мелкую монетку-другую бегали с горшками и палками по яблоневому саду, распугивая снегирей, что так и норовили склевать крохотные плодовые почки. Воробьи вили гнезда, в речушке посверкивал чешуей вернувшийся лосось. В сумерках гомонили трясогузки — их слетались целые стаи. Спустя пару недель зацвел орешник, в лесах запестрели дикие фиалки, а бредина украсилась позлащенными сережками. В полях выплясывали зайцы и резвились ягнята. В марте приключилось нашествие жаб; я в страхе гадал, что бы это значило, но спросить было не у кого: Мерлин исчез, равно как и Нимуэ, и, по-видимому, драться нам предстояло без его помощи. Жаворонки пели, хищные сороки охотились на свежеотложенные яйца среди изгородей, что до поры не оделись в зелень.

И вот наконец проклюнулись листья, а с ними пришли вести: из Повиса на юг прибыли первые воины. Воинов было немного, ибо Кунеглас не хотел растрачивать почем зря запасы продовольствия, свозимые в Кориниум, но их прибытие обещало, что после Белтейна Кунеглас приведет на юг армию куда более многочисленную. Народились телята; сбивалось масло; Кайнвин, не покладая рук, отдраивала и вычищала дом после долгой и дымной зимы.

Странные то были дни, горькие и радостные, ибо предвестие войны ощущалось в юной весне, что внезапно заиграла великолепием — осиянными солнцем небесами и ярким цветочным ковром. Христиане предрекают «последние дни», то есть времена, предваряющие конец света, и тогда, может статься, люди почувствуют то же, что ощущали мы той погожей и пленительной весной. Повседневная жизнь казалась чем-то нереальным, и каждое пустячное дело наполнилось особым смыслом. Как знать, может, мы в последний раз жжем зимнюю солому с постелей; может, в последний раз принимаем в мир перемазанного кровью теленка из материнской утробы. Все до последней мелочи вдруг стало бесценным, потому что все оказалось под угрозой.

Понятно было и то, что грядущий Белтейн мы, по всей видимости, отмечаем всей семьей в последний раз, так что мы расстарались, чтобы торжество запомнилось. Белтейн приветствует возрождение нового года к жизни, так что накануне праздника мы дали погаснуть огню по всему Дун Карику. В кухонные очаги, что пылали всю зиму напролет, весь день дров никто не подбрасывал, и к ночи там осталась лишь зола. Мы выгребли пепел и уголья, вымели очаги дочиста и только тогда положили новую растопку, а на холме к востоку от деревни соорудили два громадных костра, один — вокруг священного дерева, на которое указал Пирлиг, наш бард. То была молоденькая лещина: мы срубили ее и торжественно пронесли по всей деревне, через ручей и вверх по холму. Дерево украсили лоскутами ткани, и все дома, равно как и наш чертог, разубрали свежераспустившимися ореховыми веточками.

В ту ночь огонь загасили по всей Британии. В канун Белтейна правит тьма. Пир устроили у нас в чертоге, но огня для стряпни не было, и пламени подсветить высокие стропила — тоже. Света не было нигде, кроме как в христианских городах, где народ вздувал огонь, бросая вызов богам, а вот в деревнях и селах царил мрак. Еще в сумерках мы поднялись на холм — целая толпа селян и копейщиков, и коров и овец тоже пригнали и заперли в плетеных загонах. Дети играли и резвились, с наступлением темноты самые маленькие уснули на траве — крохотные тельца свернулись калачиком там и тут, а все остальные собрались вокруг незажженных костров и затянули Плач Аннуина.

Тогда-то, в самый темный ночной час, мы и запалили новогодний костер. Пирлиг добыл огонь с помощью двух палочек, Исса высыпал лиственничные опилки на искру, и в воздух потянулась тоненькая ниточка дыма. Двое воинов нагнулись к крохотному алому язычку, раздули его, добавили еще щепок, и вот наконец взметнулось мощное пламя, и все мы запели Песнь Беленоса, а Пирлиг отнес новый огонь к двум грудам дров. Задремавшие малыши проснулись, побежали к родителям, и высоко и ярко запылали костры Белтейна.

Как костры разгорелись, в жертву принесли козу. Кайнвин, как всегда, отвернулась; животному перерезали горло, а Пирлиг окропил кровью траву. Он швырнул тушку в огонь, туда, где уже занялась священная лещина, а селяне выпустили из-за заграждения коров и овец и прогнали скотину между двумя стенами пламени. Мы надели на коров плетенные из соломы хомуты и теперь любовались, как молодые девушки танцуют между кострами, призывая благословение богов на свое лоно. Они уже прыгали сквозь огонь на Имболк, но на Белтейн обряд всегда повторяется. В этом году повзрослевшая Морвенна впервые плясала среди пламени вместе с прочими, и, глядя, как кружится в танце моя дочь, я ощутил приступ грусти. Какая она сейчас счастливая! Грезит о замужестве, мечтает о детях, а ведь не пройдет и нескольких недель, как она, чего доброго, окажется в рабстве или погибнет. При этой мысли я задохнулся от ярости, отвернулся от огня и с удивлением заметил вдалеке яркие отсветы — еще костры Белтейна, и еще, и еще. Они пылали по всей Думнонии, приветствуя новый, только что наступивший год.

Мои копейщики загодя притащили на вершину два здоровенных железных котла, мы навалили туда горящих веток и опрометью помчались вниз по холму с двумя вместилищами пламени. В деревне новым огнем поделились со всеми: каждый дом взял малую толику, дабы разжечь загодя сложенные дрова в очаге. Напоследок мы пришли в чертог и внесли новый огонь в кухню. К тому времени почти рассвело, и во двор набилась толпа селян — в ожидании восхода солнца. Едва над восточным горизонтом блеснул первый ослепительно яркий луч света, мы затянули песнь о рождении Луга — ликующий плясовой гимн веселью и радости. Мы глядели на восток, песней приветствуя солнце, а над горизонтом темными струйками тянулся дым Белтейна, растекаясь по бледнеющему небу.

К стряпне приступили, как только запылали очаги. Я надумал задать для деревни пышное пиршество: как знать, может, это наш последний счастливый день на многие годы вперед. Простолюдины мясо ели редко, но в тот Белтейн мы припасли на жарку пять оленьих туш, две кабаньих, три свиньи и шесть овец, а еще несколько бочек свежесваренного меда и десять корзин хлеба, испеченного на прошлогоднем огне. А еще сыр, и орехи в меду, и овсяные лепешки с выжженным сверху крестом Белтейна. Через неделю-другую нагрянут саксы — самое время закатить пир на весь мир, чтобы хоть как-то поддержать людей в грядущих ужасах.

Пока мясо жарилось, селяне затеяли игры. Устроили состязание в беге по улице из конца в конец и борцовые поединки; силачи тягались в поднятии тяжестей. Девушки вплели в волосы цветы, и задолго до начала пира я заметил, как парочки, одна за одной, незаметно ускользают прочь. После полудня мы воздали должное угощению: мы пировали и пили, поэты читали стихи, деревенские барды развлекали нас песнями, а успех их творений оценивался по громкости аплодисментов. Я одаривал золотом всех бардов и поэтов до единого, даже самых бездарных, а таких было великое множество. В большинстве своем поэты были юнцами желторотыми: краснея до ушей, они декламировали неуклюжие строки в честь своих любезных, девушки смущались, а селяне потешались да хохотали, затем требовали, чтобы каждая девица вознаградила своего поэта поцелуем, а если поцелуй оказывался несерьезным, молодых людей ставили лицом к лицу и заставляли целоваться по-настоящему. Занятно, что с количеством выпитого стихи заметно улучшались.

Я здорово надрался. По правде сказать, все мы попировали на славу, а уж напились и того пуще. Помню, первый богатей на деревне вызвал меня на борцовый поединок, и толпа дружно потребовала, чтобы я согласился, так что, уже будучи изрядно навеселе, я схватился с дюжим фермером: он дышал медовухой мне в лицо, и я ему, надо думать, тоже. Он навалился на меня со всей силы, я тоже поднатужился; сдвинуть противника с места не удавалось ни ему, ни мне, и так мы и стояли, сцепившись, точно олени в драке, а толпа потешалась над нашими жалкими потугами. В конце концов я таки опрокинул его наземь, но только потому, что он был пьянее меня. Я хлебнул еще — наверное, пытался забыть о будущем.

К ночи меня замутило. Я отошел к помосту для упражнений, что мы возвели на восточном бастионе, и там, опершись на стену, оглядел темнеющий горизонт. Две струйки дыма вились над холмом, где мы жгли ночные новогодние костры, хотя моему одурманенному медом разуму казалось, будто дымовых столбов по меньшей мере дюжина. На помост поднялась Кайнвин и рассмеялась моему разнесчастному виду.

— Ты пьян, — отметила она.

— Не то слово, как пьян, — согласился я.

— Задрыхнешь как свинья — и захрапишь как свинья, — укорила она.

— Так Белтейн же, — оправдался я и указал на далекие струйки дыма.

Кайнвин оперлась на парапет рядом со мной. В ее золотых волосах белели цветы терна, и красота ее ничуть не поблекла с годами.

— Надо бы поговорить с Артуром насчет Гвидра, — промолвила она.

— Про брак с Морвенной? — уточнил я и помолчал, собираясь с мыслями. — Артур ныне такой неприветливый, — наконец выговорил я, — и как знать, может, он подыскал для Гвидра другую невесту?

— Может, и подыскал, — невозмутимо отозвалась Кайнвин. — В таком случае придется найти для Морвенны кого-то другого.

— Кого же?

— Вот об этом я и прошу тебя подумать, когда протрезвеешь, — откликнулась Кайнвин. — Как насчет кого-нибудь из мальчиков Кулуха? — Она вгляделась в вечерние тени у подножия холма Дун Карик. Там внизу по склону густо росли кусты, и под сенью листвы усердствовала влюбленная парочка.

— Это Морфудд, — опознала Кайнвин.

— Кто?

— Да Морфудд, — повторила Кайнвин, — девчонка с маслобойни. Никак еще один младенец на подходе. Вообще-то ей давно замуж пора. — Она вздохнула, не сводя глаз с горизонта. Надолго замолчала, а затем вдруг нахмурилась. — Тебе не кажется, что в этом году костров больше, чем в прошлом? — спросила она.

Я послушно поглядел вдаль, но, по чести говоря, все эти спирали дыма сейчас сливались для меня в одну.

— Возможно, — уклончиво ответил я. Но Кайнвин по-прежнему хмурилась.

— Может, это вообще не костры Белтейна.

— А что ж, как не костры? — отозвался я с пьяной убежденностью.

— Сигнальные огни, — предположила она. Потребовалось несколько минут, чтобы до меня дошел смысл ее слов — и тут я разом протрезвел. Меня по-прежнему мутило, но хмель развеялся. Я вгляделся в восточном направлении. С десяток дымовых струй пятнали небо, но две из них казались куда толще прочих — чересчур массивные для догорающих костров, зажженных вчера ночью и оставленных затухать на рассвете.

Внезапно к горлу подступила тошнота — я понял: это и впрямь сигнальные огни. Саксы не стали дожидаться праздника Эостре, они пришли на Белтейн. Они знали, что мы сложили сигнальные костры, но знали они и то, что на всех холмах Думнонии заполыхают костры Белтейна, и догадались, что мы, скорее всего, не заметим сигнальных огней промеж ритуальных костров. Враги нас провели. Мы пировали, мы напивались до беспамятства, а саксы между тем атаковали наши земли.

В Думнонию пришла война.

ГЛАВА 6

Я стоял во главе семидесяти испытанных воинов, а еще под моим командованием находилось сто десять юнцов, которых я вымуштровал за зиму. Эти сто восемьдесят человек составляли почти треть всех копейщиков Думнонии, но лишь шестнадцать из них были готовы выступить к рассвету. Остальные были либо мертвецки пьяны, либо так мучились похмельем, что не обращали внимания на мои пинки и проклятия. Мы с Иссой оттащили нескольких страдальцев к ручью и побросали их в ледяную воду, но особой пользы это не принесло. Мне оставалось только ждать, пока, час за часом, все больше воинов приходило в себя. В то утро два десятка трезвых саксов камня на камне от Дун Карика бы не оставили.

А сигнальные огни все пылали, извещая: саксы идут, — и меня терзало чувство вины: как же я подвел Артура! Позже я узнал, что едва ли не каждый воин в Думнонии тем утром был столь же беспомощен; и хотя сто двадцать воинов Саграмора остались трезвы и послушно отступали перед надвигающимися саксонскими полчищами, все остальные не стояли на ногах, их рвало, они хватали ртом воздух и жадно, как псы, глотали воду.

К полудню большинство моих людей приняли вертикальное положение, хотя и не все, но лишь немногие были готовы к долгому переходу. Мои доспехи, щит и боевые копья ехали на вьючной лошади, а десять мулов везли корзины со снедью: Кайнвин в спешке наполняла их все утро. Ей предстояло ждать в Дун Карике — либо победы, либо, скорее всего, послания, приказывающего ей бежать.

А спустя минуту-другую после полудня все разом изменилось.

С юга прискакал всадник на взмыленном коне. То был старший сын Кулуха, Эйнион: он загнал себя и коня чуть не до смерти в отчаянной попытке до нас добраться. Бедняга мешком свалился с седла.

— Господин, — прохрипел он, пошатнулся, удержался на ногах и коротко мне поклонился. Несколько мгновений Эйнион тяжело дышал, не в силах заговорить, а затем слова полились исступленным потоком: он так спешил доставить послание и так предвкушал драматический момент, что теперь нес сущую невнятицу. Понял я только то, что приехал он с юга и что саксы идут сюда.

Я подвел его к скамье перед домом и велел присесть.

— Добро пожаловать в Дун Карик, Эйнион ап Кулух, — официально поприветствовал его я, — а теперь расскажи все с самого начала.

— Саксы атаковали Дунум, господин, — выдохнул он. Итак, Гвиневера была права: саксы атаковали с юга. Они пришли из земли Кердика, что за Вентой, и уже далеко углубились в Думнонию. Дунум, наша крепость близ побережья, пала вчера на рассвете. Кулух, чем пожертвовать сотней воинов, предпочел оставить форт — и теперь отступал перед вражеским натиском. Юный Эйнион — коренастый, весь в отца, — горестно поглядел на меня снизу вверх.

— Их слишком много, господин.

Саксы одурачили нас по всем статьям. Сперва заставили нас поверить, что с юга нападения не предвидится, а потом атаковали нас в ночь празднества, зная: мы примем далекие сигнальные огни за костры Белтейна; и теперь вот они обрушились на наш южный фланг. Элла, надо думать, надвигался по реке Темзе, а войска Кердика предавали огню и мечу побережье. Эйнион не был уверен, сам ли Кердик возглавляет южную атаку, ибо стяга саксонского короля — красного волчьего черепа с болтающейся под ним человечьей кожей — он не видел, зато видел знамя Ланселота: орлана с рыбой в когтях. Кулух полагал, что Ланселот ведет своих собственных сподвижников и в придачу к ним две-три сотни саксов.

— Где они были, когда ты уезжал? — спросил я у Эйниона.

— Все еще южнее Сорвиодунума, господин.

— А твой отец?

— В городе, господин, да только застрять в его стенах, как в ловушке, он не захочет.

Значит, Кулух сдаст крепость Сорвиодунум, лишь бы не оказаться в кольце осады.

— Он хочет, чтобы я присоединился к нему? — осведомился я.

Эйнион покачал головой.

— Он послал известие в Дурноварию, господин, веля всем, кто там есть, идти на север. Он полагает, тебе следует обеспечить беженцам охрану и доставить их в Кориниум.

— А кто сейчас в Дурноварии?

— Принцесса Арганте, господин.

Я тихо чертыхнулся. Новообретенную Артурову жену просто так на произвол судьбы не бросишь, и теперь я понял, что у Кулуха на уме. Он знал, что Ланселота не остановишь, и хотел, чтобы я спас все, что только осталось ценного в самом сердце Думнонии, и отступал на север к Кориниуму, в то время как сам Кулух попытается задержать врага. В результате этой отчаянной, наспех придуманной стратегии мы без боя сдавали бо?льшую часть Думнонии саксам, зато у нас оставался шанс воссоединиться в Кориниуме и сразиться в великой Артуровой битве. Однако ж, выручая Арганте, я отказывался от планов Артура потрепать саксов в холмах к югу от Темзы. Жаль, конечно, ну да война редко идет сообразно плану.

— Артур знает? — спросил я Эйниона.

— К нему скачет мой брат, — заверил Эйнион, а это значило, что вести до Артура еще не дошли. Брат Эйниона доберется до Кориниума, где Артур провел Белтейн, от силы к вечеру. Между тем Кулух затерян где-то южнее великой равнины, в то время как армия Ланселота — где она? Элла, надо думать, по-прежнему идет маршем на запад, и Кердик, верно, при нем, а это значит, что Ланселот либо проследует дальше вдоль берега и захватит Дурноварию, либо свернет на север и двинется вслед за Кулухом к Кар Кадарну и Дун Карику. Но в любом случае, думал я, не пройдет и трех-четырех дней, как округу наводнят саксонские копейщики.

Я дал Эйниону свежего коня и отослал его на север, веля передать Артуру: я привезу Арганте в Кориниум, но неплохо было бы выслать всадников в Аква Сулис нам навстречу, чтобы те побыстрее переправили ее к мужу. Затем я отправил Иссу и пятьдесят лучших моих воинов на юг в Дурноварию. Я велел им идти быстро и налегке, взяв с собою только оружие, и предупредил Иссу, что он, возможно, повстречает Арганте и прочих беженцев из Дурноварии уже на северной дороге. Иссе полагалось сопроводить их всех в Дун Карик.

— Если повезет, ты вернешься завтра к закату, — сказал я.

В свою очередь, и Кайнвин готовилась к отъезду. Не в первый раз приходилось ей бежать от войны, так что Кайнвин отлично знала: она и дочери смогут взять только то, что унесут на себе. Все прочее придется оставить. Так что двое копейщиков вырыли в склоне холма пещерку: там она схоронила наше золото и серебро, а после копейщики засыпали яму и прикрыли ее дерном. Точно так же и селяне прятали горшки для стряпни, лопаты, точильные камни, прялки, решета — словом, все слишком тяжелое, чтобы забрать с собой, и слишком ценное, чтобы потерять. Такого рода добро ныне закапывали в землю по всей Думнонии.

В Дун Карике делать мне было нечего, кроме как дожидаться возвращения Иссы, так что я поскакал на юг в Кар Кадарн и Линдинис. В Кар Кадарне мы держали небольшой гарнизон — не в силу военных нужд, но лишь потому, что холм был королевской резиденцией и его полагалось охранять. Этот гарнизон насчитывал десятка два стариков, по большей части калек, и из двадцати лишь пятеро или шестеро и впрямь пригодились бы в щитовом строю, но я им всем приказал отправляться на север, в Дун Карик, а затем повернул кобылу на запад, к Линдинису.

Мордред уже почуял дурные вести. Слухи в провинции распространяются с немыслимой быстротой, и хотя никаких гонцов во дворец не приезжало, он сразу же догадался, зачем я явился. Я поклонился и учтиво попросил его быть готовым покинуть дворец через час.

— О, никак невозможно! — возразил он. Круглая физиономия просто-таки лучилась восторгом: ведь Думнонии угрожал хаос, а Мордред всегда радовался бедам.

— Невозможно, о король? — переспросил я.

Он обвел рукой тронный зал, загроможденный римской мебелью, — местами изрядно обшарпанная, с осыпавшейся инкрустацией, она и по сей день не утратила былой красоты и великолепия.

— Мне нужно собраться, повидать кой-кого, — пояснил он. — Как насчет завтра?

— Ты выедешь в Кориниум через час, о король, — резко бросил я.

Необходимо было убрать Мордреда с пути саксов, вот почему я и прискакал сюда, а не поспешил на юг навстречу Арганте. Если бы Мордред остался, Элла с Кердиком непременно использовали бы его в своих целях, и Мордред это знал. Он уже готов был заспорить — но отчего-то передумал, приказал мне выйти и крикнул рабу нести доспехи. Я отыскал Ланваля, старого копейщика, поставленного Артуром во главе королевской стражи.

— Забирай из конюшен всех лошадей, что есть, — велел я Ланвалю, — и вези ублюдка в Кориниум. Сдашь его Артуру с рук на руки.

Мордред выехал через час — в полном вооружении, под развевающимся знаменем. Я уже готов был приказать ему свернуть стяг, ибо при виде дракона по селам поползут новые слухи, однако решил, что поднять тревогу и впрямь стоит: людям нужно время, чтобы собраться и попрятать все ценное. Я проводил взглядом королевский отряд — кони процокали за ворота и повернули на север, — а затем вернулся во дворец, где управляющий, хромой копейщик именем Дирриг, орал на рабов, чтобы те тащили поскорее дворцовые сокровища. Подсвечники, горшки и котлы относили в сад за домом и складывали в пересохший колодец; постели, покрывала, столовое белье, одежду грузили на телеги, чтобы увезти и спрятать в лесочке неподалеку.

— Мебель можно бросить, — угрюмо буркнул Дирриг, — пусть саксы подавятся.

Я прошелся по дворцовым комнатам, мысленно представляя себе, как саксы ликующе улюлюкают, перекликаясь между колоннами, крушат хрупкие кресла, откалывают тонкую мозаику. Кто будет жить здесь? — задумался я. Кердик? Ланселот? А ведь пожалуй что и впрямь Ланселот — саксы римскую роскошь не особо-то жалуют. Они же бросили на произвол судьбы такие города, как Линдинис, — бросили разрушаться и гнить, а рядом построили свои собственные чертоги — деревянные, крытые соломой.

Я задержался в тронном зале, пытаясь вообразить себе, что стены снизу доверху завешаны зеркалами, столь милыми сердцу Ланселота. Он жил в мире полированного металла, дабы непрестанно любоваться собственной красотой. Или, может статься, Кердик уничтожит дворец в знак того, что с прежней Британией покончено и настала новая власть — жестокая власть саксов. Мгновение я упивался жалостью к себе, но вот в зал прошаркал, подволакивая искалеченную ногу, Дирриг, и меланхолия развеялась.

— Я спрячу мебель, коли хочешь, — недовольно проворчал он.

— Не надо, — покачал головой я. Дирриг сдернул с постели одеяло.

— Этот сукин сын бросил тут трех девиц, одна брюхата. Думается, надо им золота дать. Этот-то небось ни монетки не дал. Так, а это у нас что такое? — Дирриг остановился за резным креслом, что служило Мордреду троном. Я подошел поближе: в полу зияла дыра.

— Вчера ее не было, — удивился Дирриг.

Я опустился на колени и обнаружил, что целый фрагмент мозаичного пола разобран. Разобран у самой стены: здесь виноградные гроздья каймой обрамляли центральную картину — какой-то бог возлежал в окружении нимф, — и целая гроздь из бордюра была аккуратно вынута. Мелкие кусочки мозаики наклеили на лоскуток кожи, вырезанный по форме виноградной грозди, а под ними некогда был слой узких римских кирпичей, что теперь в беспорядке валялись под креслом. Это был искусно сделанный тайник, открывающий доступ в пустое пространство между двойным полом и к керамическим воздуховодам.

В «подполье» что-то блеснуло. Я нагнулся, пошарил в пыли и мусоре, достал две маленькие золотые застежки, клочок кожи и что-то еще — как выяснилось, мышиный помет. Я поморщился, вытер руки, протянул одну из застежек Дирригу. Пригляделся ко второй: на ней была изображена голова в шлеме: лицо бородатое, воинственное. Грубая работа, но впечатление производит: взгляд уж больно выразительный.

— Саксонская работа, — отметил я.

— И эта тоже, господин, — отозвался Дирриг, показывая мне вторую застежку — точную копию моей. Я снова вгляделся в пустое пространство под полом, но ни украшений, ни монет больше не увидел. Мордред явственно прятал здесь золото, но мыши изгрызли кожаный кошель, так что, когда он забирал сокровище, пара застежек выпала.

— Ну и откуда бы у Мордреда взялось саксонское золото? — спросил я.

— Поди узнай, — буркнул Дирриг, сплевывая в дыру.

Я аккуратно выложил римские кирпичи рядком на низких каменных столбиках, поддерживающих пол, и опустил мозаичный лоскут на место. Я догадывался, откуда у Мордреда золото, и ответ меня не радовал. Артур излагал план военной кампании против саксов в присутствии Мордреда: не потому ли саксам удалось застать нас врасплох? Они заранее знали, что мы сосредоточим свою мощь на Темзе, и все это время водили нас за нос, заставляя поверить, что именно оттуда нападение и последует, а Кердик между тем копил силы на юге, неспешно и втайне. Мордред нас предал. Поручиться я не мог: две золотые застежки — не доказательство, но, как ни досадно, картина выстраивалась убедительная. Мордред хотел вернуть себе власть, и хотя от Кердика всей полноты власти он бы не получил, зато отомстил бы Артуру — а об этом он мечтал денно и нощно.

— А как саксам удалось бы переговорить с Мордредом? — спросил я у Диррига.

— Проще простого, господин. Во дворец кто только не захаживает. Торговцы, барды, жонглеры, девицы…

— Надо было перерезать ему глотку, — горько отметил я, пряча застежку в карман.

— И за чем же дело стало? — фыркнул Дирриг.

— За тем, что он — внук Утера, — отозвался я, — и Артур никогда этого не допустит. — Артур дал клятву защищать Мордреда, и клятва эта связала Артура на всю жизнь. Кроме того, Мордред был истинным королем, и в жилах его текла кровь всех наших королей вплоть до самого Бели Маура, и хотя сам Мордред прогнил насквозь, кровь его была священна, так что Артур оставил его в живых. — От Мордреда требуется одно, — сказал я Дирригу, — жениться на подобающей избраннице и зачать наследника, а уж как только он подарит нам нового короля, пусть благоразумие подскажет ему обзавестись железным воротником.

— Вот уж неудивительно, что он никак не женится, — отозвался Дирриг. — А что, если не женится никогда? Что, если наследника не будет?

— Хороший вопрос, — отозвался я, — но давайте сперва разобьем саксов, а уж потом задумаемся над ответом.

Дирриг остался прикрывать старый пересохший колодец хворостом и ветками. Я мог бы вернуться прямиком в Дун Карик, ибо о самых насущных нуждах я позаботился: Исса мчался навстречу Арганте, дабы обеспечить ей надежный эскорт, Мордреда же я благополучно отправил на север. Однако у меня оставалось еще одно незаконченное дело, и я поскакал в северном направлении по Фосс-Уэй,[3] вдоль кромки трясин и озер, окруживших Инис Видрин. В тростниках пели-заливались пеночки, ласточки с серповидными крылышками деловито набирали полные клювы ила на постройку новых гнезд у нас под застрехами. В ивах и березах по краю болота перекликались кукушки. Над Думнонией сияло солнце, дубы оделись в молодую зелень, луга к востоку от меня пестрели первоцветами и маргаритками. Ехал я не спеша: пустил кобылу легким шагом, до тех пор пока, в нескольких милях севернее Линдиниса, не свернул к западу, на перешеек, что доходил до Инис Видрина. До сих пор я действовал в лучших интересах Артура: обеспечил безопасность Арганте и поместил под стражу Мордреда. А теперь вот я рискнул навлечь на себя его гнев. Или, может статься, сделал именно то, чего он от меня хотел.

По прибытии в обитель Святого Терния я обнаружил, что Моргана готовится уезжать. Никаких определенных вестей к ней не приходило, но слухи сделали свое дело: она понимала, что Инис Видрин — под угрозой. Я рассказал ей то немногое, что знал сам, и, выслушав мои скудные обрывки новостей, она сурово воззрилась на меня из-под золотой маски.

— Итак, где мой муж? — резко осведомилась она.

— Не знаю, госпожа, — отвечал я. По моим представлениям, Сэнсам до сих пор оставался в заточении — в доме епископа Эмриса в Дурноварии.

— Ты не знаешь — и тебе дела нет! — рявкнула Моргана.

— Воистину не знаю, госпожа, — отозвался я. — Но думается, он спасется — отправится на север вместе со всеми.

— Тогда извести его, что мы уехали в Силурию. В Иску. — Моргана, разумеется, вполне подготовилась к нынешней крайности. В преддверии нашествия саксов она загодя упаковала сокровища обители и наняла лодочников — переправить сокровища и христианских женщин через озера Инис Видрина на побережье, где уже ждали другие лодки, дабы перевезти их всех через море Северн — на север, в Силурию. — И скажи Артуру, я молюсь за него, — буркнула Моргана, — пусть он моих молитв и не заслуживает. И еще передай ему, что я пригляжу за его потаскухой.

— Нет, госпожа, — отозвался я, ибо за этим я и приехал в Инис Видрин.

По сей день взять не могу в толк, с какой стати я не отпустил тогда Гвиневеру с Морганой: не иначе, как сами боги меня вразумили. Или, верно, в общей неразберихе и сумятице, когда саксы камня на камне не оставили от наших тщательно продуманных планов, мне вдруг захотелось сделать Гвиневере один-единственный прощальный подарок. Друзьями мы никогда не были, но в памяти я связывал ее со счастливыми временами, и хотя дурные времена навлекло не что иное, как ее безрассудство, я-то видел, что со времен Гвиневериного заката Артур вовсе утратил вкус к жизни. А может статься, я понимал, что в нынешние страшные времена нам необходимы все стойкие души до единой, а поди поищи такую несгибаемую волю, как у принцессы Гвиневеры из Хенис Вирена.

— Она поедет со мной! — настаивала Моргана.

— У меня приказ Артура, — отрезал я, и это решило дело, хотя на самом-то деле распоряжения ее брата были темны и страшны. Если Гвиневера окажется в опасности, наставлял Артур, мне следовало забрать ее из обители или даже убить, и я выбрал первое. Чем отсылать ее в безопасное место за море Северн, я повезу ее навстречу опасности.

— Ни дать ни взять стадо коров, когда волки на подходе, — заметила Гвиневера, когда я вошел в ее комнату. Она стояла у окна, наблюдая, как Морганины женщины бегают туда-сюда между строениями, а за западным частоколом монастыря дожидаются лодки. — Дерфель, что происходит?

— Ты была права, госпожа. Саксы атакуют с юга. — О том, что южную атаку возглавляет Ланселот, я предпочел умолчать.

— Думаешь, они придут сюда? — спросила она.

— Не знаю. Знаю лишь то, что нам под силу защитить только ту крепость, где сейчас находится Артур, а это Кориниум.

— Иными словами, все в смятении? — улыбнулась она. И рассмеялась, почуяв свой шанс. Одета она была в обычные тускло-коричневые одежды, но солнце, что сияло сквозь открытое окно, окружало ее роскошные рыжие волосы золотым ореолом. — Ну и что же Артур собирается со мною делать? — полюбопытствовала она.

Смерть? Нет, решил я, на самом деле Артур смерти ее никогда не желал. А желал того, что его гордая душа не позволяла ему совершить самому.

— Мне приказано забрать тебя, госпожа, — сказал я.

— И куда же, Дерфель?

— Ты вольна уплыть за Северн с Морганой, — сказал я, — либо уехать со мной. Я должен доставить людей на север, в Кориниум; думается, оттуда ты сможешь отправиться дальше, в Глевум. Там ты будешь в безопасности.

Гвиневера отошла от окна и уселась в кресло перед стылым очагом.

— Людей, — повторила она, выбрав из моей фразы одно-единственное слово. — И что же это за люди такие?

Я покраснел до ушей.

— Арганте. И конечно же, Кайнвин. Гвиневера расхохоталась.

— Я не прочь познакомиться с Арганте. Как думаешь, взаимно ли мое желание?

— Очень сомневаюсь, госпожа.

— Вот и я сомневаюсь. Полагаю, она спит и видит, чтоб я сдохла. Итак, я могу поехать с тобой в Кориниум либо отправиться в Силурию вместе с христианскими коровами? Сдается мне, христианских гимнов я наслушалась на всю жизнь — мало не покажется. Кроме того, настоящее приключение ждет в Кориниуме, верно?

— Боюсь, что да, госпожа.

— Боишься? А ты, Дерфель, не бойся. — Гвиневера рассмеялась пьяняще счастливым смехом. — Вы все позабыли, как блистателен Артур, когда все идет наперекосяк. То-то славно будет на него полюбоваться. Ну так когда же мы едем?

— Прямо сейчас, — отозвался я, — как только ты будешь готова.

— Я готова, — радостно заверила Гвиневера. — Я вот уж год как готова убраться из этого змеюшника.

— А твои служанки?

— Другие найдутся, — беспечно отмахнулась она. — Ну, поехали?

Лошадь у меня была только одна, так что из вежливости я уступил ее Гвиневере, а сам пошел пешком рядом с ней. Обитель осталась позади. И нечасто же мне доводилось видеть такие сияющие счастьем лица, как у Гвиневеры в тот день! Многие месяцы провела она под замком в стенах Инис Видрина, а тут вдруг скачет верхом на свежем воздухе, между только что распустившимися березками, под бескрайним небом, не ограниченным с четырех сторон Морганиным частоколом. Мы въехали на перешеек за Тором, и, едва мы оказались на пустынной возвышенности, она рассмеялась и лукаво глянула на меня.

— А что мне помешает ускакать прочь, а, Дерфель?

— Ровным счетом ничего, госпожа.

Всадница восторженно завопила — совсем по-девчоночьи — и ударила лошадь пятками, еще раз, и еще, пуская усталую кобылу в галоп. Ветер трепал Гвиневерины рыжие кудри, а она самозабвенно мчалась сломя голову сквозь луговую траву по широкому кругу, оглашая равнину ликующими криками. Юбки ее развевались, да только плевать она хотела на приличия, она лишь пришпоривала кобылу да носилась вокруг меня все кругами и кругами, пока лошадь не выдохлась окончательно, да и наездница тоже. Только тогда Гвиневера натянула поводья и соскользнула с седла.

— Все мышцы ломит! — радостно сообщила она.

— Ты хорошо ездишь, госпожа, — похвалил я.

— Все эти месяцы я мечтала о том, как снова сяду в седло. Как выеду на охоту. Столько всего себе намечтала. — Гвиневера оправила юбки и с усмешкой глянула на меня. — Так что именно приказал тебе Артур насчет меня?

Я замялся.

— Он не уточнял, госпожа.

— Он ведь приказал убить меня? — догадалась она.

— Нет, госпожа! — деланно возмутился я.

Я вел кобылу в поводу, Гвиневера шла рядом.

— Разумеется, Артур не желает, чтобы я угодила в руки Кердика, — саркастически парировала она. — Я для него досадная обуза! Подозреваю, он поиграл-таки с мыслью перерезать мне глотку. Арганте наверняка этого хочет. Я бы на ее месте хотела. Я размышляла об этом, пока каталась вокруг тебя кругами. А что, прикидывала я, если Дерфелю приказано убить меня? Продолжать ли мне путь или, может, не стоит? А потом я решила, что ты, скорее всего, не стал бы меня убивать, даже если бы тебе и приказали. Ну да кабы Артур и впрямь хотел моей смерти, он бы прислал Кулуха. — Она крякнула и слегка согнула колени, изображая прихрамывающую Кулухову походку. — Кулух полоснул бы меня ножом по горлу, не моргнув и глазом. — Гвиневера вновь расхохоталась; ее новообретенная искрометная радость просто-таки не знала удержу. — Значит, говоришь, Артур был уклончив?

— Да, госпожа.

— Стало быть, на самом деле, Дерфель, это все твоя идея? — Она обвела рукой окрестности.

— Да, госпожа, — сознался я.

— От души надеюсь, Артур тебя одобрит, — откликнулась она, — иначе ты неприятностей не оберешься.

— Неприятностей у меня и без того немало, госпожа, — сознался я. — Старая дружба, похоже, мертва.

Гвиневера, верно, расслышала печаль в моем голосе, ибо внезапно взяла меня под руку.

— Бедный Дерфель. Ему, верно, стыдно?

— Да, госпожа, — смущенно пробормотал я.

— Гадко я себя повела, — сокрушенно отметила она. — Бедняга Артур. А знаешь, что его воскресит? Его самого и вашу дружбу?

— Хотел бы я это знать, госпожа.

Гвиневера отняла руку.

— Изрубить саксов в капусту, Дерфель, — вот что нужно, чтобы Артур стал прежним. Победа! Дайте Артуру победу — и он вернется к нам, добрый старый Артур!

— Саксы, госпожа, уже на полпути к победе, — предупредил я. И рассказал ей все, что знал: что саксы свирепствуют на востоке и юге, что силы наши рассеяны и наша единственная надежда — собрать армию до того, как саксы приблизятся к Кориниуму, где сейчас дожидается лишь маленький боевой отряд Артура — две сотни копейщиков. Я предположил, что Саграмор отступает к Артуру, Кулух идет с юга, а я двинусь на север, как только Исса вернется вместе с Арганте. Кунеглас, несомненно, подоспеет с севера, а Энгус Макайрем поспешит с запада, едва услышав вести, но если саксы доберутся до Кориниума первыми, тогда пиши пропало. Надежда невелика даже и в том случае, если мы выиграем гонку, ибо без копейщиков Гвента мы настолько уступаем врагам в численности, что спасти нас может только чудо.

— Чушь! — отрезала Гвиневера, когда я объяснил ей положение дел. — Артур еще и сражаться-то не начал! Мы выиграем, Дерфель, мы выиграем! — И, огорошив меня дерзким заявлением, она расхохоталась и, позабыв о своем драгоценном достоинстве, прошлась танцующей походкой по обочине. Все дышало предчувствием гибели, но Гвиневера вдруг предстала передо мною воплощением свободы и света — никогда она не была мне так мила, как в тот миг. Внезапно, впервые с тех пор, как я различил в сумерках Белтейна дым сигнальных костров, я почувствовал прилив надежды.

Надежда тут же и угасла, ибо в Дун Карике царили неопределенность и хаос. Исса до сих пор не вернулся; деревушка под холмом была битком набита беженцами, что пустились в путь, напуганные молвой, при том что никто из них в глаза не видел живого сакса. Беженцы пригнали с собой коров, овец, коз и свиней, и все они стекались к Дун Карику — под иллюзорную защиту моих копейщиков. С помощью слуг и рабов я распустил новые слухи: Артур, дескать, будет отступать на запад в области, граничащие с Керновом, а я-де надумал отобрать у беженцев стада и отары, чтобы обеспечить провиантом своих людей. Этих ложных пересудов оказалось достаточно, чтобы большинство семей стронулись с места и зашагали на запад, к далекой границе Кернова. Там, среди бескрайних болот, они окажутся в относительной безопасности, и при этом их коровы и овцы не запрудят дороги к Кориниуму. Если бы я просто-напросто приказал им идти к Кернову, недоверчивые селяне тут же заподозрили бы неладное и задержались проверить, не дурачу ли я их.

Исса не приехал и к ночи. Я не то чтобы забеспокоился — ведь до Дурноварии было неблизко и дорогу наверняка заполонили беженцы. Отужинали мы в доме, и Пирлиг спел нам о великой победе Утера над саксами у Кар Идерна. Как только отзвучали последние слова, я бросил Пирлигу золотую монету и заметил, что слышал некогда, как песню эту поет Кинир Гвентский. Пирлиг был потрясен.

— Кинир был величайшим из бардов, — с легкой завистью промолвил он, — хотя иные говорят, будто Амайгрину Гвинеддскому Кинир уступал. Скорблю я, что не довелось мне услышать ни того ни другого.

— Брат рассказывал, будто в Повисе есть ныне бард еще более великий, — вмешалась Кайнвин. — И тоже еще совсем юн.

— Кто таков? — разом насторожился Пирлиг, почуяв нежеланного соперника.

— Имя ему Талиесин, — откликнулась Кайнвин.

— Талиесин! — повторила Гвиневера. Имя ей явно понравилось. Означало оно «сияющее чело».

— В жизни о нем не слыхивал, — холодно отозвался Пирлиг.

— Вот разобьем саксов и потребуем с этого Талиесина песнь в честь победы, — усмехнулся я. — И от тебя тоже, Пирлиг, — поспешил я добавить.

— Я однажды слыхала, как поет Амайгрин, — промолвила Гвиневера.

— Правда, госпожа? — благоговейно охнул Пирлиг.

— Я еще совсем ребенком была, — рассказала она, — но помню, он умел издавать этакий глухой рокот. Просто мороз по коже. Глаза расширит, наберет в грудь побольше воздуха — и заревет как бык.

— А, старый стиль, — презрительно отмахнулся Пирлиг. — В наши дни, госпожа, мы взыскуем скорее гармонии слов, нежели просто силы звука.

— А важно и то и другое, — резко парировала Гвиневера. — Ни минуты не сомневаюсь, что этот Талиесин — мастер старого стиля, равно как и в стихосложении искушен, но как можно завладеть вниманием слушателей, если ты не в силах предложить ничего, кроме бойкого ритма? Надо, чтобы у людей кровь в жилах стыла, надо заставить их рыдать и смеяться!

— Шум производить любой человек может, госпожа, — вступился за свое ремесло Пирлиг, — но на то, чтобы вдохнуть в слова гармонию, требуется мастер воистину искусный.

— И очень скоро понимать всю прихотливую сложность гармонии смогут лишь другие искусные мастера и никто больше, — возразила Гвиневера, — а тебе, чтобы произвести впечатление на собратьев-поэтов, придется слагать напевы еще более мудреные. Но ты забываешь, что за пределами ремесла никто ни малейшего представления не имеет, что ты такое делаешь. Бард поет барду, а мы все гадаем, о чем весь этот шум. Твоя задача, Пирлиг, сохранить истории людей живыми, а высокопарная утонченность тут неуместна.

— Ты же не ждешь от нас вульгарности, госпожа! — воскликнул Пирлиг и в знак протеста ударил по струнам из конского волоса.

— Я жду, что с вульгарными вы будете грубы и тонки с теми, кто поумнее, — отозвалась Гвиневера, — причем, заметь, одновременно, но если ты умеешь только умничать, тогда люди останутся без историй, а если умеешь только вульгарничать, тогда никакие лорды и леди не одарят тебя золотом.

— Разве что вульгарные лорды, — лукаво подсказала Кайнвин.

Гвиневера обернулась ко мне: ее, конечно, так и тянуло поддеть меня, но она вовремя опомнилась — и рассмеялась.

— Будь у меня золото, Пирлиг, — проговорила она, — я бы вознаградила тебя по достоинству, ибо поешь ты дивно, но, увы, золота у меня нет.

— Твоя похвала — сама по себе высокая награда, о госпожа, — промолвил Пирлиг.

Присутствие Гвиневеры несказанно озадачило моих копейщиков: весь вечер мужчины то и дело сбивались в группки и потрясенно пялились на нее. Она же словно не замечала любопытных взглядов. Кайнвин приветствовала ее, не выказав ни малейшего удивления, а умница Гвиневера не преминула обласкать моих дочерей, так что теперь Морвенна и Серена спали на земле у нее под боком. Высокая рыжеволосая красавица с репутацией под стать внешности завораживала девочек, — равно как и копейщиков. А сама Гвиневера была просто счастлива, что она здесь, с нами. Столов и стульев в доме не было, только устланный тростником пол, да шерстяные ковры, но она, устроившись у очага, играючи подчиняла себе весь зал. В глазах ее пылало яростное неистовство — не подступишься; каскад спутанных рыжих волос ошеломлял — не опомнишься, а заразительная радость освобожденной пленницы передавалась всем вокруг.

— Как долго она пробудет на свободе? — полюбопытствовала у меня Кайнвин тем же вечером. Мы уступили Гвиневере наши супружеские покои и остались в зале вместе с нашими людьми.

— Не знаю.

— Хорошо, а что ты вообще знаешь? — спросила Кайнвин.

— Только одно. Дождемся Иссу — и отбудем на север.

— В Кориниум?

— Я поеду в Кориниум, а тебя и семьи отошлю в Глевум. Ты там будешь достаточно близко к месту сражения, а если произойдет худшее, сможешь отправиться на север, в Гвент.

На следующий день я весь извелся: Исса так и не появился. В мыслях мы наперегонки с саксами мчались к Кориниуму, и чем дольше я задерживался с отъездом, тем меньше у нас оставалось шансов выиграть эту гонку. Если саксы вырежут нас отряд за отрядом, Думнония рухнет, как прогнившее дерево, а мой отряд, один из сильнейших в стране, намертво застрял в Дун Карике, потому что Исса с Арганте куда-то запропастились.

В полдень ожидание сделалось нестерпимым: на фоне восточного и южного неба замаячили первые темные клубы. Никто ни слова не сказал про эти высокие тонкие струйки, но все мы знали: это горят соломенные кровли. Саксы уничтожали на своем пути все, что встретят, и уже подошли настолько близко, чтобы мы заметили дым.

Я послал всадника на юг на поиски Иссы, а мы все прошли две мили через поля к Фосс-Уэй, широкой римской дороге, по которой и должен был приехать Исса. Я рассчитывал дождаться его, а затем двигаться дальше по Фосс-Уэй до Аква Сулис, что лежал в двадцати пяти милях к северу, а затем к Кориниуму, до которого останется еще тридцать миль. Пятьдесят пять миль — путь неблизкий. Трехдневный переход, долгий и тяжкий.

Мы ждали на изрытом кротами поле у дороги. Со мной было более сотни копейщиков и по меньшей мере столько же женщин, детей, рабов и слуг. А еще лошади, мулы и собаки. Серена с Морвенной и другие дети рвали колокольчики в ближайшем леске, а я расхаживал взад и вперед по разбитым камням Фосс-Уэй. То и дело мимо нас проходили беженцы, но никто из них, даже те, кто явился из Дурноварии, ничего не ведал о принцессе Арганте. Какой-то священник вроде бы видел, как в город въезжали Исса и его люди — он узнал их по пятиконечным звездам на щитах у копейщиков, — но он понятия не имел, там ли они или уже уехали. Единственное, в чем сходились все беженцы, так это в том, что саксы уже на подходе к Дурноварии, хотя живого саксонского копейщика не встречал еще никто. Люди наслушались слухов, а слухи, по мере того как текли часы, становились все безумнее. Говорили, будто Артур погиб, а не то так бежал в Регед, в то время как Кердику приписывали огнедыщащих лошадей и волшебные секиры, рассекающие железо что ткань.

Гвиневера одолжила лук у одного из моих егерей и теперь стреляла в сухой вяз на обочине. Стреляла она неплохо, всаживая в прогнивший ствол стрелу за стрелой. Я похвалил ее искусство, она поморщилась.

— Давненько я не упражнялась, — посетовала она. — Прежде, помнится, могла подстрелить бегущего оленя на расстоянии ста шагов, а теперь вот сомневаюсь, попаду ли в стоящего неподвижно с пятидесяти. — Гвиневера повыдергала стрелы из дерева. — Но думается, сакса я завалю — дайте мне только шанс. — Она вернула лук владельцу, тот поклонился и отошел назад. — А ежели саксы уже под Дурноварией, — спросила меня она, — что они предпримут дальше?

— Двинутся прямиком по этой дороге, — отозвался я.

— А почему не дальше на запад?

— Им известны наши планы, — мрачно пояснил я и рассказал ей про золотые застежки с изображением бородатых воинов, обнаруженные мною в покоях Мордреда. — Элла идет маршем к Кориниуму, в то время как остальные опустошают южные земли. А мы тут застряли из-за Арганте.

— Да пропади она пропадом: брось ее, и все, — яростно выругалась Гвиневера, затем пожала плечами. — Да знаю, знаю, что не можешь. А он ее любит?

— Откуда мне знать, госпожа, — отозвался я.

— Кому и знать, как не тебе, — резко парировала Гвиневера. — Артур любит прикидываться, будто во всем следует велениям разума, но ему ужас до чего хочется отдаться на волю страстей. Он мир перевернет ради любви.

— В последнее время что-то не переворачивал, — заметил я.

— Зато однажды перевернул — ради меня, — проговорила она тихо и не без гордости. — Ну и куда ты собрался?

Я подошел к лошади, что пощипывала траву между кротовинами.

— Поскачу на юг.

— Вот только не хватало еще и тебя потерять, — отозвалась Гвиневера.

Она была права, и я это знал, но во мне уже вскипала досада. С какой стати Исса не прислал гонца? Он забрал пятьдесят моих лучших воинов — а теперь их ищи-свищи. Я проклял даром потраченный день, надрал уши ни в чем не повинному мальчишке, что важно расхаживал туда-сюда, изображая копейщика, пнул куст чертополоха.

— Мы можем двинуться на север, — спокойно предложила Кайнвин, указывая на детей и женщин.

— Нет, — отрезал я, — надо держаться вместе.

Я до боли в глазах вглядывался в южном направлении, но того, чего высматривал, не видел: лишь все новые и новые беженцы уныло брели на север. Как правило, целыми семьями, с одной-единственной бесценной коровой и, может, теленком, хотя только что народившиеся телята были в большинстве своем слишком малы, чтобы идти самостоятельно. Телята, брошенные у обочины, жалобно мычали, зовя мать. Кроме беженцев, по дороге проезжали торговцы, пытаясь спасти товар. Один, в запряженной волами телеге, вез корзины с валяльной глиной, другой — кожи, третий — горшки. Проезжая, они пепелили нас взглядами: и о чем мы только себе думаем, почему до сих пор не остановили саксов?

Серене с Морвенной наскучило опустошать колокольчиковые полянки, и теперь девочки нашли на опушке леса под папоротниками и жимолостью выводок зайчат. Они принялись возбужденно звать Гвиневеру — иди сюда скорее, посмотри, что за прелесть! — и робко поглаживали крохотные пушистые комочки, вздрагивающие под их прикосновением. Кайнвин искоса глянула на дочерей.

— Девочки на нее не надышатся, — сказала она мне.

— Равно как и мои копейщики, — отозвался я, ни словом не погрешив против истины. Еще несколько месяцев назад мои люди проклинали Гвиневеру на все лады, звали ее распутницей, а теперь не сводили с нее обожающих глаз. Она задалась целью очаровать их, а уж если Гвиневера решала быть очаровательной, она и впрямь ослепляла. — Непросто будет Артуру вновь упечь ее в темницу, — отметил я.

— Вот потому он, возможно, и предпочел, чтобы ее выпустили, — откликнулась Кайнвин. — Смерти ее он точно не хотел.

— Зато хочет Арганте.

— Вот уж не сомневаюсь, — согласилась Кайнвин и вновь вгляделась на юг вместе со мной, но на длинной и прямой дороге по-прежнему не было и следа копейщиков.

Появился Исса уже к вечеру. Прибыл с пятьюдесятью копейщиками, тридцатью воинами из числа дворцовой стражи Дурноварии и дюжиной Черных щитов — личными телохранителями Арганте, а при них — по меньшей мере две сотни беженцев. Что еще хуже, он привез шесть запряженных волами повозок: эти-то неповоротливые колымаги и стали причиной задержки. Тяжело нагруженная телега, как ни погоняй волов, все равно едет медленнее идущего пешком старика, а эти тащились мешкотным шагом от самой Дурноварии.

— Да что на тебя нашло? — заорал я на Иссу. — У нас нет времени возиться с повозками!

— Знаю, господин, — убито отозвался он.

— Ты что, спятил? — рассердился я не на шутку. Я загодя поскакал ему навстречу и теперь развернул кобылу на обочине. — Столько часов даром потеряно! — негодовал я.

— У меня не было выбора! — запротестовал он.

— У тебя есть копье! — рявкнул я. — А значит, право выбора всегда за тобой.

Он лишь пожал плечами и жестом указал на принцессу Арганте: та восседала сверху на нагруженной до краев первой телеге. Четыре запряженных в повозку вола остановились посреди дороги, низко пригнув головы. Бока их кровоточили: бедолаг весь день нещадно погоняли стрекалом.

— Телеги дальше не поедут! — закричал я ей. — Отсюда ты пойдешь пешком или поедешь верхом!

— Нет! — настаивала Арганте.

Я соскользнул с лошади и подошел к веренице повозок. На одной не было ничего, кроме римских статуй, что украшали дворцовый двор в Дурноварии, другая везла платья и мантии, на третьей ехали кухонные принадлежности, скобы для факелов и бронзовые подсвечники.

— Оттащите их с дороги! — яростно потребовал я.

— Нет! — Арганте соскочила со своего высокого «насеста» и бросилась ко мне. — Артур приказал мне привезти все, что есть.

— Артуру, госпожа, статуи не нужны! — отрезал я, с трудом сдерживая гнев.

— Они едут с нами, — завопила Арганте, — или я останусь здесь!

— Оставайся, госпожа, — свирепо рявкнул я. — Прочь с дороги! — закричал я погонщикам волов. — Сдвигайте телеги! С дороги, говорю! — Я извлек из ножен Хьюэлбейн и шлепнул им плашмя ближайшего вола, отгоняя животину в сторону.

— Не смейте! — с визгом обрушилась на погонщиков Арганте. Она вцепилась в воловий рог и потянула озадаченное животное обратно на дорогу. — Я этого врагу не оставлю, — крикнула она мне.

Гвиневера наблюдала с обочины. В лице ее отражалась холодная ирония, и неудивительно: Арганте вела себя как капризный ребенок. Друид Арганте, Фергал, поспешил принцессе на помощь, твердя, что на одной из повозок едут все его магические котлы и зелья.

— И еще казна, — добавил он запоздало.

— Что за казна? — спросил я.

— Артурова казна, — саркастически отозвалась Арганте, так, словно, сообщив о наличии золота, она раз и навсегда доказала свою правоту. — Сокровище понадобится ему в Кориниуме. — Она подошла ко второй повозке, приподняла тяжелые мантии и постучала по деревянному ящику, спрятанному на самом дне. — Золото Думнонии! Ты отдашь его саксам?

— Лучше отдать золото, чем тебя и себя, госпожа, — отозвался я и, рубанув Хьюэлбейном, рассек воловью упряжь. Арганте пронзительно завизжала: мол, мне это даром не пройдет, и я, дескать, краду ее сокровища, но я между тем перепилил ремни следующей сбруи и рявкнул на погонщиков, чтобы побыстрее распрягали животных.

— Послушай, госпожа, — втолковывал я, — нам необходимо двигаться куда быстрее, чем способны идти волы. — Я указал на далекие струйки дыма. — Это саксы! Через несколько часов они будут здесь.

— Но мы не можем бросить повозки! — вопила Арганте. На глазах у нее выступили слезы. Да, она была дочерью короля, но выросла, почитай что, ничего за душою не имея, а теперь вот, выйдя замуж за правителя Думнонии, внезапно разбогатела — и ни за что не желала выпустить из рук новообретенные сокровища. — Не трожьте упряжь! — заорала она на погонщиков. Те, сбитые с толку, замешкались. Я перепилил еще один кожаный гуж, и Арганте накинулась на меня с кулаками, обзывая вором и своим обидчиком.

Я мягко отстранил ее, но принцесса не унималась, а силу применить я не смел. Она была в истерике: бранила меня последними словами и лупила изо всех своих слабых силенок. Я снова попытался ее отпихнуть, но она лишь плюнула в меня, стукнула меня еще раз и наконец кликнула на помощь своих телохранителей из числа Черных щитов.

Эти двенадцать воинов нерешительно потоптались на месте, но они были воинами ее отца и принесли клятву служить Арганте, так что в конце концов они двинулись на меня с копьями на изготовку. Мои люди тотчас же кинулись мне на подмогу. Численный перевес был за нами, но отступать Черные щиты не собирались. Их друид прыгал и скакал впереди, борода, украшенная лисьим мехом, болталась из стороны в сторону, и сухо пощелкивали гроздья мелких косточек, а он объяснял Черным щитам, что благословение почиет на них и души их отправятся прямиком к золотой награде.

— Убейте его! — заорала Арганте своим телохранителям, тыча в меня пальцем. — Убейте его сейчас же!

— Довольно! — резко прикрикнула Гвиневера. Она неспешно вышла на середину дороги и смерила Черных щитов властным взглядом. — Хватит дурить, а ну опустите копья! Если вам жизнь надоела, прихватите с собой несколько саксов, но не думнонийцев. — Она обернулась к Арганте. — Поди сюда, дитя, — промолвила она, привлекла девушку к себе и уголком своего бурого плаща утерла Арганте слезы. — Ты молодец, что попыталась спасти сокровища, — похвалила она принцессу, — но ведь и Дерфель по-своему прав. Если мы не поторопимся, саксы нас сцапают. — Гвиневера повернулась ко мне. — У нас в самом деле нет возможности увезти золото?

— Ни малейшей, — отрезал я. И ни словом не погрешил против истины. Даже если бы я впряг в телеги копейщиков, все равно продвижение наше здорово бы замедлилось.

— Это мое золото! — завизжала Арганте.

— Теперь оно принадлежит саксам, — отозвался я и крикнул Иссе, чтобы убирал телеги с дороги и освобождал волов.

Арганте в последний раз протестующе взвизгнула, но Гвиневера лишь покрепче прижала ее к себе.

— Недостойно принцессы выказывать гнев на людях, — проворковала она. — Держись загадочно, милая, не давай мужчинам заглянуть к себе в душу. Твое могущество — во мраке, но при свете дня мужики всегда одержат верх.

Арганте понятия не имела, кто эта статная красавица, но позволила Гвиневере себя утешить, а между тем Исса и его люди оттащили телеги к обочине. Я позволил женщинам отобрать себе плащи и платья, какие захотят, а вот котлы, треноги и подсвечники мы бросили. Исса отыскал одно из Артуровых боевых знамен, громадное белое плотнище с вышитым шерстью громадным черным медведем, и мы взяли и его — не оставлять же саксам! — а вот золото забрать мы уже не могли. Мы оттащили ящики с казной к затопленной сточной канаве на поле неподалеку и высыпали монеты в вонючую воду в надежде, что саксы их не найдут.

Арганте безутешно рыдала, глядя, как золото тонет в черной жиже.

— Это мое золото! — запротестовала она в последний раз.

— А когда-то было моим, дитя, — невозмутимо отозвалась Гвиневера. — Я пережила потерю, переживешь и ты.

Арганте резко отпрянула и уставилась на статную даму снизу вверх.

— Твоим?

— Я разве не назвалась, дитя? — осведомилась Гвиневера с утонченной издевкой. — Я — принцесса Гвиневера.

Арганте пронзительно завизжала и опрометью кинулась по дороге туда, где дожидались Черные щиты. Я застонал, убрал в ножны Хьюэлбейн, дождался, пока не утопили все сокровище до последней монетки. Гвиневера нашла один из своих прежних шерстяных плащей — каскад золотистой ткани, отделанный медвежьим мехом, и сбросила старое унылое тряпье, что носила в заточении.

— Ее золото, как бы да не так, — негодующе воззвала она ко мне.

— Похоже, я приобрел нового врага, — промолвил я, наблюдая, как Арганте горячо втолковывает что-то друиду — надо думать, требует наложить на меня проклятие.

— Если враг у нас общий, Дерфель, — с улыбкой обронила Гвиневера, — значит, мы наконец-то стали союзниками. Мне это по душе.

— Благодарю, госпожа, — отозвался я, размышляя, что чары ее подчиняют себе отнюдь не только дочерей моих и копейщиков.

Последние монеты канули в воду, мои люди вернулись на дорогу и подобрали копья и щиты. Солнце огнем полыхнуло над морем Северн, окрасив запад багряным отсветом, а мы наконец-то выступили на север — на войну.

Прошли мы лишь несколько миль, прежде чем темнота согнала нас с дороги на поиски укрытия, но по крайней мере мы добрались до холмов к северу от Инис Видрин. Заночевали мы в заброшенной усадьбе, где подкрепились скудным ужином: сухим хлебом и вяленой рыбой. Арганте сидела в стороне, под защитой своего друида и телохранителей, и, хотя Кайнвин пыталась вовлекать ее в общий разговор, она так и не оттаяла, и мы наконец отступились — да пусть себе дуется, коли охота.

После трапезы я вместе с Кайнвин и Гвиневерой поднялся на небольшой холм за домом, где высились два могильника древнего народа. Я попросил у мертвых прощения и вскарабкался на вершину одного из курганов; Кайнвин и Гвиневера присоединились ко мне. Все втроем мы вгляделись в южном направлении. Прелестная долинка под нами была белым-бела от яблоневого цвета, подсвеченного лунным серебром, но на горизонте мы не различали ничего, кроме тусклого мерцания костров.

— Саксы идут быстро, — горько отметил я. Гвиневера поплотнее закуталась в плащ.

— А Мерлин где? — спросила она.

— Исчез, — отозвался я.

По слухам, Мерлин подался в Ирландию, или, может, в северную глушь, или в пустоши Гвинедда; а иные рассказывали, что Мерлин-де умер, и для его погребального костра Нимуэ вырубила ни много ни мало как целый лес на склоне холма. Это просто пересуды, говорил я себе. Просто пересуды…

— Никто не знает, где Мерлин, — тихо проговорила Кайнвин, — но он-то точно знает, где мы.

— Молю богов, чтобы так оно и было, — горячо проговорила Гвиневера, и я задумался про себя, к какому богу или богине взывает она теперь. По-прежнему к Изиде? Или вернулась к бриттским богам? А вдруг, и при этой мысли я вздрогнул, эти боги и впрямь покинули нас навсегда? Их погребальным костром стало пламя на Май Дуне, и месть их — саксонские отряды, опустошающие ныне Думнонию.

На рассвете мы вновь тронулись в путь. За ночь наползли тучи, с первым светом начало накрапывать. Фосс-Уэй заполонили беженцы, и хотя я отправил вперед десятка два вооруженных воинов с приказом сталкивать с дороги все запряженные волами телеги и стада, продвигались мы по-прежнему вопиюще медленно. Дети в большинстве своем не могли идти так быстро, их пришлось усадить на вьючных животных, что везли наши копья, доспехи и провиант, либо на плечи к копейщикам помоложе. Арганте ехала на моей кобыле, а Гвиневера и Кайнвин шли пешком и по очереди рассказывали детям сказки. Дождь усилился: он проносился над вершинами холмов широкими серыми полосами и побулькивал в неглубоких канавках по обе стороны от римской дороги.

Я надеялся добраться до Аква Сулис в полдень, но в долину, где стоял город, наш грязный, измученный отряд спустился уже ближе к вечеру. Река разлилась, между каменными опорами римского моста набился принесенный течением мусор, образовалась запруда, и в верховьях по обоим берегам затопило поля. Очистка водосливов моста от наносов входила в обязанности городского магистрата, да только никто этим не занимался, равно как и поддержанием в порядке городской стены. Стена начиналась в каких-нибудь ста шагах к северу от моста и особой внушительностью не отличалась никогда — ведь Аква Сулис не был городом-крепостью, — а сейчас от нее осталось и вовсе одно название. Целые куски деревянного частокола над земляными и каменными укреплениями были выломаны на дрова и на строительные нужды, а сам вал настолько осыпался, что саксы преодолели бы городскую стену, даже не сбившись с шага. Тут и там суетились обезумевшие люди, пытаясь заделать бреши в частоколе, но для восстановления укреплений потребовалось бы никак не меньше пятисот человек и целого месяца.

Мы колонной вошли в город через роскошные южные врата, и я увидел, что, хотя у города нет ни сил для поддержания укреплений, ни рабочих рук для очистки моста от плавучего мусора, у кого-то достало времени обезобразить прекрасную лепную голову римской богини Минервы, что некогда украшала арку врат. Вместо лица осталась лишь бесформенная, во вмятинах и сколах, каменная масса, и на ней — топорно вырезанный христианский крест.

— Это христианский город? — спросила Кайнвин.

— Почти все города ныне христианские, — ответила за меня Гвиневера.

Красивый город, подумал я. Или был красив когда-то: хотя с ходом лет черепичные крыши осыпались и были заменены плотными соломенными кровлями, а целые дома обрушились, превратившись в груды битого кирпича и камня, зато улицы были вымощены, а высокие колонны и богато украшенный резьбою цоколь великолепного храма Минервы по-прежнему гордо вздымались над приземистыми строениями. Мой авангард бесцеремонно продирался через запруженные улицы к храму, что высился на ступенчатом цоколе в священном сердце города. Римляне обнесли центральное святилище внутренней стеной, в пределах которой разместились храм Минервы и термы, принесшие городу славу и процветание. Над купальнями римляне возвели крышу, а питал их волшебный горячий источник, но черепица местами провалилась, и над дырами, словно дым, курились струйки пара. Сам храм, с которого поснимали свинцовые водостоки, весь покрылся пятнами дождевой воды и лишайника, а расписанная штукатурка высокого портика облупилась и потемнела. Но невзирая на распад и разруху, стоя в широком мощеном дворе внутреннего городского святилища, нетрудно было вообразить себе мир, в котором люди умели строить такие хоромы и жили, не страшась копий с варварского востока.

Магистрат города, взбудораженный, суетливый человечек средних лет именем Килдидд, облаченный в римскую тогу — атрибут своей власти, выбежал из храма мне навстречу. Я знал его со времен мятежа, когда, сам будучи христианином, он бежал от обезумевших фанатиков, захвативших святилища Аква Сулис. После того как бунт подавили, его восстановили в должности, но, я так понял, особым авторитетом он не пользовался. Он таскал при себе грифельную доску, испещренную пометками, — верно, подсчитывал ополченцев, собравшихся на территории святилища.

— Ремонтные работы идут вовсю! — объявил мне Килдидд вместо приветствия. — Я послал людей рубить лес для починки стен. Точнее, посылал. Вот с наводнением беда — не повезло, так уж не повезло, но если дождь прекратится?.. — Фраза повисла в воздухе.

— С наводнением? — переспросил я.

— Когда река разливается, господин, засоряется римская клоака, — объяснил он. — Нижняя часть города уже затоплена. И, боюсь, не только водой. Чувствуете запах? — Он деликатно поморщился.

— Беда в том, что между опорами моста набился мусор. А расчистка наносов входила в твои обязанности. Равно как и поддержание стен в должном порядке. — (Килдидд открывал и закрывал рот, словно разом утратив дар речи. Он выставил вперед грифельную доску как свидетельство собственной исполнительности, затем беспомощно заморгал.) — Ну да теперь это уже неважно, — продолжал я. — Оборонять город невозможно.

— Невозможно оборонять? — запротестовал Килдидд. — Как так невозможно? Но ведь придется! Нельзя же просто так взять и сдать город!

— Если саксы придут, — безжалостно отрезал я, — выбора у тебя не будет.

— Но мы должны защитить город, господин, — настаивал Килдидд.

— И как же?

— С помощью твоих людей, господин. — И он жестом указал на моих копейщиков, что укрылись от дождя под высоким портиком храма.

— При самом лучшем раскладе у нас достанет воинов на четверть мили стены или того, что от нее осталось. А кто будет защищать остальное?

— Ополченцы, разумеется. — Килдидд махнул доской в сторону унылого сборища рядом с термами. При оружии были немногие, а уж в доспехах — и того меньше.

— Ты когда-нибудь видел атаку саксов? — спросил я у Килдидда. — Сперва они спускают на врага здоровущих боевых псов, а сами идут следом, с секирами в три фута длиной и с восьмифутовыми копьями. Они пьяны, они одержимы, и им ничего не нужно в твоем городе, кроме женщин и золота. Как долго, по-твоему, выстоит ополчение?

Килдидд заморгал.

— Мы не можем просто так сдаться, — пролепетал он.

— У твоих ополченцев настоящее оружие есть? — спросил я, указывая на угрюмого вида мужчин, мокнущих под дождем. Двое-трое из шестидесяти были при копьях, и я приметил один-единственный старый римский меч. Но большинство вооружилось топорами или мотыгами, а у иных даже этих грубых орудий не было — они запаслись лишь обожженными в огне кольями, заточенными с обгорелого конца.

— Мы обыскиваем город, господин, — заверил Килдидд. — Должны же где-то быть копья.

— Копья там или не копья, — сурово отрезал я, — если вы вступите в бой здесь, все вы почитай что покойники.

У Килдидда отвисла челюсть.

— Тогда что же нам делать? — наконец выговорил он.

— Ступайте в Глевум.

— Но как же город? — побледнел он. — Здесь же торговцы, златокузнецы, церкви, сокровища… — Голос его прервался: он живо вообразил себе весь размах грядущей трагедии. Но падения города, если саксы и впрямь придут, не избежать. Аква Сулис — это не крепость с гарнизоном, просто красивое место в чаше холмов. Килдидд заморгал под дождем.

— Глевум, — убито протянул он. — И ты нас туда проводишь, господин?

Я покачал головой.

— Я иду в Кориниум, — промолвил я, — но ты ступай в Глевум. — Я подумывал, а не отослать ли с ним Арганте, Гвиневеру, Кайнвин и семьи, но Килдидду я не доверял — защитник из него никакой. Лучше доставить женщин и детей на север самому, решил я, а затем с небольшим эскортом отправить их из Кориниума в Глевум.

Но по крайней мере я сбыл с рук Арганте: пока я безжалостно развеивал по ветру слабые надежды Килдидда на оборону Аква Сулис, во двор храма въехал отряд всадников в доспехах. То были Артуровы люди, под знаменем с изображением медведя, а вел их Балин и на чем свет стоит клял толпу беженцев. Завидев меня, он облегченно перевел дух — и тут же потрясенно охнул, узнав Гвиневеру.

— Дерфель, ты что, не ту принцессу привез? — осведомился он, соскользнув наземь с усталого коня.

— Арганте в храме. — Я кивнул в сторону громадного здания, где Арганте загодя укрылась от дождя. За весь день она со мной так ни разу и не заговорила.

— Мне велено отвезти ее к Артуру, — объяснил Балин — грубовато-добродушный бородач с вытатуированным на лбу медведем и рваным белым шрамом на левой щеке. Я спросил его, что нового; он пересказал то немногое, что знал, и ровным счетом ничего хорошего. — Ублюдки прут вниз по Темзе, — сказал он, — по нашим прикидкам, они в трех днях пути от Кориниума, а от Кунегласа или Энгуса по-прежнему ни слуху ни духу. Это ж сущее светопреставление, Дерфель, вот что это такое — светопреставление! — Он внезапно вздрогнул. — Что это еще за вонища?

— Клоака засорилась.

— Причем по всей Думнонии, — мрачно отметил он. — Надо бы мне поторапливаться, — продолжал он, — Артур-то рассчитывал, что молодая жена прибудет в Кориниум еще позавчера.

И он решительно зашагал к храмовому крыльцу.

— А для меня есть приказы? — крикнул я ему вслед.

— Езжай в Кориниум! Да поскорее! И еще тебе велено прислать продовольствия — сколько сможешь! — Последний приказ Балин прокричал уже из-за массивных бронзовых дверей храма. Он привез шесть запасных лошадей — вполне достаточно, чтобы забрать Арганте, ее служанок и друида Фергала, — а это означало, что двенадцать Черных щитов Аргантиного эскорта останутся со мной. Мне показалось, они не меньше моего рады избавиться от своей принцессы.

Под вечер Балин ускакал на север. Мне и самому не терпелось в путь, но дети устали, дождь лил и лил, и Кайнвин убедила меня, что мы наверстаем время куда успешнее, если хорошенько отдохнем этой ночью под крышами Аква Сулис и поутру выступим с новыми силами. Я выставил стражу перед термами и позволил женщинам и детям вымыться в огромной курящейся купальне с горячей водой, а затем отправил Иссу и два десятка воинов прочесать город в поисках оружия для ополчения. После того я послал за Килдиддом и спросил, много ли провианта осталось в городе.

— Почитай что ничего, господин! — настаивал магистрат: он-де уже отослал на север шестнадцать телег с зерном, вяленым мясом и соленой рыбой.

— А жилые дома ты обыскал? — спросил я. — И церкви?

— Только городские амбары, господин.

— Тогда давай поищем как следует, — предложил я, и к наступлению сумерек мы собрали еще семь телег драгоценной снеди. Тем же вечером, невзирая на поздний час, я отправил телеги на север. Запряженные волами повозки ползут медленно, и лучше им выехать в сумерках, нежели простаивать до утра.

Исса дожидался меня в храмовом дворе. Обшарив город, он добыл семь старых мечей и дюжину копий для охоты на кабана, а люди Килдидда нашли еще пятнадцать копий, восемь из них — сломанные. Зато Исса кое-что узнал.

— Говорят, в храме спрятано оружие, господин, — сообщил он мне.

— Кто говорит?

Исса указал на молодого бородача в фартуке мясника, перепачканном кровью.

— Он полагает, после мятежа в храме спрятали запас копий, но священник все отрицает.

— Где священник?

— Внутри, господин. Я попробовал его расспросить, но он велел мне убираться прочь.

Я взбежал по ступеням крыльца и прошел сквозь массивные двери. Когда-то это был храм Минервы и Сулис (первая — римская богиня, вторая — бриттская), но языческие божества были исторгнуты вон и заменены на христианского Бога. Когда я заходил в святилище в последний раз, там высилась громадная бронзовая статуя Минервы в окружении мерцающих масляных ламп, но статую уничтожили в разгар христианского мятежа, и сохранилась лишь полая голова богини, и та торчала на шесте за христианским алтарем — как трофей.

Священник преградил мне путь.

— Это дом Божий! — завопил он. Он совершал таинство у алтаря в окружении рыдающих женщин, но прервал обряд — и накинулся на меня. Он был совсем юн и пылок — один из тех святых отцов, что и мутили воду в Думнонии: Артур сохранил им жизнь, чтобы не ожесточать людей еще более после провалившегося бунта. Этот священник, однако, явно не утратил былого мятежного духа. — Дом Божий! — заорал он вновь. — А ты оскверняешь его мечом и копьем! Войдешь ли ты в чертог господина своего при оружии? Так пристало ли врываться с оружием в дом Господа моего?

— Не пройдет и недели, как здесь будет храм Тунора, а на том месте, где ты стоишь, станут приносить в жертву детей ваших, — отозвался я. — Есть тут копья?

— Ни одного! — дерзко заверил он. Я поднялся по алтарным ступеням: женщины с визгом отпрянули назад. Священник выставил крест мне навстречу. — Во имя Господа, — затянул священник, — и во имя Его святого Сына, и во имя Духа Святого… Не-ет! — взвыл он вдруг, ибо я выхватил Хьюэлбейн и мечом выбил крест из его руки. Отколовшаяся деревяшка покатилась по мраморному полу; я ткнул клинком в гущу его бороды.

— Я разберу этот храм по камушку, но копья отыщу, — пригрозил я, — а твой вонючий труп закопаю под обломками. Итак, где они?

Дерзости у юнца разом поубавилось. Копья были спрятаны в крипте под алтарем: священник приберег их в надежде на новую вооруженную попытку возвести на трон Думнонии христианина. Вход в крипту был хорошо замаскирован: там некогда хранились сокровища, подаренные богине Сулис недужными, взыскующими исцеления, но перепуганный священник показал нам, как приподнять мраморную плиту — и взгляду открылась яма, битком набитая золотом и оружием. Золото мы оставили, а копья раздали ополченцам Килдидда. Я очень сомневался, что от этих шестидесяти в битве будет прок, но по крайней мере мужчина с копьем хоть сколько-то смахивает на воина, тем более издалека; глядишь, саксы и купятся. Я велел ополченцам быть готовыми выступать поутру и взять с собой столько провианта, сколько сумеют собрать.

Заночевали мы в храме. Я повымел с алтаря весь христианский хлам и установил голову Минервы между двумя масляными светильниками, дабы богиня хранила нас до утра. Дождь сочился сквозь крышу и собирался лужицами на мраморном полу, но ближе к рассвету ливень прекратился, и заря подарила нам ясное небо, а с востока повеяло зябкой свежестью.

Мы покинули город еще до восхода. Лишь сорок городских ополченцев выступили с нами: остальные исчезли, растворились в ночи; ну да сорок добровольцев всяко лучше, нежели шестьдесят ненадежных союзников. Беженцев на дороге не осталось: я пустил слух, что в Кориниуме куда как опасно, не в пример Глевуму, и теперь люди и скот запрудили западную дорогу. А наш путь уводил на восток, навстречу встающему солнцу, по Фосс-Уэй, что здесь пролегал прямо, как полет копья, между римских могил. Гвиневера переводила надписи, дивясь, что похоронены здесь уроженцы Греции, и Египта, и даже Рима. То были ветераны легионов, что женились на бриттских женщинах и обосновались близ целительного источника Аква Сулис; на затянутых лишайником надгробиях тут и там прочитывались благодарности Минерве или Сулис за щедро подаренные годы. Спустя час кладбище осталось позади и долина сузилась: к северу от дороги крутые холмы подступили к заливным лугам; очень скоро, как я знал, дорога резко свернет на север и уведет в нагорья между Аква Сулис и Кориниумом.

Но едва мы достигли узкой части долины, как завидели погонщиков волов: они в панике бежали нам навстречу. Они выехали из Аква Сулис накануне вечером, но их мешкотный обоз продвинулся не дальше поворота на север, и теперь, на рассвете, они бросили семь телег с драгоценным провиантом на произвол судьбы.

— Саксы! — завопил один, подбегая к нам. — Там саксы!

— Дурень, — пробормотал я сквозь зубы и крикнул Иссе вернуть беглецов. Коня своего я временно уступил Гвиневере, но теперь она спрыгнула с седла, а я неуклюже взгромоздился верхом и поскакал вперед.

В полумиле впереди дорога резко ушла влево; здесь, у поворота, и сгрудились брошенные телеги. Я опасливо обогнул их и внимательно осмотрел склон. Сперва я не углядел ничего, а затем из-за деревьев на гребне появился конный отряд. До него было около полумили; всадники четко вырисовывались на фоне светлеющего неба; щиты рассмотреть не удавалось, но я надеялся, что это скорее бритты, нежели саксы. поскольку конников в саксонской армии насчитывалось не много.

Я погнал кобылу вверх по склону. Никто из всадников не двинулся с места. Они просто стояли и наблюдали за мной, но вот справа от меня на гребень холма поднялись еще воины, теперь уже копейщики, и над ними реял стяг, подтвердивший самые худшие опасения.

То был череп, задрапированный чем-то вроде лохмотьев, и мне тут же вспомнился Кердиков стяг — волчий череп с истрепанным шлейфом из человечьей кожи. Да, это саксы — и они преграждают нам путь. Копейщиков я насчитал немного: с дюжину конников и пять-шесть десятков пеших, но они держали высоту, и я понятия не имел, сколько их еще прячется за хребтом. Я остановил кобылу, пригляделся к копейщикам повнимательнее и на сей раз заметил, как солнце отсвечивает на широких лезвиях топоров. Саксы, точно. Но откуда они взялись? Балин говорил, что и Кердик, и Элла наступают по Темзе, так что эти люди, скорее всего, пришли на юг из широкой речной долины, а может, это копейщики Кердика на службе у Ланселота. Впрочем, какая разница, кто они, важно, что они встали у нас на дороге. А врагов между тем все прибывало и прибывало, и вот уже весь хребет ощетинился острыми копьями.

Я поворотил кобылу, Исса тем временем вывел моих лучших копейщиков за заграждение на повороте.

— Саксы! — крикнул я ему. — Смыкаем щитовой строй! Исса поглядел вверх, на далеких копейщиков.

— Мы сразимся здесь, господин?

— Нет. — В месте настолько неудачном я бы драться не рискнул. Нам придется пробиваться вверх по склону — изнывая от тревоги за оставшихся позади детей и женщин.

— Свернем на Глевум? — предложил Исса.

Я покачал головой. Путь на Глевум запружен беженцами, и, будь я вождем саксов, я бы не желал ничего лучшего, как только преследовать уступающего численностью врага вдоль по такой дороге. Обогнать неприятеля, продираясь сквозь поток беженцев, мы никак не сможем, а для саксов прорубиться через охваченные паникой толпы, чтобы покончить с нами, никакого труда не составит. Возможно, и даже скорее всего, саксы вообще за нами не погонятся, но, соблазнившись легкой наживой, займутся разграблением города, но полагаться на это я бы не стал. Я оглядывал протяженный склон холма снизу вверх и видел: на залитый солнцем гребень поднимаются все новые враги. Подсчитать их не удавалось, но было ясно: это не маленький военный отряд. Мои люди выстроили щитовую стену, но я знал: здесь я сражаться не могу. Саксы превосходят нас числом — и держат высоту. Биться здесь означает верную гибель.

Я развернулся в седле. В полумиле отсюда, чуть к северу от Фосс-Уэй, древний народ некогда возвел одну из многих своих крепостей — ее земляной вал, ныне изрядно осыпавшийся, венчал собою вершину крутого холма. Я указал на заросшие травою укрепления.

— Мы идем туда, — объявил я.

— Туда, господин? — озадаченно переспросил Исса.

— Если мы попытаемся бежать, саксы устремятся в погоню, — объяснил я. — Дети не могут идти быстро, так что ублюдки нас неминуемо догонят. Нам придется выстроить стену щитов, поместить наши семьи в центр, и последние из нас испустят дух под первые крики женщин. Лучше укрепиться там, где неприятель дважды подумает, прежде чем атаковать. В конце концов саксам придется сделать выбор. Либо они оставят нас в покое и пойдут на север — в таком случае мы двинемся следом, — либо они дадут бой, а на вершине холма у нас есть шанс на победу. Тем более что именно этим путем придет Кулух, — добавил я. — Спустя день-другой мы, пожалуй, даже превзойдем врага числом.

— То есть мы бросим Артура? — потрясенно уточнил Исса.

— Мы оттянем на себя один из саксонских отрядов и не пустим его к Кориниуму, — поправил я. Но выбор мой меня не радовал, ибо Исса, конечно же, был прав. Я предавал Артура — но я не смел рисковать жизнью Кайнвин и наших дочерей. Вся тщательно продуманная Артурова военная кампания пошла прахом. Кулух отрезан от нас где-то на юге, я угодил в ловушку под Аква Сулис, а Кунеглас и Энгус Макайрем все еще за много миль от нас.

Я поскакал назад за доспехами и оружием. Облачаться в броню времени не было, но я надел шлем с волчьим хвостом, выбрал самое тяжелое копье, взял щит. Кобылу я отдал Гвиневере и велел ей отвести детей и женщин на вершину холма, а затем приказал ополченцам и копейщикам помоложе развернуть семь телег с провиантом и затащить их наверх, в крепость.

— Мне все равно, как вы это сделаете, — объявил я им, — но снедь необходимо уберечь от врага. Хоть сами впрягайтесь, если иначе не выйдет! — Да, Аргантины повозки я бросил, но на войне запас продовольствия куда ценнее золота, и я твердо решил, что не уступлю саксам ни крошки. Сожгу телеги вместе с содержимым, если понадобится, но на первый случай попытаюсь спасти еду.

Я вернулся к Иссе и занял место в центре щитового строя. Ряды врагов все уплотнялись, я ждал, что в любую минуту саксы как одержимые ринутся на нас вниз по холму. Они заметно превосходили нас числом, и все же не шли, и каждый миг промедления упрочивал наши надежды на то, что женщины и дети и драгоценные телеги с провиантом доберутся-таки до вершины холма. Я то и дело оглядывался назад, проверял, как там повозки, а как только они перевалили за середину крутого склона, я велел копейщикам отступать.

Наш маневр раззадорил саксов перейти в наступление. Они угрожающе завопили и устремились на нас вниз по холму, да только атака их запоздала. Мои люди отошли по дороге назад, переправились вброд через мелкую речушку, что бурным потоком сбегала с нагорьев к реке — и теперь уже мы занимали позицию более выигрышную, ибо отступали вверх по крутому склону к крепости на холме. Мои люди держали строй, сомкнув щиты и крепко сжав длинные копья, и, убедившись, что имеют дело с вышколенными воинами, саксы остановились в пятидесяти ярдах от нас. Они довольствовались тем, что выкрикивали оскорбления и угрозы, а один из их колдунов, голый, в чем мать родила, с волосами, густо смазанными навозом и торчащими наподобие шипов, выплясывал перед нами, насылая проклятие. Он обзывал нас свиньями, трусами и козами. Колдун проклинал нас — а я подсчитывал саксов. Щитовая стена в сто семьдесят воинов, а ведь с холма спустились еще далеко не все. Я считал их, а саксонские вожди остановили коней позади щитового строя и считали нас. Теперь я отчетливо различал их стяг: знак Кердика — волчий череп, завешанный человечьей кожей, но самого Кердика там не было. Надо думать, это один из его боевых отрядов проследовал на юг от Темзы. Отряд намного превосходил нас числом, но осмотрительные вожди нападать не собирались. Они знали, что сумеют нас одолеть, но знали и то, какую страшную дань семьдесят испытанных воинов соберут с их рядов. Саксам хватило и того, что они согнали нас с дороги.

Мы медленно отступали вверх по холму. Саксы наблюдали. Последовал за нами только их колдун, да и он вскорости утратил интерес. Он плюнул в нашу сторону и повернул вспять. Мы зычно захохотали, потешаясь над малодушием врага, но на самом-то деле я испытывал громадное облегчение от того, что саксы так и не напали.

На то, чтобы перетащить семь телег с драгоценным продовольствием через древний земляной вал на покатую вершину холма, у нас ушел час. Я обошел эту куполообразную возвышенность и убедился, что лучшей оборонительной позиции и желать нечего. Плато представляло собою треугольник, каждая из трех сторон которого резко обрывалась вниз, так что нападающим придется с трудом карабкаться вверх — прямо на острия наших копий. Я надеялся, что, рассмотрев хорошенько крутизну склона, саксы вообще передумают нападать, через день-два враг снимется с места — и мы продолжим путь на север, к Кориниуму. Явимся мы с опозданием, и Артур, конечно же, здорово на меня разозлится, но зато я уберег часть думнонийской армии от верной гибели — до поры до времени. Нас было больше двух сотен копейщиков, мы защищали целую толпу женщин и детей, семь телег и двух принцесс, и прибежищем нам стала травянистая вершина холма, высоко вознесшаяся над глубокой речной долиной. Я подозвал одного из ополченцев и спросил, как называется холм.

— Так же, как и город, господин, — ответил он, явно недоумевая, зачем бы мне понадобилось это название.

— Аква Сулис?

— Нет, господин! Я про древнее имя! Древнее, еще до римлян.

— Баддон, — вспомнил я.

— А это — Минидд Баддон, господин, — подтвердил он.

Гора Баддон. Со временем благодаря поэтам это имя прогремело по всей Британии. О нем пели в тысяче чертогов, и песни те воспламеняли кровь еще не рожденных детей, но в ту пору название ровным счетом ничего для меня не значило. Просто удобный холм, и обнесенный земляным валом форт, и место, где я нехотя укрепил в дерне два моих знамени. На первом красовалась звезда Кайнвин, а рядом гордо взвилось второе — то самое, что мы отыскали в обозе Арганте и забрали с собой — Артурово знамя с изображением медведя.

Вот так в утреннем свете отсыревшие полотнища реяли на ветру — медведь и звезда бросали вызов саксам. Над Минидд Баддоном.

ГЛАВА 7

Саксы осторожничали. Они не напали сразу, едва нас завидев, а теперь, когда мы укрепились на вершине Минидд Баддона, они расположились у южного подножия холма и просто-напросто наблюдали за нами. Ближе к вечеру немалый отряд их копейщиков отправился в Аква Сулис и, надо думать, город застал почти опустевшим. Я ожидал увидеть зарево и дым от горящих кровель, но нет, ничего подобного; а в сумерках копейщики вернулись из города, нагруженные добычей. Тени наступающей ночи сгустились над речной долиной, в то время как нас на вершине Минидд Баддона все еще омывал последний отблеск уходящего дня, а внизу, под нами, тут и там в темноте заплясало пламя неприятельских костров.

В нагорьях к северу от нас запылали еще костры. Минидд Баддон высился чуть поодаль от этих возвышенностей — ни дать ни взять остров неподалеку от берега: разделяла их высокая, поросшая травою седловина. Я прикидывал про себя, а нельзя ли под покровом ночи перейти перевал, подняться на дальний хребет и двинуться через холмы к Кориниуму. Так что перед тем, как стемнело, я послал Иссу и десятка два воинов разведать местность, но по возвращении они сообщили, что по всему гребню за седловиной расставлены верховые дозорные. Меня по-прежнему искушала мысль попробовать прорваться на север, но я понимал: всадники нас непременно заметят и к рассвету весь боевой отряд ринется за нами по пятам. Я гадал, что делать, до глубокой ночи и наконец выбрал наименьшее из двух зол: решил, что мы останемся на Минидд Баддоне.

В глазах саксов мы, очевидно, представляли собою внушительную армию. Теперь у меня под началом насчитывалось двести шестьдесят восемь воинов, и враг понятия не имел, что вымуштрованных копейщиков среди них — меньше сотни. Что до остальных — тут были сорок человек городского ополчения, тридцать шесть закаленных в бою воинов из числа стражи Кар Кадарна и дворца Дурноварии (хотя эти три дюжины в большинстве своем состарились и сильно сдали с годами) и еще сто десять желторотых юнцов. Мои семьдесят опытных копейщиков и двенадцать Черных щитов Арганте числились среди лучших воинов Британии, и хотя я не сомневался, что тридцать шесть ветеранов окажутся небесполезны, а молодежь вполне способна проявить себя с лучшей стороны, все же наших скудных сил явно недоставало для защиты ста четырнадцати женщин и семидесяти девяти детей. Ну да по крайней мере у нас было вдосталь воды и снеди, ибо мы уберегли-таки семь драгоценных телег, а по склонам Минидд Баддона било три родника.

К ночи первого дня мы пересчитали врагов. В долине встали около трехсот шестидесяти саксов, и севернее — еще по меньшей мере восемьдесят. Довольно, чтобы взять Минидд Баддон в кольцо осады, но для штурма пожалуй что и недостаточно. Каждая из трех ровных и безлесных сторон вершины насчитывала триста шагов в длину — на оборону возвышенности по всей протяженности людей у меня не хватало, но если саксы пойдут в наступление, мы увидим их издалека, и я успею переставить копейщиков на нужный участок. Я прикинул, что, даже если неприятель предпримет две или три атаки одновременно, я, пожалуй, все же выстою, ибо саксам придется карабкаться по страшно крутому склону, а мои люди встретят их со свежими силами, но если численность врагов вырастет еще более, они нас неизбежно одолеют. Я молился, чтобы саксы оказались всего-навсего мощным отрядом мародеров: такие, опустошив Аква Сулис и долину реки и забрав все съестное подчистую, отправятся назад на север, к Элле и Кердику.

На рассвете следующего дня обнаружилось, что саксы по-прежнему в долине: дым их костров смешивался с туманом над рекой. В редеющей дымке стало видно: они валят деревья и строят хижины — наглядно давая понять, что намерены здесь задержаться. Мои люди трудились не покладая рук: вырубали на склонах невысокий боярышник и молоденькие березки, что могли бы послужить прикрытием атакующему врагу. Стволы и сучья отволокли на вершину и соорудили из них незатейливый оборонительный вал на остатках стены древнего народа. Еще пятьдесят человек я отрядил на гребень холма к северу от седловины нарубить дров. Дровяной запас мы погрузили на телегу, загодя освобожденную от провианта, и втащили на вершину. Леса привезли столько, что достало и на постройку длинного деревянного укрытия. И хотя наша хибара, в отличие от саксонских хижин, крытых соломой и дерном, представляла собой неуклюжее сооружение из необрубленных стволов, нагроможденных между четырьмя телегами и наспех крытое ветвями, но в этом убежище вполне могли разместиться женщины и дети.

В ту, первую ночь я выслал на север двоих копейщиков из числа необстрелянных юнцов, оба — ловкие пройдохи, таким палец в рот не клади. Я приказал каждому из них попытаться добраться до Кориниума и рассказать Артуру о нашем положении. Я очень сомневался, что Артур сумеет нам помочь, но по крайней мере хоть будет знать, что произошло. На протяжении всего следующего дня я с ужасом ждал, что вновь увижу этих двоих ребят — вот-вот появится саксонский конник, волоча за собой беспомощного пленника, — но посыльные бесследно растворились в холмах. Позже выяснилось, что оба уцелели и добрались-таки до Кориниума.

Саксы строили хижины, а мы наращивали нашу жалкую стену терновыми ветками и валежником. Враги к нам не приближались, равно как и мы не спускались вниз бросить им вызов. Я поделил вершину на несколько участков и каждый из них поручил группе копейщиков. Мои семьдесят вышколенных воинов, ядро моей маленькой армии, охраняли тот угол укреплений, что выходил точно на юг, в сторону врага. Юнцов я разбил на две группы и расставил их по флангам главного отряда, а защиту северной части холма доверил двенадцати Черным щитам, выдав им в подкрепление ополченцев и стражников Кар Кадарна и Дурноварии. Во главе Черных щитов стоял испещренный шрамами верзила именем Ниалл, ветеран сотен грабительских набегов за чужим урожаем: пальцы его были густо унизаны воинскими кольцами. На северном укреплении Ниалл поднял свой собственный самодельный стяг. Всего-то навсего воткнул в дерн очищенный от веток ствол молодой березки, а сверху привязал лоскут черного плаща, но ощущалось в этом изодранном ирландском флаге нечто безумное и восхитительно наглое.

Я все еще надеялся спастись бегством. Саксы строят хижины в долине реки, и пусть себе; а вот северные возвышенности меня по-прежнему искушали, так что на второй день я проехал верхом через седловину, осененную знаменем Ниалла, и поднялся на противоположный гребень. Под стремительно несущимися облаками раскинулась бескрайняя заболоченная пустошь. Эахерн, закаленный воин, приставленный командовать одним из отрядов юнцов-лесорубов, подошел к моей кобыле. Он проследил направление моего взгляда — и понял, что у меня на уме.

— Ублюдки там, точно говорю, — сплюнул он.

— Ты уверен?

— Они разъезжают туда-сюда, господин. Всадники; пеших не видел. — В правой руке Эахерн сжимал топор — и теперь махнул им на запад, туда, где за пустошью на северо-запад уходила неглубокая долинка. Она густо заросла деревьями, но различали мы лишь верхушки пышных крон. — Под деревьями — дорога, — сообщил Эахерн, — там-то они и прячутся.

— Эта дорога наверняка ведет к Глевуму, — заметил я.

— Прямиком к саксам она ведет, вот куда, господин, — отозвался Эахерн. — Ублюдки там, точно. Я слыхал их топоры.

Значит, догадался я, тропа через долину завалена срубленными деревьями. И все же искушение было велико. Если мы уничтожим продовольствие и бросим все, что способно замедлить продвижение, очень возможно, что нам и удастся пробиться через саксонский заслон и воссоединиться с Артуровой армией. Весь день совесть уязвляла меня, точно острая шпора, ибо долг велел мне спешить к Артуру, а чем дольше я отсиживался на Минидд Баддоне, тем больше усложнялась эта задача. Я прикидывал, а не удастся ли нам перейти пустошь ночью. В свете месяца мы, верно, не заблудимся, а если двинемся быстро, основной отряд саксов мы всенепременно обгоним. Нас, вероятно, атакует горстка саксонских всадников, но с ними разберутся мои копейщики. Но что ждет за пустошью? Холмистая местность, наверняка изрезанная реками, разлившимися после недавних дождей. Мне нужна дорога, мне нужны броды и мосты, мне позарез нужна скорость — иначе дети приотстанут, копейщикам придется подстраиваться под них, — тут-то саксы на нас и обрушатся, словно волки, нагнавшие стадо овец. Я вполне представлял себе, как улизнуть с Минидд Баддона, но понятия не имел, как преодолеть многие мили пути между нами и Кориниумом, не угодив под вражеские клинки.

С наступлением вечера выбор у меня отняли. Я по-прежнему обдумывал прорыв на север и надеялся, что, оставив наши костры ярко гореть, мы одурачим врага — пусть думает, что мы все еще на вершине холма, — но в сумерках второго дня подоспели новые саксы. Они пришли с северо-востока, со стороны Кориниума: сотня воинов заполонила пустошь, которую я рассчитывал пересечь, а затем двинулась на юг и выдворила моих дровосеков из леса, через седловину и назад на Минидд Баддон. Вот теперь мы и впрямь оказались в западне.

Той ночью я сидел у костра рядом с Кайнвин.

— Мне вспоминается ночь на Инис Моне, — промолвил я.

— Вот и я думала о том же, — откликнулась она.

В ту ночь мы отыскали Котел Клиддно Эйдина: мы прятались среди камней, а со всех сторон нас окружали полчища Диурнаха. Никто из нас не рассчитывал выжить, но вот Мерлин пробудился из мертвых и принялся надо мной потешаться. «Мы ведь окружены? — спросил он меня. — И врагов много больше, чем нас?» Я подтвердил и то и другое, но Мерлин лишь усмехнулся: «И ты зовешь себя полководцем?»

— «Ты завел нас в безвыходное положение», — произнесла Кайнвин, цитируя Мерлина, улыбнулась собственным воспоминаниям, а затем вздохнула. — Если бы нас с тобой не было, — продолжила она, указывая на детей и женщин у костров, — как бы ты поступил?

— Прорывался бы на север. Дал бы бой вон там, — я кивнул в сторону саксонских огней, мерцающих на возвышенности за седловиной, — а затем двинулся бы маршем дальше, в северном направлении. — Я отнюдь не был уверен, что и впрямь поступил бы именно так: такое бегство подразумевало, что мы бросим всех раненных в битве за хребет, но остальные, необремененные женщинами и детьми, несомненно, ушли бы от саксонской погони.

— А что, если ты попросишь саксов пропустить женщин и детей беспрепятственно? — тихо спросила Кайнвин.

— Они скажут «да», — ответил я, — а как только вы окажетесь за пределами досягаемости наших копий, они вас схватят, изнасилуют, убьют, а детей заберут в рабство.

— Не самая лучшая идея, верно? — мягко отозвалась она.

— Не самая.

Кайнвин склонила голову мне на плечо — осторожно, чтобы не потревожить Серену: та спала, положив голову на колени матери.

— А как долго мы сможем тут выстоять? — спросила Кайнвин.

— Если против нас не вышлют более четырех сотен воинов, у меня есть все шансы помереть на Минидд Баддоне от старости, — заверил я.

— А вышлют ли?

— Скорее всего, нет, — солгал я. Кайнвин знала, что я лгу. Разумеется, против нас вышлют больше четырехсот. На войне, как я уже давно усвоил, враг обычно делает именно то, чего ты больше всего страшишься, а саксы, конечно же, бросят на нас всех своих копейщиков до единого.

Кайнвин надолго замолкла. В далеком саксонском лагере залаяли собаки — отзвук звонко разносился в ночном безмолвии. Наши псы затявкали в ответ, малышка Серена заворочалась во сне. Кайнвин погладила дочь по голове.

— Если Артур в Кориниуме, тогда зачем саксы идут сюда? — тихо спросила она.

— Не знаю.

— Думаешь, они в конце концов уйдут на север, навстречу основной армии?

Я на это надеялся, но прибытие все новых и новых саксов развеяло мои упования. Теперь я заподозрил, что мы имеем дело со значительным боевым отрядом, что пытается пройти на юг в обход Кориниума — окольными путями через холмы, — дабы нежданно-негаданно объявиться под Глевумом и угрожать оттуда Артурову тылу. Объяснить присутствие такого количества саксов в долине Аква Сулис я иначе не мог, но тогда оставалось загадкой, с какой стати они не идут маршем дальше. Вместо того они строили хижины — то есть, по всей видимости, собирались нас осадить. В таком случае, подумал я, возможно, мы оказываем Артуру услугу, оставаясь здесь. Мы оттягиваем значительную часть неприятельских войск от Кориниума, хотя, если мы верно оценили вражеские силы, людей у саксов более чем достаточно, чтобы одолеть и Артура, и нас.

Мы с Кайнвин помолчали немного. Двенадцать Черных щитов затянули песню, а когда они допели, мои люди ответили боевым речитативом Иллтидда. Пирлиг, мой бард, аккомпанировал на арфе. Он подыскал себе кожаный нагрудник и вооружился щитом и копьем, но в сочетании с его тощей фигурой битвенное снаряжение смотрелось на диво нелепо. Я от души надеялся, что Пирлигу не придется отказываться от арфы в пользу копья, ведь такое возможно, только когда надежды и впрямь не останется. Я представил себе, как поток саксов перехлестывает через вершину холма, как эти дикари ликующе улюлюкают при виде стольких женщин и детей, — и тут же прогнал кошмарную мысль. Мы должны выжить, мы должны удержать форт, мы должны победить.

На следующее утро небо затянули серые тучи; крепчающий ветер порывами гнал с запада дождь. Я облачился в доспех. Доспех был тяжелый — до сих пор я в нем не щеголял, но прибытие саксонского подкрепления убедило меня, что драться-таки придется, и, дабы воодушевить своих людей, я решил выступить во всем блеске. Для начала поверх льняной рубахи и шерстяных штанов я надел кожаный поддоспешник до колен. Кожа была достаточно плотной, чтобы выдержать рубящий мечевой удар, но не удар копьем. Поверх поддоспешника я натянул драгоценную тяжелую римскую кольчугу — мои рабы загодя надраили ее на славу, каждое колечко сияло ярче яркого. По низу, краю рукавов и вороту кольчуга была отделана золотыми кольцами. Дорогая была кольчуга, одна из самых богатых во всей Британии, и откована на совесть — защитит от чего угодно, кроме разве самых мощных ударов копья. Сапоги до колен блестели бронзовыми полосками — на случай предательского удара из-под стены щитов; перчатки до локтей с нашитыми стальными бляшками защищали предплечья. Шлем был изукрашен серебряными драконами до самого гребня, а на золотом навершии крепился волчий хвост. Шлем закрывал мне уши, шею сзади защищала кольчужная сетка, а посеребренные нащечники при необходимости опускались на лицо, так что враг видел перед собою не человека, а закованного в металл убийцу с двумя черными провалами вместо глаз. То был роскошный доспех великого полководца, предназначенный наводить ужас на врагов. Я затянул поверх кольчуги пояс с пристегнутым Хьюэлбейном, закрепил на шее плащ, вооружился самым тяжелым боевым копьем. Так, в полном битвенном облачении, перебросив за спину щит, я обошел кольцо укреплений Минидд Баддона, чтобы и все мои люди, и наблюдающие враги увидели меня и поняли: предводитель воинов изготовился к бою. Обход свой я завершил на южной оконечности стен и там, стоя высоко над врагом, я задрал кольчугу и кожаный поддоспешник и помочился с холма в сторону саксов.

Я думать не думал о том, что Гвиневера рядом, и осознал ее присутствие, лишь заслышав звонкий смех. Смех этот несколько подпортил мне весь эффект: я здорово смутился. Принялся было извиняться, но она лишь отмахнулась.

— Дерфель, ты великолепен, — похвалила она. Я приподнял нащечники шлема.

— Я-то надеялся, что мне уже не приведется надевать этот доспех, госпожа.

— Ты сейчас говоришь в точности как Артур, — криво усмехнулась Гвиневера и, обойдя меня кругом, залюбовалась на полоски кованого серебра, образующие на моем щите звезду Кайнвин. — В толк взять не могу, — заметила она, вновь оказавшись со мной лицом к лицу, — отчего ты вечно одеваешься как свинарь, а вот на войне блистателен, аж глаза слепит.

— И вовсе я не похож на свинаря, — запротестовал я.

— На моих свинарей и впрямь не похож, я терпеть не могу грязных нерях, даже если это свинопасы, так что уж приличной одеждой-то я их всегда обеспечивала.

— И мылся я не далее как в прошлом году, — настаивал я.

— Подумать только, совсем недавно! — поддразнила она, изображая благоговейное изумление. При ней был охотничий лук, и за спиной — колчан со стрелами. — Пусть только явятся эти саксы, — пригрозила она, — уж я отошлю душу-другую в Иной мир.

— Если явятся, — сказал я, зная, что так оно и будет, — увидишь ты только шлемы да щиты и даром потратишь стрелы. Дождись, пока они поднимут головы и пойдут в атаку на наш щитовой строй, и тогда целься в глаза.

— Я стрел даром не потрачу, Дерфель, — зловеще пообещала она.

Первая угроза пришла с севера: новоприбывшие саксы выстроились стеной среди деревьев над седловиной, что отделяла Минидд Баддон от нагорья. На седловине находился наш самый обильный источник, и может статься, саксы решили отрезать нас от него, потому что вскоре после полудня их щитовой строй сошел в долинку. Ниалл наблюдал за ними с укреплений.

— Восемьдесят человек, — сообщил он мне.

Я отправил Иссу и пятьдесят своих воинов к северному бастиону: на то, чтобы смести восемь десятков саксов, с трудом карабкающихся вверх по холму, больше и не требовалось.

Но вскоре стало очевидно, что атаковать враги не собираются, а просто задумали выманить нас вниз, на седловину, где можно сразиться с нами более-менее на равных. Понятное дело, как только мы спустимся, из-за деревьев появятся новые саксы — и мы угодим в засаду.

— Оставайтесь здесь, — наставлял я своих людей, — не вздумайте спускаться! Ни шагу отсюда!

Саксы осыпали нас насмешками. Кое-кто знал несколько слов по-бриттски — достаточно, чтобы обозвать нас трусами, бабами и гадами. То и дело небольшая группка поднималась до середины склона, искушая нас сломать строй и кинуться вниз по холму, но Ниалл, Исса и я успокаивали наших людей, поддерживая порядок. Саксонский колдун зашлепал к нам по склизкому склону короткими судорожными перебежками, бормоча заклинания. Под плащом из волчьих шкур он был гол как сокол; волосы его, вымазанные навозом, торчали высоким заостренным хохлом. Он пронзительно выкрикнул проклятие-другое, провыл магические слова, а затем швырнул в сторону наших щитов горсть мелких косточек, но никто из нас с места так и не стронулся. Колдун трижды плюнул и, трясясь всем телом, убежал обратно на седловину, где саксонский вождь в свой черед пытался сподвигнуть кого-нибудь из нас на поединок. Выглядел здоровяк внушительно: спутанная грива сальных соломенно-желтых волос спадала до роскошного золотого ожерелья, а бороду перевивали черные ленты. Нагрудник был железный, наголенники — римские, бронзовые, богато украшенные, а на щите красовалась оскаленная волчья морда. Шлем венчали бычьи рога, а навершием служил волчий череп, разубранный ворохом черных лент. Плечи и бедра саксонский вождь обвязал полосами черного меха, в руках сжимал громадный боевой топор с двусторонним лезвием, а на поясе у него висели длинный меч и короткий широкий нож, так называемый сакс: от этого оружия саксы и получили свое имя. Поначалу вождь требовал, чтобы сразиться с ним вышел сам Артур, а когда вопить без толку ему прискучило, он вызвал меня, обозвав трусом, рабом с цыплячьим сердцем и сыном прокаженной шлюхи. Глумился он на своем языке, стало быть, никто из моих людей его не понимал, так что я пропускал брань мимо ушей: собака лает — ветер носит.

Но ближе к вечеру, когда дождь прекратился и саксам надоело выманивать нас вниз, на бой, они вывели на седловину троих пленных детей. Совсем еще малышей, пяти-шести лет, не старше. И к горлу им приставили широкие ножи- саксы .

— Спускайся, — заорал дюжий саксонский вождь, — или им конец!

Исса поглядел на меня.

— Позволь, господин, пойду я, — взмолился он.

— Это мой бастион, — вмешался Ниалл, предводитель Черных щитов. — С ублюдком разделаюсь я.

— Это мой холм, — возразил я. И дело не только в том, что я объявил этот холм своим: то был мой долг — в преддверии битвы первому сразиться в поединке один на один. Король может позволить себе выставить защитника, но военный вождь не имеет права посылать своих людей туда, куда не пойдет сам. Так что я опустил нащечники, коснулся рукой в перчатке свиных косточек в рукояти Хьюэлбейна, затем нащупал поверх кольчуги крохотный бугорок — брошку Кайнвин. А воспряв духом, протиснулся сквозь наше грубое заграждение из веток и побрел вниз по крутому склону.

— Ты и я! — крикнул я дюжему саксу на его языке. — За их жизни! — И я указал копьем на троих детишек.

Саксы одобрительно взревели: наконец-то им удалось выманить бритта из крепости! Они отошли назад, уводя с собой детей, и седловина осталась в нашем распоряжении — меня и саксонского поединщика. Здоровяк взвесил в левой руке громадный топор и сплюнул на лютики.

— Ты неплохо говоришь на нашем языке, свинья, — поприветствовал он меня.

— Это язык свиней, — пожал плечами я.

Сакс подбросил топор высоко в воздух; металл вспыхнул в слабом солнечном отблеске, что едва просачивался сквозь облака. Топор был длинным, двустороннее лезвие — тяжелым, но противник мой играючи поймал оружие за рукоять. Редкий человек управился бы с таким топором, не говоря уж о том, чтобы подкидывать его и ловить, а этот и бровью не повел.

— Артур не посмел прийти биться со мной, — объявил сакс, — так что я убью тебя вместо него.

Я озадачился — с какой бы стати ему упоминать об Артуре? Но коли враг вбил себе в голову, что на Минидд Баддоне укрепился сам Артур, стоит ли выводить его из заблуждения?

— У Артура есть дела поважнее, чем убивать гнид, — отозвался я. — Так что Артур велел мне зарубить тебя и зарыть твой жирный труп ногами к югу, чтобы бродил ты до скончания века неприкаянно, терзаясь болью, не в силах отыскать Иной мир.

Сакс сплюнул.

— Ты визжишь, как хромая свинья.

Обмен оскорблениями был ритуалом, как и поединок один на один. Артур не одобрял ни того ни другого: он считал перебранку никчемным пустословием, а поединок — пустой тратой сил, но я был вовсе не прочь сразиться с саксонским защитником. На самом деле такой бой преследовал определенную цель: если я убью этого воина, мое войско изрядно приободрится, а саксы усмотрят в его смерти страшное предзнаменование. Был, конечно, риск проиграть, ну да в те времена я в себя верил. Сакс был выше меня на целую ладонь и куда шире в плечах, но вряд ли столь же проворен. Судя по его виду, он полагался на грубую силу, а я гордился тем, что силен и умен в придачу. Здоровяк поглядел наверх, на наши укрепления, где уже столпились женщины и воины. Кайнвин я не видел, а Гвиневера стояла среди вооруженных копейщиков — статная и блистательная.

— Это твоя шлюха? — спросил меня сакс, указывая на нее топором. — Нынче ночью она станет моей, ты, червь. — Он сделал два шага мне навстречу — теперь нас разделял какой-нибудь десяток локтей — и вновь подбросил в воздух тяжеленный топор. Соратники подзадоривали его воплями с северного склона, а с укреплений ободряюще гикали мои люди.

— Если ты перетрусил, могу дать тебе время просраться, — предложил я.

— На твой труп разве что, — плюнул он в меня. Я гадал, достать ли мне его копьем или Хьюэлбейном, и решил, что копьем быстрее, если, конечно, он не сумеет парировать. Ясно было, что противник вот-вот перейдет в атаку: он уже размахивал топором, выписывая сложные, завораживающие взгляд фигуры — аж в глазах рябило. Небось нацелился обрушить на меня стремительно вращающееся лезвие, отбить мое копье щитом и смачно вгрызться топором мне в шею.

— Мое имя Вульфгер, — торжественно сообщил он. — Я вождь племени сарнаэдов из народа Кердика, и эта земля будет моей землей.

Я выпростал левую руку из ремней шлема, перенес щит на правую руку, перехватил копье левой. На правой руке я щит пристегивать не стал, просто покрепче ухватился за деревянную ручку. Вульфгер Сарнаэдский оказался левшой, а это значило, что, оставь я щит, где был, топор угрожал бы моему незащищенному боку. Левой рукой я управлялся с копьем куда хуже, но рассчитывал, что бой надолго не затянется.

— Мое имя — Дерфель, я сын Эллы, короля англов, — так же торжественно произнес я. — Это я украсил шрамом щеку Лиовы.

Похвалялся я в расчете смутить противника, и пожалуй что и преуспел, хотя внешне сакс этого никак не выказал. Внезапно взревев, он атаковал; люди его разразились восторженными воплями. Топор Вульфгера свистел в воздухе, щит выдвинулся навстречу моему копью, сакс пер напролом, как бык, — и тут я швырнул ему в лицо собственный щит. Швырнул чуть вкось, так что щит вращался на лету, словно массивный диск из окованного металлом дерева.

При виде летящего ему прямо в лицо тяжелого круга Вульфгер был вынужден поднять свой собственный щит и приостановить неистовое вращение сверкающего топора. С грохотом сшиблись щиты, но я уже опустился на одно колено и ударил копьем снизу вверх. Вульфгер Сарнаэдский бросок мой отбил благополучно, а вот замедлить тяжеловесный рывок вперед не смог и опустить щит тоже не успел — и со всего маху напоролся на длинное, тяжелое, смертоносное копье. Метил я ему в живот, чуть ниже железного нагрудника, где защитой саксу служила лишь плотная кожаная куртка, и копье мое прошило эту кожу, как иголка — льняное полотнище. Я встал на ноги: острие прошло сквозь кожу, плоть, мускулы и застряло в нижней части Вульфгерова живота. Я крутанул древко и в свой черед проорал вызов — ибо топор в руках противника дрогнул. Я снова ткнул копьем вперед — а острие глубоко засело у него в брюхе — и еще раз крутнул листовидное лезвие. Вульфгер Сарнаэдский открыл рот, тупо воззрился на меня, в глазах его отразился ужас. Он попытался приподнять топор, но движение это отдалось в животе мучительной болью, по ногам разлилась предательская слабость; сакс споткнулся, задохнулся и рухнул на колени.

Я выпустил копье, шагнул назад, извлек из ножен Хьюэлбейн.

— Это наша земля, Вульфгер из племени сарнаэдов, — громко произнес я, так чтобы слышали его люди, — нашей она и останется. — И ударил с размаха — один-единственный раз: клинок бритвой рассек спутанную копну волос у основания шеи и перерубил позвоночник.

Вульфгер рухнул мертвым — поединок завершился в мгновение ока.

Я крепко ухватился за древко копья, ногой наступил на живот Вульфгера и с трудом высвободил лезвие. Нагнулся, сорвал волчий череп со шлема. Показал пожелтевшую кость врагам, затем швырнул ее наземь и раздавил каблуком. Снял с убитого золотое ожерелье, забрал его щит, топор и нож, помахал трофеями его людям. Те молча наблюдали; мои же приплясывали и вопили от радости. Под конец я наклонился и отстегнул его тяжелые бронзовые наголенники, украшенные изображением моего бога — Митры.

И выпрямился с ворохом добычи в руках.

— Пришлите детей! — крикнул я.

— Приди и забери! — проорал в ответ какой-то копейщик и стремительным ударом полоснул ребенка по горлу. Оставшиеся двое испуганно завизжали, но саксы прирезали и их и плюнули на крохотные трупики. На какое-то мгновение я испугался было, что мои люди, ослепленные яростью, ринутся в атаку через седловину, но Исса и Ниалл удержали их на месте. Я плюнул на тело Вульфгера, поглумился над вероломным врагом и унес трофеи назад, в крепость.

Щит Вульфгера я отдал одному из ополченцев, нож — Ниаллу, а топор — Иссе.

— В бою им не пользуйся, — посоветовал я, — зато для рубки дров подойдет.

Золотое ожерелье я вручил Кайнвин, но она лишь покачала головой.

— Не по душе мне золото мертвецов, — проговорила она. Она обнимала наших дочерей, и на щеках ее я заметил следы слез. Кайнвин не привыкла выдавать своих чувств. Еще ребенком она твердо заучила: сохранить любовь своего грозного отца она может лишь благодаря солнечному характеру, и эта усвоенная жизнерадостность пустила глубокие корни в ее душе. Но сейчас даже сдержанная Кайнвин не совладала с горем.

— Ты мог погибнуть! — воскликнула она. У меня не нашлось что ответить, так что я молча присел рядом с ней, сорвал пучок травы и принялся оттирать кровь с лезвия Хьюэлбейна. Кайнвин нахмурилась. — Детей убили?

— Да.

— Кто они были? Я пожал плечами.

— Как знать? Просто дети, захваченные в набеге. Кайнвин вздохнула и погладила светлую головенку Морвенны.

— А тебе обязательно нужно было сражаться?

— Ты бы предпочла, чтобы я послал Иссу?

— Нет, — признала она.

— Ну вот видишь, — подвел итог я.

По правде сказать, поединок был мне в удовольствие. Мечтает о войне только дурень набитый, но уж если война началась, нельзя воевать скрепя сердце. И сожалеть о том, что воюешь, тоже нельзя: сражаться подобает во власти дикой радости, упиваясь победой над врагом; эта-то дикая радость и вдохновляет наших бардов на бессмертные песни о любви и битве. Мы, воины, одеваемся на войну, словно для любви; рядимся пышно, щеголяем в золоте, украшаем плюмажами отделанные серебром шлемы; мы выступаем гоголем, мы бахвалимся, а когда сшибаются смертоносные клинки, ощущение такое, словно кровь богов струится в наших жилах. Человеку пристало любить мир, но ежели он не умеет сражаться, вкладывая в битву всю душу, — тогда мира ему не видать.

— И что бы мы делали, если бы ты погиб? — спросила Кайнвин, наблюдая, как я пристегиваю поверх сапог роскошные Вульфгеровы наголенники.

— Ты бы сожгла мое тело, любовь моя, и отослала бы мою душу к Диан, — отозвался я. Я поцеловал жену и отнес золотое ожерелье Гвиневере. Та пришла от подарка в восторг. Всех своих драгоценностей она лишилась вместе со свободой, и, хотя массивные саксонские украшения Гвиневера не жаловала, она тотчас же застегнула ожерелье на шее.

— Мне понравилось, как вы дрались, — промолвила она, поправляя золотые пластины. — Дерфель, поучи меня саксонскому.

— Всенепременно.

— Ругательства — вот что мне нужно! Хочу задеть их за живое. — Гвиневера рассмеялась. — Грубые ругательства, Дерфель, самые грубые, что только есть!

А задирать Гвиневере будет кого: вражеских копейщиков в долине все прибывало. Мои дозорные на южной оконечности холма предостерегающе кликнули меня, я подошел к бастиону под сенью двух знамен и оттуда увидел, как с восточных холмов на приречные луга спускаются две длинные шеренги копейщиков.

— Пару минут назад появились, — сообщил мне Эахерн, — и, похоже, им конца и края нет.

И точно — ни конца ни края. Это не боевой отряд приспел к битве, но настоящая армия, бессчетная орда, целый народ на марше. Мужчины, женщины, скот и дети — с восточных холмов в долину Аква Сулис изливался неодолимый поток. Длинными колоннами шагали копейщики, а между колоннами брели стада коров и овец, расхлябанной вереницей тянулись женщины и дети. Всадники прикрывали фланги; и целая группа конников окружила два стяга, возвещавших о приближении саксонских королей. Да тут не одно войско, но целых два — объединенные силы Кердика и Эллы; вместо того чтобы сразиться с Артуром в долине Темзы, они пришли сюда, ко мне, и копьям их несть числа, что звездам в великом поясе небес.

Я наблюдал за ними с час: да, Эахерн не ошибся — саксам конца и края не было. Я тронул косточки в рукояти Хьюэлбейна и понял, отчетливее, нежели когда-либо, что мы обречены.

В ту ночь отблески саксонских костров полыхали повсюду, словно на долину Аква Сулис опустилось целое созвездие: огни мерцали далеко на юге и глубоко на западе, обозначая вражеские лагеря вдоль по течению реки. Костры пылали и на восточных холмах: там, на возвышенности, встал саксонский арьергард, но на заре и эти отряды сошли в долину под нами.

Утро выдалось промозглое, хотя день обещал быть теплым. На рассвете, пока в долине все еще лежала тьма, дым саксонских костров смешивался с речным туманом, и Минидд Баддон казался зеленым, залитым солнцем кораблем, дрейфующим в зловещем сумеречном море. Выспаться я не выспался: у одной из женщин ночью начались схватки, и стоны роженицы не дали мне сомкнуть глаз. Ребенок родился мертвым; Кайнвин объяснила, что младенцу полагалось появиться на свет не раньше чем через три-четыре месяца.

— Говорят, дурная это примета, — удрученно добавила она.

Наверное, и впрямь так, подумал про себя я, но вслух соглашаться не дерзнул. Вместо того я изобразил уверенность:

— Боги нас не покинут.

— Это Терфа, — проговорила Кайнвин, имея в виду женщину, что терзала ночь криками. — Она первенца ждала. Мальчик оказался. Совсем малюсенький. — Она замялась, затем печально улыбнулась мне. — Люди боятся, Дерфель, что боги отреклись от нас в канун Самайна.

Кайнвин лишь облекла в слова то, чего страшился я сам, но я опять не нашел в себе храбрости согласиться.

— А ты в это веришь? — спросил я.

— Я не хочу в это верить, — отозвалась она. Помолчала мгновение-другое, хотела было добавить что-то еще, как вдруг с южного укрепления раздался крик. Я не двинулся с места, крик повторился. Кайнвин тронула меня за плечо.

— Ступай, — велела она.

Я бегом бросился к южному бастиону и обнаружил там Иссу: он простоял на страже последние часы ночи, зорко вглядываясь в дымный полумрак долины.

— Дюжина ублюдков на подходе, — сообщил он.

— Где?

— Вон, видишь изгородь? — Исса указал вниз, туда, где усыпанная белыми цветами боярышниковая изгородь отмечала конец оголенного склона и начало возделанных долинных угодьев. — Там они и засели. Перешли пшеничное поле и ждут.

— Да они, небось, просто наблюдают за нами, — недовольно буркнул я, досадуя, что он отозвал меня от Кайнвин ради такой мелочи.

— Не знаю, господин. Что-то с ними не так. Вон, гляди! — Исса вновь ткнул пальцем в нужном направлении: на моих глазах группка копейщиков перебралась через изгородь. Чужаки присели на корточки с нашей стороны изгороди: оглядывались они скорее назад, нежели в нашу сторону. Они выждали несколько минут и вдруг разом сорвались с места и побежали к нам.

— Дезертиры? — предположил Исса. — Да быть того не может!

И в самом деле странно: ну кому придет в голову дезертировать из громадной саксонской армии, чтобы присоединиться к нашему осажденному отряду? Но Исса оказался прав: как только одиннадцать чужаков дошли до середины склона, они демонстративно перевернули щиты вверх ногами. Саксонские часовые наконец-то заметили изменников, и два десятка вражеских копейщиков уже бросились в погоню, да только поздно: одиннадцати перебежчикам до форта осталось всего ничего.

— Как только будут здесь — веди их ко мне, — приказал я Иссе и, вернувшись к центру крепости, облачился в доспех и пристегнул к поясу Хьюэлбейн.

— Дезертиры, — объяснил я Кайнвин.

Исса повел нежданных гостей через травянистое плато. Сперва я узнал щиты — на них красовался Ланселотов орлан с рыбиной в когтях, — а затем узнал и Борса, родича Ланселота и его защитника. Завидев меня, он нервозно заулыбался, я широко ухмыльнулся — и Борс разом расслабился.

— Лорд Дерфель, — поприветствовал он меня. Его широкая физиономия раскраснелась после пробежки на крутом подъеме, дюжая грудь ходила ходуном — бедолага пытался отдышаться.

— Лорд Борс, — церемонно произнес я и крепко его обнял.

— Если мне и суждено умереть, так уж лучше на своей стороне, — объявил он. И перечислил поименно своих копейщиков: все они оказались бриттами из свиты Ланселота — и никто из них не соглашался махать копьем на службе у саксов. Гости поклонились Кайнвин и сели; им принесли хлеба, меду и солонины. Ланселот, сообщили они, ушел маршем на север к Элле с Кердиком, и теперь все силы саксов объединились в долине под нами.

— Говорят, их там больше двух тысяч, — поведал Борс.

— У меня и трех сотен не наберется. Борс поморщился.

— Но Артур здесь, так? Я покачал головой.

— Нет.

Борс вытаращился на меня во все глаза, открыв рот, и даже куска не дожевал.

— Как так не здесь? — наконец выговорил он.

— Артур на севере, насколько мне известно. Борс сглотнул и выругался себе под нос.

— Тогда кто же здесь?

— Всего лишь я. — Я обвел рукой холм. — И все, кого ты видишь.

Краснолицый здоровяк взялся за рог с медом и жадно приник к нему.

— Стало быть, мы обречены, — мрачно отметил он. Борс искренне думал, что на Минидд Баддоне укрепился сам Артур. Более того, по словам Борса, Кердик с Эллой тоже так считали, поэтому они и двинулись прочь от Темзы на юг, к Аква Сулис. Саксы, первыми загнавшие нас на вершину холма, углядели на Минидд Баддоне Артурово знамя и поспешили известить о том саксонских королей, которые тщетно разыскивали Артура в верховьях Темзы.

— Ублюдки знают ваши планы, — предостерег меня Борс, — им известно, что Артур собирался дать бой под Кориниумом, да только найти они его там не нашли. А хотят они вот чего, Дерфель: хотят они разыскать Артура раньше, чем к нему подоспеет Кунеглас. Стоит покончить с Артуром, полагают они, и Британия падет духом.

Но Артур, умница Артур, преловко ускользнул от Кердика с Эллой. И тут саксонские короли прослышали, будто знамя с медведем реет над холмом близ Аква Сулис, и поворотили все свое громадное воинство на юг. А Ланселоту приказано спешить на подмогу.

— О Кулухе вести есть? — спросил я Борса.

— Он где-то там, — туманно пояснил Борс, махнув рукою в южном направлении. — Мы его так и не нашли.

Внезапно он ощутимо напрягся. Я обернулся: за нами наблюдала Гвиневера. Она избавилась от своих тюремных обносков и теперь щеголяла в кожаной куртке, шерстяных штанах и высоких сапогах — в мужской одежде вроде той, что некогда носила на охоте. Позже я узнал, что платьем этим она разжилась в Аква Сулис, и хотя качество было не ахти, каким-то непостижимым образом Гвиневера умудрилась придать ему элегантности. На шее у нее сверкало саксонское золото, за спиной висел колчан со стрелами, у пояса — короткий нож, а в руке она сжимала охотничий лук.

— Лорд Борс, — холодно поприветствовала она защитника своего бывшего любовника.

— Госпожа. — Борс вскочил на ноги и неуклюже поклонился.

Гвиневера окинула взглядом щит с Ланселотовым гербом и скептически изогнула бровь.

— Тебе он, вижу, тоже прискучил?

— Я бритт, госпожа, — чопорно отозвался Борс.

— Бритт, и притом отважный, — тепло заверила Гвиневера. — Думается, нам очень повезло, что ты с нами. — Слова она нашла ровно те, что надо: Борс, изрядно смущенный встречей, внезапно расплылся в застенчивой улыбке. Он пробормотал, что-де счастлив ее видеть, однако ж по части комплиментов Борс был не силен — бедняга аж краской залился.

— Надо полагать, твой прежний господин ныне с саксами? — спросила Гвиневера.

— Да, госпожа.

— Тогда молю, чтобы он оказался в пределах досягаемости моего лука, — промолвила рыжеволосая красавица.

— Это навряд ли, госпожа, — отозвался Борс: он-то знал, сколь неохотно Ланселот подвергает себя опасности. — Зато в саксах у тебя нынче недостатка не будет. Стреляй — не хочу.

И Борс был прав, ибо внизу, под нами, там, где солнце выжигало последние клочья речного тумана, Кердик с Эллой, по-прежнему веря, что их главный враг угодил в западню на Минидд Баддоне, планировали сокрушительную атаку. Никаких тебе тонких маневров, никакого тебе захвата с флангов — нет, нас ожидал штурм простой и грубый, как удар молота, вверх по южному склону Минидд Баддона. Сотни воинов уже строились в боевой порядок, плотные ряды копий поблескивали в утреннем свете.

— Сколько их там? — спросила Гвиневера.

— Слишком много, госпожа, — удрученно заметил я.

— Половина их армии, — уточнил Борс и объяснил ей, что саксонские короли верят, будто на вершине холма заперты Артур и его храбрейшие воины.

— Выходит, Артур обвел-таки их вокруг пальца? — спросила Гвиневера. В голосе ее отчетливо прозвучала нота гордости.

— Не Артур, а мы, — хмуро буркнул я, указывая на знамя с медведем, подрагивающее на легком ветерке.

— Так что теперь придется нам их победить, — бодро отозвалась Гвиневера, хотя я понятия не имел как. Настолько беспомощным я не чувствовал себя с тех самых пор, как застрял на Инис Моне, осажденный людьми Диурнаха, но в ту мрачную ночь у меня был в союзниках Мерлин — и его магия вывела нас из западни. Теперь на магию рассчитывать не приходилось, и я ждал самого худшего.

Все утро я наблюдал, как саксонские воины строятся среди зеленой пшеницы, как их маги выплясывают вдоль боевых рядов, а вожди разглагольствуют перед копейщиками. Передний ряд саксонского строя держался неплохо: то были закаленные в боях воины, принесшие клятву своим лордам, но прочие собравшиеся, надо думать, были под стать нашему ополчению (по-саксонски — фирд ) и постоянно разбредались в разные стороны. Одни ушли к реке, другие вернулись в лагеря. Мы наблюдали за происходящим с вершины холма: ну ни дать ни взять пастухи сгоняют бесчисленное стадо — едва удавалось построить одну часть армии, как в другой воцарялся беспорядок, и все начиналось сначала. И все это время грохотали, не умолкая, саксонские барабаны. Барабаны эти представляли собою громадные полые бревна — по ним колотили деревянными дубинками, и зловещие ритмы смерти эхом прокатывались по лесистому склону в дальней части долины. Саксы, конечно же, глушили эль — набирались храбрости перед тем, как двинуться на наши копья. Кое-кто из моих людей прикладывался к меду. Я этого не поощрял, ну да запретить солдату пить — все равно что помешать собаке лаять; кроме того, очень многим было позарез необходимо пламя, что мед зажигает в брюхе, ибо они умели считать не хуже меня. Тысяча воинов пришла биться с жалкой горсткой из трехсот человек.

Борс попросил, чтобы ему и его людям отвели место в центре щитового строя; я согласился. Я надеялся, умрет он быстро, под ударом топора или копья, ибо если перебежчика захватят живым, смерть его будет долгой и мучительной. Он и его люди очистили щиты от гербов до некрашеной древесины и теперь воздавали должное меду. Я их не осуждал. Исса оставался трезв.

— Они захлестнут нас, господин, — встревоженно проговорил он.

— Да, — согласился я, жалея, что ничего более осмысленного сказать не могу. Признаться, при виде вражеских приготовлений у меня опустились руки: я понятия не имел, что с атакой делать. Я ничуть не сомневался, что мои люди способны выстоять против лучших саксонских копейщиков, но воинов у меня едва хватало на щитовую стену в сотню шагов, а саксы двинутся на нас строем в три раза длиннее. Мы будем сражаться в центре, мы зарубим немало врагов, но неприятель обойдет нас с флангов, захватит вершину и перебьет нас сзади.

Исса поморщился. Его украшенный волчьим хвостом шлем когда-то принадлежал мне; впоследствии Исса украсил его узором из серебряных звезд. Его беременная жена Скарах отыскала у источника вербену, а Исса закрепил пучок на шлеме — в надежде, что талисман убережет его от вреда. Он предложил веточку и мне, но я отказался.

— Оставь себе.

— Что будем делать, господин? — спросил он.

— Сбежать не удастся, — промолвил я. Я уже подумывал о том, чтобы отчаянно прорываться на север, но за северной седловиной ждали саксы, и нам пришлось бы пробиваться вверх по откосу прямо на их копья. Шанс у нас невелик, куда вероятнее, что на седловине мы окажемся зажаты между двумя армиями, занявшими на склонах позицию несравненно более выигрышную. — Придется разбить их прямо здесь, — объявил я с деланной бодростью, про себя зная: разбить их нам вообще не под силу. Я мог бы справиться с четырьмя сотнями, может, даже с шестью, но не с тысячей воинов, что ныне готовились к атаке у подножия склона.

— Будь у нас друид… — вздохнул Исса, и фраза повисла в воздухе.

Я отлично понимал, что его гнетет: негоже идти в битву без молитв. Христиане нашего отряда молились, простирая руки: подражали своему Богу в смерти; эти загодя заверили меня, что в посредничестве священника не нуждаются. А вот мы, язычники, предпочли бы, чтобы перед битвой на врагов градом обрушились друидические проклятия. Но друида у нас не было, а отсутствие друида не только лишало нас магической поддержки, но и наводило на мысль, что отныне и впредь нам придется сражаться без помощи наших богов, ибо боги в негодовании покинули нас после святотатства на Май Дуне.

Я призвал Пирлига и приказал ему проклясть врагов. Он побледнел как полотно.

— Но, господин, я же бард, а не друид, — запротестовал он.

— Ты же прошел друидическое обучение — хотя бы самое начало?

— Как и все барды, господин, но в таинствах меня не наставляли.

— Саксам про то неведомо, — отрезал я. — Ступай вниз по холму, попрыгай на одной ноге и прокляни их вонючие души великим проклятием, пусть полетят вверх тормашками прямо в навозные кучи Аннуина!

Пирлиг расстарался как мог, хотя с равновесием у него было неважно, и, как мне показалось, в проклятиях его звучало больше страха, чем исступленной злобы. Завидев Пирлига, саксы выслали шестерых своих колдунов с ответным ударом. Голые колдуны с вплетенными в волосы амулетами — нечесаные космы, вымазанные навозом, торчали во все стороны нелепыми шипами — вскарабкались на склон и принялись плеваться в Пирлига и клясть его на все лады, а тот, едва заметив их приближение, опасливо попятился назад. Один из чародеев, размахивая человечьей бедренной костью, погнал беднягу Пирлига вверх по склону и, радуясь явному ужасу нашего барда, задергался всем телом в непристойной позе. Вражеские колдуны подбирались все ближе, их визгливые голоса перекрывали глухой барабанный рокот в долине. Гвиневера подошла ко мне и встала рядом.

— Что они говорят?

— Они творят заклинания, госпожа, — объяснил я. — Молят своих богов вселить в нас страх, дабы ноги наши обратились в воду. — Я послушал еще. — Просят, чтобы глаза наши ослепли, копья сломались, а мечи затупились. — Колдун с бедренной костью в руке завидел Гвиневеру, повернулся к ней и изрыгнул оскорбительный поток непристойностей.

— А что он теперь говорит? — не отступалась Гвиневера.

— Лучше тебе не знать, госпожа.

— А я хочу, Дерфель, хочу знать, и все тут.

— А я не скажу.

Гвиневера расхохоталась. Колдун был уже в каких-нибудь тридцати шагах от нас: он дернулся, наставил на нее покрытый татуировкой уд, затряс головой, закатил глаза, завопил, что она-де — ведьма проклятая, посулил, что чрево ее пересохнет и покроется струпьями, а груди нальются горькой желчью. Тут у самого моего уха раздался резкий, звенящий звук, и колдун разом умолк. Глотку ему заткнула стрела: острие аккуратно прошило шею и загривок, а оперенное древко застряло под подбородком. Чародей вылупился на Гвиневеру, забулькал, выронил кость. Схватился за стрелу, по-прежнему не сводя с Гвиневеры глаз, по телу его прошла крупная дрожь — и он рухнул наземь.

— Убивать вражеских колдунов считается дурной приметой, — мягко пожурил я.

— Только не теперь, — мстительно прошипела Гвиневера. — Только не теперь. — Она достала из колчана новую стрелу и вложила ее в тетиву, но остальные пятеро колдунов, памятуя, что за участь постигла их собрата, уже удирали вприпрыжку вниз по склону, за пределы досягаемости. И протестующе вопили на бегу, возмущаясь нашим вероломством. Причем в кои-то веки были правы: я опасался, что из-за гибели мага нападающие преисполнятся холодной ярости. Гвиневера убрала стрелу обратно в колчан.

— А что произойдет теперь? — спросила она.

— Еще минута-другая, и вся эта великая орда двинется вверх по холму, — разъяснил я. — Отсюда уже видно, как они пойдут. — Я указал вниз, на расхлябанный саксонский строй, который по-прежнему пытались выровнять и упорядочить. — Сотня человек в первом ряду и по девять-десять за каждым из них — выталкивать передовых на наши копья. С этой сотней мы бы справились, госпожа, но в нашем строю будет лишь двое-трое на каждого бойца первого ряда, так что сбросить неприятеля с холма мы не сможем. Мы остановим натиск, но ненадолго; две стены щитов сшибутся друг с другом, оттеснить врага вниз по склону мы не сумеем, а как только саксы поймут, что все наши копейщики задействованы в сражении, воины задних рядов обойдут нас с флангов и ударят в тыл.

Зеленые Гвиневерины глаза неотрывно глядели на меня — внимательные, чуть насмешливые. Никакая другая женщина на моей памяти не выдерживала моего взгляда, а вот я лицом к лицу с ней всегда чувствовал себя неуютно. Гвиневера обладала особым даром выставить мужчину круглым дураком, хотя в тот день, под грохот саксонских барабанов, пока громадное воинство собиралось с духом для броска навстречу нашим копьям, она искренне желала мне успеха.

— Ты хочешь сказать, мы проиграли? — беспечно осведомилась она.

— Я хочу сказать, госпожа, что не знаю, сумею ли победить, — мрачно ответствовал я. Я гадал, не предпринять ли мне что-нибудь неожиданное — не построить ли своих людей клином и не пойти ли в наступление вниз по холму, дабы расколоть скопище саксов надвое? Возможно, такая атака застанет их врасплох и даже посеет панику… Опасность заключалась в том, что мои люди, чего доброго, угодят в окружение на склоне, а когда последние из нас испустят дух, саксы поднимутся на вершину и захватят наши беззащитные семьи.

Гвиневера перебросила лук через плечо.

— Мы победим, — уверенно пообещала она, — мы играючи победим. — В первое мгновение я не воспринял ее слов всерьез. — Я сама из них сердце вырву, — с чувством докончила Гвиневера.

Я обернулся к ней: лицо ее сияло свирепой радостью. Если сегодня она и впрямь выставит кого-либо из мужчин дураком, так это Кердика с Эллой, не меня.

— И как же мы победим? — спросил я. Гвиневера лукаво сощурилась.

— Ты мне доверяешь, Дерфель?

— Доверяю, госпожа.

— Тогда выдай мне двадцать справных мужчин.

Я замялся. Часть копейщиков я был вынужден оставить на северном бастионе, на случай атаки через седловину, и едва ли мог позволить себе лишиться двадцати воинов из числа тех, что готовились к натиску с юга. Впрочем, даже будь у меня еще две сотни копейщиков, я ведь все равно проиграю эту битву на холме… И я кивнул в знак согласия.

— Я дам тебе двадцать ополченцев — в обмен на победу, — пообещал я. Гвиневера улыбнулась и пошла прочь, а я крикнул Иссе, чтобы отправил с ней двадцать парней помоложе. — Она подарит нам победу! — объяснил я Иссе громко, так чтобы слышали мои люди. И все разом заулыбались и засмеялись: во тьме отчаяния для них блеснула надежда.

Однако ж для победы, думал я про себя, требовалось чудо — ну, или появление союзников. Где же Кулух? Весь день я ждал, что с юга вот-вот подоспеет его войско, но от Кулуха по-прежнему не было ни слуху ни духу, и я решил, что он, верно, прошел в обход Аква Сулис в попытке воссоединиться с Артуром. Ни на какое другое подкрепление я не рассчитывал, и, по правде говоря, даже подоспей к нам Кулух, наших совместных сил для отражения атаки саксов недостало бы.

А ждать атаки оставалось недолго. Колдуны свое дело сделали; теперь от войска отделилась группа всадников — и поскакала вверх по склону. Я крикнул, чтобы мне подали лошадь, с помощью Иссы взобрался в седло и поехал вниз по холму навстречу вражеским посланцам. Борс, как знатный лорд, мог бы сопровождать меня, но не захотел встречаться с людьми, которых только что предал, так что я отбыл один.

Девять саксов и трое бриттов подъехали ближе. В числе бриттов был Ланселот, по-прежнему писаный красавец, в доспехе из белых пластин, сверкавших под солнцем. Посеребренный шлем венчала пара лебединых крыльев; легкий ветерок ерошил белые перья. Сопровождали Ланселота Амхар и Лохольт: они выехали против собственного отца под знаменем Кердика — завешанным кожей черепом — и под стягом моего отца — бычьим черепом, выкрашенным свежей кровью в честь новой войны. Прибыли и Кердик с Эллой — оба, а с ними — полдюжины саксонских вождей: все как на подбор здоровяки в меховых одеждах; усы их свисали аж до пояса с мечом. Был среди них и толмач; он, подобно остальным саксам, на лошади сидел неуклюже, прямо как я. Умелыми наездниками были только Ланселот да близнецы.

Встретились мы на полдороге. Лошади нервно переминались с ноги на ногу: подъем явно не пришелся им по вкусу. Кердик, мрачно сдвинув брови, воззрился на наш бастион. Он ясно различал над нашим кустарным заграждением два знамени и лес острых копий, но ничего больше. Элла угрюмо кивнул мне, Ланселот отвел глаза.

— Где Артур? — наконец осведомился у меня Кердик. Его водянистые глаза глядели на меня из-под шлема, отделанного по краю золотом и увенчанного отвратительным украшением — рукой мертвеца. Небось бриттская, подумал я про себя. Трофей прокоптили на огне, так что кожа почернела, а пальцы скрючились, как когти.

— Артур изволит отдыхать, о король, — проговорил я. — Отдубасить вас поручено мне, а сам Артур покамест поразмыслит, как бы очистить Британию от вашего смердящего дерьма. — Толмач зашептал что-то Ланселоту на ухо.

— Да здесь ли Артур? — нахмурился Кердик. По обычаю, перед битвой на переговоры съезжались предводители воинств, и мое присутствие Кердик истолковал как оскорбление. Он ждал Артура, а не какую-то там мелкую сошку.

— Здесь и везде, о король, — непринужденно заверил я. — Мерлин переносит его сквозь тучи.

Кердик сплюнул. Его потускневший доспех смотрелся довольно-таки невзрачно, в глаза бросалась разве что страшная рука на гребне отделанного золотом шлема. Элла, как всегда, облачился в черную медвежью шкуру, на запястьях его блестело золото, а на шлеме спереди торчал один-единственный бычий рог. Элла был старше годами, но верховодил, как всегда, Кердик. В его умном, узком лице читалось снисходительное презрение.

— Лучше бы вам сойти шеренгой вниз по холму да сложить оружие на дорогу. Некоторых из вас мы убьем — принесем в жертву нашим богам, а остальных заберем в рабство, но вам придется отдать нам женщину, застрелившую нашего колдуна. Ее мы тоже убьем.

— Она застрелила колдуна по моему приказу — в отместку за бороду Мерлина, — возразил я. Кердик отсек некогда косицу с Мерлиновой бороды, и прощать это оскорбление я не собирался.

— Тогда мы убьем тебя, — отозвался Кердик.

— Лиова однажды уже попробовал, — откликнулся я, подзуживая недруга, — а не далее как вчера Вульфгер Сарнаэдский попытался исхитить мою душу, да только в свинарник своих предков вернулся он, а не я.

Тут вмешался Элла.

— Тебя мы не убьем, Дерфель, ежели сдашься, — проворчал он. Кердик запротестовал было, но Элла резким жестом искалеченной правой руки заставил его умолкнуть. — Его мы не убьем, — твердо повторил король. — Ты отдал своей женщине кольцо? — спросил он у меня.

— Кольцо у нее на пальце, о король, — отозвался я, кивнув в сторону крепости.

— Она здесь? — удивленно переспросил Элла.

— Вместе с твоими внучками.

— Покажи мне их, — потребовал Элла. Кердик вновь попытался возразить. Он пришел запугивать нас в преддверии резни, а отнюдь не любоваться на счастливую семейную встречу, но Элла пропустил протесты союзника мимо ушей. — Хочется глянуть на них разок, — сказал он мне, и я обернулся и крикнул что было мочи.

Мгновение спустя появилась Кайнвин, ведя в одной руке Морвенну, в другой — Серену. Они чуть замешкались у крепостного вала и зашагали вниз по травянистому склону. На Кайнвин было простое холщовое платье, но волосы ее сияли золотом под весенним солнцем, и у меня, как всегда, захватило дух от ее волшебной красоты. Она шла вниз легкой, грациозной поступью, и в горле у меня застрял комок, а глаза защипало от слез. Серене было явно не по себе, Морвенна глядела вызывающе. Все трое остановились рядом с моим конем и воззрились снизу вверх на саксонских королей. Кайнвин и Ланселот посмотрели друг на друга, и Кайнвин демонстративно сплюнула на траву, чтобы отвратить зло, рожденное самим его присутствием.

Кердик изобразил равнодушие; Элла неуклюже сполз с истертого кожаного седла.

— Скажи им, я рад их видеть, — велел он мне. — Как звать детей?

— Старшую — Морвенна, — отозвался я, — а младшенькую — Серена. Это значит «звезда». — Я обернулся к дочерям. — Этот король — ваш дедушка, — сказал я им по-бриттски.

Элла пошарил в складках черного плаща, достал две золотые монеты. Он подарил каждой из девочек по монетке, затем молча глянул на Кайнвин. Она все поняла без слов и, выпустив руки дочерей, шагнула в его объятия. От сакса, надо думать, разило нестерпимой вонью, ибо медвежий мех засалился и слипся от грязи, но Кайнвин даже не поморщилась. Элла поцеловал ее, шагнул назад, поднес ее руку к губам и просиял при виде золотого перстенька с крохотным осколком сине-зеленого агата.

— Скажи ей, я сохраню ей жизнь, Дерфель, — велел он. Я перевел; Кайнвин не сдержала улыбки.

— Скажи ему, лучше бы он вернулся в свои земли, — промолвила она, — а мы бы навещали его там с превеликой радостью.

Элла заулыбался, выслушав перевод; Кердик угрюмо нахмурился.

— Это наша земля! — злобно объявил он. При этих словах конь его принялся рыть копытом землю, а мои дочери испуганно попятились.

— Скажи им, пусть уходят, — проворчал Элла, — ибо нам должно потолковать о войне. — Кайнвин с дочерьми зашагала вверх по склону; он проводил их взглядом. — Сразу видно, чей ты сын: отец твой всегда был охоч до красавиц! — похвалил он.

— До смерти он охоч: сразу видно, что бритт, — рявкнул Кердик. — Жизнь тебе сохранят, как обещано, — продолжал он, — но лишь при условии, что все вы немедля спуститесь с холма и сложите копья на дорогу.

— Я сложу копья на дорогу, о король, нанизав на них твой труп.

— Ты мяучишь как кошка, — глумливо откликнулся Кердик. Затем посмотрел куда-то мимо меня и разом помрачнел.

Я обернулся — на валу стояла Гвиневера. Высокая, статная, длинноногая — в своем охотничьем костюме, увенчанная короной рыжих волос, с луком через плечо, она казалась богиней войны. Кердик, надо думать, опознал в ней женщину, застрелившую его колдуна.

— Кто она такая? — яростно осведомился он.

— Спроси свою собачонку, — посоветовал я, указывая на Ланселота, и, заподозрив, что толмач перевел неточно, произнес то же самое по-бриттски. Ланселот оставил мои слова без внимания.

— Это Гвиневера, — пояснил Амхар Кердикову толмачу. И презрительно бросил: — Шлюха моего отца.

В свое время я обзывал Гвиневеру и похлеще, но издевка Амхара вывела меня из себя. Я никогда не питал к Гвиневере теплых чувств, и уживаться с ней было непросто — с ее-то надменностью, и своеволием, и умом, и насмешливостью, но за последние несколько дней я научился ею восхищаться — и сам не знаю, как так вышло, но я внезапно осознал, что в свой черед осыпаю Амхара оскорблениями. Не помню уже, чего я такого наговорил: помню лишь, что ярость придала моим словам злобную язвительность. Я, верно, называл его червем, и бесчестным ошметком грязи, и вероломной тварью, и мальцом, которого насадят на меч взрослого воина, как на вертел, не успеет зайти солнце. Я плевал на него, я проклинал его; своей бранью я прогнал его вместе с братом вниз по холму, а затем обрушился на Ланселота.

— Твой родич Борс шлет тебе привет, — сообщил я ему, — и обещает вывернуть твое брюхо наружу через глотку, так что лучше помолись, чтобы он преуспел, ибо если до тебя доберусь я, душа твоя изойдет воем.

Ланселот сплюнул, но отвечать не стал. Кердик, откровенно забавляясь, наблюдал за перебранкой.

— Даю тебе час на то, чтобы спуститься и пасть передо мною ниц, — завершил он переговоры, — а если не спустишься, мы придем и убьем тебя. — Кердик развернул коня и, пришпорив его каблуками, помчался вниз по склону. Ланселот и прочие поспешили следом, один только Элла остался стоять рядом с лошадью.

Он криво улыбнулся мне — и улыбка эта напоминала гримасу.

— Похоже, придется нам сразиться, сын мой.

— Похоже, придется.

— Правда ли, что Артура здесь нет?

— Вот, значит, зачем ты пришел, о король? — отозвался я, не отвечая на его вопрос.

— Если мы убьем Артура, война считай что выиграна, — просто ответил он.

— Сперва тебе придется убить меня, отец, — промолвил я.

— А ты думаешь, не убью? — хрипло промолвил он и протянул мне изувеченную руку. Я коротко пожал ее. Элла побрел вниз по склону с конем в поводу, я долго глядел ему вслед.

Исса встретил меня вопросительным взглядом.

— В словесной битве мы победили, — мрачно сообщил я.

— Хорошее начало, господин, — весело откликнулся Исса.

— Да только последнее слово останется за ними, — тихо проговорил я и, отвернувшись, вновь стал наблюдать, как вражеские короли возвращаются к своим. Рокотали барабаны. Последних саксов наконец-то построили в боевой порядок: эта плотная человеческая масса вот-вот поднимется по холму нам на погибель. И как противостоять им, я не знал — разве что Гвиневера и впрямь богиня войны.

Поначалу саксы наступали неуклюже — четкая линия строя то и дело разбивалась об изгороди, разграничивающие небольшие поля у подножия холма. Солнце садилось на западе — на подготовку этой атаки ушел целый день, но вот час пробил: хрипло и вызывающе трубили бараньи рога, пока вражеские копейщики ломились сквозь изгороди и пересекали поле за полем.

Мои люди затянули песню. Мы всегда пели перед битвой, и в тот день, как и прежде, в преддверии всех наших великих битв, мы пели боевую песнь Бели Маура. И как же этот грозный гимн волнует сердца! В нем говорится о смерти, о залитой кровью пшенице, о переломанных костях, о врагах, гонимых точно скот на бойню. В нем повествуется о том, как сапоги Бели Маура сокрушали горы, в нем превозносится меч, оставивший стольких жен вдовами. Каждый стих этой песни завершается победным воплем, и от дерзкой решимости поющих у меня просто слезы на глазах выступили.

Я загодя спешился и теперь занял свое место в первом ряду, рядом с Борсом — он стоял под нашими двумя знаменами. Я опустил нащечники; щит надежно крепился на левой руке, а в правой я сжимал тяжелое боевое копье. Повсюду вокруг меня набирали силу зычные голоса, но я не пел: сердце у меня сжималось от недобрых предчувствий. Я-то знал, что произойдет дальше. Какое-то время мы будем сражаться в щитовом строю, затем саксы прорвутся сквозь шаткую баррикаду из колючих веток по обоим флангам, их копья ударят нас сзади, и нас изрубят одного за другим, и враги насмеются над нашей смертью. Последний из наших умирающих услышит, как кричит первая из насилуемых женщин, однако защитить наши семьи мы уже не сможем, так что копейщики пели, а кто и танцевал танец меча на валу, там, где не было баррикады из терновника. Мы оставили самый центр укрепления открытым, в слабой надежде, что враг, соблазнившись, полезет прямо на наши копья, а не попытается обойти нас с флангов.

Саксы между тем преодолели последнюю изгородь и двинулись вверх по протяженному голому склону. В первом ряду шли лучшие из воинов: я видел, как плотно сомкнуты их щиты, как густ строй копий, как ярко блестят боевые топоры. Ланселотовых людей видно не было; похоже, резней займутся одни саксы. Колдуны выплясывали впереди, рев бараньих рогов подгонял копейщиков вперед, а над ними нависали окровавленные черепа — стяги их королей. Некоторые из бойцов первого ряда вели на привязи боевых псов: их спустят в нескольких ярдах от нас. В первом ряду был и мой отец, а Кердик ехал верхом позади саксонского полчища.

Поднимались саксы медленно, очень медленно. Холм крутой, доспехи тяжелые, бросаться в бойню очертя голову нужды нет… Враги знали — битва предстоит кровавая, хоть и недолгая. Они придут стеной щитов, и преодолеют укрепления, и сшибутся с нами, и попытаются оттеснить нас назад. Их топоры засверкают над верхним краем наших щитов, их копья ударят в бреши, и вонзятся в цель, и пустят кровь. Послышатся вопли, и крики, и хрипы, и застонут раненые и умирающие, но враги далеко превосходят нас числом, и в конце концов они обойдут нас с флангов, и мои волчьи хвосты погибнут все до единого.

А пока мои волчьи хвосты пели, пытаясь заглушить хриплый рев рогов и неумолчный рокот деревянных барабанов, саксы подбирались все ближе. Мы уже различали гербы на их круглых щитах: волчьи морды — у людей Кердика, быки — у воинов Эллы, и тут же — щиты их вождей: ястребы, орлы и вставший на дыбы конь. Псы рвались с привязи: им не терпелось выгрызть дыры в нашем строю. Колдуны поливали нас визгливой бранью. Один из них побрякивал связкой человечьих ребер, другой встал на четвереньки, словно собака, и завывал проклятия.

Я ждал на южной стороне укрепления: здесь угол стены выступал над долиной, точно нос корабля. Сюда, в центр, и придется первый удар. Я прикидывал про себя, не позволить ли саксам войти беспрепятственно, а потом, в последний момент, стремительно податься назад и взять наших женщин в кольцо щитов. Но, отступая, я сдавал тем самым удобную площадку для боя на плоской вершине и отказывался от выигрышной позиции на высоте. Пусть лучше мои люди убьют как можно больше врагов, прежде чем саксы нас одолеют.

О Кайнвин я пытался не думать. Я не поцеловал на прощание ни ее, ни дочерей; может, им еще удастся уцелеть. Может, среди всего этого ужаса какой-нибудь Эллин копейщик признает колечко и отведет их к королю живыми и невредимыми.

Мои люди принялись колотить древками копий о щиты. Стену смыкать пока не было надобности: еще успеется. Оглушенные грохотом саксы глядели вверх по холму. Никто не бросился вперед метнуть копье — для этого холм был слишком крут, зато с привязи сорвался боевой пес и неуклюжими скачками понесся вверх по траве. Эйррлин, один из двух моих егерей, пронзил его стрелой: пес заскулил и забегал кругами, древко торчало у него из брюха. Оба егеря принялись отстреливать остальных собак, и саксы оттащили зверюг назад, под защиту щитов. Колдуны разбежались к флангам, понимая: битва вот-вот начнется. Егерская стрела впилась в саксонский щит, еще одна мазнула по шлему. Теперь уже недолго. Еще сотня шагов. Я облизнул пересохшие губы, утер пот с глаз и посмотрел вниз, на свирепые бородатые лица. Враги вопили во все горло, однако сдается мне, голосов я не слышал. Помню лишь гудение рогов, да барабанный грохот, да гулкий топот ног по траве, да звяканье ножен о доспехи и лязг сцепленных щитов.

— С дороги! — раздался позади нас голос Гвиневеры, и в нем звенело ликование. — С дороги! — крикнула она снова.

Я обернулся: ее двадцать ополченцев толкали к укреплениям две телеги из-под продовольствия. Эти громадные, неуклюжие повозки с цельными деревянными кругами вместо колес, способные задавить одним своим весом, Гвиневера дополнила еще двумя боевыми средствами. Она сняла спереди дышла и вместо них воткнула копья, а внутри повозок, вместо провианта, ныне ехал пылающий валежник. Так Гвиневера превратила телеги в пару исполинских пылающих снарядов — дабы обрушить их вниз по холму прямо на плотно сомкнутые ряды противника, а позади телег, жадные до зрелища, толпой поспешали возбужденные женщины и дети.

— Расступитесь! — заорал я своим людям. — А ну расступитесь! — Воины разом оборвали песню и бросились в разные стороны, оставляя центр укреплений без всякой защиты. А саксы были уже в каких-нибудь семидесяти-восьмидесяти шагах от нас: видя, что наш щитовой строй распался, они почуяли победу и перешли на бег.

Гвиневера прикрикнула на своих людей, чтобы поторапливались; на подмогу подоспели еще копейщики и с новыми силами навалились на чадящие телеги.

— Ну же! Вперед! — подгоняла Гвиневера. — Вперед! — Воины, покрякивая, толкали и тянули, и телеги двигались все быстрее. — Вперед, вперед, вперед! — взывала Гвиневера, и все новые помощники принимались выталкивать тяжелые повозки на земляной вал древнего укрепления. На краткое мгновение я испугался было, что низкая насыпь окажется непреодолимым препятствием, потому что здесь обе телеги притормозили и густой удушливый дым окутал наших людей, но Гвиневера вновь прикрикнула на копейщиков, и те, стиснув зубы, последним героическим усилием вкатили телеги на земляную стену.

— Навались! — заорала Гвиневера. — А ну навались! — Телеги на мгновение застыли и, подталкиваемые снизу, медленно, словно нехотя, стали наклоняться вперед. — Ну же! — крикнула Гвиневера, и вот уже телеги ничто не держит, а впереди — крутой травянистый склон, а еще дальше — враги. Обессиленные помощники расступились — и две охваченные пламенем повозки покатились вниз.

Поначалу телеги двигались неспешно, но с каждой минутой они набирали скорость, и вот уже они запрыгали на ухабах и колдобинах, и горящие ветки полетели через борта во все стороны. Склон становился все круче, два массивных снаряда со свистом летели вниз: двойной груз огня и дерева с грохотом катился на устрашенный саксонский строй.

У саксов не было ни шанса. Слишком плотно сомкнутые ряды не позволяли воинам вовремя убраться с дороги, а телеги были удачно направлены — громыхающие громады неслись в дыму и пламени точнехонько в самое сердце вражеской атаки.

— Все в строй! — крикнул я своим. — Смыкайте щиты! Щиты смыкайте!

Мы спешно вернулись по местам — и тут телеги врезались в саксонский боевой порядок. Наступление уже приостановилось, кое-кто попытался вырваться из общей массы, но для тех, кто оказался на пути снарядов, спасения не было. Раздался многоголосый крик: острые копья, закрепленные на телегах спереди, вонзились в людское скопище, одна из повозок встала на дыбы, передние ее колеса подмяли под себя упавших, и она покатилась дальше, круша, опаляя и калеча всех без разбору. Под колесом захрустел чей-то щит. Вторая телега, ударив в саксонский строй, вильнула в сторону. Мгновение она балансировала на двух колесах, затем опрокинулась набок и выплеснула поток огня на саксонские ряды. Где еще недавно шагали сплоченные, вымуштрованные шеренги, теперь царили хаос, страх и паника. Даже в той части войска, что не угодила под прямой удар, возникла сумятица: толчок оказался столь силен, что аккуратные ряды дрогнули и распались.

— За ними! — завопил я. — В атаку!

С боевым кличем я спрыгнул с крепостного вала. Изначально я вовсе не собирался мчаться следом за телегами вниз по холму, но причиненные ими разрушения оказались столь грандиозны, а ужас врага столь очевиден, что надо было ковать железо, пока горячо.

Крича во все горло, мы кинулись вдогонку. То был крик победы, рассчитанный на то, чтобы устрашить врага, уже и без того наполовину поверженного. Саксы по-прежнему превосходили нас числом, но их щитовая стена была сломлена, сами они выбились из сил, а мы неслись на них с вершины, точно фурии мести. Копье мое осталось торчать в чьем-то брюхе, а я выхватил из ножен Хьюэльбейн и косил врагов направо и налево, точно косарь траву. В таком бою нет ни тонкого расчета, ни тактики, одна лишь пьянящая радость победителя и убийцы — когда ты читаешь страх в глазах врагов и видишь, как их задние ряды разбегаются во все стороны. Я вопил как одержимый, упиваясь резней, а позади меня рубились мечами и копьями мои волчьи хвосты — и насмехались над врагом, которому полагалось сейчас отплясывать на наших трупах.

Даже теперь саксы вполне смогли бы нас одолеть: уж слишком их было много. Но сражаться в проломленном щитовом строю, да к тому же карабкаясь вверх по холму, куда как непросто; притом наша нежданная атака подорвала их боевой дух. Кроме того, слишком многие саксы упились элем. Пьяные славно сражаются, ежели перевес на их стороне, а вот при разгроме легко теряют голову, и, хотя Кердик попытался удержать своих копейщиков и заставить их принять бой, они в панике бросились наутек. Кое-кто из моих юнцов рвался преследовать неприятеля дальше по склону; несколько горячих голов поддались искушению, зашли слишком далеко и заплатили за безрассудство жизнью, но остальным я крикнул стоять где стоят. Большинству врагов удалось спастись, но победа осталась за нами, и вот оно, доказательство: мы стояли в луже крови наших недругов, а по всему склону валялись их убитые, раненые и оружие. Перевернутая телега полыхала огнем, под тяжестью ее визжал придавленный сакс, а вторая, грохоча, катилась все дальше, пока не врезалась в изгородь у подножия холма.

Наши женщины спустились вниз обобрать мертвецов и прикончить раненых. Среди трупов не было ни Эллы, ни Кердика, зато нашелся некий великий вождь, весь обвешанный золотом, при мече с золоченой рукоятью в ножнах из мягкой черной кожи, расшитых крест-накрест серебром. Я снял с покойника пояс вместе с мечом и отнес трофеи Гвиневере. Я преклонил перед ней колена — пожалуй, впервые в жизни.

— Это твоя победа, госпожа, — промолвил я, — твоя, и только. — И вручил ей меч.

Гвиневера перепоясалась мечом, затем заставила меня подняться.

— Спасибо, Дерфель, — проговорила она.

— Это добрый меч, — заверил я.

— Я тебя не за меч благодарю, — отозвалась Гвиневера, — а за то, что ты мне поверил. Я всегда знала, что умею сражаться.

— Получше меня, госпожа, — удрученно откликнулся я. И как это я сам не додумался воспользоваться телегами?

— Получше их! — поправила Гвиневера, указывая на поверженных саксов. И улыбнулась. — Завтра мы им еще покажем.

В тот вечер саксы уже не вернулись. Настали сумерки — мягкие, мерцающие; на диво красивый выдался вечер. Мои часовые расхаживали по стене, в густеющей тьме внизу разгорались саксонские костры. Мы отужинали, после трапезы я потолковал со Скарах, женой Иссы, она позвала на помощь еще женщин; нашлись у них и иголки, и ножи, и нитки. Я выдал им плащи, снятые с убитых саксов, и женщины трудились, пока не стемнело, а потом — глубоко за полночь в свете костров.

На следующее утро, когда Гвиневера проснулась, на южном бастионе Минидд Баддона развевалось уже три знамени.

Был там Артуров медведь, и звезда Кайнвин, но в середине, на почетном месте, как оно и подобает вождю-победителю, реял стяг с гербом Гвиневеры: увенчанный полумесяцем олень. Рассветный ветер развернул полотнище, она увидела знак — и не сдержала улыбки.

А внизу, под нами, саксы снова строились в боевой порядок.

ГЛАВА 8

На заре зарокотали барабаны, и не прошло и часа, как на нижних склонах Минидд Баддона вновь появились пятеро колдунов. Похоже, сегодня Кердик с Эллой вознамерились отомстить за вчерашнее унижение.

Вороны рвали клювами саксонские трупы: на склоне близ обугленной телеги их валялось больше пятидесяти. Мои воины хотели оттащить мертвецов к земляному валу и выставить жуткие останки напоказ наступающим саксам, но я запретил. Очень скоро, думал я, наши собственные мертвые тела окажутся в распоряжении саксов, и если мы оскверним их покойников, враги отплатят нам тем же.

Вскорости стало ясно, что на сей раз саксы не рискнут атаковать нас единым строем, который способна опрокинуть и смять катящаяся по склону телега. На сей раз они готовились двинуться на холм двумя десятками колонн с юга, с востока и с запада. В каждую группу войдут человек семьдесят или восемьдесят, не больше, но всем скопом эти мелкие атаки нас непременно задавят. Мы, пожалуй, сумели бы отбить колонны три-четыре, но остальные легко прорвутся через заграждение, так что нам оставалось лишь молиться, петь, есть и, тем кому это нужно, — пить. Мы пообещали друг другу хорошую смерть, разумея, что сражаться будем до последнего и петь, пока можем, но, думается, все мы знали, что финалом станет не дерзкая песнь, но хаос унижения, боли и ужаса. А женщинам придется еще хуже.

— Не следует ли мне сдаться? — спросил я у Кайнвин. Она изумленно вскинула глаза.

— Решать здесь не мне.

— Когда я предпринимал хоть что-нибудь без твоего совета? — откликнулся я.

— На войне советчик из меня никудышный, — промолвила она. — Вот разве что спрошу, что станется с женщинами, если ты не сдашься.

— Их изнасилуют и уведут в рабство или отдадут в жены тем, у кого есть нужда в жене.

— А если сдашься?

— Примерно то же самое, — признал я. — Вот разве что изнасилуют не так спешно.

Кайнвин улыбнулась.

— Сам видишь, в моем совете ты не нуждаешься. Ступай и сражайся, Дерфель, а если нам суждено увидеться вновь только в Ином мире, то знай: моя любовь пребудет с тобою, когда пройдешь ты по мосту мечей.

Я обнял ее, поцеловал дочерей и вернулся на южный отрог холма — пронаблюдать, как саксы двинутся вверх по склону. Эта атака не потребовала столько времени на подготовку, сколько предыдущая, потому что вчера беспорядочное людское скопище необходимо было построить и воодушевить, но сегодня подгонять неприятеля не требовалось. Саксы жаждали мести, и выступили они отрядами столь маленькими, что даже спусти мы вниз по холму еще одну телегу, они бы с легкостью увернулись. Они не торопились: нужды в спешке не было.

Я поделил моих людей на десять отрядов, каждый из которых брал на себя две саксонские колонны, но я сомневался, что даже лучшие из моих копейщиков выстоят долее трех-четырех минут. Скорее всего, думал я, как только враг зайдет с флангов, мои люди кинутся назад защищать женщин, и тогда битва превратится в одностороннюю кровавую резню вокруг нашей кустарной хижины и близлежащих костров. Да будет так, подумал я, и обошел своих людей, и поблагодарил их за верную службу, и наказал им убить как можно больше саксов. Я напомнил им, что враги, которых они сразят в битве, станут прислуживать им в Ином мире. «Так что убивайте их, — наставлял я, — и пусть те, кто выживет, с ужасом вспоминают этот бой». Некоторые затянули Песнь Смерти Верлинна — протяжный, исполненный скорби речитатив, что звучит вокруг воинских погребальных костров. Я пел с ними вместе, глядя, как саксы подбираются все ближе, и поскольку я пел, а шлем мой плотно прилегал к ушам, я не услышал, как Ниалл, предводитель Черных щитов, окликнул меня с дальнего края холма.

Обернулся я, лишь заслышав ликующие возгласы женщин. Я по-прежнему не видел ничего необычного, но вот, перекрывая рокот саксонских барабанов, прозвучала звонкая и высокая нота рога.

Я сразу ее узнал. Впервые я услышал этот рог, еще будучи юнцом зеленым: тогда Артур прискакал и спас мне жизнь, и вот теперь он снова подоспел мне на помощь.

Артур прибыл верхом вместе со своими людьми: Ниалл окликнул меня, когда закованные в тяжелые доспехи всадники пронеслись сквозь саксонские позиции на вершине за седловиной и галопом промчались дальше, вниз по холму. Женщины Минидд Баддона наперегонки бежали к укреплениям, чтобы лучше видеть, ибо на вершину Артур не поехал, а повел своих людей в обход по верхнему склону холма. На нем были латы из блестящих стальных пластин и инкрустированный золотом шлем, серебряный щит ярко сиял в лучах солнца. Широкое боевое знамя реяло на ветру: на белом, точно гусиные перья на Артуровом шлеме, полотнище четко выделялся черный медведь. За плечами развевался белый плащ, у основания длинного острия копья трепетала вымпелом белая лента. Все до одного саксы на нижних склонах Минидд Баддона отлично знали, кто это, знали и то, что эта тяжелая конница способна сделать с их жалкими колоннами. Артур привел с собой лишь сорок человек, ибо почти все его статные боевые скакуны были украдены Ланселотом в прошлом году, но сорок закованных в железо всадников для пехотинцев — угроза нешуточная.

Оказавшись под южным бастионом, Артур сдержал лошадь. Ветра почти не было, так что знамя Гвиневеры повисало на импровизированном древке неузнанным. Артур высматривал меня — и наконец различил мой шлем и доспех.

— У меня тут в миле отсюда две сотни копейщиков! — крикнул он мне снизу.

— Славно, господин! И добро пожаловать! — откликнулся я.

— Мы продержимся, пока копейщики подойдут! — отозвался Артур и подал знак своим людям следовать за ним. Спускаться по холму он не стал, но принялся объезжать верхние склоны Минидд Баддона, словно приглашая саксов подняться и бросить ему вызов.

Но при одном только виде этих всадников саксы словно приросли к месту: никому не хотелось первым оказаться на пути этих несущихся во весь опор копий. Если бы враги объединили силы, они бы с легкостью одолели Артуровых конников, но, рассредоточившись по склонам холма, саксы в большинстве своем друг друга не видели, и каждая группа, верно, надеялась, что первым атакует кто-нибудь другой, и все поджимали хвост. Время от времени отряд воинов похрабрее карабкался выше, но стоило показаться Артуровым бойцам, и саксы опасливо пятились вниз. Кердик самолично явился строить своих бойцов прямо под южным уступом, но едва Артуровы всадники поворотили коней им навстречу, неприятель дрогнул. Они-то ждали, что играючи расправятся с горсткой копейщиков, а вот иметь дело с кавалерией готовы не были. Тем более с Артуровой кавалерией, тем более на склоне холма. Иные всадники их, возможно, и не запугали бы, но саксы отлично знали, что означает этот белый плащ, и плюмаж из гусиных перьев, и сияющий под солнцем щит. Это сама смерть пришла за ними, и никто не рвался ей навстречу.

Полчаса спустя на седловину вышли Артуровы пехотинцы. Едва завидев наше подкрепление, саксы, что удерживали холм к северу от седловины, обратились в бегство, и, оглушенные нашими приветственными криками, усталые копейщики поднялись в крепость. Саксы услышали ликующие вопли, увидели, что над древней насыпью торчат новые копья, на том их честолюбивые упования на сегодня и завершились. Колонны ушли, и Минидд Баддон был спасен еще на один оборот солнца.

Артур стянул шлем и, пришпорив усталую Лламрей, поскакал наверх, к нашим знаменам. Налетел порыв ветра, Артур поднял взгляд и увидел Гвиневериного оленя с рогами полумесяцем рядом со своим медведем, но широкая улыбка его ничуть не померкла. Впрочем, спрыгнув наземь, про знамя он не сказал ни слова. Он, конечно же, знал, что Гвиневера со мной — ведь Балин видел ее в Аква Сулис, и мои двое гонцов тоже наверняка про нее рассказали, — но изобразил полное неведение. Артур крепко обнял меня, как в добрые старые дни, словно между нами никогда и не было никакой прохладцы.

От Артуровой меланхолии не осталось и следа. Лицо его словно ожило, и бодрость эта в свой черед передалась моим людям, что обступили его тесным кольцом, жадные до новостей, хотя сперва он потребовал рассказа от нас. Артур проехал через завалы трупов и теперь желал знать, как и когда эти саксы умерли. Мои люди изрядно преувеличили число вчерашних атакующих (и я их не виню). Выслушав, как мы столкнули вниз по склону две охваченные пламенем телеги, Артур громко расхохотался.

— Отлично, Дерфель, — похвалил он, — просто отлично.

— Это не я, господин, это все она. — Я качнул головой в сторону Гвиневериного знамени. — Это ее рук дело, господин. Я уж к смерти приготовился, а вот у нее были свои мысли на этот счет.

— С ней всегда так, — тихо проговорил он, но ни о чем больше не спросил. Самой Гвиневеры видно не было, и Артур не стал допытываться, где она. Зато он заметил Борса и кинулся обнимать его и расспрашивать о новостях, после чего взобрался на земляную насыпь и оглядел сверху саксонские лагеря. Он долго стоял на валу, являя себя подавленному врагу, а потом поманил нас с Борсом: идите, дескать, сюда.

— Драться с саксами здесь я не планировал, — промолвил Артур, — но место хорошее, не хуже любого другого. Собственно, куда лучше многих. Они ведь все здесь? — спросил он у Борса.

В преддверии саксонской атаки Борс снова воздал должное меду и теперь изо всех сил старался протрезветь.

— Все, господин. Кроме, может статься, гарнизона Кар Амбры. Те вроде бы за Кулухом гоняются. — Борс качнул бородой в сторону восточного холма, по склону которого спускались в лагерь все новые и новые саксы. — Может, это они и есть, господин? Или просто отряды, посланные разжиться продовольствием?

— Гарнизон Кар Амбры Кулуха так и не нашел, — сообщил Артур. — Я точно знаю: вчера я получил от Кулуха весточку. Он уже близко, и Кунеглас тоже. Через два дня у нас будет еще пятьсот человек, и тогда численное превосходство саксов сведется всего-то до двух к одному. — Он расхохотался. — Ты молодчина, Дерфель!

— Молодчина? — недоуменно переспросил я. Я-то думал, Артур рассердится, что мы угодили в ловушку так далеко от Кориниума.

— Надо же нам где-то с ними сразиться, — пояснил он, — а ты уже и место выбрал. Мне оно по душе. Мы заняли высоту. — Говорил Артур громко, так чтобы его уверенность передалась и моим людям. — Я бы подоспел и раньше, — сообщил он мне, — да только не был уверен, заглотил ли Кердик приманку.

— Приманку, господин? — не понял я.

— Тебя, Дерфель, тебя. — Артур, рассмеявшись, спрыгнул с земляного вала. — Война — это игра случая, верно? И по чистой случайности ты нашел то самое место, где мы сумеем разбить врага.

— Ты хочешь сказать, саксов измотает подъем? — догадался я.

— Ну нет, не дураки ж они, в самом-то деле, — бодро отозвался Артур. — На холм они вряд ли полезут. Боюсь, нам придется спуститься и дать им бой в долине.

— Какими такими силами? — горько спросил я, потому что даже вместе с войсками Кунегласа мы заметно уступим саксам в численности.

— Нашими силами — вплоть до последнего человека, — уверенно заявил Артур. — Но, думается мне, без женщин. Пора переправить ваши семьи в убежище побезопаснее.

Переехали наши женщины и дети недалеко: в часе пути к северу была деревенька, и большинство укрылось там. Семьи покидали Минидд Баддон, а между тем с севера прибывали все новые Артуровы копейщики: лучшие воины Британии, собранные Артуром под Кориниумом. Явился Саграмор — вместе со своими закаленными воинами. Подобно Артуру, он вышел на высокий южный уступ Минидд Баддона и оглядел сверху вражеские позиции, а саксы, подняв глаза, видели на фоне неба его поджарую фигуру в черных доспехах. Саграмор улыбнулся — что с ним случалось нечасто.

— Идиоты самоуверенные, — презрительно отметил он. — Сами загнали себя в ловушку в низине и с места теперь не стронутся.

— Отчего же?

— Как только сакс выстроит себе какое-никакое укрытие, снова на марш ему уже не хочется. Кердику понадобится неделя, а то и больше, чтобы выкурить их из этой долины.

Действительно, устроились саксы со всем удобством, и теперь в речной долине раскинулись словно бы две деревушки — беспорядочное скопление крытых соломой хижин. Первая из деревень стояла ближе к Аква Сулис, а вторая — в двух милях к востоку, где долина резко сворачивала на юг. В восточном поселении обосновались Кердиковы люди, а копейщики Эллы расселились либо в городе, либо в только что отстроенных домишках за пределами городской стены. Я весьма дивился тому, что саксы не сожгли город, а использовали его под жилье, и тем не менее каждое утро из ворот выползала расхлябанная вереница, а позади, над соломенными и черепичными крышами Аква Сулис, курился уютный дымок стряпни. Поначалу саксы наступали стремительным маршем, но теперь прыти у них поубавилось.

— А зачем они поделили армию надвое? — спросил меня Саграмор, недоверчиво косясь на зияющую брешь между лагерем Эллы и хижинами Кердика.

— Чтобы мы могли двинуться лишь в одном направлении — прямиком вниз, — объяснил я, указывая на долину. — А там мы окажемся в западне — точнехонько между ними.

— И не дадим им воссоединиться, — радостно указал Саграмор. — А через пару дней там, внизу, приключится моровое поветрие. — Стоило армии обосноваться на одном месте, и людей начинал косить недуг. Именно такая хворь остановила последнее Кердиково вторжение в Думнонию, а невероятно заразная болезнь обессилила наши собственные ряды, пока мы шли маршем в Лондон.

Я опасался, что недуг, чего доброго, ослабит нас и сейчас, но в силу неведомой причины все обошлось: может, потому, что нас было слишком мало, а может, потому, что Артур растянул свою армию вдоль высокого хребта за Минидд Баддоном протяженностью в три мили. Я и мои люди остались на холме, а новоприбывшие копейщики держали оборону на северных нагорьях. В первые два дня после прибытия Артура у врага еще был шанс захватить эти вершины, потому что гарнизон там стоял немногочисленный, но Артуровы всадники не дремали, а копейщиков Артур заставлял расхаживать туда-сюда под деревьями, создавая впечатление, что численность их куда больше, нежели на самом деле. Саксы наблюдали, но нападать не нападали, и вот, на третий день после появления Артура, из Повиса прибыли Кунеглас и его люди, и мы смогли расставить вдоль всего протяженного хребта надежные пикеты, что призвали бы помощь при угрозе саксонской атаки. Враг по-прежнему заметно превосходил нас числом, но мы держали высоту — и теперь у нас были копья для ее защиты.

Саксам, безусловно, стоило уйти из долины. Они могли отправиться к Северну и осадить Глевум, и нам бы поневоле пришлось спуститься с холма и идти за ними следом, но Саграмор был прав: тот, кто обустроился с удобством, с места сниматься не захочет. Так что Кердик с Эллой прочно засели в речной долине, где они якобы осаждали нас, а на самом-то деле мы осаждали их. Со временем они и впрямь предприняли атаку-другую вверх по склонам, однако ни одно из этих нападений не увенчалось успехом. Саксы карабкались на холмы, но едва на гребне появлялся щитовой строй, готовый дать им отпор, а на фланге у них маячил отряд закованных в броню всадников с копьями наперевес, решимости у них разом убавлялось, они пристыженно возвращались к себе в деревни, и каждая новая неудача саксов усиливала нашу в себе уверенность.

Уверенность эта настолько возросла по прибытии армии Кунегласа, что Артур решился нас покинуть. Я так и опешил: ведь никакого объяснения Артур не привел, сказал лишь, что у него важное дело в одном дне езды на север. Полагаю, скрыть изумления я не сумел — и Артур утешающе обнял меня за плечи.

— Мы еще не победили, — напомнил он.

— Знаю, господин.

— Но когда победим, Дерфель, я хочу, чтобы победа наша была полной и окончательной. Только ради этого я и еду. — Он улыбнулся. — Ты в меня веришь?

— Конечно, господин.

Артур поставил Кунегласа во главе армии, но строго-настрого наказал ни под каким видом не атаковать долину. Пусть саксы думают, будто загнали нас в угол! Чтобы укрепить их в этом заблуждении, горстка добровольцев перешла во вражеский лагерь, прикинувшись дезертирами, с известиями, что наши люди подавлены, многие разбегаются в преддверии битвы, а вожди яростно спорят, оставаться ли и дожидаться ли саксонской атаки или удирать на север и просить прибежища в Гвенте.

— До сих пор не уверен, что понимаю, как с этим делом покончить, — признался мне Кунеглас после отъезда Артура. — Мы достаточно сильны, чтобы удержать за собою высоту, но недостаточно сильны, чтобы спуститься в долину и разбить саксов.

— Так, может, Артур за помощью поехал, о король? — предположил я.

— За какой такой помощью? — спросил Кунеглас.

— Не за Кулухом ли? — подумал вслух я, хотя в это мне верилось слабо: по слухам, Кулух находился к востоку от саксов, а Артур поскакал на север. — Или к Энгусу Макайрему? Король Деметии обещал прислать армию Черных щитов, но ирландцы до сих пор не прибыли.

— Может, и к Энгусу, — согласился Кунеглас, — но даже будь с нами Черные щиты, на то, чтобы одолеть ублюдков, людей у нас недостанет. — Он кивнул вниз, в сторону долины. — Без копейщиков Гвента нам никак не обойтись.

— А Мэуриг выступать отказывается, — посетовал я.

— Мэуриг отказывается, — согласился Кунеглас, — но в Гвенте есть люди, готовые прийти нам на помощь. Они еще помнят Лугг Вейл. — Он криво улыбнулся, ведь в ту пору Кунеглас был нашим врагом, и наши союзники-гвентцы побоялись выступить против армии, во главе которой стоял отец Кунегласа. Многие в Гвенте до сих пор стыдились тогдашнего предательства — стыдились тем сильнее, что Артур одержал победу и без помощи Гвента. Возможно, если Мэуриг дозволит, Артур и впрямь приведет на юг к Аква Сулис некоторое количество добровольцев, но я все равно не представлял, где нам взять столько людей, чтобы спуститься в саксонское логово и вырезать врагов под корень.

— Что, если Артур ускакал искать Мерлина? — предположила Гвиневера.

Гвиневера отказалась покинуть холм вместе с прочими женщинами и детьми, объявив, что непременно досмотрит битву до конца, что бы ни уготовила нам судьба, поражение или победу. Я думал, Артур заставит ее уехать, но всякий раз, как Артур поднимался на вершину, Гвиневера пряталась — чаще всего в нашем грубом укрытии из веток — и вновь появлялась лишь после его ухода. Артур, конечно же, знал, что Гвиневера осталась на Минидд Баддоне — он ведь бдительно проследил за отъездом наших женщин и видел, что Гвиневеры среди них не было, но не сказал ни слова. Когда же Гвиневера выходила на свет, об Артуре она не заговаривала, хотя не сдержала улыбки, видя, что с молчаливого благословения Артура знамя ее по-прежнему развевается над бастионом. Я попытался было ее переубедить, но доводы мои она с презрением отметала, а люди мои, все до единого, страшно не хотели ее отпускать. Они верили, что выжили только благодаря Гвиневере (и были совершенно правы), и отблагодарили свою спасительницу, снарядив ее для битвы. Они сняли роскошную кольчугу с убитого саксонского вождя и, оттерев с колечек кровь, подарили ее Гвиневере, они нарисовали ее герб на трофейном щите, а один из моих воинов даже уступил ей свой драгоценный шлем с волчьим хвостом. Так что теперь Гвиневера оделась под стать остальным моим копейщикам, хотя, будучи Гвиневерой, она и в боевом облачении смотрелась пугающе соблазнительно. В глазах моих людей она была героиней и нашим талисманом.

— Никто не знает, где Мерлин, — ответил я ей.

— Ходят слухи, будто он в Деметии, — промолвил Кунеглас, — так что, может статься, он явится с Энгусом?

— Но ведь твой друид при тебе? — спросила Гвиневера у Кунегласа.

— Да, Малайн здесь, — подтвердил Кунеглас, — и проклинать он умеет неплохо. Не так, как Мерлин, конечно, но все равно неплохо.

— А как насчет Талиесина? — полюбопытствовала Гвиневера.

Кунеглас ничуть не удивился ее осведомленности: похоже, слава юного барда распространялась стремительно, точно пожар.

— Талиесин отправился к Мерлину, — отвечал он.

— А что, Талиесин и вправду так хорош? — не отступалась Гвиневера.

— Вправду, — кивнул Кунеглас. — Песней он призовет орла с небес и выманит лосося из заводи.

— От души надеюсь, вскорости и мы его послушаем, — промолвила Гвиневера.

Действительно, в те странные дни на залитой солнцем вершине казалось куда уместнее петь, нежели сражаться. Весна выдалась погожая, приближалось лето, мы праздно валялись на теплой травке и наблюдали за врагом, которого внезапно поразила беспомощность. Саксы предприняли несколько бесплодных атак на холмы, но уходить из долины явно не собирались. Позже мы узнали, что между вождями возникли разногласия. Элла хотел объединить всех саксонских копейщиков, и нанести удар по северным высотам, и расколоть нашу армию надвое, и уничтожить обе части по отдельности. Кердик же предпочитал дождаться, чтобы у нас закончилось продовольствие и поубавилось уверенности, хотя надеялся он зря: еды у нас было в избытке, а уверенность росла с каждым днем. Пока что голодали не мы, а саксы, потому что легкая кавалерия Артура безжалостно трепала их отряды, посланные на поиски провианта, и уныние овладевало ими, а не нами, ибо спустя неделю мы увидели, что на лугу перед хижинами выросли груды свежей земли, и поняли: враг хоронит своих мертвецов. Саксов поразил недуг — тот самый, что превращает внутренности в воду и лишает человека сил, и неприятель слабел день ото дня. Их женщины ставили в реке верши на рыбу, чтобы накормить детей. Саксонские воины копали могилы, а мы грелись под теплым солнышком и толковали о бардах.

День спустя после того, как саксы вырыли первые могилы, вернулся Артур. Он промчался галопом через седловину и вверх по крутому северному склону Минидд Баддона; Гвиневера тотчас же надела свой новый шлем и спряталась среди моих людей. Ее рыжие волосы, выбиваясь из-под шлема, развевались на ветру словно знамя, но Артур сделал вид, что ничего не замечает. Я поспешил ему навстречу, но на полпути остановился и потрясенно воззрился на него.

Щит его представлял собою обтянутый кожей круг из ивовых досок; приколоченный поверх кожи тонкий лист отполированного серебра ярко сиял под солнцем. А теперь на щите появился новый символ. То был крест: алый крест из полос ткани, приклеенных к серебру. Христианский крест. Заметив мое изумление, Артур широко усмехнулся.

— Что, Дерфель, нравится?

— Ты сделался христианином, господин? — в ужасе проговорил я.

— Мы все сделались христианами, — объявил Артур, — и ты, кстати, тоже. Накали на огне лезвие копья и выжги знак креста на своих щитах.

Я сплюнул, дабы отвести зло.

— Чего ты от нас требуешь, господин?

— Ты меня слышал, Дерфель, — отозвался Артур, соскользнул со спины Лламрей и зашагал к южным укреплениям, откуда так хорошо просматривались вражеские позиции.

— Они все еще здесь, — отметил Артур. — Хорошо.

Ко мне присоединился Кунеглас — и он тоже расслышал Артуров приказ.

— Ты хочешь, чтобы мы все начертали крест на своих щитах? — переспросил он.

— От тебя я не вправе ничего требовать, о король, — промолвил Артур, — но если ты нанесешь крест на свой щит и на щиты своих людей, я буду признателен.

— Но почему? — яростно воскликнул Кунеглас. Он славился враждебностью к новой религии.

— Да потому, — объяснил Артур, по-прежнему глядя вниз, на врага, — что крест — это цена, которую мы заплатим за армию Гвента.

Кунеглас вытаращился на Артура так, словно ушам своим не верил.

— Неужто к нам идет Мэуриг? — охнул я.

— Нет, — отозвался Артур, оборачиваясь к нам, — не Мэуриг. Идет король Тевдрик. Славный старина Тевдрик.

Король Тевдрик, отец Мэурига, давным-давно отказался от трона и стал монахом. Артур ездил в Гвент увещевать старика.

— Я знал, что своего добьюсь, — сообщил мне Артур, — мы ж с Галахадом всю зиму Тевдрика обхаживали. — Поначалу, рассказывал Артур, старый король никак не хотел отказываться от своего благочестивого подвижничества, но прочие гвентцы присоединили свои голоса к уговорам Артура и Галахада, и, помолясь несколько ночей напролет в своей часовенке, Тевдрик неохотно объявил, что временно возвращает себе королевский титул и лично поведет гвентскую армию на юг. Мэуриг противился этому решению, в котором справедливо усмотрел упрек и унижение, но армия Гвента поддержала старого короля, и ныне гвентцы шли маршем на юг. — Но Гвент назначил свою цену, — признался Артур. — Мне пришлось преклонить колена перед их Богом и пообещать, что я припишу победу Ему; ну да я припишу победу любому богу по желанию Тевдрика, лишь бы он своих копейщиков привел.

— А чего еще от тебя потребовали? — осведомился проницательный Кунеглас.

Артур поморщился.

— Они хотят, чтобы ты пустил в Повис Мэуриговых миссионеров.

— И всего-то?

— Боюсь, у гвентцев сложилось впечатление, будто ты окажешь им добрый прием, — признался Артур. — Прости, о король. Это требование мне выдвинули лишь два дня назад, с подачи Мэурига, а тому надо было любой ценой спасать репутацию. — Кунеглас состроил гримасу. Он делал все, чтобы не допустить христианства в свое королевство, полагая, что Повису ни к чему беспорядки, неизбежно сопутствующие новой вере, но возражать Артуру не стал. Уж лучше в Повис войдут христиане, нежели саксы, должно быть, решил про себя он.

— Это все, что ты наобещал Тевдрику, господин? — подозрительно спросил я у Артура. Я еще не забыл, как Мэуриг требовал себе трон Думнонии и как Артур мечтал избавиться от этого бремени.

— О, такие переговоры всегда изобилуют скучными деталями, ну да пустяки это все, — беспечно отмахнулся Артур. — Да, признаться, я пообещал освободить Сэнсама. Он у нас теперь епископ Думнонии! И восстановлен в звании королевского советника. Это все Тевдрик настоял. Сколько раз я опрокидывал нашего славного епископа, а он — р-раз! — и снова на ногах. — Артур беспечно рассмеялся.

— Ты точно ничего больше не обещал, господин? — переспросил я, по-прежнему недоверчиво.

— Я наобещал достаточно, Дерфель, чтобы Гвент выступил нам на помощь, — твердо отрезал Артур. — Они будут здесь через два дня — шесть сотен первоклассных копейщиков! Даже Агрикола решил, что не так уж он и стар для ратной потехи. Помнишь Агриколу, Дерфель?

— Как же не помнить, господин, — отозвался я. Агрикола, старый полководец Тевдрика, возможно, и одряхлел с годами, но он по-прежнему — один из самых прославленных воинов Британии.

— Все они идут со стороны Глевума, — Артур указал на запад, туда, где в речной долине просматривалась Глевумская дорога, — а как только они явятся, я и мои люди примкнем к ним и вместе атакуем их в долине. — Он глядел с укрепления вниз на глубокую долину, но мысленно видел не поля и тракты, и не пригибаемые ветром зеленя, и не каменные надгробия римского кладбища, нет: перед его глазами разворачивалась битва — от начала и до конца. — Сперва саксы не сообразят, в чем дело, — продолжал Артур, — но в конце концов враги потоком хлынут по этой дороге, — он указал на Фосс-Уэй прямо под Минидд Баддоном, — а ты, о король, — он поклонился Кунегласу, — и ты, Дерфель, — он соскочил с низкой насыпи и ткнул меня пальцем в живот, — ударите по ним с флангов. Прямиком вниз по холму — и на их щиты! Мы воссоединимся с вами, — он показал на пальцах, как именно его войска обогнут северный фланг саксов, — и сомнем неприятеля, оттеснив его к реке.

Итак, Артур нагрянет с запада, а мы атакуем с севера.

— Так они ж удерут на восток, — недовольно буркнул я. Артур покачал головой.

— Завтра Кулух двинется маршем на север и воссоединится с Черными щитами Энгуса Макайрема, а они уже идут из Кориниума. — Артур был страшно собою доволен, и неудивительно: если все получится как задумано, мы возьмем саксов в кольцо и перебьем всех до единого. Но план был рискованный. По моим прикидкам, как только прибудут люди Тевдрика и Черные щиты Энгуса присоединятся к нам, численностью мы почти сравняемся с саксами, но Артур предлагал поделить нашу армию натрое, и если саксы сохранят трезвую голову, они уничтожат каждую часть по отдельности. Правда, если саксы впадут в панику, когда мы ударим жестко и яростно и они растеряются от шума, пыли и ужаса, тогда мы, пожалуй, и впрямь погоним их, как скот на бойню.

— Два дня, — промолвил Артур, — осталось каких-то два дня. Молитесь, чтобы саксы ни о чем не прослышали, молитесь, чтобы они не стронулись с места. — Он велел подать Лламрей, оглянулся через плечо на рыжекудрого копейщика и поскакал к Саграмору, вставшему на хребте за седловиной.

Ночью накануне битвы мы все выжгли кресты на щитах. Невеликая то была цена за победу, к тому же и неполная. Полную цену мы выплатим кровью.

— Думается, госпожа, — сказал я Гвиневере в ту ночь, — лучше тебе завтра остаться здесь, на холме.

Мы пили мед, передавая рог из рук в руки. Гвиневера, как выяснилось, любила побеседовать на ночь глядя, и я взял в привычку приходить посидеть у ее костра перед тем, как ложиться. Я уговаривал ее переждать на Минидд Баддоне, в то время как все мы спустимся на битву; она расхохоталась мне в лицо.

— Прежде я считала тебя дубиной безмозглым, Дерфель, — сообщила она, — тупым, немытым увальнем. Пожалуйста, не вынуждай меня думать, что я была права.

— Госпожа, — взмолился я, — щитовой строй не место для женщины.

— Равно как и темница, Дерфель. Кроме того, ты вправду надеешься победить без меня?

Гвиневера устроилась у входа в укрытие, сооруженное нами из телег и веток. Ей отвели под жилье целый угол, и в ту ночь она пригласила меня поужинать вместе подгоревшим мясом с бока одного из волов, некогда втащивших телеги на вершину Минидд Баддона. Кухонные костры догорали, тонкие струйки дыма тянулись к искристому звездному своду, что раскинулся над миром из конца в конец. Над южными холмами низко нависал серп луны, четко высвечивая фигуры часовых, что расхаживали туда-сюда вдоль укреплений.

— Я хочу видеть, чем все закончится, — объявила она; глаза ее ярко сияли в полумраке. — Я вот уж много лет так не радовалась, Дерфель, много-много лет.

— То, что произойдет завтра в долине, госпожа, удовольствия тебе не доставит. Нас ждет жестокая сеча.

— Знаю. — Гвиневера помолчала. — Но ведь твои люди верят, что я принесу им победу. Ты отнимешь у них заветный талисман в час сурового испытания?

— Нет, госпожа, — сдался я. — Но, молю, побереги себя. Гвиневера поулыбалась моей горячности.

— Это ты за меня беспокоишься, Дерфель, или боишься, что Артур на тебя рассердится, если со мной что-то случится?

Я замялся.

— Думается, он и впрямь разгневается, госпожа, — признался я.

Гвиневера помолчала, смакуя мои слова.

— Он обо мне спрашивал? — наконец осведомилась она.

— Нет, — честно ответил я, — ни разу. Гвиневера долго глядела на тлеющие угли.

— Он, пожалуй, влюблен в Арганте, — удрученно заметила она.

— Вот уж сомневаюсь: он ее на дух не переносит, — заверил я. Еще неделю назад я ни за что не стал бы так откровенничать, но теперь мы с Гвиневерой на диво сблизились. — Арганте для него слишком юна, — пояснил я, — и умом не блещет.

Гвиневера подняла взгляд, в ее подсвеченных отблесками огня глазах читался вызов.

— Умом не блещет… — повторила она. — Прежде я думала, вот я — умна. Но вы все считаете меня дурой, верно?

— Что ты, госпожа.

— Ты, Дерфель, никогда не умел лгать. Вот почему ты так и не стал придворным. Хороший придворный лжет с улыбкой на устах.

Гвиневера уставилась в огонь и надолго умолкла. А когда заговорила вновь, от ее легкой насмешливости и следа не осталось. Должно быть, в преддверии битвы ее потянуло на откровенность: никогда прежде не доводилось мне слышать от нее подобных признаний.

— Я была дурой, — проговорила она тихо, так тихо, что мне пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать ее слова за потрескиванием огня и пением моих людей. — Теперь я внушаю себе, что на меня безумие накатило, да только я сама в это не верю, — продолжала она. — Не безумие — честолюбие. — Гвиневера вновь притихла, глядя на крохотные язычки пламени. — Я хотела быть женой цезаря.

— Ты и была ею, — промолвил я. Гвиневера покачала головой.

— Артур — не цезарь. Он не тиран, но, думается мне, я хотела видеть в нем тирана, вроде Горфиддида. — Горфиддид, безжалостный король Повиса, был отцом Кайнвин и Кунегласа, заклятым врагом Артура и, если слухи не лгали, любовником Гвиневеры. Она, верно, вспомнила об этих слухах, потому что внезапно вызывающе поглядела на меня — глаза в глаза.

— Я тебе когда-нибудь рассказывала, что Горфиддид пытался меня изнасиловать?

— Да, госпожа, — кивнул я.

— Это неправда, — отрывисто бросила она. — Он не просто пытался, он меня и впрямь изнасиловал. Или я внушила себе, что это насилие. — Слова ее срывались с губ короткими спазмами: правда давалась ей с превеликим трудом. — Возможно, никакого насилия и не было. Я мечтала о золоте, почестях, высоком положении. — Гвиневера теребила полу своей куртки, отдирая от обтрепанной ткани клочок за клочком. Я чувствовал себя крайне неловко, но не перебивал, видя: ей необходимо выговориться. — Но от Горфиддида я ничего этого не получила. Он отлично знал, чего мне надо, но еще лучше знал, что нужно ему самому, и мою цену платить не собирался. Вместо того он помолвил меня с Валерином. А знаешь, что я наметила для Валерина? — Глаза ее вновь сверкнули вызовом, и на сей раз блестели в них не отблески костра, но невыплаканные слезы.

— Нет, госпожа.

— Я собиралась сделать его королем Повиса, — мстительно проговорила она. — Я собиралась воспользоваться Валерином, чтобы отомстить Горфиддиду. И я бы добилась своего, правда, но тут я повстречала Артура.

— При Ллуг Вейле я убил Валерина, — осторожно подбирая слова, признался я.

— Я знаю.

— На его пальце было кольцо, госпожа, — продолжал я, — кольцо с твоим знаком.

Гвиневера неотрывно глядела на меня. Она отлично знала, о каком кольце идет речь.

— Любовный перстень с крестом? — тихо уточнила она.

— Да, госпожа, — промолвил я и тронул мое собственное любовное кольцо, в точности такое, как у Кайнвин. Многие носили любовные кольца, украшенные крестом, но мало кто мог похвалиться кольцом с крестом, отлитым из кусочка золотой накладки с Котла Клиддно Эйдина, как у нас с Кайнвин.

— Что ты сделал с кольцом? — спросила Гвиневера.

— Выбросил в реку.

— Ты сказал кому-нибудь?

— Только Кайнвин, — заверил я. — О нем еще Исса знает, — добавил я, — потому что это он нашел кольцо и принес его мне.

— А Артуру ты не сказал?

— Нет.

Гвиневера улыбнулась.

— Думается, ты был мне куда лучшим другом, нежели я когда-либо догадывалась, Дерфель.

— Артуру, госпожа. Я оберегал его, не тебя.

— Да, наверное, так. — Гвиневера вновь уставилась в огонь. — Когда все закончится, — промолвила она, — я попытаюсь дать Артуру то, что ему нужно.

— Себя?

Мое предположение несказанно ее удивило.

— А ему это надо? — переспросила она.

— Артур любит тебя, — промолвил я. — Может, он про тебя и не спрашивает, но он высматривает тебя всякий раз, как приходит сюда, на холм. Он искал тебя глазами даже тогда, когда ты была в Инис Видрине. Со мной он никогда о тебе не говорил, зато Кайнвин все уши прожужжал.

Гвиневера поморщилась.

— Ты знаешь, какой докучной бывает порою любовь, Дерфель? Я не хочу, чтобы мне поклонялись. Я не хочу, чтобы исполняли каждый мой каприз. Мне нужен достойный противник, — исступленно проговорила она. Я открыл было рот, чтобы вступиться за Артура, но она жестом велела мне умолкнуть. — Знаю, Дерфель, — промолвила она, — я уже не имею права хотеть чего бы то ни было. Я буду хорошей девочкой, обещаю тебе. — Гвиневера улыбнулась. — А знаешь, почему Артур меня словно не видит?

— Не знаю, госпожа.

— Потому что он не готов объясняться со мной до того, как одержит победу.

Я подумал, что Гвиневера, должно быть, права, но до сих пор Артур внешне никак не проявлял своих чувств, и потому я счел нужным привнести ноту предостережения.

— Может, победы ему окажется достаточно? Гвиневера покачала головой.

— Я знаю его лучше, чем ты, Дерфель. Я знаю его так хорошо, что могу описать его одним-единственным словом.

Я задумался: и что же это за слово? Храбрый? Несомненно; но тем самым мы не воздадим должного его заботливости и самоотверженности. Тогда — самоотверженный? Но это качество не описывает его неугомонной непоседливости. Достойный? Да, он, конечно же, достойный человек, но это простое словцо ничего не говорит о том, сколь непредсказуем Артур в гневе.

— Так что же это за слово, госпожа? — сдался я.

— Одинокий, — промолвила Гвиневера, и я вспомнил, что в пещере Митры этим самым словом воспользовался Саграмор. — Он одинок, — повторила Гвиневера, — так же, как и я. Так что давай-ка подарим ему победу и, может статься, тем самым мы избавим его от одиночества.

— Да хранят тебя боги, госпожа, — отозвался я.

— Скорее богиня, — отозвалась Гвиневера. В лице моем, надо думать, отразился неприкрытый ужас; она рассмеялась. — Да не Изида, Дерфель, не Изида. — Почитание Изиды привело Гвиневеру в постель к Ланселоту и обернулось величайшим горем Артуровой жизни. — Думается, — докончила она, — этой ночью я стану молиться Сулис. Она сейчас более уместна.

— Я присоединю мои молитвы к твоим, госпожа. Я встал, чтобы уйти, Гвиневера меня удержала.

— Мы победим, Дерфель, — горячо заверила она, — мы непременно победим — и все разом изменится.

Как часто мы это повторяли — и ровным счетом ничего не менялось! Но теперь, при Минидд Баддоне, мы попробуем еще раз.

Мы расставили западню — а день выдался такой ослепительно прекрасный, что даже сердце заныло. И обещался он быть долгим, ибо ночи делались все короче, а мешкотный вечерний свет часами мерцал в сгущающихся сумерках.

Вечером накануне битвы Артур оттянул свои войска со всех холмов за Минидд Баддоном. Он приказал своим людям не гасить костров, дабы саксы не заподозрили, что позиции покинуты, и увел копейщиков на запад на воссоединение с армией Гвента, что приближалась по Глевумской дороге. Воины Кунегласа тоже ушли с нагорий, поднялись на вершину Минидд Баддона и стали ждать там вместе с моими людьми.

Ночью Малайн, верховный друид Повиса, обошел копейщиков. Он раздавал вербену, «чертовы пальцы» и обрывки засушенной омелы. Христиане сошлись помолиться вместе; хотя я приметил, что очень многие приняли дары друида. Я помолился под укреплениями, прося Митру о великой победе, а затем попытался заснуть, но Минидд Баддон гудел как растревоженный улей — к гулу голосов примешивался монотонный скрежет камней о сталь.

Я загодя навострил копье и заново наточил Хьюэлбейн. Перед битвой я никогда не доверял свое оружие слуге, но приводил его в порядок сам — столь же одержимо, как и все мои люди. Убедившись, что и меч, и копье наточены острее острого, я прилег неподалеку от убежища Гвиневеры. Глаза у меня слипались, но при мысли о стене щитов меня одолевал страх. Я бдительно отслеживал предзнаменования и панически боялся увидеть сову. Я помолился еще раз. Должно быть, в конце концов я все-таки забылся тревожным сном — и оказался во власти ночных кошмаров. Как давно не сражался я в щитовом строю и вражеской стены не проламывал!

Проснулся я рано, продрогнув до костей. Выпала густая роса. Мои люди покрякивали, кашляли, облегчались и шумно переводили дух. Над холмом стояла вонь: хоть мы и выкопали сортиры, но не было ручья, чтобы уносить испражнения.

— Узнаю мужчин по звукам и запахам, — иронически отметила Гвиневера из полумрака своего убежища.

— Ты поспала, госпожа? — спросил я.

— Немножко. — Она выбралась из-под низких ветвей, что служили крышей и дверью. — Зябко.

— Скоро потеплеет.

Она присела рядом со мной, кутаясь в плащ. Волосы у нее спутались, глаза опухли со сна.

— О чем ты думаешь в битве? — полюбопытствовала она.

— О том, как бы остаться в живых, — ответил я. — О том, как бы убить побольше врагов. И еще о победе.

— Это мед? — спросила она, указывая на рог в моей руке.

— Вода, госпожа. Мед замедляет воина в битве.

Гвиневера приняла у меня рог, плеснула воды в глаза, допила остальное. Ей было заметно не по себе, но я знал, что ни за что не смогу убедить ее остаться на Минидд Баддоне.

— А Артур? — спросила она. — О чем думает в битве он? Я улыбнулся.

— О мире, что наступит после сражения, госпожа. Он всякий раз верит, что эта битва — последняя.

— Однако ж конца битвам не предвидится, — сонно заметила она.

— Пожалуй, что и так, — согласился я, — но в этом бою, госпожа, держись поближе ко мне. Как можно ближе.

— Да, лорд Дерфель, — насмешливо отозвалась она. И одарила меня ослепительной улыбкой. — И спасибо тебе, Дерфель.

К тому времени как солнце полыхнуло из-за восточных холмов, окрасило клочковатые облака в малиновые тона, а на долину саксов легла густая тень, мы уже облачились в доспехи. Полумрак рассеивался и таял: солнце поднималось все выше. Над рекой вились струйки тумана, растекаясь и уплотняя дым над кострами, вокруг которых наблюдалось необычное оживление.

— Что-то там неспокойно, — обратился ко мне Кунеглас.

— Может, саксы знают, что мы идем? — предположил я.

— Что здорово усложнит нам жизнь, — мрачно отметил Кунеглас, хотя, если саксы и впрямь пронюхали о наших планах, к бою они, по всему судя, не готовились. Взгляд не различал ни щитовой стены, обращенной к Минидд Баддону, ни войск, идущих маршем на запад к Глевумской дороге. Напротив, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы выжечь туман над речными берегами, нам показалось, что враги наконец-то решили сняться с места и двинуться в путь, только непонятно куда — на запад, север или юг, — для начала им предстояло собрать воедино телеги, вьючных лошадей, стада и отары. С нашей высоты лагерь изрядно смахивал на разворошенный пинком ноги муравейник, но постепенно восстановилось некое подобие порядка. Люди Эллы вынесли всю свою кладь за южные ворота Аква Сулис, а люди Кердика снаряжались к выступлению рядом с лагерем на излучине реки. Хижины горели; вне всякого сомнения, саксы намеревались перед уходом сжечь обе стоянки. Первыми стронулись легковооруженные всадники — они поскакали на запад мимо Аква Сулис, по Глевумской дороге.

— Досадно, — тихо проговорил Кунеглас. Всадники выехали разведать дорогу, по которой собирались уйти саксы, и мчались они прямиком навстречу Артуровой внезапной атаке.

Мы ждали. Мы не могли спуститься вниз по холму, пока в виду не покажется Артурово воинство, а тогда нам предстоит стремительный бросок — дабы занять брешь между людьми Эллы и армией Кердика. Яростный натиск Артура обрушится на Эллу, в то время как мои копейщики и отряды Кунегласа помешают Кердику прийти союзнику на помощь. Мы почти наверняка уступим им в численности, но Артур надеялся прорваться сквозь строй Эллы и привести свои войска нам на подмогу. Я посмотрел налево, надеясь, что по Фосс-Уэй уже подходят воины Энгуса, но далекая дорога все еще оставалась пустынна. Если Черные щиты не явятся, тогда мы с Кунегласом окажемся зажаты между двумя половинами саксонской армии. Я оглядел своих людей: те заметно нервничали. Того, что происходит в долине, они не видели, ибо я велел им спрятаться и не высовываться до тех пор, пока мы не атакуем с фланга. Кое-кто крепко зажмурился, несколько человек из числа христиан преклонили колена и воздели руки, а прочие водили точильными камнями по лезвиям копий, уже заостренным до бритвенной остроты. Друид Малайн нараспев читал охранительный заговор, Пирлиг молился, Гвиневера глядела на меня расширенными глазами, словно по выражению моего лица понимала, что должно вот-вот произойти.

Саксонские разведчики уже скрылись из виду на западе, а теперь вдруг стремительным галопом пронеслись назад. Из-под копыт летела пыль. По их бешеной спешке было ясно: они увидели Артура, и скоро, надо думать, хаотичная суматоха саксонских лагерей преобразится в грозную стену щитов и копий. Я покрепче сжал длинное ясеневое древко копья, закрыл глаза и вознес молитву, и слова мои полетели в синеву небесную, к Белу и Митре.

— Гляди, вот они! — воскликнул Кунеглас, пока я молился. Я открыл глаза: атакующая армия Артура уже заполнила западную часть долины. Солнце било воинам в лицо и отсвечивало от сотен обнаженных клинков и надраенных шлемов. Южнее, вдоль реки, летели вперед Артуровы всадники, торопясь захватить мост к югу от Аква Сулис, а войско Гвента наступало, растянувшись в длинную шеренгу по центру долины. Люди Тевдрика экипировались на римский лад: на них были бронзовые нагрудники, алые плащи и крепкие шлемы с плюмажами, так что с вершины Минидд Баддона они казались кармазинно-золотыми фалангами под сонмом знамен, на которых вместо гвентского черного быка красовались алые христианские кресты. К северу от них шли копейщики Артура — шли за Саграмором и его широким черным стягом, что развевался на шесте с навершием из саксонского черепа. По сей день стоит мне закрыть глаза, и я словно наяву вижу, как надвигается это воинство, вижу, как ветер колеблет волну знамен над стройными шеренгами, вижу, как позади них над дорогой клубится пыль, а там, где прошли они, зеленые всходы безжалостно втоптаны в землю.

А впереди наступающей армии царили паника и хаос. Саксы бежали спасать жен, облачались в доспехи, разыскивали вождей или сбивались в группки, что постепенно объединялись в первую щитовую стену близ лагеря под Аква Сулис, да только жалкая получилась стена, неплотная, рыхлая, и на моих глазах какой-то всадник дал знак воинам отойти назад. По левую руку от нас Кердиковы люди выстроились в боевой порядок куда быстрее, но они находились на расстоянии двух с лишним миль от атакующего Артурова войска, а это означало, что основной удар примут на себя бойцы Эллы. Вдалеке, следом за армией, темной, оборванной массой надвигались наши ополченцы — с серпами, топорами, мотыгами и дубинками.

Я видел, как над могилами римского кладбища взвилось знамя Эллы, видел, как Элловы копейщики поспешили назад, под стяг с окровавленным черепом. Саксы уже покинули Аква Сулис, свой западный лагерь, а также и поклажу, собранную за пределами города; они, может статься, надеялись, что Артуровы люди задержатся разграбить телеги и вьюки, но Артур вовремя заметил опасность и провел своих людей в обход, севернее городской стены. Гвентские копейщики выставили на мосту своих воинов, предоставив всадникам в тяжелых доспехах следовать за кармазинно-золотой линией. Все происходило так медленно, словно во сне. С Минидд Баддона округа просматривалась как на ладони: мы видели, как последние саксы удирают через обвалившуюся стену Аква Сулис, видели, как щитовой строй Эллы наконец-то окреп, видели, как Кердиковы люди спешат вдоль дороги к Элле на помощь; мысленно мы торопили Артура и Тевдрика — да вперед, скорее же, сомните Элловы ряды прежде, чем Кердик успеет вступить в битву! — но атака, похоже, замедлилась до улиточной скорости. Верховые гонцы метались между отрядами копейщиков туда-сюда, а все остальные вроде бы никуда и не торопились.

Силы Эллы отошли от Аква Сулис на полмили, выстроились там в боевой порядок и теперь ожидали атаки Артура. Их колдуны выплясывали на поле между армиями, но перед войском Тевдрика я не видел ни одного друида. Гвентцы шли под знаменем своего христианского Бога; и вот наконец, выровняв щитовой строй в прямую линию, они надвинулись на врага. Я ждал, что в промежутке между двумя воинствами щитов начнутся переговоры: вожди обменяются ритуальными оскорблениями, пока два щитовых строя оценивают силы друг друга. На моей памяти случалось и так, что противники пялились друг на друга часами, собираясь с духом, прежде чем пойти в атаку, но эти гвентские христиане даже шага не замедлили. Встречи предводителей не состоялось, и саксонские колдуны даже чары сотворить не успели, ибо христиане просто-напросто опустили копья, подняли прямоугольные щиты с крестами, прошли маршем прямиком через римское кладбище и врезались во вражеские щиты.

Даже на вершине холма мы отчетливо расслышали громкий лязг. Глухой скрежещущий звук, словно гром из-под земли: с таким звуком сшибаются сотни щитов и копий, когда две великие армии сталкиваются лицом к лицу. Натиск гвентцев был остановлен — саксы навалились на них всей тяжестью, и я знал: люди умирают там десятками. Кого-то проткнули копьем, кого-то зарубили топором или затоптали под ногами. Воины плевались и рычали из-за края щитов, а напор был столь силен, что в такой давке, конечно же, и меча не поднимешь.

И тут с северного фланга ударили воины Саграмора. Нумидиец со всей очевидностью надеялся обойти Эллу сбоку, но саксонский король вовремя заметил опасность и выслал резервные отряды: их строй принял удар Саграмора на свои щиты и копья. Снова раздался треск ломающихся щитов, но после для нас, наблюдающих за битвой с высоты орлиного полета, все словно замерло в немой неподвижности. Две несметные толпы сомкнулись неразрывно — те, что сзади, выталкивали передние ряды, а те, что впереди, отчаянно пытались высвободить копья и снова ударить по врагу, а между тем люди Кердика спешили по Фосс-Уэй к месту событий — точнехонько под нами. Как только они вступят в битву, они с легкостью обойдут Саграмора с фланга и атакуют щитовой строй с тыла. Вот поэтому Артур и оставил нас на холме.

Кердик, верно, догадался, что мы все еще там. Видеть нас из долины он не мог, ведь наши копейщики укрылись за невысокими укреплениями Минидд Баддона, но вот он галопом подскакал к группе воинов и жестом указал им вверх по склону. Пора выступать, понял я и оглянулся на Кунегласа. Он одновременно обернулся ко мне и улыбнулся.

— Да хранят тебя боги, Дерфель.

— И тебя, о король. — Я коснулся его протянутой руки, затем пошарил ладонью по кольчуге, нащупывая обнадеживающий бугорок — брошь Кайнвин.

Кунеглас поднялся на вал и оборотился к нам.

— Я красно говорить не мастак, — заорал он. — Вон там, внизу, саксы, а вы считаетесь лучшими убийцами саксов во всей Британии. Так ступайте и докажите, что молва не лжет! И помните! Как только окажетесь в долине, крепче держите щитовой строй! Крепче держите, слышите! А теперь вперед!

Мы восторженно завопили и потоком хлынули через кромку холма. Люди Кердика, посланные осмотреть вершину, резко остановились — и отступили, ибо выше по склону появлялись все новые и новые копейщики. Мы спускались с холма — все пятьсот, — и шли мы быстро, забирая под углом к западу, дабы ударить по передовым отрядам Кердиковых подкреплений.

Склон был крутой и ухабистый, сплошные колдобины да кочки. Спускались мы в беспорядке, обгоняя друг друга, а уже оказавшись внизу, пробежав через поле вытоптанной пшеницы и перебравшись через две густые колючие изгороди, образовали щитовую стену. Я встал с левой стороны, Кунеглас с правой, и как только мы построились должным образом и сомкнули щиты, я крикнул своим людям идти вперед. На поле прямо перед нами уже вырастала саксонская щитовая стена: враги бежали на нас со стороны дороги. Мы наступали; я глянул направо и увидел, что между нами и людьми Саграмора зияет внушительная брешь, брешь столь громадная, что я даже знамени его не различал. О, как мне не понравилась эта брешь, я с ужасом думал, что за грозная сила того и гляди хлынет в этот проем и зайдет нам с тыла, но Артур был непреклонен. Не тяни, велел он, не жди, пока с тобой воссоединится Саграмор, — атакуй, просто атакуй! Небось это Артур убедил христиан Гвента атаковать без промедления, решил я. Он пытается посеять панику в рядах саксов, не давая им перевести дух, и теперь наша очередь вступить в битву, ни минуты не мешкая.

Саксонская стена была составлена наспех, да и невелика — от силы сотни две Кердиковых людей, которые не рассчитывали сражаться прямо здесь, но думали лишь усилить задние ряды Эллиного войска. Им было заметно не по себе. Мы нервничали ничуть не меньше, но не то было время, чтобы позволить страху превозмочь доблесть. Нам предстояло повторить то же, что уже сделали воины Тевдрика: атаковать, не останавливаясь, и заставить неприятеля потерять голову; и вот я проревел боевой клич и ускорил шаг. Я загодя извлек из ножен Хьюэлбейн и взял меч в левую руку, щит повисал на ремнях на предплечье. В правой руке я сжимал тяжелое копье. Враги жались друг к другу, сдвинув щит к щиту и опустив копья, а откуда-то слева на нас спустили громадного боевого пса. Я заслышал вой зверя, а в следующий миг боевое безумие заставило меня позабыть обо всем, кроме бородатых лиц прямо передо мной.

В битве находит выход ярая ненависть, ненависть, что поднимается из темных глубин души и выплескивается лютым, безжалостным гневом. А еще — радостью. Я знал, что саксонский щитовой строй не устоит. Знал задолго до того, как пошел в атаку. Уж слишком неплотная была стена, и возводилась наспех, и воины заметно нервничали, и вот я вырвался из первого ряда и вложил всю свою ненависть в крик и побежал на врага. В тот миг мне хотелось одного: убивать. Впрочем, нет, не только. Еще мне хотелось, чтобы барды пели о подвигах Дерфеля Кадарна при Минидд Баддоне. Хотелось, чтобы люди глядели на меня и говорили: вот воин, проломивший щитовой строй при Минидд Баддоне. Я мечтал о могуществе, что приходит вместе со славой. Дюжина людей в Британии таким могуществом обладали, в том числе Артур, Саграмор и Кулух, и могущество это превосходило любую другую власть, кроме королевской. Мы жили в мире, где меч наделяет знатностью, а отказ от меча означает утрату чести, так что я бежал вперед, и безумие переполняло мне душу, а ликующий восторг наделял меня грозной силой, пока я выбирал себе жертв. Стояли там двое юнцов, оба пониже меня, оба испуганные, с жиденькими бороденками, и оба дрогнули еще до того, как я нанес удар. Их взглядам явился бриттский вождь во всем блеске, а моему взгляду явились два мертвых сакса.

Одного я ткнул копьем точно в горло. Я выпустил копье, едва в щит мой вгрызся топор, но я был начеку, и отразил удар, и саданул щитом второго, и с силой навалился плечом на щит, а правой рукой вытащил Хьюэлбейн. Я рубанул сверху вниз, и от саксонского древка отлетела щепка, а я почуял, что сзади подоспели мои люди. Я раскрутил Хьюэлбейн над головой, снова обрушил клинок вниз, пронзительно завопил, повел меч вбок, а в следующий миг передо мной уже не было ничего, лишь трава, и лютики, и дорога, и заливные луга за нею. Я торжествующе заорал: я прорубился сквозь стену! Я развернулся, воткнул клинок в поясницу противника, высвободил меч, увидел, что с острия капает кровь, а враги вдруг разом куда-то подевались. Саксонского строя больше не было, или, точнее, строй превратился в груду кровоточащей бездыханной плоти. Помню, как я воздел к солнцу щит и копье и прокричал благодарность Митре.

— Смыкайте щиты! — взревел Исса, пока я ликовал. Я нагнулся, подобрал копье, обернулся: с востока бежали еще саксы.

— Смыкайте щиты! — эхом повторил я клич Иссы. Кунеглас выстраивал свою собственную щитовую стену, обращенную к западу, дабы оградить нас от задних рядов Эллиного войска, а наш строй смотрел на восток, откуда шли люди Кердика. Мои копейщики гомонили и насмехались над врагом. Они только что изрубили щитовой строй в капусту и теперь жадно требовали еще. Позади меня, на пятачке земли между людьми Кунегласа и моими несколько раненых саксов еще подавали признаки жизни, но трое моих воинов быстро с ними покончили. Саксам перерезали глотки: нам было не до пленников. Гвиневера, как я заметил, тоже внесла свою лепту.

— Господин, господин! — прокричал Эахерн с правой оконечности нашей короткой стены. Я оглянулся: указывал он на орду саксов, хлынувшую в брешь между нами и рекой. Брешь была широка, но саксы нам не угрожали — они спешили на помощь Элле.

— Пусть их! — крикнул я.

Меня куда больше тревожили саксы, находившиеся впереди нас, ибо они уже выстраивались в боевой порядок. Они видели, на что мы способны, и отнюдь не собирались разделять участь своих предшественников: на сей раз щитовая стена состояла из четырех-пяти рядов. Под ликующие крики воинов вперед выскочил один из колдунов и принялся проклинать нас на чем свет стоит. Помешанный, не иначе, решил я, видя, как неудержимо подергивается его лицо, пока чародей поливает нас грязью. Саксы высоко ценили таких вот безумцев: думали, что боги склоняют к ним слух, а боги, верно, бледнели, слыша его ругательства.

— Не пристрелить ли его? — спросила меня Гвиневера, теребя лук.

— Хотелось бы мне, чтобы тебя здесь не было, госпожа, — отозвался я.

— Поздновато ты спохватился, Дерфель, — усмехнулась она.

— Оставь его, — велел я. Проклятия колдуна моих людей не тревожили: копейщики громко призывали саксов прийти и испытать силу своих клинков, да только атаковать саксы не торопились. Они ждали подкрепления, и помощь была уже на подходе.

— О король! — крикнул я Кунегласу. Тот обернулся. — Ты Саграмора видишь?

— Нет пока.

Не видел я и Энгуса Макайрема, чьи Черные щиты должны были хлынуть с холмов и ударить саксам во фланг. Я начал было опасаться, что мы пошли в наступление слишком рано и теперь оказались в ловушке между войсками Эллы, что мало-помалу справляются с паникой, и копейщиками Кердика, что тщательно выстраивают щитовую стену и вот-вот обрушатся на нас всей своей мощью.

Тут Эахерн закричал снова, и я поглядел на юг и увидел: теперь саксы бегут на восток, а не на запад. В полях между нашей стеной и рекой беспорядочно метались охваченные паникой люди, и в первое мгновение я не мог взять в толк, что происходит, пока не услышал грохот. Ни дать ни взять, гром. Цокот копыт, вот что это было.

Артуровы кони были настоящими гигантами. Саграмор как-то рассказывал, что Артур отбил этих коней у Хлодвига, франкского короля, а до того, как Хлодвиг обзавелся табуном, лошадей выводили римляне, и во всей Британии не нашлось бы скакунов, равных им ростом: Артур отбирал во всадники самых дюжих своих воинов. Немало боевых коней перешли в руки Ланселота, и я отчасти рассчитывал увидеть этих могучих зверюг во вражеских рядах, но Артур лишь посмеялся над моими страхами. По его словам, Ланселот захватил главным образом племенных кобыл и необъезженных годовичков, а для того, чтобы вымуштровать коня, требуется не меньше лет, нежели на обучение всадника сражаться тяжеловесным копьем с седла. У Ланселота таких бойцов нет, а вот у Артура есть, и теперь он вел их с северного склона против отряда Эллы, сражавшегося с Саграмором.

Громадных скакунов было только шесть десятков, и они заметно устали, ибо сперва помчались захватывать южный мост, а затем поскакали к противоположному участку битвы, но Артур погнал их галопом прямиком в тыл Эллиного боевого строя. Воины задних рядов напирали что есть силы, пытаясь вытолкнуть передние ряды на щитовую стену Саграмора, но Артур появился так внезапно, что развернуться и сомкнуть собственную стену они просто не успели. Кони играючи опрокинули их строй, саксы рассыпались в беспорядке, так что воины Саграмора оттеснили передние ряды — и внезапно правый фланг Элловой армии оказался смят. Кто-то из саксов побежал на юг, под прикрытие оставшейся части Элловой армии, а другие кинулись на восток, к Кердику, — их-то мы и видели на заливных лугах. Артур и его всадники безжалостно преследовали беглецов. Конники длинными мечами рубили бегущих, пока луг не загромоздили мертвые тела. Повсюду валялись брошенные щиты и мечи. На моих глазах Артур вихрем промчался мимо моего строя, его белый плащ был заляпан кровью, Экскалибур в его руке окрасился алым, а изможденное лицо сияло незамутненной радостью. Его слуга Хигвидд нес знамя с медведем — теперь в нижнем углу полотнища красовался алый крест. Хигвидд, обычно угрюмый нелюдим, широко мне усмехнулся и унесся обратно следом за Артуром, вверх по холму, где лошади могли отдышаться, прежде чем обрушиться на фланг Кердика. В первой атаке против сил Эллы погиб Морфанс Уродливый, но то была единственная потеря Артура.

Артуров натиск сокрушил правый фланг Эллы, и теперь Саграмор вел своих людей по Фосс-Уэй на воссоединение со мной. Мы еще не окружили Эллову армию, зато зажали ее между рекой и дорогой, и вымуштрованные христиане Тевдрика неотвратимо наступали по этому коридору, убивая на своем пути всех и вся. Кердик пока что находился за пределами западни, и ему, разумеется, уже приходило в голову бросить Эллу и тем самым обречь своего саксонского союзника на верную гибель, но, однако ж, он решил, что шанс на победу есть. А ежели поле битвы останется за саксами — вся Британия станет Ллогрией.

На грозных Артуровых коней Кердик не обратил внимания. Он, верно, знал, что всадники обрушились на Эллины отряды, пока те пребывали в смятении, а несокрушимому строю вышколенных копейщиков кавалерия не страшна, так что он приказал своим людям теснее сомкнуть щиты, опустить копья и наступать.

— Плотнее! Плотнее сомкнитесь! — прокричал я, протолкался в первый ряд и встал так, чтобы мой щит частично перекрывал соседние.

Саксы брели вперед, не размыкая щитов, и прочесывали взглядом наш строй в поисках слабого места, пока вся эта неохватная громада подбиралась к нам. Колдунов видно не было, но в самом центре внушительного построения реяло знамя Кердика. Куда ни глянь — сплошь бороды и рогатые шлемы; бараньи рога хрипло трубили, не переставая, а я зорко отслеживал острия копий и топоров. Где-то в этой людской массе был и Кердик, я слышал его голос. «Щиты сомкнуть! Щиты сомкнуть!» — взывал король. На нас спустили двух громадных боевых псов, раздались крики, справа от меня возникла суматоха: собаки атаковали. Саксы, верно, заметили, что щитовой строй дрогнул под натиском псов: они вдруг ликующе завопили и хлынули вперед.

— Сомкнись! — заорал я и занес копье над головой.

По меньшей мере три сакса на бегу посматривали на меня. Я был знатный лорд, с ног до головы в золоте, и, отослав мою душу в Иной мир, они завоюют и признание, и богатство. Один из них, жадный до славы, вырвался вперед, нацелил копье в мой щит, и я понял: в последний момент он опустит острие и ударит меня в лодыжку. На раздумья времени не осталось, только успевай сражаться! Я со всей силы ткнул нападавшего копьем в лицо и выставил щит вперед и вниз, отражая его удар. Лезвие все же царапнуло меня по лодыжке, распоров кожу правого сапога под наголенником, снятым некогда с Вульфгера, но мое копье окрасилось кровью, и к тому времени как я выдернул его и на меня набежали следующие, первый уже опрокинулся навзничь.

Они оказались передо мной в тот же самый миг, как сшиблись стены щитов — с таким грохотом, словно рухнули миры. Теперь я саксов еще и чуял — чуял запах выделанной кожи, пота и испражнений, но только не эля. Эта битва началась слишком рано поутру, саксов застали врасплох, и напиться для поднятия духа они не успели. Задние ряды напирали, вжимали меня в щит, что, в свою очередь, давил на щит противника. Я плюнул в бородатую физиономию, ударил копьем чуть выше плеча врага и почувствовал, как чужая рука перехватила мое оружие. Я выпустил древко, могучим усилием высвободился ровно настолько, чтобы вытащить Хьюэлбейн, и рубанул врага мечом сверху вниз. На нем был не шлем, а одно название: кожаная, набитая тряпьем шапка, — и бритвенно-острое лезвие Хьюэлбейна прошло сквозь нее до самого мозга. Меч на мгновение застрял, и пока я пытался его извлечь — а мертвец навалился на меня всей тяжестью, — какой-то сакс обрушил топор мне на голову.

Шлем выдержал. Звон и лязг заполнили вселенную, и в голове моей разом сгустилась тьма с прожилками света. Мои люди впоследствии рассказывали, что я на несколько минут потерял сознание, но на ногах удержался — со всех сторон напирали, падать было некуда. Сам я ничего не помню, ну да о сшибке щитовых стен мало кто помнит хоть что-нибудь. Ты тужишься, ругаешься, плюешься — и бьешь, куда придется. Один из соседних щитовиков сказал, я-де пошатнулся под ударом и едва не опрокинулся на трупы убитых мною саксов, но стоявший сзади копейщик ухватил меня за пояс и поставил прямо, а мои волчьи хвосты обступили меня со всех сторон, оградив от врагов. Неприятель почуял, что я ранен, и удвоил яростный натиск: топоры с силой вгрызались в выщербленные щиты и зазубренные мечи, но я постепенно пришел в себя и сбросил оцепенение и обнаружил, что стою во втором ряду и по-прежнему в безопасности под прикрытием благословенного щита, а Хьюэлбейн по-прежнему в моей руке. Голова у меня гудела, но я этого не сознавал, сознавал лишь, что надо колоть и рубить, и орать, и убивать. Исса удерживал брешь, проделанную псами: он безжалостно разил саксов, прорвавшихся в наш первый ряд, и заделывал строй их трупами.

Кердик превосходил нас числом, но обойти нас с северного фланга не мог — там разъезжали тяжеловооруженные всадники, и ему не хотелось отправлять своих воинов вверх по холму навстречу их атаке, так что он послал людей в обход нашего фланга с юга, но Саграмор предвосхитил его маневр и повел в брешь своих копейщиков. Помню, с каким грохотом сшиблись щиты. В моем правом сапоге мерзко хлюпала кровь, стоило мне опереться на эту ногу, череп мой пульсировал болью, рот застыл в оскаленной гримасе. Копейщик, занявший мое место в первом ряду, уступать его отказался.

— Они сдают, господин, они сдают! — прокричал он мне.

Да, натиск врага слабел. Саксы не были побеждены — они просто отступали; внезапно их окриком отозвали назад, они напоследок ткнули копьем, рубанули топором — и резко подались вспять. Мы не стали их преследовать. Слишком уж мы были обескровлены, потрепаны и измучены, чтобы бросаться в погоню, и путь нам преграждала гора тел, обозначившая линию битвенного прилива — границу столкновения щитов и копий. Кто-то был уже мертв, кто-то корчился в агонии и молил добить его.

Кердик отвел своих людей назад выстраивать новую щитовую стену, достаточно большую, чтобы пробиться к армии Эллы: войска Саграмора почти заполнили брешь между мной и рекой и отрезали Элле путь к отступлению. Позже я узнал, что Элловых людей теснили назад, к реке, копейщики Тевдрика, и Артур оставил там ровно столько воинов, сколько нужно, чтобы не выпустить саксов из ловушки, а остальных послал на подмогу Саграмору.

В моем шлеме слева образовалась вмятина, в нижней ее части лезвие топора пробило железо и кожаный подшлемник. Я попытался снять шлем, с трудом отодрав слипшиеся от крови волосы. Осторожно пощупал голову: кость вроде бы цела: ушиб да пульсирующая боль — вот и все дела. На левом предплечье зияла рваная рана, грудь была помята, правая лодыжка все еще кровоточила. Исса прихрамывал, но уверял, что это пустая царапина. Ниалл, предводитель Черных щитов, погиб. Копье пробило ему нагрудник; он лежал на спине, копье торчало к небесам, из разверстого рта стекала кровь. Эахерн потерял глаз. Он подлатал глазницу тряпицей, обмотав лоскут вокруг головы, поверх грубой повязки натянул шлем и поклялся отомстить за глаз сторицей.

Артур спустился к нам с холма — похвалить моих людей.

— Сдержите их еще раз! — прокричал он нам. — Сдерживайте их, пока не явится Энгус, и тогда мы покончим с ними на веки вечные!

Мордред ехал следом за Артуром, его громадное знамя реяло вровень со стягом с изображением медведя. Наш король сжимал обнаженный меч, глаза его расширились от возбуждения. На две мили вдоль речного берега в пыли и крови лежали мертвые и умирающие, железо против плоти.

Золотые и алые ряды Тевдрика сомкнулись вокруг уцелевших воинов Эллы. Те все еще держались, и Кердик предпринял новую попытку пробиться к ним. Артур повел Мордреда назад, вверх по холму, а мы опять сомкнули щиты.

— Ишь, как рвутся в бой, — промолвил Кунеглас, видя, что саксонские ряды вновь пошли в наступление.

— Они не пьяны, — заметил я, — в этом-то все и дело.

Кунеглас был цел и невредим и, во власти радостного упоения, полагал, будто заговорен от смерти. Он сражался в первых рядах битвы, он убивал, а сам не получил ни царапины. В отличие от отца славы воина Кунеглас так и не стяжал, и теперь он как бы отстаивал свое право на корону.

— Остерегись, о король, — наказал я ему вслед.

— Мы побеждаем, Дерфель! — откликнулся он и поспешил к своим людям, навстречу вражескому натиску.

Новое наступление саксов мощью далеко превосходило их первую атаку, ибо в центр нового строя Кердик поставил свою дружину, а те спустили на нас гигантских боевых псов, и зверюги прыжками помчались к Саграмору — его люди держали центр нашего строя. Спустя мгновение ударили саксонские копейщики, прорубаясь в бреши, что выгрызли в нашем строю псы. Я услышал, как трещат щиты, а затем я думать забыл о Саграморе, ибо правый фланг саксов обрушился на нас.

Вновь сшиблись щиты. И вновь мы били копьями и рубились мечами, и вновь мы напирали друг на друга изо всех сил. Сакс, оказавшийся напротив меня, бросил копье и теперь пытался пропихнуть короткий нож мне под ребра. Нож кольчугу не брал; противник мой всхрапывал, и давил, и скрипел зубами, и ввинчивал лезвие в железные кольца. В такой тесноте опустить правую руку и перехватить его запястье я не мог, так что я просто-напросто стукнул его по шлему рукоятью Хьюэлбейна и продолжал колотить что есть мочи, пока он не рухнул мне под ноги, и я наступил на него сапогом. Сакс все еще пытался полоснуть меня ножом, но из-за моей спины его ткнули копьем, а затем двинули меня щитом сзади, выталкивая на врага. Слева от меня какой-то саксонский герой колотил направо и налево топором, яростно прорубая проход в нашей стене, но вот его опрокинули древком копья, и с полдюжины воинов набросились на упавшего с мечами и копьями. Он испустил дух среди тел своих жертв.

Кердик разъезжал туда-сюда вдоль строя, покрикивая на своих людей: налегайте, убивайте! Я окликнул его, призывая спешиться и сразиться, как подобает мужчине, но он либо не услышал меня, либо пропустил насмешки мимо ушей. Вместо того он пришпорил коня и понесся на юг, туда, где Артур бился рядом с Саграмором. Артур вовремя заметил, как тяжко приходится Саграморовым воинам, провел своих всадников позади боевого порядка на помощь нумидийцу, и теперь наша кавалерия вклинивалась в людское месиво и била врагов длинными копьями через головы первого ряда. Был там и Мордред; после люди говорили, что сражался он как демон. Ну да наш король в бою никогда не испытывал недостатка в брутальной доблести: недоставало ему лишь здравого смысла и порядочности в обыденной жизни. Верхом Мордред воевать не привык, так что он спешился и занял место в первом ряду. Позже я видел его; он был весь в крови — в чужой, не могу не отметить. Гвиневера заняла место позади нашего строя. Она приглядела себе брошенного Мордредом коня, вскочила на него и теперь пускала стрелы с седла. На моих глазах одна из них воткнулась в Кердиков щит и застряла в нем, мелко подрагивая, но вождь смахнул стрелу словно муху.

Эта вторая сшибка щитов завершилась полным изнеможением. Наступил момент, когда мы умаялись так, что и меча не поднять; устало навалившись на вражеский щит, мы лишь выкрикивали оскорбления через верхний край. То и дело кто-нибудь находил в себе силы поднять топор или ткнуть копьем, и на краткое мгновение битвенная ярость вспыхивала вновь, но тут же и гасла: щиты словно поглощали ее в себя. Все истекали кровью, во рту пересохло, на теле живого места не осталось, и когда враг отступил, мы были благодарны за передышку.

Мы тоже отошли назад, оставляя груду мертвецов там, где столкнулись щитовые стены, унося своих раненых с собой. Среди наших погибших нашлось несколько, чьи лбы были отмечены прикосновением раскаленного наконечника копья: клеймо означало, что эти люди в прошлом году примкнули к Ланселотову бунту, однако теперь они отдали жизнь за Артура. Я отыскал Борса: он лежал раненый — дрожал крупной дрожью и жаловался на холод. Живот у него был вспорот: я приподнял беднягу, и внутренности вывалились наружу. Борс тихо охнул, когда я вновь уложил его на землю и сказал ему, что в Ином мире его ждут полыхающие костры и добрая компания и мед льется рекой; он крепко стиснул мою левую руку, а я одним быстрым движением Хьюэлбейна перерезал ему горло. Среди мертвецов ползал вслепую какой-то несчастный сакс, с губ его капала кровь; Исса подобрал валяющийся топор и перерубил ему позвоночник. Одного из моих юнцов вывернуло наизнанку, он зашатался, но приятель подхватил его и поддержал, не давая упасть. Юнец плакал, потому что наложил в штаны и ему было стыдно; ну да он был не один такой. Над полем стояла вонь: разило испражнениями и кровью.

Люди Эллы далеко за нами образовали крепкую щитовую стену спинами к реке. Воины Тевдрика выстроились напротив, но довольствовались уже тем, что не дают саксам стронуться с места: вступать в бой христиане не спешили, ибо нет опаснее врага, загнанного в угол. Но Кердик и теперь не бросил своего союзника. Он все еще надеялся, что сумеет прорваться сквозь Артуровых копейщиков, воссоединится с Эллой, а затем ударит на север и расколет наше войско надвое. Две попытки закончились ничем, но теперь он собрал остатки своей армии для последнего, решающего удара. У него еще оставались свежие силы, в том числе наемные воины из франкской армии Хлодвига, и Кердик поставил этих бойцов в первый ряд. Мы наблюдали, как колдуны разглагольствуют перед ними, а затем, обернувшись, осыпают проклятиями нас. Эту атаку торопить не будут. Нужды нет: день только начинается, до полудня еще далеко, у Кердика время есть, он вполне может позволить своим отрядам подкрепиться, и выпить, и как следует подготовиться. Глухо зарокотал боевой барабан: по флангам выстраивались все новые саксы, некоторые — с псами на привязи. Мы же с ног валились от усталости. Я послал людей к реке за водой, и мы напились, жадно глотая живительную влагу из шлемов погибших. Ко мне подъехал Артур и поморщился, видя, в каком я состоянии.

— Ты сдержишь их в третий раз? — спросил он.

— Придется, господин, — отозвался я, хотя задача была не из простых. Мы потеряли десятки людей, стена получится неплотная. Наши копья и мечи затупились, точильных камней у нас раз, два — и обчелся, а враг располагает свежими силами и оружие заточено в лучшем виде. Артур соскользнул со спины Лламрей, перебросил поводья Хигвидду, а затем прошелся вместе со мной к беспорядочным завалам трупов. Кого-то он знал по имени; он хмурился при виде мертвых юнцов, которые и пожить-то как следует не успели, а уже столкнулись лицом к лицу с врагом. Артур наклонился, провел пальцем по лбу Борса, зашагал дальше, замешкался рядом с саксом, изо рта которого торчала стрела. Мне показалось, он вот-вот заговорит, но он просто улыбнулся. Он знал, что Гвиневера сражается бок о бок с моими людьми; более того, наверняка видел ее верхом, видел и ее знамя, что ныне реяло рядом с моим звездным стягом. Артур вновь глянул на стрелу, и лицо его озарилось счастьем. Он коснулся моей руки и повел меня назад к моим людям — те сидели на земле или стояли, опершись на копья.

Какой-то сакс из числа Кердиковых воинов узнал Артура и теперь вышел из строя на широкое пространство между армиями и прокричал ему вызов. То был Лиова, тот самый мастер мечевого боя, с которым я дрался в Тунресли. Он обозвал Артура трусом и бабой. Я переводить не стал, да Артур меня и не просил. Лиова вальяжно подошел ближе. Он был без щита и доспехов, даже без шлема, только при мече, да и того из ножен не вытащил, словно давая понять, что нисколько нас не боится. Я различал шрам на его щеке, и у меня руки чесались развернуться и украсить его шрамом посерьезнее — шрамом, что сведет его в могилу, но Артур меня удержал.

— Пусть его, — проговорил он.

А Лиова между тем продолжал нас подзуживать. Он жеманничал, как женщина, — дескать, вот мы кто такие! — и поворачивался спиной к нашему строю, словно приглашая желающих выйти и напасть на него. Но никто так и не двинулся с места. Лиова вновь оборотился к нам, покачал головой, сокрушаясь о нашей трусости, и принялся расхаживать туда-сюда мимо нагромождений мертвых тел. Саксы подбадривали его ликующими воплями, мои люди наблюдали молча. Я передал по рядам из конца в конец, что это Кердиков защитник, он опасен и лучше с ним не связываться. Нашим людям досадно было видеть, как наглец выхваляется, но все понимали: разумнее оставить Лиову в покое до поры до времени, нежели дать ему шанс унизить кого-то из наших усталых копейщиков. Артур попытался ободрить нас: он вскочил на Лламрей и, не обращая внимания на насмешки Лиовы, промчался галопом вдоль завалов трупов. Он разогнал голых саксонских колдунов, затем выхватил Экскалибур и проскакал под самым носом у саксов, гордо выставляя напоказ белый плюмаж шлема и запятнанный кровью плащ. Щит с алым крестом блестел под солнцем; при виде всадника мои люди разразились приветственными возгласами. Саксы отпрянули назад, а беспомощному Лиове оставалось лишь глотать пыль из-под копыт да честить Артура женовидным мужем. Артур развернул кобылу и направил ее обратно ко мне. Его жест подразумевал, что Лиова — недостойный враг, и, надо думать, гордость саксонского поединщика была уязвлена не на шутку, потому что он подошел к нашему строю еще ближе, высматривая противника.

Лиова замешкался у груды трупов. Шагнул в лужу крови, вытащил из-под тел брошенный щит. Поднял его повыше, чтобы мы все хорошо разглядели орла Повиса. Убедившись, что мы узнали герб, он швырнул щит наземь, приспустил штаны и помочился на повисский символ. Затем направил струю чуть в сторону, на мертвого хозяина щита.

Такого оскорбления Кунеглас не стерпел. Он яростно взревел и выбежал из строя.

— Нет! — закричал я и кинулся к Кунегласу. Лучше я сам сражусь с Лиовой, думал я, я-то по крайней мере знаком с его фокусами и его проворством — но я опоздал. Кунеглас уже извлек меч из ножен, меня он словно не заметил. В тот день он почитал себя неуязвимым. Он был королем битвы, ему так хотелось показать себя героем, и вот он своего добился и теперь полагал, что все ему по плечу. Он зарубит этого наглого сакса на глазах у своих людей, и еще долгие годы барды станут петь о короле Кунегласе Могучем, короле Кунегласе Убийце Саксов, короле Кунегласе Воителе.

Спасти Кунегласа я уже не мог: ежели он повернет вспять или позволит другому занять свое место, он запятнает себя несмываемым позором. Так что я в ужасе наблюдал, как Кунеглас уверенно идет навстречу гибкому ловкачу-саксу, не обременяющему себя броней. На Кунегласе был старый отцовский доспех, железный, отделанный золотом, и шлем, увенчанный орлиным крылом. Кунеглас улыбался. Душа его ликовала и пела, вдохновленная героическими деяниями этого дня; он полагал, что его ведут сами боги. Ни минуты не мешкая, он обрушил на Лиову рубящий удар, и все мы готовы были поклясться, что придется он точнехонько в цель, да только Лиова выскользнул из-под клинка, шагнул в сторону, рассмеялся и снова метнулся вбок, а меч Кунегласа опять рассек только воздух.

И наши, и саксы восторженно взревели. Молчали только мы с Артуром. Я смотрел, как гибнет брат Кайнвин, и ничего-то поделать не мог. Не мог я вмешаться, не нарушив тем самым закона чести, ведь если бы бросился Кунегласу на выручку, я бы его унизил. Артур глядел на меня с седла, озабоченно хмурясь.

И что тут скажешь? Ничего утешительного.

— Я с ним сражался, — горько промолвил я, — он смертоносен.

— Но ты-то жив.

— Я воин, господин, — промолвил я. Кунеглас воином никогда не был, вот почему сейчас ему так хотелось доказать, на что он способен, но Лиова выставлял его дураком. Кунеглас атаковал, пытаясь зарубить Лиову могучим ударом, и всякий раз сакс либо подныривал под клинок, либо уворачивался, но в наступление так и не перешел; и наши люди постепенно смолкли — они видели, что король устал, а Лиова играет с ним, как кот с мышью.

Внезапно горстка воинов из Повиса ринулась спасать своего короля, но Лиова стремительно отступил на три шага и молча указал на них мечом. Кунеглас оглянулся.

— Назад! — рявкнул он. — Назад! — повторил он еще более гневно. Кунеглас, верно, уже понял, что обречен, но предпочел погибнуть с честью. Честь — это все.

Повисцы остановились. Кунеглас обернулся к Лиове, и на сей раз он не стал опрометью кидаться вперед, но действовал более осторожно. Меч его впервые коснулся лезвия Лиовы. И тут на моих глазах Лиова поскользнулся на траве, Кунеглас с победным воплем занес меч, вознамерившись покончить со своим мучителем, но Лиова уже откатился назад — поскользнулся-то он нарочно! — и на стремительном развороте клинок его пронесся над травой и полоснул короля по правой ноге. Мгновение Кунеглас стоял прямо, уронив меч, а затем, едва Лиова выпрямился, он принялся оседать. Сакс дождался, пока король рухнет наземь, пинком ноги отшвырнул Кунегласов щит и резко ткнул острием меча вниз.

Саксы ликовали до хрипоты, ибо триумф Лиовы предвещал им успех. Сам Лиова, прихватив Кунегласов меч, проворно кинулся бежать: одержимые жаждой мести повисцы бросились в погоню. Сакс играючи обогнал их, затем обернулся и принялся насмехаться. Сражаться с ними Лиове нужды не было, ибо поединок он выиграл. Он сразил неприятельского короля, и я нимало не сомневался, что саксонские барды станут петь о Лиове Ужасном, Убийце Королей. Он подарил саксам первую победу за весь день.

Артур спешился. Мы с ним желали непременно отнести тело Кунегласа обратно к его людям. Оба мы плакали. Все эти долгие годы у нас не было союзника надежнее, чем Кунеглас ап Горфиддид, король Повисский. Он никогда не спорил с Артуром и ни разу его не подвел, а мне он стал ближе брата. Благородный он был человек, даритель злата, поборник справедливости — а теперь он погиб. Повисские воины приняли у нас тело покойного короля и унесли его за стену щитов.

— Убийцу его зовут Лиова, — объявил я им, — и я дам сто золотых монет тому, кто принесет мне его голову.

Громкий крик заставил меня обернуться. Саксы, уверенные в победе, пошли в атаку.

Мои люди встали. Утерли пот с глаз. Я натянул свой помятый, залитый кровью шлем, опустил нащечники, подобрал упавшее копье.

В бой, снова в бой!

Это была самая мощная саксонская атака за весь день: на нас надвигалась лавина уверенных в себе копейщиков: они уже вполне справились с паникой и теперь шли крушить наш строй и выручать Эллу. На ходу они ревели битвенные песни, колотили копьями по щитам и обещали друг другу по два десятка убитых бриттов на каждого. Саксы знали: победа за ними. Они выдержали основной удар Артура, они вынудили нас прекратить сражение, на их глазах саксонский защитник сразил короля, и теперь, со свежими силами во главе войска, они наступали, чтобы покончить с нами раз и навсегда. Франки отвели назад легкие копья, изготовясь к броску: вот-вот на нашу щитовую стену обрушится ливень заостренного железа.

И тут с Минидд Баддона протрубил рог.

Сначала услышали его единицы — все заглушали громкие вопли, топот ног и стоны умирающих, — но рог протрубил во второй раз, а затем и в третий, и на третьем сигнале люди обернулись к покинутым укреплениям Минидд Баддона. Остановились даже франки и саксы. Они были уже в пятидесяти шагах от нас, когда пение рога сдержало их натиск и они, как и мы, завороженно уставились на длинный зеленый склон холма.

И увидели одного-единственного всадника и знамя.

Знамя было огромное: белое льняное полотнище развернулось во всю ширь, а на нем был вышит алый дракон Думнонии, вставшее на дыбы чудище — сплошные когти, хвост и пламя. Стяг заполоскался на ветру и едва не опрокинул всадника. Даже на таком расстоянии мы видели, что наездник держится в седле неуклюже и скованно, словно не в силах ни управиться с вороным жеребцом, ни удержать громадного знамени. Но вот сзади появились двое воинов, кольнули коня копьями, жеребец скачками понесся вниз по склону, и от резкого движения всадник откинулся далеко назад. И тут же вновь качнулся вперед. А конь стремительно мчался по холму, за спиной у наездника развевался черный плащ, и доспехи под плащом сияли белизной — под стать льняному трепещущему полотнищу. Позади него с вершины Минидд Баддона хлынула вопящая масса людей с черными щитами — точь-в-точь как мы на рассвете, — а с ними и другие: на их щитах красовались клыкастые кабаньи морды. Это подоспели Энгус Макайрем и Кулух: вместо того чтобы ударить по дороге на Кориниум, они сперва пробрались на Минидд Баддон, чтобы их люди воссоединились с нашими.

Но я не сводил глаз с всадника. Его по-прежнему швыряло туда-сюда, и теперь я разглядел, что наездник к коню привязан: лодыжки стянуты вместе веревкой под черным брюхом жеребца, а тело закреплено в седле с помощью деревянных подпорок, вбитых прямо в каркас. Шлема на всаднике не было, длинные волосы свободно развевались по ветру, а под волосами вместо лица ухмылялся обтянутый высушенной желтой кожей череп. То был Гавейн, мертвый Гавейн, его губы и десны усохли, обнажив зубы, ноздри превратились в две черные щели, глазницы — в черные дыры. Голова моталась из стороны в сторону, а тело, к которому примотали драконье знамя Британии, раскачивалось вправо-влево.

Сама смерть летела верхом на черном жеребце по имени Анбарр, и при виде жуткого призрака, что надвигался на них, саксы устрашились и дрогнули. Черные щиты пронзительно вопили, торопясь следом за Гавейном, и гнали коня и мертвого всадника через изгороди прямиком на саксонский фланг. Черные щиты шли в атаку не строем, но наступали беспорядочной завывающей массой. Так воюют ирландцы — и страшен натиск одержимых, что спешат на бойню, как влюбленный на свидание.

И чаши весов качнулись: решалась судьба битвы. Саксы были уже на грани победы, но Артур заметил их неуверенность и внезапно бросил нас на вражеский строй.

— Вперед! — закричал он.

— В атаку! — эхом подхватил Мордред. — Вперед!

Так началось побоище на Минидд Баддоне. Барды рассказывают о нем все как есть и в кои-то веки не преувеличивают. Мы перешли границу — завалы трупов — и обрушились с копьями на саксонскую армию, а Черные щиты и воины Кулуха одновременно ударили по флангу. Несколько мгновений слышались лязг меча о меч да глухие удары топора о щит: это, напирая, и всхрапывая, и истекая по?том, сшиблись щитовые стены, но вот саксонская армия дрогнула, и теперь мы сражались против их редеющих рядов на поле, скользком от франкской и саксонской крови. Саксы бежали, не устояв перед яростной атакой во главе с мертвецом на черном коне, и мы убивали их до тех пор, пока не пресытились убийством. С нашей легкой руки на мосту мечей душам саксов было, верно, не протолкнуться. Мы насаживали врагов на копья, мы их потрошили, а кого-то просто топили в реке. Поначалу мы пленных не брали, но лишь вымещали на проклятых захватчиках многолетнюю ненависть. Воинство Кердика пошатнулось под двойным натиском, и мы с ревом врезались в беспорядочные ряды и состязались друг с другом, кто убьет больше. То была оргия смерти, кровавая мешанина. Иные саксы так перепугались, что с места двинуться не могли: просто стояли, в ужасе глядя на происходящее, и дожидались, пока их прикончат, но были и другие — они бились как демоны были и те, кто погиб на бегу; были и такие, что прорывались к реке. Мы утратили всякое подобие щитового строя, мы превратились в стаю бешеных боевых псов и рвали врага на куски. Я видел, как Мордред, ковыляя на увечной ноге, крошит саксов в капусту. Видел, как Артур шлет коня прямо на беглецов и затаптывает их под копытами, видел, как люди Повиса отомстили за своего короля тысячу раз. Я видел, как Галахад с безмятежным видом рубит с седла направо и налево. Тевдрик, в священнической рясе, тощий как скелет и с тонзурой, яростно орудовал тяжелым мечом. Был там и старый епископ Эмрис, на шее его болтался громадный крест, а поверх рясы красовался старый нагрудник, прикрученный веревкой из конского волоса.

— Ступайте в ад! — ревел он, тыкая в беспомощных саксов копьем. — Да гореть вам в очистительном огне веки вечные!

Я видел Энгуса Макайрема: тот как раз насадил на копье очередного сакса; борода его пропиталась вражеской кровью. Я видел, как Гвиневера скачет верхом на Мордредовом коне и размахивает мечом, что мы ей подарили. Видел я и Гавейна: безжизненное тело завалилось на сторону, голова оторвалась вовсе, а взмыленный конь мирно пощипывал травку среди саксонских трупов. Увидел я наконец и Мерлина: он, конечно же, явился вместе с Гавейновыми останками; несмотря на почтенные годы, старик самозабвенно колотил саксов посохом и честил их жалкими гнидами. Мерлина сопровождали Черные щиты. Он увидел меня, улыбнулся и махнул рукой: вперед, мол, в бойню!

Мы разгромили Кердикову деревушку, где в хижинах укрылись женщины и дети. Кулух и два десятка его людей хладнокровно, как мясники, прорубались через горстку саксонских копейщиков, что пытались защитить свои семьи и Кердикову покинутую кладь. Саксонская стража гибла, награбленное золото рассыпалось что мякина. Помню, как туманом заклубилась пыль, помню, как с воем разбегались перепуганные женщины и мужчины, дети и собаки, помню, как пылающие хижины изрыгали дым, помню, как Артурова тяжелая конница с грохотом проносилась через весь этот ад и занесенные копья стремительно шли вниз и били вражеских копейщиков в спину. Уничтожить поверженную армию — что может быть отраднее? Стена щитов проломлена, и в мире правит смерть — и мы убивали и убивали, пока руки наши не устали настолько, что и меча не поднять, а когда с убийством было покончено, мы оказались в кровавом болоте, и тут наши люди обнаружили среди саксонской поклажи эль и мед, и началась попойка. Несколько саксонских женщин обрели защиту у наших мужчин потрезвее: тех, что носили воду от реки для раненых. Мы отыскивали уцелевших друзей — и крепко их обнимали, находили мертвых друзей — и проливали слезы. Мы изведали пьянящее исступление победы полной и безоговорочной, мы вместе смеялись и плакали, а кое-кто из воинов, позабыв про усталость, пустился в пляс.

Кердик спасся. Он и его дружина пробились сквозь хаос и ушли в восточные холмы. Часть саксов переплыли реку и оказались на южном берегу, а иные последовали за Кердиком, а кое-кто прикинулся мертвым и незаметно ускользнул под покровом ночи, но большинство осталось в долине под Минидд Баддоном — и пребывает там и по сей день.

Ибо мы победили. Мы превратили заливные луга в кровавую бойню. Мы спасли Британию и исполнили Артурову мечту. Мы были королями битвы и владыками мертвых, мы вопили в голос, и наши победные крики летели к небесам.

Мощь саксов была сломлена.

Часть третья ПРОКЛЯТИЕ НИМУЭ

ГЛАВА 9

Королева Игрейна, устроившись у окна, дочитывала последние листы в стопке, порою спрашивая у меня, что значит то или иное саксонское слово, но более не говоря ничего. Она торопливо проглядела рассказ о битве и с отвращением швырнула пергаменты на пол.

— А с Эллой-то что случилось? — возмущенно вопросила она. — И с Ланселотом?

— Об их судьбе я еще поведаю, госпожа, — заверил я. Культей левой руки я прижимал перо к столу и затачивал его ножом. Ошметки я сдул на пол. — Всему свое время.

— Всему свое время! — фыркнула она. — Нельзя оставлять историю незаконченной, Дерфель!

— Я ее закончу, — пообещал я.

— Закончить надо прямо здесь и сейчас, — настаивала моя королева. — В этом весь смысл историй; иначе что с них толку? В жизни четких и ясных финалов не бывает — значит, они должны быть в историях.

Игрейна заметно раздалась: срок ее на подходе. Я стану молиться за нее, и молитвы мои ей понадобятся: ведь столько женщин умирают родами! Коровы этой беды не знают, равно как и кошки, и псицы, и свиньи, и овцы, и лисы, и прочая живность, — знает лишь род человеческий. Сэнс