Book: Одноклассница.ru



Татьяна Тронина

Одноклассница. ru

"У Господа один день, как тысяча лет,

И тысяча лет, как один день".

Апостол Петр (2 Петр, 3,8)

* * *

– ...Я – стейк гай, как говорят американцы... То есть – мясной парень. Стейк гай, – выделяя каждое слово, повторил Тарас. Потом добавил снисходительно: – А ты ко мне со своей овсянкой...

– Я не против мяса, – привычно возразила Вероника. – Просто с утра полезнее углеводы, а не белковая пища.

– Да, да, да... Я в курсе.

Вероника пожала плечами и придвинула к себе тарелку с овсяной кашей. За почти двадцать лет совместной жизни она успела прочитать мужу столько лекций о диетологии, что Тарас знал о правильном питании практически все.

И дело тут было вовсе не в том, что Вероника увлекалась чтением модных журналов, где давали подробные советы о том, как сохранить фигуру и улучшить цвет лица, питаясь одним кефиром или дольками ананаса, а потом пересказывала эти советы всем встречным-поперечным, заполняя пустыми разговорами пустую жизнь.

О нет, Вероника не являлась банальной домохозяйкой, помешанной на глянце и ток-шоу...

Вероника Павловна Николаева работала в государственном учреждении – Научно-исследовательской академии питания. (Оч-чень серьезное заведение, надо сказать!..) Руководила собственной лабораторией, вела научные изыскания, являлась кандидатом медицинских наук – блестящая карьера для женщины тридцати семи лет. Если бы и платили за это соответственно (как ученым на Западе, например), то Вероника чувствовала бы себя абсолютно довольной жизнью...

Впрочем, грех жаловаться – в семье царил достаток, поскольку главным добытчиком являлся Тарас. Владелец небольшого колбасного завода. Заводика пока еще... Но все впереди, благо Тарасу Викторовичу Николаеву тоже недавно исполнилось тридцать семь. Неплохая карьера для мужчины его возраста.

И еще Тарасу было глубоко наплевать на основы правильного питания. Поскольку Тарас жить не мог без мяса.

Мясо на завтрак, на обед и на ужин.

А самым любимым блюдом из мяса был мясной стейк с румяной корочкой и сочной серединкой...

Тарас всегда жарил стейки сам, никому не доверяя этот важный процесс.

Вот и сейчас он достал из холодильника здоровущий кусок говядины, прикрытый прозрачной пленкой. Развернул, понюхал... Улыбнулся.

– Как тебе, а? – не сдержался, с гордостью сунул кусок под нос жене.

– Тарас! – недовольно отшатнулась Вероника. Она ничего не имела против мяса, но с утра, едва проснувшись и еще не избавившись от легкой хандры, свойственной большинству людей, которые вынуждены вскакивать по звонку будильника, вдыхать этот животный, почти непристойный аромат!.. Бр-р. Запах свежесваренного кофе привлекал ее в данный момент гораздо сильней.

– Ты ничего не понимаешь!

– Куда уж мне...

Тарас большим остро заточенным ножом отрезал от куска ровный пласт, потом снова занес нож над разделочной доской.

– На тебя жарить?

– Нет, спасибо. А вот в обед – не откажусь... – пробормотала Вероника, стараясь не смотреть, как муж колдует над мясом. Почему-то ей это было сейчас противно. «Может, я беременна? – с ужасом подумала Вероника, но тут же успокоила себя: – Нет, нет, невозможно...»

Вероника не хотела детей. Еще есть время. Еще столько незаконченных дел, главное из которых – завершить работу над препаратом, условно названным «витазион». Дети – зачем они нужны? Ну разве что тем самым скучающим домохозяйкам и прочим, кто не может реализовать себя никак иначе.

Тарас – вот тот в принципе был не против продолжения рода. Но, слава богу, без фанатизма. Будут дети – хорошо, не будут – тоже ничего плохого. В этом смысле Веронике с мужем повезло.

Тарас тем временем бросил сырой стейк на раскаленную сковородку.

Вероника со скромным видом доедала свою овсянку.

– Со своего завода притащил? – Она кивнула на сковородку со шкварчащим мясом.

– Ты что! У нас импортное... Аргентина, Бразилия, – усмехнулся Тарас. – А это – от Филипыча. Я только у него беру. Мэйд ин Рязань.

– Ага, сам отечественным питаешься, а народ не пойми чем травишь... – подколола мужа Вероника, постепенно выходя из утреннего ступора.

– Перестань, Ника, – моментально напрягся Тарас. – Привозное не хуже нашего, просто... Ты же знаешь, я должен своими глазами видеть, что я ем. Бзик у меня такой. Если бы жил я в этой Аргентине... И колбасы я не ем... Только мясо в чистом виде!

Тарас покупал мясо на рынке у знакомого фермера – того самого Филипыча. Время от времени ездил к нему в гости, наблюдал, как тот ухаживает за коровами, чем кормит их, как забивает и прочее... Это было главной тайной Тараса.

Ну как же – колбасный король, который не ест колбасы. И даже того мяса, которое привозят ему из-за границы!

– Насчет колбасы – это правильно, – благосклонно кивнула Вероника. – Это я тебе как дипломированный специалист говорю! Белок в чистом виде гораздо полезней.

– Вот видишь, как мы друг друга понимаем! – засмеялся Тарас, переворачивая стейк на сковородке. – Вообще, я тебе вот что хочу сказать... Мы, пищевики, – ну все те, кто имеет отношение к продуктам, пищевой промышленности, – странные люди. Мы эту кухню, образно выражаясь, знаем изнутри.

– Так все плохо? – В глазах Вероники вспыхнул профессиональный интерес.

– Нет-нет, что ты... Есть контроль, есть ГОСТы, – покачал головой Тарас, глядя на сковородку. – Но ГОСТы мало кто соблюдает. Я своими глазами видел... Во многом знании многие печали. Я знаю, в каких условиях производят продукты, как хранят, как перевозят... Ты вон – каша, каша... А в твоей каше – мышиный помет может быть! Где крупы хранят – там обычно грызуны бегают.

– Тарас! – сердито захохотала Вероника, облизывая ложку.

– Ешь, ешь свою овсянку, оздоровляйся!

– Тарас, я тебя убью...

– А каково мне – каждый день слушать лекции о здоровом питании?!

– А я, к твоему сведению, ничего не имею против мышей! Я с ними в лаборатории работаю бок о бок... Они мне уже как родные!

Они препирались без всякой злобы, весело. Борьба нанайских мальчиков...

Тарас положил зажаренный стейк на тарелку, сел напротив Вероники и принялся без всякого перехода рассказывать, словно отвечая на чей-то вопрос:

– Это все ерунда... Неправда. Говядина не должна быть ярко-красной. Если ты покупаешь такую говядину, то знай – либо мясо не раз замораживали и размораживали, либо животинку забили так давно, что мясо для товарного вида пришлось обработать чем-то, например раствором марганцовки, а то и вообще чем потоксичней... Еще один миф – мясо должно быть постным. Нет! Если совсем без жира – то это у тебя получится сухая жесткая подошва. А жир при жарке вытопится! Вообще, в лучших сортах «мраморной» говядины постная мякоть чередуется с тончайшими жировыми прожилками – они-то и делают вкус мяса таким сочным и нежным.

Вероника слушала мужа вполуха. Все эти факты она уже тоже давным-давно вызубрила.

– ...Вкусное парное мясо – миф. Мясо только что убитого животного неароматно, жестко, плохо усваивается и обладает неприятным запахом. Мясо должно созреть, вылежаться! Говядина – двадцать одни сутки при температуре минус два, минус три... А как жарить мясо? Уж лучше не на масле. Только на сухой раскаленной сковородке по нескольку минут с обеих сторон, и солить каждую сторону только после подрумянивания. Есть три степени прожарки: мясо с кровью внутри, обжаренное только снаружи, по-английски называется – rar, хорошо прожаренное снаружи и розовое внутри – medium, и третий вариант – well done, когда мясо хорошо прожарено внутри и снаружи...

– Тарас, кофе?

– Да... Спасибо. И еще что важно – приготовить из куска замороженного мяса стейк с кровью – бредовая идея. Это просто невозможно сделать! Мясо должно быть медленно, очень медленно разморожено заранее... – Тарас прожевал кусок, с удовольствием проглотил, закрыв глаза. – Говядина имеет очень приятный вкус именно тогда, когда она лишь слегка прожарена...

– Тарас!

– Да, Ника? – Муж открыл глаза.

– Я вот подумала... – Вероника говорила серьезно, без тени улыбки. – Когда наступят голодные времена и мяса не будет... Ты меня тогда съешь?

Тарас закашлялся.

– Ника... Ой, вот язык-то без костей!

Вероника засмеялась. И в этот момент раздалась трель звонка.

– Домофон! – Она подбежала к переговорному устройству в коридоре: – Игорь? Доброе утро! Тарас Викторович через полчаса спустится...

Игорь был шофером мужа.

– Тарас, ты слышал? – крикнула из коридора Вероника. – Игорь уже на месте.

– Да, слышал. Тебя подвезти?

– Нет, я сама. Быстрее будет...

У Вероники была возможность самой водить машину. Или, вот как сейчас, пользоваться услугами нанятого водителя. Но зачем – от дома до академии было сорок минут ходьбы. На авто – полтора-два часа в пробках по проспекту... Выводы Вероника сделала уже давно.

Муж ушел через полчаса, а Вероника – еще несколькими минутами позже.

Выскочив на улицу, она поняла, что оделась не по погоде. Дома из окон лилось такое яркое солнце, что казалось, будто уже лето на дворе... Но майское солнце обманчиво.

Возвращаться Вероника не захотела – никогда не была неженкой. Поплотнее запахнула пиджачок и прибавила шаг.

Она чувствовала себя легкой и сильной. Не боялась движения, не боялась порывов ветра, прилетевшего, должно быть, с Арктики.

Когда муж «пошел в гору», ей не раз намекали – зачем работать, если можно дома сидеть?.. Не проще ли быть королевой – рядом с колбасным-то королем?..

«С такой силой, с такой энергией – дома сидеть? – думала о себе Вероника. – Да я сама себя изнутри выжгу, если без дела останусь. И ребенок мне не нужен. Господи, какая я счастливая, что рядом со мной Тарас, что Тарас меня принимает такой, какая я есть...»

Еще Вероника про себя знала, что она – красивая. Ни единой морщины, отличная фигура (это без всякого там фитнеса-пилатеса), идеальные черты лица, великолепные светло-русые волосы. Был даже особый шик в том, что Вероника никогда не подчеркивала своих достоинств. Простой английский костюм, классические «лодочки», коса (или пучок в торжественных случаях). Минимум косметики. Знающий да увидит.

Точно метеор, она пролетела половину проспекта. Пробегая мимо железной ограды, услышала веселую музыку, разбитую бодрой невнятицей из репродуктора. За оградой находилась обычная средняя школа. Вероника притормозила, вгляделась (мешали ветки цветущей сирени) – там, во внутреннем дворике, толпились школьники. Воздушные шары, белые банты, почему-то – на старшеклассницах... Происходящее напоминало первое сентября. Но до сентября было еще о-го-го сколько...

«Праздник, что ли, какой?»

И тут Вероника вспомнила – сегодня же двадцать пятое мая. Последний звонок!

Там за оградой, на сцене, кружился хоровод из девушек. Банты и открытые платьица... Наверное, выпускницы тоже дико мерзли. Юноши в костюмах неловко передергивали плечами, держа руки в карманах... Семнадцать лет – смешно и мило.

Вероника улыбнулась и побежала дальше.

Она вдруг вспомнила, что двадцать лет назад, когда прозвучал ЕЕ последний звонок, было тоже вот так холодно и солнечно. Ну да, май. Обманщик-май...

В конце проспекта располагалась Академия питания – огромный комплекс зданий с огромной территорией. За каменным забором рядом – клиника при академии. Платная. Очень хорошая. В народе бытовало мнение, что там избавляли тучных людей от лишних килограммов. Но это было не совсем правдой – в клинике, помимо ожирения, лечили еще и дистрофию, помогали наладить обмен веществ тем, кто в этом нуждался, – людям с определенными заболеваниями, после операций, с болезнями сердца и почек, страдающим диабетом...

Вероника быстро переоделась в гардеробе, нацепила на себя белый халат и одной из последних оказалась в конференц-зале.

На сцене уже сидело начальство во главе с директором академии, Аванесом Ашотовичем Кутельянцем – членом-корреспондентом, профессором, доктором медицинских наук, почетным председателем всевозможных сообществ, Героем Труда и прочая, и прочая... Послужной список Аванеса Ашотовича был невероятно длинен, что и неудивительно, поскольку директору академии было семьдесят восемь лет.

Выглядел и соображал он прекрасно. Седой лев. Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего слова...

– Итак, начнем, господа... – поднял он руку.

К трибуне подошел докладчик. Это был Родионов – он работал в клинике лечебного питания, в отделении анорексии, и все последнее время Вероника тесно сотрудничала с ним.

– Одной из причин анорексии является депрессия. Другой – снижение уровня гормонов гипоталамуса и гипофиза... Пациенты воспринимают себя слишком толстыми, иногда – считают толстыми отдельные части своего тела. Например, икры ног, щеки, ягодицы... У них возникает навязчивый страх располнеть, поэтому они могут избегать вечеринок и праздников, на которых возможно употребление большого количества еды и питья. У них также возникает интерес к изучению калорийности пищи. В питании они избегают чего бы то ни было жирного, фиксируясь на одном-двух типах продуктов, чаще фруктов или овощей. Пациенты стремятся снизить вес изнуряющими гимнастическими упражнениями. Избегают пищи, искусственным путем вызывают у себя рвоту, принимают в больших количествах слабительное. Для пациентов характерны снижение настроения, суицидальные мысли, заторможенность... Разумеется, такие больные в первую очередь нуждаются в помощи психиатра, психотерапевта. Но при длительном отказе от еды в организме таких пациентов происходят необратимые изменения. Нарушаются все жизненные процессы в организме, он перестает воспринимать пищу вообще, начинается истощение, и... что нередко происходит – наступает смерть. Поэтому пациентам также необходима помощь диетологов. Наше отделение тесно работает с лабораторией обмена веществ и метаболизма, возглавляемой Вероникой Павловной Николаевой.

Докладчик остановился и кивнул.

– Вероника Павловна, прошу... – бархатно рыкнул в микрофон директор, Аванес Ашотович.

Вероника заспешила к сцене, на ходу доставая папку из сумки. Встала на трибуну, заняв место Родионова, и начала:

– О каких-либо конкретных результатах говорить еще рано. Наша лаборатория, как вы знаете, работает над веществом под условным названием «витазион», которое смогло бы поддержать пациентов с анорексией в последней стадии болезни. Содержащиеся в витазионе витамины, микро– и макроэлементы, незаменимые аминокислоты, белковые, жировые и углеводные компоненты, гормональные составляющие должны поддержать истощенный организм. Но увы, не все вещества способны сочетаться, не все воспринимаются организмом на данной стадии болезни.

– Каковы первые данные экспериментов по витазиону? – благосклонно спросил Аванес Ашотович.

Раскрыв папку, Вероника прочитала:

– «За четыреста дней умерли почти все мыши контрольной группы. Их искусственно довели до последней стадии истощения, а затем стали кормить обычными питательными смесями. – Голос Вероники был уверенным и хорошо поставленным. Чувствовалось, что подобное выступление привычно для нее. – За это же время из мышей экспериментальной группы не умерла ни одна – им вводили витазион. В повторном эксперименте умерла одна из мышей экспериментальной группы...»

– Что ж, неплохой результат.

– Спасибо, Аванес Ашотович. – с достоинством кивнула Вероника и продолжила: – «Мыши этой группы получили по пять нмоль витазиона. В группах, получавших ноль целых пять десятых и пятьдесят нмоль было выявлено заметное, но не столь сенсационное увеличение продолжительности жизни». Возможно, однако, что в этих экспериментах не была найдена оптимальная концентрация витазиона... – добавила Вероника уже от себя.

Ее доклад длился довольно долго, потом на трибуну вышли другие докладчики.

Конференция закончилась только в начале третьего.

Вероника столкнулась в коридоре с Машей (сорока лет) и Нонной Игнатьевной (ей было пятьдесят два) – они работали в лаборатории под ее руководством. Но отношения были на равных...

– Господи, думала, помру... Всю задницу отсидела! – вздохнула полная, всегда благодушно настроенная Нонна Игнатьевна. – Ну что, Вероника, в столовую?

– Ты слишком самокритична, Ника, – сказала Маша, лохматая, с ошалелыми, сошедшимися близко к переносице круглыми глазами. – «Не найдена оптимальная концентрация»! Поди найди ее... Проще булавку в стоге сена отыскать.

Они спустились на этаж ниже, в столовую для сотрудников.

Взяли по подносу с вкусной и полезной пищей (исключая курицу-гриль, без которой не могла жить Нонна Игнатьевна), сели за отдельный столик у окна.

– Девчонки, сегодня такой день... – мечтательно улыбнулась Вероника, глядя за окно, вниз, на ярко-зеленый газон, подсвеченный солнцем.

– Какой? – дернулась Маша.

– Двадцать пятое мая...

– И что?

– А, последний звонок! – вспомнила Нонна Игнатьевна. – У моего оболтуса только через год... Ой, я прям не знаю, куда его пристроить, – призналась она.

– Пусть сам думает! – возмущенно затрясла лохматой головой Маша.



– Нет, он еще не научился думать... – благостно улыбнулась Нонна Игнатьевна. – Старшенький, Вадик, – тот да, очень самостоятельный, карьеру делает... А Петюня еще в облаках витает. Очень уж не хочется, чтобы он в армию попал.

– Ничего, может, там человека из него сделают! – упрямо дернула головой Маша. – А вы встречались? – Она уткнулась глазами-гвоздиками в лицо Веронике.

– Кто? С кем? – удивленно спросила Вероника.

– С одноклассниками своими!

– Н-нет...

– А я встречалась, – сообщила Маша. – Нашли друг друга через этот сайт – «Однокашники. ру», или как там его...

– Чего-то я про это тоже слышала... – мурлыкнула Нонна Игнатьевна, с нежностью обгрызая куриную ножку. – А поподробней?

– Ой, Нон Игнатьевна, вся страна там зарегистрирована, одна вы неохваченной остались... – махнула рукой Маша и продолжила: – Короче, есть такой сайт в Интернете, где по месту учебы и году выпуска собраны люди.

– Ну да, ну да...

– А я тоже там не зарегистрирована, – не выдержала и призналась Вероника.

– Серьезно? – опять дернулась Маша. – Хотя... В общем, вы обе ничего не потеряли. Дурацкий сайт. Сплошное разочарование!

– Это почему же? – Нонна Игнатьевна принялась за крылышко.

– Короче, мы этой зимой решили встретиться – весь наш бывший класс... – с азартом продолжила Маша. – На фотографиях в «Однокашниках» все такие приличные, на фоне авто, загородных домов, яхт и пирамид... Красивые-симпатичные. В фотошопе, видно, морды отрихтовали!

– А в жизни что? – засмеялась Нонна Игнатьевна.

– Ой... Короче, прихожу в кафе, где договорились встретиться. Огляделась, подумала – наверное, ошиблась адресом. Тетки какие-то. Сплошь блондинки! В шифоне и золоте. Мужики – пузени, лысины, красные щеки, костюмы... И что вы думаете? Оказалось, это все – наши!!! – тряхнула лохматой головой Маша.

– Ну, милочка, что ж ты хочешь, чтобы спустя столько лет все выглядели молодыми и стройными... – благодушно загудела Нонна Игнатьевна.

– Да я даже не о том... Короче, как были дураками, так и остались! – выпалила Маша. – Говорят одно, а в глазах – совсем другое. А когда напились – так вообще из них полезло третье! Исключительно не-иск-рен-ние люди! Это грустно...

– Никто не хочет рассказывать о своих поражениях. Демонстрировать нужно только достижения и победы... – заметила Вероника.

– Точно! Хвастались, туману навели – «я в такой-то фирме работаю», «я в другой-то – и к тому же финансовым директором», «а я вообще главный менеджер...». «У нас поставки, у нас доставки, в прошлом году в Париже, следующим летом на Мальдивах...» «Ой, а я люблю читать и путешествовать, у меня есть возможность не работать...» Тьфу! – с чувством воскликнула Маша.

– Может, правда все! – захлопала редкими крашеными ресницами Нонна Игнатьевна.

– А я спорю? Но как-то... все равно неискренне! А потом что было... – безнадежно махнула рукой Маша. – Напились в зюзю. Пели караоке и даже канкан плясали! Буракова сережку брильянтовую посеяла, так и не нашли, кстати. Я слышала, как она Фокиной жаловалась: «Что будет, что будет, меня сестра убьет теперь...» Не ее, значит, серьги! Другие, как и в старые школьные времена, в сторонке сидели и «шу-шу-шу, шу-шу-шу!» между собой. Типа, они себя самыми умными считают.

– Что ж поделать, такова жизнь... – философски вздохнула Нонна Игнатьевна, отодвинув от себя тарелку с обглоданным куриным скелетиком, и умильно уставилась на творожный десерт. – Таковы люди. Но все-таки есть в этом вашем сайте что-то ностальгическое, милое.

– Ой, бросьте, Нонна Игнатьевна... Лучше бы я вовсе там не регистрировалась! Жила бы и дальше в счастливом неведении... Недаром говорят – в одну реку нельзя войти дважды, – возразила Маша.

– А любовь? Да, любовь! Первая любовь – это же очень романтично... – не сдавалась Нонна Игнатьевна.

– Любовь? Ну вы скажете... В первой любви романтизма не больше, чем в первом стакане водки – эйфория в первые мгновения, а потом тошнота на следующее утро, дикая головная боль и материны нотации! И стыд: «Господи, какая ж я дура!» – Маша замолчала, потом закончила с ожесточением: – Видела я свою первую любовь. Алкаш. В разводе. Нищ и туп.

За столом повисла пауза. Потом Вероника вдруг улыбнулась:

– Маша, Нонна Игнатьевна... Я же совсем забыла! Тарас мой – это и есть моя первая любовь. И вообще... Мы с ним в одном классе учились, можете себе представить!

– Тарас твой – чудо! – в один голос, с одним чувством (восхищения, уважения и немного – зависти) немедленно воскликнули коллеги.

– Это тебе повезло... – тут же добавила от себя Маша.

– Никакого сравнения с другими мужчинами! – кивнула Нонна Игнатьевна. – Ты его, Никуся, должна ценить...

– О, я ценю!

– Тогда тебе, Ника, никакие однокашники не нужны – у тебя свой есть, под боком!

– Ладно, девочки, приятного аппетита... – Вероника вышла из-за стола.

В туалетной комнате она вымыла руки, зашла за кафельную стенку – там, в закутке, у раскрытого окна, обычно курили сотрудники. Вероника не курила. Она открыла окно, вдохнула в себя глоток ледяного свежего воздуха, замерла.

«Дома где-то должна быть фотография... Двадцать пятого мая фотографировали, наш последний звонок. Там Тарас и я. И другие. И Андрей Максимович. И еще...»

Вероника не успела додумать мысль – сзади хлопнула дверь, раздались голоса Маши и Нонны Игнатьевны.

– ...она своего счастья не понимает – а как вам кажется, Нонна Игнатьевна?

Зажурчала вода из крана.

– А по мне, так все она понимает, Машенька. Несчастные люди так хорошо не выглядят.

– Она – хорошо выглядит?! – возмутилась Маша.

Вероника, стоя у окна, замерла – какое-то шестое чувство подсказало, что коллеги говорили о ней. Надо было выйти из своего укрытия, зашевелиться, зашуметь, подать голос, заявляя о своем присутствии... Но почему-то не стала этого делать. Ей вдруг стало интересно.

– Да, она очень хорошо выглядит. Подтянутая, стройная... Больше тридцати ей и не дашь. А то и меньше...

Загудела сушилка.

Вероника улыбнулась – все бы сплетни были такими!

– Ну да, морщин у нее нет, и килограммов лишних тоже, – упорствовала Маша. – Но, Нон Игнатьевна, она ж – как мумия! Законсервировалась на годы вперед! Вы заметили – она симпатичная, а ни один мужик в ее сторону не смотрит. Как будто ее нет вовсе!

– А зачем ей какие-то мужики? У нее муж – золото...

– Да нет, я не об этом... Как бы сказать... Вот вы были в музее, где статуи всякие античные?

– В греческом зале? – засмеялась Нонна Игнатьевна.

– Вроде того... Стоят они, эти боги с богинями, Артемиды и Афродиты – такие совершенные, такие прекрасные... и такие холодные!

– Ну, холодность – это не недостаток, это скорее свойство темперамента...

Хлопнула дверь, голоса затихли в коридоре. Ушли!

Как ни странно, но Вероника не чувствовала себя оскорбленной. И на Машу не обижалась ничуть. Приятно, когда о тебе говорят – совершенная и прекрасная. А что холодная – так разве это недостаток? Вон Маша – вечно вздрюченная, вечно на пределе, вечно на нервах – от нее уже третий муж сбежал...

К вечеру у Вероники слегка разболелся живот. Она окончательно убедилась, что не беременна.

Конечно, она очень основательно предохранялась (несколько степеней защиты!), но как медик всегда помнила – нет стопроцентной гарантии... И это пустячное на первый взгляд событие – все-таки не беременна! – наполнило ее радостью.

Она не хотела ребенка. Она не хотела ничего менять в своей жизни. Быть легкой, свободной, заниматься любимым делом – вот настоящее счастье. Материнство – это прекрасно, но оно не для нее.

Она прочитала кучу книг, она видела тысячу фильмов о том, как героиня узнает о своей беременности – и радуется ей. Нет, были, конечно, отдельные трагические истории из классики, где героине нельзя было заводить ребенка – по каким-то социальным причинам, например... Нет денег, или муж бросил, или мужа вовсе нет, а старомодное общество осудит появление на свет бастарда (то есть ребеночка этого незаконнорожденного), и прочее. Но даже в этих историях героиня хотела бы родить – если бы не данные трагические обстоятельства.

Вероника – никогда не хотела.

Такая естественная вещь – материнство – вызывала у нее неприятие. Она, будучи медиком, видела в материнстве одну физиологию. Надругательство над чистым разумом. Гормональное безумие. Тотальную несвободу. Зависимость от другого – пусть даже собственного ребенка.

Пожалуй, именно несвобода вызывала в Веронике самое стойкое отвращение.

Конечно, если бы она все-таки забеременела, то родила бы – ну надо, надо, возраст и все такое...

Или – нет?

«Сделала бы аборт», – подсказал спокойный голос внутри ее.

Когда Вероника сейчас сама призналась себе в этом, то радость ее еще больше усилилась. Раз она не беременна, то ничего не надо делать, не надо принимать никаких решений – все само собой образовалось. Какое счастье...

Находясь в приподнятом, радужном настроении, Вероника прибежала вечером домой.

Тарас уже был дома, жарил мясо.

– И на меня порцию, Тарасик... – раздеваясь в прихожей, крикнула Вероника.

– Ес... Понял. Ты в хорошем настроении, судя по голосу?

– О да! Делала доклад, Ашотович был очень доволен... Мыши в контрольной группе не дохнут, препарат еще очень долго надо испытывать, но все равно... Есть перспективы!

– Я тебя поздравляю.

Вероника вымыла руки и побежала на кухню – обнимать мужа.

– Сегодня двадцать пятое мая! – неожиданно вспомнила она.

– И что?

– Ровно двадцать лет назад у нас был последний звонок. Двадцать лет прошло!

– И не говори... – вздохнул Тарас, переворачивая мясо. – Как говорится, нет повода не выпить!

Он достал бутылку вина.

– Отлично! – засмеялась Вероника и, в свою очередь, поставила на стол красивые фигурные свечи. – Будет романтический ужин... Хотя не совсем романтический, я тебя честно предупреждаю. По сокращенной программе.

Тарас оглянулся, окинул Веронику удивленным взглядом, мгновение медлил, потом у него вырвалось:

– А... Понятно.

Вероника села за стол, потерла ладони одну о другую:

– Холодно как... Отопление уже отключили, да? – и тут же без перехода выпалила: – Слушай, я вот что... Мне все уши прожужжали об этом сайте. Может, зарегистрироваться?

– Где?

– На сайте «Однокашники. ру». По-моему, забавно.

Тарас обернулся и снова смерил Веронику взглядом – на этот раз очень мрачным.

– Ты спятила.

– Почему? Я, конечно, понимаю, что в одну реку нельзя войти дважды, но Машка сегодня такие веселые истории рассказывала...

– Да пошла она куда подальше, твоя Машка, – жестко произнес Тарас. – Чума болотная – вот она кто.

– Тарас! – с удивленным смехом ахнула Вероника. – Слышали бы тебя сейчас наши дамы... Они, между прочим, тебя чуть ли не до небес превозносят!

Муж поставил тарелки с мясом на стол, сел напротив Вероники, взял в руку нож.

– Приятного аппетита, дорогая.

– Тарас, ты иногда бываешь просто удивительно груб! – недовольно произнесла Вероника. – Чем тебе этот сайт не угодил, скажи на милость?

Тарас отрезал кусок стейка, методично прожевал его. Проглотил. Чокнулся с Вероникой бокалом, опять сморщился:

– Черт, забыл...

– Что?

– Забыл, что муж с женой не чокаются. Денег в семье не будет...

– Ты в это веришь?

– Нет, конечно... Ладно, поговорим о сайте. Ты вот думаешь, что все это – хи-хи, ха-ха... А на самом деле все очень серьезно. Опасный сайт. Очень опасный. Я бы даже сказал – самый опасный из всех.

– Почему? – удивилась Вероника.

– На первый взгляд все замечательно – благодаря этому сайту можно найти своих одноклассников, с которыми не виделся много лет. Или однокурсников. Ту девчонку, которая тебе нравилась в детстве. С кем служил в армии... Или найти друга детства – написал в строке поиска нужное имя: Вася Пупкин, такого-то года рождения, – и вот тебе, пожалуйста, Вася Пупкин собственной персоной... Все крайне просто и легко, и не имеет значения, что Вася уже десять лет как в Австралии живет, – главное, чтобы он тоже на этом сайте был зарегистрирован, и все.

– Ну да, очень удобно... – нерешительно кивнула Вероника. – Так чем ты недоволен-то?

– Тем, что информация обо мне становится известна всем. В том числе криминальным структурам.

– Но ты же не будешь писать, что ты владелец колбасного завода! Только фото, имя – и все!

– Вот именно. Этого достаточно – для тех, кто в курсе, что я вовсе не бедный человек. Я не супербогач, да, но мне есть что терять... И о человеке можно узнать многое по косвенным данным. Выставляешь фото на фоне Эйфелевой башни – и всем ясно, что в отпуск ездил в Париж. Фотографируешься на фоне своего авто представительского класса – и ага, выводы сделаны. А там еще, на этом сайте, – те, с кем дружишь. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты...

– На сайте зарегистрируюсь только я, а о тебе – ни слова!

– Кому надо, тот все узнает.

– Это паранойя, Тарас... – нерешительно возразила Вероника.

– Нет, дорогая, это жизнь, – усмехнулся муж. – Твое здоровье... Очень несложно собрать всю первичную информацию о человеке через этот твой сайт. Откуда ты родом, где жил в определенные периоды времени... Кредиторы обожают этот сайт, к твоему сведению!

– Но у тебя нет долгов...

– Мало ли что! А еще я слышал, что через «Однокашников» военкоматы ищут своих потенциальных жертв...

– Но тебе тридцать семь лет, тебя уже никто в армию не заберет! – засмеялась Вероника, мысленно согласившись с позицией мужа, и только из какого-то упрямства продолжая спорить с Тарасом.

– Всем фээсбэшникам официально запрещено регистрироваться на этом сайте... Это тебе о чем-то говорит?

– Ну надо же...

– Я не в ФСБ работаю, но... «Однокашники. ру» – это мощная систематизация данных о населении по городам, учебным центрам, предприятиям, войсковым частям с указанием дат службы, личные данные с фотографиями... – отчеканил Тарас. – И все это в одном месте сконцентрировано, на одном сайте! А некоторые размещают еще фото своих родных, детей... Ох, Ника, даже не говори мне про этих «Однокашников»!

– Ладно, не буду, – кивнула Вероника, погладила Тараса по плечу. – Ты прав. Ни к чему там светиться...

Тарас вздохнул, постепенно его лицо стало разглаживаться.

– И потом... – уже мягко, без раздражения, продолжил он. – Чего ты хочешь там найти? Вернее – кого?

– Да нет, никого конкретного, просто...

– У тебя есть один одноклассник рядом – я.

– Девчонки мне так сегодня и сказали, кстати! – засмеялась Вероника.

– Вспомни – у нас же ни одной интересной личности не было в классе. Сплошная серость! Скучные, завистливые, недалекие... Я больше чем уверен, что самые успешные – это лишь мы с тобой. Вспомни хоть Лилю Рыжову. Бр-р...

С Лилей Рыжовой Вероника сидела за одной партой в последних классах. Лиля была твердой «хорошисткой» и очень сознательной девочкой. Симпатичной – белобрысой, нежно-румяной...

Несколько лет назад Вероника столкнулась с Лилей на улице, пригласила бывшую одноклассницу к себе домой. Думала, Тарас обрадуется. Как бы не так – пришел в ужас.

«Господи, Ника, что время с людьми делает... Я бы эту Лилю ни за что не узнал, если б встретил!» – признался он потом. «А по-моему, она ничего...» – «Она чудовищна, Ника, она чудовищна! Больше никогда не приводи ее к нам. Бр-р, мерзость...» – «А она, между прочим, кажется, была даже влюблена в тебя, Тарас!» – Вероника немного обиделась за свою приятельницу.

Сливочно-зефирная Лиля, если оценивать объективно, действительно не сильно изменилась. Правда, была белобрысой, а стала фиолетово-медной. И слишком черные стрелки-тени навела вокруг глаз. Очень сухая кожа, если приглядеться... Но это – все. Тарасу же эти перемены показались отвратительными.

И дело даже не в том, что Лиля чуть-чуть постарела. «Она стала теткой», – заметил Тарас потом, после паузы. Зефир засох. Вчерашнее лакомство...

– А Женя Мещерская, а Сеня Мухин? Кеша Свиркин? – Вероника пыталась вспомнить имена своих одноклассников. – Помнишь их?

– Тебе действительно интересно, что с ними стало?

Вероника помедлила мгновение, потом ответила честно:

– Нет.

– Ну и слава богу... – Тарас привстал, поцеловал жену в щеку. – Обещай мне, что никогда не будешь регистрироваться на этих «Однокашниках».

– Обещаю.

– Я тебя люблю.

– И я тебя люблю.

Остаток вечера прошел в милой беседе. Сначала Вероника рассказала, как идут дела с витазионом, потом Тарас поведал ей, как сегодня прошли переговоры с поставщиками.

– Ладно, все, мне завтра очень рано надо выехать... – вспомнил Тарас. – Заканчиваем посиделки.

– И я тоже устала... – От вина у Вероники стали слипаться глаза. – В небольших количествах красное сухое вино очень полезно. Взять тех же французов...

Они легли спать.

Сон приснился Веронике какой-то странный, радостно-тревожный, по мотивам сегодняшних событий и разговоров. Или вино подстегнуло ее воображение?

...Солнце. Яркое – слепит глаза, мешает. Солнце везде – бликует на стеклах, на гладких металлических поверхностях, отражается серебряными всполохами от наручных часов и даже чьих-то сережек.

Оглушительно пахнет сирень.



Холодно.

– Та-ак, не расходимся... Все сюда. Девочки, девочки! Мещерская, ну ты у нас сегодня кинозвезда... Рыжова, поправь бант, он тебе прямо на глаз сполз. Мухин! А еще взрослый парень... Андрей Максимович, я не представляю, как вы с ними справлялись...

Командует парадом Нина Ильинична – немолодая, но очень энергичная женщина. Она пытается построить 10-й «А» (тогда учились десять, а не одиннадцать лет) перед входом в школу, дабы сделать групповое фото.

Классный – Андрей Максимович – отчитывал в стороне Вовку Воскобойникова – тот был годом младше, учился в девятом и, по мнению Нины Ильиничны, являлся самым неприятным и егозливым юношей в школе. Она неоднократно хотела его исключить, но Воскобойников как-то ловко этого избегал, не доводя ситуацию до крайности...

– Андрей Максимович! – заверещали девчонки. – Мы только вас ждем!

– Да. Иду... Ты все понял, Воскобойников? Ладно, топай отсюда...

Солнце, холод. Запах сирени.

Она, Ника Одинцова, стоит в среднем ряду, почти в середине. Рядом, ровно в серединке, ангелоподобная, сливочно-карамельная Лилька щурится, морщит носик, на светлых ресницах дрожит слезинка.

– Ну скорее уже фотографируйте! – недовольно пищит Лиля. – Невозможно против солнца стоять...

За малипуськой Лилей – Тарас. Если повернуть голову налево, то можно увидеть его.

Но Нике Одинцовой смертельно хочется повернуть голову направо. Дрожит сердце, какое-то безумное возбуждение, радостно-тревожное беспокойство, тоска... Откуда тоска, зачем? Все хорошо же... Еще целый июнь впереди, экзамены, она будет видеть его во время экзаменов!

Клим Иноземцев – высокий. Он стоит справа, в последнем ряду. Странное имя, странный юноша. Они ни разу не разговаривали, ну, кроме, разумеется, «да, нет, передай тетрадь».

Клим – корь, ветрянка, коклюш. Детская болезнь, которой надо переболеть и забыть о ней раз и навсегда.

Вероника медленно, осторожно поворачивает голову направо. «Ты здесь...»

– Внимание, все смотрим на меня! – пронзительным козлиным голосом кричит приглашенный фотограф. – Сейчас вылетит птичка. Та-ак... – Громкий щелчок. – Отлично.

– Не расходимся, идем в класс, там будем фотографироваться по одному, для альбома! – командует Андрей Максимович.

Мухин басом начинает петь какую-то старую песню о последнем звонке. Кеша Свиркин ему подпевает...

Веронику терзает ужас. А что, если фотограф прямо так и запечатлел, как она пялится на Иноземцева?!! Вот позор...

Все расходятся. Школьный двор – пустой, залитый солнцем, с вытоптанным до пыли газоном...

Клим и она. Посреди двора. (Этого наяву никогда не было – отметила в своем сне Вероника.)

Он подходит. Его лица не видно – мешает солнце.

Клим протягивает ей руки. Она шагает ему навстречу, тоже распахнув объятия, и...

(Здесь надо заметить, что Клим Иноземцев не так уж редко снился Веронике. Раз в год, раз в два года... Но никогда сны с его участием не были эротичным шоу. Только ощущение счастья. То тревожное, радостно-счастливое беспокойство, которое почему-то связано с детством, юностью, но никак не со взрослой жизнью.)

Итак, они протягивают друг другу руки, и...

Но тут Вероника проснулась.

Она обнаружила, что сидит на кровати, вытянув вперед руки. Сумасшедше колотилось сердце, дыхания не хватало.

Досада охватила Веронику: ведь еще через мгновение она бы обняла Клима – и ощущение счастья стало бы окончательным, законченным, полным. «Господи, что это было?..»

Она машинально провела ладонью по лицу и обнаружила, что оно залито слезами.

– Ты чего не спишь? – сонно заворчал рядом Тарас из-под одеяла. – Который час?

– Шесть... – прошептала Вероника.

– Мне через полчаса только вставать... Спи давай.

Вероника послушно опустилась на подушки. Сквозь неплотно сдвинутые шторы едва-едва пробивался голубоватый утренний свет. Вероника отчетливо понимала, кто она и где, но еще не могла поверить в то, что Клим Иноземцев ей приснился.

Сон был абсолютно реален.

Лишь через несколько минут Вероника смогла смириться с тем, что ей так и не удалось обнять Клима. Еще же минут через пять поняла, что Клим Иноземцев задаром ей не нужен.

Тот Клим из ее сна – фантом. Ночной морок. Голем. Призрак. Игра воображения. Реальный Клим не имел к нему никакого отношения (как и не имело значения то, что Вероника двадцать лет его не видела). Наверняка Клим Иноземцев сейчас – скучный лысоватый дядька в офисном костюме (это в лучшем случае). В худшем он – спившийся алкоголик с мешками под глазами и дрожащими, пропахшими никотином пальцами рук.

«А если не то и не другое? Если он – красивый, молодой (тридцать семь лет – золотые для мужчины годы!), очень успешный? Жена, дети... Он счастлив, ему никто не нужен. Или, похожий вариант, он – красивый, молодой, успешный, без жены и детей, но все равно ему никто не нужен? Бабник, плейбой. Хотя вряд ли – в школе Клим был довольно замкнут, с девчонками не общался – с какой стати он вдруг превратился бы в бабника? Вот Сенька Мухин – да, он бы мог... Хотя... В жизни все может быть!»

И перед глазами Вероники пронеслась целая дюжина Климов Иноземцевых в самых различных ипостасях.

Зазвенел будильник.

Веронике надо было вставать позже, и она сделала вид, что еще спит. Тарас быстро собрался, оделся, на прощание прикоснулся прохладными губами к Вероникиной щеке.

– Ну все, я пошел... До вечера, дарлинг.

Вероника едва сдержалась, чтобы не открыть глаза. Ей все еще хотелось оставаться в своих фантазиях, на грани сна и реальности. В глубине души она еще тешила себя мыслью, что опять заснет сейчас и Клим снова появится перед ней, они обнимутся, и она успокоится наконец, пресытившись ощущением счастья.

Но даже сейчас Вероника не могла назвать Клима Иноземцева своей первой любовью. Ее первой и единственной любовью был Тарас, другой ее одноклассник. Сразу после школы у них начался бурный роман, закончившийся свадьбой.

Вероника ничуть не солгала вчера в разговоре с Машей и Нонной Игнатьевной, назвав Тараса своей первой любовью.

А то, что она чувствовала к Климу в далекие школьные годы, – так, легкая влюбленность. «Легкая! – ехидно возразил внутренний голос. – Легкую влюбленность двадцать лет не помнят!» – «Нет, легкая, – упрямо возразила самой себе Вероника. – Мы с Климом и двух слов друг другу не сказали, не говоря уж там о всяких поцелуях и свиданиях! Просто у меня было такое скучное, обыкновенное детство, что и вспомнить-то больше не о чем! Вот и привязался этот Клим...»

Вероника зашевелилась, повернулась на бок. Простыня под ней была влажной. «Что это?» – провела она рукой.

Она выпростала руку из-под одеяла. Кровь...

В первый момент Вероника пришла в ужас, потом вспомнила, что это. «Фу... Нет, ну надо же!» – с досадой подумала она. Моментально вскочила, сорвала с кровати постельное белье, запихнула его в стиральную машину... Ничего необычного – не так уж редко с женщинами происходят подобные конфузы. Врут рекламщики, обещая абсолютную надежность всяких там гигиенических средств!

Но тем не менее она чувствовала отвращение к себе.

Как дурочка, думает обо всякой ерунде...

Перед глазами все еще была собственная рука с багрово-красным потеком. Солнце уже пробилось сквозь шторы, золотой луч скользнул по ладони. Золото и кровь. Клим и кровь. Кровь и слезы. Кровь и Клим Иноземцев. Слезы и кровь – вот что такое Клим Иноземцев.

– Как же ты мне надоел! – вслух с ненавистью произнесла Вероника, обращаясь к далекому призраку школьных времен. – Вот привязался...

Ей вдруг до смерти захотелось найти ту самую фотографию с последнего звонка. Веронике надо было посмотреть на фото реального Клима Иноземцева – для того чтобы убедить себя, что ничего в этом Климе нет. Нет причин помнить его...

Здесь надо заметить, Вероника с Тарасом уже три раза переезжали с места на место, улучшая свои жилищные условия. Часть вещей была не распакована с первого переезда. Все это должно лежать где-то в шкафу... Там, скорее всего, и хранились старые фото.

У Вероники еще было время до работы. И вообще, сегодня можно было и опоздать – никаких запланированных мероприятий, доклад был сделан еще вчера...

Она достала стремянку и поставила ее в коридоре возле огромного, во всю стену, шкафа с раздвижными дверцами. Действительно, на верхних полках купейного монстра аккуратно теснились какие-то коробки. Вероника стала заглядывать во все подряд. Обнаружила кучу всякой ненужной ерунды – какие-то квитанции столетней давности, дурацкую посуду, вещи мамы... Их, кстати, надо отдать маме при оказии – вдруг там есть что нужное?

Наконец Вероника наткнулась на стопку фотографий в бумажном пакете.

Слезла вниз и принялась прямо на полу разбирать пакет.

Ее детство, детство Тараса. Какие-то усатые родственники. Виды Венеции. И...

Вероника выдернула из стопки черно-белое фото с группой учащихся. Андрей Максимович, его знаменитые усы... Нина Ильинична, ее знаменитые очки и ее знаменитая макиавеллиевская усмешка...

Она, Ника. «Слава богу, хоть голову успела отвернуть!» На фото юная и невероятно серьезная Вероника Одинцова смотрела куда-то вверх, будто и вправду надеялась увидеть «птичку». Вот Лилька. Вот Тарас – милый, милый... Тарас, будущий муж, косился поверх Лилькиной белобрысой макушки на Веронику. Тарас позже признался, что был влюблен в Веронику с шестого класса.

И в самый последний момент Вероника нашла на фото Клима Иноземцева. Его лицо едва угадывалось – края снимка потускнели, а Клим стоял как раз с самого края. Были четко видны только его зрачки. Он тоже смотрел прямо перед собой – на Веронику. На Веронику сегодняшнюю, из будущего.

– Идиотка... Дура! – с бессильной яростью произнесла Ника и едва удержалась от того, чтобы не порвать фотографию.

Она ругала себя. В медицинском институте она, еще до того как выбрать свою специализацию, какое-то время посвятила психологии и психиатрии – так, в общих чертах. Ознакомительно. Да и сейчас, сотрудничая с Родионовым (тот – психотерапевт, плотно работавший с больными анорексией), кое-чего нахваталась.

И по всему выходило, что Клим Иноземцев был ее «пунктиком». Манией. Навязчивой идеей. «Я его не люблю. И не любила никогда. И даже влюбленности никакой тоже у меня к нему не было! Просто я на нем почему-то зациклилась!» – решила Вероника.

И еще она решила бороться со своей навязчивой идеей, пока та окончательно не испортила ей жизнь. Это ж надо – при таком замечательном, верном и нежном муже, как Тарас, вспоминать какого-то Клима двадцатилетней свежести!

А для того чтобы забыть Клима, надо было... Господи, тут и думать нечего! Всего лишь раз надо было взглянуть на Клима сегодняшнего – и расстаться с иллюзиями навсегда.

Вероника даже не боялась того, что Клим сегодняшний мог оказаться успешным и привлекательным мужчиной. Холостым плейбоем, готовым закрутить с бывшей одноклассницей роман. Нет, не страшно! Просто Вероника должна была увидеть реального человека, не имеющего ничего общего с ее детскими воспоминаниями.

Избавиться от детских воспоминаний – вот чего она хотела. Перебить наконец навязчивый аромат сирени... да чем угодно, да хоть каким запахом! Пусть это будет запах перегара. Табака. Бензина. Амбре элитного парфюма... Не имеет значения.

Когда Вероника увидела перед собой цель, ей сразу стало легче. Оставалась только самая малость – встретиться с Климом.

Как его найти? Номер телефона в записных книжках...

«Но у меня и не было никогда его телефона! – озарило вдруг Веронику. – Хотя можно поговорить с бывшими одноклассниками... Да хоть с Лилькой Рыжовой! И почему я ее еще в тот раз не спросила, как там Иноземцев поживает?..»

Но тут Вероника вспомнила, что и телефона Лили у нее тоже нет. Детские записные книжки все давным-давно потеряны или выброшены (это вам не фотографии, которые принято хранить), Лилька тоже сто раз переезжала после школы с места на место, а нынешний ее номер Вероника так и не удосужилась записать.

«Может, найти Клима через Мосгорсправку?» Вероника знала, что такая служба существует до сих пор. Правда, что-то с этой Мосгорсправкой не то... А, да – она теперь выдает адреса только после письменного согласия разыскиваемого лица. То есть она, Вероника, посылает запрос, запрос добирается до Клима, Клим отвечает отказом или согласием, и если согласием, то только тогда Веронике сообщают его координаты.

Бред.

Вероника запихнула коробки обратно в шкаф, оделась и побежала на работу.

В лифте кто-то из сотрудников болтал о сайте «Однокашники. ру» – видимо, тема эта была сейчас у всех на устах.

Чтобы зайти на этот сайт, надо было зарегистрироваться. А Вероника клятвенно обещала Тарасу, что на этот сайт – ни ногой.

На какое-то время Вероника забыла о Климе, пока работала. В этот день она начала новую серию лабораторных испытаний, изменив состав витазиона.

«Бороться с истощением организма возможно с помощью сильных антиоксидантов. Давно известно, насколько важно обезвредить свободные радикалы. Но даже с помощью сильных антиоксидантов не удавалось существенное продление жизни теплокровных животных и человека. Проблема здесь вот в чем. Свободные радикалы образуются в процессе окисления питательных веществ кислородом. Процессы окисления происходят в митохондриях. Очевидно, что и большинство свободных радикалов образуется в митохондриях и антиоксиданты нужно доставлять именно туда. Но большинство антиоксидантов плохо проникают в митохондрии или не проникают туда вовсе...» – начала Вероника новый протокол опытов.

Внесла новые корректировки в состав витазиона, распечатала свои записи и попросила Машу ввести этот состав контрольной группе подопытных мышей.

– Думаете, получится? – спросила Маша, немедленно приступая к работе.

– Не знаю... – рассеянно ответила Вероника.

Стоило ей едва отвлечься от работы, как снова начала думать о Климе!

Вероника села за компьютер. Подключилась к Интернету. Минуту медлила, а потом, находясь в каком-то нервном исступлении, набрала в строке поиска – «Однокашники. ру». И стала регистрироваться – страна, город, номер школы, год окончания... Ввела свой электронный адрес, придумала пароль. Фамилию оставила девичью. Все делала с сумасшедшей скоростью. Точно с «американских горок» катилась...

Итак, она нарушила клятву, данную Тарасу, но утешала себя тем, что не будет сообщать о себе ничего лишнего, не будет размещать никаких фотографий и заводить ни с кем из бывших сотоварищей переписку. Только найти Клима и встретиться с ним. Аминь.

«Поздравляю, вы зарегистрированы на сайте „Однокашники. ру“» – мелькнуло сообщение. А потом перед Вероникой вдруг выскочило окно.

Фотографии. Довольно много – штук двадцать, с подписями. С ходу увидела Лилю Рыжову – в ее новом, медно-фиолетовом цвете. Глаза бежали по лицам, разыскивая одно-единственное.

Женя Мещерская, Витя Ерохин, Алеша Грушин... Как изменились, не узнать... Женька – просто красавица! Ой, а это кто – Сенька Мухин?!

У многих одноклассниц в скобочках стояли новые фамилии. Парни оставались, естественно, при своих прежних. Но Клима Иноземцева в этом списке не было.

Вероника испытала приступ ни с чем не сравнимого разочарования. Прошептала: «Скотина Иноземцев...» Потом вдруг увидела, что есть вторая страничка. Лихорадочно щелкнув мышкой, перешла на нее, но на экране отразились сведения только о двух людях – некоем Абдурахмане ибн Хоттабе (фотография бородатого старикана из древнего советского фильма прилагалась) и Жорке Трухине. Трухин учился на два класса старше – наверное, оказался в их выпуске по недоразумению.

Но Клима Иноземцева не было и тут!

Некоторое время Вероника сидела, тупо уставившись на физиономию ехидного Хоттабыча. Что сие значит? Через плечо заглянула Маша, коротко всхохотнула:

– И ты туда же...

– Да ну, бред какой-то! – с досадой воскликнула Вероника и отъехала на кресле от стола. – Зря я это сделала. Всего-то разок на наших хотелось взглянуть!

– Любопытство разобрало? Ты могла бы зайти на сайт через меня... – великодушно предложила Маша. – В смысле, через мою страничку. И вовсе не надо было регистрироваться! Или вот как этот умник, ибн Хоттаб... прикинулась какой-нибудь Анной Карениной!

– Господи, я же ничего в этих электронных премудростях не понимаю... – Вероника потерла виски. – Я могу удалить себя оттуда? – Она тыкнула пальцем в экран.

– Попробуй... Хотя зачем? – пожала плечами Маша. – Просто не заходи на этот сайт, и все. Забудь. Ничего страшного.

Вероника снова придвинулась к столу, вышла из Интернета. Она ненавидела себя, Клима Иноземцева, старика Хоттабыча и чувствовала вину перед Тарасом. Дурочка!

Ближе к вечеру, перед уходом, она, кое-как вспомнив пароль, снова зашла на сайт, с одной мыслью – все-таки попытаться удалить свою страничку.

И неожиданно обнаружила, что на ее адрес от одноклассников пришла куча сообщений.

«Одинцова, привет!» – это от Грушина.

«Никуся, как дела?» – улыбалась с фотографии почетная и вечная красавица класса Женя Мещерская.

«Одинцова, покажи личико!» – Сеня Мухин требовал фотографию Вероники.

Бывшие одноклассники почему-то никого и ничего не боялись. Ни бандитов, ни кредиторов, ни всех тех, кем стращал Веронику Тарас... Они улыбались с экрана на фоне яхт, машин, загородных домов, египетских пирамид, Эйфелевых башен, но, помимо этого, на их страничках были и другие фотографии из их жизни – с родными и близкими, с подробными указаниями, где, кто и с кем...

В конце списка Вероника прочитала сообщение от Лили Рыжовой: «Ника-Вероника, наконец-то! Теперь ты тоже с нами, поздравляю. Ты в курсе? В субботу собираются все наши. Сейчас обзваниваю всех, очень рада, что нашла тебя через сайт – телефона своего ты мне так тогда и не оставила! Короче, кафе „Лукошко“ напротив нашей школы, шесть вечера. Тыща с носа. Приходи, и обязательно возьми Тарасика!!!!!»

«Кафе „Лукошко“, шесть вечера, – повторила про себя Вероника. – Обзваниваю всех...» Это значит, что Лиля ищет одноклассников не только через Интернет, но у нее наверняка есть и телефоны тех, кто на сайте не регистрировался.

Это значило, что на вечере мог оказаться и Клим Иноземцев...

Пока Вероника думала, ей пришло еще одно сообщение – от Вити Ерохина:

«Ника привет как дела безумна рад ты не в курсе как там Алька Головкина ни как нимогу найдти ее спрашвал всех ни кто ни знает».

Аля Головкина была одной из одноклассниц Вероники – ее имя, кстати, тоже отсутствовало на сайте. Судя по всему, Витя Ерохин был собратом Вероники по несчастью. Она искала Клима, он – Алю.

Вероника вспомнила, что они с Алькой Головкиной сидели в первых классах вместе. Хорошая девчонка...

«Витя, привет! Я тебе тоже очень рада. Про Алю ничего не знаю. Ты в курсе, что наши собираются встречаться в эту субботу? Шесть вечера, кафе „Лукошко“, напротив школы. Приходи!» – написала Вероника письмо Ерохину. Единственному из всех. Она не могла ему не сочувствовать.

Немедленно пришел ответ:

«Про вечир знаю приду где Аля можит быть сохранились старые телефоны ни кто нечего не знает что делать сам ни знаю».

«Наш Витька не филолог, это точно!» – улыбнулась Вероника, читая его сообщения.

На фото Витя Ерохин выглядел вполне импозантно – светлые волосы, светло-серые глаза, светло-серый костюм. На фоне иномарки. Алька, помнится, была черненькой, глазастой. Что ж, противоположности притягивают друг друга...

– Ника, домой пора! – подскочила Маша, увидела знакомую заставку «Однокашников». – Ой, ты опять на этом сайте... А говорила, жалеешь, что зарегистрировалась! Все, пиши пропало – теперь оттуда не вылезешь!

– Нет, что ты – я только одно сообщение отправила, и все. Больше туда не полезу, – смутилась Вероника.

– Ну да, ну да... Все так говорят! – иронично хмыкнула Маша. – Только ты поосторожней, Ника, – начальство такие вещи не любит. Не дай бог Кутельянц нагрянет... Если увидит, что ты в «Однокашниках» сидишь, – голову оторвет!

* * *

Мать в молодости была красавицей – это Виктор всегда помнил. Даже когда алкоголь окончательно разрушил ее здоровье, она продолжала оставаться статной, стройной... Со спины если взглянуть – девушка! Одета всегда неплохо – что ж вы хотите, руки-то золотые. Мастерство не пропьешь! Если уж рукодельница – то на всю жизнь. Она всегда что-то кроила, шила, вязала, плела – ну, конечно, когда была в более-менее нормальном состоянии...

Маленький Витя шел за ней и воображал, что она, мама, абсолютно нормальная женщина. Иначе и быть не могло. Сегодня ж она сама забрала его из садика!

– Мам! – с надеждой кричал он ей в спину. Вот сейчас она повернется, и он наконец увидит ее прекрасное, нежное лицо. Ее настоящее лицо.

– Ма-ам!...

– Витюш, чего?

Мать оборачивалась, и всякие иллюзии исчезали. Все та же маска! Пьянчужка. Милая, ласковая, хорошая. Очень гордая. И – пропащая... С тем, что мать – пропащая, Виктор Ерохин так и не сумел смириться.

Она начала пить, когда Виктор был совсем маленьким. Он помнил ее бледное, склоненное над кроваткой лицо, сомкнутые веки. Она стояла над ним, пьяная, скрестив руки на груди, и молчала. О чем она думала?

За шкафом, на другой половине комнаты, шумела компания. Чужие голоса стучали прямо по мозгам:

– Ленка! Ленк, ну ты где пропала, блин?!

Она разворачивалась и выходила из закутка, где жил ее сын.

Отчима у Виктора не было. Приходили разные мужчины. И плохие, и хорошие – как дядя Ваня, например. Но дядя Ваня тоже пил, его потом родственники отправили на лечение, и он пропал навсегда.

Все, что происходило ночью за шкафом, разделяющим комнату на две половины, Витя прекрасно слышал. Прекрасно понимал, что там происходит, но это ничуть его не шокировало. Это нормально, так ведут себя все женщины и мужчины. Что может быть стыдного в том, что нормально?

Мать ничего не могла изменить в своей жизни, но наутро, проводив своего очередного кавалера, слегка протрезвев, спокойно говорила Вите:

– А чего такого? Если б мы с папкой твоим жили – думаешь, по-другому как-то было? Да то же самое!

Мать всегда все объясняла – она, как могла, пыталась примирить Витю с существующим положением вещей.

И в этом были свои плюсы – позже уже ничего не могло шокировать его. Он был готов ко всему.

Однажды мать заболела чем-то нехорошим, заразившись от очередного кавалера. Витя ездил с ней по вендиспансерам. А что такого? Во время этих поездок Виктор узнал, как надо себя вести и что делать, чтобы не заразиться, – мать рассказала. Ну а если уж заболел, надо обязательно лечиться... Доктора сейчас хорошие, вылечат.

Денег не было, но мать умудрялась шить сыну вещи. Вязала на зиму шапки, носки, варежки. Свитеров – не счесть. В доме всегда была кастрюля с кашей или отварной картошкой – разогрел да поел. Витя никогда не ходил холодным и голодным.

Мать старалась, насколько могла. И, только глядя на то, как живут другие дети, Витя смутно догадывался, что они с матерью живут как-то не так...

Позже, уже подростком, Виктор пытался понять, с чего все началось. Да вроде ничего такого особо трагического не было, с чего бы матери впадать в алкоголизм...

Ну разве только то, что мать так и не поступила в институт. Вернее, поступила с лету в Бауманский (!!!), а ее двоюродная сестра Люська – нет, срезалась на физике. И мать без всякого сожаления сказала – ну, раз Люська не поступила, то и я там учиться не буду, одной мне там делать нечего. Сглупила мать, короче. Потом работала в швейной мастерской вместе с этой самой Люськой.

Шанс выучиться давался ей один раз – больше она никуда не смогла поступить. Но это ничего, женщина и без образования проживет...

Отец.

Он на матери не женился и бросил ту на четвертом месяце. Ерунда какая. Многих бросают!

Потом материны родители с ней сильно из-за этого поругались – типа, принесла в подоле... Но многие с предками цапаются, в этом тоже ничего особенного не было!

В конце концов Виктор решил, что мать стала спиваться не из-за чего-то конкретного, а оттого, что жизнь ее не удалась по всем пунктам. И в личном, и в общественном плане.

Дадено матери было много, а ничем воспользоваться она не могла.

Родня – тетки-дядьки, двоюродные братья-сестры, коих у матери было много, – отвернулись. У них и в голове не было помочь, спасти, протянуть руку. Они важные были, богатые по тем временам.

Когда Виктор вырос, они общались только с ним, словно не замечая матери. Звонили – ему, продукты передавали – ему, с праздниками поздравляли – его, в гости звали – только его... Он был еще не безнадежный, по их понятиям. Мог стать человеком! Виктор их философию знал. И если б он тоже пошел по кривой дорожке, как мать, то они немедленно отвернулись бы и от него.

Мать такое положение дел жутко обижало. Она же гордой была! Но рассориться с родней не могла, поскольку родня тогда перестала бы помогать Вите. Единственному сыну.

Когда Виктору было лет тринадцать, у матери стало сдавать здоровье – печень и все такое... Теперь он стал заботиться о ней – бегал в продуктовый за картошкой, варил кашу. Искал мать по всем злачным местам, когда та надолго пропадала, тащил домой. Он все теперь делал сам.

Он влюбился в Алю Головкину.

Она была из приличной, непьющей, крепкой семьи. Ее отец работал на заводе, был уважаемым человеком, хорошо зарабатывал (тогда рабочим платили много). Мать – строгая, умная женщина, врач.

Виктор любил Алю – такую чистую, хорошенькую, спокойную, тоже немного строгую... Строгую, но и беззащитную одновременно! Она – ангел. Аля – ангел. Воплощение чистоты и света. А глазищи у нее...

В восьмом классе Виктор уехал в зимний лагерь. Все каникулы он проводил в лагерях, привык.

А когда приехал, узнал – мать умерла. Вернее, ее убил новый сожитель – ударил кулаком в живот, а печень-то слабая... (Убивать не собирался.) Сожителя посадили – но толку-то, мать все равно не вернешь!

Весну Виктор провел словно в тумане, не зная, плакать ему или что... Родня взяла его к себе. Кое-как сдал экзамены (Нина Ильинична, директриса, вошла в положение, двоек в аттестате не было), поступил в ПТУ. Жил у тетки в Кунцеве.

Алю после школы он видел всего один раз, спустя два года, в июне. В его бывшей школе как раз шли выпускные экзамены у десятого класса. Его бывшего восьмого «А». Единственный раз выбрался в центр, и вот она, Аля, собственной персоной. Мог бы подойти, заговорить – как дела, сложные ли экзамены, какие планы на будущее и все такое.

О, что за пробка такая заткнула мозги, что за глупый страх помешал...

Осенью оказался в армии. Отслужил. Потом работал. О том, что можно было найти Алю, даже не думал. Не было таких мыслей в голове, представляете?! Да, да, да – не мог забыть, вспоминал... Но о том, что Алю можно было найти, завязать какие-то отношения, не думал.

Она была ангелом. Мечтой. А разве можно завести роман с ангелом?

Он не урод, не дурак, не пьяница. Ни капли в рот. Конечно, не академик, но на заводе уважали. Самолеты своими руками строил, потом начальником сборочного участка стал, процессом руководил! А потом и вовсе до космической отрасли дошел...

Бабник. Что есть, то есть – он честно всех женщин предупреждал. Их много было... Но ни одной не предложил руку и сердце. Им только попадись, хищницам!

Все женщины в мире, кроме Али, были хищницами. Аксиома.

Вот таким макаром много времени прошло. Многое изменилось. Купил компьютер. К Интернету подключился. Услышал про сайт этот – «Однокашники. ру». Вспомнил опять Алю – а вдруг и она там? Зарегистрировался. Альки не оказалось. Это раззадорило Виктора. Он стал бомбить всех бывших одноклассников письмами – видели ли, слышали ли? Никто не видел и не слышал.

В последних классах Аля дружила с Женей Мещерской. Но Женя сразу после школы уехала в Англию, да так и осталась там. Она – единственная, кто должен знать об Але больше всех. Но до Англии разве доберешься? И вдруг Женя появилась на сайте, нежданно-негаданно – залетная гостья... Виктор написал ей – вспомни хоть что-то...

Нет, ничего не помню, ничем не могу помочь – ответила Женя в письме. Хоть я сейчас в Москве, но до того много лет в Англии жила, в другой стране... Все, что было, потерялось. Ни адресов, ни телефонов не осталось – ничего. А что потерялось, то и забылось. Жаль. Прости.

А Виктор уже к этому времени окончательно свихнулся на Але. Спустя двадцать лет до него дошло – они же могли быть вместе! Ну хотя бы романчик недолгий закрутить... Все легче бы. Что же мешало? А ничего. Только собственная глупость и дикость.

Виктор все чаще и чаще вспоминал тот день, когда он в последний раз видел Алю.

Начало лета, июнь. Он выбрался из Кунцева в центр (они с матерью в центре раньше жили, недалеко от Переведеновского кладбища). Какое-то предчувствие было, еще когда в метро трясся... Тетради надо было Кеше Свиркину отвезти или книжки... Уже не вспомнить, что именно.

Он проходил мимо школы и увидел Алю. Вот оно, предчувствие, – сбылось! Два года не видел, только выбрался в свой старый район, и вот оно, чудо! Аля. Она стояла к нему спиной, но он сразу узнал ее.

Она обернулась резко, словно почувствовав его взгляд. Она, она! Ангел с огромными темными глазищами.

Стала взрослей. Стройней. Еще строже и беззащитней. Нежнее. Красивее в миллион раз...

Виктор чуть в обморок не упал, когда ее увидел.

Она узнала его. Смотрела прямо в упор. Он тоже, пока шел, не отрывал от нее глаз.

А потом свернул в переулок.

А почему не подошел, не заговорил?

Неизвестно.

...Кеши Свиркина тогда дома не было. Мать его сказала – гуляет где-то, с Тарасом и Климом Иноземцевым... И Воскобойников вроде тоже с ними. На кладбище, поди, опять.

Переведеновское кладбище – старинное, возникло еще в петровские времена. Немцев раньше хоронили – ну да, тут ведь немцы при Петре жили...

Там мальчишки любили играть. Потом, переживя период «казаков-разбойников», просто на лавочке сидели – возле склепа, где сто лет назад нашел свое упокоение некий Черный Канцлер. Трепались. Легенды про этого Канцлера друг другу рассказывали...

Виктор отдал тетради (или книги?) Кешкиной матери и поехал назад, в Кунцево.

Честно говоря, ему было наплевать на Кешу, на Тараса, на Иноземцева, на шпанистого Вовку и уж тем более – на Черного Канцлера...

Он думал только об Але.

И о том, почему свернул в переулок...

* * *

За двадцать лет совместной жизни Вероника уже успела изучить характер своего мужа, она знала, чего можно ожидать от Тараса, а чего нет. Предугадывала его желания и настроения, могла примерно предположить, что муж думает по тому или иному поводу...

Она уже заранее знала, что Тарас откажется от вечеринки с бывшими одноклассниками. И не потому, что он такой сухарь бесчувственный, а просто не видит в этой встрече никакого смысла. Сказано же – нельзя дважды войти в одну реку...

Но душа человеческая – потемки. Хоть двадцать лет проживи рядом с человеком, хоть сто – все равно до конца не узнаешь. Надо все-таки спросить Тараса – осторожно так, невзначай...

– Тарас! У нас все на работе словно с ума посходили... – вечером того же дня, когда она влилась в ряды «Однокашников», сказала Вероника, заглянув в кабинет к мужу. У Тараса был в квартире свой кабинет, равно как и у Вероники.

– По поводу? – оторвался от стопки с документами Тарас.

– По поводу этого сайта...

– «Однокашники»? – моментально догадался тот. – Ты, надеюсь, не заходила на него?

– Нет-нет, что ты... – замахала руками Вероника. – Просто все встречаются и все такое... Мне вот интересно: ты пошел бы?

– На встречу бывших выпускников? Нет. Спасибо, уже лицезрел один раз Лильку Рыжову. Ее одной хватило! – скривился Тарас.

– Я бы тоже никуда не пошла. Мне кажется, людям просто нужен лишний повод удрать из дома, чтобы напиться!

Тарас засмеялся, тем самым соглашаясь со своей женой.

– Я своих дам буквально гоняю из Интернета... – Вероника лгала и удивлялась себе – как ловко это у нее получается. – Я почему спрашиваю все время про «Однокашников» – ты со своими сотрудниками борешься, когда они в рабочее время по этому сайту бродят?

– Еще бы.

– Увольняешь?

– Нет, есть более эффективное средство... Штрафы беру.

– Правда?

– А то! – с усмешкой хмыкнул Тарас.

– Нет, ну ты молодец...

– Ты тоже что-нибудь этакое придумай. У вас, конечно, госучреждение, штрафы запрещены... Но всегда что-нибудь можно придумать!

Вероника улыбнулась. Она уже поняла – Тараса вечер встреч не прельщает. Лучше даже не заговаривать об этом...

Но Вероника хотела пойти на вечер. Ей надо было увидеть Клима!

Муж у Вероники был нормальным, вполне адекватным мужчиной. Без повода не ревновал, лишних требований не предъявлял. Вероника могла рассказать ему все. Даже о снах с участием Клима Иноземцева он бы послушал и вряд ли бы стал ревновать. Он воспринял бы это так же, как Вероника, – наваждение, и не больше. Реального-то соперника все равно нет! Немного крыша поехала у женушки... С женщинами это часто бывает.

Но именно поэтому Вероника и не хотела ничего рассказывать Тарасу. У мужа и без нее проблем хватает... Она со всем разберется сама. Одна.

– Я тебя люблю.

– И я тебя. Слушай, Ника... Может, тебе бросить твою работу? Сидела бы дома...

– Шутишь! Я с ума сойду. И потом, мои исследования...

– Ай, Ника, перестань! – поморщился Тарас. – «Мои исследования»... Не надоело хвосты лабораторным мышам крутить? И потом, было бы что-то серьезное... А то одни белки, жиры и углеводы. Они уже давным-давно изучены. Диеты и котлеты. Ожирение и анорексия. Тьфу... Да пусть дохнут эти дуры – хоть толстые, хоть тощие! Ты, медик, биолог, сама знаешь – природа выбраковывает ненужные экземпляры!

– Жестокий ты... – буркнула Вероника.

– Я жестокий к дуракам. А к тебе, к нормальным людям – добрый. У меня вот новая мысль. Иди к нам на завод, в лабораторию. Это – настоящее дело! Хороших специалистов днем с огнем не сыщешь...

Вероника на миг онемела. Тарас предложил ей тестировать колбасу. Исследовать состав сосисок... Придумывать новые наполнители для фарша!

– Нет, Тарасик, каждому свое, – не сразу ответила она.

– Ну как знаешь... – Тарас снова уткнулся в свои бумаги.

На следующий день Вероника обнаружила у себя в электронной почте новое письмо от Лили Рыжовой:

«Ника, ты не ответила – придешь или нет на вечер?»

«Приду», – ответила Вероника.

«А Тарасик?»

«Лиль, если честно, он очень негативно ко всему этому относится».

«Тарас не придет? Жалко... Единственный нормальный парень из всех наших. Надеюсь, ты не ревнуешь?»

«Бог с тобой – нет, конечно!»

О Климе Иноземцеве Вероника не стала спрашивать. Все разъяснится там, на вечере. И вообще, Лильке не надо давать лишние козыри против нее, Вероники. Ведь, судя по всему, вчерашняя зефирка-мармеладка до сих пор вздыхала по Тарасу!

Что было дальше...

Вероника солгала Тарасу, что в субботу в клинике будет заседание, после него – неизбежный, словно смерть, банкет. Тарас не удивился – подобные мероприятия случались в Вероникиной жизни довольно часто. Да и сам Тарас нередко дневал и ночевал на своем заводе.

– К ночи-то придешь? – весело поинтересовался он.

– Тарас! – укоризненно воскликнула Вероника, подчеркивая, что шутить не настроена.

– Ладно, ладно... Я Игоря с машиной пришлю – встретит тебя.

– Не надо, пешком дойду. Постараюсь удрать с банкета пораньше.

– Ну как знаешь... Только обязательно звони на мобильный.


...Кафе «Лукошко» было новым, недавно построенным. Интерьер – что-то в экологическом духе, из дерева и искусственных лиан. То ли русская изба, то ли тропические джунгли – не разобрать...

У гардеробной Вероника наткнулась на Лилю Рыжову.

– Ника, привет! – нервно воскликнула Лиля. – Хоть ты пришла...

– А что, никого нет? – встревожилась Вероника.

– Леха Грушин и Ерохин. Ты да я. Вот и считай! Слушай, я этого Ерохина еле вспомнила – он же у нас до восьмого класса учился, потом ушел...

– А остальные?

– Не знаю... Сейчас ровно шесть. Я надеюсь, опаздывают. И вообще, уже жалею, что взяла на себя ответственность устроить все – искать ресторан, договариваться, деньги собирать... Никому ничего не надо, никто ничего не хочет... – кусая красно-фиолетовые губы, зло пожаловалась Лиля.

– Сейчас придут. Пробки и все такое... – попыталась успокоить бывшую одноклассницу Вероника. – Ты кого обзвонила?

– Кого могла. Господи, больно надо мне это... – Лиля подошла к большому зеркалу, оглядела себя со всех сторон, похлопав неестественно длинными, лаково-черными ресницами (даже как будто негромкий стук раздался). «Ресницы-то – накладные!» – неожиданно озарило Веронику.

По сравнению с прошлой встречей Лиля выглядела еще ярче. Темные, жгучие цвета – волос, макияжа, одежды... Как ни странно, но они действительно делали Лилю старше. Раньше, в зефирно-сливочных, пастельно-розовых оттенках, она смотрелась лучше. Такая трогательная, нежная, белобрысая нимфетка была...

– Зачем ты перекрасилась? – вырвалось у Вероники. – Так непривычно...

– Ты ничего не понимаешь! – захохотала Лиля. – Ника, я же в юности выглядела очень пошло... Смешно! И даже неприлично – блондинка в розовом. Мать мне всегда розовые платья покупала. Ненавижу розовый цвет!

Звякнул колокольчик, и в холл ввалилась компания – женщины, мужчины...

– Лилька!!!

– Ребята! – завизжала Лиля.

– А это у нас кто?

– Лицо знакомое... Вероника! Братцы, да это ж Ника Одинцова!...

– Рита, Света! Альберт!

Клима среди пришедших не было. Все шумели, говорили наперебой, то и дело принимались хохотать. Вероника тоже смеялась, пожимала чьи-то руки, но в голове стучала одна-единственная мысль: «Где Клим, где Клим, где Клим?..»

– ...она не Одинцова, она Николаева теперь! Миссис Тарас Николаев! Догадываетесь?

«Черт, надо было Лильку предупредить, чтобы она ни словечка о Тарасе... Поздно!»

– Ника, ты за Тараса вышла?!

– Ой, ну ни за что бы не подумала!

– А где Тарас? Ника, куда ты его спрятала?

– Ника, он тут? Уже в зале сидит, да?

– Тарас в командировке... Очень рвался сюда, но дела... – врала напропалую Вероника.

– Тарас – крупный бизнесмен теперь, – опять встряла Лиля. – У него свое предприятие...

– Тарас – молодчина... Я знал, что он далеко пойдет!

– Но он не один у нас самый крутой... Вы в курсе?

– Что, что? О чем ты, Альберт?

– Не о чем, а о ком... Сенька Мухин – миллионер. Вернее – миллиардер. Я не шучу.

– Сенька? Миллиардер?! О-бал-деть... Он придет?

– Ой, неизвестно... Но он в курсе, что сегодня встреча. Я ему письмо через «Однокашников» отправила...

– Ника, а почему Тарас на сайте не зарегистрировался? Надо, чтобы весь класс как один... – жужжали и гудели вокруг Вероники голоса одноклассников.

Опять звякнул колокольчик – на пороге стояла молодая, очень красивая женщина. Золотисто-каштановые волосы, стройная фигура, одежда довольно скромная, лишь длинные темно-красные серьги (рубин? гранат?) почти до плеч притягивали к себе внимание... Одноклассники замерли – на секунду воцарилась тишина. Потому вдруг опять все взорвалось:

– Женька! Это Женя Мещерская! Женька, лягушка-путешественница!

– Царевна-лягушка...

– Из Англии, да? Надолго? Ой, Жень, ты совсем не изменилась...

Далее явились еще несколько бывших учеников. В холле стало совсем тесно, все переместились в зал. За большим столом сидели Грушин с Ерохиным – по этому поводу тут же возник новый всплеск эмоций...

Клима не было. Но вечер только начинался...

– Что заказывать будем?

– Ой, Лилька, ты такая молодец...

– Супер! И прямо напротив школы...

– А помните, помните – тут раньше кафе «Ромашка» было?

Очередная буря эмоций. В меню чего только не оказалось, но все, в едином порыве, заказали себе японских блюд, в основном суши, роллов и прочих сашими...

Появилась особа в мини, на шпильках, со странным лицом, крайне неопределенного возраста. Не сразу в ней узнали Иру Гвоздеву. Ира Гвоздева была нынче владелицей косметического салона. Ее внешность подверглась тщательному усовершенствованию и исправлению – и отнюдь не косметическому. «Блефаропластика, круговая подтяжка лица... Нос, губы, скулы – тоже, скорее всего, переделывали...» – Вероника не была специалистом в пластической хирургии, но, как врач, читала по лицу Гвоздевой, словно по медицинской карте.

– Какой кошмар... – прошептала Женя Мещерская на ухо Веронике.

Гвоздева выглядела прекрасно. И одновременно ужасно... Впрочем, к ее тюнингованной внешности моментально привыкли и стали атаковать вопросами про ботокс и мезотерапию, а также цены на косметологические услуги в ее салоне – бывшие одноклассницы тоже, оказывается, мечтали усовершенствовать свою внешность.

– Серьги у тебя потрясающие... – сказала Вероника Жене.

– Да? Муж подарил... В прошлом году ездил по городам России, случайно нашел умельца. Авторская работа. И недорого, кстати!

– Ты замужем?

– Да, семнадцать лет уже... Муж старше. Очень хороший человек.

– Русский? – поинтересовалась Вероника. – В смысле, не иностранец?

– Да, не иностранец, – кивнула Женя. – Только из России давно уехал, еще ребенком. Мы в Англии с ним познакомились. Потом в Бельгии жили, в Голландии... Потом снова в Англию переехали. Последние два года – в Москве. Мужа сюда перевели. Он работает в представительстве одного автомобильного концерна... Где только не были с ним, где только не жили! А родители мои в Германии живут.

– Ты работаешь? – с интересом спросила Вероника.

– Я домохозяйка, – улыбнулась Женя. – И не училась нигде... Мой дом – вот моя работа.

Вероника хотела спросить о Сене Мухине – у Жени с ним в последних классах был бурный роман, проходивший на виду у всей школы. Но не спросила – как-то вдруг неудобно стало...

– Где Аля, кстати? – вместо этого поинтересовалась Вероника и невольно покосилась на Витю Ерохина, сидевшего на противоположном конце стола.

– Ой, многие спрашивают... Не знаю, если честно, – пожала плечами Мещерская.

– Вы о чем? – крикнул Алеша Грушин – он расположился напротив. Веселый, улыбчивый, как и двадцать лет назад. Душа компании. Клоун. Беспечный, беспутный и азартный. Краем уха Вероника уже успела услышать – Леха нигде не работал, дни и ночи напролет просиживал в казино. Иногда Лехе везло... Жена бросила его, ушла вместе с маленькой дочкой, не в силах жить рядом с игроманом.

– Ника об Але спрашивала... – ответила Женя. – Но я правда ничего не знаю!

– Многие не пришли, – кивнул Грушин. – Где Свиркин, а? – Грушин поднялся с рюмкой водки в руке, громко спросил: – Ребята, где Кеша Свиркин?

– Не знаем! – отозвалось сразу несколько голосов.

– Маринка Вайсброд десять лет назад умерла. Рак. Слышали? Могла бы жить... Она ведь от официальной медицины отказалась, травы всякие стала пить, и... а так бы спасли, может быть.

– Жалко Маринку!

– Об Але Головкиной ничего не известно, о Свиркине...

– А помните, мальчик у нас еще учился... господи, имя у него еще такое...

«Клим Иноземцев», – хотела подсказать Вероника, но губы точно онемели. Она схватила свою рюмку, быстро опрокинула в себя ее содержимое, кое-как подцепила палочками ролл «Филадельфия»...

– Клим! Клим Иноземцев! – крикнул Альберт – почтенный, бородатый, в очках. Солидный. Совсем не похожий на прежнего Альберта – тощего, с цыплячьей шеей...

– Да, Клим, точно!

– Вы не в курсе? – встрепенулась Рита Лымарь. – Клим пропал!

– В смысле? – спросил кто-то.

– Буквально! Вышел из дома и не вернулся! – сообщила Рита.

Вероника, похолодев, слушала все эти переговоры. От водки моментально ослабели ноги. Если бы ей в этот момент пришлось встать со стула, она упала бы, точно...

– Пропал без вести? – удивилась Женя.

– Да. Как в воду канул, – продолжила Рита серьезно. – И причем давно, очень давно. Сразу после выпускных. Мы с родителями в том же дворе жили, недавно только переехали... Поэтому я в курсе.

– Его искали? – У Вероники прорезался голос наконец.

– Еще бы! Мать его всех на ноги подняла, в милицию обратилась, в газеты объявления писала... Не нашли.

– Во, блин, дела... – осипшим голосом произнес Витя Ерохин. – Был человек – и нету.

Ерохин был единственным за столом, кто не пил. Перед ним стоял кувшин с томатным соком.

– Милиция считает, что его убили, – продолжила Рита. – Ну или какой-то несчастный случай... В любом случае его уже нет в живых.

– Был бы жив – за двадцать-то лет подал бы о себе весточку...

– Убили. Господи, да вы вспомните те времена – черт-те что творилось... Беспредел. Танки по Москве ездили, развелись всякие отморозки в красных пиджаках... Продукты – по карточкам! Тогда за батон хлеба убить могли...

– Ой, и не говорите...

«Его нет. Клима нет больше, – осознала наконец Вероника. – Он не придет сегодня. Его не надо ждать, больше нет смысла вспоминать о нем... Его нет!»

– Вероника, а ты где работаешь? – обернулась Рита.

– Что? – встрепенулась Вероника. – А... Я в Академии питания. Кандидат медицинских наук.

– Ника!.. – моментально оживились все бывшие одноклассницы. – Ты – в Академии питания?! Где худеют?..

– Ну, в общем... Я в лаборатории метаболизма... Но при академии есть клиника... Туда могут обратиться все те, кто хочет похудеть...

На Веронику обрушился шквал вопросов – про Иру Гвоздеву с ее ботоксом даже забыли на время.

– Нет, а ты-то что там делаешь? – вклинился Грушин в девичий щебет – его похудание интересовало мало.

– Я? В данный момент... Короче, изобретаю пищевые добавки, лекарства, питательные смеси...

– Ника, ты изобретаешь лекарства? – оживилась и мужская половина.

– Как интересно!

– Расскажи!

– Как это делается?

Вероника пожала плечами. Всеобщее внимание приободрило, и смерть Клима волновала ее уже меньше.

– Все просто. Создается какое-либо вещество, и ученый исследует его свойства... Грубо говоря, есть от вещества толк или нет... – начала Вероника.

– Специально создается?

– Или методом скрининга – его еще называют методом научного тыка, или с помощью направленного синтеза.

– Скрининг еще используют? – удивился Грушин.

– А что? Сколько лекарств было открыто случайно... – Вероника была уже в своей стихии. – Та же закись азота, то есть «веселящий газ»! А антибиотики... В тысяча девятьсот двадцать восьмом году они были открыты совершенно случайно! Эрлих искал лекарство против сифилиса, синтезировал шестьсот пять веществ, и только шестьсот шестое оказалось подходящим! Но короче. Мало найти лекарство, его еще надо исследовать: а вдруг у него есть какие-то побочные эффекты? Опять же, надо рассчитать оптимальную дозу препарата... Влияет ли лекарство на репродуктивную функцию, то есть на способность производить потомство, вызовет ли оно уродства плода, если такой препарат примет беременная... А вдруг оно вызывает мутацию? О, клинические исследования проходят очень долго – сначала на подопытных животных, потом его испытывают на людях-добровольцах... И только когда клинические испытания завершаются успешно, препарат получает разрешение на промышленное производство.

– Так ты не врач... Ты ученый! – озарило Грушина.

– Ну да... – немного растерялась Вероника. – Область моих исследований – это биохимия... Но она неразрывно связана с медициной, и без медицинского образования я не смогла бы работать в этой области... Я как раз сейчас работаю над веществом, которое условно называется «витазионом»...

– Короче, ты – химик! – крикнул Ерохин.

– Точно, Ника... – подхватила Ира Гвоздева тем особым, почтительно-настойчивым тоном, каким принято закрывать важную, но невыносимо скучную тему. – Ты наслушалась Максимыча и ударилась в химию.

– Братцы, кстати! – опять поднял рюмку Грушин. – Давайте выпьем за нашего дорогого классного руководителя, учителя химии и просто прекрасного человека – Андрея Максимовича Мессинова!

– За Максимыча! – дружно потянулись все чокаться.

– Какой хороший мужик... Где он сейчас, а?

– Да, кто-нибудь знает что-нибудь об Андрее Максимовиче? – крикнула Женя Мещерская. – Он жив? Где он?

– Вроде жив... Ему лет шестьдесят пять сейчас должно быть!

– О Максимыче тоже ничего не известно, – спохватилась Лиля Рыжова. – Я в школу звонила, говорила с Ниной Ильиничной, директрисой, – она по-прежнему в школе директорствует, представляете? – так вот, Максимыч уволился из школы через год после нашего выпуска, ушел преподавать химию в какой-то институт...

– Да, ему с нами скучно было! – кивнул Альберт. – Помните, он грозился – «уйду я от вас»!

– А я его понимаю... – улыбнулась Женя рассеянно-печально. – Сколько он с нами мучился! Вместо того чтобы предмет преподавать, ему дисциплину приходилось налаживать...

– Каждому учителю надо медаль давать. Или орден. Вот я ни за что бы в учителя не пошел... Даже за миллион!

– Был бы тут Максимыч, он бы много чего интересного рассказал, – в беседу опять вступила Рита Лымарь. – Когда Клим пропал, он его тоже пытался найти... Помогал многим ребятам, кто-то там чуть в тюрьму не загремел – из того класса, который после нас шел. Так Максимыч вызволял...

– А Мухин-то где? – неожиданно заорал кто-то из угла. – Жень, где Мухин?

Женя Мещерская передернула плечами, ответила насмешливо:

– Откуда я знаю... Я не жена ему!

– А помните Черного Канцлера? – вдруг улыбнулся Витя Ерохин чему-то своему.

– Кого-кого?

– Что-то знакомое...

– Это колдун!

Беседа опять приняла новый оборот.

Ерохин охотно принялся объяснять:

– Нет, Черный Канцлер – не колдун. Это мужик такой был, то ли сто, то ли двести лет назад помер... У него склеп на Переведеновском...

– Где?

– На Переведеновском кладбище! И, типа, если на том склепе желание свое написать, то оно непременно сбудется.

– Бегал я туда... Писал, писал сколько раз... – обиженно пожаловался Алеша Грушин, уже изрядно пьяненький. – И не сбылось! Враки все...

– Это из серии «городские легенды», – интеллигентно блестя очками, начал Альберт. – Я об этом Черном Канцлере читал где-то... Никакой он не Черный Канцлер, а чиновник в царской России – то ли статский советник, то ли тайный советник, бог его знает. Но действительно занимал высокий чин в какой-то канцелярии – то ли при Николае Первом, то ли при Александре Втором. Имени не помню – то ли фон Дорн, то ли фон Борн... Берг...

– Неважно! Дальше-то что?

– Всю жизнь этот Черный Канцлер провел в своей конторе, ничем больше не интересовался – только карьера и деньги. А на старости лет угораздило его вдруг влюбиться, – с достоинством уважаемого рассказчика продолжил Альберт. – Девушка – юная, хорошенькая, легкомысленная, и на Канцлера она – ноль внимания. И так он к ней, и этак... А под конец немного спятил и действительно увлекся колдовством – тут Витя прав. Черной магией. Приворожить хотел, видно, ту девицу. Но она над ним посмеялась – ты глупый старик, ты все врешь, ты ничего не можешь уже... Тогда он заявил всем – кто желает, обращайтесь ко мне, помогу. Бесплатно. Даже мертвый помогу... Умер, и к его склепу стали люди приходить, писать на стенах свои желания... Не знаю, сбывались ли... Вон Леха не верит!

– Туфта, – скорбно кивнул Алеша Грушин.

– Минутку-минутку, а девушку-то ему удалось приворожить? – заволновалась Рита Лымарь.

– По-моему, нет, – развел руками Альберт.

– Бред какой-то... – хихикнула Ира Гвоздева. – Детские сказки. Пора бы и забыть о них!

«А я про Черного Канцлера не слышала ничего... – подумала Вероника. – И вообще, кого могут интересовать кладбища...»

– За любовь! Давайте теперь выпьем за любовь! – с жаром воскликнул Грушин.

– За первую любовь! – поправил Альберт.

Публика бурно одобрила этот тост...

Вечер встреч стремительно перетекал в банальную пьянку. Все было в точности так, как описывала Вероникина коллега Маша, – бывшие одноклассники перепились и... устроили танцы. Нечто среднее между канканом и сиртаки. Орали, бесконтрольно обнимались, напропалую выдавали детские тайны, клялись в любви и вечной дружбе...

Вероника шепнула Лиле, что ей пора, и по-английски выскользнула из зала.

У гардеробной Веронику нагнала Женя Мещерская:

– Ника, уходишь?

– Да, пора...

– Тарасу привет!

– Обязательно.

Как уже упоминалось, Женя Мещерская выглядела великолепно. Она с честью несла по жизни знамя первой красавицы класса. Наверное, многие из бывших товарок сегодня успели позавидовать ей – хорошо выглядит, замужем, есть сын (фотографии мужа и сына выложены на сайте «Однокашники. ру»), есть возможность ездить по миру, обеспечена, не работает... Мечта любой женщины!

Но Женя показалась Веронике какой-то печальной. Нет, Мещерская весь вечер болтала, смеялась, немного язвила, немного кокетничала – но вместе с тем на сердце первой красавицы словно камень какой лежал. Может быть, она ждала появления Сени Мухина? А Сенька так и не пришел...

– Ника, даже не знаю, стоит ли рассказывать... – Женя Мещерская свела соболиные брови, нахмурилась.

– Ты о чем?

– Ладно, расскажу. Я об Але Головкиной... Все спрашивают – где Алька, где Алька...

– Так ты знаешь, где она?

– Нет. Но... Короче, лет пятнадцать-семнадцать назад моя мать приехала в Москву по каким-то своим делам и случайно встретила отца Альки. Мы же всей семьей из России тогда уехали – я, мама, папа. Ты Алькиного отца не видела? Жаль! Серьезный такой дядька, как будто персонаж из старых советских фильмов... Передовой рабочий, коммунист, непьющий, всегда правду-матку в лицо людям говорил, очень правильный...

Женя достала сигареты, щелкнула зажигалкой, выдохнула... Вероника терпеливо ждала продолжения.

– Так вот. Мама его спросила: «Ну, как там Аленька поживает?» Мы же с Алькой в последних классах неразлейвода были... А Алькин отец ей: «Алевтина стала путаной и ушла из дома!»

– Алька – путана?.. – ахнула Вкроника. – Ни за что не поверила бы...

– Никуся, вспомни, какие тогда времена были! – усмехнулась Женя.

– Но только не Алька...

– Никуся, я давно поняла – в этой жизни может произойти все, что угодно, – сдержанно произнесла Женя Мещерская.

– Послушай... Да, тогда были тяжелые времена. Фильм этот, «Интердевочка», – только и разговоров, что о путанах! Но Алькин отец – такой, как ты его описываешь, слишком правильный и бескомпромиссный... Он мог ошибаться! Ну закрутила Алька роман с каким-нибудь иностранцем, а отец сразу на дочери клеймо поставил: «В Советском Союзе секса нет!»

– Союз к тому времени уже распался, – напомнила Женя. – Ну да неважно... Потом мама еще раз приезжала сюда, но узнала, что Алькин отец умер. Об Альке ничего не известно, в их квартире жили уже другие люди. Вот и вся история. Хочешь – расскажи кому-нибудь, не хочешь – не рассказывай. Самой мне неудобно эти слухи про Альку распространять.

Женя курила, опершись о гардеробную стойку, глядела в сторону.

– Ты из-за Альки так переживаешь? – тихо спросила Вероника.

– Что, заметно? Нет, Никуся, не из-за Альки, – спокойно, даже ласково произнесла Женя. – Я очень нормальный, адекватный человек. Чтобы переживать, мне нужны реальные факты и подтверждения, а Алькина история пока еще ничем не подтверждена...

– Ты бы хотела найти Альку? – негромко спросила Вероника.

– А она – хотела бы меня видеть? Хотя мы с ней никогда не ссорились, просто жизнь нас развела в разные стороны... – Женя медленно выдохнула дым из красиво очерченных ноздрей. – Ладно, иди, Ника, не буду задерживать. Очень рада была тебя видеть...

Вероника попрощалась и вышла из кафе.

Было начало одиннадцатого, но светло как днем. Начало июня... Напротив, через дорогу, – здание родной школы.

– Ника! – сзади хлопнула дверь. Света Шиманская – высокая, крупная, с круглыми черными глазами, с копной буйных кудрей. Двадцать лет назад на уроке физкультуры она стояла первой из девчонок. Ныне – бухгалтер строительной фирмы. – Слушай, ты дай мне свой телефон, я насчет клиники... Очень хочу похудеть!

Вероника протянула Свете визитку.

– Вот спасибочки... Ник! – Света буравила Веронику разгоряченным взглядом, на круглых щеках ее гулял свекольный румянец. Помнится, пробежав стометровку на уроке физкультуры, Света выглядела точно так же...

Вероника поняла, что Свету тоже распирает какая-то тайна.

– Я тебя слушаю.

– Ты в курсе насчет Лильки Рыжовой?

– Ты о чем?

– Держи ухо востро, в свой дом ее не пускай!

– Почему?

– Ох, Ник, ты прям как не от мира сего... Я как услышала, что ты ученый, сразу поняла – тебя надо предупредить.

– Да не томи ты! – сердито засмеялась Вероника.

– Короче – у Лильки с Тарасом в школе был роман. В последнем классе. Не знала?

– Не-ет...

– Она, когда все за первую любовь чокались, прямо так и буравила тебя ехидным взглядом. Да чего там – буквально с ненавистью таращилась!

– Свет, я не знала, что у Тараса с Лилькой был роман, – честно призналась Вероника. – То есть подозревала, что Лильке нравился Тарас, но... О том, что у них все так серьезно было, – не догадывалась.

– Господи, как хорошо, что я тебя успела предупредить! – Света размашисто перекрестилась, вспугнув стаю голубей, прикорнувших над козырьком. – В общем, ты все поняла. Предупрежден, значит, вооружен!

С этим словами Света снова скрылась за дверью.

«У Тараса с Лилькой... Ну и что? Это было давно. Вот почему он так не хотел снова ее видеть...» – Вероника устало зевнула. Она ничуть не ревновала мужа, хотя открывшийся факт, безусловно, был для нее неожиданностью. Было – и было. После окончания школы Тарас слишком много времени тратил на нее, Веронику. Буквально не отходил... да и потом у Вероники не было поводов его ревновать.

«Такое отвращение испытывают только к бывшим любовницам... – мелькнула у Вероники новая мысль. – Когда Тарас увидел Лильку у нас дома, его буквально перекосило. Наверное, он подумал: „И это крашеное чучело я любил?!“ А Лилька до сих пор забыть не может Тараса – это тоже факт, как сказала бы Женя Мещерская!»

Вероника взмахнула рукой, ловя проезжающее мимо такси.

– Свободны? Направо, до торгового центра, а потом через весь проспект...

Сидя в машине, она закрыла глаза.

«Ребята говорили, что я не изменилась. Даже хвалили, что хорошо выгляжу. Но... как-то слишком вежливо, по-братски, что ли. Я холодная. Я словно мертвая – права Машка... Я ничего не боюсь – не боюсь ходить по улицам поздно вечером, не боюсь ездить в такси... Меня никто не замечает, никто меня не воспринимает как женщину!»

Неожиданно Вероника поняла, что в этом мире никому не нужна, кроме мужа. А Тарас у нее – самый замечательный мужчина на свете. Вот ей повезло! А как он был прав, что отказался регистрироваться на сайте однокашников, не видя ничего интересного во встречах бывших выпускников... Мудрый Тарас.

Лучше не встречаться со своим прошлым. Не обниматься с людьми, с которыми уже ничего не связывает. Не узнавать старых тайн. «Потому что в этом есть что-то некрофилическое, противоестественное... Все равно как эксгумировать труп человека, которого когда-то любил, – „ой, а я хочу еще разок на него посмотреть!“ Поздно. Смотреть уже не на что...»


...Тарас сидел в своем кабинете, разбирал ворох бумаг.

– Ну как банкет?

– Ненавижу банкеты! – мстительно произнесла Вероника. Поцеловала мужа, обняла его крепко-крепко.

– А чего любишь? Или кого? – разнеженно мурлыкнул тот.

– Тебя. Только тебя. Ты – мой единственный... Хочешь – поклянусь? – Она заглянула ему в глаза.

– Я верю... – серьезно ответил Тарас.

– Ладно, не буду тебе мешать...

Ночью Вероника спала скверно. Обрывки сегодняшних разговоров шумели в ушах, перед закрытыми глазами мелькали чьи-то разгоряченные лица.

А потом сон перешел в кошмар. Как будто она – в старинном замке с каменными стенами. Стоит где-то в закутке, а по лестнице спускается некто – старый, лысый, скрюченный, с длинными ногтями на скрюченных руках, в черном балахоне до пят, с черными кругами вокруг глаз.

Когда-то давно Вероника видела черно-белый, еще немой фильм о вампире Носферату – смешно до идиотизма и жутко одновременно... Есть такие фильмы ужасов – сначала вместе со зрителями смеешься в темном кинозале над ужимками ожившего мертвеца, а потом, дома, в одиночестве, вздрагиваешь от каждого шороха, включаешь во всех комнатах свет... Некто из Вероникиного сна был копией этого Носферату.

Носферату ковылял к ней. Тянулся своими скрюченными пальцами, а на лице его дрожала жуткая и вместе с тем идиотская какая-то улыбка...

Утром Вероника долго не могла прийти в себя. «Это мне Черный Канцлер приснился!» – перебирая ассоциативные связи, неожиданно догадалась она.

Потом Вероника достала из стопки бумаг на своем столе старую школьную фотографию. Снова пристально оглядела всех тех, кто был на ней изображен.

Лиля Рыжова смотрела на Тараса. Тарас неотрывно смотрел на Веронику.

Нежная и гордая Алька Головкина высоко вскинула подбородок.

Женя Мещерская прижималась щекой к плечу Сени Мухина. Мухин выглядел чрезвычайно счастливым и довольным – как человек, которому весь мир отвечал взаимной любовью.

Вероника еще раз посмотрела на Клима. Когда-то она слышала, что выражения лиц умерших людей меняются на фото. Правда ли?

Клим был мертв, это не вызывало сомнений. Призрачное, неподвижное лицо с четкими зрачками...

– Прощай, – едва слышно прошептала Вероника. Вспоминать о нем не имело смысла. «Все-таки я не зря пошла на эту встречу выпускников! Теперь я знаю, что Клима нет. Кончилось мое наваждение!» – с облегчением подумала она.

И убрала фото прочь.

* * *

У Жени Мещерской были любящие папа и мама. Они мечтали видеть свою дочь счастливой. Но быть счастливой в разваливающейся стране, где царит хаос, страшно жить и даже продукты по карточкам, – невозможно.

Они решили уехать. Вот доченька сдаст выпускные экзамены – и в путь-дорогу...

– А Сеня? – растерялась Женя.

Надо отдать должное родителям, они великодушно предложили ее ненаглядному Сене ехать с ними.

Но Сеня Мухин этого сделать не мог. Во-первых, у него на тот момент болела мама, Беатриса Генриховна. Разве можно бросить больную маму? Только бессердечный изверг способен на такое! Во-вторых, Сеня не видел себя на Западе. Юноша без языка, без образования – кому он был нужен в чужой стране? А здесь, при всей нестабильности, он мог окончить институт, сделать карьеру...

Он предложил Жене – пусть ее родители едут, а они с ней, с Женей, останутся тут вместе. С Женей и больной мамой...

Но родители Жени были против того, чтобы оставлять дочь в этой страшной стране. Особенно после того, как троюродную Женькину сестру Лию случайно расстреляли возле Белого дома. А на дядю Артура наехали рэкетиры и отрезали у него правое ухо.

Ужас-ужас-ужас...

Жизнь дорожи любви. «Надо ехать, доченька!» Родители были настроены решительно. Квартиру продали, вещи продали... Прочие родственники уже давно покинули страну, первым – дядя Артур, в надежде сделать за кордоном новое, искусственное ухо, затем отбыли безутешные родители Лии, спасая ее младшую сестру – Диану, теперь свою единственную дочь.

...Как безумные, Женя и Семен обнимались в аэропорту.

– Женя! Посадка заканчивается! – нервно звали Женю родители, уже стоя перед линией паспортного контроля. Потом отец подбежал, оторвал дочь от Сени и за руку потащил за собой...

Ледяной холод в сердце. От слез ничего не видно.

Женя сидела у иллюминатора и не верила в то, что больше никогда не увидит своего Сеньку. Такого сладкого и гадкого, вредного и милого. Пижона и зазнайку. Самого красивого мальчика в классе. Сильного и слабого одновременно. Верного и ветреного. Свою первую любовь, своего первого мужчину.

Потом...

А что было потом?

Чужая страна.

Женя немного пришла в себя, снова стала «разумной девочкой». Учила язык, пока родители с нуля пытались выстроить карьеру в чужой стране... Слава богу, здесь было много родственников, они помогли.

Однажды дядя Артур, уже с новым ухом (не отличить от настоящего!), привел в дом Леву. Лева эмигрировал из России давно, еще ребенком. Был на десять лет старше Жени. Очень, очень достойный мужчина. Серьезный и порядочный. С хорошей работой. Только дура могла упустить такой шанс.

Женя дурой не была. Она была очень разумной. Она вышла за Леву, через год у них родился сын. Поскольку Лева был представителем одного очень известного автомобильного концерна, им пришлось ездить по всему миру. Не жизнь, а сказка...

О Сене Женя ничего не знала.

Она старалась не вспоминать о нем. Какой в этом смысл? Она улетала на своем волшебном самолете все дальше и дальше от своего детства, от страны, от Немецкой слободы, где стояла их с Сенькой школа. От своих друзей, от Альки Головкиной, от бандитов, рэкетиров, продуктовых карточек...

Прошло почти восемнадцать лет. И словно гром среди ясного неба: «Женечка, меня переводят в Москву...»

Женя знала, что в России многое поменялось. Уже не так опасно и не так голодно было жить там. Но дело не в опасности, дело в другом...

Как Женя не хотела когда-то уезжать из России, так она теперь не хотела возвращаться туда.

Женя не стала рассказывать мужу о Сене Мухине. Она просто заявила: «Если иного выхода нет, то мы поедем в Москву. Но запомни, Левушка, ты об этом очень пожалеешь. В какой угодно город, в какую угодно страну... Но только не в Москву!»

Лева не отнесся к ее словам с должной серьезностью. Во-первых, его карьера была бы под вопросом, если бы он отказался от командировки (а карьера, деньги – главное, ибо он единственный содержит свою семью!), во-вторых, Женечка всегда была очень разумной, адекватной женщиной. Она справится со своими прежними страхами, и все будет хорошо.

Ну и что получилось?

На третий день в Москве Женя нашла Сеню Мухина. Она забыла все телефоны, помнила только один-единственный – его. Правда, Мухин жил уже в другом месте, но Женя нашла его без проблем.

Нет большего разочарования, чем встретить своего бывшего возлюбленного спустя много лет и убедиться, как безжалостно время... Женя очень сильно надеялась на то, что ее сладкий и гадкий Сенька превратился в лысеющего пузана, перебивающегося от зарплаты к зарплате. Алкоголика. Неудачника. Тогда все было бы в порядке! Или у него была бы семья. Жена, дети, которых он безумно любил бы.

Но...

Сеня Мухин был еще красивее, чем в юности. Еще элегантнее и безупречнее. Цветок. Нарцисс. Король-солнце!

Солнце... Сенька был – как Солнце.

И еще – безумно богат (сколотил себе состояние, играя на бирже в девяностые годы). И холост.

Двухэтажный особняк в самом престижном районе Подмосковья. С лифтом, пол которого представлял аквариум, в котором плавали золотые рыбки. С мамашей, занимающей весь второй этаж. Да-да, Беатриса Генриховна была еще жива, но все так же перманентно болела.

Сеня все делал шикарно и со вкусом – жил, ел, пил, любил... Не человек, а праздник.

И Женька пропала.

Муж узнал об их связи. Евгения могла бы быть поумней, скрывалась бы как-то, что ли... Ко всему прочему у Левы в этот момент тяжело умирала собственная мать. Смерть матери и известие о предательстве жены, так получилось, совпали.

Лева не выгонял жены, не подавал на развод.

Женя, забрав сына, ушла сама – в шикарный особняк Сени Мухина. Она себя ненавидела (предательница!), но ничего изменить не могла. Она так любила Сеню, что не владела собой.

Что было дальше?

Полгода безумной любви. Сын заброшен – один на один с Беатрисой Генриховной.

И тут выясняется, что Сенька вот-вот станет банкротом, его дорогущий дом заложен. Оно и неудивительно – времена королей-солнц давно закончились. Даже странно, что Сеня разорился именно сейчас, а не раньше...

Потом, Сеня требовал к себе исключительного внимания. Он просил, чтобы Женя всегда выглядела безупречно – в сексуальном белье, роскошном пеньюаре, с маникюром и прической, благоухая духами и туманами... Она тоже должна быть женщиной-праздником. А у Жени это не всегда получалось. Она для этого была слишком разумной.

Сеня увлекался легкими наркотиками. Ну так, любил «травку» курить... Любил богемный образ жизни – не спать, ездить по ночной Москве, зависать в модных клубах, общаться с модными людьми... Чем очень сильно отличался от Левушки, для которого долг отца семейства был превыше всего.

Женя не могла разлюбить Сеню. Но в какой-то момент она поняла, что больше не в силах жить с ним. И вместе с сыном сбежала в Германию к родителям. Сама с Сеней объясниться не смогла – заставила мать звонить в Москву, к Сене, и сказать тому, что между ними все кончено.

Мать тогда саркастически заявила Жене: «Я тебя не понимаю, доченька... Иметь такой фантастический секс и быть при этом такой фантастически несчастной?!»

Еще через некоторое время Женя договорилась с мужем, что вернется.

Лева нехотя, но принял ее обратно.

Они снова стали семьей – он, она, их сын.

Формально все восстановилось. Все-таки Лева был потрясающим мужем, хоть и немного скучноватым. Он по-прежнему приходил домой вовремя. Дарил подарки. Поздравлял со всеми праздниками. Вместе они ездили в отпуск... Он даже выполнял свой супружеский долг (!!!).

Но он перестал целовать Женю.

Потому что Лева знал – та все еще любит Сеню Мухина. Такая ситуация длилась уже два года.

Женю не покидало чувство, что все эти двадцать лет она летит в самолете.

Ей хотелось приземлиться наконец. А там – будь что будет.

* * *

Мыши в контрольной группе после инъекций витазиона моментально набирали вес, прекрасно себя чувствовали и великолепно размножались. Восстановительный процесс был настолько стремительным и стабильным, что все сотрудницы лаборатории обмена веществ и метаболизма ликовали.

Побочные действия у витазиона отсутствовали, потомство рождалось без мутаций. И даже больше того – мыши, получившие инъекции этого препарата, словно перестали стареть!

Вероника не преминула похвастаться этим Тарасу.

Но тот отозвался как-то вяло:

– У мышей аппетит прорезался? Отли-ично...

– Тарас, все в порядке? – моментально встревожилась Вероника.

– Да как сказать... Вот, почитай, – Тарас бросил на стол газету.

На второй полосе была статья, озаглавленная – «Хот-дог». В ней критиковали мясные заводы.

"...Да, на многих колбасах есть заманчивая этикетка – «продукт не содержит сои», но является ли отсутствие сои плюсом? Значит ли это, что вместо сои производители кладут в продукт мясо? Ничуть не бывало! Вместо сои идут в ход хрящи и сухожилия, измельченные кости и грубая соединительная ткань...» – читала Вероника.

«Состав продукта из сои тоже вряд ли кого может вдохновить. Вот, например, состав сосисок в полимерной оболочке: 45% – эмульсия, 25% – соевый белок, 15% – птичье мясо, 7% – просто мясо, 5% – мука, крахмал, 3% – вкусовые добавки. Для непосвященных объясняем: эмульсия – это кожа, субпродукты, отходы мясопроизводства – все размолотое и уваренное до состояния светло-серой кашицы...»

Далее в статье перечислялись заводы, которые производят такие малоаппетитные продукты. В их числе был и завод Тараса.

– О господи... – прошептала Вероника и отшвырнула от себя газету. Она прекрасно знала обо всем этом (сама Академия питания занималась подобными исследованиями продуктов), но была уверена, что на предприятии мужа дела обстоят гораздо лучше. Буквально верила – Тарас в колбасу кладет больше мяса! Наивная...

– Что скажешь?

– Это правда?

– Милая моя, а что ты хочешь услышать? Это бизнес! И ты нужна мне... Если бы ты работала у нас...

– Но мои исследования...

– Снова-здорово!

– Нет, – тихо ответила Вероника. – Но я обещаю подумать, Тарасик!

Тарас сморщился и отвернулся от жены:

– Если бы был жив дядя Коля... Он бы заткнул рот этим писакам! Они бы узнали, где раки зимуют...

Дядя Коля, родной и любимый дядя Тараса, умер лет десять назад. Он работал в милиции, дослужился до генерала. Вероника его хорошо помнила – полный немолодой мужчина с пронизывающим взглядом, от которого ей становилось не по себе.

Словно дядя Коля знал все ее тайны. Знал даже о Климе Иноземцеве... Хотя глупости – никто не мог знать, что Веронике нравился Клим.

– Тарас.

– Да?

– Помнишь Андрея Максимовича?

– Это какого?

– Нашего классного руководителя.

– А-а... Ну и что?

– Он у нас химию преподавал, – Вероника улыбнулась, моментально забыв о газетной статье. – Я думаю, что он был замечательным учителем.

– Хороший мужик, да. Но чего это ты вдруг вспомнила о нем?

– Я думаю, что я должна быть благодарной ему. Я ведь – биохимик. Био-ХИМИК. Это он заразил меня любовью к этой науке... «Заразил любовью к науке» – глупо звучит и пошло как-то, но... я не литератор, я других слов не нахожу.

– Ну и что?

– А помнишь, он приносил на уроки всякие колбочки, пробирки, показывал нам и говорил – вот нефть, вот вода из Мертвого моря, вот еще какое-то редкое вещество, вот то, вот это...

– Врал он все, – жестко оборвал Веронику Тарас. – Педагогический прием. Вместо нефти – чернила у него были в пробирке, вместо воды из Мертвого моря – обыкновенная вода из водопроводного крана.

– Я понимаю... Но все равно, он сумел меня заинтересовать!

Тарас с такой болью, с таким раздражением посмотрел вдруг на Веронику, что она моментально опомнилась:

– Тарасик, я просто отвлечь тебя пытаюсь...

Новая идея теперь овладела Вероникой – найти Андрея Максимовича и поблагодарить его. За все то, что он сделал для нее. Но как найти бывшего учителя химии? Из школы он давно ушел, никто из бывших одноклассников не знал, где он сейчас... И вообще, его тоже могло уже не быть в живых!

На следующий день, в обеденный перерыв, находясь на своем рабочем месте, Вероника подключилась к Интернету и набрала в строке поиска имя своего учителя. Выскочило гигантское количество информации, и по большей части бесполезной. Проще в стоге сена иголку найти!

Секунду поколебавшись, Вероника набрала – «Однокашники. ру». Потом ввела пароль.

И обнаружила в своем виртуальном почтовом ящике кучу писем.

Читать их не стала, а сразу же вошла в раздел под названием «Поиск людей». Написала – «Андрей Максимович Мессинов». А что, чем черт не шутит? Максимыч был всегда передовым дядькой, он тоже мог зарегистрироваться на этом суперпопулярном сайте!

Без результата. Выскочило несколько Масиновых, Месиновых и еще одна какая-то Саша Мессинова, тридцати одного года – эффектная брюнетка в пурпурном платье для коктейлей. «Однофамилица, наверное...» – расстроенно подумала Вероника. Стало ясно, что через «Однокашников» она своего учителя не найдет. «Ну и ладно... Ну и не надо!»

От нечего делать Вероника принялась читать письма, адресованные ей.

От Лили Рыжовой: «Ника, как дела? Наши снова решили собраться – десятого числа, там же, в то же время. Приходи и бери Тарасика – слышишь?!!!»

Вероника написала ответ: «Лилечка, сорри! Очень занята, прийти не смогу. Привет всем нашим. Тарас тоже занят...»

От Риты Лымарь: «Никусь, была рада тебя видеть! Пиши...»

От Жени Мещерской: «Вероника, ты в курсе, что наши опять собираются? Приходи!»

Вероника ей ответила: «Нет, не пойду. Если честно, не вижу в этом никакого смысла!»

От Вити Ерохина: «Вероника не знаю что делать попрежниму ищу Алю слышал Женька чтото знает но скрывает!!!»

Вероника ответила: «Витя, я говорила с Женей. Вести об Але Головкиной не самые хорошие, может, лучше и не знать их!»

Ерохин был на сайте, и он немедленно написал Веронике новое письмо: «Вероника меня ничем не напугаешь такое детство у меня теперь железный характер говори!»

Вероника: «Ходят слухи, что Алька была в лихие девяностые валютной проституткой. Лично я в это не верю!»

Ответив на всю корреспонденцию, Вероника хотела выйти из Интернета – благо обеденный перерыв уже закончился.

Но что-то беспокоило ее... Она снова вернулась к разделу «Поиск людей».

«Саша Мессинова... А что, если она родственница Максимыча? Дочь, например! И даже как будто похожа...»

И Вероника написала письмо совершенно незнакомой женщине: «Саша, здравствуйте! Извините, что беспокою, но вы случайно не дочь Андрея Максимовича Мессинова, учителя химии?»

Через час Вероника, сгорая от нетерпения, снова зашла на сайт.

Пришел ответ от Саши Мессиновой: «Да, Вероника, я дочь Андрея Максимовича – он когда-то преподавал в школе химию».

Вероника: «Как здорово! А я одна из учениц Андрея Максимовича – он еще был у нас классным руководителем. Мы его любим и помним!!! 10 июня бывшие его выпускники снова решили собраться – в кафе „Лукошко“ напротив той школы, где он преподавал когда-то, в 6 часов вечера».

В этот раз ответ пришел сразу же: «Спасибо за добрые слова, Вероника, обязательно расскажу о Вас папе. Не знаю, сможет ли он прийти на встречу – приболел немного, но, надеюсь, скоро выздоровеет!»

– Сможет ли прийти... – взволнованно улыбаясь, прошептала Вероника. Она все-таки нашла Максимыча! «Эх, знали бы наши... Приболел немного Максимыч. Наверное, грипп – хоть сейчас и начало лета, какой-то зловредный вирус, я слышала, ходит...»

Она вышла наконец из Интернета, отъехала от стола на крутящемся кресле. Радостно билось сердце. «Жалко, Тарасу нельзя рассказать, что я нашла Максимыча! Я ведь клялась, что никогда не зарегистрируюсь на сайте однокашников...»

– Маша, открой окно! – вдруг звонко крикнула Вероника.

Коллега Маша подняла голову от стола, фыркнула:

– Вероника, ты чего, какое окно?.. Там пух летит! Лучше давай кондиционер включим...

Но Веронике был нужен именно тот воздух, который царил снаружи. Пусть и с тополиным пухом...

Она убежала в туалетную комнату, распахнула створки окна. «Надо идти на встречу... Да, ничего интересного, тем более виделись совсем недавно – даже двух недель не прошло! Но вдруг придет Максимыч?»

Неожиданно Вероника поняла, почему она так рвется увидеть своего бывшего классного руководителя. Не только потому, что хочет сказать ему слова благодарности и признательности.

Она хочет услышать от Андрея Максимовича о Климе Иноземцеве. Кто-то на прошлой встрече сказал, что Максимыч помогал милиции в его поисках. Учитель мог знать то, что никто не знал.

Андрей Максимович мог рассказать о Климе Иноземцеве...

Когда Вероника осознала это, то ей стало немного не по себе. Выходит, она так и не смогла выкинуть Клима Иноземцева из головы! Ее волновала тайна исчезновения Клима, тайна его смерти...

Внизу, по дорожкам парка, размеренно гуляли люди в халатах – пациенты клиники. В оранжевом вечернем солнце кружился пух...

Давным-давно, сто лет назад, в такой же летний день, их класс отправился в поход, с Максимычем во главе. Куда-то в сельскую местность... В однодневный поход, что ли, ходили?

С рюкзаками на плечах, в резиновых сапогах, топали по лесу, затем через луг, орали песни из репертуара «Машины времени»... «В каком году это было? По-моему, после восьмого класса... Или после девятого?» – потерла лоб Вероника.

Они с Лилькой плелись в самом хвосте, а Клим вместе с другими мальчишками – впереди. Вероника могла беспрепятственно смотреть на Клима. Она и смотрела, пока Лиля рассказывала о своих сложных взаимоотношениях с учительницей по физике, с коротким и емким прозвищем Бомба, исчерпывающим как внешние, так и внутренние качества физички.

– ...Так вот, я и говорю ей – Гелена Антиповна, у меня гуманитарный склад ума, и я вовсе не обязана знать законы Ньютона, поскольку они мне в жизни не могут пригодиться! А она мне...

Вероника Лилю не слышала.

У Клима были длинные прямые ноги. Не худые, но и не толстые. Очень пропорциональные ноги – что большая редкость для мужчин. У них они либо короткие, либо с чрезмерно развитыми икрами, либо излишне жилистые – напоминают петушиные голени... Косолапые, кривоногие.

У Клима ноги были – как столбы. Или – как столпы... И то, откуда росли ноги, было... красивое.

Вероника встряхнула головой: «Господи, о чем я думаю?! Я думаю о заднице Клима Иноземцева. Бред, бред... Ни ног, ни этой задницы не осталось, они, наверное, истлели уже давно! Только вот где лежат?»

Вероника всерьез испугалась за свой рассудок – мысли о бывшем однокласснике принимали явно маниакальный характер.

* * *

– Ты его скрываешь! – с вызовом произнесла Лиля Рыжова, встретив Веронику на ступеньках «Лукошка».

– Кого?

– Тараса – вот кого!

– Лилечка, я тебя уверяю...

– Ой, не надо, Одинцова, я тебя насквозь вижу! – чуть не плача, топнула ногой Лиля. – Я специально организовывала этот вечер, я надеялась, что хоть в этот раз он придет...

– Лиля, Тарас не сентиментален, он не жаждет встреч с бывшими одноклассниками...

– Дай мне его телефон, я сама его спрошу!

– Лиля...

– Ты его ревнуешь! – раздраженно нудела Рыжова.

– К кому я его ревную? – Вероника тоже начала злиться.

– Да хоть ко мне!

– Если ты думаешь, что я не знаю о вашем школьном романе, то я все знаю, – с вызовом произнесла Вероника.

– Вот, и поэтому ты его не пустила на вечер!

Пререкаясь, они вошли в дверь.

Перед входом в зал толпились бывшие одноклассники – шумели, кричали, смеялись, ахали и ужасались...

– Кто там? – привычно поднялась на цыпочки невысокая Лиля и вдруг переменилась в лице. – Ника... Там Максимыч!..

– Пришел! – обрадовалась Вероника и рванула вперед.

– Андрей Максимыч, а вон Вероника Одинцова и Лиля Рыжова. Помните их?

– Ну-ка, ну-ка... – знакомый хрипловатый басок.

Толпа расступилась, и Лиля с Вероникой оказались перед Андреем Максимовичем Мессиновым.

– Фамилии помню плохо, а вот лица... Помню, конечно помню вас, девчонки! Совсем не изменились! А кто с моей дочкой переписывался через Интернет? Ты? А она мне говорит: «Пап, тебя твои ученики разыскивают...»

Голос бывшего учителя остался прежним. Стоит закрыть глаза – моментально переносишься в прошлое. Но внешне... Андрей Максимович полысел (только какой-то цыплячий пух на макушке остался), очень сильно похудел, а его знаменитые усы поседели. Цвет лица – желтовато-зеленый. И еще – он опирался на палочку.

«Ведь совсем не старый... – с болью в сердце подумала Вероника. – Ему же шестьдесят пять должно быть только!»

– ...какие ученики, говорю? Из института? Нет, отвечает – те, которых ты в школе еще учил... Я удивился – надо же, кто-то помнит меня... Я ж девятнадцать лет как из школы ушел!

– Мы вас помним, мы вас любим! – загалдели все наперебой.

– Ну вот, я и сбежал из больницы – прямо к вам. Сашка меня не пускала, так я сам удрал! – с ликующим торжеством сообщил Мессинов.

Ахи, охи, душераздирающие стоны в толпе.

– Из какой больницы? – быстро спросила Вероника.

– Да на Каширке которая...

Некоторые не поняли ответа Максимыча. Мало ли больниц в Москве... Но другие – поняли сразу. Это читалось по лицам. Первые начали читать по лицам вторых – и постепенно в зале установилась тишина. «Немного приболел...» – вспомнила Вероника фразу Саши, дочки Мессинова. – Ничего себе – немного!

– Да вы чего? – рассердился Андрей Максимович. – Подумаешь... Сейчас доктора какие! Вылечат. Было бы желание...

Кто-то в толпе вспомнил Маринку Вайсброд:

– Вот у Маринки желания не было...

– Нет-нет, сейчас такие доктора... и оборудование...

– Давайте за стол, поболтаем, а то чего тут толпимся, – решительно скомандовал Андрей Максимович.

Опираясь на палочку, Максимыч заковылял в зал.

Те, кто шел за ним, переглядывались расстроенно.

– Слушай, я не поняла, что это за больница такая? – шепнула Лиля Веронике.

– Онкоцентр, – коротко ответила она.

– Да?!

За Максимычем ухаживали наперебой.

– Андрей Максимович, что вам заказать? Рыбу, мясо?

– А салатика?

– Пить чего будете?

– Да не хочу я ничего есть! – с досадой отмахнулся учитель. – Из-за этой химиотерапии, будь она неладна, в горло ничего не идет! Съем чего, а оно назад все лезет, – простодушно признался он. – Химика добила химиотерапия... Каламбур!

– Ну хоть салат!

– Ладно, чуть-чуть... Э, куда? Вина не надо... Ритка, убери!

– Сок пейте, – Витя Ерохин подвинул к Андрею Максимовичу свой кувшин с апельсиновым соком.

– Вот от этого не откажусь... А ты кто? Не всех помню, прости...

– Ерохин, Виктор. После восьмого ушел.

– Лицо вроде знакомое, да...

– Андрей Максимович, а помните, как вы с Ниной Ильиничной на выпускном танцевали и уронили ее в фонтан?

– Что, разве было такое? – поразился бывший учитель. – Позор на мои седины... – Он захохотал, провел ладонью по цыплячьему пуху на макушке.

– Андрей Максимович, а как вы меня со шпорой на экзамене поймали!

– Халявщики! Учиться надо было! Хотя кому она нужна, эта химия... Сейчас на какие дисциплины спрос? Экономика, юриспруденция... Но я никому двоек на экзаменах не ставил, всех старался вытянуть!

– Андрей Максимович, а я теперь – биохимик. Вот видите, ваши уроки пригодились!

– Одинцова... ну, я рад! – Мессинов обнял ее одной рукой.

– Андрей Максимович, Вероника у нас ученый, кандидат наук...

– Ника, ну ты даешь! Замужем? Вижу, вижу кольцо...

– А муж у нее – Тарас Николаев!

– Тарас? Это какой же? А, серьезный такой парень...

...Этот вечер совершенно не напоминал тот, предыдущий. Почти не пили, говорили наперебой – лица просветленные, ясные. Приход бывшего учителя изменил все.

– Андрей Максимович, если вам что-то нужно...

– Мы поможем! Только скажите!

– Да все есть. У меня дочка, зять... помогают. Нет, ну я просто в шоке до сих пор – меня помнят, оказывается... – Максимыч смахнул со щеки слезу.

– Помнят и любят! – настойчиво повторила Рита Лымарь.

В этот момент в зале появился Сеня Мухин.

Все так и ахнули – такой он был красивый, элегантно-небрежный. Смуглый, с растрепанными пшеничными волосами, в рваных джинсах, какой-то невероятной пестрой рубахе, ботинки – из крокодиловой кожи... Словно только что спустился с яхты, курсировавшей вдоль европейских пляжей. «Миллионер...» – вспомнила Вероника. Она невольно посмотрела на Женю Мещерскую – та уставилась на Сеньку, словно загипнотизированная. «Ах да, у них же в школе был роман!»

Все бросились к Мухину, а Вероника, воспользовавшись паузой, подвинулась ближе к Андрею Максимовичу.

– Андрей Максимович, я хочу кое о чем с вами посекретничать.

– Валяй, – благодушно кивнул бывший учитель. Он держал в чуть подрагивающих пальцах вилку, но ничего не ел.

– Помните Клима Иноземцева? Он тоже с нами в одном классе учился... – Сердце у Вероники билось неровно. Настал ее час!

– Клим Иноземцев... Минутку, минутку...

– Он пропал. Вышел из дома и не вернулся, – подсказала Вероника.

– А-а... Его так и не нашли?

– Нет. Я знаю, вы тоже пытались его разыскать...

– Да-да, теперь что-то такое припоминаю... Но там какое-то очень темное дело было... Почти мистика... Раз – и пропал парень! Мать его очень переживала...

– Еще бы, – пробормотала Вероника.

Андрей Максимович посмотрел на нее очень серьезно.

– Вот что, Одинцова... Я после этой химиотерапии немного не в себе. Многое не могу вспомнить. Представляешь, лежал ночью в палате, пытался сообразить, как зятя моего имя. И так, и эдак... Не помню! Сашка утром ко мне пришла, сказала. Но врачи говорят, что потом все восстановится. Ты ко мне тогда приходи. Я вспомню и все тебе расскажу.

Вероника расстроенно кивнула. Бывший учитель ни о чем лишнем не стал спрашивать, просто провел шершавой ладонью по ее волосам:

– Коса какая роскошная... А то ходят сейчас девчонки с прическами, как после тифа! Не понимаю я эту моду, хоть убей...

– Я вам очень благодарна, Андрей Максимович. Спасибо вам за все, правда... – пробормотала она.

– Одинцова! Ты вот что... Если тебя Клим интересует, ты поговори с теми, кто с ним дружил.

– А с кем?

– А был один такой, с ним рядом за партой сидел...

– Кеша Свиркин? Но Свиркин, кажется, тоже пропал.

– Что, и Свиркин?!

– Нет, со Свиркиным вроде все в порядке, он то ли переехал, то ли не хочет ни с кем общаться...

– Тогда этого найди... он еще на год младше вас... Господи, опять имя забыл! Рыжий такой, веснушчатый. Хулиган. Его Нина Ильинична хотела выгнать из школы, а я не дал. Чего-то он там набедокурил, так я в милицию ходил, заступался... Вовка, Васька, Витька, Вадик? Он в речники потом пошел. Я ведь, Одинцова, в молодости речником был, на теплоходах плавал. Моряк – с печки бряк! Ну, рассказывал ему о флоте, все такое... Интересно, как он теперь поживает? Может, уже капитаном стал! – улыбнулся Максимыч.

– Этот мальчик дружил с Климом?

– Да, я их видел вместе. И еще... Ох, да ты мужа своего спроси – Тараса! Клим с Тарасом тоже общались... Клим, Тарас, Свиркин и этот, веснушчатый, – вот их гоп-компания. Я их всех вместе один раз на улице встретил. Вот видишь, голова у меня как странно работает – одно помню, другое нет.

В этот момент к столу подошли бывшие одноклассники во главе с Сеней Мухиным.

– Андрей Максимович, родной... – задушевно произнес Сеня.

– Это кто? Вот, блин, голова у меня...

– Мухин я.

– Точно – Мухин!

Объятия, слезы, опять обсуждение историй из прошлого.

Бывшие одноклассники на один этот вечер вдруг снова вернулись в детство. Дурачились, стараясь не вспоминать о болезни Максимыча.

– Он не жилец больше... – прошептала Лиля на ухо Веронике.

– Вытянут, – упрямо возразила Вероника, хотя ей самой ужасно не понравился внешний вид бывшего классного. – Сейчас такая медицина...

– Ника, но врачи тоже не боги! – Лиля по-прежнему находилась в дурном расположении духа. Наверное, думала о Тарасе, почему тот не пришел. – А на Грушина посмотри... Нет, ну не дурак?

Грушин обнимал Светку Шиманскую, шептал ей что-то на ухо. Светка была намного выше Грушина и вдвое шире.

– Лёха, нахал! – Света вытаращила глаза, захохотала, схватила свернутую в трубочку газету, которая лежала перед ней на столе, и принялась ею дубасить Грушина.

– Сорок лет людям скоро, а ведут себя как дети... – недовольно бурчала Лиля. – Ты слышала, что наш Лёха нигде не работает, с утра до ночи сидит в казино?

– Да, слышала.

– Как он был клоуном и дураком, так им и остался. А еще говорят, что время меняет людей! Правильно жена его бросила...

Алеша Грушин в этот момент вырвал из рук Светы газету и помчался по залу, дурашливо вопя:

– Не догонишь, не догонишь...

Разносившая еду официантка едва успела увернуться.

– Грушин, сядь на место! – гаркнул Андрей Максимович, как в былые времена.

Все захохотали.

– Андрей Максимович, только папу моего в школу не вызывайте, а то он меня выпорет... – загнусил Грушин, прижимая к груди скомканную газету.

– Двойка за поведение!

В середине зала закружились в медленном танце Мухин с Мещерской. В глазах Жени Мещерской явно блестели слезы, и Мухин тоже выглядел крайне взволнованным.

– Все, пропала Женька! Замужняя дама, между прочим... – осуждающе вздохнула Лиля. – Мне кажется, они опять роман закрутят, как в школе... Вот они какие, эти «Однокашники. ру»!

Вероника в этот момент думала о муже. Тарас дружил с Климом? Нет, Максимыч что-то напутал... Тарас ни с кем не дружил и лишь иногда общался с Кешей Свиркиным. Но поскольку Кеша дружил с Климом, то Тарас и Клим действительно могли пересекаться иногда друг с другом... И о каком рыжем хулигане упоминал Максимыч?

«Я не успокоюсь, пока не распутаю эту историю... А что? Я смогу! С Тарасом говорить не буду – он опять психовать начнет, а вот если найти мать Клима... Интересно, она жива еще?»

Вероника встала, пробралась сквозь толпу к Рите Лымарь.

– Рит, можно тебя на минутку? Слушай, ты не дашь мне свой старый адрес? Вернее, не подскажешь, где жила мама Клима Иноземцева? Хочу зайти, навестить.

– Да-да, конечно! Я сама об этом думала... Бедная женщина! Клим был у нее единственным... Ее зовут Маргарита Сергеевна.

– Спасибо, – Вероника записала адрес, и в этот момент кто-то толкнул ее.

– Никуся, прости... – это танцующая пара – Женя и Сеня. Они висели друг на друге и явно ничего не замечали.

– Ерунда! – улыбнулась Вероника. – Ой, Женька, у тебя потрясающий браслет...

– Гранатовый. Из той же серии, что и сережки.

– Удивительные вещи... – Красно-черные всполохи камней буквально заворожили Веронику – на миг она даже забыла обо всем на свете.

– Сень, пусти... Где моя сумочка? – Женя сбегала к стулу, на котором висела ее сумочка, вернулась к Веронике с визиткой. – Это адрес того мастера, который все эти красоты делает. Живет далеко, но... Вдруг мимо будешь ехать! Ты и в прошлый раз моими гранатами восхищалась!

– Спасибо, – Вероника сунула карточку в карман пиджака.

Прощались все поздно вечером – со слезами, с обещанием новых встреч. Максимычу вызвали такси, заплатили таксисту заранее, дали наказ – везти тихо и осторожно.

Махали вслед руками, кричали...

– У меня такое предчувствие, что мы видели его в последний раз... – жалобно произнес Алеша Грушин.

* * *

Вероника вышла из лифта – под дверью стояла мать.

Ее собственная мать – Светлана Викторовна Одинцова.

– Мама!

– Ну здравствуй... Я тут уже два часа стою. Где вы все бродите?

– Я на работе, Тарас тоже на работе... – пробормотала Вероника. Рассказывать матери, что она была на вечере встреч с бывшими выпускниками, было категорически нельзя.

Дело в том, что Светлана Викторовна обожала своего зятя. Мнение Тараса – это ее мнение. А раз Тарас был против...

– Ты бы хоть позвонила заранее... А как же твои питомцы? – открывая дверь, растерянно спросила Вероника: мать жила в Подмосковье, в собственном доме. Вместе со сворой собак. Мать привечала всех бездомных, брошенных животных...

– Я соседку попросила за ними приглядеть. Мне надо лекарств, корма купить... Тузику и Рексу витамины нужны. Да ты не бойся, я всего на день, завтра вечером уеду.

– Мама, ну что ты! Живи у нас сколько хочешь... Да, я тут на антресолях твои старые вещи нашла – посмотришь? Может, пригодится чего...

Светлана Викторовна сразу же прошла в кабинет Вероники – именно там она ночевала каждый раз, когда приезжала в город. Раньше мать с дочерью жили в крошечной двухкомнатной хрущевке в районе Немецкой слободы. Потом, после школы, Вероника вышла замуж и переехала к Тарасу. А Светлана Викторовна, став пенсионеркой, выгодно продала свою двухкомнатную квартиру (центр, перспектива расселения, у квартирки оказалась масса преимуществ!) – и купила хороший дом в Подмосковье плюс еще много денег положила на сберкнижку под хорошие проценты. Там она занялась садом-огородом, завела собаку. Потом нашла брошенных щенков, принесла их себе. Потом спасла от озверевших соседей еще одну несчастную псину. Потом ей подбросили нескольких щенков. Потом какая-то собака привязалась к Светлане Викторовне, шла за ней от магазина до самых ворот – ну не прогонять же?.. И пошло-поехало!.. Собак стало столько, что пришлось строить для них вольер, а накопленные сбережения начали стремительно таять.

Но тут Светлане Викторовне стал помогать зять (к тому времени Тарас уже крепко встал на ноги) и спонсоры. Да-да, появились спонсоры – богатые люди, которые не жалели денег, помогая всем тем, кто, в свою очередь, помогал бездомным псам и котам. Светлана Викторовна вступила в Общество защиты животных...

Словом, Светлана Викторовна жила сейчас полноценной, очень насыщенной жизнью. Вставала ни свет ни заря – убирала дом, лечила, выгуливала, кормила своих питомцев, полола огород, встречалась с другими собачниками...

– ...вот, мам, посмотри! – Вероника притащила в кабинет коробку со старыми вещами.

Мать – невысокая, крепкая, сухонькая (единственное – живот от возраста слегка расплылся), с аккуратным пучком седых волос, в розовом спортивном костюме – в это время стелила на диване постель. Обернулась, мельком заглянула в коробку:

– Ты с ума сошла...

– Почему? – растерялась Вероника.

– Этакое старье... Выбрось.

– Но, может быть, на подстилки пойдет...

– Не смеши, – сухо произнесла мать и снова отвернулась, заправляя одеяло в пододеяльник. – Я тебе что, помоечница?..

Вероника пожала плечами и вышла из комнаты вместе с коробкой. У нее было чувство, что если б она не предложила матери старые вещи, то та бы рассердилась и заявила бы нечто противоположное: «Ну ты даешь, Вероника! Совсем с жиру взбесилась... Я бы эти тряпки на подстилки для собак пустила!»

В этот момент пришел Тарас.

– О, любимая теща! – обрадовался он. – Сейчас накормлю...

– На ночь? – усмехнулась Светлана Викторовна. – Совсем вы тут распоясались в городе...

– Нет-нет-нет, я вас непременно накормлю!

Скоро в квартире запахло жареным мясом.

– Кроме этого, ничего есть не могу, – сидя за поздним ужином, пожаловался зять теще. На тарелке перед Тарасом лежал кусок подрумяненного стейка.

– Ну, ты мужик, ты должен мясо есть... – пожала плечами Светлана Викторовна.

Перед сном Вероника еще раз зашла к матери – пожелать спокойной ночи.

– Мам, ты расскажи, как живешь, какие новости...

– Нормально живу, – пожала плечами Светлана Викторовна, укрываясь одеялом. Зевнула. – У Пахомовых внук родился.

– Ой, здорово! – вяло улыбнулась Вероника. – Они же давно мечтали... Счастливы?

– Чего хорошего? – брезгливо сморщилась Светлана Викторовна. – Младенец орет с утра до ночи, они все на стену лезут... Пахомова пришла, жаловалась: «Ой, у мальчика животик пучит, ой, у него грыжа, ой, зять в город сбежал, у дочери депрессия...» А я ей: «Ты, Лариска, всю жизнь о внуке мечтала – ну и получай!» А она мне: «Я, Свет, руки на себя хочу наложить от такой жизни...» Вот тебе и счастье!

– Я не хочу детей, мам.

– И правильно! – неожиданно горячо одобрила Светлана Викторовна. – Нечего ерундой страдать, как другие бабы.

– У меня работа, Тарас...

– Работа твоя, допустим, для дураков – мышей мучить почем зря. Бедные животные!

– Но это для блага людей...

– Вероника! Не смеши... Есть такие люди, которых надо дустом травить, словно тараканов... Не люди, а звери! Вот недавно песика подобрала... Ты бы видела, что с ним люди сделали! Садисты...

Вероника успокоительно погладила мать по плечу.

– А Тарас твой – золото, – сразу смягчилась мать. – Ты должна ноги ему мыть и эту воду пить.

– Ма-ам...

– Ну что – мам? Так и есть. Вот он настоящим делом занимается. Ты ему должна помогать, а не мышей своих травить.

– А-а, значит, он успел уже тебе нажаловаться... – вздохнула Вероника.

– Ты можешь завтра с работы пораньше уйти?

– Да, конечно. Что завтра? Пятница... К часу домой приду. Игоря, водителя, вызову – поездим с тобой по магазинам, аптекам... Куда скажешь.

– Отлично.

Визит к матери Клима Иноземцева откладывался. Родная мать дороже!


Ночью Веронике опять приснился сон.

Поле, раннее утро – солнце еще не встало. Туман.

По полю идет юноша – виден только его силуэт. Прямая спина, длинные ноги в высоких сапогах.

«Клим!» – зовет его Вероника. Но голоса у нее нет. И тела как будто тоже... Бесплотной тенью, ветром летит она за Климом. Потом...

Потом опять явился Черный Канцлер – жуткий лысый старик с идиотски-страшной улыбкой, со скрюченными пальцами.

«Во всем виноват этот сайт... – размышляла наутро Вероника. – Если бы его не было, я и не вспомнила бы о Климе! И другие одноклассники тоже не сходили бы с ума. Нет, один плюс есть – это то, что я нашла Максимыча, и мы, его бывшие ученики, успели сказать ему слова любви и благодарности. Он очень хороший человек... Жалко его!»

...В пятницу вечером мать уехала.

В субботу утром Тарас укатил на свой завод, вновь призвав Веронику бросить Академию питания и перейти к нему. Вероника отделалась смутными обещаниями... Но она теперь думала только об одном. Как найти Клима? Собственно, дело даже не в том, что она была в него влюблена когда-то... А что, если он с того света просил найти его и похоронить достойно? А почему просил именно ее, Веронику? «Может быть, потому, что тоже любил меня?» – внезапно озарило ее.

Она распутает ту загадочную историю из прошлого! Что тогда произошло, почему исчез Клим... А когда тайна будет раскрыта, она успокоится наконец.

Теплый июньский день. Тополиный пух... Людей на улицах мало – все разъехались по дачам. Вероника поймала такси, через пятнадцать минут она уже была в своем старом районе. Вот улица, на которой жил Клим...

Вероника расплатилась с таксистом и вышла из машины. Тихий двор, блочная многоэтажка семидесятых годов постройки.

Домофон был сломан. Вероника вошла в подъезд, поднялась на четвертый этаж. Минуту стояла перед обитой коричневым дерматином дверью, затем надавила пальцем на звонок.

– Иду-иду... – раздался голос из глубины квартиры.

Дверь распахнулась, и Вероника увидела перед собой немолодую женщину. Высокую, худую, сутулую, с коротко стриженными светлыми волосами, со светло-серыми глазами – круглыми, кроткими и немного испуганными. «Это она... Тоже высокая!»

– Вы к кому? – спросила женщина.

– К вам... Вы – Маргарита Сергеевна?

– Да-а...

Вероника вдруг ужасно разволновалась. Бедная женщина двадцать лет ждет сына, надо с ней поделикатней...

– Вы только не пугайтесь...

– А что? – В кротких глазах плеснулось какое-то очень сильное чувство – то ли страх, то ли надежда... – Проходите же!

Вероника зашла внутрь. Обычная квартира пенсионерки. Чисто и скучно. Очень скромно, если не бедно...

– Я – Вероника. Вероника Одинцова. Вернее, у меня сейчас другая фамилия, но это неважно... Я бывшая одноклассница вашего сына. Мы недавно собирались вместе, вспомнили о Климе, решили узнать, как вы поживаете... – быстро-быстро отбарабанила Вероника. – Если надо, мы вам поможем... Даже финансово!

«Дам ей денег. Сколько у меня наличных? Тысяч десять... Вот все и отдам. Потом еще принесу!» – в первый раз Вероника подумала о деньгах, и ей даже стало легче. Она может помочь матери Клима деньгами – если уж ничем другим не сможет...

– Фи... финансово? Я не понимаю... – Маргарита Сергеевна потерла виски, словно собираясь с мыслями. – А, так вы одноклассница...

Она куда-то убежала, тут же вернулась с альбомом. На раскрытой странице было общее фото 10-го «А». Каждый из учеников – в отдельном овале, внизу фамилия.

– Вот я, – Вероника ткнула пальцем в свое фото.

– Да, это вы... Совсем не изменились! – вдруг улыбнулась Маргарита Сергеевна. – Ой, как хорошо... Давайте чай пить, а? У меня варенье... Я хотела на дачу сегодня ехать, да передумала – дожди обещали... Опять напутали с прогнозом! И слава богу, что не поехала, иначе вы меня, Верочка, не застали бы... Можно вас Верочкой называть?

– Лучше – Никой. Я так больше привыкла.

– Ника... Замечательно. Ох, Ни-ика... Как же я рада! Садитесь, я сейчас...

Через пять минут Маргарита Сергеевна накрыла стол в комнате. Она так искренне радовалась приходу бывшей одноклассницы сына, что Веронике даже стало не по себе.

– А к вам заходил еще кто-нибудь?

– Из вашего класса? Нет, вы первая. Я так рада, так рада...

«Свинство какое! – мрачно подумала Вероника. – Хоть бы кто из наших разгильдяев вспомнил о бедной женщине... Она, наверное, совсем одна!»

– А мы как раз собирались, и вот... У меня просто со временем получше, чем у других, вот и решили, что я к вам пойду, – врала Вероника. – Денег вам собрали.

Она достала кошелек и вытащила все, что в нем лежало, оставив себе только небольшую сумму – на всякий случай.

Мать Клима с недоумением посмотрела на пачку денег:

– Это – мне?

– Вам. И я еще принесу. Сколько надо.

– А мне... нисколько не надо... – поежилась Маргарита Сергеевна. Но, видимо, ей совсем не хотелось обижать Веронику. – Хотя... Спасибо огромное! Только... вы лучше на детишек тратьте, а мне пенсии хватает... и вообще... очень мало надо.

– У меня нет детишек.

– Да-а? Как же так? Ой, что я говорю... Спасибо, Верочка, то есть Ника... – Маргарита Сергеевна погладила руку Вероники своей жесткой, шершавой ладонью.

– Мы помним Клима. Мы помним вас. Я теперь буду к вам приходить.

– Без денег приходите! Я и так рада...

– Маргарита Сергеевна... О Климе так и не известно ничего?

– Нет, – ответила та. – Нет...

Они помолчали, глядя друг другу в глаза. Маргарита Сергеевна не плакала, но лучше бы она плакала!

– Мне Клим в последнее время часто снится, – вдруг шепотом произнесла Вероника. И вдруг сама зарыдала – громко, отчаянно, в голос. Маргарита Сергеевна бросилась ее обнимать.

– Верочка... Ника... Да что ж это... Милая вы моя...

Если кому и могла признаться Вероника о своих снах, то только этой женщине. И ей сразу стало так легко...

– Снится? Клим?

– Да-да, Клим... Уже сколько раз!

– Он жив.

– Вы думаете? – вздрогнула Вероника, мгновенно успокоившись. Вытерла ладонью слезы.

– Да. Я чувствую.

– Но... за эти двадцать лет – ни одного известия? Ни одного?

– Ни одного. Но он жив. Я мать, я чувствую... А... а почему он вам снится, Верочка? Вы... вы дружили с ним? Только почему я не знаю о вас... Клим ничего не рассказывал!

– Я с ним не дружила, – честно призналась Вероника. – Я даже почти с ним не разговаривала. Но он мне очень нравился. Детское такое чувство... Первая любовь.

Маргарита Сергеевна завороженно смотрела на Веронику. С благоговением... Словно на божество какое! Девочка, влюбленная в ее мальчика...

– Я хочу понять, что тогда произошло, – тихо произнесла Вероника. – Почему Клим исчез? Куда? Где он?

Вероника хотела добавить – «хотя бы тело его надо найти», но вовремя сдержалась. Матери такое нельзя говорить. Пусть Маргарита Сергеевна верит в то, что Клим жив.

– Я не знаю... И в милиции была, и к гадалкам ходила, и чего только не делала, – призналась Маргарита Сергеевна.

– Расскажите мне все. Очень подробно. Особенно про последние дни...

Маргарита Сергеевна отнеслась к словам Вероники очень серьезно.

Вот что узнала Вероника.

Клим сдавал выпускные в школе и одновременно готовился к экзаменам в энергетический институт – тот был всего в нескольких кварталах от дома. Он все время сидел над учебниками – Маргарите Сергеевне под разными предлогами приходилось выталкивать сына на свежий воздух, прогуляться...

Итак, он каждый день выходил из дома, но маршрутов у него было всего несколько – в школу, в ближайший магазин (он находился напротив, через дорогу, ныне на его месте банк), в институт, во двор или на Переведеновское кладбище.

– Мальчишки там любили гулять, я ничего не могла с этим поделать...

– Да, я слышала, – кивнула Вероника. – Склеп Черного Канцлера, мистика и таинственность.

– Вот-вот, будь она неладна, эта мистика! – охотно согласилась Маргарита Сергеевна.

Вопрос главный и первостепенный – куда в последний раз отправился Клим?

– ...Утром, после выпускного, он был в школе, – продолжала Маргарита Сергеевна. – Из дома мне на работу позвонил. И снова ушел. Куда? Что было потом? В магазин я его не стала посылать. В магазин ему не надо было – накануне я сама купила продуктов, да и денег в доме не было, какой еще магазин?..

– Точно? А если он переходил дорогу и... Надо рассмотреть все варианты! – с трудом произнесла Вероника. – Машины иногда носятся как сумасшедшие...

– Да, все бывает, – кивнула Маргарита Сергеевна. – Но дело в том, что там, у перехода, весь день сидела Сипягина – это бабушка одна, жила в нашем доме. Она цветы продавала. Если помните, Верочка... Ника... те времена были очень тяжелыми, каждый выживал как мог... Так вот, Сипягина продавала цветы, которые выращивала на дачном участке. Клим мимо нее не проходил – это она точно запомнила.

– А двор? Как он выглядел раньше?

– Да так же... Во дворе Клим тоже не сидел. Там дети соседские играли целый день. Сказали – Клим вышел из подъезда и сразу свернул за угол, на улицу. Остается только кладбище и институт.

– Что сказали в институте? Клима там видели?

– Ой, полная неразбериха... – вздохнула Маргарита Сергеевна. – Институт огромный, абитуриентов масса, толпы народа... Он ходил на консультации. Но на консультациях никто не отмечал, кто присутствует, кто нет, и главное – ребята еще не успели познакомиться, друг друга почти не знали...

– А дорога к институту какая? Спокойная?

– Вот именно! Спокойней не бывает! – горячо воскликнула Маргарита Сергеевна. – Детский спорткомплекс – там у входа всегда охрана, чуть дальше – отделение милиции, а потом – Дом культуры... Теперь-то там ресторан, но раньше был очень хороший Дом культуры. Ни гаражей, ни площадок, где хулиганье собирается, ни закоулков никаких... Я там много ходила с фотографией, спрашивала людей – никто Клима не видел, и вообще, все очень спокойно, без происшествий...

– А что с кладбищем?

– Тоже ничего не ясно. Приятели Клима утверждают, что они в тот день не ходили туда... То есть двое говорят, что не ходили, а третий – что вроде ходили. Но этот третий мальчик... его в тот же день, вечером, к бабке в деревню отправили. Допросили лишь спустя месяц – я так думаю, мальчишка и сам уже ничего не помнил...

– А в милиции что говорили?

– Да что они могут говорить... – вздохнула Маргарита Сергеевна. – Вернется ваш сын, сказали. Заявление о пропаже долго не хотели принимать... Они не понимали, что Клим не такой... Не из тех, кто сбегает из дома!

– Маргарита Сергеевна, можно я посмотрю на комнату Клима?

– Конечно... Я там и не трогала ничего почти!

Вероника прошла в соседнюю дверь и словно попала в прошлое. Старомодная мебель, кассетный магнитофон на тумбочке, книжный шкаф – учебники, книги, журналы двадцатилетней давности... На стене плакат с группой «Машина времени». Еще молодой Макаревич...

– Смотрите, смотрите, не буду вам мешать... – Маргарита Сергеевна вышла.

Странные чувства испытывала Вероника, находясь в комнате Клима. Волнение и глубокая жалость – к бедной женщине, к Климу. Очевидно, что Клим не мог просто сбежать из дома. Он ни с кем не ссорился, конфликтов у него ни с кем не было. С матерью – ровные, спокойные отношения. Очень хотел поступить в институт, занимался с утра до вечера... Старательный и добросовестный. Назвать его трудным подростком было просто невозможно.

Вероника пробежала глазами по корешкам книг. Стругацкие, Ефремов, Пикуль, много классики – отечественной и зарубежной: Толстой, Достоевский, Драйзер, Ремарк, Хемингуэй...

Вероника села за стол, за которым занимался Клим. Большая стопка тетрадей, альбомов.

Придвинула к себе, стала листать уже пожелтевшие, скрученные по углам страницы. Алгебра, история, физика...

Почерк у Клима был самый обыкновенный, ничем не выдающийся. Писал аккуратно, без помарок. Изредка на полях появлялись рисунки шариковой ручкой – смешные, мальчишеские. Какие-то стандартные стрелялки. Танки, человечки с автоматами. Рожицы...

В конце тетради по литературе (Рената Савельевна литературу вела – тут же всплыло в памяти Вероники), после лекций о литературе Серебряного века – еще рисунки. Во-первых, фонарь в темноте, смутная вывеска на доме – «Аптека». Так это же Блок – ночь, улица, фонарь, аптека... Не угадать нельзя.

Потом – девичий силуэт, тоже в каком-то блоковском духе.

Девушка – со спины, лица не видно, только чуть-чуть овал щеки и ресницы. Рукав с кружевами, в пальчиках – веер. Волосы убраны назад, перевязаны широкой лентой – видно шею. Трогательную, тонкую, девичью – тоже в обрамлении кружев. Дыша духами и туманами...

Внезапно Веронику словно обухом по голове шарахнули: «Это же я!!!»

Клим нарисовал ее со спины, что и немудрено – он сидел в классе сзади. Шея, волосы, лента... Именно так Вероника убирала в школе волосы! И ленту она помнила – сама купила полоску шелковой ткани в магазине, обметала край на машинке... И блузку эту она помнила – мать купила в магазине «Лейпциг», отстояв длиннейшую очередь. Только вот веер откуда? Это уже Климова фантазия... Стилизация! Стилизация под блоковскую незнакомку – наверное, слушал в тот момент Ренату Савельевну...

Это была она, Вероника. Даже ни секунды сомнения!

Клим нарисовал ее.

Нежное, хрупкое, неземное создание – вот какой видел ее Клим. Не от мира сего... Не из этого времени.

Вероника прижала ладони к щекам. Пальцы были холодны, точно лед. Этим утром она подумала – а как относился к ней Клим? Замечал ли он ее в школе? Что чувствовал? Любил ли?..

Клим ответил ей из прошлого этим своим рисунком: «Я люблю тебя».

Вероника вышла из комнаты.

– Маргарита Сергеевна... Можно я возьму вот эту тетрадь? Это школьная тетрадь Клима по литературе. Чтобы хоть что-то... на память... было у меня, – с трудом выговорила она.

– Да, Верочка, конечно... Только не выбрасывай ее! Если вдруг станет не нужна, так ты верни ее, ладно?

– Да. Я к вам еще приду. И давайте телефонами обменяемся...

– Конечно! – Маргарита Сергеевна пришла в неописуемый восторг. – Будем созваниваться! Ой, как хорошо... Как-нибудь на дачу приезжайте ко мне, Верочка! Я почему вас так называю: Вера – это... Вера. От слова «верить». Коса у вас такая чудесная! А на даче у меня хорошо – сад! Я думала когда-то – вот в этом саду мои внуки будут расти! Дивный, дивный сад...

Вероника вышла на улицу в полуобморочном состоянии – так на нее подействовала встреча с Маргаритой Сергеевной. А этот рисунок в тетради...

Она побежала, не разбирая дороги. «Куда это я?» – опомнилась только на какой-то тихой улочке. Звеня, катились мимо трамваи, летел пух.

Вероника перешла через дорогу, свернула направо. Она уже знала, куда идет. Туда, где она ни разу еще не была. Туда, куда неумолимо отсылало ее расследование. Точка пересечения всех линий...

Кованые тяжелые ворота. Калитка распахнута...

Вероника вошла внутрь. Недалеко от входа тарахтел небольшой трактор с объемистой чашей, прицепленной спереди, – в нее работяга в синем комбинезоне сваливал сухостой.

– Простите... Эй, товарищ!

– Вы мне? – Работяга заглушил двигатель.

– Да, вам... – шагнула вперед Вероника. – Вы не подскажете, где тут склеп... очень известный... на нем еще все пишут свои желания?

– А-а... так это прямо, прямо по центральной аллее, потом направо, желтый склеп напротив памятника французским летчикам... ну, указатель неподалеку, и надпись еще на нем – «Нормандия – Неман»...

– Спасибо.

– Туда часто люди приходят... Желания разные пишут. А вы верите в это?

– Вот и проверим... – улыбнулась Вероника.

– Не надо! – Работяга нахмурился и покачал головой. – Колдун обманет... Нельзя нечистой силе доверять!

Вероника ничего не ответила, только еще раз поблагодарила.


Вероника. Вера. Верю ли?..

Она долго шла по центральной аллее. Кладбище – тихое, чистое. Цветы и деревья. В основном только старинные захоронения, лишь на нескольких табличках недавнишние даты. Мемориал. Здесь не страшно, не тоскливо, не надо лить слезы... Это уже – История.

Несколько прохожих – любопытствующие интеллектуалы – рассуждали громко о Марии Цветаевой и ее отношениях с Софьей Парнок. Девушки-готы, все в черном, фотографировались на фоне какой-то скульптуры – тоже девушки, из черного камня. Стильное фото получится, ничего не скажешь...

Наконец Вероника заметила указатель, который вел к могилам летчиков из дивизии «Нормандия – Неман». Свернула...

И сразу же, за поворотом, увидела нечто вроде часовенки с желтыми стенами.

Подошла ближе, оглянулась – это место едва просматривалось среди деревьев, с центральной аллеи и не разглядишь. Действительно, где еще прятаться мальчишкам...

Все стены были исписаны – карандашом, ручкой, мелом, обломком кирпича. «Господи, пошли мне здоровья!», «Пусть нам дадут квартиру», «Синеокова, полюби меня!», «Помоги не завалить сессию»... – вот только некоторые надписи.

Как звали похороненного здесь, не удалось узнать – лишь несколько букв явно готического шрифта можно было разглядеть на табличке, висевшей над входом. Для вечности этот человек остался Черным Канцлером. Готика, везде – готика...

Вероника, стуча каблучками, обошла склеп, довольно большой. У задней стены стояла скамейка – чугунная, основательная. Села. Раскрыла тетрадь на последней странице.

– Клим... – Слеза упала на рисунок, моментально впиталась в пожелтевшую бумагу.

Вероника находилась на месте, где, возможно, в последний раз видели Клима Иноземцева. Он был здесь, а потом пропал... Мистика: был человек – и нету.

Ладно, будем рассуждать логически.

Клима нет в живых – это очевидно (за двадцать лет – ни весточки).

Умереть сам не мог – молодой и здоровый.

Его убили.

Кто – не так уж и важно... Лихие люди. Действительно, в те времена всякое было возможно. Куда спрятали тело?

Ответ напрашивался сам – к другим телам.

Истина всегда проста. Никакой мистики: Клима убили и закопали на кладбище! Несчастная мать ищет его двадцать лет, а он – здесь...

Вероника почувствовала себя настоящим следователем. Мало ли историй, в которых женщина-дилетант раскрывает загадочные преступления? Да каждый второй детективный роман – о неугомонной особе, сунувшей нос не в свое дело!

Вероника захлопнула тетрадь и обежала склеп вокруг. Деревянные двери, обитые кованым железом... Ни замка, ни ручки. Дверь глубоко вросла в землю. Что там, внутри склепа? Кто там? Какие тайны хранит Черный Канцлер?

Вероника встала на цыпочки, пытаясь заглянуть внутрь сквозь растрескавшуюся от времени древесину. Не получилось.

Вероника ничего не боялась. Во время учебы в медицинском институте навидалась всякого. Мертвые не страшны, страшны – живые.

Вероника достала сотовый, набрала номер Маргариты Сергеевны.

– Маргарита Сергеевна, это я...

– Верочка!

– Послушайте... Милиция осматривала кладбище? Ну тогда, двадцать лет назад? Ведь если Клима в последний раз видели именно там... Я понимаю, вам больно и неприятно об этом вспоминать, но...

– Ничего-ничего! – испуганно воскликнула в ответ Маргарита Сергеевна. – Я тоже все понимаю! Осматривали, да. И я там каждый клочок земли осмотрела... Никаких следов!

– А... а внутри склепа – смотрели?

– Да. Пусто. Открыли двери – пусто... Пустой такой павильончик!

– Спасибо.

Вероника нажала на кнопку отбоя. Клима могли закопать в чьей-нибудь могиле.

Не перекапывать же целое кладбище?!

– Черт... – с досадой пробормотала Вероника. Цокая каблучками, она снова обошла склеп, а затем по утоптанной земле добежала до центральной аллеи.

«Надо еще раз поговорить с Максимычем... Только бы он выздоровел! Тогда к нему в скором времени должна вернуться память!»

Вероника вышла на улицу, поймала такси. Возвращаться домой не хотелось – сердце билось словно сумасшедшее, в голове кружился вихрь из мыслей и догадок... Надо успокоиться.

– Здесь остановите!

Вероника заскочила в торговый центр. Наличных – кот наплакал, но здесь принимают карточки... С ходу принялась мерить костюмы.

Шопингтерапия – великая вещь. Успокаивает.

Вероника обожала костюмы. Особенно строгие, английские. Прямые широкие брюки или юбки до колен. Пиджаки классического покроя... Может, в этот раз купить юбку и жилет? В академии дресс-кода не существовало, все сотрудники ходили в белых халатах, а что под ними – юбка или джинсы, – никого не интересовало. Но у Вероники был свой личный дресс-код.

Когда Вероника перебирала вешалки с костюмами, с плеча соскользнула сумочка, шмякнулась на пол – на свет божий выглянул угол старой тетради.

Тетради, в которой Клим нарисовал ее портрет. Романтичное, неземное создание – с открытой шеей, в рюшечках-кружевах...

Что хорошо в семнадцать лет, в тридцать семь уже глупо надевать... Или нет? Вероника подошла к другим вешалкам, с платьями.

– Девушка! Вот это, это, это... Сорок четвертый размер. В примерочную. И вот это еще!

– Да, конечно. Тоже сорок четвертого?

– Да.

Из всех платьев Веронике понравилось только одно – черное, длинное, до полу, руки открыты, оригинальное декольте – отделано кружевами, но так... ненавязчиво. Готика. Стилизация под декаданс. Романтика, но не приторная...

«Это платье понравилось бы Климу!» – подумала Вероника, поворачиваясь перед зеркалом.

– Как?

– Если сюда еще яркие аксессуары, будет просто чудесно! – пролепетала продавщица. – А так немного мрачновато...

Вероника вдруг вспомнила гранатовые украшения Жени Мещерской. Такие, наверное, подошли бы к этому платью. Гранатовый браслет на тонкое запястье, гранатовые серьги... Косу расплести – она слишком простит, не под этот наряд, волосы забрать наверх. В пучок. Открыть шею. Нет, никакого пучка... Ленту! Нежную, шелковую... Вот это будет образ! Клим был бы в восторге.

Вероника наряжалась для Клима. Она хотела ему понравиться. То, что Клима Иноземцева уже не существовало на белом свете, почему-то очень мало волновало Веронику.

Вероника купила платье. Купила ленту. Купила цацек из граната – конечно, с авторскими работами, что были на Женьке, не сравнить, но... Туфли. Пусть будут шпильки. На шпильках Вероника никогда не ходила, но одну-то пару туфелек со шпильками уж можно купить!

Дома Вероника оказалась в девятом часу.

Тараса еще не было.

Вероника переоделась в черное платье (такое готическое и декадентское!), встала на шпильки. Убрала волосы. Браслет ей показался грубоватым. Не то... Может, действительно обратиться к Женькиному умельцу? Хорошо, что визитку с его адресом не выбросила...

Бледное строгое лицо. Вероника подвела глаза, накрасила ресницы. Губы – темно-вишневой, почти черной помадой. Ой, а где-то был черный лак... Специально купила – красила ногти на прошлый Хэллоуин, должен остаться пузырек... А, вот он. Вероника быстро накрасила ногти, встала перед зеркалом. Самой стало страшно – невеста Черного Канцлера, да и только... Красное и черное, черное и красное. Кровь и могильная земля... Кровь Клима пролилась на могилу Черного Канцлера. Но она все равно найдет Клима, все равно.

Брызнула на ключицы духами – тяжелыми, удушливыми – тоже бесполезная, на один раз, покупка. Зимний запах, резкий – не для лета.

Приход Тараса застал ее врасплох. Хлопнула входная дверь.

– Никуся, ты дома?.. Ау!

«В хорошем настроении», – машинально заметила Вероника. В следующее мгновение в комнату вошел Тарас.

И остолбенел.

Пауза длилась не меньше минуты.

– Ни-ка?!

– Тарас... – пробормотала Вероника, чувствуя страшное смущение. – Я... Очень плохо, да?

Тарас сглотнул. Потом обошел Веронику вокруг.

– Тебе идет... очень оригинально. Полная смена имиджа!

– Правда?

– Ты знаешь... а мне нравится! – Он засмеялся. – Господи, Ника...

– Я вот платьишко на лето купила... А то как-то надоели эти костюмы...

Муж взял ее за обнаженные предплечья, повернул к себе. Потом резко прижал к себе, поцеловал.

– Ты меня с ума сведешь... Ох, Ника! Ника, Ника, Ника... – уткнулся носом в ее шею, шумно вдохнул. И едва слышно застонал. – О-о-о... Что это за духи?..

Он вел себя как юноша. Неловкий, нервный, горячий. Жадный. Не грубый, но... На грани.

Вероника привыкла к другому Тарасу – методичному и основательному. Предсказуемому. Она потому и не ревновала его никогда. Он пропадал целыми днями, а потом возвращался и – припадал к ней. Так было всегда. Вечный огонь. Не костер, не тлеющие искры, а ровное пламя. Его желание было величиной постоянной и неизменной.

В этот же раз Тарас буквально пылал и горел.

А вот Вероника как женщина огненным темпераментом никогда не отличалась. Она не была холодна, но... Иногда она уставала. И хотела только одного – спать. (Анекдот: «Приходит муж поздно вечером домой. На столе записка. „Дорогой, хочешь есть – ужин в холодильнике. Хочешь заняться сексом – не буди“...» – практически про нее...)


...Вероника подняла голову от подушки, посмотрела на часы – одиннадцать вечера. Еще светло.

– Тарас, что это было? – разбитым голосом спросила она.

– Тебе понравилось?.. – засмеялся тот. – Двадцать лет брака... А все как в первый раз. Я хороший муж? Можешь своим девчонкам на работе похвастаться – не успел войти в дом, как тут же набросился... Как тебе все это идет, все эти женские штучки-дрючки!

Вероника сходила в ванную, вернулась и легла спать. Тарас еще долго не ложился – жарил на кухне мясо, бодро общался с кем-то по телефону, разбирал бумаги...

«Клим, Клим, ты где?»

Он снова приснился ей. Молчаливый мальчик из прошлого. Потом появился Черный Канцлер – выскочил откуда-то из-под земли, словно черт из табакерки, – жуткий, скрюченный, лысый, со зловещей улыбкой на синюшных губах, вцепился в Клима и стал тащить его вниз, за собой...

Вероника проснулась под утро – с криком, в слезах, дрожащая, с разрывающимся от смертной тоски сердцем. И в тот самый момент – между сном и явью – вдруг поняла, где надо искать Клима.

– Ника, что с тобой? – перепугался Тарас. – Воды?

– Сон... сон плохой приснился... – пробормотала она, вытирая одеялом лицо, сплошь залитое слезами. (Клим – это слезы и кровь.)

– Ну ничего, бывает, – обнял ее Тарас.

«Сказать ему? Нет, нельзя...»

– Ты слишком много работаешь. Если б ты работала у меня, то у тебя был бы ненормированный день... от тебя бы никто ничего не требовал! – бубнил муж. – В общем, так... Сейчас мне в одно место надо съездить, кое с кем переговорить – вернусь через час, через два. Поедем куда-нибудь! Красивое место, природа...

Муж уехал.

Вероника быстро собралась (черное платье, черные тени, бант, шпильки – «Иду на свидание. С Климом!») и тоже выскочила из дома. «Я сошла с ума! Господи, я по-настоящему безумна...» Но ей надо было проверить свою догадку.

Поймала такси.

– Переведеновское кладбище.

Яркий, жаркий летний день. Тополиный пух. Почему-то много людей – медленно ходят по дорожкам, переговариваются, читают надписи на мраморных обелисках.

Склеп Черного Канцлера.

На скамейке – целующаяся парочка. Смылись, когда Вероника выскочила из-за угла и принялась чуть ли не обнюхивать все вокруг.

Так и есть.

Вот почему стучали вчера каблучки... Везде земля, асфальт только на центральных аллеях, а каблучки рядом со склепом стучали звонко, звонко... Под слоем песка, сбоку – железный люк. Вероника села на корточки, ладошкой смахнула с люка песок – обнажилась неровная, слегка проржавевшая поверхность.

Как там Маргарита Сергеевна сказала? «Открыли двери – пусто». Открыли двери склепа, а он пустой. Фикция. Не за той дверью искали! Открыли двери склепа!

Черный Канцлер спал вечным сном в подземелье, под склепом – чтобы никто не добрался, никто не потревожил. И Клима тоже отнесли вниз... Он там, под железной крышкой. Уже двадцать лет лежит там. Детская игра под названием «холодно-горячо»... Ух, горячо!

– Девушка, потеряли чего?

Вероника вскочила на ноги. Напротив стоял вчерашний работяга в синей спецовке, за его спиной маячил трактор с большим ковшом.

«Да, потеряла... Я потеряла сон и покой! Будь они неладны, эти „Однокашники. ру“!»

– Вы здесь работаете?

– Да-а... – заинтересованно протянул работяга. – А что?

– Я расследую одно дело...

– Вы следователь? – Работяга растянул рот в ухмылке, обнажив железные зубы.

– Нет. Но я должна проверить одну догадку... – Вероника пристально взглянула в глаза работяги и добавила непререкаемо: – Разумеется, небесплатно.

– Слушаю, слушаю... – Глаза работяги заволокло мечтательной дымкой. Он еще ничего не обещал, но явно был готов рассмотреть любые предложения.

– Двадцать лет назад пропал один человек. В последний раз его видели именно на этом месте. Его искали, с милицией, но... Я думаю, его плохо искали.

– И чего?

– Я хочу спуститься вниз, – Вероника постучала каблучком в железную дверь у себя под ногами. – Хочу проверить, кто там лежит.

Работяга захлопал глазами. Не то чтобы он сильно удивился – работая здесь, наверное, привык ко всему. Но он озадачился...

– Здесь немец один лежит. При царе еще усоп. Типа колдун...

– Я знаю. Но там может находиться еще один человек.

– Тело, в смысле? – поправил работяга.

– Да, тело, – хладнокровно кивнула Вероника. – Я хочу проверить. Только посмотреть – и все, – она сделала паузу. – Сколько?

Работяга задумался. Почесал затылок.

Вероника даже занервничала...

Наконец работяга озвучил сумму.

– Хорошо. Сейчас смотреть будем? – нетерпеливо спросила Вероника. «Что ж, вполне по-божески...»

– Да вы что! – замахал руками тот. – Сейчас день, народу полно... Троица, праздник! И начальство на месте! Меня уволят, если застукают за таким делом...

– А когда? – Вероника шла уже напролом.

– Ночью.

– Ночью?!

– А то когда! Мы ж неофициально, так сказать... – серьезно изрек работяга. – Часа в три к воротам подходите. Ночи, естессн... Я буду ждать.

...Первая любовь. Сны. Все такое романтическое, эфемерное... И на контрасте – такая жуть в духе Хичкока!

Но Вероника уже не могла остановиться. Она была уверена, что там, в подземелье, – Клим. Вернее, то, что от него осталось. Кости. Она найдет их, передаст несчастной Маргарите Сергеевне и успокоится наконец.

Как удрать из дома ночью?

Тарас, конечно, спросит: «Куда это ты собралась, родная?» Придется сказать. Хотя нет, не отпустит. Испугается за нее, начнет переживать... Мало ли у него проблем!

Вероника решила ничего не говорить мужу.

Тарас спит крепко... Она вернется к утру, он ничего не заметит.

* * *

– ...ты куда? – сонно спросил он. Накануне вечером они катались по городу, потом сидели в ресторане, Вероника одна выпила полбутылки вина...

– Водички попить. Спи, спи... – Вероника сухими губами прикоснулась к щеке Тараса, выскользнула из-под одеяла.

– А-а, сушняк душит... Я тебя предупреждал...

Он сладко зевнул, повернулся на другой бок.

Вероника быстро собралась у себя в кабинете. Завибрировал телефон сотового (звонок она предусмотрительно отключила):

– Такси заказывали? Уже внизу, у подъезда... Девушка, только не забудьте – ночной тариф!

– Да-да, спасибо! – шепнула в ответ Вероника.

У нее было ощущение, что все это происходит не с ней. Она просто смотрит кино...

Неслышно захлопнула за собой входную дверь.

Тишина во всем доме. Яркий свет в лифте.

Спустилась вниз. Прозрачная летняя ночь...

– На Переведеновское! – хлопнула дверцей такси.

– Ну и местечко... Веселенькое! – хмыкнул таксист.

– Обхохочешься! – согласилась Вероника. – Только вы меня потом дождитесь. Я вам денежку сразу дам...

На проспекте еще наблюдалось какое-никакое движение, но там, на старых улочках Немецкой слободы, было пустынно.

Вероника еще раз наказала водителю ждать ее и вышла из машины.

Подошла к воротам кладбища, нажала на звонок.

Через несколько минут щелкнул замок, калитка со скрипом открылась.

– Пришли? Не побоялись? – вздохнул работяга, встречая ее.

– Вот лихая дамочка! – с веселым осуждением сказал еще кто-то.

В лунном свете маячили еще две фигуры.

– А это кто? – насторожилась Вероника.

– Это Пал Палыч и Вова... А вы что думали, я один с вами пойду? Ну уж дудки! Кто знает, что у вас там на уме... Может, зарезать меня хотите! – Мужичок неуклюже шутил.

– Работа сложная, одному не с руки, время ночное... – занудным голосом начал тот, которого представили Пал Палычем, – пожилой, грузный.

– Начальство узнает – бо€шки всем оторвет... – энергично вступил в диалог и Вова – высокий, жилистый, неопределенного возраста.

– А если чем недовольны, идите в милицию, пусть они там официально поиски начинают, с нашим начальством согласовывают и все такое... К следующей весне, глядишь, и добьетесь своего...

Вероника уже поняла, к чему они клонят (разговоры из серии «Хозяйка, надо бы еще добавить!»), – и все страхи отступили.

– Сколько?

– Ну, еще по полстолько...

– На каждого?!

– Работа сложная, одному не с руки...

– Ладно, – вздохнула Вероника. – Договорились!

Они зашагали по центральной аллее.

– Только вы, дамочка, от этой экскурсии многого не ждите, – солидным голосом начал Пал Палыч. – Как я понял, вы пропавшего человека ищете... Думаете, убили его и в склеп запихнули? Вряд ли... Мы ж тут регулярные обходы делаем, проверяем все.

– Естессн... у нас тут все под контролем!

– Ежели, дамочка, в склепе не обнаружим никого лишнего, то все равно вам платить, как договорились!

Луна плыла высоко над головой, освещая дорогу.

Работяги переговаривались уже между собой:

– Сегодня Троица была...

– Не сегодня, а уже вчера! Духов день.

– Всю березу у входа обломали...

– Да-а, народ разный бывает...

Они спустились к склепу. Зажгли фонарь.

– Блин, бутылок набросали... Во люди, никакого уважения к покойникам!

– Ну приступим...

Без лишних движений Пал Палыч подцепил ломиком железную створку, ловко откинул ее.

Вероника стояла чуть в стороне, молча наблюдая за происходящим. Она была абсолютно уверена, что там, в подземелье, – Клим. Она нашла его спустя двадцать лет...

Жилистый Вова, держа в руках фонарь, шустро спустился вниз по лестнице.

– Ничего! – крикнул он снизу.

– Как? Совсем? – дрогнувшим голосом спросила Вероника.

– Ну, типа, да...

– Я ж говорю, у нас тут все под контролем! – прижал к груди руки тот работяга, с которым изначально договаривалась Вероника. – Естессн!

– Минутку... а... А где тогда Черный Канцлер? – Вероника сунулась к входу в подземелье.

– Кто? А, немец... Ну вот он, в этом... в саркофаге! – гулко отозвался Вова.

– Вы его видите?

– Да. Тоись нет... Это вы что, покойника хотите потревожить?

– А что я, по-вашему, хотела?! – истерично закричала Вероника, вдруг разом теряя все свое самообладание.

– Ну, дамочка, мы так не договаривались... Вы, типа, только посмотреть склеп...

– Вот и покажите мне его!

Она начала спускаться вниз, держась руками за ступеньки. Не может быть, чтобы Клима там не было!

Пал Палыч поднял фонарь выше:

– Осторожно! Шею не сверните... Вот лихая дамочка!

Вероника спустилась вниз. Крошечный каменный мешок. Посредине, на небольшом возвышении, – каменный саркофаг. В углу – Вова, свет от фонаря странно исказил его лицо...

«Тело Клима могли положить в саркофаг. К Черному Канцлеру. Тот, кто его убил, знал, что делает...»

Вероника обеими руками уперлась в тяжелую крышку.

– Ну что вы стоите? Помогите же мне!

Вова тоже уперся руками в крышку.

Тяжко зашуршал камень. Гулкий скребущий звук.

Веронике совершенно некстати вспомнились отрывки из каких-то приключенческих фильмов, что-то вроде «Индианы Джонса» – герои ищут некие артефакты и попадают в старинные подземелья с хитроумными ловушками. Внезапно спустя тысячу лет многотонные каменные плиты раздвигаются, пуская внутрь бесшабашных авантюристов...

«Черный Канцлер, отдай мне Клима! Отпусти его, наконец!»

В лицо ударило чем-то затхлым, пыльным, сырым... Запах из детства, снова из детства. Так после дождя пах старый диван, который соседи выбросили на помойку во дворе.

«Господи, что я делаю?!»

– Вовчик, ну как? – с любопытством крикнул сверху Пал Палыч. – Нашли чего?

– Ничего. Я ж говорил... Только немец наш тут и лежит, – радостно крикнул в ответ Вова прямо над ухом Вероники. – Ему лет сто, не меньше – это я уж вам как специалист говорю... Ну что, дамочка, вы довольны теперь?

Вероника нашла в себе силы опустить взгляд.

Черный Канцлер. Буквально черный... Обугленные, оплавленные, истонченные от времени кости в черном сюртуке (вот раньше делали ткани!). Только Канцлер, и все. Один. Неужели ошиблась?...

– А это что?

– Где?

– Вон...

На скрещенных руках, вернее, костях – жестяная коробка. На коробке, сквозь слой темного праха, проступает чье-то ужасно знакомое лицо... Юрий Гагарин!

Вероника протянула руку и цапнула коробку – прямо из костлявых лап Черного Канцлера. Сто лет назад не было никакого Гагарина!

– Это позже, видать, подложили... – словно читая ее мысли, засопел рядом Вова.

Вероника, стиснув зубы, открыла коробку. В таких раньше продавались леденцы...

Квадратик темно-коричневой бумаги на дне.

Едва проступающие буквы.

– Ничего? Бумажка только? Бли-ин, а я думал – ну-ка золото-брильянты тут спрятали... Всяко бывает!

– Поднимите фонарь. Выше, выше!

Вероника пыталась прочитать, что написано на бумаге. Перед глазами бегали какие-то блики, сердце билось, словно сумасшедшее.

Буквы вдруг сложились в слова.

«ВЕРОНИКА, Я БУДУ ТЕБЯ ЖДАТЬ. ВСЁ НЕ ТАК».

Вероника, я буду тебя ждать...

Вероника всхлипнула, попыталась вздохнуть и... потеряла сознание.

– Дамочка... Господи... Пал Палыч! Ой, е-мое...

Вероника очнулась через пару минут уже на свежем воздухе. На скамейке возле склепа. Рядом суетились мужики, до смерти перепуганные.

– Ну как?

– Вовчик, у меня чекушка... Может, дать ей глотнуть?

– Бли-ин, если начальство разнюхает...

– Эй, вы меня слышите?

– Не орите, – Вероника резко села. – Я в порядке.

– Эк вы нас напугали...

Всё не так. Что это значило?

– Где она?

– Что?

– Где коробочка?!!!

– Да вот, вот... Чумная вы какая!

Пал Палыч сунул ей в руки коробку из-под леденцов, Вова поднял фонарь повыше.

Бумага рассыпалась в прах. Остались только темные хлопья. Вероника попыталась их сложить, но бумага окончательно раскрошилась.

«Вероника, я буду ждать тебя. Всё не так», – привиделись ей эти слова или нет?

– Вы видели? – Она повернула голову к Вове.

– Тоись?

– Ну, что было написано там, на листке?

– Так это... вы у меня из рук прямо вырвали... И это... Расплатились бы, а? Время позднее, мы тож люди...

Вероника достала кошелек, в свете фонаря отсчитала купюры.

– Проводите меня до ворот.

...Вероника, всё не так. Вероника, я буду тебя ждать.

Что – не так? И где он будет ее ждать?

В том, что записку писал Клим, Вероника даже не сомневалась. Его почерк! Она не сомневалась и в том, что послание предназначалось именно ей. Она же – Вероника!

Жестянка из-под леденцов. Склеп на Переведеновском... Странная связь, где в роли почтальона выступил Черный Канцлер... Вам письмо, распишитесь в получении, дамочка.

Безумие. Мистика. Декадентщина...

Рената Савельевна на уроке литературы читает стихи Блока:

«Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет...»


«Все это было, было, было,

Свершился дней круговорот.

Какая ложь, какая сила

Тебя, прошедшее, вернет?..»


«Предчувствую Тебя. Года проходят мимо —

Все в облике одном предчувствую Тебя.

Весь горизонт в огне – и ясен нестерпимо,

И молча жду – тоскуя и любя.

Весь горизонт в огне, и близко появленье,

Но страшно мне: изменишь облик Ты...»

Клим рисует в тетради Веронику – ангела с лентой в волосах и трогательной шеей...

«Он жив, – пронеслось в голове у Вероники. – Клим жив. Он ждет меня... И надо во что бы то ни стало найти его!»

...Уже рассвело. В середине июня светает рано.

Она ввалилась в квартиру – чумазая, дрожащая, безумная (кажется, вот-вот – и мозги закипят!).

В коридоре стоял Тарас – бледный, полностью одетый, с сотовым телефоном в ладони. Увидев жену, он отшвырнул телефон в сторону.

– Ника! Господи, что случилось? Где ты была?

– Тарас, не сейчас... – Она прошла в кабинет, упала на диван. Тарас взвинченной походкой последовал за ней.

– Ника! – Он тряхнул ее за плечи. – Я тут с ума схожу, не знаю, где тебя искать...

– Тарас, все в порядке, – ласково сказала Вероника.

– Ну ты можешь мне сказать, где ты была?! – взорвался он.

– Лучше не спрашивай...

– Ника...

– Я тебя люблю.

– Ника!!!

Он заметался по кабинету, круша все вокруг. Упала стопка бумаги со стола, листы разлетелись в стороны.

– А это что? – Тарас наклонился, поднял школьное фото – то самое, с последнего звонка. Тут же, рядом, валялась тетрадь Клима – она настолько отличалась от прочих бумаг, что Тарас потянулся и за ней.

– Не надо...

– Что это? – Тарас отстранил Веронику, пытавшуюся вырвать тетрадь у него из рук. – Тетрадь по литературе... Кого? Клима Иноземцева, ученика 10-го «А» класса... – шепотом прочитал он и уставился на жену круглыми глазами. – Откуда у тебя это?

– Тарас!

– Ничего не понимаю, – выдохнул он. – Немедленно... сию секунду... ты должна мне все рассказать... Иначе я за себя не отвечаю!

– Тарас... я думаю, что Клим жив. Ты помнишь Клима Иноземцева? Я хочу найти его. Но это ничего не значит... Я люблю тебя, мне просто жалко его мать...

– Где ты была сейчас?

– На Переведеновском кладбище. Его там видели в последний раз...

– Когда? – быстро перебил Тарас.

– Двадцать лет назад...

– Ой, черт побери... – Он сморщился, схватился за голову, глядя на жену с тоскливым ужасом. – Ника, ты что, спятила?.. Какой хренью ты занимаешься?

– Я знаю, это очень глупо... Но я не могу остановиться, правда! – Она вдруг заплакала, размазывая грязь по лицу. – Мне показалось, что он... Клим то есть, оставил мне послание в склепе...

– А голосов ты не слышишь? – резко спросил Тарас. – Чокнутая. Нет, я все последнее время чувствовал, что с тобой что-то не так... Это твоя работа виновата!

– Нет, Клим, работа тут ни при чем... – пролепетала Вероника.

– Я не Клим, я Тарас! – страшным голосом заорал муж. – Совсем плохая...

Вероника зажала ладонями уши. Тарас сел рядом с ней, резко дернул ее руки вниз.

– Слушай меня... Сейчас все помешались с этими одноклассниками, прямо вакханалия какая-то... Но это все ерунда. Люди зажрались, им просто делать нечего... Хочешь знать правду о Климе?

– Да-а, – прошептала Вероника, завороженно глядя Тарасу в глаза.

– Клим Иноземцев – убогий урод. Я с ним общался в школе, если помнишь...

– Почему ты так говоришь?

– Потому что ты его идеализируешь. А он был пустым, скучным, занудным, тупым типом. Абсолютно никчемным и бесполезным созданием. Ты была в него влюблена, как я понимаю? Так вот, любить там было нечего. Мы об этом никогда не говорили с тобой, а надо бы... Мало ли кто кого любил в юности!

– Ты любил Лилю Рыжову, я знаю.

– Да, было, – в лице Тараса ничего не дрогнуло. – Я тебе даже больше скажу: она – моя первая женщина. Но сейчас она мне до лампочки, потому что у меня есть ты. И тупой Иноземцев тоже должен быть тебе до лампочки, потому что у тебя есть я!

– Так и есть, Клим, так и есть...

– Я не Клим, я Тарас!!!

– Ой...

– Клима Иноземцева нет в живых. Я тогда давал показания... Тебе надо было сразу спросить меня. Я единственный, кто знает правду.

– Я говорила с его матерью недавно... Она не верит, что Клима нет в живых. Он не мог просто так уйти из дома!

– Еще как мог! Чокнутый, себе на уме... А мать... Ну что с нее возьмешь? Ей легче так думать, что он жив, что он был славным мальчиком, – ну и пусть думает!

– А что с ним случилось?

– Он просто ушел из дому. Надоело ему все...

– Но он не мог...

– Еще как он смог! Он мне сам сказал, что собирается в дальние страны. Убогий же... Сбежал, потом, поди, зарезали его где-нибудь на вокзале. Или в рабство к чуркам продали!

– Да?! А если... он еще жив?

– Опомнись, Ника! Чудес не бывает.

Вероника затихла. В голове была путаница.

– Я устала...

– Ложись спать. Хорошо, что мы с тобой наконец поговорили. Я не сержусь на тебя. Ты милая, жалостливая, добрая, очень романтичная... – Он наклонился, поцеловал ее в лоб. – А с Климом ты была бы несчастна. Ты ведь с ним и не говорила особо?

– Да...

– А если бы поговорила, то разочаровалась бы, я гарантирую. Убогий, тупой, скучный тип, – словно заклинание, повторил Тарас. – Он доконал бы тебя... А я тебя люблю. Ты знаешь, например, что я не изменил тебе – ни разу?

– И я...

– Эх ты, горе мое... – Тарас с силой прижал жену к себе. – Ты просто своего счастья не понимаешь. А какой крокодилицей стала Лилька... брр! Тебе не приходит в голову, что если бы ты сейчас встретила Клима, то он тоже показался бы тебе крокодилом?

– Да, да...

– В одну реку не войдешь дважды. Прошлое не вернешь. Гони прочь ты этих призраков из прошлого...

* * *

В обеденный перерыв Вероника набрала пароль с твердым желанием выйти из «Однокашников. ру». Стереть всякое напоминание о себе...

Высыпалась куча сообщений от бывших одноклассников.

Вероника не собиралась их читать, но последним было письмо от... Саши Мессиновой. Эффектная брюнетка тридцати одного года в пурпурном платье для коктейлей. Дочь Андрея Максимовича.

«Вероника, здравствуйте! Папа совсем плох. Приходите попрощаться. Он все время вспоминает вас. Именно вас...»

Далее следовал подробный адрес.

Бывший классный руководитель – это святое. Учитель, которому она многим обязана.

«Совсем плох... Боже, как жалко! Надо съездить... не из-за Клима, а просто...» – подумала Вероника.

И сразу же после работы поехала по указанному адресу.

Дверь ей открыла Саша – чуть полноватая, с энергичным круглым лицом, копной великолепных волос.

– Я – Вероника Одинцова... Получила ваше письмо.

– А чего фото не выставили на сайте? – вместо приветствия поинтересовалась Саша. – Ну да ладно... Проходите. Папа был немного не в себе после того вечера. Даже не ожидал, что его бывшие ученики помнят о нем, любят... Приятно ему было.

– Да, он замечательный человек, – кивнула Вероника.

– Сказал, что Вероника Одинцова пошла по его стопам... Вы тоже учитель химии?

– Не совсем... Я медик, биохимик. Но все оттуда, из детства пошло...

– А... Проходите в комнату. Только не пугайтесь – папа совсем плох.

Они прошли в просторную светлую комнатку. В углу, на кровати, лежал под простыней Андрей Максимович. Вернее – кости, обтянутые зеленоватым пергаментом. От прежнего Андрея Максимовича остались одни только глаза.

– Папа, Вероника Одинцова пришла! – с преувеличенной радостью воскликнула Саша Мессинова.

Андрей Максимович пошевелился.

– Вероника... Молодчина... Пришла!

Вероника села на стул рядом с кроватью. «Очень плох. Очень! – с горечью подумала она, глядя на бывшего учителя. – Не жилец... Эх, а я так надеялась! И все надеялись...»

– Как вы?

– Никак... – попытался он улыбнуться. – Но это ничего... Меня вот выписали. Умирать.

– Еще поживете... – тупо солгала Вероника.

– Ладно тебе врать, Одинцова! – сердитым шепотом огрызнулся Андрей Максимович. – Двоечница! Ты медик или кто? Глаза разуй... Хотя, конечно, я бы еще пожил! – с детской какой-то мечтательностью протянул он.

Он вдруг стал вспоминать какие-то истории из той жизни, когда он работал учителем в школе, но, судя по фамилиям, это были истории не про одноклассников Вероники. Андрей Максимович все перепутал.

– Вы так и не вспомнили о Климе Иноземцеве?

– О ком? А, такой рыжий, мелкий... Помню, помню! Ох, крови он мне попортил, паршивец... – хрипло засмеялся учитель, потом закашлял.

Вероника почувствовала, как подкатывают к горлу рыдания. Клим не был ни рыжим, ни мелким.

– Чего нюни распустила? Ну ладно, иди уж...

Она поцеловала Андрея Максимовича в лоб и вышла на кухню.

Саша Мессинова поставила на стол кружку с дымящимся чаем.

– Он ничего не помнит... – пробормотала Вероника.

– Чайку? Да вы садитесь... Врачи сказали – дня два-три ему осталось. Чудо будет, если неделю протянет. Мы с мужем по очереди с ним сидим.

– Если хотите, то я...

– Спасибо, – покачала головой Саша. – Своя ноша не тянет.

– Рак – это страшная вещь... – пробормотала Вероника, отпив из чашки.

Саша тоже налила себе чаю, села напротив Вероники. Дочь Мессинова хоть и выглядела печальной, но все равно круглое лицо излучало энергию. Папина дочка...

– «Химия» его добила. Вот ведь лечение жестокое... А лучше и не придумали ничего! Врачи так и говорили – неизвестно, что быстрее добьет.

– Что? – рассеянно спросила Вероника.

– Я говорю – дикость. Папа, когда заболел, похудел сильно. Потом эта «химия»... «Химия» рак уничтожила. Но она и добила его окончательно! Совсем прозрачным стал. Он сейчас умирает не от рака, не-ет!.. Он умирает от этой... от кахексии.

Вероника поставила кружку на стол.

– От чего?

– От кахексии[1] . От истощения то есть. Организм ничего не воспринимает. Ни пищи, ничего... Мы и витамины ему кололи, глюкозу и всякие питательные смеси... Ни-че-го. Я говорю – два дня ему врачи отмерили.

Вероника облизнула враз пересохшие губы. Произнесла название нескольких препаратов.

– Эти давали?

– Давали! Без толку... Я ж говорю – уже необратимый процесс, – вздохнула Саша. – А вы не переживайте. Все хорошо. Папа уходит счастливым. Господи, Вероника, да что это с вами?

– Ночь не спала... Послушайте, Саша... – Вероника заплакала, потом засмеялась, чувствуя, что опять не владеет собой. – Но это смешно... И невероятно!

– Что – невероятно? – испуганно спросила Саша.

– Я же... Нет, ну так не бывает! – Вероника опять залилась смехом.

– Это нервы, – глядя на Веронику, убежденно произнесла Саша. – Сейчас я вам валокордину накапаю.

– Саша, милая... Не надо мне валокордину... Я сейчас вам все объясню... Я же биохимик, я вам сказала? Так вот... Я как раз сейчас работаю над препаратом... который способен победить истощение – кахексию то есть! Правда, это в первую очередь для больных анорексией, но...

– Хороший препарат? – быстро спросила Саша.

– Хороший! На мышах вот испытываем... Живут мыши-то! – заливаясь смехом, с трудом произнесла Вероника.

Саша вдруг резко закрыла ей рот пухлой ладонью и произнесла коротко, очень серьезно:

– А папе?

– Так поздно! – мотнула головой Вероника. – Я опоздала... Только через пару лет, может быть, начнется производство витазиона – ну, этого препарата.

– А и хрен с ним, с производством! – хищно дрогнули ноздри у Саши. – Утопающий хватается за соломинку.

– И что вы предлагаете?

– Вы знаете.

Вероника помолчала. В груди все еще екало от приступа истерического смеха.

– Это незаконно. Витазион не прошел клинические испытания...

– Ну и что.

– Меня посадят.

– А кто узнает-то? – фыркнула Саша Мессинова.

Вероника еще помолчала. Потом произнесла решительно:

– Хорошо. Только я ничего не гарантирую... Я не господь бог. Правда, у меня в лаборатории все подотчетно, все действующие вещества в граммах подсчитаны... Не представляю, как я витазион возьму. Впрочем... придумаю что-нибудь.

* * *

Вероника смогла приехать к Андрею Максимовичу только следующим вечером.

– Вы? – встретила ее расстроенная Саша.

– Что, не успела?

– Да как сказать...

Андрей Максимович лежал тихий, с закрытыми глазами. Еще живой.

– Сегодня днем врач была, – вздохнула Саша. – Говорит, к вечеру... Нам уже из похоронных бюро разных звонят, представляете?! Завтрашнего дня дождаться не могут, стервятники!

– Я пойду руки вымою.

Через пять минут Вероника вернулась в комнату, достала из сумки шприц.

– Все равно колоть будете? – с тоскливым любопытством спросила Саша. – Эх, я уже ни во что не верю... Ну ладно, пробуйте. Терять нечего.

– Останусь у вас на ночь. Послежу за динамикой.

– А... а дома вас ждать не будут?

– Я позвоню... – отмахнулась Вероника.

Она сделала укол Андрею Максимовичу.

Потом позвонила Тарасу, коротко сообщила, что этим вечером не придет:

– Ты не волнуйся, со мной все в порядке... Это по работе. Клянусь.

Тарас на том конце заскрежетал зубами:

– Чертова работа... Ладно, потом поговорим.

Ночь прошла спокойно.

Андрей Максимович не просыпался. Вероника сидела рядом с ним в кресле. Она ни о чем не думала, она просто ждала. Что будет?..


– ...Ну что, каким будет твое решение?

– Я не уйду от мужа. Я буду с ним – разумеется, до тех пор, пока он сам меня не прогонит... – коротко рассмеялась Женя.

Сеня вертел в руках пустой стакан. Зачем-то дунул внутрь, потом оглянулся, ища официанта. На летней веранде под полотняным занавесом сидели только они. Ранний час, да и заведение очень недешевое... Перед Женей стояла креманка с мороженым – горкой разноцветных шариков, рядом лежал ноутбук.

– Не заказывай больше пива, не надо, – сказала Женя.

– Почему? Я же не водку пью...

– Какая разница. Ты за рулем, Мухин.

– Думаешь, поймают? Ну и что... Откуплюсь, как всегда.

– Ты поразительно безответственный человек! – улыбнулась Женя.

Сеня положил свою ладонь поверх ее руки:

– А разве не за это ты меня любишь?

– Я не люблю тебя.

– Врешь. Любишь.

– Больше не люблю.

– Опять врешь. Ты будешь любить меня всегда. До самой смерти. Я твой единственный мужчина... – Мухин потянулся к Жене с поцелуем.

– Сенька, перестань! – попыталась рассердиться она.

– А зачем ты тогда пришла на тот вечер?

– С одноклассниками встретиться – вот зачем. На Андрея Максимыча в последний раз посмотреть...

– Нет, тебя снова потянуло ко мне, признайся!

– Признаюсь, – легко согласилась Женя. – Но когда я увидела тебя... знаешь, что произошло? Я вдруг поняла – все, пора заканчивать.

– Да, да, да... – насмешливо ухмыльнулся Сеня. – Не верю. Ты прямо вцепилась в меня. Танцевала со мной, обнимала, чуть ли не облизывала...

Женя зачерпнула из креманки мороженого, изящно поднесла ложку ко рту Мухина.

– Мм... фисташковое! Хочешь?

– Нет... – Сеня отстранил ее руку.

– Я, Сеня, разумная девочка... Несмотря на то, что мне уже под сорок. Окончательно рушить свою жизнь не буду. Не хочу и не буду.

Женя отодвинула креманку в сторону.

– Не хочу-у... не бу-уду-у... – вытянув губы трубочкой, передразнил Сеня. – Мещерская, кончай трепаться. Доедай свое мороженое, и поехали ко мне. Я тебе официально предлагаю руку и сердце.

– Я еще не разведена.

– Какая разница! Проблема-то... Поехали!

– Куда?

– Я же говорю – ко мне.

– Ой, Сеня... У тебя еще не отняли твой чудный домик?!

– Не отнимут, – фыркнул Мухин. – Проблема-то...

– Сеня, милый, признайся – ты ведь даже еще не думал, как тебе выходить из финансового кризиса? – с мольбой спросила Женя.

– Что, без денег я тебе не нужен?

– Сеня, ты мне такой, какой ты есть, – не нужен. Ты безответственный, ты разгильдяй, ты...

– О, о, о!

– Я мужа люблю.

– Да-а?!

– Да. Я люблю сына. Я хочу, чтобы мой сын рос в полной семье, а не мотался вслед за беспутной мамашей – туда-сюда, туда-сюда... Я хочу, чтобы мой муж был счастлив. Я хочу быть обычной домохозяйкой – при муже и сыне. Мне нравится это!

– А разве со мной ты не счастлива? Тебе со мной плохо?

– Мне с тобой слишком хорошо. Это белая горячка какая-то... безумие! Вечный праздник! Сладкий яд! А я очень простая. Я поняла – рядом с тобой я погибаю. Физически и морально. И инстинкт самосохранения мне подсказывает – надо уйти от тебя. Навсегда.

– Но ты же меня никогда не забудешь!

– Нет, никогда не забуду... – Женя нежно погладила Сеню по щеке.

– Так ты меня окончательно бросаешь? Мещерская, ты серьезно? – враз помрачнел Сеня.

– Абсолютно.

Минуту он смотрел молча на нее. Потом встал и, не прощаясь, пошел к ступеням, ведущим вниз, к улице. «Боже, какой он красавец! Со всех ракурсов красавец!» – сладко кольнуло у Жени в груди. Тем временем Мухин сел в свой пижонский кабриолет, надавил на газ и... через мгновение исчез.

Женя смахнула со щеки слезу. Улыбнулась.

Открыла ноутбук. «Надо почту проверить...»

Письмо от дяди Артура. Собрался жениться на старости лет! Удивительный старик... Письмо от двоюродной сестры, Дианы: «Не понимаю, Женька, как ты можешь жить в этой ужасной стране, я до сих пор не могу забыть Лию, и родители о ней каждый день вспоминают...» Письмо от Риты Дуглас – из Лондона. От Перельмана – из Беер-Шивы. От этой дуры Мюллер из Берлина – вот привязалась, хоть в «черный список» ее заноси!

От Вити Ерохина... Опять! «Женя ну хоть чтото... скажи где Алька жила раньше пойду там спрашивать народ может чего знают!»

«Виктор, Аля Головкина жила раньше в кирпичном пятиэтажном доме за старым рынком. Там один подъезд. Этаж последний, номера квартиры тоже не помню. Возможно, этот дом давно снесли. Извини, больше ничем не могу тебе помочь».

– Привет! – К ее столику, вытирая платком залысины на висках, шел муж Лева. – Ну и жара...

– Привет! Ты за мной следишь, что ли?

– У меня тут офис за углом – забыла?

– Ой, правда... Какая же я рассеянная! – засмеялась Женя. – Официант! Господи, где они все? На чай не дождутся, дудки... Воды минеральной мне дайте! Вроде приличное заведение...

Лева посмотрел на пустой стакан из-под пива. На пепельницу с разномастными окурками – одни были тонкими, дамскими, другие – мужские, крепчайшие французские...

– Ты с кем была?

– С Мухиным, – ответила честно Женя.

Муж передернулся.

– Я ему сказала, что не хочу его больше видеть. Хочешь – верь, не хочешь – не верь.

– Женя, мне это надоело.

– Мне тоже. Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. Стопудово! Все, точка. Ты рад?

Женя наклонилась к мужу, подставила ему щеку для поцелуя. Но он дернулся и отвернулся. Он уже два года не целовал Женю – с тех самых пор, как они поселились в Москве. С тех самых пор, как она стала встречаться со своим бывшим одноклассником Сеней Мухиным.

* * *

Тарас поймал Веронику возле ворот клиники.

– Ника!

Она как раз выскочила из проходной. Оглянулась – в нескольких метрах стоял припаркованный у тротуара автомобиль мужа. За рулем сидел водитель, Игорь, а сам Тарас уже шел Веронике навстречу.

– Тарас! Почему не позвонил? – растерялась Вероника.

– Ты что, не рада мне?

– Я? Господи, милый... – Вероника обняла его. – Но мне некогда. Понимаешь, это пока тайна...

– Опять?

– Нет-нет-нет, это сугубо профессиональная тайна! Хочешь, клянусь своей жизнью, что это касается только моей работы? – Она заглянула ему в глаза. Но Тарас отвернулся и холодно произнес:

– Лучше расскажи, в чем дело.

– Я делаю уколы витазиона. Моего препарата, того самого... Помнишь, я рассказывала? Мыши из контрольной группы...

– Ты делаешь уколы мышам? – перебил жену Тарас.

– Нет, – тихо ответила она.

– А кому?

– Андрею Максимовичу. Мессинову. Нашему классному...

– Кому?! – Тарас помолчал. – Ты же говорила, что препарат пока не все испытания прошел?

– Да. Но, понимаешь, Андрей Максимович уже умирал, и... Он хотел, чтобы я с ним попрощалась, но я...

– Ника, ты понимаешь, что ты делаешь?

– Да.

Он пальцами поднял ее подбородок.

– Ты ученый, Ника. А ведешь себя, словно сентиментальная истеричка... Ты понимаешь, что ты рискуешь своей карьерой?

– Да. Но ему стало лучше... Тарас, ему стало лучше! Это... это чудо! – засмеялась Вероника. – А сегодня утром у него щеки... ну, как будто даже румянец на них проступил! Участковая врач заходила, прямо чуть в обморок не упала! Но мы с Сашкой ей ничего не говорим...

– С каким Сашкой? – быстро спросил Тарас.

– С Сашкой Мессиновой, дочкой Андрея Максимовича! Это чудо, Тарас. Чтобы человек за три дня так преобразился...

– Это ты за эту неделю преобразилась, – опять перебил Тарас. – Не ешь, не спишь.

– Но он жив!

– Зато твоя мать теперь на грани смерти.

– Что-о?...

– Она звонила домой. Ей плохо. Помогаешь каким-то чужим людям, а о родной матери забыла.

У Вероники вдруг задрожали руки. В самом деле, последнюю неделю она почти не спала. Ночью – рядом с Андреем Максимовичем, днем – на работе.

– Я как раз сегодня отпуск за свой счет взяла... – прошептала Вероника. – Чтобы... чтобы понаблюдать за Максимычем.

– Наблюдай, – кивнул Тарас. – А я брошу все, наплюю на все – на завод, на обязательства перед людьми – и двину к твоей мамаше. Буду спасать любимую тещу...

– О господи... нет! Я сейчас... я сама поеду. Но почему она не позвонила мне? – Вероника достала свой сотовый.

– Ника, она пожилая женщина. Все эти современные устройства еще не вполне ею освоены. И вообще, к нам домой звонила соседка.

«Надо ехать к маме... – сразу же подхватилась Вероника. – Саше позвоню, скажу, в каких дозах колоть витазион, Маша и Нонна Игнатьевна уже сегодня мной проинструктированы – как и чего делать, так что и на работе без меня справятся. Надо ехать к маме!»

– Ты отвезешь меня на вокзал?

– Да, конечно.

– Только домой заедем, вещи с собой захвачу...

Тарас открыл перед женой дверцу машины.

– А что с мамой?

– Я не в курсе. Кажется, сердце...

* * *

Мать жила довольно далеко от Москвы – два часа на электричке, потом – ждать автобус или договариваться с частником... Разумеется, Вероника путешествовала с комфортом – на скоростную электричку взяла билет в вагон первого класса, таксиста-частника выбрала приличного, неназойливого, на приличной же иномарке... Но комфорт иногда может пойти не во благо – в спокойствии и тишине есть возможность поразмышлять о жизни. А иногда лучше о ней не думать – ведь бог знает до чего можно додуматься... Уж лучше в толпе, в давке, суматохе трястись, забыв обо всем на свете – и о хорошем, и о плохом!

...Веронику встретил оглушительный лай. Светлана Викторовна как раз драила клетки у своих питомцев.

– Явилась... – кисло произнесла она, оглянувшись на дочь.

– Мама! – ужаснулась Вероника. – У тебя же сердце!

– Да, сердце... А кто дела будет делать? – Она ласково погладила по загривку какого-то барбоса. – Тобик, милый... Скажи этой дурочке – кто дела будет делать, а?

– Врача вызывала? – быстро спросила Вероника, как всегда, немного робея перед матерью.

Мать стянула с рук резиновые перчатки, закрыла вольер.

– Идем в дом...

В доме под ногами крутилась пара толстых щенков.

– Вот. Подбросили... Не прогонять же?

– Померить давление? Ты ложись...

– Нет у меня никакого давления! – вдруг взорвалась мать. – И сердце в порядке... И вообще, не умею я юлить... Меня Тарас просил с тобой поговорить.

– Вот оно что... – совсем потерялась Вероника. «Зачем же он обманул меня?»

Мать села на стул напротив дочери и спросила жестко:

– Ты что творишь, а? Совсем спятила?

– Я не понимаю...

– Тарас сказал, что ты пытаешься этого... Иноземцева разыскать! Это правда?

– Да.

– Дура! – мать ударила по столу кулаком. – Такой муж у нее хороший, а она ерундой страдает...

Вероника втянула голову в плечи:

– Клим жив. И я должна найти его.

– Зачем? – быстро спросила мать.

– Не знаю. Я не могу его забыть.

– Двадцать лет прошло! Опомнись! Есть у тебя мозги или как?

– У меня еще есть сердце. И душа.

– Нет, вы только послушайте ее... Ты бредишь! – мать схватилась за голову. – Прав Тарас – ты точно не в себе... Тебя в сумасшедший дом пора ложить!

– Класть, – машинально поправила Вероника.

– Один хрен... Зачем тебе Клим, когда у тебя есть Тарас?

– Мне жалко мать Клима... и вообще...

– Меня лучше пожалей!

Вероника подняла голову:

– А ты меня – жалела? Ты меня – любила? Ты только собак своих любишь!

– Совсем плохая... – пробормотала мать и для убедительности покрутила пальцем у виска.

– Я всю жизнь тебя слушалась. Делала так, как ты хотела. Знаешь, о чем я думала, пока сюда ехала?

– Ну, о чем? – усмехнулась мать.

– О том, что ты меня заставила выйти замуж за Тараса. Буквально – заставила! Помнишь? Помнишь?..

Мать засмеялась:

– И чем я оказалась не права? Лучшего мужа, чем Тарас, не найти!

– Возможно. Но я-то любила – Клима! – закричала Вероника.

Щенки забились под кровать и оттуда сердито затявкали.

– Не ори. Что ты в нем нашла, в этом Климе... – брезгливо пожала плечами мать. – То ли дело – Тарас! Орел! А этот твой Клим... «Светлана Викторовна, почему Ника не пришла на выпускной? Светлана Викторовна, я могу поговорить с Никой?» – гнусавым голосом передразнила мать. – Тьфу!

Вероника вздрогнула. Не сразу сказанное матерью дошло до ее сознания.

В самом деле, на выпускной вечер, вернее ночь, мать ее не отпустила. Сказала, что знает, что ночью выпускники делают – пьют и непристойностями занимаются.

Вероника и не пошла. Присутствовала только на торжественном вечере, где выдавали аттестаты, – и все. Вот почему в ее памяти сохранился последний звонок – ведь иных воспоминаний и не было!..

«Выходит, Клим приходил ко мне? Сразу после выпускного, на следующий день? А где была я? А, меня рано утром отправили куда-то за город, к материной подруге... Чтобы я спокойно могла к вступительным экзаменам готовиться...»

– Мама.

– Ну что? Я сорок лет почти мама! – фыркнула Светлана Викторовна. – Не дай бог родишь, вот и поймешь тогда, что это такое – матерью быть! Посмотрим, какой ты матерью будешь!

– Мама... Клим заходил к нам? – едва слышно произнесла Вероника.

Светлана Викторовна дернулась на стуле, замолчала.

– Нет, не заходил, – жестко произнесла она.

– Нет, заходил! Ты проговорилась! – задыхаясь, прошептала Вероника. – Ты проговорилась!!!

– Ладно, заходил. И я ему все сказала...

– Что – все?

– Что он – не для тебя, – рявкнула мать, так что Вероника даже отпрянула. – А ты не для него. Два чокнутых дурачка вместе, ты и он, – это уже слишком!

– Почему ты его считаешь дурачком? А меня – почему?

– Потому что вы оба – как не от мира сего! Ты думаешь, я не замечала, как вы с Климом переглядывались? Сколько раз в школу заходила – и не видела? Ты думаешь, мать слепая, глухая и без мозгов?.. Тарас мне сразу сказал – это будет конец света, если они договориться сумеют, Клим и ты, в смысле...

«Тарас говорил с матерью. Тогда, давно... Когда даже со мной еще не говорил!»

Вероника хорошо знала своего мужа. Она вдруг представила, как юный Тарас подходит к ее матери, рыцарски кланяется и выкладывает все начистоту. «Светлана Викторовна, это будет конец света, если Вероника и Клим Иноземцев сумеют договориться!» Мать смотрит на юного орленка Тараса – и он ей чрезвычайно нравится. Именно такого мужа она хотела бы для дочери! Она запрещает Веронике идти на выпускной (а то, что именно на этом вечере Клим наконец осмелится подойти к Веронике или она, дурочка блаженная, – к Климу, – очевидно и очень даже вероятно!). Затем мать отправляет Веронику за город.

Чуть позже появляется Тарас и начинает активно ухаживать за Вероникой. Мать нажимает на Веронику («Орел! Орел!» – сколько раз в экстазе мать повторяла тогда эти слова), и Вероника выходит замуж за Тараса. Плюс ко всему – Клим исчезает, это матери и Тарасу очень на руку.

А что, если Клим исчез именно потому, что мать дала ему столь жесткую отповедь? Он был безумно влюблен в Веронику, ему дали от ворот поворот, и он с горя сбежал из дома? Если так, то мать косвенно виновата в исчезновении Клима...

«Минутку! – вдруг остановила себя Вероника. – А откуда Тарас знал, что я влюблена в Клима? Я же никому об этом не рассказывала... Тоже догадался – как мать? Или – рассказывала о Климе? Лильке Рыжовой, кажется. Не помню. А Лилька и Тарас...»

– Ну что ты молчишь? Разве я не права?

– Что?.. – очнулась Вероника.

– Я говорю – лучше Тараса нет никого. И ты сама это знаешь. Ты, по большому счету, должна быть мне благодарна. А ты... Эх, не зря говорят – нет пророка в своем отечестве!

Вероника хотела встать и уехать. Но почему-то не могла. Мысль о том, что ее жизнь могла пройти как-то иначе, вдруг поразила ее. Лилька («моя первая женщина!») разболтала Тарасу Вероникину тайну. Тарас отправился к матери Вероники. И пошло-поехало...

«Но почему исчез Клим? Ну подумаешь, мать спустила на него собак, образно выражаясь... А записка в склепе? „Вероника, я буду ждать тебя. Всё не так“. Что это значило?»

...Она прожила у матери неделю. Вернее, тупо просидела на стуле у окна. Во двор выйти было невозможно – непрерывно лаяли собаки.

Возвращаться к Тарасу как-то не хотелось. Не то чтобы Вероника его разлюбила, но... На что еще был способен этот человек, который назывался ее мужем? А если Тарас убил Клима? Из ревности...

Нет, невозможно. Тарас – мастер интриг, человек умный и расчетливый. И потом, такой риск... Ладно, если бы Клим и Вероника были уже вместе, счастливые и любящие друг друга, тогда хоть какой-то смысл в убийстве. Но убивать соперника, который даже еще в любви не успел признаться, – какой смысл?

Все эти дни мать пилила Веронику. Приходила приятельница матери, Пахомова, толстая одышливая старуха, и тоже пилила Веронику. («Твоя мать – святая женщина! Ей памятник при жизни надо ставить! Так любить животных! Святая, святая, святая... У меня дочка тоже дура. Дети – неблагодарные!»)

Пахомова жила на краю поселка. Соседи матери: с одного бока – пьянчужка, который не просыхал круглые сутки и которому было все до лампочки. С другой стороны дом пустовал. Вероника знала – эти люди на дачу не ездили, поскольку выдержать рядом непрерывный лай и вой собак было невозможно. Они судились со Светланой Викторовной, но, поскольку у матери были высокие покровители из защитников животных, – судились без всякого результата. Проще было уехать.

Поскольку Вероника никак не реагировала на происходящее, мать решила, что сумела вразумить дочь. Однажды она слышала, как Светлана Викторовна говорила с кем-то по телефону:

– ...да, задумалась как будто. Нет, я с ней провела разъяснительную работу! Молчит. Переживает. Кажется, дошло... Ну, будем надеяться. Ты не переживай. Я вот еще попробую уговорить ее с работы уйти...

«Это она с Тарасом», – догадалась Вероника.

На следующее утро она уехала в город.

Но поехала не домой, а к Мессиновым.

То, что она увидела там, поразило Веронику до глубины души...

Андрей Максимович уже пытался вставать! Этого даже она не ожидала.

– Ника! Спасительница моя... – Он сел на кровати, еще худой, но уже бодрый, как прежде. – Твой препарат творит чудеса...

Вероника осмотрела его, померила давление, послушала сердце.

– Как? Еще поживу? – с надеждой спросил он.

– Хоть в космос отправляй!

– Зачем – в космос? Мне и тут хорошо... – Андрей Максимович заерзал на кровати, садясь поудобнее. – Столько сил во мне, столько мыслей! Я здесь нужен... Ты читала Федорова?

– Какого Федорова? – спросила Вероника, садясь рядом с Мессиновым.

– Философа. У него была удивительная теория – о том, что дети должны оживить своих умерших отцов, а те, в свою очередь, – своих отцов. Те – своих, ну, и так далее...

– А жить тогда где? – засмеялась Вероника.

– В космосе. Планеты заселять... Слушай, ты права насчет космоса оказалась! Гениально... Меня действительно надо отправить в космос!

Голова у Андрея Максимовича была абсолютно лысой. Но сейчас Вероника пригляделась – как будто прежний легкий, цыплячий пух снова показался на макушке?..

– Я все школу вспоминаю. Эх, зря я оттуда ушел! – болтал Андрей Максимович. – Казалось – неинтересно, бесперспективно... В институт устроился преподавать. А сейчас вижу – еще как перспективно! Взять, например, тебя, Одинцова.

– И что?

– А то, что я своими руками вырастил, можно сказать, свою будущую спасительницу! Вот говорят – ученик предаст своего учителя... Ни фига! Не предаст. Спасет.

– Я так рада, что вам лучше, Андрей Максимович!

– Ты гений, Одинцова. Я горжусь тобой. И другие ребята тоже замечательные выросли. Я бы книжку о вас всех написал. Мемуары! Помнишь, как я колбы на урок приносил?

– Со всякими веществами? Помню!

– Это я у какого-то писателя прочитал... Вас хотел химией заинтересовать. Сейчас бы этот номер не прошел. Дети стали очень дотошные, на мякине их не проведешь. Я вот думал уже – какими методами их сейчас можно увлечь? – Андрей Максимович помолчал, сдвинув брови. Потом засмеялся: – А вы точно другие были... Доверчивые! Помню, Воскобойников ко мне в лабораторию залез...

– У нас не было в классе Воскобойникова, – машинально заметила Вероника.

– Он на год младше вас был. Шпана! Ох Нина Ильинична с ним воевала...

– А, такой рыжий, веснушчатый, тощий!

«Так вот кого все время вспоминал Андрей Максимович! Вовку Воскобойникова...»

– Точно. Он с вашими ребятами компанию водил. Так вот, отмычкой вскрыл лабораторию и начал по полкам шарить. Тут я его поймал. «Ну, – говорю, – паршивец, признавайся, что тебе надо?» Он – юлить, и так, и сяк... Но я его расколол все-таки... За ядом кураре полез!

– У вас в лаборатории был яд кураре? – удивилась Вероника.

– Бог с тобой! Это кто-то слух пустил, а некоторые дураки поверили. У меня колбы с обыкновенной подкрашенной водой в шкафу стояли. Я его спрашиваю: «Вовка, зачем тебе яд кураре?» А он отвечает: «Тарас просил достать». Вот деятели! «А зачем, – спрашиваю, – Тарасу яд?» А Вовка: «Не знаю. Он мне червонец дал!»

Вероника, затаив дыхание, слушала бывшего учителя. К Андрею Максимовичу постепенно возвращалась память.

– В общем, провел я с Воскобойниковым разъяснительную беседу. Чтобы он своей головой думал, и все такое... А он мне: «Андрей Максимович, дайте мне какое-нибудь вещество в колбе!» Я ему: «Зачем?» «Ох, – говорит, – очень не хочется Тарасу червонец возвращать!»

– Дали? – быстро спросила Вероника.

– Нет. Потом смотрю – одной колбы все-таки нет. В ней был слабый раствор марганцовки разведен. В общем, я думаю, твой Тарас на червонец попал... Но так ему и надо! Тоже мне, деятель... яд кураре ему зачем-то понадобился! Слава богу, сейчас с Тарасом все в порядке... Больше ему яд не нужен? – шутливо спросил Андрей Максимович.

– Нет... – прошептала Вероника.

– А потом, когда вы уже школу закончили, Вовку чуть не посадили – он умудрился в каком-то магазине витрину разбить. Я за него ходил заступаться. Он, знаешь, парень неплохой, да... Ветер только в голове. Я ему про мореходку много рассказывал. Он поступил туда, ты знаешь? Мать его потом ко мне заглядывала, все благодарила... Она боялась, что сын по кривой дорожке пойдет. Я, Одинцова, в молодости матросом был, речником. Кем я только не был...

– Андрей Максимович, а с кем Воскобойников еще общался?

– С Кешей Свиркиным. Еще в их компании Клим был, Иноземцев.

– Клим... Каким был Клим, как вы считаете? – отвернувшись, спросила Вероника. Она не хотела, чтобы учитель увидел на ее глазах слезы.

– Очень интересный парнишка. Вроде простой такой на вид, тихий, спокойный... Но внутри – скала.

– То есть?

– С принципами юноша. Но добрый. И рукастый! Помогал много – ты ж знаешь, в те годы бедно все жили, школы финансировали плохо... Так он и полки чинил, и паял, и прочее... Телевизор в кабинете биологии починил, проигрыватель... Почему Клим пропал? До сих пор не могу понять. Очень он мать любил. Прямо без памяти. Такой не мог из дома уйти. Наверное, действительно убили его... – вздохнул Андрей Максимович.

– У вас есть адрес Кеши Свиркина?

– Нет. Но у меня где-то должен быть адрес Воскобойникова... – Андрей Максимович опустил ноги на пол, поднялся. – Нет-нет, я держусь, не надо мне помогать, Одинцова...

Он сел за стол, выдвинул несколько ящиков. Достал листок:

– Вот... Держи. Это адрес Вовки. Надо же... я теперь все помню! Где, чего, когда... Чего ты мне колола, Одинцова? Живую воду?

– Живую воду, Андрей Максимович, живую воду...

Вероника попрощалась и вышла из комнаты. В коридоре ее встретила Саша Мессинова.

– Вероника... Я тебе так благодарна! Это просто чудо... Ты ведь его буквально с того света... – Саша шмыгнула носом и достала из-за спины пухлый конверт, попыталась сунуть Веронике в руки.

– Что это?

– Деньги. Я понимаю, что человеческая жизнь бесценна, но... В общем, мы с Колей собрали все, что у нас есть.

Колей звали Сашиного мужа.

– Не надо.

– Вероника! Пожалуйста... Мы очень тебе обязаны... – растерялась Саша. – Не отказывайся, прошу!

– Вы ничем мне не обязаны, – отстранила ее руку с конвертом Вероника. – Андрей Максимыч уже расплатился со мной – авансом.

– Это в каком смысле? – озадачилась Саша.

– В таком. И даже премию выдал – только что, – Вероника пощупала листок с адресом Воскобойникова, лежавший у нее в кармане. Подхватила чемодан на колесиках, с которым ездила к матери.

– Ох, не понимаю я вас, гениев... – вздохнула Саша. – Ты ведь гений, Вероника. И папа так считает...

* * *

Воскобойникова в городе не было, но соседи сообщили, что тот на даче, и даже адрес этой самой дачи дали – вместе с номером мобильного телефона. Они явно уважали бывшего школьного хулигана. Все течет, все изменяется!

...Конец июня. Тепло.

Воскобойников ел на веранде окрошку. Не ел, а – наворачивал. Ядреный запах свежих овощей, забористого кваса, деревенской сметаны, приправленный сероводородистым душком отварных яиц, щекотал Веронике ноздри... Вероника сидела напротив, с чемоданом под боком – домой она так и не заехала.

Воскобойников мало изменился – все такой же рыжий и веснушчатый. Жилистый. В тельняшке, шортах – локти врастопырку, поросшие рыжим волосом колени тоже глядят в разные стороны... Очень похож на рыжего краба, корявого, но поразительно шустрого!

На летней кухне перетирала кастрюли тощая, жестоко блондированная девица без возраста – супруга Вовки. Она с самого начала очень подозрительно отнеслась к визиту Вероники и ни на секунду не выпускала ее из внимания – наверное, боялась, что мужа могут увести...

– ...так это... жив Максимыч? Мировецкий мужик. – Воскобойников методично хлебал окрошку. – Матерь моя ему была очень благодарная, свечки за него все время ставила. Померла третьего года. Шестидесяти не было. А что ты хочешь – на вредном производстве всю жизнь ишачила...

Вероника сочувственно кивнула.

– А это чудо, что ты меня застала, Верка. Завтра в рейс ухожу, на месяц. Я ведь капитан. В речном пароходстве...

– Моряк, с печки бряк! – крикнула жена Воскобойникова. – Предложи гостье окрошки... Тоже мне, хозяин.

– Нет-нет, я недавно обедала! Спасибо!

– Жена. Светка. Красавица... Повезло мне, да? – подмигнул Воскобойников Веронике. – Ждет всегда из рейса. Чуток строга, ну душа – золото.

Светлана польщенно фыркнула.

– Слышал я про этих «Однокашников». Но мне недосуг ерундой заниматься. И в компьютерах не шарю... Кому надо – найдут меня и так. Ты вот нашла же! Я тебя помню. Не изменилась ты, Ве-ерка, – ва-абще! Вот какой была, такой и осталась. Законсервировали тебя будто. Так чего ты хочешь?

– Я, Володя, Клима ищу. Клима Иноземцева.

– А-а... Помню. Так и не нашли? Беда.

– Двадцать лет прошло. Я особо не надеюсь, но... Ты помнишь, когда в последний раз его видел?

– А то. Не хотел, а запомнил. Меня, правда, на следующий день матерь в деревню отправила, но через месяц я в Москву приехал, следователь вызвал... Пришлось вспомнить!

– Что было в тот день?

– Когда я Клима в последний раз видел? На кладбище Переведеновском мы кучковались. Сначала я подошел, потом Тарас Николаев. Потом Свиркин подгреб. Я уже уходил (собираться надо было в деревню), как и Клим появился. Они потом втроем рядом с Черным Канцлером сидели – Тарас, Клим и Свиркин. Это было как раз после вашего выпускного. Мне-то еще год учиться оставалось...

– Что вы делали?

– А ничего. Так, трепались... – Воскобойников с треском почесал волосатую коленку. – Но дело у меня только с Тарасом было. Секретное дело, ни Свиркин, ни Клим о том не знали...

– Ты обещал Тарасу яд кураре принести?

– Точно! Мне Николаев десятку за то обещал... Я дурак тогда был, – честно признался Воскобойников. – Слухи ходили, что у Максимыча яд в лаборатории. Сейчас бы ни за что в такую ерунду не поверил – ну какой нормальный учитель в школе будет яд хранить? Да еще кураре...

– А Тарасу зачем был яд нужен? – спросила Вероника. Она так и не сказала Воскобойникову, что Тарас теперь – ее муж.

– А бог его знает... Тоже молодой, ветер в голове. Скорее ни за чем, просто чтобы было. Пацан же. Вряд ли кого травить хотел. Короче, я тем утром к Максимычу в лабораторию залез. А Максимыч меня поймал. Мозги вправил. Ты, говорит, какого лешего... Но я у него одну колбу из-под носа все-таки увел. Очень не хотелось с десяткой расставаться. Это ж огромные деньги по тем временам!

– Ты отдал колбу Тарасу?

– Да, – Воскобойников доел окрошку, отодвинул от себя тарелку и, потянувшись за сигаретами, звучно рыгнул. – Пардон... У нас по-простому.

– Значит, ты на кладбище отдал колбу Тарасу, а потом пришли Свиркин с Климом?

– Типа, да. А я домой отправился. Но знаешь, Верк, в чем прикол? Тарас со Свиркиным потом у следователя клялись-божились, что Клима в тот день не было, а я помню, что был. Только следователь не мне поверил, а им. Ну, типа, я за месяц мог забыть, напутать, и вообще я за шпану у них шел, а Свиркин с Тарасом – приличные мальчики, им доверия больше...

Вероника потерла виски. Разговор с Воскобойниковым мало что прояснил. Небольшая путаница в показаниях бывших однокашников, но и только... Зачем Тарасу понадобился яд? Кого он хотел отравить? Или – не хотел... «Просто чтобы было», как выразился Воскобойников.

– А... а как выглядел Клим? Он был грустным? – помня о том, что мать пропесочила Клима в тот день, спросила Вероника.

– Ну так... Хотя, если честно, задумчивый какой-то. Он же скрытным шибко был, твой Клим. Со странностями. Любил напевать про край озерный и какие-то там леса... А в то утро он взял да и со Свиркиным подрался.

– Как? – вздрогнула Вероника.

– Да, они со Свиркиным тем утром подрались. Ты не в курсе? Короче, в то утро они приперлись в школу и подрались, прямо возле учительской... Ну Клим Свиркину бланш под глазом и устроил.

Вероника не помнила, чтобы Клим когда-то дрался.

– Но Свиркин и Клим были друзьями! – напомнила она.

– Ну и что? Что, друзья и подраться не могут? – Воскобойников закурил. – Вот ты мне, кстати, напомнила... Свиркина же подозревали, что он Клима и убил из чувства мести! Они ж, когда возле учительской подрались, много шума наделали. Клим, помню, даже заорал что-то типа того – «убью, сволочь».

– Клим угрожал Свиркину? – Вероника окончательно запуталась.

– Ну да... А Свиркина потом подозревали. Типа, он из чувства мести Клима замочил. Но это ж чушь собачья! Но доказать ничего не могли. Да и вообще, они потом помирились, в тот же день. Пацаны, что ж с них взять...

– А из-за чего они поссорились, ты не в курсе?

– Это не, не в курсе... Так помирились же потом все равно!

– Но Клим пропал в тот же день... – пробормотала Вероника. – Это Свиркин! Свиркин каким-то образом тут замешан!

– Ты думаешь, Свиркин убил Клима? Не-ет! – засмеялся Воскобойников, выдыхая едкий дым. – Свиркин и мухи не мог обидеть, к твоему сведению. Вот Тарас – тот мог кого-нибудь замочить, поскольку с гонором юноша был. А Свиркин... не верю, как говорил Станиславский.

– Как мне найти Свиркина?

– Ой, это не ко мне... Они ж переехали потом!

Вероника потерянно замолчала.

– Вов!.. – позвала Светлана.

– Чё, Светик?

– Вы про кого сейчас? Не про того ли твоего одноклассника, которого мы в позапрошлом году в центре встретили? Свиркина, да?

– Типа да.

– Так он же сказал, что на сайте на этом зарегистрирован! Пусть она на сайт зайдет.

– Я была на сайте, – сказала Вероника. – Никакого Свиркина там нет.

– Значит, плохо искала! – улыбнулась Света, блеснув на солнце золотым зубом.

* * *

В голове не было ни одной здравой мысли. После визита к Воскобойникову Вероника чувствовала себя окончательно запутавшейся, потерянной. Свиркин! Вот о ком она меньше всего думала...

Вероника вышла на «Тверской», села напротив памятника Пушкину.

«Может, мне детектива нанять? – расстроенно подумала она. – От профессионала больше толку будет...»

Она достала из сумочки сотовый, хотела позвонить Тарасу, сообщить, что уже вернулась от матери, по ошибке нажала не на ту кнопку – выскочило меню. «Интернет» – значилось в одной строке.

Сотовый телефон дарил Тарас. На подарке не экономил – огромный экран, множество функций, большинство из которых Вероника никогда не использовала...

А зря.

Уткнувшись в экран, Вероника попробовала войти в Интернет с мобильного. Хоть и не сразу, хоть и медленно, но получилось. Вот и сайт «Однокашники. ру». Лица одноклассников. Чудеса техники... Ну и где тут Свиркин? Нет, Света Воскобойникова наверняка что-то напутала...

Рита Лымарь, Альберт, Света Шиманская, Женя Мещерская, Мухин, загадочный Абдурахман ибн Хоттаб – кстати, как раз на сайте в данный момент, имя в рамочке мигает...

«Стоп. А если этот Абдурахман и есть Свиркин?!» – вдруг озарило Веронику. И она немедленно отправила сообщение на адрес ибн Хоттаба: «Свиркин, надо встретиться. Очень срочно! Я жду тебя у памятника Пушкину».

На сообщениях всегда высвечивалось, от кого оно. Значит, Свиркин (если это действительно Свиркин) увидит, что приглашение пришло от Вероники Одинцовой. Интересно, что будет?..

Через минуту пришел ответ от Абдурахмана ибн Хоттаба: «Зачем?» Неужели под псевдонимом и вправду Кешка Свиркин скрывается?..

«Не спрашивай. Приходи. – Вероника подумала, и добавила: – Иначе очень сильно пожалеешь!»

Отправила сообщение.

Ответ не пришел, зато рамочка погасла – это значило, что Абдурахман-Свиркин с сайта вышел. Поехал на встречу? Внутри у Вероники все дрожало от азарта. Она себя не узнавала.

Вероника приготовилась к долгому ожиданию, но через полчаса вдруг увидела, как навстречу ей шагает полный лысоватый мужчина.

– Вероника? Ты совсем не изменилась... Привет.

– Свиркин, ты ли это? – растерялась Вероника. – Так быстро...

– Ты позвала, я и пришел. – Он сел рядом на скамейку.

Кеша Свиркин за последние двадцать лет изрядно располнел и потерял большую часть своей шевелюры. Очень бледный, словно только что из подземелья, глаза в красноватых прожилках... Болен? Не выспался?

– За компьютером много сижу, – пожаловался Свиркин, словно услышав ее вопрос. – Так зачем ты меня позвала, Одинцова?

– Почему ты Абдурахман, а не Свиркин?

– Почему? Да как сказать... Хочу быть в центре событий, но особо не светиться. Однако ты мне не ответила...

– Я ищу Клима Иноземцева.

Свиркин дернулся. Потом произнес осторожно:

– Кажется, Клима нет в живых...

– Ты это точно знаешь?

Свиркин помолчал. Потом спросил ласково:

– Ника, милая... А зачем тебе Клим? Насколько я знаю, у тебя есть Тарас...

– Почему вы с Климом подрались на следующий день после выпускного?

Свиркин снова дернулся.

– Мы – подрались? Н-не помню такого...

– Он тебе еще глаз подбил. Есть свидетели!

– Ника... я не помню. Оно и неудивительно – двадцать лет прошло, – осторожно произнес Кеша.

– А некоторые все помнят... И Воскобойников, и Максимыч...

– Разве Андрей Максимович еще не умер? – искренне удивился Свиркин. – Я слышал, у него последняя стадия, никакой надежды...

– Не дождетесь! – мрачно произнесла Вероника.

– Боже, какая ты сердитая...

– Я примерно реконструировала последний день Клима. То есть день, когда его видели в последний раз. Утром он зашел ко мне домой, но меня не застал. Потом отправился в школу и подрался с тобой. Потом отправился на Переведеновское... У вас место там было, возле склепа Черного Канцлера.

– У кого это – у нас? – опять осторожно спросил Кеша.

– У тебя, Тараса, Клима, Вовки Воскобойникова...

– А, ну да, ну да... Дети – романтика, всякие страшилки...

– Вовка Воскобойников и Тарас пришли первыми. Вовка украл у Максимыча из лаборатории некое вещество в колбе. Продал его Тарасу – за десятку.

– Чего? – в первый раз Кеша Свиркин выглядел озадаченным.

– Якобы яд кураре – вот что было в колбе. А на самом деле – обыкновенный раствор марганцовки. Потом, после того, как сделка между Тарасом и Вовкой состоялась, пришел ты. Чуть позже – Клим, а Вовка ушел, поскольку у него на следующий день был назначен отъезд. Что произошло потом, когда вас осталось трое? – быстро спросила Вероника.

– Я... господи... Ничего не понимаю... Какой еще яд кураре? – пролепетал Кеша.

– Яда не было, одна марганцовка! Отравиться, даже при всем желании, – невозможно, – жестко повторила Вероника.

– А зачем Тарасу марганцовка?.. Ничего не понимаю...

– Тарас не знал, что это марганцовка! Он думал, что Вовка ему настоящий яд продал! – Чем дальше, тем сильнее Вероника убеждалась, что Свиркин явно знает что-то, но скрывает. Юлит. Почему? Неужели это он убил Клима? Но куда спрятал тело? И убил ли... При чем тут псевдояд, драка, завершившаяся фингалом, и прочие байки из склепа? А записка Клима? И была ли записка? И Клима ли?..

– Зачем тебе все это? – неожиданно надменно произнес Свиркин.

– Я хочу знать, где Клим. Жив он или нет.

– Ника... Ника Одинцова спустя двадцать лет начинает расследование... – нежно рассмеялся Свиркин. – Знаешь, что я тебе на это скажу?

Вероника так и впилась в него взглядом.

– ...а скажу я тебе вот что: если Клима нет в живых, то ты его не найдешь. А если он жив... ну сама подумай – двадцать лет от него ни слуху ни духу. Что это значит?

– Что? – шепотом повторила Вероника.

– Только одно – Клим НЕ ХОЧЕТ, чтобы его нашли, – вот что!

– Но почему?!

– А этого я не знаю, – Свиркин посмотрел на часы. – Ну все, мне пора, Ника. Был рад встрече. – Он наклонился, прикоснулся губами к щеке Вероники – так быстро, что Вероника даже не успела увернуться. – Ты красавица. Завидую Тарасу, честное слово...

Он ушел. Вероника так и осталась сидеть.

Через минуту вдруг зазвонил сотовый. Тарас. Как-то все странно. Как будто после разговора с ней Свиркин позвонил Тарасу и доложил обо всем. Вероника прижала трубку к уху.

– Алло, Вероника? Ты где? Я тут с ума схожу... Я думал, ты у матери еще, а ты уже приехала!

– Тебе сейчас Свиркин звонил? – вдруг спросила Вероника.

– Что? Я сейчас за тобой Игоря пошлю! Ох, как мне все это надоело...

– Откуда ты знаешь, куда посылать Игоря? Ты точно со Свиркиным говорил!

– Ника, у тебя паранойя... Ты мне сначала скажи, где ты, а потом я за тобой Игоря пошлю...

– Нет. Я вас подозреваю. Тебя и Свиркина. Где Клим? Что тогда произошло? – Веронику уже трясло. Но она не стала дожидаться ответа, нажала на кнопку отбоя. Телефон зазвонил снова, но на этот раз на нем высветился другой номер, незнакомый.

– Не звони мне! Я, пока не разберусь во всем...

– Вероника!

– Алло... Кто это?

– Привет. Это Витя Ерохин. Помнишь?

– Да, Витя... Откуда у тебя мой номер?

– Я у Светки Шиманской узнал... Прикинь, она уже десять кило в клинике вашей сбросила! Я чего звоню, Ник... Я... Короче, у меня есть один адрес. Там сейчас может проживать Аля. Поедешь со мной? Вроде ты с ней дружила, она была твоей этой... первой соседкой по парте. В первом классе, да? – сипло вещал Ерохин. – Я старуху одну нашел, которая в Алькином доме жила, и с бабкой ее дружила, а старуха мне сказала адрес, где раньше бабка жила. Только это далеко очень! Дня два, а то и три на это уйдет. Поедешь?

– А почему ты один не хочешь?

– Хочу, но мне как-то неудобно одному... Я боюсь! – жалобно взвыл Ерохин.

– Хорошо. Поехали. Только быстро, быстро!

* * *

Все складывалось как-то исключительно удачно. Подозрительно удачно. Отпуск за свой счет, чемодан со всем необходимым, энная сумма наличных, которую захватила с собой Вероника, отправляясь к матери, нежелание возвращаться домой, к Тарасу, звонок Ерохина...

– Я, если честно, не думал, что ты согласишься... – сипло вещал Ерохин, сидя за рулем слегка битой иномарки. – Как тебя Тарас отпустил-то?

– Нормально...

– Поругались, что ли?

– Нет.

Им повезло – они успели выбраться из города до начала пробок и теперь мчались по трассе Москва – Питер.

– А я, прикинь, узнал от Женьки Мещерской, где Аля раньше прописана была. Пошел. Ну, естественно, Головкины там уже сто лет не живут. Ходил, бродил, выспрашивал, одна тетка даже хотела милицию вызвать – дескать, жулик я... А потом старуха одна говорит – помню я Головкиных, жили они тут раньше. Знаешь, что она мне про Альку рассказала?

– Что?

– Алька после школы влюбилась в женатика одного, родила от него. Ейный отец очень принципиальный, велел ребенка к бабке отправить в деревню – ну мы как раз туда сейчас едем... Скрывал от всех, что внук у него есть, незаконнорожденный. Прикинь, старорежимные какие люди! Кого это сейчас волнует... Но это так, отступление. А время то помнишь – тяжелое, голодное? На ребенка деньги нужны, отец отказывается помогать...

– Да что ж он за человек такой! – рассердилась Вероника.

– Во-во... И я о том же! Хуже фашиста. А у Альки ни специальности, ничего... Она и пошла в проститутки, чтобы ребенка прокормить. Я как это услышал, Ник, так не поверишь, – у меня прямо сердце оборвалось... – Витя то ли всхлипнул, то ли засмеялся, не отрывая глаз от дороги.

– Бедная Алька...

– Она из дома ушла, жила где-то на съемных квартирах. Путанила, ребенку денег посылала. А потом мать ее померла, а за ней – отец. Алька вроде квартиру потом продала – и окончательно пропала. Где она сейчас, как живет – неизвестно... Старуха, с которой я говорил, адрес ее бабки вспомнила. Ну я все бросил, решил туда ехать.

– А чего ты хочешь? Вот представь, найдешь ты Алю – и что?

– Ничего, – смущенно пожал плечами Ерохин. – Я просто посмотреть на нее хочу. Слова какие-нибудь добрые скажу. Все ей легче будет! Да я и не думаю, что мы найдем ее сейчас. Так, родню порасспрашиваем... Ведь в деревнях все друг о друге знают, да?..

Машина стремительно мчалась по трассе. Мимо мелькали города, леса, железнодорожные станции...

В Питере они оказались поздно ночью. Белой ночью... Переночевали у какого-то ерохинского родственника, в коммуналке, чуть ли не на нарах (видел бы эту обстановку Тарас!), потом снова отправились в путь.

– Когда еще придется вот так попутешествовать! – мечтательно вздохнула Вероника, глядя в окно. А за окном – леса, леса... Будь что будет.

– Значит, не жалеешь, что со мной поехала?

– Нет.

Мимо проплыл плакат «Добро пожаловать в Карелию, страну лесов и озер».

– Вить, мы что, уже в Карелии? – удивилась Вероника.

– Типа, да... – кивнул Ерохин. – Еще часа два – и на месте.

– Страна лесов и озер, – пробормотала Вероника. – Страна озер и лесов...

«Любил напевать про край озерный и какие-то там леса», – вдруг вспомнила она слова Воскобойникова о Климе. Ей стало не по себе. Дорога, упирающаяся в горизонт, вдруг скрутилась и веревкой сдавила ей горло...

– Вить, ты веришь в знаки? – с трудом произнесла Вероника.

– Какие знаки? Дорожные? Блин, грунтовка... Тут не погоняешь! Язык не прикуси...

На неровной дороге сильно трясло, Ерохин сбросил скорость.

Вероника достала сотовый. Сигнал ловился.

– Вить, останови на минутку.

Гудки. Голос Маргариты Сергеевны:

– Алло!

– Маргарита Сергеевна, это Вероника! Скажите, Клим бывал в Карелии?

– Карелии? Ой, нет, мы в основном в Сочи ездили...

– Спасибо.

Вероника спрятала телефон в сумочку.

– Ты Клима ищешь? Иноземцева? – удивленно спросил Ерохин.

– Все кого-то ищут. Ты – Альку, я – Клима...

– Ты даешь! Я-то ладно, у меня никого... Но у тебя же Тарас!

Вероника ничего не ответила.

Они поехали. Минут через десять телефон у Вероники зазвонил. Она посмотрела на экран – «Маргарита Сергеевна».

– Верочка, это я... Я вспомнила! Клим в Карелии не был, а вот папа наш – был! Он в студенческом отряде работал в Карелии, потом сыну часто рассказывал... Очень ему те места нравились, папе нашему! Говорил – удивительно красивые, чистые места... Он умер, когда Климу еще одиннадцати лет не было, и Клим всегда...

– Маргарита Сергеевна! – довольно бесцеремонно перебила женщину Вероника, поскольку телефон начал пищать, предупреждая о скорой разрядке аккумулятора. – А в каких именно местах был отец Клима?

– Вот-вот... Я сейчас вспомнила – Сенега! Сенега – слышите?

– А где именно? Точнее!

– Нет, точнее не могу... Это ж лет сорок – сорок пять назад было! Мы еще познакомиться с папой Клима не успели... А почему вы спрашиваете, Верочка?

Но Вероника не успела ответить Маргарите Сергеевне – на этом месте телефон жалобно пискнул и окончательно разрядился.

Вероника с Ерохиным пересекали какую-то деревню. На завалинке у дома сидели старухи.

– Вить, останови.

– Что опять? – с робким недовольством заерзал Ерохин. Но машину остановил.

Вероника выглянула из окна:

– Добрый день! Не подскажете, далеко ли до Сенеги?

Старухи переглянулись, затем охотно начали объяснять, куда надо ехать. Ерохин тем временем разглядывал карту. Сенега – это название озера и поселка.

– Ника, нам не в ту сторону...

Вероника перетянула карту к себе. «Мы здесь, Алькина деревня – там, а Сенега – во-он какой крюк...»

Бабки снялись с завалинки и теперь толпились у окна машины, шумно и подробно рассказывая о здешних достопримечательностях.

Вероника внимательно посмотрела в лицо Ерохину:

– Витя... Не сердись. Мне надо в Сенегу, хоть ты режь. Поезжай к Альке один.

– Я боюсь... – просипел Ерохин и покраснел. Красивый, здоровый и такой... стеснительный!

– Ничего, ты мужик. Созвонимся – тут иногда есть сеть... Открой багажник, я свой чемодан достану...

Вероника выскочила из машины.

– Бабушки, а в сторону Сенеги транспорт ходит?

Выяснилось, что ходит, но очень нерегулярно. Проще было с неким Никитой договориться, поскольку у Никиты – «уазик» и шестеро детей, которых кормить надо, и он всегда рад подзаработать...

– Витя, ну все, пока... Удачи! – Вероника поцеловала Ерохина в заросшую светлой щетиной щеку.

Ерохин уехал, а Вероника еще часа два ждала Никиту – тот работал на лесопилке. Пока ждала, старухи ее накормили очень вкусными пирогами с пшенной кашей. Потом подошли другие жители. Говорили, говорили... Это были простые, очень милые люди. Готовы они были всякого приютить, помочь, домов не запирали. Если случалась кража, относились к ней исключительно философски: «Ну что ж, значит, укравшему нужней эта вещь была...»

Вероника спросила про Клима Иноземцева – не знают ли такого? Не знали... Местная учительница заявила Веронике, что в Карелии – шестьдесят тысяч озер. Вероника не поверила... Она тоже непрерывно рассказывала – о Москве, как там сейчас живут люди.

Наконец появился Никита – маленький, застенчивый мужичок.

Сели в «уазик», поехали по исключительно неровной дороге – сплошные канавы. Было поздно, но довольно светло – белые ночи.

По радио слушали финские песни. Потом вдруг резко стемнело.

– Ночь? А говорили, не темнеет... – растерялась Вероника.

– Дождь. Гроза будет, – выглянул из окна Никита. – Ниче, должны успеть до грозы-то!

Не успели.

Грянул ливень, дорогу моментально размыло. «Уазик» застрял в огромной луже.

– Тут у меня знакомый, у него трактор... Вытянет нас! Мы всего километр-два не доехали до Сенеги!

– Долго трактор ждать?

– Ну, полчаса, час...

– Я быстрей дойду, – Вероника натянула на себя плащ с капюшоном, выскочила из машины, выдернула за собой из салона свой чемодан на колесиках, оставила на сиденье тысячную купюру.

– Много! У меня и сдачи-то нет... – растерялся Никита.

– И не надо! – закричала Вероника, уже стоя под проливным дождем. Тучи слегка разошлись, и дорогу было видно.

– У нас зверья всякого полно... Я давеча медведя видел.

– Я не боюсь! – Вероника бодро зашлепала по лужам, волоча за собой свой чемоданчик.

У нее было странное чувство, что она отсюда не вернется. Что там, в месте под названием Сенега? Как она найдет там Клима? И найдет ли? Уже не имело значения...

Минут через пятнадцать дождь кончился, вокруг головы завились комары.

Одна, в лесу, ночью.

Ну дойдет она до Сенеги, а что там? Где она остановится? Может, какой-нибудь мотель – в Карелии полно туристов. Рыбалка, охота... Дикая, первозданная экзотика!

Еще через пятнадцать минут Вероника поняла, что погорячилась. Ноги в легких туфельках скользили по размокшей дороге, она продрогла до костей – тонкий плащ не грел, чемодан казался неподъемным. И ко всему прочему опять припустил дождь.

«Как хорошо было бы умереть сейчас! – с наслаждением подумала Вероника. – Умереть и не мучиться больше! – А еще она подумала: – Наверное, я не Клима искала, а свою смерть!»

Что ж, круг замкнулся. Вот он, логический конец ее путешествия сквозь время и пространство...

Сегодня двадцать седьмое июня. Двадцать шестого был выпускной в школе. На следующий день, двадцать седьмого, Клим пропал. Двадцать лет прошло. Ровно двадцать лет.

Круг замкнулся!

Когда Вероника осознала это, то упала на колени, прямо в холодную грязь, и тихо засмеялась. Нестерпимо тянуло к земле... Лечь посреди дороги и не вставать больше.

Вероника уже наклонилась, уже стала заваливаться вбок... И только тогда обнаружила, что впереди – высокий забор. Она не заметила его раньше, потому что забор был выкрашен в зеленый цвет и в сумерках сливался с окружающим пейзажем. Вероника всего ста метров не дошла до жилья.

Она встала, и, постанывая, потащилась к забору.

Ворота, калитка...

«Если меня не пустят, я никуда больше не пойду. Останусь здесь...»

Вероника нажала на кнопку звонка. Подняла голову – маленькая видеокамера. Откуда такие роскошества здесь?

Щелчок, дверь слегка дернулась.

– Ну заходите же! – позвал через переговорное устройство сонный голос.

Вероника надавила на дверь – она свободно распахнулась, вошла во двор. Сад, дорожка из камней ведет к крепкому двухэтажному дому...

В освещенном дверном проеме стоял человек. Молча пропустил ее в дом.

– Простите... дождь! – задыхаясь от усталости, пожаловалась Вероника. – Господи, какие здесь люди хорошие... Я уж думала – помру там, на дороге! Погодите, с меня вода стечет...

На деревянном полу вокруг ее ног натекла изрядная лужа.

– Продрогли? Э, обувка-то на вас какая ненадежная... Снимайте, носки шерстяные принесу, одеяло. И коньяку рюмочку не мешало бы... у нас север, между прочим.

Человек, приютивший Веронику, говорил очень просто и спокойно.

– Сейчас, только посижу минуту, отдохну... – Вероника без сил опустилась на деревянный табурет. С капюшона на лоб стекала вода.

Немного переведя дыхание, она огляделась. Просторная комната, в одном углу рабочий стол, какие-то инструменты, большая лупа, тиски... Мебели – минимум, но все очень добротное, качественное.

Хозяин вернулся с ворохом теплых вещей.

– Вот, переодевайтесь, я не смотрю...

– Как вас зовут?

– Федор.

– Спасибо, Федор... – в изнеможении выдохнула Вероника.

Стоя к ней спиной, хозяин копался в недрах буфета.

Потом распрямился, держа в руках бутылку и толстостенную, основательную рюмку.

– Переоделись? – в три четверти повернувшись, спросил он.

– Нет еще, – сказала Вероника.

Сколько Федору лет – определить было невозможно. Тридцать? Пятьдесят? Длинные, чуть вьющиеся светло-русые волосы, борода. Мужик! Джинсы, в них заправлена клетчатая рубаха. Высокий... Не толстый, не худой. Спина прямая, ноги ровные, длинные.

Вероника уставилась на Федора, вернее, на его спину, ноги и (пардон) филейную часть. Как недавно открыла она для себя – именно эти линии мужского тела больше всего завораживали ее. Смешно, глупо, даже неприлично... Кандидат медицинских наук, интеллигентная женщина, сорок лет скоро – а куда пялиться повадилась!

Это все из-за Клима. Вот он, ее идеал мужчины, когда-то впитавшийся в ее юное, неокрепшее сознание – ничем теперь и не вытравить...

Ноги у мужчины должны быть длинные, прямые. Как столбы. Как столпы, на которых держится мир... Если бы Клим повзрослел, его ноги, спина и все прочее, наверное, выглядели бы точно так же.

– Клим... – вдруг сорвалось с Вероникиных губ. Невольно сорвалось. Конечно, перед ней сейчас был не Клим Иноземцев, а какой-то лесной Федор – но воспоминания о Климе не давали Веронике покоя. Она уже бредила вслух!

Рюмка из рук Федора выпала и покатилась по полу, даже не разбившись. Федор медленно повернулся. Лицо... Ах, если бы у него было еще и лицо Клима!

Но нет. Мужчина, стоявший перед Вероникой, лицом совсем не напоминал Клима Иноземцева. И дело тут не в бороде... Под бородой скрывалась уставшая, бесстрастная (хоть и благожелательная), явно неровная – мужичья физиономия. Чужая. Незнакомая.

«Предчувствую Тебя. Года проходят мимо – всё в облике одном предчувствую Тебя. Весь горизонт в огне – и ясен нестерпимо, и молча жду – тоскуя и любя. Весь горизонт в огне, и близко появленье, но страшно мне: изменишь облик Ты, и дерзкое возбудишь подозренье, сменив в конце привычные черты. О, как паду – и горестно и низко, не одолев смертельныя мечты! Как ясен горизонт! И лучезарность близко. Но страшно мне: изменишь облик Ты».

– Что? – спросил мужчина.

– Простите, – сказала Вероника. – Оговорилась.

Федор поднял с пола рюмку, поставил ее на стол, рядом – бутылку с золотистой жидкостью. Шагнул к Веронике – медленно, неохотно, словно его что-то сдерживало. Присел перед Вероникой на корточки:

– Вы сказали – Клим?

Вероника пожала плечами.

Федор протянул руку и стянул с ее головы капюшон. Вероника представила себя со стороны – мокрые слипшиеся волосы, старомодная лента в волосах, тонкая шея (в последнее время она изрядно отощала – уже не сорок четвертый, а сорок второй, пожалуй...). Ничего соблазнительного.

– Ника, – одними губами произнес мужчина.

В первый момент Вероника не поверила услышанному. Откуда этот человек мог знать ее имя?

– Ника... Это ты?

Разве она говорила ему свое имя?

«О, как паду – и горестно, и низко,

Не одолев смертельныя мечты!..»

Смертельные мечты. Это о ней, о Веронике Одинцовой, домечтавшейся аж до смерти. Вусмерть умечтавшейся.

Какой-то ком в горле... Она сглотнула, потом потянулась пальцами к лицу мужчины. Коснулась его лба, спутавшихся волос.

– Клим...

– Ника...

Все-таки – Он.

Как такое могло быть? Нет, нет, это сон, это все ей снится... Морок, наваждение, галлюцинация!

Приоткрыв рот, мужчина коснулся ее шеи, потом провел пальцами по щеке.

– Нежнее нежного.

– Что?

– У тебя кожа... как раньше. Такая же... Я сидел сзади и смотрел. Я узнал тебя, Ника...

Он. Клим!..

Они стремительно потянулись друг к другу и – обнялись.

Свершилось.

Все ее сны сбылись. Она наконец добилась того, о чем мечтала все эти годы и что даже в снах обрывалось в последнее мгновение.

Они – обнялись.

Вероника беззвучно заплакала. Она еще никогда в жизни не испытывала столь сильных чувств. Даже когда стал выздоравливать Андрей Максимович – она и то так не радовалась.

Они обнимались столь крепко, что обоим было больно.

– Клим, это правда ты?

– Я.

– Ты – Клим Иноземцев?!

– Да.

– Но почему ты назвался Федором?

– Потому что я теперь Федор Федорович Петров – по паспорту. Ника... Господи, Ника. Ника. Ника. Ника...

Он повторил ее имя несколько раз.

– Я искала тебя.

– Но как ты нашла меня?

– Догадалась...

– Ни-ка...

Он уткнулся носом в ее шею.

– Я грязная... Два дня не мылась! – с ужасом прошептала Вероника. Это ж надо – двадцать лет искала Клима, а к торжественной встрече так и не успела подготовиться...

– Ты замерзла... Да что это я! – Он рывком поднял Веронику, сдернул с нее мокрый плащ, бросил его в угол. – Переодевайся, срочно. Я тебе ванну горячую налью. Коньяк на столе.

Он вышел, ступая твердо и прямо.

Вероника быстро, кое-как, переоделась – руки дрожали и не слушались ее. Налила себе коньяка, махнула рюмку, сморщилась...

– Иди, я все приготовил, – вернулся Клим-Федор.

– Я тебя не узнаю... – жалобно произнесла Вероника. – Эта борода...

Он усмехнулся, опустив голову.

– Клим, почему ты пропал?

– Потом поговорим.

– Клим, ну хоть словечко!

Он поднял голову:

– Я убийца, Вероника. Я не пропал, я сбежал. Я трус. Я – иуда.

– Господи, что ты такое говоришь... – Она пришла в ужас.

– Я все тебе расскажу. Но потом. А сейчас тебе надо согреться...

Вероника прошла в ванную, закрыла за собой дверь.

Горячая вода наливалась с бодрым шумом в медное корыто. Медный кран с круглыми крутилками под старину – вещь очень стильная... Дом Клима был вполне городским. А, там даже еще второй этаж есть! Клим Иноземцев явно не бедствовал – с таким комфортом устроился в лесной глуши...

Вероника залезла в воду. От тепла, от выпитого коньяка слезы снова полились из глаз. (Клим Иноземцев – это слезы и кровь – давно следовало запомнить.)

Она нашла Клима – но стало ли ей легче? «Я – убийца», – сказал он. Вот она, кровь! Кого он убил, что же произошло тогда, ровно двадцать лет назад?..

«Я нашла его, но я не стала ему ближе. Тарас был прав – в одну реку нельзя войти дважды. Убийца. Преступник. Еще – иуда... Свиркин намекал: „Может быть, Клим НЕ ХОЧЕТ, чтобы его нашли“. Бросил мать в неведении. А может, так оно и лучше? Каково Маргарите Сергеевне было бы, если б она узнала, что ее сын – преступник? Вот она, истина... Теперь все ясно, все объяснимо. И мне не надо было искать Клима... Не надо!»

Она вымыла голову и еще долго сидела в теплой воде. От усталости слипались глаза.

– Ника! – постучали в дверь снаружи. – С тобой все в порядке?

Она вздрогнула, очнулась:

– Да, сейчас иду...

Она переоделась в спортивный костюм (собственный, из чемодана), натянула на ноги шерстяные носки, которые ей выдал Клим, вытерла голову полотенцем. Вот только фена тут не хватало...

В этом доме не было женщин – неожиданно осознала Вероника. И дело тут не в том, что на полках не стояли милые сердцу каждой женщины баночки-бутылочки с парфюмерно-косметическим содержимым. Вся обстановка, весь интерьер – сугубо мужской. Холостяцкий.

Но это открытие мало обрадовало Веронику...

Могла ли она любить преступника?

В принципе, могла.

Никто не застрахован от ошибок, даже она сама в определенной ситуации могла совершить нечто противозаконное... Сказано же – от тюрьмы да от сумы не зарекайся.

И всякий мог струсить, мог предать...

Но опять же, дело не в этом! Только сейчас Вероника поняла: Клим – живой человек. А она любила мечту...

Вероника вышла из ванной и едва не вскрикнула: пока она там сидела, Клим сбрил бороду.

– Ты же сказала, что не можешь меня узнать... Так лучше? – Он прямо взглянул ей в глаза. Но не сам факт бритья испугал Веронику.

Несколько старых шрамов – на щеках и подбородке. Вот почему лицо его с самого начала показалось ей неровным, странным, незнакомым...

– Откуда это?

– Я все расскажу тебе, все.

– Клим... Клим, в какой мясорубке ты побывал? – Вероника рассмеялась несколько истерично.

«Но страшно мне: изменишь облик Ты,

И дерзкое возбудишь подозренье,

Сменив в конце привычные черты...»

Клим отвернулся, нехорошо, напряженно улыбаясь, словно говоря: «Ну вот, так и знал. Такой я никому не нужен!»

Вероника вцепилась в его рубашку, заставила повернуться к себе:

– Я искала тебя... Я... я на коленках последние метры ползла – там, по дороге... Не смей от меня отворачиваться!

Она обняла его.

– Ты красивый. Ты все равно красивый... – невольно вырвалось у Вероники.

– Кого ты обманываешь – меня или себя? – Он прижался щекой к ее мокрым волосам. – Красивая – это ты. Я даже не ожидал... Я не узнал тебя – потому что не поверил собственным глазам. Ну не могут люди не измениться – за двадцать-то лет!

– Ты один живешь? – быстро спросила Вероника.

– Один. А ты... Ты до сих пор – с Тарасом?

– Да. Кто тебе сказал, что я – с Тарасом?..

– Это неважно. Ты любишь его?

– Не знаю.

– Так странно – раньше мы и словом не обмолвились, а теперь вот говорим...

– Ты любил меня? Тогда, в юности? Ты любил меня или мне все показалось? – жадно спросила Вероника.

– Я любил тебя. Я и сейчас... – Клим запнулся, потом закончил бесстрастно и печально: – Я всегда тебя любил.

– Тогда зачем сбежал, даже не поговорив со мной?.. – Вероника оттолкнула его, потом с силой несколько раз ударила его кулаками в грудь. – Зачем? Зачем?! Скотина ты...

Клим поймал ее, снова прижал к себе.

– Поверить не могу... – пробормотал он.

– Это ты должен был искать меня, а не я – тебя!

– Ника, ты не можешь любить меня... такого.

– Ты про шрамы, что ли?

– Про то, что я преступник...

Веронику очень волновало все то, что произошло когда-то с Климом. Но она поняла, что не хочет слышать об этом – сейчас.

Она обняла его. Услышала стук его сердца.

– Знаешь...

– Что?

– Мне снились сны. О тебе.

– И мне!

Он легко подхватил ее на руки, понес.

– Край озер и лесов... – пробормотала Вероника, положив голову на плечо Климу. – Я все-таки догадалась. Но все равно, это чудо... Мистика! Я тебя нашла.

На втором этаже была спальня. Какие-то веники на стенах, довольно узкая кровать.

Краем сознания Вероника думала о Тарасе. Она не собиралась изменять ему. Даже когда мечтала о Климе... Еще, параллельно, она думала о том, что в ее жизни был только один мужчина – Тарас. Все, что происходило сейчас, было странно ей. После двадцатилетнего брака она казалась себе чуть ли не девственницей.

У нее не было опыта соблазнительницы, она не знала мира мужчин (Тарас не в счет, поскольку при всей близости оставался довольно скрытным человеком). Вероника, по сути, являлась исключением из правил. Не такой, как все прочие женщины. Секс в большом городе – история не про нее и не для нее.

Так получилось, что ей не пришлось размениваться по мелочам. Тот, кто правил судьбами, щедростью не отличался – послал ей только двух мужчин: с первым она спала двадцать лет в одной постели, о другом все эти двадцать лет думала. А сейчас вдруг все перевернулось с ног на голову...

Как женщина Вероника не была холодной, скорее спокойной. Даже в первые месяцы своего брака с Тарасом она больше подчинялась, чем проявляла инициативу, а в последние годы она, как уже упоминалось, вообще предпочитала сон выполнению супружеских обязанностей.

Но Клим...

Смутные желания, смутные воспоминания. То, что так и не вышло наружу, осталось в ней – ее чувства, слежавшиеся за двадцать лет в камень... Ее невыплаканные слезы, превратившиеся в лед.

Вероника никогда не знала, какой он, ее Клим.

И именно сейчас – так неожиданно и резко – ей представилась возможность изучить его.

Запах его кожи, его волос. Каковы тактильные ощущения от прикосновения к нему? Он жесткий или мягкий? Шершавый или гладкий, словно шелк, а может, бархатистый?.. Какие у него руки? Ноги? Тело? Не отвратит ли что-нибудь ее в реальном Климе, не вызовет ли непонимания, отторжения?.. В данной ситуации она не могла быть пассивной.

Итак... Каковы результаты ее исследования?

Волосы Клима пахли травой. Кожа – терпкий, чуть сладковатый, древесный аромат... Береза? Ель? Кожа в разных местах была разной – и гладкой, и шершавой, и бархатистой... Он был твердым и мягким одновременно, Клим Иноземцев. Но – больше твердым. Если губы его были мягкими и невесомыми, то мышцы верхней части бедер – наподобие базальта... Ах, ну да, его ноги – как столбы. Как столпы, на которых держится мир. Они должны быть максимально прочными, способными выдержать любые нагрузки.

Ее пальцы, ее губы – все участвовало в этих исследованиях. Никаких тайн, никаких белых пятен.

– А это что? – мимоходом прошептала она, касаясь шрамов на его теле.

– Стреляли... – тоже мимоходом, с легкой иронией прошептал Клим.

– В тебя?! Бедный... – Вероника прикоснулась к каждому шраму губами, словно ее поцелуи имели исцеляющую силу.

Ей теперь было все равно, плохим или хорошим являлся Клим Иноземцев в той, неизвестной ей жизни. Она приняла его – всего. Она жалела его...

Он, слегка содрогаясь, тоже рвался к ней – так наивны и трогательны были его ласки. Клим Иноземцев в любви был еще более неискушенным, чем она. Прилежным, но очень неискушенным – это даже позабавило Веронику и сказало ей о многом.

Он как будто хранил себя все эти двадцать лет – для нее, словно только с ней он мог пройти этот путь. (Чувственный путь?) И она, как оказалось, тоже провела эти двадцать лет в законсервированном состоянии – дабы пройти по этой дороге именно с Климом.

Они должны были пройти этот путь еще двадцать лет назад. Должны – и все. Ни опыт, ни мудрость, ни осторожность, ни здравые рассуждения о том, что надо сначала приобрести образование, сделать карьеру, ни психологические выкладки на тему того, достаточно ли хорошо они сочетаются, Клим и Вероника, – ничто не имело значения.

Они, возможно, были бы даже несчастны, если бы соединились, – но даже и это не было причиной для того, чтобы разлучать их!

...Они заснули, все так же слепившись, склеившись друг с другом, чтобы максимально большая площадь тела одного соприкасалась с максимально большей площадью тела другого.

«Как же я счастлива...» – мечтательно улыбнулась Вероника, погружаясь в сон и щекой лежа на груди Клима, в кольце его рук.

В первый раз ее душа и тело находились в абсолютной гармонии. Она стала самой собой.

Утро было повторением ночи и усердным закреплением пройденного материала.

Только во второй половине дня Клим с Вероникой немного опомнились.

– Я есть хочу, – сказала Вероника.

– Сейчас... – рванулся Клим. Насколько она уже усвоила, Клим был готов лоб расшибить, лишь бы угодить ей.

...Кухня в доме тоже была вполне современной.

– Господи, Клим, у тебя вполне городской дом! – удивилась Вероника, садясь за стол. – Это твой дом?

– Да.

– Ты не бедный?

– Нет. Для здешних мест – даже богатый, – признался он, наливая в кружки молоко. Достал хлеб, разогрел его в микроволновке. – Картошки сварить? А то я быстро...

– Нет, мне хватит. Мясо или колбаса?

– У меня ничего такого нет, – расстроился Клим. – Но я могу сбегать к соседям – у них есть, я быстро... – Он вскочил, принялся натягивать на себя куртку.

– Погоди... Я из чисто профессионального интереса спрашиваю! – засмеялась Вероника. – Скажи мне, что ты ешь, и я скажу, кто ты...

– А, вот оно как! Ну а ты-то кто?

– Я работаю в Академии питания. По сути, я и медик, и врач-диетолог, и биохимик, поскольку разрабатываю всевозможные препараты...

– Супер! – восхитился Клим.

– Так ты вегетарианец?

– В какой-то мере да... Это плохо?

– Нет. Не совсем. Надо разобраться.

– Я... словом, это началось давно. Не ем ни мяса, ни продуктов из мяса... Молоко пью, творог люблю... Яичницу уважаю. Но того, что было убитым, – просто не могу есть. Это у меня отсюда, понимаешь? – Он постучал пальцем по голове.

Вероника кивнула.

– Клим... кого ты убил?

Он залпом выпил молоко, отставил кружку в сторону.

– Разве ты не знаешь? – тихо спросил он.

– Нет.

– И не догадываешься даже?

– Нет.

– Странно... Тогда слушай. Ровно двадцать лет назад был выпускной вечер у нашего класса. Помнишь?

– Еще бы!

– Ты не пришла.

– Меня мама не пустила.

– Я не знал. Я пришел. Я ждал тебя. Ну сколько можно было молчать, играть в гляделки... Я... – Клим усмехнулся. – Чего стесняться, если я жить не мог без тебя? Но ты не пришла...

Вероника протянула руку, провела ладонью по его неровной щеке, неровной и колючей – на ней уже пробивалась щетина.

– Я был не в себе. Бродил целый день в стороне, мне до лампочки были эти танцы, эти разговоры, эта экскурсия на Воробьевы горы... Плевать на шампанское, которое умудрились протащить на вечер Мухин с Грушиным. Я-то мечтал провести этот вечер с тобой! Дурак...

– А потом ты пошел ко мне домой.

– Тебе мать рассказала? – вскинул голову Клим.

– Недавно. Все раскрылось недавно. А тогда она мне ничего не сказала. Но меня уже не было в городе.

– Да...

– Она очень жестоко с тобой говорила?

– Ну так... – пожал плечами Клим. – Взъелась чего-то. Я ей, видимо, не понравился. Но меня это тоже как-то мало тронуло. Я решил, что рано или поздно поймаю тебя где-нибудь рядом с домом, и мы сможем спокойно поговорить. Я был такой... на взводе. Соображал плохо – все никак не мог поверить в то, что один из значительных дней моей жизни, в смысле выпускной, прошел совсем не так, как я ждал. Дурак, дурак...

– Я тоже хороша – могла бы уломать маму отпустить меня на этот вечер... Хотя вряд ли.

– Слушай дальше... Потом я, жутко злой, пошел в школу, за какой-то справкой для института. Нам не все документы выдали накануне. Договорились с Кешкой Свиркиным и пошли. Он мне позвонил, позвал... Мы дружили. А потом... Короче, мы с ним подрались, прямо перед учительской.

– Из-за чего?

– Из-за тебя.

– Из-за меня?!

– Он сказал... я даже не помню, что он сказал о тебе. Какую-то гадость. Так, в шутку. Сальность... Ребята позволяют говорить такое в адрес девушек. Но только не в твой адрес! Ну я ему и вмазал.

– Клим...

– Я орал чего-то: «Убью, сволочь!», учителя выскочили: «Как можно, вы уже не школьники, вы уже взрослые!» и все такое... Но я уже пожалел, что ударил Кешку. Мы помирились тут же. Он извинился и взял свои слова обратно. Потом я вернулся домой, положил документы в стол, перекусил чего-то. Ужасно спать хотелось... Но спать не лег, потому что позвонил Кешка и сказал, что надо встретиться. На Переведеновском. Через час. Мы там встречались иногда...

– У склепа Черного Канцлера.

– У Черного Канцлера... – согласно кивнул Клим. – Я пошел. Там были Тарас, Кешка и Вовка Воскобойников. Воскобойников сразу ушел – он торопился куда-то, и мы остались втроем. Я, Тарас, Кешка.

– Что вы делали?

– Пили пиво. Тарас принес. Они со Свиркиным уже выпили по бутылке. Тарас сказал, что надо отметить переход во взрослую жизнь. У Свиркина леденцы какие-то были, он ими пытался пиво закусывать... Это ж надо: пиво – леденцами!

– Дальше, дальше! – нетерпеливо произнесла Вероника.

– А дальше что... Дальше Кешка взял да и снова ляпнул очередную гадость про тебя. И я ему опять вмазал, даже не раздумывая... А он... А он упал. Я вроде и не сильно бил...

– И что?

– Кешка упал. Не двигался. Не дышал. Я говорю: «Тарас, что это с ним? Придуряется?» Тарас наклонился, пощупал у Кешки пульс. Потом повернулся ко мне и говорит: «Нет, Иноземцев, он не придуряется. Он мертв. Пульса нет, и не дышит». Меня прямо пот холодный прошиб... Я, Клим Иноземцев, убил своего друга.

«Но Свиркин жив-здоров!» – хотела сказать Вероника. Но вместо этого спросила:

– А потом?

– Потом Тарас сказал: «Тебя, Клим, посадят. Ты Свиркина убил». Я ему: «Но я же не хотел убивать!» А он: «Все слышали, что ты перед учительской орал: „Убью эту сволочь!“ Я подумал, Тарас прав. Я хотел идти в милицию, сдаваться, но Тарас меня отговорил. „Ты не виноват, я знаю. Это Кешка тебя довел до ручки... Давай сделаем по-умному“. Я: „А как – по-умному?“ – „Как-как... спрячем тело, а ты уйдешь в бега“. – „Меня поймают“, – я говорю. А он: „Не поймают. Дядя Коля тебе паспорт сделает!“ У Тараса дядя в милиции работал, в паспортном столе.

„Что ж это такое... Ничего не понимаю!“ – Вероника с недоумением и страхом смотрела на Клима. О чем он? Что за ерунда? Свиркин же жив!

– И что? – Она все-таки решила дослушать историю до конца.

– Мы отнесли тело Свиркина в склеп. Не в сам склеп, а вниз, в подземелье... Он еще теплый был, Кешка, и как будто даже шевелился – ну, это мне казалось, конечно, потому что так хотелось, чтобы он на самом деле живой оказался, а я – ни в чем не виноватый... Потом я написал тебе записку, а потом... Потом уехал к Тарасу на дачу. Вечером следующего дня приехал Тарас, дал мне паспорт на имя Федора Федоровича Петрова и немного денег. У него дядя в милиции работал – помог с документами.

– О господи...

– Я на перекладных поехал куда-то, потом деньги кончились, бомжевал... А осенью сам отправился в армию. Перед тем позвонил Тарасу. Он мне сказал, что вы поженились. Вот когда я узнал, что вы с Тарасом вместе. – Клим сделал паузу. – Потом... Потом я служил. Всякое было. Но даже когда меня в Чечню отправили – я и там никого не убил. Пусть лучше меня убьют, а я – никого. Мне очень Кешку жалко... Он мне другом был. – Клим закрыл лицо ладонями.

– Клим... Клим, ты... ты считаешь, что убил Свиркина?

– Да... Разве ты не слышала эту историю? Наверное, потом много говорили. Это я убил своего друга.

– Клим... Свиркин жив! – задыхаясь, закричала Вероника. – СВИРКИН – ЖИВ!

– О чем ты? – нахмурился Клим.

– Тарас обманул тебя. И Кешка тоже... Ох, какие ж они негодяи оба... – пробормотала Вероника, схватившись за голову. – Только почему они это сделали? Разыграть тебя хотели? Ничего себе розыгрыш! Или... Тарас это из ревности сделал? Лилька ему сказала, что я тебя люблю, и Тарас придумал этот чудовищный план – изгнать Клима Иноземцева из города, из жизни?..

– Ника... – Клим говорил тоже полузадушенным голосом. – Ты ничего не путаешь? Кеша – жив?

– Да жив он, жив... Я его на днях видела. Говорила с ним. Он жив. Не с ожившим же мертвецом я говорила?! – в отчаянии воскликнула Вероника. – Для мертвеца он слишком упитан...

Клим встал, отвернулся, подошел к окну. Вероника смотрела ему вслед. Прямая спина... Ноги – прямые, как столбы. Как столпы, на которых держится мир. Проблема Клима в том, что он слишком доверчив и простодушен... И Тарас прекрасно сыграл на этой особенности Клима.

Им было тогда всем по семнадцать лет – дети. Один обманул, другой поверил в обман. Все – ради одной девочки...

Но для Вероники любовь Тараса к ней не являлась оправданием лжи. Ей ничуть не льстил поступок мужа, который позволил раз и навсегда устранить соперника. Если бы она, Вероника, не разыскала Клима, тот бы и не узнал правды...

„А яд кураре зачем понадобился Тарасу? Убить Клима? Но на убийство Тарас не решился... Передумал в последний момент? Или догадался, что вместо кураре – марганцовка? Нет, скорее всего, передумал. Не стал рисковать... Мне ли не знать собственного мужа!“

Клим повернулся. У него было какое-то странное лицо. Счастливое. Человека обманули, на целых двадцать лет вычеркнули из жизни, а он был – счастлив!

– Ника... Так это ж здорово! – засмеялся Клим. – Кешка – жив? Ура... Кешка Свиркин – жив!

Он шагнул вперед, упал перед Вероникой на колени, обнял ее.

– Клим... – жалобно прошептала Вероника, всерьез опасаясь за его рассудок. – Что с тобой?

– Мне хорошо. Мне очень хорошо... – смеясь, ликующе произнес Клим. – Ныне отпущаеши... Я не убийца. Я не убивал Кешку!

Вероника взъерошила его волосы, поцеловала в макушку. Что-то капнуло ей на руки – она с удивлением обнаружила, что из глаз опять текут слезы.

– Господи, да что ж это такое... – с досадой сказала она. – Реву и реву! Сколько можно...

– Не было и дня, чтобы я не раскаивался в своем поступке, – слегка задыхаясь, признался Клим. – Иуда... собственного друга погубил! А я никого не губил. Я не убийца, – ликуя, произнес он. – Я обычный, нормальный человек. Это чудо! Ты... – Клим стиснул Веронику в объятиях, потом положил ей голову на колени. – Ты ангел, который спустился с небес. Ты освободила меня. Ты сняла с меня этот страшный грех!

– Не было никакого греха, Клим, – с жалостью произнесла Вероника. „Ну нельзя быть таким доверчивым, нельзя! – в бессильном отчаянии подумала она о Климе. Но тут же остановила себя: – А я чем лучше? В сущности, чем я лучше, умнее Клима? Тарас и меня сумел перехитрить! Я двадцать лет была его женой... Я двадцать лет принадлежала нелюбимому!“

И новая, неожиданная, злая мысль: „Тарас – это дьявол...“ Столько лет они с Климом были игрушками в руках кукловода!

– Ника... Не надо! – Клим смахнул с ее щек слезы. – Все хорошо... Все очень, очень хорошо. Я тебя люблю.

– И я тебя очень люблю, – сказала она. Вздохнула. И тоже улыбнулась. Свободна...

– Я теперь тебя никуда не отпущу. Ты моя.

– Это ты – мой! Это я... это я вытащила тебя из могилы. Я тебя вырвала из лап Черного Канцлера – знаешь?

– Да, да...

– В прямом смысле – вырвала! – нетерпеливо закричала Вероника. – Я в склеп спускалась – можешь себе представить?

– Зачем? – испуганно спросил Клим.

– Тебя искала! А там – записка... „Вероника, я буду ждать тебя. Всё не так“.

– Ну да, это я ее тебе написал... Я еще надеялся, что нам удастся встретиться, что я смогу объяснить свой поступок... Но Тарас отговорил потом. „Никаких встреч, тебе надо бежать из Москвы!..“ Значит, они со Свиркиным оставили записку в склепе.

– Записка лежала в жестянке из-под леденцов. Наверное, тех самых, которыми Кешка закусывал пиво. Но они не просто так оставили там эту жестянку, нет... Они положили ее прямо в руки Черному Канцлеру.

– Что?..

– Да. Я была там, – жестко произнесла Вероника.

– Ты что, вскрыла... его гроб?!

– Я тебя из-под земли была готова отрыть. Вот как я хотела тебя найти!

Клим взял ее руки, поцеловал ладони.

– Я не могу, я не могу... За что же мне такое счастье? Чем заслужил? Ты со мной, и Кешка жив!

– Гад он, твой Кешка, – дернула головой Вероника. – Ты, Клим, столько лет иудой себя считал, а настоящий иуда – он. Он согласился подыграть Тарасу, он позволил ему так жестоко обмануть тебя... Я ведь с ним недавно говорила – ни в чем не признался! „Либо Клим мертв, либо не хочет, чтобы его нашли!“ – передразнила Свиркина Вероника.

– Бог с ним, – тихо произнес Клим.

Вероника снова дернулась, но тут же остыла. В самом деле – не мстить же теперь Тарасу с Кешкой? Если мстить – то, значит, уподобиться им...

– А и правильно... – улыбнулась Вероника. – Больше об этих людях – ни слова.

– Ни слова, – согласился Клим и обнял ее.

„Мы очень похожи с Климом – права была мать. Как она сказала? Два дурачка вместе? Ну и пусть – дурачки... Зато вместе“.

– Клим... – вдруг засмеялась Вероника. – Ну а теперь, в свете вновь открывшихся обстоятельств... Мясо есть будешь?

– Нет. Отвык. Все равно, наверное, душа не примет... – без всякого сожаления признался Клим.

– И не надо... Я тебе сбалансированную диету составлю.

– Я что, похож на человека, который мало ест?

Они засмеялись оба – печально и радостно одновременно.

– Клим, забыла спросить... А что там за инструменты в комнате? Чем ты занимаешься?

– Идем, покажу... – Он взял ее за руку.

В комнате открыл сейф, достал несколько коробок.

На темно-синем бархате переливались камни, маслянисто блестел металл. Перстни, браслеты, подвески, ожерелья.

– Я ювелир. Делаю вот эти безделушки...

– Какая красота... – восхищенно пробормотала Вероника. – А камни откуда?

– Привозят из-за границы – там дешевле. Из Индии, еще из других стран... В Петрозаводске небольшой магазинчик – я там бываю часто, беру заказы, правда, управляет магазином другой человек. Какие-то заказы уходят в Москву, есть уже несколько клиентов за границей...

– Вот это да... – Вероника окинула взглядом украшения – причудливые бабочки и фантастические цветы, гроздья ягод, животные, еще что-то невероятное и изящное. – Ты знаешь кто? Ты Фаберже. Позье. Бенвенуто Челлини! Это же... это не ремесло уже, а искусство!

– Ника, не перехвали...

– У Женьки Мещерской тоже серьги видела очень небанальные и браслет... Совсем не похоже на то, что продается в обычных ювелирных. Минутку...

Вероника бросилась к своей сумочке, достала из нее визитницу.

– Что ты ищешь?

– Сейчас... Я барахольщица, все таскаю с собой... А, вот, – Вероника достала визитку, которую ей дала Женя Мещерская. – Федор Федорович Петров. Петрозаводск, – ошеломленно прочитала она. – Телефон, адрес... Клим! Она дала мне твою визитку!

Клим выхватил из рук Вероники визитку, вгляделся:

– И правда, моя визитка! Это что ж получается – Мещерская в наши края заезжала? И как это я ее не узнал...

– Нет, Женька сюда не ездила, ее муж тут был... Он для нее покупал украшения. Из граната. Мне понравились, я ей призналась, что такие же хочу, и она мне при следующей встрече дала эту визитку... – зачарованно произнесла Вероника. – Это что ж, мне, оказывается, был дан еще один шанс встретиться с тобой? Я ведь, знаешь, рано или поздно приехала бы к этому мастеру...

– Мир тесен.

– Мир тесен... – эхом отозвалась Вероника. Помолчала. – Видно, бог решил меня подстраховать – на всякий случай...

Клим уже ее не слушал. Он смотрел на нее цепким, изучающим взглядом.

– Клим!

– Ты говорила – гранат? Ты хочешь украшения из граната?

Он словно прикидывал, что ей пойдет больше. Снова взял руку, осмотрел запястье, пальцы. Потом поднял растрепавшиеся волосы, провел пальцами по шее. Не выдержал, прикоснулся губами к ее плечу.

– Клим... – прошептала Вероника.

Они уже забыли обо всем.

Слов не надо...

Ближе к вечеру Клим решил показать Веронике здешние места, благо погода установилась солнечная, теплая.

На большом внедорожнике („Ого, Клим, какой у тебя зверь в гараже, оказывается, прятался!“) поехали к озеру.

– Это Сенега...

– Клим, как здесь красиво! – ахнула Вероника в восхищении. – Я понимаю, почему ты сбежал именно сюда...

– Отец в юности здесь бывал. Рассказывал часто...

Вероника побежала, кружась, вдоль берега – ветер запутался в волосах. Ясное вечернее небо – солнце еще не успело опуститься за горизонт. Плеск волн.

– Хочешь, в Кижи потом съездим? Или еще куда? К Белому морю!

– Съездим... – легко согласилась.

Потом они, обнявшись, сидели на поваленном дереве, глядели на воду.

– Рыба. Клим, я вижу рыбу! Вон, здоровущая какая! Ты умеешь ловить рыбу?

– Один раз пробовал. Закинул удочку, вытянул, а ей крючок щеку пробил... Я крючок кое-как вытащил, а рыбу отпустил. Не могу. Жалко.

– Жалко! – энергично закивала Вероника. – Я бы тоже не смогла... Обойдемся без рыбной ловли, да, Клим?

– Комары... – одной рукой он отгонял от нее зловредных мошек, другой обнимал за плечи.

– Клим, мне так хорошо...

Он обнял Веронику, вернее, не обнял, а – прижал к сердцу.

– Ника, счастье мое...

Тишина. Отдаленный посвист каких-то птиц.

– Ника!

– Да?

– У тебя... у вас с Тарасом – есть дети?

– Нет.

– Нет?.. Надо же... – удивился Клим. – А почему?

– Я не хочу детей, – честно ответила Вероника.

– Разве так бывает?.. – Клим спохватился и замолчал, словно боясь обидеть Веронику.

– А ты... У тебя есть дети? – с любопытством спросила она.

– Нет. Но я хотел бы... – тоже честно ответил Клим.

– А... а женат ты был хоть раз?

– Нет. Близко к тому – было, но... не сложилось как-то.

– Не рассказывай. Не надо, – Вероника ладонью поспешно прикрыла Климу рот. – А то я ревновать буду!

Она убрала руку, некоторое время смотрела Климу в лицо.

– Все еще не можешь узнать? – усмехнулся он.

– Нет. Глупо... но шрамы тебе идут.

– Ну да, ну да...

– Я серьезно! Ты мне нравишься. И вообще...

Клим поцеловал ее.

Потом они одновременно всхлипнули (то ли заплакали, то ли засмеялись?) – и порывисто обнялись.

Опять ощущение полного, абсолютного, беспредельного счастья, от которого даже сердце начинает ныть, словно с трудом может вместить его...

Они долго сидели молча, обнявшись, глядели на волны – ветер усилился. Небо, деревья, заходящее солнце, глубокая синева Сенеги, воздух (чистейший, непривычный для Вероники) – все это было отражением ее любви.

Счастье внутри и счастье вокруг.

Словно слыша ее мысли, Клим пробормотал:

– Ну вот, теперь и умереть не жалко...

– Перестань! – Вероника толкнула его плечом. – Глупости какие... Все еще впереди! Кстати, ты помнишь Ерохина?

– Витьку? Который после восьмого ушел? Да... У него мать алкоголичкой была, помню. Я пару раз заходил к нему домой... Очень тяжелая обстановка. Как он сейчас? Сам-то не пьет, не знаешь?

– Совсем не пьет, – сказала Вероника. – Очень положительный, очень серьезный товарищ! Мы с ним Альку Головкину ехали искать... А по дороге я поняла, где можешь находиться ты.

– Надо же! Как все связано...

– Я тоже об этом все время думаю, – серьезно кивнула Вероника. – Нет ничего случайного... Вокруг – знаки. Надо только увидеть их...

– Не всегда получается.

– Не всегда... – согласилась Вероника.

* * *

Побег Одинцовой... пардон, Николаевой – очень возмутил Виктора. Странная женщина. Клима она, оказывается, искала... Могла бы и потом искать – после того, как они к родне Головкиной съездили бы!

Ехать одному по чудом добытому адресу совсем не хотелось. Не то чтобы Виктор боялся чего-то, но... Неловко как-то было. Застать в этой глухомани Альку он не надеялся. Чего ей тут делать! Может, и родни ее тут не осталось... Это что ж тогда – чужим людям, соседям, на пальцах объяснять, чего ради он приперся?..

Виктора раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, он рвался увидеть Альку, с другой...

Ах, эти ностальгические воспоминания юности! Ах, эта девочка с темными глазами!

Девочка давным-давно превратилась во взрослую женщину. Со странным, подозрительным прошлым. То, что Алька изменилась и перестала зарабатывать... кхе-кхе, своим телом, – Виктор даже не сомневался. Те времена путан, рэкетиров, кооперативщиков, поклонников Кашпировского, малиновых пиджаков растаяли, исчезли без следа. Проституция, конечно, существует, но представить, что тридцатисемилетняя Алька до сих пор этим зарабатывает на жизнь, просто было невозможно. Конкуренция!

Вон, почитай газеты, включи телевизор – расскажут, какой вал молоденьких-красивых из ближнего зарубежья...

Хотя, если посмотреть на бывших одноклассниц, они все в хорошей форме. Какие наши годы... Женька Мещерская, Алькина школьная подруга, – так вообще фотомодель! И Одинцова та же – ее возраста ей никак не дашь. Морщин нет вообще. На вид – девчонка, если только в глаза не смотреть... Глаза Одинцову выдавали. Печальные очень, скучные. У молоденьких таких глаз не бывает...

Виктор пытался представить себе теперешнюю Альку. Наверное, все такая же тоненькая, строгая. Такие, как она, с вечным огнем внутри, не толстеют. Волосы и глаза темные, но в волосах седых волосин немало – от тяжелой жизни-то... Морщинки....

„Эх, Витька, чего ж ты меня раньше-то не нашел!“ – скажет.

Хотя нет, вряд ли. Ничего не скажет ему. Наверное, ей неловко очень будет, когда он перед ней появится. Любая женщина такого прошлого, как у нее, стесняться будет...

„Но мне до лампочки твое прошлое, – скажет ей тогда Виктор. – Я всякое в своей жизни видал, меня ничем не удивишь. Я тебе хочу сказать, Алька, Алевтина, ангел мой глазастый, что лишь благодаря тебе я не пропал, в люди вышел. У меня ж мать пила, детство нелегким было... Но смотрел на тебя в школе и хотел другой жизни – хорошей, счастливой, правильной, без всяких там безобразий...“

„Зачем пришел?“ – спросит.

„Спасибо сказать. Сказать, чтоб не переживала ни из-за чего... Ну было и было. Что теперь! Вон взять, например, Сонечку Мармеладову, о которой Рената Савельевна в школе на уроках литературы рассказывала, – можно сказать, героическая личность. Святая! А Мария Магдалина?! Ежели по Дэну Брауну, так эта самая Магдалина женой Христу была!“

Вот о чем думал Виктор Ерохин, трясясь по грунтовке.

Наконец увидел указатель – „Раевское“.

Оно...

Мимо, поднимая пыль, прошло стадо коров.

Темные дома, заборы... Старухи на завалинках. Дети бегают... А вдруг среди них – Алькин? Хотя нет, Алькин ребенок, наверное, уже школу скоро заканчивает. А если второго она завела? А то и третьего? А если муж у нее нынче есть – нормальный мужик какой-нибудь? Ревновать еще вздумает...

Эх, конечно, Виктор зря сюда приехал!

Хотя, опять же, ну не может здесь Алька жить, это адрес ее бабки, сто процентов – покойной уже бабульки...

Улица Ленинская, дом три.

Деревянный, почерневший от дождей и времени дом за покосившимся забором, рядом канава, в которой щиплют травку две грязных, мелких козы...

Если бы Одинцова была рядом!

Тогда все просто – вот они ищут бывшую одноклассницу, такие дружные все и сознательные... А так ясно – он, взрослый мужик, надеется найти свою первую любовь.

Ну не в любви тут дело, не в любви!

Виктор напомнил себе, что вряд ли найдет тут Алю. Надо, надо выйти из машины и спросить...

Тем временем из дома номер три выползла старуха и, прислонив ладонь ко лбу, стала смотреть в сторону Виктора – дескать, кто это тут остановился?

Виктор вышел из машины, подошел к реденькому, щербатому штакетнику.

– Добрый день! – стараясь, чтобы голос звучал максимально солидно и независимо, начал он. – Вы не подскажете ли мне, любезная...

– Не все любезно, что в рот полезло! – немедленно выдала старуха и захохотала, блеснув на солнце железными зубами.

Впрочем, не такой уж и старухой она была. Просто немолодая женщина, явно – сильно пьющая. Эти клоунские дерганые движения, эта одутловатость малиновых щек, мутные, заплывшие глаза-щелочки... Алкоголиков Виктор вычислял с ходу. У матери было такое же лицо...

Вслед за женщиной на крыльце показался мужик синюшного вида – совсем плохой. Руки тряслись, голова дергалась. Денатурат они тут хлещут, что ли? Скоро помрет, наверное, дядька...

– Ха... Хальк! – просипел он. – Хто ета? Твой?

– Отвянь, сука... – огрызнулась женщина.

– Ха... Ета ты – сука, а я – кобель! – парировал мужик.

Этот диалог, сильно далекий от русской классики, тоже не особо шокировал Виктора Ерохина. И не такое слышал! Больные люди, что с них взять...

– Здесь раньше Головкины жили, – прокашлявшись, крикнул Виктор. – Вы не в курсе, где они сейчас?

– Хто? Хо... Холовкины?... твою мать —....... твои Холовкины... вкины! – сострил мужик.

– Отвянь! – Женщина толкнула своего сожителя в грудь, оттеснила назад, к двери. – Ну я Головкина... Чё надо?

„Из родни кто-то, – догадался Виктор. – Может, тетка Алькина?“

– Я ищу Алевтину. Знаете такую?

– Хальк... Я ж грю..... твой из города приперся! У....... проклятая!

„Она – тоже Алевтина?“

– Мне ту Алю, которая раньше в Москве жила! – уточнил Виктор. – Ее мама работала доктором, а отец – на заводе...

– ..... на...! – разразился хриплым хохотом мужик.

– Сссука! Когда ж ты сдохнешь... Пшел! – Женщина звезданула своего сожителя в лицо – тот опрокинулся назад, в дом. Женщина немедленно захлопнула дверь, приперла ее деревянным чурбачком. Затем шустро заковыляла к забору, не обращая внимания на разгневанные вопли своего сожителя.

Женщина обхватила штакетины черными пальцами с зелено-черными ногтями.

– Чё надо? – угрожающим шепотом спросила она. – У нас сё равно описывать нечего... Нищие мы!

– Я не судебный пристав, вам нечего меня бояться, – покачал головой Виктор. – Я ищу Алю Головкину. Ей сейчас лет тридцать семь должно быть или около того...

– Ты кто?

– Я?

– Ты!

– Я Виктор Ерохин. Бывший Алин одноклассник. Случайно ехал мимо и решил узнать, как там Аля поживает... – мужественно признался Виктор, стараясь не смотреть в лицо этой женщины.

– Была Аля, да сплыла... – Женщина шмыгнула носом. – Виктор... Е-ро-хин! – издевательски повторила она. – Крутой какой... на иномарке теперь ездит... – Она с завистью кивнула в стороны машины. Его изрядно побитой, бывалой „немочки“. В здешних краях она казалась, наверное, чуть ли не лимузином.

И тут Виктор понял. Догадался. Узнал – хотя узнать было невозможно...

Это же и есть она, его Алька Головкина.

Его нежный, строгий ангел с темными глазищами...

Виктора словно в грудь ударили – на некоторое время он даже дышать перестал. Это – Алька?

Говорить с ней было бесполезно. Она и не человек была теперь: уж такая болезнь – алкоголизм. И в такой стадии, судя по всему, что вернуть ее назад, к человеческому облику, – невозможно. Виктор являлся в этом вопросе знатоком. У самого мать алкоголичкой была, перед гибелью своей точно так же выглядела... Разрушено все – и тело, и душа.

Лучше бы он ее не видел. Не искал.

Тогда она осталась бы в его воспоминаниях хрупкой девочкой – такой, какой он видел ее в последний раз, двадцать лет назад, у школы.

Он все испортил.

Лишился одного из своих самых лучших, самых прекрасных воспоминаний.

Виктор сделал шаг назад, к машине. Потом еще... Он отступал.

– Виктор... Е-ро-о-о-хин... Кто? Крутой хрен в пальто... – пробормотала Аля, с ненавистью глядя на него. – Бывший одноклассник. Кто? Крутой хрен в пальто-о... Ерохин – кто? Крутой хрен в пальто!

Виктор открыл дверцу у машины.

– А чё приезжал, Ерохин? Посмотреть? Ну и чё? Сильно изменилась? Чё нашим потом расскажешь – пропащая Алька стала совсем?

Виктор захлопнул дверцу и нажал на газ. Бибикнул – курицы бросились из-под колес в разные стороны... Он проехал Раевское и только тогда остановился – ему было плохо.

Он вообще-то был очень здоровым человеком, никогда не пил и не курил. На всех медосмотрах доктора его хвалили. Но тут... Виктор наклонился над канавой, и его стало рвать – для человека, никогда не страдавшего ничем подобным (разве лет пять назад отравился несвежим салатом), состояние крайне мучительное.

Потом нашел в салоне бутылку минералки – попил, умылся.

Мимо шлепала приличного вида пожилая женщина с корзиной яиц.

– Мужчина, вам плохо? – беспокойно, властным голосом крикнула она. – С лица вы прямо белый!

– Ничего, все в порядке... спасибо, – Виктор оперся о капот. – Просто привидение только что увидел.

– Да ну? – Тетка, судя по всему, была любопытной – моментально притормозила, стала напротив. – Настоящее привидение? Здесь?

– Да. Зовут Алей Головкиной... – прошептал Виктор, не чувствуя собственных губ.

– Кто? А, это вы об Альке... Она же пьянь последняя! – презрительно закричала тетка. – И мужик ейный, Пашка, – тоже пьянь! Работать не хотят, тырят у соседей, что плохо лежит, на станцию попрошайничать ходят... Тьфу! Скольки раз им морды били... А вы кто Альке?

– Никто, – сказал Виктор. – Вернее, мы с ней учились когда-то вместе, в Москве.

– Посмотреть приехал? Зря только время потерял! – Тетка плавно перешла на „ты“. – Она квартиру в Москве-то продала, а деньги пропила... И тутошний дом тоже бы пропила, да не берет никто ее халупу! А Пашка ейный – ваще уголовник! Десять лет за особо тяжкое отбывал...

– Она была такой милой... – уже не слушая тетку, с тоской просипел Виктор (когда он волновался, то всегда сипел). – Тоненькая, глазищи – во! Ангел. Строгая, тихая такая...

– О, о... Бедный ты. Ангелом была, говоришь?.. Сатана она теперь в юбке, а не ангел... – Тетка прониклась внезапным и очень жарким сочувствием к Виктору. – Ты, милый, лучше выбрось эти глупости из головы. Найди себе молодую, чистенькую, хорошую... Мало ли сейчас девок приличных! Сам-то видный – блондин, глазки синие... Да ты принц! Ты принц, неча из-за Альки-то сердце рвать! – страстно закричала тетка, едва не выронив корзину с яйцами.

И тут с Виктором случилось нечто странное, чего он от себя никак не мог ожидать. Он вдруг сполз вниз и зарыдал – в голос, уткнув лицо в капот.

– Парень, да ты что! Ай, беда-то какая... Нет, вы гляньте! – Тетка от сочувствия сама чуть не рыдала. – Из-за Альки... Было б из-за кого! Она ж проститутка, б...дь!

Виктор рыдал. Тетка орала, призывая его, такого видного и симпатичного, немедленно выбросить Альку из головы.

Начинал накрапывать мелкий дождик.

Виктор вдруг резко повернулся:

– А ребенок?

– Какой ребенок? – вмиг осеклась, захлопала глазами тетка.

– Я слышал, у нее был ребенок!

– Твой, что ли? – Лицо тетки приняло ошеломленно-молитвенное выражение – наверное, с таким она смотрела мексиканские сериалы по телевизору.

– Нет!!! Я и не целовал-то ее ни разу! Только смотрел!

– Господи, господи, что ж это деется-то... Как мучается-то он, бедняга... Ну да, такие, как ты, с ребенком не бросают... Помер ребенок! – выпалила тетка. – Витькой мальчонку звали – он тут с бабкой Алькиной жил. Больным родился, от болезни и помер. С самого начала ясно было – не жилец...

„Витькой звали... Виктором. Как меня. А если... а если она назвала ребенка в честь меня? А если Алька тоже была влюблена в меня?“ – Виктор совсем сомлел. Подобные страсти-мордасти ему и не снились.

Если Алька его любила, то, наверное, следовало к ней подойти – тогда, двадцать лет назад, когда он шел в гости к Свиркину и встретил Альку возле школы. Ну даже если и не любила, то все равно следовало подойти – может, потом увлеклась бы им. И не было бы в ее жизни женатика, от которого она родила разнесчастного Витьку, не было изгнания из дома, ссоры с отцом, падения вниз...

Алькина жизнь была бы совершенно иной, если бы Виктор тогда подошел к ней.

Вроде бы ерунда, мелочь, а судьба у людей уже по другому руслу потекла бы...

Может, вернуться, забрать Альку к себе?

Ерохин хоть институтов и не заканчивал, но дураком никогда не был. Книги читал, передачи всякие умные смотрел, друзья-знакомые у него все интересными людьми были, женщин он тоже не дурочек себе выбирал... А главное – болезнь эту, алкоголизм, он в лицо знал, на материном примере.

Если алкоголик не захочет сам исправиться, то никто ему не поможет. Алкоголизм – это навсегда. Чудес не бывает. Ни за какие деньги.

Потом, Алька уже явно в той стадии болезни, когда с ней произошли необратимые изменения. Прежнего ангела не воскресить.

Потом, его собственная жизнь. Если он Альку возьмет к себе, то выгнать ее потом не сможет. Алька – не собачка, которую в приют можно сдать, если надоела. А сколько Алька еще сюрпризов принесет, проблем...

Он, например, работает – не бросать же теперь работу? А если работает – то, значит, Алька целый день будет сама себе предоставлена...

Устроить Альку к себе на завод, хотя бы техничкой?

Нет. Предприятие серьезное, люди там серьезные тоже работают, космическую технику делают, он, Ерохин, – начальник сборочного участка. Кадровик у виска покрутит, если Ерохин ему Альку приведет.

Потом, Виктор жениться не собирался. Ему и так было хорошо. Он – бабник. Свободный и веселый.

А с Алькой – какое веселье?

Она и не женщина уже. Не женщина и не человек.

– ...ты, милый, выбрось ее из головы, забудь! Такой видный, такой красивый... Езжай, езжай себе дальше, как будто и не видел ее, Альки этой! – продолжала свой бурный монолог тетка.

– Вас подвезти?

– Куда?

– К дому.

– А... ну это, давай. Вот мужик какой, золото... – Тетка влезла на переднее сиденье, поставила себе на колени корзину.

Виктор подвез тетку к ее дому. Видно, долго она потом будет своим соседям пересказывать эту историю – о хорошем мужике, полюбившем пропащую Альку Головкину.

Потом Виктор подъехал к знакомому забору. Нажал на гудок.

Долго никто не выходил.

Ветер трепал высокие кусты у забора, моросил дождь.

Наконец из дома выскочила Головкина и, прикрывая плечи какой-то ветошью, неловко побежала к воротам.

Выскочила на дорогу, пнула босой ногой в колесо:

– Ну, открывай, что ли!

Виктор открыл дверь, Алька плюхнулась на переднее сиденье.

– Аля... у меня к тебе предложение, – сипло произнес Виктор.

– Какое предложение? Деловое? – игриво улыбнулась Алька, достала из складок старого халата папиросы, закурила. Виктор никому не позволял курить в своей машине. Даже своим лучшим друзьям. Женщинам – особенно. Те, которые не согласны, – вон.

Но для Альки он решил сделать исключение.

– Ну, чё молчишь, Ерохин! – Она зевнула, щелкнув железными зубами.

– Я хочу дать тебе шанс. Слушай внимательно, Алька...

– Ага. Я вся внимание... – Она кокетливо повернулась, попыталась положить ногу на ногу. – Кстати, дай взаймы, а? Позарез... Тыщу дай. Или стольник хотя бы. Не жмотись, одноклассник! Я верну. Чесс слово! Хошь – натурой? А, хошь?

– Перестань... – Виктор прикрыл ее обнажившееся колено. – Ты не против того, чтобы начать новую жизнь?

– У-у-у... Не против! Но тока тыщу-то дай!

– На что?

– Уж не на водку! Соседям долг отдам.

– Я не верю, – уже нормальным голосом ответил Виктор. – Значит, так, Головкина. Считай, что с небес к тебе спустился господь бог и дал шанс начать новую жизнь. Учти – другого не будет... Подумай крепко.

– Это ты – бог? Ой, нескро-о-омно-то как, красотулик!

– Помолчи пока. У меня сейчас отпуск – две недели впереди. Эти две недели я буду с тобой.

– И чё делать будем, а?

– Ничего не будем! Ты, пожалуйста, без пошлостей... – Виктор хотел добавить: „На себя сначала посмотри“, но не стал этого делать. – Если за эти две недели ты найдешь в себе силы завязать – останешься у меня. Навсегда. Если нет – обратно отвезу.

Она молчала, улыбалась бессмысленно. Поняла? Вряд ли.

– Аля!

– Никуда я с тобой не поеду... – со злостью произнесла она. Дрожащими руками попыталась найти ручку на двери. – Твою мать... Выйти-то как?!

– Аля!

– Ничё не получится! – с яростью заорала она. – Сам будто не понимаешь! Одноклассник хренов...

– Аля... Аля, ты сына в честь меня назвала?

– От...сь! Какого сына? А... – Она вдруг замерла, хрипло захохотала – настроение у нее менялось стремительно. – Не... Мало ли Викторов на свете! У меня папку Витей звали... Чё, съел? В честь его назвала!

– Неважно... Короче – не едешь со мной?

Она закрыла глаза, сложив руки на груди, да так и сидела с приклеенной к нижней губе папироской. Ничего не ответила.

– Значит, все-таки едешь, – озвучил ее жест Виктор. – Ладно, хорошо. Две недели у тебя будет, чтобы измениться, обещаю... Но – не больше.

Из дома выскочил Пашка, сожитель, и, изрыгая проклятия, побежал к воротам:

– Хальк... ссука. Потаскуха... Куды?

Виктор нажал на газ, и машина тронулась с места.

Алька рядом молчала. Дождь припустил сильнее...

* * *

...Раннее утро.

Вероника проснулась. Это было второе утро в ее жизни, когда она просыпалась абсолютно счастливой, спокойной, без лишних мыслей в голове. Наверное, так просыпаются совсем маленькие дети – с улыбкой, посвященной новому дню.

Спустилась вниз – Клим сидел за рабочим столом, чертил эскизы на бумаге. Он сначала рисовал, потом по рисунку делал украшение.

– Ника... Доброе утро! – Он с грохотом отъехал на тяжелом стуле от стола, шагнул ей навстречу, обнял.

– Доброе утро, Клим! – Она потерлась щекой о его плечо.

– Погоди-ка... – внезапно отстранился он.

– Что?

Недалеко от рабочего стола находился монитор. На экране, поделенном на несколько частей, просматривалась с различных ракурсов территория вокруг дома.

Клим на экране только что заметил какое-то движение.

– Нет, все в порядке... Птица. – Он снова обнял Веронику.

– Клим, может, проще завести собаку? Она бы лаяла, если бы кто чужой появился...

– Нет. Рабов не держу.

– Почему – рабов? – удивилась Вероника. – Заведи друга, а не раба!

– Нет. Все живое должно быть свободным.

Вероника уже поняла, что Клим живет согласно своей странной, но вполне логичной философии. Вероника задумалась над очередным ее постулатом, потом кивнула, соглашаясь: да, все живое должно быть свободным... Оказывается, она тоже так считала, делая лишь некоторые исключения...

– Клим! А какое-нибудь оружие в доме есть?

– Нет.

– А вдруг залезет кто-нибудь? У тебя тут золото, камни...

– Они в сейфе. Сейф очень надежный... – Клим помолчал, потом принялся объяснять уже подробно: – Через забор просто так не перемахнешь, дом тоже надежный – внутрь с первого раза не проберешься. Потом, запись с камер наблюдения через спутник идет на пункт охраны. Он далековато, но... рано или поздно милиция сюда все равно приедет. Местные знают – сюда лезть нельзя, камеры все зафиксируют, воришек потом в любом случае найдут. Да и вообще, здесь спокойно, особого криминала почти нет... Ко мне несколько раз лазили, да, но как-то обошлось без крови и даже практически без мордобоя. Я незваных гостей тихо-мирно выставил... А если б оружие было? Чем бы все закончилось?

– Клим... а если тебя захотят убить? Люди разные бывают...

– Люди – хорошие. В основном.

– Клим, ты здорово рискуешь! В этакой глухомани, один, без оружия...

– Все мы смертны, – Клим спокойно улыбнулся. – Городская жизнь – что, шибко спокойная?

– О господи... – Вероника схватилась за голову. Чем дальше, тем сильнее ее удивлял этот человек по имени Клим Иноземцев. Беззащитный и бесстрашный одновременно.

– А если...

– Ты думаешь, все можно просчитать? – перебил ее Клим. – Ты думаешь, оружие всегда может спасти? Нет, не всегда. Кому-то с ним спокойнее, я понимаю... Но мне спокойнее без него. Я этого оружия во как навидался, пользоваться им умею... – Он помолчал. – Может, я в корне не прав. Но ничего с собой не могу поделать! Я ж все равно в человека не смогу выстрелить... Я такой, какой есть.

– Ты мне нравишься, – убежденно произнесла Вероника. „В самом деле... Оружие иногда спасало своих хозяев, но стольких же и губило... Гарантии, что оно спасет жизнь, в любом случае нет“. – Я тебя принимаю – таким.

– Правда?

– Правда... Ох, как ты мне нравишься! – повисла Вероника на шее Клима. – Ну почему, почему ты не вернулся в Москву, не нашел меня...

– Ты уже была замужем за Тарасом.

– А мать? О матери ты думал?

– О какой матери?

– О своей, какой же еще!

– Моя мама умерла, – очень спокойно произнес Клим. – Меня, Ника, ничего больше не держало в Москве...

У Вероники мороз пробежал по спине.

– Клим, милый... А кто тебе сказал, что твоя мама умерла?

Клим замер. Потом нашарил сзади стул, сел. Лицо его при этом продолжало оставаться спокойным, даже бесстрастным...

– Клим! – Вероника бросилась к нему, присела, глядя снизу вверх, взяла его руки в свои. Клим смотрел ей в глаза, но у Вероники возникло ощущение, что он смотрит сквозь нее... Смотрит куда-то далеко. В прошлое.

Потом с трудом произнес:

– Когда мы встретились с Тарасом... осенью... он сказал мне две вещи. Первое – что вы с ним поженились. Второе – что мамы больше нет. Сердце... Я спросил – где могила, а он: „Ни в коем случае не ходи туда, Клим, там тебя будут ждать... Беги и не возвращайся“. Он солгал, да?

– Да.

Клим закрыл глаза.

– Мама... жива? – одними губами произнес он.

– Я была у нее недавно. Маргарита Сергеевна жива и здорова. Прекрасно себя чувствует. Она ждет тебя.

По лицу Клима пробежала легкая судорога.

„Господи, Тарас... зачем ты это сделал?.. – с ужасом подумала Вероника. – Ты так ненавидел Клима? За что? Нет, ты его не ненавидел... То есть ненавидел, но не до такой степени... Ты осторожный, ты хитрый. Подобные поступки творят с холодной головой, с ясным рассудком. Дьявольский, прекрасно продуманный план. Ты изгнал Клима навсегда, окончательно. Ты ничего ему не оставил, всего лишил, чтобы не было у него повода возвращаться. Да-а, это лучше убийства по-всякому – ведь даже тела никто не найдет!“

– Едем. – Клим вскочил, но тут же пошатнулся, словно пьяный.

– Куда... Погоди. Тебе надо успокоиться, прийти в себя! – вцепилась в него Вероника. – Разве ты сможешь в таком состоянии сесть за руль?

– Да, да... – Он снова опустился на стул, провел ладонью по лицу. Потом поднял на Веронику глаза, полные такого мучительного счастья, такой боли – выдержать этот взгляд было невозможно...

Вероника обняла его:

– С мамой все в порядке, Клим.

– Ты видела ее? Ты говорила с ней?

– Да. Недавно. Все хорошо. На дачу по выходным ездит...

– Как она выглядит?

– Очень прилично выглядит. Я не вру, честное слово!

– Надо ехать.

– Надо-надо, кто ж спорит... Только успокойся.

Минут пять Клим молчал, только едва заметно дрожал. Потом расслабился – его как-то враз отпустило, и он снова улыбнулся:

– Ника... Сколько хороших новостей ты привезла!

– Да уж! – Вероника принялась целовать его лицо – куда попало. В глаза, в нос, в лоб, в щеки...

– Позавтракаем, соберемся и поедем.

– И поедем! Мне, ты знаешь, на работу пора...

– Я люблю тебя. Я не собираюсь тебя заставлять, принуждать к чему-либо, но... ты должна знать – я хочу, чтобы ты была со мной. Всегда.

– Я буду с тобой. Я люблю тебя.

...Через два часа они выехали.

– Клим, расскажи, как ты жил. Что с тобой было?

– Ну что... Служил.

– В Чечне? – с ужасом и любопытством спросила Вероника. – Как же ты воевал?

– Никак! – Клим усмехнулся, пожал плечами.

– А как ты вообще в Чечню попал – завербовался?

– Ну что ты, нет... Случайно. Тогда еще не только контрактников туда направляли, а всех подряд.

– Страшно как... Но ты сказал о своих убеждениях?

– Сказал. Но кто меня будет слушать?

– И что?

– Ничего. Как обычно. После учебки забросили нас в горы. Неделю нормально так прожили, а потом был бой.

– И?..

– И меня после него чуть свои не убили. Я стрелял в небо, под ноги нападавшим, куда угодно, но только не в самих нападавших...

– О господи... – пробормотала Вероника, с ужасом глядя на Клима.

– Нет, совсем не убили. Но побили крепко... Потом послали „растяжки“ убирать. Ну, разминировать дорогу надо было... Участок сложный, живым вряд ли бы вернулся. Но – вернулся... – спокойно рассказывал Клим, глядя на дорогу.

Весь путь до Москвы, несколько часов, он рассказывал Веронике свою жизнь. О многом умолчал, о многом Вероника сама догадалась.

Пока Клим говорил, он не думал о матери. И это было хорошо – ведь дорога долгая, лишние переживания ни к чему.

Вероника слушала, затаив дыхание.

...Сапером Клим оказался отличным. У него было чутье на всякие замаскированные снаряды – он их словно видел. Знал, где они могут находиться. И еще он очень ловко научился их разминировать.

Пальцы – как у виртуоза, послушные и быстрые.

Клим мог спасти своим умением больше людей, чем если бы участвовал в открытом бою.

И его нехотя, но признали.

А еще он твердо стоял на своей позиции – не буду убивать, и все. Неизвестно, за что его стали уважать больше – за принципиальность или за чутье сапера. Он шел туда, куда другие не шли, брался разминировать те „растяжки“, которые другим казались безнадежными. Может быть, уважали еще за отсутствие страха. Да, считали, что Федька Петров – парень с прибабахом, но – уважали.

Однажды он с товарищем отправился на очередное задание. Разминировали дорогу. Внезапно выскочили боевики. Даже в этот момент Клим не смог заставить себя нажать на спусковой крючок! В него выстрелили... Все случилось в считаные мгновения.

Товарищ Клима открыл ответный огонь, через минуту появились ребята из их отряда, боевиков убили.

Клим чудом остался жив – пуля прошла совсем рядом с сердцем. Именно тогда Клима приняли окончательно и бесповоротно, простили ему все его странности и принципы, казалось, такие бессмысленные на войне. Потому что он не боялся смерти...

Его враги стали его друзьями.

Было еще несколько экстремальных ситуаций, в которых Клим тоже выжил. Одна из замаскированных боевиками гранат, которую он пытался обезвредить, взорвалась, осколки впились Климу в лицо. „Повезло. Опять остался жив!“ – сказали ему врачи в госпитале.

Потом, после окончания срочной службы, он еще некоторое время воевал, вернее, работал сапером. За деньги, по контракту. Такие специалисты были нужны... О нем уже легенды ходили!

(Здесь надо заметить, что Клим в своем рассказе подобных выражений не использовал – „обо мне чуть не легенды ходили“, – такой вывод Вероника сделала сама, услышав некоторые подробности.)

Еще несколько раз был ранен.

Его сначала звали Князем Мышкиным, потом прозвище сократилось до одного слова. „До какого слова?“ „Да ну...“ – отмахнулся Клим. Не сказал. Но Вероника поняла – Клима стали звать Князем. Если бы – Мышкиным – Клим признался бы сразу, с легкостью и без всякой обиды.

В Климе Иноземцеве не было зла. Вообще.

Словно тогда, ударив Свиркина (и, как ему показалось, убив друга), Клим дал некий зарок. Обещал себе, что никому больше не причинит вреда.

Еще во время службы Клим познакомился с человеком, который занимался на гражданке ювелирным делом. Тот научил его некоторым нехитрым приемам композиции. Материала не было – обычная проволока да те камни, что валялись под ногами, но Клим умудрился скрутить несколько забавных безделушек из проволоки и осколков снарядов, украсил ими на Новый год чудом добытую ель.

Вообще, украшали елку все в отряде, но у Клима получились самые интересные игрушки. Именно тогда Клим понял, чем он хочет заниматься. Создавать красоту...

После службы он отправился в Карелию. Деньги, полученные за службу по контракту, потратил на обучение ювелирному делу.

Постепенно, не сразу, но все образовалось – он стал зарабатывать деньги своим ремеслом, построил дом именно в том месте, где когда-то, давным-давно, жил его отец, и осел там навсегда.

Следующую часть пути Клим рассказывал Веронике о своей работе – как и из чего делает украшения, для кого и зачем...

Вероника сделала очередной вывод – если бы Клим перебрался в Москву, его скоро заметили бы (во всяком случае, быстрее, чем сейчас, когда он безвылазно сидит в своей глухомани), и, возможно, Клима, как талантливого мастера, прибрал бы к рукам какой-нибудь известный ювелирный дом, чье название тешит слух светских львиц всего мира. А в том, что Клим – мастер, творец, Вероника не сомневалась – своими глазами видела, какие чудесные вещи он мог делать своими руками. Роскошные, эпатажные, лирические, фантастические – какие угодно!

Но она не стала ему ничего советовать, ничего предлагать. Пусть сам разбирается. Он свободен...

Наконец к середине следующего дня, после нескольких остановок в пути, они въехали в Москву.

– Ого... давненько я тут не был! – усмехнулся Клим.

– Сколько?

– Двадцать лет... Только по телевизору Москву и видел.

– Ты волнуешься?

– Да... – ответил он не сразу.

Немецкая слобода.

Клим специально сделал крюк, медленно обогнул Переведеновское кладбище. Было жарко, светило солнце. Проехала поливалка – от почерневшего асфальта стал подниматься легкий пар... Звеня, промчались по рельсам трамваи. Старые дома, чистенький фасад военного госпиталя с часовым в стеклянной будке. Липы в цвету.

– Узнаешь?

– Как будто вчера здесь был, – серьезно ответил Клим. И добавил: – Это опять твоя заслуга, между прочим...

– Какая заслуга?

– Ты вернула мне этот город.

– О, он тысячу раз еще успеет тебе надоесть, этот город! – засмеялась Вероника.

– Двадцать лет... Боже мой, двадцать лет прошло!

– Как будто и не было их.

– Не было... – эхом отозвался Клим.

Они подъехали к дому, в котором жил когда-то Клим. Тихий двор. Блочная многоэтажка семидесятых годов постройки.

Машина остановилась на асфальтовом пятачке возле подъезда, Клим вышел первым и подал руку Веронике.

В это время хлопнула входная дверь, по ступенькам спустилась пожилая пара – прошли мимо, скользнув равнодушными глазами по Климу.

– Я их помню... – взволнованно пробормотал Клим, когда пара скрылась за углом дома. – Живут этажом выше. Не узнали меня.

– Ты бы хотел, чтобы тебя узнали? – спросила Вероника.

– Да. Я хочу вернуть себе свое имя.

– Мне кажется, это можно сделать через суд. Волокиты, правда... Но оно того стоит.

– Через суд?

– Нет, не в смысле, что с кем-то судиться придется, а... Просто такова практика. Свидетелей вызвать и все такое. Надо же доказать государству, что Клим Иноземцев – жив!

Они говорили о пустяках, упорно избегая главного.

Маргарита Сергеевна.

Что с ней будет? Как она отнесется к возвращению сына – спустя двадцать-то лет? Безусловно, с радостью, но выдержит ли она эту радость...

– Клим... Клим, идем! – Вероника потянула Клима за собой.

Они беспрепятственно вошли в подъезд – домофон был сломан.

– Лифт другой... Поменяли. И двери у соседей другие... Ника, иди первой. Подготовь ее, пожалуйста.

– Да, конечно.

Они вошли в лифт, поднялись на нужный этаж.

Здесь Клим свернул за угол, на лестницу, сел на ступеньки:

– Я здесь подожду.

Вероника сейчас не видела его лица, но чувствовала – Клим едва сдерживает мучительное волнение.

Она нажала кнопку звонка.

– Иду-иду... – бодро раздалось в глубине квартиры – и через пару секунд дверь распахнулась.

– Верочка! – ликующе воскликнула Маргарита Сергеевна. – Как вовремя... Я только что оладушки испекла! – Она пропустила Веронику внутрь.

– Как вы себя чувствуете, Маргарита Сергеевна?

– Я? Ничего... Вот давеча перед грозой давление скакало немного, а сейчас все в порядке. Верочка, я вам звонила! Только номер ваш не отвечал... Дескать, абонент недоступен!

– А-а... да. Телефон разрядился.

– Только я вас тогда не поняла... Почему вы спрашивали про Карелию? Вы думаете, Клим... там?

– Да, не исключено, – кивнула Вероника. – Вполне возможно, что Клим живет там.

Она старалась говорить спокойно и рассудительно. Они прошли в кухню.

– Боже мой, боже мой... – Маргарита Сергеевна опустилась на стул, принялась обмахиваться полотенцем.

На столе – плошка с дымящимися, горячими оладьями.

– М-м, как вкусно пахнет! Маргарита Сергеевна, у вас варенье есть?

– Да! – Маргарита Сергеевна заставила себя встряхнуться – вскочила, принялась ставить на стол всевозможные банки-склянки. – Но это с прошлого года, я в этом еще не варила... Ягод мало... Позже, может быть, из смородины... Верочка! Так вы думаете, Клим... – Она опять оцепенела.

– Я думаю, что с Климом все в порядке. – Вероника взяла инициативу на себя, принялась разливать чай. Поставила на стол третью чашку.

– А это... для кого? – замирающим голосом прошептала Маргарита Сергеевна и уставилась на чашку – словно привидение увидела.

– Для одного человека. Скоро придет. Кажется, он видел Клима.

– Видел Клима?

– Да.

– Давно?

– Не очень. Только вы мне обещайте, Маргарита Сергеевна, что будете спокойны.

– О... обещаю, – точно сомнамбула, продолжая глядеть на чашку, ответила Маргарита Сергеевна.

– Клим не хотел бы, чтобы вы волновались, – жестко напомнила Вероника.

– Я постараюсь... – тоном примерной девочки обещала Маргарита Сергеевна.

– Тогда я позову этого человека.

– Да-да...

Вероника вышла в коридор, распахнула входную дверь:

– Иди!

Клим вошел – бледный, спокойный. Огляделся:

– Где она?

– Там, на кухне. Я сказала, что сейчас придет человек, который видел Клима.

– Потолки какие низкие... – сдавленным голосом пробормотал Клим.

Шагнул на кухню.

Маргарита Сергеевна сидела на стуле. Она встала, потом снова села.

Просто изумительно, но она сразу узнала сына.

– Клим...

– Мама! – Через мгновение он уже был у ее ног, обнимал.

– Мальчик мой, мальчик... – Маргарита Сергеевна провела по его волосам дрожащей рукой. – Оброс-то как! А Верочка говорит – человек какой-то должен прийти... А это ты!

– Мама... Мамочка, прости! – глухо пробормотал Клим, уткнувшись лицом ей в колени.

– Господи, да за что?! Счастье-то какое!

Вероника не могла смотреть на эту сцену. Она ушла в комнату – ком стоял в горле.

Двадцать лет бедная Маргарита Сергеевна ждала сына... Стоит ли заводить детей, чтобы потом вот так переживать из-за них? Не лучше ли жить в отрешенном покое, не зная страданий и мук?..

Но чем этот покой отличается от смерти? – возразила себе Вероника.

Пока страдаешь и радуешься – живешь.

Только Черный Канцлер не страдает. Потому что Канцлер – мертвый.

Она, Вероника, знает это – сама спускалась в подземелье, сама его видела.

Она вырвала Клима из лап Черного Канцлера – ради Клима и ради себя самой. Чтобы самой – жить. Жить, а не плавать законсервированным огурцом в уксусе.

– Ника! Ты где? – в комнату влетел Клим. – Ну что же ты ушла... – Он схватил ее за руку, потащил за собой. – Мы без тебя не можем!

Маргарита Сергеевна все так же сидела на стуле. Ошеломленная. Потрясенная. Счастливая и испуганная одновременно. Подняла круглые глаза на Веронику:

– Верочка...

Вероника обняла ее.

– Верочка, спасибо.

Тут уж Вероника не выдержала и принялась рыдать в голос. А что? Клим Иноземцев – это всегда слезы. Слезы радости...

Они обнимались втроем и плакали.

– Это ведь ты... Ты! Спасибо! – чуть успокоившись, в блаженном восторге повторила Маргарита Сергеевна и поцеловала Веронику в лоб.

– Это она, Ника! – засмеялся Клим и тоже поцеловал Веронику. – Она меня нашла... Мама, прости, прости, прости... Я не должен был сбегать тогда из дома. Но я чувствовал себя преступником. Я не хотел, чтобы ты знала, что твой сын – преступник...

Маргарита Сергеевна словно не слышала его.

– А что у тебя с личиком? – Она дрожащей рукой коснулась лица сына. – Шрамики какие-то... Откуда?

– Мама, я служил.

– Служил... Ну ничего... Глазки целы, и слава богу! – бормотала Маргарита Сергеевна.

– Мама, мы теперь с Никой! – Клим перетянул Веронику к себе.

– Ну да... А как иначе-то? – Похоже, это сообщение совсем не удивило Маргариту Сергеевну. – Вы же еще в школе глаз друг на друга положили, да?

– Да! – Вероника стерла с лица слезы и улыбнулась Климу.

– Дети, мои дети...

Тараса, наверное, стошнило бы от этой сцены. Расчетливого, прагматичного, рассудочного Тараса – мужа Вероники.

„Ах да, у меня же есть муж! Тарас. Тарас... – вяло, с тоской, неохотно вспомнила она. Потом, еще: – Вот сюрприз ему будет!“

Между тем Маргарита Сергеевна твердила, точно заклинание:

– Это Верочка тебя нашла. Верочка нашла!

„Не совсем так... – подумала Вероника. – Клим тоже искал меня. Он шел ко мне все эти годы – не буквально, но... Он шел ко мне! Потому что, когда мы встретились, он не был ничем и никем связан, он стал таким, какой он есть сейчас. Его путь не столь видим, как мой. Путь души? Он – для меня, я – для него. Мы с ним встретились, потому что шли друг другу навстречу...“

– Мама, Ника теперь будет жить с нами.

– А как иначе-то?.. Конечно, с нами! Квартира большая, две комнаты. В одной вы с Верочкой, в другой я... На дачу в выходные поедем! С утра на первой электричке поедем...

– Мам, у меня машина.

– Клим! У тебя – машина? И права есть?!

Клим с Вероникой переглянулись, засмеялись. Для Маргариты Сергеевны Клим до сих пор оставался семнадцатилетним мальчиком.

– Я сейчас... – Когда улеглось первое волнение, Вероника, вышла в коридор, позвала Клима.

– Что? Что такое? – Он принялся целовать ее.

– Погоди! Мне надо съездить домой, забрать кое-какие вещи, документы...

Он мгновенно посерьезнел:

– Я с тобой.

– Нет.

– Одну я тебя не пущу. Этот человек...

– Клим, мне он ничего не сделает, – твердо возразила она. – И потом – сейчас только три, а он приходит домой не раньше восьми. А то и позже.

– Ника...

– Клим, ты не должен сейчас бросать маму. Оставайся с ней. Я скоро вернусь, обещаю.

* * *

Теплое солнце. Тишина. Запах лип...

Вероника остановилась перед домом, в котором она жила раньше с Тарасом, подняла лицо вверх. Солнце коснулось щек...

„Как странно... Всего несколько дней меня здесь не было, а как будто целую вечность отсутствовала. А с Климом наоборот – прошлое близко. Временны€е парадоксы!“

...Она зашла в квартиру, ни секунды не сомневаясь, что Тараса там не будет.

Но Тарас был дома – пахло жарящимся мясом.

– Ника! – Он стремительно выскочил ей навстречу, словно выброшенный из катапульты, и изо всех сил тряхнул за плечи: – Убийца! Что ты со мной делаешь?.. Убийца ты...

– Больно, – Вероника попыталась осторожно освободиться.

– Где ты была?! Почему не звонила?! Почему твой телефон не отвечал? Я тут места себе не нахожу...

Он рывком притянул Веронику к себе, заглянул ей в глаза. Двадцать лет супружеской жизни – не шутки. Веронике даже не по себе в этот момент стало – Тарас читал ее, точно открытую книгу.

– Ты опять... Ты Иноземцева искала? Могилы раскапывала? Людей пугала? Так я и знал! Сумасшедшая... – Тарас с отвращением оттолкнул ее.

Вероника молча прошла в свой кабинет, принялась доставать из ящиков документы, папки, книги...

– Что ты делаешь?

– Вещи собираю, – кротко ответила она.

– Зачем? – опешил Тарас. Выражение его лица моментально изменилось, стало настороженным...

– Я ухожу.

– Куда?

„Сказать или нет? Надо сказать, все равно он об этом узнает, рано или поздно...“

– Тарас, я больше не могу...

– Ты к матери уходишь? – перебил он. – Учти, ты ей даром не нужна!

– А что, кроме матери, у меня и нет никого?

– У тебя есть только мать и я. Матери ты не нужна. Вывод – у тебя, кроме меня, никого нет... Подумай об этом!

– Есть еще Клим Иноземцев.

– Опять двадцать пять! Да сдох он тыщу лет назад, твой Клим! – взорвался Тарас. Потом замолчал, со звериным ужасом вглядываясь в жену. Догадался?

– Клим жив-здоров. Он ждал меня.

– Ника... Это невероятно... – Тарас нащупал сзади себя кресло, медленно опустился в него. – Ты что – нашла его?

– Да. И я все знаю.

– Что ты знаешь? – шепотом спросил Тарас.

– Все.

Вероника достала большой кофр, с которыми они обычно ездили в туристические поездки за границу, и принялась складывать в него вещи.

Тарас молча, не моргая, широко открытыми глазами наблюдал за ее действиями.

– Тебе очень повезло, Тарас. Я ничего не собираюсь у тебя отнимать. Квартира твоя, колбасный завод – твой, на авто с персональным водителем я тоже не претендую... Забираю только свои личные вещи. Ты свободен.

Но Тарас словно не слышал ее.

– Боже мой... – дрогнули его губы. – Ты нашла Клима...

– Ты теперь абсолютно свободен, – повторила она, точно заклинание. Словно это могло утешить Тараса.

– Мне не нужна свобода... Мне нужна ты, Ника. И... ты еще моя жена.

– Я разведусь с тобой.

– И выйдешь за Клима?!

– Скорее всего, – честно ответила Вероника.

Тарас минуту молчал, потом спросил тоскливо:

– Что я тебе сделал? Что я сделал не так? Ника, Ника... Я ведь идеальный муж. Верный. Добрый. Я позволял тебе все... Ты ни в чем не можешь меня упрекнуть! А то, что я сделал тогда, двадцать лет назад... Я это сделал ради тебя! Я люблю тебя.

– Я знаю.

Вероника отбросила от себя платье, которое не влезало в чемодан, и села напротив Тараса. Она не могла противиться отчаянию, вдруг напавшему на нее...

– Тарас... Тарас, но я не люблю тебя. Все эти годы я...

– Вспоминала Иноземцева?

– Да.

– Чем он лучше меня? Только честно!

– Ничем! – улыбнулась она растерянно и жалко.

– Я тебя никуда не пущу! – Зрачки Тараса сузились, лицо окаменело.

– Бесполезно... – Вероника махнула рукой. – Двадцать лет я была рядом с тобой. Но – не с тобой. Я не знаю, как это объяснить... Мы рядом, но мы – не вместе! А с Климом... Улети он хоть на Марс, я все равно буду ощущать его как... как своего единственного... Господи, Тарас, не надо меня удерживать – все бесполезно!

– У тебя с ним уже что-то было? – внезапно спросил он.

Вероника не ответила. Подняла голову:

– Тарас, дымом пахнет...

– Черт! – Он сорвался с места, выбежал из кабинета.

Вероника побежала за ним.

На кухне стоял невыносимый чад – сгорело мясо, которое жарил себе Тарас. Вероника распахнула окно. Муж кашлял, стоя со сковородкой в руке.

– Ну вот... одни угольки остались! – со злым отчаянием рассмеялся он и сунул сковородку под струю холодной воды. Зашипело, повалил пар.

– Это не страшно... – сказала Вероника, разгоняя полотенцем дым.

– Да как сказать... Последний кусок мяса был.

– Ничего, съездишь еще раз к своему Филипычу...

– У Филипыча проблемы! Он вот-вот разорится, соседи на него наезжают, пакостят... Нищеброды, завидуют! И ко всему – он вовремя кому-то взятку не дал, так местные чиновники пустили слух, что у него в мясе сибирская язва завелась...

– Найдешь себе другого фермера.

– Где? Когда?! Я есть хочу! Я хочу сейчас есть!!!

– Тарас, перестань... Сходи в ресторан.

– Я не могу! Я не знаю, чем там кормят... Как готовили... Я должен знать, я должен видеть...

– Сходи в хороший, дорогой ресторан, где априори тебя не накормят дрянью! – взорвалась Вероника.

– Не могу!

– Почему?

– Потому что повар, может быть, в носу ковырялся... А потом этими пальцами мясо хватал! Я должен сам... все сам!

– Тарас, это паранойя.

– Я знаю. Так ты мне не ответила...

– Что?

– Было или нет?

Темно-серые, свинцовые, страшные глаза смотрели сейчас на Веронику...

Она бросила Тарасу полотенце в лицо и выбежала из кухни. Вероника вдруг поняла, почему так категорически воспротивилась Климу, когда тот хотел ехать с ней. Клим ни в коем случае не должен встречаться с Тарасом, потому что Тарас... способен убить Клима. Тогда, двадцать лет назад, – не убил, а сейчас – запросто.

– Ника! – Тарас рванул за ней, схватил за руку.

– Я боюсь тебя. Пусти!

– Ника, девочка моя... Самая-самая! – В голосе Тараса смешались тоска и ненависть. Так волки воют в лесу – на луну. – Неужели тебе меня не жалко?

– Жалко. Очень жалко. Только вот ты Клима не пожалел... И мать его тоже не стал жалеть!

– Я?! Я твоего Клима как раз пожалел... Я не убивал его. Я просто разыграл его... Мы все были тогда детьми – неразумными, глупыми...

– Тогда – да. А потом? Потом почему молчал? Розыгрыш не может длиться столько лет! Ты сказал Климу, что его мать умерла... Зачем?

– Затем, чтобы он уже не возвращался. Я видел... Я знал, как ты любила его. Он должен был исчезнуть – навсегда!

– Так жестоко, так жестоко ты с ним поступил... С ним и с его несчастной матерью! Со мной! И Свиркин тоже хорош... Вы ведь с ним в сговоре были, да?

– Плевать на Свиркина... И почему он только не сдох! – отмахнулся Тарас.

– Кто? Свиркин? Почему это Свиркин должен был сдохнуть? – Вероника замерла. Насторожилась.

Тарас отпустил ее, сделал шаг назад.

Вот он, момент истины. Проговорился...

– Слушай... Я, кажется, догадалась! – шепотом произнесла Вероника. – Что тогда на самом деле произошло...

– Что? Ну что? О чем ты догадалась?.. – тоже шепотом спросил Тарас.

– Слушай. Я думала, что знаю тот день досконально, в подробностях... А на самом деле было так. Первое – ты попросил Вовку Воскобойникова украсть у Максимыча яд кураре...

– Да не было никакого яда! Ты подумай – стал бы учитель хранить яд в школьной лаборатории?

– Нет. Но мы были тогда молодыми, глупыми. Детьми. Это сейчас мы знаем, что возможно, что невозможно. А тогда... Тогда ты вполне мог поверить в то, что в школьной лаборатории хранится яд. Но перед тем как просить Вовку, ты узнал, что Клим со Свиркиным подрались и Клим сказал Кеше при всех: „Я убью тебя!“ То есть все были в курсе, что Клим готов убить Свиркина. Свиркин не особенно лестно отозвался обо мне и вывел Клима из себя... Скорее всего, Свиркин ляпнул эти слова случайно, не думая. А ты решил этим воспользоваться...

– Ника, не надо.

– Слушай-слушай... Ты решил воспользоваться этим. Ты сразу бросился к Вовке – „укради яд“. У тебя был план, Тарас... Убить Свиркина. А я-то все голову ломала, при чем тут кураре этот! Поскольку все знали, что Клим грозился убить Свиркина, на тебя никто не подумал бы... Ты убиваешь Свиркина, а виновным считают Клима. Гениально! Значит, так, снова, по порядку: драка между Свиркиным и Климом. На тебя снисходит озарение. Ты просишь Вовку украсть яд. Он крадет, хотя это не яд, а обычный раствор марганцовки. Потом... Потом ты организуешь встречу на кладбище. Первым приходит Вовка Воскобойников и отдает тебе псевдояд. К тому моменту Вовка уже знает, что это никакой не яд, но ему ужасно не хочется возвращать тебе червонец... Ты предусмотрительно купил пиво – якобы отметить окончание школы. Приходит Свиркин, ты подливаешь ему раствор в пиво, зная, что вот-вот придет Клим.

– Ника...

– Не перебивай, я могу запутаться! – Вероника нетерпеливо топнула ногой. – Является Клим, Воскобойников уходит. Вы пьете пиво... А Свиркин все не умирает! И до тебя наконец доходит – это был не яд... Ты в отчаянии – не сегодня завтра мы с Климом встретимся. А если мы с ним встретимся, то это – все. Мы уже никогда не расстанемся. Глупые, до безумия влюбленные друг в друга дети – я и Клим!.. И тут... Тут, вероятно, тебе в голову приходит очередная идея. Ты, возможно, отзываешь Свиркина в сторону и договариваешься с ним: „А давай разыграем Иноземцева?“ Свиркин не против – он все еще зол на Клима, за утренний-то мордобой! Как разыграть Клима? А элементарно! Сценарий можно повторить: Свиркин говорит обо мне гадость, а Клим опять бьет его. Реакции все предсказуемы!

– Психолог ты наш... – с горечью усмехнулся Тарас.

– Психолог – это ты, – быстро парировала Вероника. – Итак... Свиркин говорит обо мне гадость, Клим моментально бьет его. Свиркин падает, притворившись мертвым. Ты: „Клим, ты убил своего друга!“ Клим в отчаянии, он готов идти в милицию сдаваться... Но ты его отговариваешь: „Клим, я знаю, ты не виноват! Мы спрячем тело Свиркина, а ты убежишь!“ Клим вынужден согласиться, просит только тебя передать записку – мне. Потом вы несете Свиркина в подземелье, в склеп Черного Канцлера. Свиркин, наверное, едва сдерживался от хохота, пока вы его тащили... Розыгрыш удался! Вот тут бы и остановиться, признаться во всем, раскаяться, но ты идешь дальше. Ты посылаешь Клима к себе на дачу: „Беги, Клим, тебе надо скрыться!“ Ты спускаешься в склеп. Вы со Свиркиным веселитесь... Ты бросаешь коробку из-под леденцов, в которой лежит записка Клима, в гроб Черному Канцлеру...

– Это не я ее туда бросил, – неожиданно перебил Веронику Тарас. – Свиркин. Очень уж ему хотелось взглянуть на колдуна... Дурак. Причем я об этом узнал позже. Я-то хотел записку уничтожить... Но тогда не заметил, что Свиркин коробку кинул в гроб. Но лезть обратно в склеп было нельзя – к тому времени Клима стали искать, милиция по кладбищу шастала и все такое...

– Понятно, – кивнула Вероника. – Может быть, конец истории расскажешь ты?

– Нет, зачем... у тебя тоже неплохо получается.

– Ладно... – решительно продолжила Вероника. – Ты договариваешься со своим любимым дядей Колей: „Дядь Коль, сделай паспорт для Клима!“ И дядя Коля почему-то соглашается...

– Не почему-то, а потому, что я ему честно все рассказал. Про тебя, про Клима, про то, что жить без тебя не могу, а ты, дурочка, сохнешь по Иноземцеву... Про розыгрыш, который уже далеко зашел – либо надо было его прекращать, либо идти дальше...

– Значит, дядя Коля был в курсе? – Вероника задумалась. Вспомнила лицо бывшего милицейского чина, его пронзительные, всезнающие глазки... Словно дядя Коля видел Веронику насквозь. Знал о том, что она любит Клима... Выходит, старик и вправду знал!

– А то. Он мне очень сочувствовал. И посоветовал ничего не бояться. Идти дальше...

– Добрый дядя Коля! – коротко засмеялась Вероника. – Ты отдал Климу новый паспорт и велел ему бежать. Потом вы в начале осени встретились с Климом. Ты почувствовал, что он хочет вернуться, что он готов нести наказание и все такое... И ты разом все отрезал: „Мы с Вероникой собираемся пожениться, твоя мать – умерла“. Все! Климу возвращаться незачем! Так?

– Ну, примерно так и было... – вяло согласился Тарас. – Вот он, свет истины... Наконец пролился. Ты довольна?

Вероника не ответила. Она продолжала думать.

– Послушай, а Свиркин? – спохватилась она. – Свиркин почему-то молчал, не выдавал тебя... Почему? Клим же был его другом!

– Свиркину очень не понравилось, что Клим поднял на него руку. Свиркин, он такой... на первый взгляд спокойный и добродушный, а на самом деле очень даже обидчивый... – подсказал Тарас.

– А, да... Но этого мало!

– Чего – мало?

– Обидчивости – вот чего! – Вероника лихорадочно зашагала взад-вперед. – Тут что-то еще... Я ведь уверена – вы со Свиркином встречаетесь время от времени, перезваниваетесь! Ты дал ему денег – так? – Она резко остановилась перед Тарасом, посмотрела мужу в глаза.

Тот ответил спокойно, уклончиво:

– Деньги еще никому не помешали...

– Точно! Ты все это время платил Свиркину – за молчание!

– Ну и что? – раздраженно отмахнулся Тарас. – Тоже мне, Америку открыла... Узнала ты правду – радуйся! Только толку от нее, от этой правды... Все равно мне ничего не грозит. Я никого не убивал, документы подделывал тоже не я, а дядя Коля, ныне покойный... За розыгрыш никто не посадит. И вообще, двадцать лет прошло! Ну придет твой Клим в милицию... Знаешь, что ему там скажут? „Сам дурак! Слишком доверчивым оказался...“

– О, а ты герой – ловкий, хитрый, неуязвимый... Только ты мне задаром не нужен! – Вероника толкнула его обеими руками в грудь – она была вне себя.

– Руки-то не распускай... – У Тараса даже губы побелели от бешенства. – А то ведь я и ответить могу!

– Попробуй!

– Ну уж нет... – Он моментально опомнился. – На провокации не поддаюсь. Можете с Климом в суд на меня подавать, можете киллеров нанимать...

– Ты всерьез думаешь, что тебе кто-то собирается мстить? Боже, какая дешевка... Ты что, мексиканских сериалов насмотрелся? Или отечественных боевиков?.. Никто тебе мстить не собирается... Клим – не граф Монте-Кристо! Он выше этого! Он сейчас не о мести думает, а обо мне... о том, как нам хорошо вместе... как мы счастливы...

– Значит, было!

– Ты все о том же... Было, было! – Веронику трясло. Но невероятным усилием воли она заставила себя успокоиться. – Тарас... Мы тебе мстить не собираемся, правда. Знаешь, что будет тебе наказанием? Знаешь... То, что мы с Климом – вместе. Ты меня правда любишь? Ну вот и мучайся теперь!

– Дура!!! Ты еще пожалеешь! С этим убогим... – Он вдруг сморщился, ударил кулаком в стену. Застонал, опустился на пол.

Вероника подхватила кофр и выбежала из квартиры. Ей было нехорошо. Такая тоска на сердце... Сама бы завыла! Нет, она не сомневалась в том, что поступает правильно, уходя от мужа. Она не сомневалась в том, что любит Клима и готова с ним прожить до самой смерти... Но такая тоска!

Наверное, слишком много переживаний навалилось на нее. Бессонные ночи, отчаяние, сомнения, поиски, а потом – безумная радость от встречи с Климом... Переживания из-за Маргариты Сергеевны... Разговор с Тарасом. Очередное озарение – что же на самом деле было тогда, двадцать лет назад...

Вероника чувствовала себя опустошенной, растерзанной. Истерзанной. Выпотрошенной. Сильные эмоции (неважно, радость или горе) накладывают свой отпечаток.

...Клим стоял во дворе, возле своей машины. Беспокойно оглядывался по сторонам.

– Ника! – Он подбежал, помог вытащить ее кофр из багажника такси, в котором она приехала. – Я... Все в порядке?

– Да. Зачем ты бросил маму?

– Ну что, мне теперь ее и на минуту нельзя оставить?.. А ты? Я уже хотел ехать за тобой. Ты видела его?

Он спрашивал о Тарасе. Вероника посмотрела Климу в глаза. Они были мрачные, холодные. Они в этот момент напоминали глаза ее мужа, Тараса... И это очень не понравилось Веронике.

„Им нельзя встречаться – Тарасу и Климу. Они убьют друг друга. Несмотря на то что Клим и мухи не способен обидеть, а Тарас – такой лощеный, респектабельный джентльмен... Они убьют друг друга!“ Впрочем, спустя мгновение Вероника утешила себя следующей мыслью – через некоторое время накал страстей должен стихнуть.

И в первую очередь потому, что Тарас недолго будет один. Молодой, красивый, не бедный. Страдающий... Его моментально окружат всевозможные утешительницы. (Взять ту же Лильку Рыжову!) И он успокоится. Нет, он не забудет ее, Нику, но успокоится...

А до тех пор Климу и Тарасу встречаться нельзя.

Никак нельзя.

– Почему ты так смотришь? – капризно протянула она. – Я устала...

Лед в глазах Клима мгновенно растаял.

– Ника... – Он обнял ее.

– Я видела его, да. И хорошо, что видела. Мы поговорили. Теперь все точки над „i“ расставлены.

– Я тебя люблю, – свирепо сказал Клим, прижимая ее к себе. – Я не позволю, чтобы тебя отняли у меня во второй раз. Ты моя Ника. И все.

Вероника засмеялась. Клим ревновал ее!

Совершенно неожиданно ей вновь стало легко и хорошо. Она взяла Клима за руку и потянула за собой, закружила... Он перехватил ее, поднял на руки, произнес с обожанием:

– Ты как пушинка... Улетишь! Нет, не пущу...

– Ага... Я – птица. Могу летать, правда!

– И какая же ты птица? Синичка? Райская птица? Лебедь? Павлин-мавлин?..

Они болтали, точно дети. Хохотали.

– Я, Клим, очень редкая птица. Птица феникс...

Оранжевое солнце садилось за дома. Пахло липами.

Рядом был Клим.

Какое счастье...

* * *

– Ну как?

Вероника только что померила Андрею Максимовичу давление. Осмотрела его.

– Карту дайте...

– Сейчас. Сашенька, а где карта? А, вот она. Сашенька, не ищи, я сам нашел!

Медицинскую карту Андрей Максимович держал на руках – несмотря на то что работники поликлиники строго-настрого запрещали делать это. Но большинство посетителей плевали на этот запрет, и главным образом потому, что карты в районной поликлинике часто терялись. А это значило – заново ходить по врачам, заново назначать процедуры...

Андрей Максимович рисковать своей медкартой не собирался.

Вероника перелистала бланки с результатами анализов – их Андрей Максимович сдавал на днях.

– Ну как? – нетерпеливо повторил он.

– Все в норме... Тьфу-тьфу-тьфу. Конечно, в ближайшие несколько лет вы должны быть под наблюдением, но...

– Да я и без анализов знаю, что здоров, – Андрей Максимович поднялся и для убедительности сделал круг по комнате, опираясь на палочку. – А можно мне куриный бульон?

– Нет. Для вас это еще тяжеловатая пища. Погодя... А сейчас – только овощной. Я дала Саше все необходимые инструкции.

– У-у, сколько можно ждать...

– Андрей Максимович, не капризничайте! – строго сказала Вероника. – Всему свое время.

– Участковая наша в шоке! – Он сел напротив, хитро подмигнул Веронике. – Не верит, что я до сих пор жив... И в больнице, где я лежал, тоже все врачи в шоке. Редкий случай чудесного самоизлечения... Они ведь на мне крест уже поставили!

Вероника с улыбкой смотрела на своего бывшего учителя.

Он в самом деле оживал буквально на глазах – появился легкий румянец на щеках, он прибавил пару килограммов, уже без особых проблем передвигался. Полностью вернулась память. Его организм перестал отвергать пищу – кахексия отступила...

Даже больше того – Андрей Максимович словно помолодел. Разгладились мелкие морщины на лбу, стали расти волосы на голове... И все это произошло в очень короткие сроки. В очень короткие.

Вероника, которая уже несколько дней как приступила к работе, заметила, что и с лабораторными мышами произошли подобные превращения. Есть же определенные показатели, свойственные определенному мышиному возрасту... Так вот, экземпляры, которые жили в Вероникиной лаборатории, явно отличались от своих сородичей – тех, на ком не испытывался витазион.

– Андрей Максимович, я нашла Клима.

– Иноземцева? Ба-а...

– Вы мне помогли.

– Вот, хоть чем-то я тебе пригодился! – обрадовался Андрей Максимович. – Как он?

– Хорошо. Вот, глядите... – Вероника протянула руку.

– Ну-ка, это что у нас... Браслет?

– Гранатовый браслет.

– Он подарил?

– Он. Вернее, он его сделал. Сделал специально для меня.

– Да ты что?.. – поразился Андрей Максимович. – Вот это да... Данила-мастер! Этакая красота...

Вероника повернула запястье – в глубине темных, почти черных камней вспыхнуло пурпурное пламя... Черное и красное.

– Точно кровь... – разглядывая браслет, завороженно пробормотал Андрей Максимович. – А тебе, Одинцова, поразительно идет этот камень, гранат... Какое-то такое цветовое сочетание... – Он пошевелил пальцами. – В общем, к лицу. А Иноземцев, он уже в детстве рукастым был. Все, к чему прикасался, – оживало. Ну да ты знаешь...

– Я его так люблю! – вырвалось у Вероники, она даже покраснела невольно.

Андрей Максимович задумался, ущипнул себя за ус. Видимо, хотел о чем-то спросить („А как же Тарас?“), но передумал.

– Вы вместе приходите, вот что, – наконец важно заявил он. – Сто лет Иноземцева не видел!

– Андрей Максимович...

– Да, детка?

– Скоро будет суд... Господи, да не пугайтесь вы! Клим должен вернуть себе имя... Придете? Свидетелем?

– Господи, да в чем вопрос! А почему Клим должен вернуть себе имя?

– Ох, долгая это история... Ей двадцать лет.

Вероника в общих чертах пересказала все то, что произошло когда-то на Переведеновском кладбище, у склепа Черного Канцлера. Что произошло и почему.

Андрей Максимович выслушал эту историю, потом долго молчал. Потом высказался:

– Безобразие! Ноги Николаеву оторвать надо... И Свиркин тоже хорош. Это все мои упущения. Я бы сейчас, если бы классным руководителем был, совсем по-другому воспитательную работу проводил бы. И предмет свой иначе преподавал бы!

Он достал откуда-то тетрадь.

– Вот... Это я тут свои мысли записываю. Воспоминания и все такое... Какой должна быть нынешняя педагогика. Дети-то изменились! – грозно заорал он, словно кто-то смел ему возражать. – И учитель должен это брать во внимание...

И он без всякого перехода, очень бодро, принялся рассказывать Веронике о том, какие задачи должны стоять перед современным учителем. И как надо заинтересовать учеников – чтобы те хорошо знали химию.

– ...Без химии теперь – никуда! Вот послушай, какую я методику стал разрабатывать... – Андрей Максимович разошелся и громко, с воодушевлением, размахивая руками и тетрадью, излагал свою методику.

Вероника с улыбкой его слушала.

„Нет депрессии, появился интерес к жизни. Увлечен. Это тоже результат действия витазиона?..“

В дверь на крик заглянула Саша Мессинова, дочь Андрея Максимовича, в цветастом переднике.

Посмотрела на отца, махнула рукой, добродушно усмехнулась и ушла. Скоро с кухни потянуло пряным ароматом овощного бульона.

* * *

В начале августа в Москву приехала Светлана Викторовна.

Она позвонила Веронике и сказала, что хочет ее видеть.

– Мама, а где ты остановилась? – удивленно спросила Вероника.

– У Тараса, где же еще, – холодно произнесла мать.

– Заходи к нам. Сейчас я тебе адрес скажу...

– Куда это – к вам? Не говори чепухи... Твой дом здесь.

– Мама!

– Хорошо, встретимся где-нибудь на нейтральной территории. И умоляю, приходи одна, – жестко произнесла Светлана Викторовна.

Они встретились в центре, в небольшом скверике, рядом со станцией метро.

– Мама... ну здравствуй! – Вероника поцеловала Светлану Викторовну в щеку, та с каменным лицом приняла этот поцелуй, но ответных ласк себе не позволила. – Ты сердишься на меня, да?

– Можно подумать, тебя это волнует – сержусь я или нет... Как будто это что-то может изменить! – мрачно буркнула мать.

– Может, пойдем в какое-нибудь кафе?

– Обалдела! У меня нет таких денег – по московским кафе таскаться.

– Каких денег? Что ты, сейчас такой разброс цен, есть очень недорогие места... И потом, я заплачу!

– Откуда деньги-то? Твои или этого твоего, нового?

– Старого... – машинально поправила Вероника, имея в виду то, что Клима она знала с детства.

– Тем более! Я на его деньги только стрихнину себе могу купить!

– Мам, что с тобой? – с тревогой спросила Вероника.

Они сели на скамейку. Рядом в детской песочнице шумно распивала пиво компания молодых людей, на скамейке напротив спал бомж.

Светлане Викторовне и самой стало неуютно здесь, но менять своего решения она не собиралась. Сказано же – никаких кафе!

– Со мной? Со мной все в порядке. Не переживай, скоро подохну... Уже недолго осталось.

– Ты больна? – Голос у Вероники дрогнул.

– Ник, ты сама подумай – в моем возрасте разве можно быть здоровой?!

– Тебе всего шестьдесят два.

– А! Вот ты доживи до моих лет, тогда и скажи, каково это... Я с утра до вечера кручусь как белка в колесе, сплю по четыре часа в сутки!

– Это из-за своего питомника? Мам, но если это так тяжело, зачем взвалила на себя такую ношу? – в отчаянии спросила Вероника.

– А кто, если не я? Что ж, усыпить теперь всех собак, да?! Я знаю, ты известная живодерка...

Привычное тупое отчаяние охватило Веронику. С матерью было невозможно спорить – каждый раз она поворачивала разговор таким образом, что Вероника оказывалась виноватой. Причем истина как таковая совершенно не волновала Светлану Викторовну – ей надо было в любом случае уязвить дочь.

Так было всегда, когда Вероника не слушалась ее и делала что-то по-своему.

– Держать животных в клетках – тоже жестоко. Животные должны быть свободны... – мрачно произнесла Вероника. – А чтобы не было беспризорных стай, надо изначально...

– Свободны? – не дослушав, быстро перебила мать. – Ага, давай я выпущу всех своих песиков за ворота... Пусть их перестреляют всякие изверги! Нет, ну ты точно садистка! – с каким-то веселым изумлением воскликнула мать. – Мышей своих выпусти сначала...

– Мам, ну это совсем другое! А как лекарства испытывать? Как людей лечить?

– Да уж... Людей лечить... – с непередаваемой интонацией протянула мать. – Сказала бы я, что за люди вокруг... И что с ними надо делать! Вон, посмотри на этих людей! – Она обвела вокруг рукой. – Нравятся они тебе?

– Давай не будем об этом... Это совершенно бесперспективный разговор, – устало произнесла Вероника.

– Ох, Ника... Вроде дочь ты мне... А как чужая.

– Совершенно согласна. Сколько себя помню, ты всегда относилась ко мне, как к чужой.

– Ты это мне, своей матери, говоришь? – Голос у Светланы Викторовны задрожал. – Которая тебя родила... вырастила, выкормила... Одна! Твой отец умер, когда ты во втором классе была, я одна тебя потом поднимала... Ночей не спала, на трех работах работала... И это – благодарность?! Ты чудовище, Ника!

– Я хотела, чтобы ты меня любила. Просто любила... Чтобы смотрела на меня с такой же нежностью, как теперь – на своих собак. Вот я к тебе приехала в начале лета, помнишь? А ты на меня так жестко, строго зыркнула...

– Ника, тебе сорок лет скоро! Я с тобой до старости сюсюкать должна?

– Но ты и в детстве со мной строго... Как будто я враг!

– Ты будешь учить меня, как надо воспитывать детей? – с непередаваемым сарказмом воскликнула Светлана Викторовна. – Ты?!!

– Мам, а ты меня любила? – вдруг спросила Вероника.

– Глупый вопрос! Нет, ну ты совсем уже ку-ку...

– Я помню, давно пришла к нам в гости какая-то тетка, твоя сослуживица... – отрешенным голосом, сложив руки на коленях, произнесла Вероника. – Не помню, как ее звали. Ну да неважно... Вы с ней сидели на кухне, болтали... Я уроки делала. Но знаешь, я слышала... Ты рассказывала ей, как не хотела, чтобы я у тебя родилась. Ты пила какие-то лекарства, хотела, чтобы у тебя был выкидыш... Еще сказала этой тетке: „Нет, на аборт не согласна, аборт – это слишком жестокая операция, я после нее умереть могу... Лучше народными средствами!“ Но у тебя ничего не получилось. Родилась я. Ты не хотела меня, я знаю.

– Молодец. Запомнила. Всю жизнь теперь вспоминать будешь? – глухо произнесла мать.

– Я тебе очень благодарна. Я... если с тобой что-то случится, я тебя не брошу, я буду тебя собственными руками выхаживать. Но я не понимаю...

– Чего ты не понимаешь? – опять перебила мать. – Я тогда девчонкой была молоденькой. Ну мало ли что кому ляпнула. Отец твой выпить был не дурак, гулял... Тот еще подарочек! А ты теперь мне припоминаешь... Совести у тебя нет, Ника! – Мать выхватила из сумочки платок, прижала к глазам.

– Мама... – с жалостью, с сожалением прошептала Вероника.

– Не трогай меня! – Светлана Викторовна отшвырнула ее руку. – Нет, ну какую гадину вырастила... Ведь как сердцем чувствовала – надо ее вытравить! Испоганит мне всю жизнь! И что? Так оно и вышло! А сама-то своих детей не заводит, хи-итрая...

– Мама!

Мать тяжело дышала, прижав руки к сердцу. Потом сказала:

– Вот что... Ты должна вернуться к Тарасу. Он твой муж.

– Это он тебя послал ко мне?

– Нет. Я сама. Он очень хороший человек. Мучается так – не дай бог... Ну ладно ты мне жизнь испортила, так хоть ему не порть!

– Я люблю Клима.

– Люблю... По-твоему, любовь – это самое главное в жизни? – Мать вскинула голову, усмехнулась. – Что, любовь оправдывает всякие преступления, низости всякие, гадости?.. Нет!

– Ты сама себе противоречишь.

– Я?..

– Тарас из любви ко мне испортил жизнь Климу. Климу и его несчастной матери.

– Это другое! – отмахнулась мать.

– Да как это другое... – Вероника схватилась за голову.

– Ну ладно, не хочешь возвращаться к Тарасу – не надо. Но только не с этим дураком оставайся!

– Мам, с чего ты взяла, что Клим – дурак? – простонала Вероника. – Ты с ним говорила один-единственный раз, и то – двадцать лет назад!

– И того хватило. Для того чтобы узнать вкус супа, не обязательно съедать всю кастрюлю. Достаточно попробовать одну ложку.

– Гениально... – пробормотала Вероника. – Только эта пословица хороша для кулинарии, а не для жизни...

– Ты должна бросить Иноземцева.

– Почему?

– Потому что вы с ним – не пара.

Вероника почувствовала себя страшно усталой – как будто сутки вагоны с углем разгружала. Точно так же она себя чувствовала во время последнего разговора с Тарасом.

Некоторое время они сидели молча.

Мать – строгая, подтянутая, в строгом английском костюме, с седым пучком волос, со сжатыми в ниточку губами – была сейчас олицетворением непримиримости и фанатизма.

– Мам... Ты сама говоришь – мне сорок лет скоро. Я уже взрослая девочка. Позволь мне жить так, как я хочу.

– „Хочу – не хочу...“ Мало ли кто чего хочет! – Светлана Викторовна встряхнула головой, повернулась к дочери: – Ника, ты себя со стороны видела?

– А что?

– А то, что ты в последнее время изменилась. Раньше человеком выглядела, а теперь... Что это за африканский бурнус на тебе? Что это за украшения попугайские? Гранат? Это не твой камень, к твоему сведению! А волосы? Что ты с волосами такое сделала? Распустеха!

– Мам, на меня стали внимание обращать. Раньше никто не замечал, словно я пустое место, а теперь... Я столько комплиментов вдруг услышала! Пока сюда шла, три раза пытались познакомиться...

– О, о, о... Сбрендила на старости лет! – Светлана Викторовна с отвращением покрутила пальцем у виска. – Климакс у тебя, что ли, раньше времени начался? Нимфоманка. Нет, говорят, с женщинами в возрасте такое часто приключается – на секс их вдруг начинает тянуть... Ты к врачу не ходила? Сходи.

– Ну зачем ты так...

– Мужики с ней познакомиться хотят! Тьфу. А для чего? Почему? Потому что раскрасавицей стала выглядеть? Не надейся! Это сучья сущность из тебя полезла... Кобели, они всегда течную сучку окружают! Вот она, правда!

– С кем ты меня сравниваешь? Меня, свою дочь...

– Что, правда глаза колет? – сурово, торжественно произнесла мать.

Вероника молчала – мурашки бежали у нее по спине, внутри все заледенело.

– Чего молчишь? Нечего ответить? Ведь знаешь, знаешь в глубине души, что мать права... Что, кроме матери, всей правды тебе никто не скажет... Раньше, рядом с Тарасом, ты выглядела нормальной женщиной. А теперь? Вот что это за сумка у тебя, скажи?

– Нормальная летняя сумка... – одними губами прошептала Вероника.

– Раньше нищие с такими подаяние просили! Это ж холщовка. Дерюга с вышивкой! Тебе сорок лет, а ты с дерюжной сумкой шляешься. Не стыдно?

– А какой должна быть сумка?

– Кожаной, разумеется!

Вероника потерла лицо.

– Мам... вот ты говоришь, что я не жалею животных... А ходить с кожаной сумкой – это как? Провоцировать производителей, чтобы они убивали все больше и больше животных? Ведь из кого кожаные сумки делают, сама подумай! Дубленки, шубы... Из кого?

– Это другое.

– Ты мясо ешь? Сколько за свою жизнь коров, свиней и прочей животинки съела, а? Куриц?

– Ты сумасшедшая. Сектантка. И я догадываюсь, от кого это идет... – с ненавистью и ужасом прошептала мать.

– А что я такого сказала? Что? Ты так на меня смотришь, будто я говорю о чем-то чудовищном. Нет! Я просто говорю о том, что люди вполне могут обойтись без кожаных сумок. И все! Причем, заметь, я никого не призываю делать то же самое, не агитирую никого на улицах... Любить собак больше собственной дочери – нормально. Ходить с холщовой сумкой – ненормально. Где логика, мама?..

– Я пойду к психиатру. Тебя надо изолировать. Клима твоего – посадить.

– За что? – устало спросила Вероника.

– Он опасен для общества.

– Клим? О господи...

– Да! А Тарас – святой. Двадцать лет терпел возле себя такую дуру...

– Уж какую родила, – угрюмо произнесла Вероника. – Может, это твоя вина? Пила же ты какие-то лекарства, когда хотела от меня избавиться? Вот и родила дурочку!

– Ты сама попробуй роди! – шепотом закричала мать. – Посмотрим, что за ублюдок от этого Клима выродится... Мутантское отродье от него выродится! Только в зоопарке показывать!

– Мама, еще слово – и мы с тобой враги.

Светлана Викторовна моментально замолчала. Потом сказала:

– Ладно, прости. Я погорячилась. Но ты должна понимать – я за тебя переживаю... – Она помолчала. – Мне пора.

– Куда ты сейчас?

– К Тарасу.

Светлана Викторовна решительно зашагала по алле. Вероника заторопилась за ней.

– Мам, пожалуйста, не рассказывай ему про меня ничего...

– Это уж как получится. Если спросит – скажу. И вообще, Ник, я не умею врать! – раздраженно произнесла Светлана Викторовна.

– Мам, не надо ничего врать. Просто ничего не рассказывай! Любое упоминание о Климе заводит Тараса... Не накручивай его, не заводи! Пусть успокоится...

– Ха! Успокоится! Как же... Тарас и без разговоров места себе не находит. Ты его видела? Ужас... Весь почернел. Похудел. Одни глаза остались! Довела мужа!

– Он сам себя накручивает.

– Все из-за тебя! Сумку кожаную купить не можешь – животных жалко, а мужа собственного – не жаль!

– Мам, я в первую очередь жалею людей. Но приносить себя в жертву Тарасу не собираюсь.

– Демагогия!

– Я совершила ошибку двадцать лет назад. Мне не надо было выходить за Тараса замуж.

– Ты сейчас совершаешь ошибку! Уходя от Тараса, ты совершаешь страшную ошибку! – закричала мать, топнула ногой, дернулась и налетела на прохожего – мрачного небритого мужика.

– Куда прешь?.. – огрызнулся тот и оттолкнул ее.

– Это ты куда прешь? – Светлана Викторовна моментально развернулась, приняла боевую стойку. – Руки-то не распускай...

– Чокнутая!

– Сам такой! Залил зенки... – Она толкнула его в грудь.

– Чего?! Да я тебя сейчас...

– На женщину руку поднять хочешь? Быдло проклятое! Понаехали тут...

– Да я... – Мужчина принялся засучивать рукава. Вероника встала между ними.

– Пожалуйста, не надо, – твердо произнесла она, глядя в глаза прохожему.

– Милиция! – пронзительно заверещала Светлана Викторовна. – Милиция!!!

– Черт... Вот ведьма! – Мужчина неожиданно сломался, попятился назад. Потом шустро побежал в сторону переулка.

– Мама...

– Нет, ты это видела? Эх, надо было действительно милицию вызвать! – возбужденно произнесла Светлана Викторовна.

– Зачем ты с ним связалась?

– А что, я терпеть должна?

– Но зачем драться?

– Кто дрался? Я? Он же начал! Вот ты, Ника, людей защищаешь... А посмотри, сколько всякой дряни вокруг! Нормальных людей не осталось... Сволочи. Все – сволочи!

– Ты на метро? Послушай, давай я сейчас такси для тебя поймаю...

– Обалдела совсем! То кафе, то такси...

– Мам, сейчас час пик в метро. – Вероника представила свою мать в толпе. Светлане Викторовне наступают на ноги, она с проклятиями тоже расталкивает всех... Ничего хорошего.

– А на твоем такси я три часа ехать буду – вон, пробки кругом! Ладно, все, пока-пока... Позвоню.

Вероника пошла пешком.

Она думала сейчас о Климе. Она хотела поскорей увидеть его, прижаться к нему... Когда Вероника была с ним рядом, то мир неуловимо менялся.

Когда Вероника была с ним, то не происходило ничего плохого. Даже если возникали какие-то неприятные ситуации, то они были какие-то несмертельные, легко преодолимые, и вообще, на них разум не концентрировался.

Например, мир Тараса – это мир тех, кто стремился выжить любой ценой. Надо было изо всех сил ловчить, изворачиваться, бороться, устраивать врагам ловушки. Все кругом – враги и соперники. Жизнь – это конкуренция.

Мир Светланы Викторовны – мир негодяев и хамов, которым надо изо всех сил противостоять. Все вокруг – сволочи и дураки. Жизнь – это вечная коммунальная война...

И Тарас, и мать почему-то притягивали к себе плохое. Каким они видели окружающее, таким оно и становилось неизбежно...

Вероника хотела жить в мире Клима Иноземцева. Там светило солнце. Там была надежда...

При всем при том Клим не выглядел сусальным ангелом. Он не выглядел блаженным, благостным юродивым, сознательно закрывающим глаза и уши – „Ах, я не вижу зла, не слышу зла! Ребята, давайте жить дружно! Ах, меня ударили в левую щеку? Ну вот вам правая...“

Клим Иноземцев был абсолютно нормальным, адекватным человеком. Если он и казался кому-то странным, то только на фоне московских истериков, которых и мужчинами не всегда можно было назвать.

Он не стремился выглядеть, он хотел быть.

Безусловно, ему было приятней жить в Карелии. Но он не стал заставлять Веронику бросить все и ехать с ним туда. Ее работа была привязана к медицинскому центру. Он же мог заниматься ювелирным делом где угодно. И он решил остаться в Москве.

Клим не страдал раздутым честолюбием. Не мучился вечным вопросом – лузер я или не лузер?.. Ему было гораздо приятнее воплощать в камне и металле свои фантазии. Первые дни, когда он только осваивался в Москве, Вероника втайне переживала – сможет ли Клим найти здесь свое место? В его способности она верила, но способен ли освоиться здесь?

Не он искал, его нашли. Все произошло именно так, как и предполагала Вероника!

Сначала Клим еще поддерживал связь с магазином в Петрозаводске, но буквально через несколько дней пребывания в столице его пригласил к себе представитель известного ювелирного дома. Этот человек видел некоторые работы Клима и очень высоко оценил их с художественной точки зрения. Кстати, собирался в ближайшем времени ехать в Карелию – на предмет того, готов ли мастер сотрудничать с ним... Но мастер, на удачу, приехал в Москву раньше. Отчего не воспользоваться таким шансом?

Дело в том, что богатых людей стало больше. Они могли купить все – и золото с платиной, и рубины-сапфиры, и бриллианты... Но они уже хотели не банальных колец и ожерелий, а чего-то яркого, особенного. Украшения должны были выражать их индивидуальность. Быть произведениями искусства, а не просто драгоценностями. Даже необязательно драгоценностями! Требовались новые люди, новые идеи. У Клима идей было – хоть отбавляй...

Это понял представитель ювелирного дома. Он побеседовал с Климом, заказал ему несколько пробных работ. Клим со своим заданием справился блестяще. С ним быстро заключили контракт (а то не дай бог конкуренты переманят!). Ему даже простили его джинсы и вечную рубашку-ковбойку. Его провинциальные манеры. Обычному мастеру не простили бы. Таланта – заставили бы измениться. А гению – запросто все позволили!

Ничего никогда не проси – было сказано в одной книге. Если ты заслуживаешь – сами придут, сами все дадут.

Чудес не бывает, одни закономерности...

После того как дела Клима резко пошли в гору, они с Вероникой не раз обсуждали это – почему, как все так вдруг стало удачно складываться? Почему то, что казалось раньше злом, неожиданно превратилось во благо?..

„Если бы не было истории с Кешкой и Тарасом, ты, вероятно, был бы другим человеком. И твоя жизнь стала бы иной... Кто знает, как сложились бы и наши отношения? Может быть, мы сошлись бы с тобой, а потом все равно разбежались?“ – говорила Вероника.

„Может быть. Я не служил бы в армии, не видел бы так близко смерть. Может быть, именно те потрясения и ужасы, через которые мне довелось пройти, и сделали меня тем, кто я есть сейчас? Какая она, красота, – не поймешь, пока не увидишь безобразного...“ – соглашался Клим.

„А сколько лет ты прожил отшельником в лесу!“

„Да уж... практически монахом в скиту! – усмехался Клим. – Не знаю, что лучше – монахом в скиту или офисным клерком в большом городе!“

„Почему – клерком?“

„Не знаю... а кем стали наши с тобой одноклассники?“

„По-разному. Но ты прав – большинство ребят работают в офисах“.

Эти разговоры помогали Веронике и Климу хоть немного примириться с тем, что судьба разлучила их так надолго. И что жизнь их совсем не похожа на ту, о которой они мечтали двадцать лет назад.

Их сегодняшняя жизнь лучше той, которую они представляли. Они теперь счастливы. Все хорошо.

Но, боже мой, какой ценой...

* * *

В начале сентября стояла июльская жара...

Женя Мещерская отвезла сына в школу, потом отправилась в ЦУМ. Без всякого удовольствия купила сумочку за две тысячи евро. Надо было купить – вот и купила... Были сумочки и дороже, но платить за них три тысячи – уже неразумно. А Женя всегда была разумной девочкой...

Сегодня Жене было как-то не по себе.

Может быть, потому, что лето закончилось?

Все лето Женя провела на людях – всей семьей съездили в Германию, к ее родителям. Потом она с сыном отправилась на Кипр. Потом приехали гости – дядя Артур, сразу же за ним – Диана, двоюродная сестра... У Перельмана вышла новая книга, он долго бомбардировал своими письмами из Беер-Шивы – как понравилась книга, каковы впечатления – и, пожалуйста, подробнее, подробнее... Приехала эта дура Миллер, тоже загрузила своими проблемами.

Муж, Лева, почти всегда был рядом. Они общались, разговаривали. Спали в одной постели. Конечно, с прежними отношениями не сравнить, но... Почти целое лето вместе!

А теперь все разъехались, все работают с утра до ночи, сын в школе... Она одна.

Нет, она не одна, у нее семья. Только как-то скучновато.

Сеня Мухин не звонил. Обиделся. Как это так, она опять посмела его бросить!

Женя звонить ему не собиралась. Всё так всё.

Но господи, как скучно...

Она проехалась по центру, потом, повинуясь порыву, попросила шофера припарковаться неподалеку от Консерватории – там полоскались на ветру белоснежные зонтики с эмблемой кофейни.

Женя Мещерская обожала летние кафе. Как жалко, что в Москве такое короткое лето...

– Прошу, – повела ее официантка к свободному столику.

– Женька!

Женя оглянулась – не сразу узнала Лилю Рыжову, свою бывшую одноклассницу. М-да, этот синевато-медный цвет волос удивительно не идет ей...

– Лиля... Привет! Вот это встреча... В Москве, где столько миллионов людей...

– Садись ко мне. Я одна. Или ты ждешь кого-то?

– Нет-нет, я тоже одна... С удовольствием с тобой поболтаю, – улыбаясь, Женя села за Лилин столик. – Пожалуйста, зеленый чай... – обратилась она к официантке.

– Зеленый чай... – чиркнула та в блокнотике. – Все, пирожные заказывать не будем?

– Нет, спасибо.

– Чего, на диете? – поинтересовалась Лиля, когда крахмально-лилейная официантка упорхнула. – Тут потрясающий шоколадный торт, я прямо с ума по нему схожу... Дорогущий. Но надо же хоть иногда себя чем-то побаловать!

– Лилечка, когда женщина начинает баловать себя пирожными и тортиками – это опасно... – засмеялась Женя.

– А чем еще себя баловать?

– Любовью! – возвышенно произнесла Женя, потом снова засмеялась.

– Тебе-то хорошо, ты мужем прикрылась, – вздохнула Лиля.

– Ой, Лиля, только не надо так идеализировать семейную жизнь! – махнула рукой Женя.

– Что, ругаетесь?

– Ну что ты! Мы интеллигентные люди... Мой муж вообще не имеет привычки ругаться.

– Везет! – помрачнела Лиля. – А мой бывший не только ругался, но еще и руки распускал... Слушай, а с Мухиным у вас как?

„Все знают. Все всё знают... – пришлось печально констатировать Жене. – Хотя чего тут удивительного – мы с Сенькой и не скрывались! На том вечере, когда Максимыч был, танцевали, обнимались...“

– Никак, – честно ответила Женя.

– Брось, Женьк, ты ж знаешь, я не трепло...

„Трепло, и еще какое!“ – машинально подумала Женя. Но скрывать ей было нечего. Если уж даже муж знал о ее романе с Мухиным! Женя Мещерская старалась быть максимально открытым человеком и проговаривать с окружающими все вопросы. Меньше сплетен и домыслов – вот она я, вся как на ладони... Но самое сокровенное, самое интимное – свои чувства и переживания – она всегда держала при себе.

Рассказать о своей семейной драме – запросто.

Поведать о своей депрессии и тоске, которые она испытывала во время этой драмы, – никогда.

– Мы расстались с Мухиным... Спасибо. Нет-нет, сахар можете сразу убрать! И чай я сама налью...

– Такая любовь у вас в школе с Сенькой была... – наблюдая за Жениными манипуляциями с чайником, завороженно произнесла Лиля. – Я помню!

– У всех у нас была первая любовь, – согласно кивнула Женя. Отпила из чашки. Одобрительно кивнула...

– Но у вас с Сенькой – это просто что-то! Нина Ильинична, директриса, была просто уверена, что вы поженитесь! – наседала Лиля.

Лиля, как и все российские женщины, обожала обсуждать то, что обсуждать даже между близкими друзьями – не совсем удобно. Женя, прожившая почти половину жизни за границей, немного отвыкла от этого...

– Нина Ильинична? Была уверена, что мы с Мухиным поженимся? – подняла брови Женя. – Нет. Нина Ильинична очень умная женщина. Она мне еще в девятом классе сказала – за таких, как Сенька, замуж не выходят. И была абсолютно права!

– Серьезно? Она тебе прямо так и заявила? Ильинична наша?

– Да, – улыбнулась Женя.

– Но такая любовь... – Лиля Рыжова принялась остервенело щелкать зажигалкой. Наконец прикурила.

– Такая любовь не может закончиться браком, – мягко произнесла Женя. – Даже если бы мы с Мухиным поженились, то все это продлилось бы очень недолго...

– Почему?

– Потому что Сеня Мухин, грубо говоря, – плохой мальчик, – принялась терпеливо объяснять Женя. – Сладкий и гадкий... Тот тип мужчин, от которых женщины без ума. Тот тип мужчин, которые невольно – не по злобе, а именно невольно – способны сломать жизнь и себе, и той женщине, которая задержится с таким мужчиной чуть дольше, чем надо.

– Сладкий и гадкий... – мечтательно повторила Лиля. – Это ты хорошо сказала!

– Это не я сказала, это фильм такой есть...

– Ну неважно. Сладкий и гадкий! Ой, у меня прямо мурашки... Обожаю таких мужиков!

– Лилечка, умная женщина должна бояться таких мужчин. Бежать от них как от огня. Я чуть душу свою не потеряла! – вдруг вырвалось у Жени.

– У меня тоже было нечто похожее... Может, вина закажем? – оживилась Лиля и привстала, намереваясь кликнуть официантку.

– С утра? – с холодным удивлением спросила Женя.

– Совсем ты на этом Западе испортилась... Какая разница, утро или вечер – если такой разговор?!

– Нет, Лилечка, с утра я не пью, – твердо ответила Женя.

– Ну ладно, черт с тобой... – Лиля снова села. – Короче, Жень, у меня тоже был роман... – Она закатила глаза. – Главное, никто не знал. Ни мать, ни подружки... Тоже в школе.

– Правда? – подливая себе чаю, сдержанно удивилась Женя.

– Ага! Он – скотина, жестокий и нежный одновременно... Вертел мной как хотел. Прикинь, мой первый мужчина! Тоже в девятом классе... Нет, началось еще в восьмом, а в девятом уже все по-серьезному...

Женя деликатно улыбнулась:

– Лилечка, так кто он?

– Ни за что не догадаешься. Тарас Николаев! – выпалила Лиля. Потом не выдержала, все-таки подозвала официантку: – Девушка, красного вина, сухого... – Она мельком глянула в карту вин, наморщила нос. – Хотя нет, лучше „Советского шампанского“. Полусладкого... Сладкого! Бутылку.

– Одна-ако...

– Молчи, Мещерская! – пылко воскликнула Лиля. – Ты не хочешь, и не надо...

Официантка принесла бутылку в ведерке со льдом. Налила в бокал. Лиля выпила, промокнула салфеткой губы, оставив на ней ядовито-рыжий след помады.

Женя подумала и кончиками пальцев перевернула салфетку. Впрочем, Лиля ничего не заметила.

– Короче, это было что-то! Тоже такая любовь сумасшедшая...

– С Николаевым? А я думала...

– Что он с Одинцовой? Нет, с Одинцовой он потом сошелся, сразу после школы... – Лиля налила еще бокал.

– Я ничего не знала.

– Никто про нас с Тарасом не знал!

– А почему он Одинцовой увлекся? Она была интересной девочкой, но... Холодноватой, как мне кажется, – осторожно заметила Женя.

– Да ужас. Я думаю, Ника его приворожила... – мрачно, с болью в голосе, произнесла Лиля. – Иначе это никак не объяснить! Он перед ней буквально на коленях ползал...

– А какой вывод, Лилечка? Вывод очень простой – мужчину нельзя любить слишком сильно. В данном случае Вероника Одинцова вела себя очень мудро.

– Мудро! – фыркнула Лиля. – А еще подругой она мне была... Мы последние классы с ней за одной партой сидели, на переменах тоже вместе... Но она ничего не заметила. Ну, что у нас с Тарасом роман...

– Первая любовь – это как болезнь. Чем раньше и быстрей ею переболеешь, тем легче потом. И осложнений меньше... Это как краснуха, например. У меня вот затянулось надолго... – Женя спохватилась и замолчала. Конечно, было бы заманчиво тоже вывалить сейчас на Лильку все свои страдания-переживания, но... потом так мерзко на душе будет. Чем больше открываешься, тем беззащитней становишься. А разумная девочка не должна подставляться.

– Но у тебя с Мухиным – все? – жадно спросила Лиля.

– Да, все, – кивнула Женя.

– И ты вот так спокойно...

– А что делать? Ломать дальше свою жизнь? – Женя пожала плечами. – Нет уж, она у меня одна. А с Сенькой ничего не получится, никогда. Только очень умные, очень разумные девочки это понимают и доживают до старости в счастье и спокойствии.

– Скучно.

– Да, скучно! – слегка рассердилась Женя. – По горам тоже лазить весело, экстримом всяким заниматься... Но очень велик шанс, что разобьешься. И лежи тогда либо в гробу, либо на больничной койке, с переломом позвоночника... Что одно от другого не особо отличается!

– Нет, Женька, ты меня не поймешь...

– Погоди. Ты, Лилечка, хочешь сказать, что до сих пор без ума от Тараса Николаева?

– Да.

– И готова ради него на все?

– Да.

– И тебе все равно, чем закончится ваш роман – если вы с Тарасом снова сойдетесь, разумеется?

– Да. Хотя я, конечно, рассчитываю на хеппи-энд!

– Ну тогда ты заслужила... заслужила кое-что.

– Жень, ты о чем? – холодно спросила Лиля. – И не юли, пожалуйста, я этого не люблю.

„Не юли...“ Фу, какая она все-таки грубая, бесцеремонная! Как это по-русски? А – хабалка!» Женя посмотрела Лиле Рыжовой прямо в глаза и произнесла отчетливо и очень выразительно:

– Вероника ушла от Тараса.

Лиля побледнела. Снова начала судорожно щелкать зажигалкой.

– Лилечка, возьми мою, пожалуйста.

– Как – ушла? Вероника ушла от Тараса? Откуда ты знаешь?

– От Светы Шиманской. Света зачастила в Академию питания, а Вероника там работает... В академии уже все знают. Кстати, Света похудела на двадцать килограммов, причем без всякого вреда для здоровья. Счастлива-а!

– Мне на эту Шиманскую... десять куч, – Лиля сделала несколько глубоких затяжек подряд. – Значит, Тарас сейчас один?

– Один, совсем один.

– А почему ушла? Может, это он ее бросил?

– Нет, Светка сказала – она ушла...

– Ну и дура эта Вероника. Господи... а я сижу тут! – Лиля внезапно рванулась, чуть не опрокинув стол.

– Лиль...

– Вот деньги, я побежала...

– Лилечка, сядь.

– Что? – Лиля плюхнулась обратно на стул.

– Ты хочешь бежать к Тарасу? Вот так, не подготовившись?

– А что?

Женя Мещерская никогда не давала советов – ну, кроме тех случаев, когда их у нее специально спрашивали. Но для Рыжовой она решила сделать исключение.

Женя Мещерская, по сути, сейчас являлась спасительницей человечества. Благодаря ей одной вульгарно выглядящей особой станет меньше...

– Лиль, смени цвет волос. И макияж...

Лиля Рыжова ничуть не обиделась. Наоборот, она так и вцепилась в Женю:

– Как? Чего мне надо сделать?

– Ну сделай примерно то же, что было двадцать лет назад... Это, кстати, психологически должно подействовать на Тараса.

– Ты думаешь? Я тебе верю! Ну все, я побежала. Столько дел, столько дел... Кстати, потрясная сумка.

– Спасибо. Только что купила. А по-моему, ничего особенного...

– Где купила? За сколько?

Женя ответила. Глаза у Рыжовой полезли на лоб.

– Женька... Я так тебе завидую! Женька, ты самая счастливая из нашего класса! Спасибо, дорогая...

Рыжова послала воздушный поцелуй, сорвалась с места и убежала.

Запел сотовый.

– Алло? – благожелательно отозвалась Женя.

– Это я. Ты где?

Законный супруг. Левушка.

– В кафе. Неподалеку от Консерватории... А что?

– Нет, ничего.

В трубке раздались короткие гудки.

Женя налила себе в чашку остывающего чая. Официантка убрала бутылку.

– Счет?

– Да, пожалуй...

Через пять минут, когда Женя уже собиралась уходить, расплатившись, вдруг появился Лева.

– Ты что, следишь за мной? – вяло спросила Женя.

– Ты одна? – Он сел напротив, вытер платочком лоб.

– Как видишь.

– А это чье? – кивнул он на пепельницу.

– Лилю Рыжову встретила.

– Кого?

– Свою бывшую одноклассницу. Представляешь, в Москве столько миллионов человек живет, а мы встретились...

– Ну да. Просто чудо.

– Лев, ты мне не веришь?

– Верю.

– Пожалуйста, не проверяй меня, – попросила она с легким раздражением. – Это неприятно.

– Я не проверяю.

– А что ты тогда делаешь? – вздохнула Женя.

Муж нахмурился, опять вытер лоб.

Теплый, почти летний ветер трепал полотняный навес над их головами, из Консерватории доносились звуки музыки – легкой, обещающей безумное счастье...

– Я соскучился, – сказал муж.

– Ты?.. Не смеши меня! – отмахнулась она.

Лева вдруг поймал ее руку, прижал к своим губам.

В первый раз за последние два года он поцеловал Женю. В первый раз!

– Я соскучился, – повторил муж.

– Лева, мы почти все лето были вместе! – Женя попыталась рассмеяться.

А он повторил настойчиво:

– Ты не представляешь, как я по тебе соскучился...

* * *

«Свиркин, послезавтра будет суд. Клим хочет вернуть себе свое имя. Ты можешь засвидетельствовать, что это Клим Иноземцев, и никто другой».

Вероника кликнула на кнопку «отправить».

Она не испытывала к Свиркину особой ненависти. Она просто презирала его. И давала ему последний шанс остаться человеком.

Но он так и не ответил.

Вечером, подходя к дому, где они жили теперь с Климом и Маргаритой Сергеевной, Вероника увидела Свиркина. Он вышел ей навстречу из-за деревьев.

– Ника! Я вот решил лично... встретиться.

– Как ты меня нашел? – поразилась Вероника.

– Элементарно. Я же помню, где жил Клим.

– Ты придешь на суд? – сурово спросила Вероника.

– Нет. И, пожалуйста, больше не лезь ко мне! – Он говорил с испугом, недовольством, то и дело оглядываясь на подъезд – видимо, очень не хотел встречаться с Климом.

– Ты боишься...

– Нет! – быстро ответил он.

– Тогда зачем пришел?

– Я же говорю... Не лезьте ко мне больше!

– Хорошо, – с холодной яростью произнесла Вероника. – Обойдемся без тебя. Свидетелей и так хватает...

– Тогда зачем вам я?

– Дать тебе шанс.

– Какой шанс? – Свиркин вздрогнул. – Послушай... я, кажется, понял! Если я откажусь, Клим мне начнет мстить, да?

– Больно надо... Кстати, Тарас тебе перестал платить?

– Тарас? Платить?

– Ведь он платил тебе все эти годы – за молчание...

– Никто не докажет! – Свиркин облизнул губы. – Никто ничего не докажет...

– Иди отсюда. У тебя будет свой суд.

– Какой суд?! – Свиркин так и взвился. – Ага, все-таки Клим собирается мне мстить... Но вы ничего не докажете, ничего!

– Другой суд будет, – засмеялась Вероника и показала на небо.

– Ника, Ника... Не смеши! – с явным облегчением засмеялся Свиркин, когда понял, на что намекает его бывшая одноклассница. – Ты же ученый...

– Как знаешь, – пожала она плечами и пошла к подъезду. Потом обернулась: – Зачем нам тебе мстить, Свиркин? Ты и так уже мертв.

– А, метафоры все... Поэзия. Символизм... Ты хорошо запомнила уроки Ренаты Савельевны!

Вероника пропустила его слова мимо ушей.

– Тарас тебя убил – давно, двадцать лет назад. Ты мертвый, Свиркин. Ты живой труп, знаешь? – Вероника принялась набирать код на двери – домофон к этому времени уже починили.

– Минутку... Тарас меня убил? Ты бредишь!

– Ты не знаешь эту историю? Тарас тебя отравил знаменитым ядом кураре!

– Да погоди ты... – Свиркин, тяжело дыша, подбежал, схватил за руку, не давая уйти. – Ты о чем, Одинцова?..

– О том, что ты принимал все эти годы деньги от своего отравителя! – насмешливо произнесла она. – Не прикасайся ко мне... Ты смердишь.

– Кто меня травил? Тарас? Как? Я же жив! – Свиркин явно волновался. Он чувствовал, что Вероника сейчас намекает на какие-то события, до сих пор неизвестные ему. Как же так, он, Иннокентий Свиркин, который привык быть в курсе всего, – чего-то не знает?!.

Он, который скрывался под псевдонимом Абдурахмана ибн Хоттаба и незримой тенью присутствовал среди бывших одноклассников...

– Ты вредина... Ты – злая! – возмущенно-жалобно продолжил Свиркин. – Ты просто хочешь побольнее меня уколоть... Приплела какой-то яд... И Тараса ты тоже ненавидишь! Интриганка – вот кто ты, я понял!

– Ты помнишь, в школе ходили слухи, что Максимыч в своей лаборатории хранит яд кураре?

– Ну да... Но это же бред! Никакого яда у него не могло быть... – нервно произнес Кеша Свиркин.

– Это мы сейчас понимаем. Мы, взрослые уже люди. А тогда мы еще детьми были... Какой-то дурак распустил слух, и все поверили.

– Я не понимаю... – жалобно простонал Свиркин.

– Сейчас поймешь. Тарас влюбился в меня. Узнал, что я без ума от Иноземцева, а Иноземцев тоже без ума от меня... И решил устранить соперника.

– Иноземцева! Иноземцева он решил устранить! А я-то тут при чем?! – взвизгнул Свиркин.

– Кеша, мужчине очень не к лицу, когда он впадает в истерику, точно баба... Продолжаю. Тарас решил убить тебя, чтобы все подумали на Клима. Ведь вы с Климом подрались, и Клим заявил во всеуслышание: «Я убью тебя!» Было такое?

– Было... – прошептал Свиркин.

– Так вот. Тарас попросил Вовку Воскобойникова, известного школьного хулигана, украсть из лаборатории яд кураре.

– Но никакого яда не существовало!

– Да! Совершенно верно. Вовка принес Тарасу обычный раствор марганцовки. Тарас, еще не зная, что это никакой не яд, подлил раствор в пиво. Вы пили пиво в тот день?

– Пили... – севшим голосом прошептал Свиркин.

– Пили. Ты еще его леденцами из жестяной коробочки закусывал, да?

– Да... Но я еще ребенок практически был, и вообще, те времена, такие простые, невинные... Вот и закусывал пиво леденцами! Сейчас это, конечно, кажется дико смешным...

– А Тарас верил в кураре... – заметила Вероника. – Тоже – невинное, доверчивое дитятко! И это невинное дитятко подлило тебе яд.

– Но это не яд был вовсе!

– Тарас не знал тогда, что это никакой не яд! – спокойно, четко повторила Вероника. – Он хотел убить тебя, и он налил тебе яду. Он ждал, пока ты умрешь... Чтобы всю вину свалить на Клима, который к тому времени уже присоединился к вашей компании. Тарас хладнокровно убивал тебя, Кеша! И неважно, что у него не получилось...

– Как это неважно, как это неважно... – испуганно забормотал Свиркин. – Слава богу, я жив!

– Значит, ты готов простить Тарасу его намерение убить тебя?

– Нет, но... погоди, ты как-то все передергиваешь...

– Я просто рассказываю тебе факты. Продолжим. Что было потом?.. Тарас наконец понял, что это был не яд. И в голове у него родился новый план. Спонтанно, тут же! Он знал, что Клим не позволит тебе снова отозваться обо мне грубо... Он знал, как Клим отреагирует, и...

– Я понял, – перебил Свиркин тусклым голосом. – Дальше я все помню прекрасно. Этот глупый розыгрыш...

– Кеша, тебе не страшно было лежать в могиле Черного Канцлера? Совсем-совсем не страшно? Ты ведь потом и гроб открыл, любопытный ты наш, жестянку из-под леденцов туда бросил...

– Я был ребенком! Семнадцать лет мне было!

– А сейчас тебе сколько годиков? Так и осталось – семнадцать. Ты, бедный мальчик, так и не научился отвечать за свои поступки... – пропела Вероника. – Ты за эти годы так и не стал старше ни на один день... Ты умер семнадцатилетним, милый Кеша. Тебя убил Тарас. А потом долго-долго жертвовал денежки на обелиск над твоей могилкой...

Свиркин был уже не бледный, а какой-то белый. Губы у него дрожали.

– Стерва... – жалостным и одновременно полным ненависти голосом произнес он. – Ну ты стерва, Ника Одинцова...

– Да-а?.. А что я теперь, должна тебя по головке гладить? Утешать: «Ах, милый Кеша, ты не виноват, ты был малюткой...»

– Стерва, стерва! – плачущим голосом завопил Свиркин.

– Я – стерва? Ну ты нахал... Я милосерднейшая женщина. Я даю тебе шанс – поступить не как мальчик, а как муж. Признать свои ошибки. Покаяться... Перед собой покаяться! Перед Климом. Передо мной. Перед Маргаритой Сергеевной. Ведь потом, там... – Вероника опять подняла палец вверх, – ...там с тебя спросят. На Страшном суде. И никто, никто уже не скажет слова в твою защиту. Никто!

– Это все лирика... Метафора... И вообще, это все ненаучно... Я атеист! Никто с меня ничего не спросит! И вообще я ни в чем не виноват... Это Тарас. Он затеял, ему и отвечать!

* * *

Иннокентий Свиркин принадлежал к тому типу мужчин, которые полагаются исключительно на свой рассудок. Он не страдал рефлексиями, не поддавался женским слезам и был до мозга костей материалистом.

Конечно, в этой безумной, современной жизни ему часто приходилось нервничать, но он быстро справлялся с собой. Потом мудро старался избегать тех людей или те ситуации, по вине которых он нервничал.

С глаз долой – из сердца вон!

Он никогда не вспоминал об истории с Климом. Так ему и надо. Клим сам виноват! Нечего было руки распускать... Клим Иноземцев заслужил свое изгнание.

Иннокентий Свиркин был уверен, что живет правильно.

Не бедствует, на кусок хлеба с маслом хватает, в курсе всего, что происходит в мире. У него, у Свиркина, все под контролем! На любой каверзный вопрос он даст ответ. На каждое происшествие (а ведь всего не избежишь!) у него уже заранее подготовлено алиби.

Не был, не состоял, ничего не знаю.

Поэтому идите все к черту...

Но сейчас, после разговора с Вероникой, бывшей одноклассницей, он чувствовал себя очень странно.

Оказывается, в его жизни было то, о чем он не знал. К чему не сумел подготовиться.

Тарас хотел его убить. И убил бы, если б яд кураре был ядом, а не раствором марганцовки... Тарас был готов принести его в жертву! То есть плохо не то, что хотел убить, а что он, Кеша Свиркин, так и не догадался об этом.

Был не в курсе. Целых двадцать лет! Целых двадцать лет принимал из рук своего «убийцы» деньги...

Если бы Тарас был убийцей вообще – то есть убивал всех кого не лень, – Кеша принял бы от него деньги. Но принимать деньги из рук СВОЕГО убийцы...

Впрочем, как уже было сказано, Кеша не позволял себе рефлексировать. Он был мудр, и рассудок у него всегда главенствовал над сердцем.

«Надо с Тараса еще денег стребовать! – вдруг озарило Кешу Свиркина. – За моральный ущерб... Пусть до конца жизни со мной расплачивается!»

Кеше моментально полегчало. Он даже развеселился! Он снова в курсе всего, и он сумеет воспользоваться этим... Выходит, даже на марганцовке можно подзаработать. Ай, спасибо Одинцовой...

Ликуя, Свиркин вприпрыжку бежал к метро. Чтобы сократить дорогу, свернул на пустырь – там недавно снесли старый дом, а теперь, как водится, собирались построить на его месте офисный центр. Нырнул под заградительную сетку.

Строительный мусор уже увезли, остались только кучи песка да кое-где битые кирпичи.

– Эй, куда? – сердито закричал невесть откуда взявшийся сторож. – В обход иди, мужик!

Кеша сделал вид, что ничего не услышал. Тем более что до конца пустыря оставалось совсем немного. Не возвращаться же?

Он демонстративно отвернулся на бегу. В этот момент наступил на кирпич, потерял равновесие и... упал в яму.

Бумс!..

Слава богу, ничего не расшиб. Испачкался только немного.

Матерясь, сторож вытащил Кешу из ямы, выпроводил с пустыря. Стоя за оградой, Свиркин отряхнулся.

«Ну вот, брюки теперь в земле... Отстираются ли?» – с неудовольствием подумал он. Этот сырой, затхлый запах...

«От тебя смердит», – сказала Одинцова. Вот теперь от него, от Кеши, действительно пахнет могилой! Он невольно вспомнил то, как сидел в склепе Черного Канцлера, давясь от хохота. Тоже этот сырой, затхлый запах...

«Ты мертв. Ты уже двадцать лет как мертв. Тебя убил Тарас», – сказала Одинцова.

Стерва.

Кеша никогда не связывался со стервами. Один раз уже обжегся... Чудом удалось отбиться от алиментов. С тех пор он очень вдумчиво выбирал себе подруг жизни. Не дай бог попадется такая, как эта Вероника, так всю душу вытянет... В данный момент он сожительствовал с приезжей из Молдавии. Она была на десять лет старше. У нее было двое своих взрослых детей в Кишиневе. Ни при каком раскладе забеременеть она не могла. Очень усердная. Любила убираться. Превосходно готовила мамалыгу...

Иннокентий Свиркин нигде не работал. Он был рантье – сдавал двухкомнатную квартиру, которую получил от деда-ветерана. Сам жил в однушке родителей – они тоже умерли. Сидел с утра до вечера за компьютером, в Интернете, играл на бирже. Иногда очень удачно... Тарас до последнего времени тоже платил регулярно – за молчание. Так и сказал: «Молчи, Кеша, никуда не высовывайся, с одноклассниками не встречайся! Как будто нет тебя...» Как-то Свиркин права хотел получить, но после нескольких поездок с автоинструктором понял, что только ненормальные могут ездить по Москве. Он, разумный Иннокентий Свиркин, этого делать не мог.

«Ты мертв. Ты так и остался семнадцатилетним. Не муж, а мальчик... Не способен на поступок. Ты умер. Ты умер...»

Сырой, затхлый запах земли.

Он – никто. Его нет! А все, чем он обладает, выражаясь языком метафор, – лишь красивый обелиск... «Здесь лежит Иннокентий Свиркин. Он умер в расцвете лет. Его отравил его приятель».

Кеше Свиркину вдруг стало холодно – несмотря на то что вечер был теплый. Ему стало страшно.

Он минуту рассматривал свои испачканные землей ладони, а потом шустро повернул назад.

Где эта улица, где этот дом... Двадцать лет туда не заходил!

Рванул на себя дверь – она не поддалась. А, тут домофон... Что же делать?

Номер квартиры он помнил прекрасно.

Набрал цифры.

После нескольких гудков отозвался мужской голос:

– Да?

Голос был незнакомым и знакомым одновременно. Звук этого голоса вызвал в душе Кеши Свиркина целую бурю эмоций. Он перестал соображать, что говорит, что делает... Рассудок у него полностью отключился.

– Клим... Клим, это я! Я, Кеша! – Свиркин всхлипнул, вытер слезы чумазой ладонью. – Клим, открой... Я должен с тобой поговорить!

Домофон молчал.

– Клим!!! Открой мне... Клим, я виноват. Клим, прости меня!..

Домофон не ответил. Потом вдруг раздался щелчок и звук зуммера. Это значило, что дверь открыли.

Кеша Свиркин вошел в подъезд.

Он помнил, что надо подняться на четвертый этаж.

Но почему-то не стал вызывать лифт.

Опустился на колени.

Плача и причитая, он полз на четвертый этаж на коленях...

А на брюки ему было глубоко наплевать.

* * *

– ...Уф. Вроде сентябрь, а жара как летом! – Светлана Викторовна поставила сумки на кухонный стол, начала разбирать их. – Творожок будешь?

– Нет, спасибо, – вежливо ответил Тарас. – Вы были у них?

– Была. Сейчас, поставлю все в холодильник и расскажу... Что это у тебя тут, в полиэтиленовом пакете?

– Это мясо.

– Ну да, ты же настоящий мужик у нас... – с одобрительной улыбкой произнесла Светлана Викторовна. – Только подтекает. Пакет, видно, хлипкий... Где у тебя тряпка?

Тарас отошел к окну, дожидаясь, пока теща освободится.

– Кажется, все... – Она захлопнула холодильник, сполоснула руки и села на стул – прямая, подтянутая, собранная. Начала: – Была у них. Видела.

– Всех?

– Всех. И дурочку мою, и этого, и мать его.

– Вы говорили с ней?

– Говорила. Она не хочет меня слушать. Делает все назло... В нее как будто демоны какие вселились. Слушай, ты сейчас, конечно, скажешь, что я старая дура, и будешь совершенно прав, но... А если на нее святой водой побрызгать? В церковь отвести, к батюшке...

– Экзорцизмом предлагаете заняться? – усмехнулся Тарас.

– Чем? Нет, я просто предлагаю злых духов из нее изгнать... Хотя это ерунда все. Но, как говорится, утопающий хватается за соломинку!

– Как она выглядит?

– Плохо. Совершенно перестала за собой следить, обвешалась этими амулетами...

– Какими амулетами? – Голос у Тараса дрогнул.

– А этот же, ейный... Ейный амулеты делает.

– Что, правда?

– Ну, в смысле, ювелиркой он занимается! – нетерпеливо уточнила Светлана Викторовна. – Цепи, кольца, серьги... И все – из граната. Я ей сто раз повторила: «Ника, это не твой камень, он тебе совершенно не идет, сними!» А она – ни в какую. Я же говорю – все назло мне. Прямо жутко на нее смотреть! Придет домой, а он на нее навешивает, навешивает, чего за день налепил... Тьфу.

– Он делает ювелирные украшения?

– Да, да!

– Только для нее?

– Нет, конечно. В какой-то конторе работает. На всякий случай спросила, где эта контора. Он мне ответил... Ну вот, забыла! – Светлана Викторовна хлопнула себя по лбу. – В каком-то проезде она располагается. Телеграфном? Триумфальном проезде? Нет, забыла... Короче, в каком-то проезде. Уж что за проезд... помойка какая-нибудь, наверняка!

– Ладно, это неважно.

– Как это – неважно? – возмутилась Светлана Викторовна. – Можно прийти туда, раскрыть его начальству глаза, кого они приютили... Хотя офис главный в этом проезде, а работает Клим уже где-то в другом месте...

– Она счастлива? – нетерпеливо спросил Тарас.

– В смысле?

– Ника выглядит счастливой?

Светлана Викторовна задумалась. Потом медленно произнесла:

– Врать не буду... Да, она так и порхает – Клим то, Клим се... А мать его ручки на груди сложила и смотрит на них с такой блаженной улыбкой, точно слабоумная... Ее спросишь о чем – так отвечает не сразу. Точно из забытья выныривает: «А?.. Чего?..»

– А он?

– Ой... – Светлана Викторовна сморщилась, махнула рукой. – Лучше не спрашивай. Страшен как черт. Морда прямо уголовная, в шрамах вся!

– Он сидел в тюрьме? – в первый раз оживился Тарас.

– Говорит, в Чечне служил. Я, Тарас, читала в одной газете про тех, кто там служил. Ну что там, что в Афганистане когда-то... Это глубоко ненормальные люди. Со сломанной психикой. Жалко, конечно, некоторых, но что теперь... Психика-то сломана!

– Как он к ней относится?

– К Нике? – Светлана Викторовна опять задумалась. – Ну, так...

Она замолчала. Тарас по ее молчанию догадался. Хорошо относится. С нежностью... Теща не хотела лишний раз травмировать зятя.

– Господи, как мне плохо, – мрачно произнес Тарас. – Двадцать лет я прожил с этой женщиной, а она...

– Ненормальная.

– Мне от этого не легче...

– Она действительно ненормальная! – взорвалась Светлана Викторовна. – Может, ее в психлечебницу сдать? Прикинь, Тарас, они с этим своим мяса не жрут! Овощи, кашки... А без мяса-то мозги не работают.

– Ну я тоже не всякое мясо стану есть... – неохотно признался Тарас.

– Ой, ну ты его хоть иногда ешь!.. А они, прикинь, ничего из натуральной кожи не покупают – ни сумок у них, ни дубленок... Специально в шкаф залезла, проверила. Что еще? А, стараются пакетов полиэтиленовых не покупать. Вот сейчас в холодильник заглянула, вспомнила. Ника с авоськой в магазин ходит. Как испачкает – в стиралку запихивает, не выбрасывает. Тарас, а в чем пакеты-то полиэтиленовые виноваты?

– Они не разлагаются в природе... Неэкологично, – без всякого выражения произнес Тарас. – В западных фильмах – не замечали? – люди только с бумажными пакетами ходят...

– Бред! – исступленно повторила Светлана Викторовна.

– Она не вернется...

– Послушай, да чего ты киснешь... Уж сколько времени прошло, а ты так ничего и не сделал! Мужик ты или кто?

– А что я могу сделать? – холодно спросил Тарас.

– Ну хоть что-то!

– Например?

– Сходи к ее начальству, в академию. Скажи – разве может эта ненормальная в таком месте работать?! Нет. Ты ведь знаешь, что она без своей работы жить не может. А если выгонят ее, так, может, она задумается тогда. Оглядится, увидит, где живет, какой хмырь теперь с ней рядом... Опомнится и вернется к тебе!

Светлана Викторовна помолчала. Потом произнесла уже другим, спокойным тоном:

– Я, Тарас, больше не приеду сюда.

– Почему?

– Потому что я тебе больше никто. Какой смысл? – усмехнулась она.

– Вы, Светлана Викторовна, очень умная женщина, – сказал Тарас. – Я вас уважаю.

– Ладно, мне ехать пора. Там Пахомова за питомником присматривает, а от нее мало толку...

– Погодите, сейчас Игоря вызову. Он вас до вокзала довезет...

* * *

У Кутельянца был приемный день – среда, с трех до шести. Тарас записался к нему.

Он не столько хотел последовать совету своей тещи, сколько хотел увидеть Веронику.

На проходной показал паспорт, ему выписали временный пропуск, объяснили, где находится резиденция Аванеса Ашотовича...

– Найдете? – спросил охранник, выписывавший пропуск. – А то мне отлучаться нельзя...

– Найду.

– Там, еще одно здание, за лабораторным комплексом...

Тарас пересек сад. Прямиком в лабораторный комплекс. Он тут никогда не был, но со слов Ники примерно все представлял – что да как... Никто на него внимания не обращал – вокруг сновали люди, в основном в белых халатах. Он, такой импозантный, в роскошном итальянском костюме, не вызывал лишних подозрений...

Лабораторный корпус строили в семидесятые – много стекла и бетона... Торчащие наружу лестницы – тоже в стеклянных футлярах со множеством граней («Стаканчики граненые упали со стола...»). Сад как на ладони – красиво.

Тарас остановился на лестничном пролете и вдруг увидел Веронику. Метрах в десяти-пятнадцати от себя, этажом ниже, в боковом флигеле...

Лабораторию метаболизма, в которой она работала, было видно как на ладони – стены-то из стекла.

Яркий свет. Какие-то аппараты. Шкафы, тоже стеклянные. Столы с компьютерами. Вольер еще вроде...

Сотрудницы Ники (их Тарас знал в лицо, встречались когда-то, на каком-то празднике). Как их там? Ах да, пучеглазая чумичка – Маша, а эта пожилая толстуха – Нонна Игнатьевна.

Ника.

Тоненькая, удивительно стройная, веселая, оживленная. Держит мышь за хвост, чуть не целует ее. Опускает назад, в вольер. Говорит.

Нонна Игнатьевна хохочет.

Маша раскладывает на большом столе какие-то распечатки, напоминающие простыни...

Ника наклоняется над ними, что-то показывает, объясняет Маше и Нонне Игнатьевне.

Ника изменилась. Она не стала моложе, но что-то в ее облике безумно напоминало девочку из прошлого. Такой она была в школе. Живой, веселой, милой. Эти легкие, свободные движения... Блеск в глазах. Ей хорошо сейчас – это и слепому видно! Она счастлива.

Тарас смотрел на нее сверху вниз, из своего стеклянного стакана, и чувствовал, как сердце наполняет холод. Это была не ревность к Климу даже... При чем тут Клим Иноземцев? Да провались он, длинноногий дурак... Дело в Нике, жене.

Это что ж получается – она наплевала на те двадцать лет, которые Тарас потратил на нее? Так легко, без сомнений, она вдруг перечеркнула все? Забыла? Предала окончательно?!

Первое время после ухода жены Тарас ждал, что она вернется обратно, одумается. Он, конечно, не без ехидства отчитает ее, а потом примет в дом... Но она не возвращалась. Тарас тогда стал надеяться на то, что Веронике мешает вернуться назад гордость. Она и рада бы, да не может... Не может она быть счастливой без Тараса, что бы там ни утверждала Светлана Викторовна...

Потому Тарас и явился сейчас в академию, чтобы самому посмотреть на Веронику со стороны, оценить ее душевное состояние. Визит к Кутельянцу – только предлог... Попасться ей навстречу – вот так неожиданность, Ника! Она смутится, побледнеет, закусит губу, рванется в сторону... Тогда он преградит ей путь, произнесет строго и печально: «Ника, может быть, хватит уже?» Она заплачет, он ее обнимет... И все снова будет хорошо.

Не будет – понял сейчас он. Столько недель и месяцев надеялся, ждал, не терял надежды – все образуется, все вернется на круги своя... Не образуется. Не вернется.

Ника никогда к нему не вернется – внезапно открылась ему истина.

Холод в сердце. Ненависть к Веронике, неблагодарной...

Тварь. Гадюка.

Тарас провел ладонью по лицу, затем резко развернулся, сбежал по лестнице вниз.

Выскочил из лабораторного корпуса, но направился не к выходу, а к следующему зданию. Раз уж записан к Кутельянцу, то чего терять...

О чем он будет говорить с академиком, членом-корреспондентом, магистром, президентом чего-то там... и прочая и прочая, Тарас представлял весьма смутно. Дражайшая теща вовремя напомнила, что Вероника жить не может без своей работы.

Но ничего, как-нибудь экспромтом... Придумается само. Кутельянцу надо заморочить голову. Наговорить про Нику что-нибудь такое, чтобы он вышвырнул ее с работы.

Ох, вот она завертится тогда... Счастливая улыбочка вмиг слетит с ее личика, томные глазки потухнут!

...Резиденция директора Академии питания располагалась в роскошно отделанном крыле – не всякий преуспевающий банкир работает в подобных интерьерах... Вот, а говорят, что ученые бедствуют! Жирует директор-то. На какие шиши, простите? Хотя у них тут клиника – из народа, желающего похудеть, сосут деньги... Бизнесмены от науки!

В кабинет к Кутельянцу Тараса проводила секретарша лет пятидесяти, сухощавая и элегантная:

– Прошу, Аванес Ашотович ждет вас...

Кабинет директора – роскошный и светлый, с гипюровыми шторами – напоминал времена счастливого застоя. Тарас первым делом почему-то посмотрел на эти шторы, а не на хозяина. Вдруг вспомнил, что Кутельянцу скоро восемьдесят...

– Добрый день, Тарас Викторович! – Директор вышел из-за своего стола, пожал Тарасу руку.

– Добрый день, Аванес Ашотович.

– Раиса Ивановна, нам бы чайку... Прошу, садитесь.

Аванес Ашотович не напоминал человека, которому под восемьдесят. Седой – да... А так его возраста Кутельянцу не дашь. Темное лицо, точно вырубленное из скалы, яркие сливовые глаза. Не моргал, смотрел прямо.

– Я ведь наслышан о вас, Тарас Викторович, – первым начал Кутельянц, с холодной благожелательностью глядя на гостя. – Супруг, так сказать, нашей звезды...

Кутельянц говорил без акцента. Многомудрый московский армянин из многомудрой армянской семьи, где все, и стар и млад, ученые, включая прабабушек и правнуков.

– Какой, простите, звезды? – улыбнулся Тарас. И тут же потух: вдруг ему стало неприятно – о нем говорили как о супруге Вероники, а не как о величине самостоятельной и значимой. Это Вероника – его супруга! Аванес Ашотович решил поиздеваться изощренно над рогоносцем? Уж, поди, все знает... Такие, как этот дядька, всегда в курсе всего! Или почему-то недоволен Вероникой? Этим надо воспользоваться...

– Вероники Павловны, конечно. Она у нас звезда... – Кутельянц, похоже, не шутил и не иронизировал. – Вы хотите провести экспертизу своей продукции в нашей академии, получить наше заключение? Всегда готовы...

– Не угадали, – мрачно произнес Тарас. И решил сразу брать быка за рога: – Я хочу поговорить насчет своей жены.

– А, вот оно что... – В первый раз Кутельянц моргнул. Сделал паузу, дающую понять, что он в курсе и в лишних подробностях не нуждается.

– Я двадцать лет прожил с ней бок о бок. С Вероникой не все в порядке, – Тарас шел напролом.

Кутельянц опять помолчал. Секретарша принесла чай, тут же вышла.

– Что с ней не так? – спросил Кутельянц. Холодно и уже без всякой благожелательности. Но останавливаться было поздно.

– Вы, наверное, думаете – вот, пришел муж-рогоносец, хочет женушке, которая его бросила, отомстить... Но все не так. Я люблю Веронику и до сих пор о ней беспокоюсь. Кстати, пришел к вам по просьбе ее матери...

(Чистая правда – про тещу-то!)

– А я чем могу помочь?

– Вы директор уважаемого учреждения, известного на всю страну, – Тарас махнул рукой. – Да чего там – на весь мир! И вы рискуете своей репутацией, держа у себя в штате не вполне... не вполне нормальную женщину.

– Бред какой! – вдруг фыркнул Кутельянц, резные крылья его монументального носа дрогнули. – Кто ненормальный – Вероника? А вы что – доктор?.. Диагнозы какие-то ставите...

– Я хочу, чтобы ее вылечили! – зло произнес Тарас.

– Кто ее должен вылечить? Я?!

– Вы ее должны направить в соответствующее заведение... Это ведь в вашей власти!

– Бред какой-то... – негромко рыкнул Кутельянц. – Вы серьезно? По-моему, сейчас даже законом запрещено делать такие вещи...

– Но кто-то должен это сделать! Кто-то должен ее спасти! Вы в курсе, что она перестала есть мясо и прочие мясопродукты?

– Я тоже не ем мяса, – свирепо произнес Кутельянц. – У нас многие сотрудники в академии не едят мяса или сильно ограничили его потребление. Ну и что? Одни гормоны в нем сейчас... А колбасу – вообще, сам, в открытую, никому не советую есть. Если б я ел ваши, простите, мясопродукты, Тарас Викторович, то до своих лет бы не дожил, это точно! Была б моя воля, то я бы все, что не по ГОСТам выпускают, запретил!

– Но это не все... – не сдавался уязвленный Тарас. – Вы послушайте, что она еще творит... Она на кладбище ходит. Могилы роет. Я не шучу! – негромко произнес Тарас. Это был его самый главный козырь. – Как вам это?

– Если роет, значит, ей это надо... – раздраженно отмахнулся Кутельянц, но немного поутих. – Сменим тему. Тарас Викторович, а вы в курсе, над чем работает сейчас ваша... кхе-кхе... пока еще ваша законная жена?

– В курсе. Над каким-то питательным сиропом для анорексичек!

– Витазион – не сироп. – Аванес Ашотович совсем успокоился, взгляд его сливовых глаз стал отстраненным, далеким. – Это... это новое слово в медицине. Недавно в лаборатории Вероники Павловны закончили доклинические испытания с витазионом, сейчас препарат испытывают на добровольцах. Потрясающие результаты...

Тарас с недоверием пожал плечами:

– Ну и что? Талант еще не исключает безумие...

Кутельянц пожевал губами.

– Мой отец был одним из основателей этой академии в тридцатых годах... Потом, во время войны, лечил блокадников из Ленинграда... Ах, был бы тогда витазион... – Он вынырнул из прошлого, опять уставился на Тараса немигающими глазами. – У витазиона есть удивительные свойства. Им можно спасать не только анорексичек, как вы любезно выразились. Любое истощение... А недоношенные дети? А люди с гормональными проблемами? Причем – заметьте – практически никаких противопоказаний! Витазион налаживает все процессы в организме... И это не все. Об этом рано говорить... Но я скажу. Кажется, витазион обладает способностью омолаживать. Не хуже стволовых клеток, а то и лучше!

– Этого не может быть, – с неприязнью произнес Тарас.

– Почему? Вы так не верите в Веронику? Хотя что вы в этом можете понимать... Это вам не колбасу из свиных хрящей лепить... А если ей за ее открытие Нобелевскую премию дадут – поверите? Эх вы, король колбасных обрезков! – Кутельянц безнадежно махнул рукой.

– Вы шутите. Какая еще Нобелевская премия? Вы сами ничего не понимаете... – Тарас вскочил со стула, у дверей оглянулся. – Вы еще наплачетесь с ней... Вот как начнут люди загибаться от ее витазиона, тогда и вспомните мои слова...

Только выскочив в сад, Тарас немного пришел в себя.

И поразился – насколько странным был этот разговор с Кутельянцем. Тарас, серьезный, взрослый человек, привыкший ко всякого рода переговорам, встречам, вел себя сейчас точно школьник.

– О-о... – Он чуть не завыл от стыда. Мучительного, невыносимого стыда.

«Это она... Это Вероника во всем виновата! В какое положение она меня поставила...»

Он побежал через сад. За проходной нырнул в свое авто, отрывисто бросил Игорю:

– Домой...

Но и дома ему не стало легче. Мучил голод – достал из холодильника мясо... Хоть и не у Филипыча покупал, но приличное, кажется. Понюхал, с отвращением сморщился.

Испортилось за день...

Тарас бросил мясо в раковину, вернулся в свой кабинет, лег на диван. По-хорошему, надо было упаковать мясо в пакет и тут же выбросить в мусоропровод (иначе к утру такое амбре по всей квартире расползется!), но у него иссякли последние силы.

Он лег на диван, хотя надо было еще поработать с документами, сделать несколько деловых звонков... И, пока час еще не поздний, съездить и самолично проверить, как работают новые продавцы в палатке на Беговой (прежних пришлось уволить, изрядно обсчитывали покупателей, торговали несвежей колбасой, которую полагалось списать, – масса жалоб, трения с Обществом защиты прав потребителей и т. п.).

Да провались оно все...

* * *

В середине осени Вероника с Климом отправились на несколько дней в Карелию – что-то вроде отпуска себе устроили.

Не доезжая до Сенеги, остановились возле одной из рек. Прозрачный, холодный, кристально чистый воздух был как призма... Отчетливые, яркие краски. Насыщенные оттенки синего, зеленого, красного. Расплавленное золото солнца... Право же, в Москве у солнца был совсем другой, тусклый какой-то свет!

– Смотри... Вон там, на порогах... Медведь, видишь?

– Ой, правда! – поразилась Вероника. – Настоящий медведь... А что это он делает?

– Рыбу ловит. Лосось идет вверх, через речные пороги, на нерест.

Вероника вышла из машины. До медведя было далеко, он даже не оглянулся, увлеченный своим занятием. Открыв пасть, ловил выпрыгивающего из воды лосося.

По берегам росла осока, за сосновым лесом были видны скалы, словно приподнятые туманом.

Суровая северная красота. Ощущение покоя.

– А воздух здесь какой... – Вероника старательно дышала. – Елью пахнет!

– Ель, лиственница, сосна... – согласился Клим.

– Хвойные растения выделяют озон и эфирные масла. Ты знал? Вот почему тут такой изумительно чистый воздух.

– Здесь заводов нет, вот он и чистый! Я люблю, когда тут начало осени, зимы, лета... – признался Клим. – Все как в первый раз. Мир словно рождается заново. – Он помолчал. – Говорят, тут раньше, миллион лет назад, ледник был огромный. Потом ледник начал таять, ползти – изрезал весь ландшафт, оставил после себя множество озер и рек... Едем?

– Нет, погоди... – Вероника сделала несколько шагов вперед, села на корточки, вглядываясь в траву. – А это что?

– Не знаешь? – удивился Клим. – Клюква пошла... Осень же!

– Клюква... Ой, а там гриб! – Вероника пробежала еще вперед. – Какой породы?

– Подосиновик, – улыбнулся Клим. – Не отходи далеко...

– Медведь нападет? – Она кивнула в сторону реки.

– Вряд ли, но... А вдруг медведица с медвежатами?

– Я бы хотела на медвежат посмотреть!

– Ника, Ника...

– Что? – оглянулась она.

– Так хорошо, что ты есть...

– И ты! – Вероника порывисто обняла Клима, уткнулась лицом в шею.

На них периодически нападало – они бросали все и начинали обниматься. Как в ту первую после долгой разлуки встречу...

– Ну все, все... – Вероника несколько раз поцеловала его. – И правда, едем!

Клим пошел к машине, Вероника – за ним. Наклонилась, сорвала ягоду клюквы, положила ее в рот. И тут заметила, как по небу летит стая птиц.

– Это кто, Клим? – перекатывая ягоду языком, спросила она.

– Гуси. На юг полетели.

– Гуси?! Чего же им тут не сиделось?

– Холодно скоро будет. Вон, там туча идет, за ними... Может, снег несет.

– Снег? Так рано еще!

– Первый снег...

– Не может быть. Ой, кислая какая... – Вероника сморщилась, раскусив ягоду, потом засмеялась.

Что-то странное с ней происходило, странное и хорошее. Давно-давно началось, а сейчас процесс подходил к завершению. Словно на свет готовилась появиться новая Вероника.

В эти мгновения (небо, гусиная стая, медведь, лосось, вкус клюквы, подосиновик, Клим рядом – вот они составляющие счастья, необходимые химические элементы!) процесс соединения стремительно и бурно завершился.

– Ах... – сказала Вероника и потерла глаза.

– Что с тобой?

– Не знаю... Но так хорошо! Я есть. Только что это поняла. Я есть...

Она – часть этого мира. Она живет по его законам. Она принимает жизнь – со всеми ее радостями и горестями. Она сама – источник жизни.

На ней держится этот мир – небо, леса, солнце, реки и озера, звери и рыбы... Люди. Все и всё.

Они сели в машину.

– Ника, обернись... Медвежата, как ты и просила! – с торжеством произнес Клим.

Вдоль реки шла медведица с медвежатами.

– Какие хорошенькие! – завизжала Вероника, прижавшись носом к стеклу. – Клим, Клим, смотри! Прямо плюшевые... Вот бы погладить!

– Вот уж чего я точно не стал бы никому советовать! – усмехнулся Клим и нажал на газ.

...Через два часа они уже вошли в дом.

– Клим, сумку из багажника достань, пожалуйста...

– Так срочно?

– Да, очень срочно!

...Что первым делом сделала Вероника?

Она выбросила в мусорный бак свои противозачаточные таблетки.

Они ей были уже не нужны.

Мысли разные в голове... Раньше они показались бы Веронике пошлыми и примитивными. Убогими. Бабскими.

Но теперь она с наслаждением рисовала себе картинки из будущего, разбирая сумку с одеждой.

Родится у них с Климом ребенок... Как его назвать? Если мальчик, то пусть Клим придумывает имя. Если девочка – она выбирает имя. «А что, если назвать девочку Маргаритой? И в честь мамы Клима, и вообще... Очень нравится это имя – Маргарита – само по себе. Маргаритка, мой цветок! Цветочек мой!..»

Клим за ее спиной в этот момент перекладывал свои инструменты:

– Пыли-то... Надо все в Москву забрать. Слушай, Ника, может, стоит продать этот дом? Жалко, что пустует... Может, кому-то он очень нужен!

– С ума сошел! Продать... – возмутилась она. И без всякого перехода продолжила: – Клим, если у нас будет девочка, то знаешь, как мы ее назовем? Только не вздумай спорить, я уже все решила... Мы назовем ее Маргаритой. Здорово я придумала, да?

Сзади раздался грохот.

Вероника испуганно обернулась – это Клим от неожиданности уронил на пол пассатижи.

– А когда? – севшим голосом спросил он. – Скоро? Через сколько?

– Ну, я не знаю... – пожала она плечами. – Пока еще ничего нет. Все от тебя зависит!

* * *

...Денег лишних не было. Виктор Ерохин все отдал за Алькино лечение. Но толку-то!

«Если она сама не захочет, никакое лечение не поможет!» – говорили в один голос врачи. Это Виктор и сам знал... Помнится, в детстве кое-кто из материных собутыльников сумел завязать лишь благодаря силе воли.

А вот воля у Альки напрочь отсутствовала.

Даже когда провели ей курс интоксикации в клинике и она чуток посвежела, более-менее на человека стала похожа – даже тогда она не захотела изменить свою жизнь.

«Печень в плачевном состоянии... – сказали в клинике после очередного обследования. – Если ваша подопечная продолжит пить, то долго не протянет».

– Слышала, Алька? – обратился Виктор к Алевтине сразу после этого визита в клинику. – Помрешь...

– Один хрен, – равнодушно отозвалась та, садясь в машину. – Все помрем.

– Алька, странная... Ты же еще могла бы пожить – счастливой!

– Дай сигаретку...

– Я же сказал – в машине не курить! – рявкнул он.

Аля молча стала вылезать из машины.

– Куда! Стой... Кури тут, раз уж так приспичило.

Он не дал ей выйти, перегнулся, захлопнул дверцу. Поехали. Она прикурила дрожащими руками.

– Аля, я тебя спросил.

– Об чем? – вяло отозвалась та, сыпля пеплом себе на колени.

– Почему ты не хочешь быть счастливой?

– С тобой, что ли?

– Да, со мной.

– А ты... ты сможешь быть счастливым – со мной-то?

– Если ты справишься со своей болезнью – смогу, – твердо ответил Виктор.

– Дурак ты... Столько баб вокруг тебя крутится... Зачем тебе я?

– Не знаю, – раздраженно ответил он. – Но нужна!

– Дурак ты...

– Заладила... Накурилась? Куда?! Куда ты себе под ноги?! В окно бросай!

Он одной рукой вырвал у Альки тлеющий фильтр, бросил его в окно со своей стороны.

– Чё орешь...

– Аль, ну ты совсем... Как будто тебе уже все до лампочки.

– Мне все до лампочки, – согласно тряхнула она кудлатой головой.

Приличную одежду Виктор ей купил, а вот с прической были проблемы – Аля, едва входила в парикмахерскую, сразу же начинала цапаться с мастерами. Ей казалось, что те над ней смеются... «Сука! Чё лыбишься? Я те дам...» Ответный визг: «Мужчина! Мужчина!!! Заберите эту ненормальную! Нашли кого привести... На трех вокзалах ее нашли? После нее инструменты месяц дезинфицировать!»

– Аль...

– Чё?..

– Ты меня любила? Тогда, в школе?

– А я помню?.. – все так же вяло отозвалась она.

– Помнишь, после десятого... Ты возле школы стояла, я мимо проходил?

– И чё?

– Ты на меня посмотрела. Помнишь?

– Не-а... – Она звучно зевнула, клацнув железными зубами.

– Ну как же ты не помнишь! – Виктор пришел в отчаяние. – Ты на меня посмотрела! В упор! Как будто звала...

– Звала? А чё не подошел?

– Не знаю! Господи, какой же ты красавицей была... Алька, ты же можешь снова красавицей стать, если захочешь! Ты видела Женьку? Фотомодель! А вы с ней ровесницы, между прочим...

– Какую Женьку?

– Твою подругу... Я тебе на сайте «Однокашники. ру» ее фотографии показывал. А Ника Одинцова? Девчонка на вид...

– Да пошли они все...

– Аля! Аля, ну сделай над собой усилие!

– Зачем? – Она поковыряла в носу, потом принялась сосредоточенно рассматривать палец.

– Фу... – Виктор стукнул ее по руке.

– Пашка, поди, ждет...

– Этот твой? Ждет? – с иронией воскликнул Виктор.

– А то... Нормальный мужик.

– Он – нормальный?!

– Отвези меня в деревню. Две недели, которые ты мне отмерил, давно прошли. Отвези!

– Не отвезу... Ты там совсем пропадешь.

– Ну и что... Тебе-то что!..

Эти бессмысленные, бесконечные разговоры никогда ни к чему не приводили. Аля существовала точно за каменной стеной, и к ней невозможно было пробиться.

Может быть, она не хотела бросать пить потому, что в трезвом виде очень хорошо осознавала, какой она стала и во что превратила свою жизнь? Вспоминала детство, юность, себя, такую чистенькую, примерную, папину дочку... Вспоминала своего ребенка?

Днем Виктор работал, а вечером выезжал калымить. Подвозил людей за деньги... Вот уж не думал, что до такого дойдет! Но за Алькино лечение надо было платить...

Сколько раз было – возвращается домой, а Альки нет. Он мог бы запирать ее, но боялся. А вдруг пожар? Как тогда она выберется из квартиры?

Он выходил искать ее.

В районе было много точек, где тусовались местные алкаши – скоро они уже знали Виктора в лицо.

Виктор обходил эти точки, рано или поздно натыкался на Альку, вел ее домой. Однажды она заснула под забором, простудилась (август месяц был, ночи уже холодные), свалилась с воспалением легких. Через месяц, слава богу, оклемалась, сбежала из больницы...

Каждый раз он находил ее. Вел домой.

– Алька, блин! Куда пошла... Бросай этого хрена... Алька, цыпа ты наша! – кричали им вслед пьяные голоса.

– Вить, пусти... Хорошие ж люди! Всегда наливают! – сопротивлялась Аля.

– Просто так? Бесплатно?

– Ну, не бесплатно... А чё, от меня убудет? – Она еще пыталась кокетничать.

– Ты спятила... – выговаривал Виктор Але. – А если они тебя заразят какой-нибудь дрянью?

– Ну и чё? Доктора сейчас хорошие, вылечат...

– Алька, ты же не такая!

– А какая? – с пьяным ехидством спрашивала она.

– Ты ангел. Ты чистая. Милая. Помнишь, ты стояла возле школы, смотрела на меня?..

– Блин, достал ты этой школой! – огрызалась Алька.

В середине октября она снова пропала.

Виктор с раннего утра калымил, потом, донельзя усталый, позвонил начальству и сказал, что на работу не придет.

– Завтра-то придешь, Ерохин?

– Приду...

– Приходи, а то мы без тебя не справимся.

Виктор вернулся домой к десяти. Альки не было. Он поехал ее искать, хотя глаза буквально слипались.

Возле «стекляшки» ее не было, за гаражами – тоже, на квартире одной пьянчужки, новой подруги Альки, – тоже... Виктор объехал все злачные места в районе. Без результата.

В городе стояло второе бабье лето. Солнышко, тепло, сыплются с деревьев желтые листья... Листопад такой, что даже дворники со своими метлами не справляются! В общем, благодать.

И тогда Виктор поехал в сторону школы, где он когда-то учился. Зачем? Он не знал. Потянуло вдруг, и все. Шестое чувство, интуиция...

Вышел возле кафе «Лукошко» – только там были места для парковки, – перешел через дорогу... Школа стояла чуть в глубине улицы, за реденьким палисадником, в котором обычно гуляли детишки, оставленные на продленку. Сейчас палисадник был пуст, еще шли уроки.

Опавшей листвы – по щиколотку...

Виктор свернул в сторону и вдруг увидел Алю. Он ее сразу узнал, несмотря на то что она была к нему спиной – шла, опустив голову. Ее кудлатые волосы, голубой плащ, который он собственноручно купил в торговом центре... Из-под плаща – тонкие щиколотки. Туфли на низком каблуке, новые.

Аля.

Если смотреть издалека, со спины – фигурка стройная, почти девичья. Как двадцать лет назад.

– Аля... – прошептал Виктор.

Вот сейчас она повернется, и он наконец увидит ее прекрасное, нежное лицо. Ее настоящее лицо.

– Аля! – громко закричал он.

Она вздрогнула, замерла. Потом начала медленно поворачиваться...

* * *

Сколько Алексей Грушин себя помнил, он всегда был в центре внимания. Всеобщий любимец, Лёха Грушин...

Вот в школе, например. Он не мог не дурачиться, не мог сидеть на уроках спокойно. К его каламбурам и выкрикам с места учителя давно привыкли и не реагировали. Лишь Максимыч иногда хватался за голову при очередной его выходке:

– Грушин, ну сколько можно!

– Андрей Максимович, я, может, в цирковое училище собираюсь поступать. На клоуна. А сейчас тренируюсь... – примерным голосом отвечал Леха.

Класс грохал от смеха.

Лехе Грушину очень нравилось, что его все любят, что все ему прощают – тем более что никаких особых злодейств он не творил. Так, просто дурачился. Милый и веселый Грушин...

Однажды он пустил слух среди одноклассников, что у Максимыча в лаборатории хранится настоящий яд кураре. И что вы думаете? Поверили, лопухи...

После школы Грушин служил. Вернулся, совершенно свободный, отдав долг Родине. Пойти учиться дальше?

А смысл? Вон после института народ все равно работает не по профессии. Челночат, торгуют на рынке, открывают кооперативы, биржи какие-то чуть не на каждом углу...

Поэтому Грушин в институт не стал поступать. Только время тратить. Трудился ночным охранником в одной конторе по продаже оргтехники.

Работа не пыльная, особых трудов не требовала – проверил вечером все замки, а потом спи всю ночь на диванчике... Но нет, не повезло – магазин ограбили, под покровом темноты вытащили со склада всю оргтехнику.

Грушина уволили.

Он потом служил смотрителем в зоологическом музее. Вот скука-то! Сиди на стуле, чучела вокруг эти пыльные... Коллеги – одни старухи, вечером и выпить-то не с кем! В те же годы на рабочем месте, можно сказать, познакомился с одной веселой девчонкой, Настей звали. Поженились, через год Машка родилась. Такая славная! Папку просто обожала... Ну как не любить такого веселого, доброго папку?!

Денег не хватало.

Настя стала скучной, пилила – найди нормальную работу, найди нормальную работу... А вот сама того не понимала, что на нормальной работе-то придется пахать! А пахать Леха очень не любил.

Он повадился ходить в казино – во-первых, надеялся выиграть, во-вторых, подальше от Настьки, которая и так уже всю плешь проела.

Иногда выигрывал, иногда приходилось занимать.

Однажды пришлось продать авто – старенькие «Жигули». Ох, Настька орала... А Машка пыталась папку защитить: «Папочка добрый, папочка хороший, не ругай его, мама...» Золото, а не ребенок!

Потом – хуже. Проигрался, пришлось занять у «братков». Проценты дикие... В результате продали «трешку». Жили втроем в «однушке».

– Ничего, отыграюсь! – подбадривал Леха жену с дочерью.

Но Настя перестала ему верить. В один прекрасный день ушла вместе с Машкой, хлопнув дверью. К родителям переселилась.

Очень Грушин переживал, особенно из-за дочки. В каждое их свидание она висела у него на шее, голосила:

– Папка, миленький, не уходи! Папка, помирись с мамой, пожалуйста! Я одни пятерки в школе буду получать, обещаю...

Иногда Грушин приносил ей подарки – если накануне выигрывал в казино. Он действительно хороший отец... Эх, если бы Настька это понимала!

С одноклассниками удалось один раз встретиться. Уж как они ему радовались... Любимец класса до сих пор.

Один раз Грушин вовремя не успел отдать долг – так его избили. Очень сильно. Чуть богу душу не отдал!

В первый раз задумался – как же избавиться от этого пристрастия к игре?

Один мужик (лежал в больнице на соседней койке) посоветовал:

– Ты, Леха, играй, но если выиграешь, то эти деньги не бери.

– Как это? – удивился, возмутился Грушин. – В казино их оставить? Дудки!

– Хорошо, не оставляй. Сожги.

– Спятил?!!

– Тогда отдай их бедным. В любом случае в руках не держи... – упрямо гнул сосед по палате.

– Жене отдать – святое дело...

– Нет. Нет! Чужим отдай, – упорствовал мужик. – Только чужим...

В общем, глупый совет.

Вылечился Грушин от своих синяков-переломов, вышел из больницы. Нигде не работал, опять пришлось играть.

Настя его к дочери не пустила, совсем озверела женщина...

Горе горькое. А тут новая встреча с однокашниками! Максимыч пришел... Совсем больной, старик. Не жилец однозначно.

Но все равно Грушин был рад его повидать, рад был снова увидеться со своими одноклассниками. Он по-прежнему являлся всеобщим любмцем, приколистом, рубахой-парнем... Рядом с ними всегда хотелось дурачиться, веселиться.

Вот и веселился в тот вечер Грушин сколько мог. Пил, плясал, сыпал шутками.

– Грушин, каким ты был, таким ты и остался! – хлопнула его по плечу Светка Шиманская.

Грушин немедленно обнял Светку, прошептал ей на ухо:

– Светик, ты такая аппетитная... Я тебя съем!

Светка была намного выше Грушина и вдвое шире.

– Леха, нахал! – Она вытаращила глаза, захохотала, схватила свернутую в трубочку газету, которая лежала перед ней на столе, и принялась ею дубасить Грушина.

Алеша Грушин в этот момент вырвал из рук Светы газету и помчался по залу, дурашливо вопя:

– Не догонишь, не догонишь...

Разносившая еду официантка едва успела увернуться.

– Грушин, сядь на место! – гаркнул Андрей Максимович, как в былые времена. Все захохотали.

– Андрей Максимович, только папу моего в школу не вызывайте, а то он меня выпорет... – загнусил Грушин, прижимая к груди скомканную газету.

– Двойка за поведение!

В середине зала закружились в медленном танце Мухин с Мещерской.

Потом, в конце вечера, прощались. Посадили Максимыча в такси.

Махали вслед руками, кричали...

– У меня такое предчувствие, что мы видели его в последний раз... – жалобно произнес Алеша Грушин.

Очень трогательно все было!

Уже ночью отправился в казино. И выиграл – триста тысяч рублей!

Это была удача...

Он пришел под утро домой, в свою холостяцкую «однушку». Уже два года без Насти с Машей... А сейчас бы они так обрадовались, что папка денег принес!

От нечего делать принялся читать измятую газету, которую зачем-то таскал в руках, – ту самую, которой его лупасила Светка Шиманская.

На последней странице была статья – «Требуется помощь». Про какого-то больного мальчика, который умирает от рака, – только дорогостоящая операция может его спасти. Не хватает трехсот тысяч рублей.

«Максимыч вот тоже помирает, ему уже ничем не поможешь...» – вздохнул Леха. Совсем раскис. Триста тысяч – как раз столько, сколько он сегодня выиграл. И вдруг, в приступе отчаяния, решил – отдать деньги на лечение мальчишки. Во-первых, назло паскуде Настьке, во-вторых, проверить совет того мужика из больницы. Проверить для того, чтобы убедиться в последний раз – ему, заядлому игроману, уже ничего не поможет...

Грушин поехал в редакцию газеты – чтобы убедиться, что не врут. Потом – в детское отделение на Каширке. Видел и мальчика, Илюшу этого, и мать его – исплаканную, несчастную.

Все правда. Не жулики. Можно отдать деньги.

Отдал.

Некоторое время после того жил как в тумане, не понимая, что же такое он сотворил. Добровольно триста тысяч отдал! Нет, конечно, были в его карьере и более солидные выигрыши, но он никогда и ни с кем чужим ими не делился!

Но играть не тянуло. Чего-то не хотелось. Исчезло наваждение, пропал азарт. Раньше, как только вывеску казино видел, так и тянуло туда... А теперь стал спокойно проходить мимо. Что ж, выходит, правильный совет ему дали?..

Устроился на должность конферансье – в один клуб. Работа непыльная – языком трепать. Уж чего-чего, а это Грушин умел хорошо делать!

Через некоторое время прискакала Настька – общие знакомые доложили, что Леха выиграл, а деньги кому-то подарил.

– Ты! – заорала с порога. – Сволочь распоследняя... Деньгами швыряешься! А мы с Машкой на шее моих престарелых родителей... Да я на тебя в суд подам! Да я тебя последнего лишу! Кому деньги отдал? Признавайся!

И пошла, и пошла...

Леха выслушал ее с каменным лицом. Дал адресок матери мальчика:

– Сходи узнай.

Настя убежала.

Вернулась вечером – притихшая, со странным лицом. Не орала. Но и не хвалила (ясно дело, мальчика жалко, но чужой же мальчик!).

– Его мать передо мной на коленях стояла, – выдала вдруг Настя. – Очень благодарна... Илюше, сыну ее, сделали операцию, идет на поправку. Врачи еще очень тебя хвалят – таких людей, как ваш муж, говорят, очень мало... Почему ты это сделал, Грушин?

– Знак мне был.

– Какой знак?

– А вот... – Грушин развернул перед ней газету. Про вечер одноклассников рассказал, про мужика, который еще до того совет ему дал...

Ничего Настя не сказала. Ушла. Поняла или нет – неизвестно.

Вернулась еще через неделю:

– Грушин, тебе это помогло? Не играешь?

– Не играю, – честно ответил он. – Прав был тот дядька... Кончилось наваждение. А деньги я заработаю. Своим трудом. И все вам с Машкой отдам...

– Я тебя уважаю, – вдруг выдала Настя. И бросилась ему на шею.

И все было – как в первый раз. Второй медовый месяц. Потом Настя совсем к нему переехала, с Машей.

Уж как Маша радовалась, что они теперь снова с папкой вместе...

* * *

– ...а я ведь тебя которую неделю ловлю! – принужденно улыбнулась Лиля Рыжова. – Ты что, не хотел меня видеть? Пришлось вот так, по-наглому... Надеюсь, я тебя не шокировала?

– Да ладно... – Тарас пожал плечами. – Пришла и пришла. Выпить хочешь?

– Вообще-то я не пью...

– В завязке, что ли?

– Тарас, ну ты скажешь! – вспыхнула Лиля. – Я вообще не пью! Ну разве только красное сухое иногда...

– Красное сухое. Все женщины пьют только красное сухое. Ничего, кроме красного сухого... – кивнул Тарас. – Сейчас принесу...

Он вышел из гостиной.

Лиля Рыжова – та еще хабалка! Приперлась прямо домой. До того пыталась дозвониться, но Тарас ловко избегал этих звонков – благо секретарша еще не уволилась, да и на телефонах были автоматические определители номеров.

Тарасу категорически не хотелось встречаться с Лилей. Его первая женщина, его первая любовь двадцатилетней с гаком свежести... Боже, какая скука.

Но Лиля проявила изрядную настойчивость. Нашла-таки! И не сбежишь теперь – собственный дом как-никак. Консьержка, старая дура, пустила Лильку в подъезд...

...Он вернулся с подносом, на котором стояла открытая бутылка вина, бокалы и блюдо с аккуратно нарезанной бастурмой – притащил домой продукцию собственного завода и понял, что жрать это невозможно – слишком много соли и специй. Изжога обеспечена...

– Прошу... – Он разлил вино в бокалы. – За что пить будем?

– За нас! – немедленно выпалила Лиля.

– В смысле – «за нас»?

– За наше прошлое! – скорректировала свой тост Лиля.

– Прекрасно... За прошлое! – Тарас отпил из бокала, но к бастурме даже не прикоснулся. Лиля же схватила с блюда темно-красный ломтик, принялась усердно, с изрядным усилием, жевать. – Я тебя, если честно, не узнал, Лиля...

– Правда? – откровенно занервничала Лиля. – Как мне? – Она кокетливо повертела головой.

Бывшая любовница решила вернуться к истокам. Перекрасилась в блондинку, нанесла на лицо пастельные тона. Надела кружевную белую блузку с разлетающимися манжетами...

Когда-то, в далекой юности, Лилечка Рыжова была настоящей блондинкой. Стопроцентно натуральной! Но, видимо, с возрастом потемнела, да и краски для волос не самым лучшим образом действовали...

Теперь на Лилиной голове красовались неестественно-светлые, с желтоватым отливом локоны. Посредине – черноватый пробор, откровенно говорящий о том, что прежний цвет волос безвозвратно утерян. Голова Лильки напоминала цветок белой хризантемы, давно забытой в вазе – еще белоснежны кончики лепестков, но сердцевина уже начала увядать, неприятно портиться, чернеть. А всего-то на пару миллиметров волосы отросли...

Раньше Лильке очень шли белые одежды, кружева, манжетики эти... Она была хорошенькой, точно кукла. Чтобы выглядеть ослепительно в шестнадцать лет, ей хватало лишь блеска для губ...

Ныне же Лиля нанесла на лицо тональный крем, пудру, чем-то белым, перламутровым оттенила внутренние уголки глаз, щедро попользовалась розовой помадой...

Тарас, точно завороженный, разглядывал ее лицо – так разглядывают руины старого дома, в котором провел счастливое детство. Боже мой, куда все ушло...

– Тебе не нравится? Скажи честно! – Лиля хлопнула его по руке.

– Да нет, очень хорошо... Живенько так, – серьезно ответил Тарас. – Только вот тут поправь, пудра забилась в носогубную складку...

– Куда?! Ну и словечко подобрал... – Лиля вытащила из сумочки зеркало. – Какой ужас... А это, между прочим, очень дорогая косметика!

– Лилечка, так о чем ты хотела со мной поговорить?

– Я? Нет, ни о чем... Просто повидать хотела... Как-никак бывшие одноклассники... Первая любовь... – забормотала она. Потом выдала: – Я слышала, вы с Вероникой разбежались? Это правда?

– Чистая правда.

– Ну она и дура... – выдохнула Лиля. – Бросить такого мужчину... Почему ты не наливаешь?

– Ах да, прости... За что?

– Ты теперь говори! – неожиданно засмеялась Лиля. Она все теперь делала внезапно, резко – говорила, смеялась, двигалась, пила, жевала... Эта «дамскость» была пострашнее, чем морщины. Иные старухи выглядят и то привлекательней, чем дамы постбальзаковского возраста...

– За красоту.

– Чудесно! – Лиля расцвела, приняв это на свой счет. – За красоту... А с кем Ника сейчас?

– С Иноземцевым.

– С кем?! Господи... С Климом? Он нашелся?! Господи! Да он мизинца твоего не стоит...

– Ну, кому по душе попадья, а кому свиной хрящик... – пожал плечами Тарас.

Лиля захохотала, опять заставив Тараса вздрогнуть:

– Нет, ну ты молодец! Юмора не теряешь! А он кто? Иноземцев, в смысле.

– Он ювелир.

– О... о-о... – Лиля задумалась, явно пытаясь найти в этой профессии негатив. – Цепочки, значит, вертит? Колечки лепит... Нет, это не профессия для настоящего мужика... Вот ты, Тарас, настоящий мужчина. У тебя свой бизнес.

Она со стуком поставила перед Тарасом пустой бокал.

– Может быть, водочки? – равнодушно предложил он.

– Ты с ума сошел... Я же не пью!

Сообщать Лиле о том, что его бизнес идет не самым лучшим образом, Тарас не захотел. Вдруг представил, как Лилька начнет сочувствовать...

Тарас разлил оставшееся вино по бокалам.

– За тебя, Тарас... Слушай, а как ты живешь один? Кто тебе рубашки гладит, и вообще... – Помада у Лили размазалась, щеки покраснели, а глаза заблестели.

– Есть приходящая домработница, – спокойно ответил Тарас.

– А, понятно. – Она придвинулась ближе, ее нога оказалась рядом с его ногой. – Она тебе и готовит?

– Нет. Я сам себе готовлю.

– Тарас, ты золото! Мужчина, который умеет готовить... – как-то чересчур пылко восхитилась Лиля. – Но, мне кажется, на кухне должна хозяйничать женщина... Вон ты какой худющий стал!

«А, чем черт не шутит... Полгода один. Пусть будет Лиля...» – безо всякого энтузиазма подумал Тарас. И решил сдаться.

Провел тыльной стороной ладони по ее суховатой щеке. Лиля отозвалась мгновенно – придвинулась и вцепилась поцелуем в его губы.

Шуршание ее блузки, черных обтягивающих брюк из какого-то неприятного, скользкого материала – вроде очень плотного шелка. Белье – естественно, дорогое и вызывающее. О, она шла сюда с дальним прицелом...

Спальня.

Поцелуи, Лилькины томные стоны. Лучше бы молчала... Холодные простыни, и на контрасте – жаркое, точно печка, Лилькино тело. Она ничего, только животик бы чуть-чуть подобрать... Грудь слишком большая – и так колышется, колышется... Кому-то, наверное, нравится. Прозрачная, отчетливо желтоватая кожа – напоминает слегка перезревший виноград.

А Лилька ничего не боится – вон, протянула руку и включила светильник в изголовье. Смотри, мол, какая я шикарная!

– Я так скучала по тебе, Тарасик, так скучала... А ты? Ты вспоминал меня?

– Угу...

Она засмеялась счастливо, положила ему руку на грудь. Тарас увидел перед собой ноготь ее большого пальца. Очень широкий, подпиленный в виде конуса. Очень толстый, словно коготь. Тарас невольно посмотрел на свои руки. Они не были маленькими – обычные мужские руки. Но ноготь у Лильки был ровно в полтора раза больше его ногтя!

Тарас замер.

Оказывается, он не хотел, чтобы его касался кто-то, кроме Вероники. Только Вероника не вызывала в нем отторжения... Только ее он был способен любить – хоть каждый день.

– Тарас? Тарас, да что с тобой? – встревожилась Лиля и обрушила на него двойную порцию ласк.

– Я не могу... Прости.

Она замерла. Помолчала, и в первый раз он был благодарен ей – за эту тишину.

– Ничего, – наконец шепотом ответила она.

– Ты хорошая. Просто... нервы.

– Да, нервы! – выдохнула с облегчением Лиля. – Милый... Это она довела тебя, да?

– Она, – покорно согласился Тарас.

– Вот дрянь... Выпила из тебя все соки! Но ничего, Тарас, мы тебя вылечим. Спасем. Все будет хорошо...

– Давай поспим?

– Давай! – с нежностью произнесла Лиля. – Любимый мой...

«В самом деле, это Вероника во всем виновата. Предала. Лишила меня всего. Я теперь и не мужчина вовсе...»

Утром Лиля захотела повторить попытку, но Тарас мягко отстранил ее. Мог бы просто оттолкнуть ее, но – просто боялся этой пожухлой Барби, острой на язычок. Он ей слово, а она ему в ответ скажет два, да еще каких... С такими, как Лилька Рыжова, лучше не связываться. Себе дороже.

Она сварила кофе.

– Погоди, мне надо сделать один звонок...

Тарас зашел к себе в кабинет. Номер телефона он помнил, хотя прошло двадцать лет...

– Алло, Клим... Да. Я. Хочу встретиться. Я со Свиркиным недавно говорил... Он сказал, что всем стало легче после встречи с тобой – и ему, и тебе... Надо и нам побеседовать по душам, как ты считаешь? Я виноват. Но лучше при встрече... Нет, ей не говори. Я не хочу, чтобы она знала. Не говори ей! Спасибо. Где? На том же месте. Это символично да? В три...

Он нажал на кнопку «отбой», повернулся – показалось, будто в глубине квартиры хлопнула дверь. Лилька подслушивает?

Тарас зашел на кухню.

Лиля сидела как ни в чем не бывало, в его рубашке. Как это мило и как штампованно – надевать после ночи любви рубашку своего мужчины...

– Кофе? Еще горячий...

– Да...

Пока он пил кофе, не чувствуя его вкуса, Лиля провела рукой по его волосам. Она выглядела абсолютно счастливой – словно этой ночью сбылись все ее мечты.

– Лиль, сегодня хоть и суббота... Но мне надо идти. Бизнес, сама понимаешь.

– Конечно, – нежно, покровительственно произнесла она. – Иди.

– Я тебе позвоню. Извини, сам отвезти тебя не могу... Вот тебе на такси.

Он заставил себя поцеловать ее в щеку.

– Какой ты милый... – Она окончательно растаяла. Откинулась назад, случайно смахнула локтем на пол большой кухонный нож, которым Тарас обычно пластовал свои стейки.

– Ничего, я подниму! – наклонился Тарас.

* * *

Лилю Рыжову буквально распирало.

Она должна была срочно поделиться с кем-то своим счастьем. Она примчалась домой и позвонила подряд трем подружкам – рассказала, какую чудесную ночь она провела с мужчиной своей мечты (не раскрывая подробностей, разумеется).

Потом позвонила четвертой своей подруге, доктору, и уже с подробностями, но без имен, пересказала «ночь любви» и попросила просветить насчет импотенции. Подруга сказала, что сейчас все лечится и все это ерунда – тем более что «мужчина, о котором ты рассказываешь, Лилечка, перенес душевную драму».

– Вот именно, душевную драму! – чуть ли не со слезами подхватила Лиля.

Она уже была готова разделить эту драму с Тарасом. Быть матерью и помощницей. Его спасительницей. И ее совершенно не волновало, что в первое время тот, возможно, не в силах будет выполнять супружеские обязанности.

Она хотела получить Тараса, и она его получила. Он был очень мил, предупредителен и явно настроен на продолжение. Обещал позвонить!

Лиля себе места не находила – вот такой у нее был эмоциональный подъем...

Она вспомнила события двадцатилетней давности. Последний звонок. Школьный двор. Фотограф собирается сделать снимок для общего фото. Тарас смотрит на Веронику, а она, Лиля, – на Тараса. Сладкий и гадкий... Гад, конечно. Бросил. Ради Вероники. А теперь снова достался ей, Лиле, изрядно помятый жизнью... Но ничего, Лиля Рыжова спасет Тараса, и он поймет, каким сокровищем пренебрег когда-то...

Интересно, Вероника станет ревновать?

Даже если у женщины новый муж, она не может не вспоминать о старом. Вот бы на Вероникину физиономию посмотреть, когда она узнает, что Тарас и Лиля Рыжова – снова вместе!

А почему бы и не посмотреть?

Лиля немного подумала, а затем набрала номер мобильного Вероники.

– Алло, Ника? Это Лиля... Да-да, Лиля Рыжова! Надо встретиться. Очень срочно. Очень! Где? Ну давай в какой-нибудь кафешке... Где? Отлично.

...В подавляющее большинство московских кафе и ресторанов (если это, конечно, не святое время бизнес-ланча) ходят вовсе не для того, чтобы утолить голод. В заведениях общепита – встречаются. Ну и пьют... Еда где-то на третьем месте по важности.

Вероника предложила Лиле встретиться в «Лукошке» – что само по себе символично. Рядом с бывшей школой! Лиля согласилась, хотя обожала пирожные и все сладкое, на чем «Лукошко» особо не специализировалось. Не есть же она идет в это «Лукошко»... Так, закажет чего-нибудь для виду.

Главное же – встреча. Встреча подруг-соперниц.

* * *

Вероника пришла почти вовремя, опоздав всего минут на десять, и принялась взглядом выискивать в зале Лилю. День только начинался, суббота – посетителей почти не было, лишь несколько столиков заняты.

– Ника! – оживленно замахала руками блондинка в бело-розовых кружевах.

– Лиля! Ой, я тебя не узнала... Привыкла, что ты темненькая... – Вероника повесила пальто на стул, размотала шарфик, села напротив Лили.

– Я перекрасилась две недели назад. Захотелось вернуться к своему естественному обличью...

– Истинному! – засмеялась Вероника. Она пока еще не поняла, плохо или хорошо было Лиле в прежнем, зефирно-карамельном образе.

– Ну да, истинному... Что будем есть? Закажем мясо в горшочках – оно тут вроде неплохое...

– Я не ем мяса, – Вероника перелистала меню. – Вот, овощной плов!

– Ты что, вегетарианка? – неприятно удивилась Лиля.

– Двадцать лет рядом с колбасным королем... – фыркнула Вероника. – Поневоле станешь!

– Ты, я вижу, в хорошем настроении... – пробормотала Лиля. – Что, и твой новый муж придерживается таких принципов?

– Уже в курсе... Ну да, и Клим. Ты помнишь Клима Иноземцева? – оживленно спросила Вероника.

– Ой, очень смутно... Он такой тихонький был, себе на уме...

– Лилька, ну ты и язва! – засмеялась Вероника, хлопнула бывшую подругу по руке.

– Два сапога пара... Ерундой вы страдаете, вот что я скажу... – недовольно произнесла Лиля.

– Да все чем-то страдают, – пожала плечами Вероника. – Одни пьют, другие за шмотками с утра до вечера бегают, третьи на даче альпийские горки сооружают, четвертые судятся со всеми подряд...

– Ну да, ну да... – неопределенно произнесла Лиля. – А еще чем вы с Иноземцевым увлекаетесь?

– Просто – живем. Весело... – В это время подругам принесли заказ. Вероника наклонилась над пловом, понюхала. – Ничего так пахнет...

Лиля продолжала смотреть на нее со странным выражением.

– Лиль! Очнись.

– А ты хорошо выглядишь, Одинцова... – вырвалось у Лили. – Может, и есть в твоем вегетарианстве смысл...

– Да не вегетарианка я вовсе! Так, кое в чем себя ограничиваю... – отмахнулась Вероника. – Мне просто жалко этих несчастных животных... – вдруг призналась она, – которых убивают ради того, чтобы мы смогли набить свой желудок. Но это только моя проблема. Я не считаю, что окружающие тоже должны так думать.

– А людей?

– Тоже жалко. Я всем хочу помочь – и людям, и животным... – Вероника с аппетитом уписывала плов.

– Получается?

– Я надеюсь...

– Счастливая, – вздохнула Лиля. – У меня вот не получается людей любить. Сволочей среди них слишком много.

– А ты не думаешь, что и тебя кто-то сволочью считает?

– Может быть, – сухо произнесла Лиля. – Это правда жизни. Мир жесток и несправедлив.

– Я не хочу жить в таком мире, – решительно произнесла Вероника. – Тарас так же говорил... Пока я жила рядом с ним, я жила в жестоком мире. Где все плохо, где каждый за себя, где одни злодеи вокруг и можно выжить, лишь интригуя... Когда я с Климом, я живу в другом мире. Счастливом.

– Где нет зла?

– Есть, есть, куда деваться... Но там есть надежда. Там не бьют, не топчут ногами, не убивают.

– Твой Клим – тряпка! – вдруг вырвалось у Лили. – Он не мужик.

– Здрасте! – возмутилась Вероника. – Клим?!

– Клим, Клим. Вот кинется на тебя бандит с пистолетом или ножом – что твой Клим будет делать? Начнет христианские проповеди читать? Да пока он их читать будет, тебя уже сто раз укокошат...

– Клим через такое прошел... Ладно, Лиль, не будем об этом! – резко оборвала себя Вероника. – Я ни о чем плохом в последнее время даже думать не могу... Не получается! – нетерпеливо взмахнула она рукой, отчего ее гранатовый браслет сполз на запястье..

– А это у тебя что? – Лиля поймала ее за руку. – Красота какая...

– Клим делал. Специально для меня! – с гордостью призналась Вероника.

– А что он еще делает? Дорого?.. Ну, если я, например, захочу купить...

– Дорого, – вздохнула Вероника. – Сейчас уже – дорого. Очень. Минутку... – Она достала из сумочки глянцевый каталог модного ювелирного дома, разложила его на краешке стола. – Вот, это работы Клима...

Лиля склонилась над каталогом, принялась читать вслух:

– «Клим Иноземцев – молодой российский ювелир. Среди его клиентов...» – Лиля внезапно замолчала, пробегая глазами список фамилий. – Ника! Это правда?! Это все – клиенты Клима?

– Угу, – довольно кивнула Вероника. Ее буквально распирало от гордости.

– О-бал-деть... «В новых коллекциях модного ювелира – „Осенние цветы“, „Теплый вечер“ и „Только ты“ – использованы белые бриллианты, черные сапфиры, агат, черный жемчуг, гематит и любимый камень ювелира – гранат». Так-так-так, вот и сами украшения... – Лиля перелистнула страницу, принялась читать надписи под изображениями. – «Подвеска из белого золота с бриллиантами, гранатами и гематитом под кварцем. Цена по запросу». «Кольцо из золота с бриллиантами и перламутром. Цена по запросу». «Подвеска из белого золота с бриллиантами и черным сапфиром... цена по запросу», – убитым голосом добавила Лиля и захлопнула каталог. – Представляю, что это такое – «цена по запросу»!

– Но у него есть еще серия украшений из кораллов, они вполне доступны... – вдруг спохватилась, вспомнила Вероника.

– Ладно... Давай лучше поговорим обо мне. Это очень серьезно, – Лиля отпила из бокала минералки, размашисто промокнула губы салфеткой. – Ну-с, готовься... Сидишь на стуле?

– Сижу...

– Та-да-да-та! Мы с Тарасом снова вместе, – скромно, потупив глаза, произнесла Лиля. Потом тут же подняла голову, ловя реакцию Вероники. – Каково? Мы вместе, как двадцать лет назад.

– Здорово! Я рада.

Похоже, Лиля совсем не такой реакции ожидала.

– Рада?!

– Конечно. Что мне, ревновать? Я его не люблю, может, и не любила никогда... – усмехнулась Вероника. – Так, наваждение какое-то было. Я рада, что он не один. Правда!

Лиля судорожно вздохнула. Потом невнятно произнесла:

– Надо же... Ты, Ника, какая-то бесчувственная... Такого мужика проворонила!

– Ты о Тарасе? Какой же он мужик! Интриговал, такое вытворил в свое время... Мужчина не должен интриговать – это мерзко, – сквозь зубы произнесла Вероника.

– Он – не мужчина? – Лиля покраснела. – Бу... буквально?

– Что? А, нет... Лиль, ну ты различай – где мужчина, а где самец... Хотя, конечно, если считать наличие кошелька вторичным половым признаком... Кошелька и хорошей работы стилистов! Лиль, а почему ты спрашиваешь? – с искренним любопытством спросила Вероника.

– У него бывали осечки? – не выдержала, выпалила Лиля.

– У кого? У Тараса? Какие осечки?.. А... Нет, никогда, – улыбнулась Вероника. – Бесстыдница, Лилька!

– Никогда... – выдохнула Лиля.

– Лиль, у меня такое чувство, что мы мало изменились. Мы, бывшие одноклассники... По форме – да, но не по сути. Вот ты – как любила Тараса, так и любишь его всю жизнь.

– А он – как не любил меня, так и не любит... – прошептала Лиля, и веки ее набрякли.

– Лиль, я совсем не то хотела сказать! – встревожилась Вероника. – Чего ты вдруг раскуксилась? И про осечки я не поняла...

– Ах, перестань... Все ты поняла! Девушка! Девушка, пожалуйста, сухого красного. Девушка, стойте! Нет, водки – сто грамм. Лучше сто пятьдесят.

– Лилька!

– Молчи. Почему он меня не любит?.. Я сейчас вдруг поняла – он меня не любит! – Лиля всхлипнула и прижала к глазам скомканную салфетку. – Чего я сама себя обманываю... Тарас любит только тебя. Он болен тобой, болен – понимаешь?.. Только тобой... – Официантка принесла графин со стаканчиками. – Спасибо, девушка... Будешь? – обратилась она к Веронике.

– Нет.

– Сговорились вы все, что ли! – ожесточенно воскликнула Лиля. – Тоже днем не пьешь, как и Женька Мещерская?

– Н-не совсем...

– Ника, мне так плохо. Если ты со мной сейчас не выпьешь...

– Да не буду я! – возмутилась Вероника. – Мы ребенка хотим завести, а ты...

– О-о... – Некоторое время Лиля молчала, хлопая накладными ресницами, потом налила только себе.

– Лиля...

– Тарас болен тобой, – певуче протянула Лиля, зациклившись на одной мысли. – Ты не представляешь... Тарас болен тобой. Вон, даже с Климом готов помириться.

– Что?

– Я говорю – он даже с Климом готов помириться! – ожесточенно повторила Лиля, махом опрокинув в себя рюмку.

– С чего ты взяла? – осторожно спросила Вероника.

– Слышала... – сдавленным голосом пропищала Лиля. Отдышалась. – Я слышала, как он говорил с Климом.

– Когда? – мрачно спросила Вероника.

– Этим утром... Тарас его по имени назвал. Что-то там про Свиркина вспомнил... «Я должен извиниться, как и Свиркин, и всем сразу станет легче...»

– И что?

– Ничего. Сегодня они договорились встретиться.

– Где?

– А я почем знаю... Тарас сказал – на том же месте.

– Так и сказал? – Вероника прижала руки к груди.

– Ну да... Чего ты так разволновалась? Помирятся они, и тогда вообще все будет в шоколаде...

Вероника только сейчас увидела, какой старой стала Лиля. Хоть сто раз перекрашивайся – юности не вернешь...

– Лиля, – тихо произнесла Вероника. – Тарас и Клим никогда не смогут помириться. Это я знаю точно...

* * *

...Вероника выскочила из кафе. Дышать вдруг стало тяжело – словно холодный камень лег на грудь.

Тарас и Клим! Тарас и Клим должны встретиться сегодня...

Что-то подсказывало Веронике, что из этой встречи ничего хорошего не выйдет. Она двадцать лет прожила бок о бок с Тарасом, она не просто знала своего мужа, она чувствовала его. Так вот – Тарас не мог просить прощения у Клима. Либо Лилька что-то напутала, либо Тарас затевал очередную интригу. И дай бог чтобы только интригу...

Где должны встретиться Клим и Тарас?

«На том же месте», – сказала Лилька.

Тут и думать не надо. На том же месте...

Это место– вот что больше всего пугало Веронику.

И почему Клим согласился на эту встречу? Опять поверил Тарасу? Поверил в то, что тот раскаялся? Нет, нет... Клим был уже не настолько доверчив. Клим боялся за Веронику – вот почему согласился встретиться с Тарасом. Он хотел знать, что затевает Тарас.

Клим даже не предупредил Веронику, что ему звонил Тарас, что собирается сегодня на встречу с Тарасом... Если бы верил в то, что Тарас раскаялся, – сообщил бы Веронике.

Клим скрыл этот звонок от Вероники. Он не верил Тарасу. Он захотел разобраться сам...

«Ладно, допустим, Тарас затеял очередную пакость... Клим понял это, он захотел встретиться со своим противником лицом к лицу. Чтобы предпринять упреждающие меры...» – лихорадочно думала Вероника, торопливо шагая по узким улочкам Немецкой слободы. Было начало четвертого – все тротуары забиты припаркованными автомобилями, но дорога – пуста, лишь изредка проезжала машина, но ни одна не остановилась на призывные взмахи Вероникиной руки. Ни одного частника, ни одного таксиста...

Троллейбусы здесь не ходили, трамваи напрямую – тоже (чтобы добраться до нужной, надо было садиться на один маршрут, потом пересаживаться на другой...). Словом, заколдованное место!

Вероника почти бежала к транспортной развязке – там было больше шансов поймать такси – и нещадно ругала себя за то, что так и не получила водительских прав. Была бы сейчас сама себе хозяйкой...

На бегу она достала сотовый, чтобы позвонить Климу, но он не отвечал.

Что затеял Тарас?

«А что может затеять человек, который считает, что его предали? Который уже не может нормально жить – есть, пить, общаться с другими людьми, работать? На что там сегодня намекала Лилька? На какие такие осечки? Это стало для Тараса последней каплей, точно!» – неожиданно осознала Вероника.

Тарасу больше нечего терять. Он хочет сделать то, на что не мог решиться двадцать лет назад, – убить Клима. На том же самом месте. А еще говорят, что в одну реку нельзя войти дважды...

Вероника наконец выскочила на оживленную трассу, взмахнула рукой. Сразу притормозило несколько машин.

– На Переведеновское, пожалуйста... Сколько скажете. Только побыстрей! – кинулась она к первой.

В машине она продолжила терзать сотовый. Без результата.

«Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас...» – пело радио голосом Макаревича.

Есть вещи, которые в наших силах изменить, – если мы захотим, конечно, если приложим определенные усилия... А есть то, что неизбежно и неотвратимо. Тарас и Клим должны были встретиться. Должны были выяснить отношения – раз и навсегда. Двадцать лет назад они пытались сделать это... Сейчас – вторая попытка.

«И бесполезно было утешать себя мыслью, что Тарас, возможно, успокоится, забудет меня, увлечется еще кем-то... Нет. Пока он не разберется с Климом, он и шагу вперед не сможет сделать!»

И Клим тоже это знал – потому и не сказал ничего Веронике. Бесстрашно отправился на встречу со своей судьбой. А это больше всего пугало сейчас Веронику, что Клим так бесстрашен и упрям. Он упрям и потому уязвим...

– Спасибо... Сдачи не надо! – Вероника высочила из машины, перебежала дорогу. Каждая секунда была на вес золота.

Вот и вход...

Было холодно. Ветер гнал по дорожкам жухлые листья. Неживые, слишком яркие цветы. Черные обелиски. Тяжелый темно-красный диск солнца был перечеркнут голыми ветвями деревьев – словно на нем был нарисован некий иероглиф... Знак. Только вот как его расшифровать?

Веронике на миг показалось, что она находится в одном из своих снов – тех, что ей когда-то снились, когда она еще только собиралась найти Клима. Кровь и слезы... Как же она могла забыть, что Клим Иноземцев – это слезы и кровь. Кровь! Тайные знаки предупреждали ее, но она не хотела видеть, не хотела замечать... Неизбежного и неотвратимого.

Людей не было, лишь откуда-то издалека доносилось тарахтение мотора – наверное, работник кладбища (тот самый, на маленьком тракторе) собирал опавшую листву.

Вероника побежала по центральной аллее, глотая холодный воздух. Она испытывала страшную, невыносимую тоску...

Свернула на боковую аллею. Еще чуть-чуть... Вот и он, склеп Черного Канцлера. Вероника сделала еще шаг и вдруг увидела профиль Клима. Клим сидел на скамье позади склепа, живой и здоровый. Его милый, прекрасный, родной профиль. Бледный шрам на щеке, небрежно взлохмаченные, светлые, с пепельным оттенком волосы до плеч. Клим повернул голову – Вероника увидела его зеленовато-серые спокойные глаза.

«Жив!» – с облегчением подумала она и едва не упала от волнения.

– Клим! – Она кое-как удержалась на ногах, затем неуклюже перескочила канавку, размытую осенними дождями – каблуки увязали в рыхлом грунте.

На скамье рядом с Климом сидел Тарас.

Вероника едва узнала бывшего мужа: очень худой, черные тени вокруг глаз, нехороший цвет лица – синевато-зеленый, темный какой-то... В черном длинном кожаном пальто известной итальянской марки – в прошлом году покупали вместе.

– А, Ника... Пришла? – одними губами улыбнулся Тарас. – Что так смотришь? Не узнаешь?

– Узнаю... – вырвалось у нее. Тарас чем-то напоминал Черного Канцлера. Носферату из старого, немого, черно-белого фильма... «Тарас продал свою душу Черному Канцлеру. Он сам теперь – Черный Канцлер!»

– Ника! Ника, ты не должна была... – начал Клим.

– Правда, Ника, как ты нашла нас?

– Лиля... – едва вымолвила она.

– Ах, Лиля! Так я и знал, что она подслушивала... – скривился Тарас. На коленях у него лежала большая черная папка, в которой он обычно носил документы.

– Ника, иди домой, – спокойно произнес Клим. – Пожалуйста.

– Домой? Нет уж! Без тебя не пойду...

– Ника, иди.

– Я не могу! – закричала она, глядя в глаза Климу. – Зачем ты меня гонишь? Я не могу без тебя...

Клим встал, подошел к ней близко, положил руку на плечо:

– Ника, иди домой. Мы поговорим с ним, и я приду.

– Я боюсь за тебя! – едва слышно прошептала она.

– А я – за тебя. Поэтому иди домой. Сейчас же.

Вероника вдруг представила те минуты, что она проведет без Клима, ожидая его. Такая мука!

– Нет. Клим, он плохой... Бойся его. Бойся!

– Вот еще... Не буду я его бояться.

– Какой же ты упрямый! – в бессильном отчаянии прошипела Вероника.

– А уж ты какая... – коротко засмеялся Клим.

– Не верь ему. Ничему не верь! – исступленно прошептала она.

– Я не верю. Иди.

Тарас сзади зашевелился:

– Что же ты гонишь ее, Клим? Она искала тебя двадцать лет, носом землю рыла, а ты ее гонишь?.. Не-хо-ро-шо-о...

Клим оглянулся, ничего ему не сказал. Он старался сдерживать себя, потому что рядом была Вероника.

– Ника, останься, – продолжил Тарас. – Посиди со мной рядом... – Он одной рукой похлопал по скамейке. – Какая она у нас хорошенькая, а, Клим? Да? Эти волосы, эти глаза, эта трогательная шейка... Ника, поправь шарфик, а то горлышко застудишь!

Ника машинально прикоснулась к шарфу.

– Ника, иди, – негромко произнес Клим, стоя к ней лицом.

– Ника, останься!

* * *

Тарас долго думал, кто же виноват больше – Ника или Клим? Кто из них сломал ему жизнь, кто превратил его в ничтожество, кто сделал из него посмешище?.. Сначала он во всем обвинял Клима, потом жену-предательницу, потом снова Клима... Надо было наказать виновного. И нельзя было ошибиться.

Но сейчас, на Переведеновском, возле склепа Черного Канцлера, он окончательно понял: Ника – вот кто во всем виноват. Не только тем, что она предала и унизила, а самим фактом своего существования.

Если бы ее не было, то он, Тарас, жил бы нормально и счастливо, был бы обыкновенным мужчиной. Был бы успешным, веселым, ничем не мучился, ел бы все подряд, любил бы женщин... Но на свет божий родилась она, Ника. И все пошло наперекосяк.

Если бы Ники не было, то он, Тарас Николаев, был бы счастлив.

Дело не в Климе, дело в Нике.

Тарас сжал в руках кожаную папку.

* * *

– ...Ника, останься! – повторил Тарас тоже спокойным, даже каким-то благостным голосом. Полез зачем-то в свою папку, но сильным порывом ветра мгновенно разметало бумажные листы, они понеслись над черной землей. «Что он делает?» – подумала Вероника, стараясь убрать волосы от лица. И в этот момент Тарас двинулся вперед.

Все происходило очень быстро, но для Вероники время словно замерло. Как в замедленной киносъемке, она увидела, что Тарас достает из папки нож. Давно знакомый ей кухонный нож. Поднимает руку... Но он не в Клима целится, он целится в нее. Именно в нее, поскольку Клим стоит сбоку, не на линии удара.

«Странно...» – успела подумать Вероника. За мгновение до собственной смерти...

(Странно – потому что Лилька сегодня спросила: «Что сделает Клим, если на тебя бросятся с ножом?» Выходит, накаркала бывшая подружка!)

...Но в то же самое мгновение Клим обернулся. И, шагнув вбок, едва успел заслонить ее. Это единственное, что он успел сделать. Стой он к Тарасу лицом, а не спиной или будь у него не одно, а два мгновения, он, возможно, выбил бы из рук Тараса нож, скрутил его и т. д и т. п. Но этого мгновения у Клима не было.

Неизбежное и неотвратимое.

Вот оно.

Этот звук. Звук пробитой грудной клетки. Звук, с которым рубят мясо. Отвратительный звук. Страшный.

– Нет! – быстро сказала Вероника, словно запрещая себе верить в происходящее. Ведь если поверишь – сойдешь с ума от ужаса. – Нет...

Клим замер, а потом стал падать.

Вероника попыталась его подхватить, но не смогла и сама не удержалась, упала рядом с Климом на колени. Затылком он ударился о железный люк, присыпанный влажным песком.

Вероника подняла лицо, встретилась глазами с Тарасом. «Что же ты наделал?!» – спросили ее глаза.

Тарас пожал плечами. Он почему-то выглядел удивленным. Или раздосадованным?

– Вот черт... – пробормотал он. Пожал плечами. Криво улыбнулся. – Значит, не судьба...

Потом сделал шаг назад. Еще шаг. Развернулся и быстро пошел к выходу.

Вероника опустила глаза.

– Клим!

Он молчал. В его волосах запутался песок. Вероника перевела взгляд на его грудь и увидела кровь. То, что кровь, – не так страшно, кровь – это жизнь, а вот песок... Зачем песок в его волосах?

Вероника прижала руки к груди Клима, пытаясь закрыть пальцами рану, но кровь толчками продолжала сочиться сквозь ее пальцы. Тут никакой витазион не поможет... Климу нужен хороший хирург. Срочно!

Тарас все-таки сделал это. То, чего не смог сделать двадцать лет назад. На том же самом месте.

«Если Клим умрет, то я не смогу жить», – отчетливо осознала Вероника. То есть она будет жить, но... Пусть хоть десять психотерапевтов будут гипнотизировать ее, внушая, что она должна справиться со своей потерей, что она в силах еще полюбить кого-то, – все равно ничего не получится. Это будет не жизнь, а сон. Вялое существование (как двадцать лет рядом с Тарасом). Фикция. Эрзац.

А Маргарита? Мечты о Маргарите? Маргариты, что, тоже не будет?.. Они с Климом не успели, и теперь не будет и Маргариты?!

У Вероники было чувство, что она лишается сейчас двоих. Самых любимых. Что гаснет Солнце. Что она лишается слуха, зрения и осязания – навсегда.

Черный Канцлер тянул Клима в свое подземелье...

– Эй, кто-нибудь! – в отчаянии закричала Вероника.

С черных ветвей с воплями поднялись какие-то черные птицы, закружились на фоне сумеречного осеннего неба. Надо было достать из сумочки сотовый, набрать номер службы спасения, но Вероника не могла оторвать руки от груди Клима. Она ладонями зажимала его рану.

Кто-нибудь.

Странный призыв, особенно если учесть место, на котором его произнесли. Тысячи мертвых лежат под землей рядом, ждут своего нового соседа. Они не будут помогать.

– Девушка... Что случилось?

Вероника повернула голову и увидела давнего своего знакомого, в маленьком тракторе с большим ковшом спереди – из ковша торчали сухие ветки...

– Помогите.

– Чё там? – Работяга посмотрел на Клима, потом вгляделся в ее лицо. – Вы? Ну, типа, которая летом... ночью... в склеп лазили... Да?

– «Скорую». Срочно...

– Оссподи... Кровищи-то! Счас... – Он достал из кармана сотовый, принялся прыгающими пальцами набирать номер. – Лишь бы быстрей приехали врачи. Сейчас пробки...

– Стойте... – сказала Вероника, глядя на трактор. – А если из ковша выбросить ветки и положить его туда? – Она кивнула на Клима.

– И?

– Довезем. Пока эту «Скорую» дождемся... тут же через дорогу госпиталь.

Она вдруг начала соображать четко и быстро.

– Да... Можно попробовать. А чё?.. Да. За пять минут доедем... – почесал работяга затылок. – А кто это его? Чем?

– Неважно. Быстрее. Потом.

Вероника вскочила, они с работягой выкинули сухие ветки из ковша, с трудом положили Клима в ковш. Было странно и дико класть туда Клима, но быстро донести его до госпиталя на руках не получится. Клим слишком большой, тяжелый.

– В кабине места нет... за мной давайте. Оссподи, что за жизнь...

– Осторожней!

Трактор взревел, сорвался с места, Вероника побежала за ним. Она едва успевала.

Ворота были распахнуты. Быстро проехали их, свернули налево. Вероника бежала вслед за тарахтящим трактором, уже ни о чем не думая, не чувствуя собственных ног.

Через пять минут действительно уже были у ворот военного госпиталя.

Вероника прижалась к стеклянной будке, в которой сидел дежурный, крикнула, размазывая кровь Клима по стеклу:

– Скорее... Здесь раненый. Только скорее... Я заплачу€, я все отдам, только скорее...

Дежурный шевельнул губами, снял трубку.

– Быстрее! – выдохнула Вероника.

Через минуту Клима увезли в операционную. Ей ничего не сказали, оставили ждать в приемном покое.

Она сидела на диване, сложив руки на коленях, и тупо ждала. Никто ничего ей не говорил, не объяснял.

Через полтора часа вдруг появился следователь.

Стал спрашивать, что произошло.

Вероника собралась и рассказала о Тарасе. Долго не могла вспомнить адрес Тараса – хотя не так давно жила по этому адресу сама.

– Ладно, разберемся, – обещал следователь. – Сами никуда не уезжайте.

– Да куда же я уеду... – прошептала Вероника. Потом подошла к окошку регистратуры, умоляюще спросила:

– Скажите... Как там Иноземцев? Его недавно привезли...

– Неизвестно. Ждите. Пока идет операция.

Вероника снова села на диван.

И неожиданно заснула.

...Поле, раннее утро – солнце еще не встало. Туман.

По полю идет юноша – виден только его силуэт. Прямая спина, длинные ноги в высоких сапогах.

Это он, ее любимый.

«Клим!» – позвала его Вероника. Но Клим ее не услышал – он сосредоточенно шагал вперед. Вероника во сне знала – Клим идет туда, куда идти никак нельзя. Поле кончится, и начнутся дикие, бесплодные места, где нет ни жилья, ни людей... Только бесконечная пустыня ждет его там, впереди. Вероника об этом знала, а Клим – нет. И еще она знала, что Клим ищет ее, Веронику.

«Клим! Я здесь!»

Но голоса у нее нет. И тела как будто тоже... Бесплотной тенью, ветром летит она за Климом. Догоняет, хочет обнять.

«Клим, я здесь. Не уходи! Клим!..»

Юноша в ее сне повернул голову, замедлил шаг. Неужели услышал?..

Вероника открыла глаза.

Перед ней стоял человек в белом халате.

– Что? – вздрогнула Вероника.

– Пока жив. Вовремя вы его привезли. Операцию сделали. Сейчас вот перевели в интенсивную терапию. Приходите завтра...

– А... какой прогноз? – с надеждой спросила она.

– Ничего не могу сказать пока. Завтра.

– Я заплачу... сколько скажете... все... отдам...

– Завтра, девушка, завтра. Кстати, откуда у него шрамы?

– Воевал. Са... сапером был.

– Сразу видно. По адресу его привезли... наш человек, – хмыкнул хирург. – Ему не привыкать – шрамом больше, шрамом меньше...

* * *

Сквозь зарешеченное окно были видны кусты цветущей сирени. Они качались на ветру, в светло-зеленых листьях играло солнце.

– Холодно-то как! – Молодой бородатый врач дохнул в ладони, потер их. – А отопление уже отключили... Прикройтесь, Николаев, замерзнете же...

Врач был хороший, добрый – последователь небезызвестного доктора Гааза, не иначе. Работал в тюрьме по убеждению – «и здесь тоже люди живут – им помогать надо». Открыл больничную карту:

– Ну-с, что мы имеем... А мы имеем мало чего приятного. Дистрофия. Затемнения в легких... – Он посмотрел на рентгеновский снимок. – Тэк-тэк-тэк... да, затемнения, – доктор развернулся на крутящемся кресле.

Заключенный Николаев в этот момент застегивал на впалой груди рубашку. Был он ликом темен и невероятно худ – словно скелет.

– Почему не кушаем? – с веселой строгостью спросил доктор. – Через трубку прикажете вас кормить, а?

Николаев вяло пожал плечами.

– У нас, конечно, не «Савой», не «Прага», фуа-гра не подают, но кушать обязательно надо! Усиленно питаться!

Николаев ничего не ответил.

– Ваш отказ от еды я считаю самоубийством, – сказал доктор.

– Считайте...

– Вы и в самом деле жить не хотите, а, Николаев?

Николаев помолчал. Потом ответил:

– А смысл? – засмеялся, закашлял.

– Ну-у, батенька, таким человеком были... – осуждающе покачал головой доктор и принялся быстро-быстро писать в карте.

– Я одну вещь недавно понял... – сказал Николаев, глядя на кафельный пол. – Это не он. И не она. Это я не должен был появляться на свет... Я оказался лишним. Понимаете – я!

Историю Николаева в тюрьме знали все – поэтому доктор не стал задавать лишних вопросов. Николаев говорил о своей жене и ее любовнике.

– Не бывает лишних людей. Это ерунда. А что главное? Главное – вы сейчас должны хорошо питаться, – строго возразил доктор, продолжая строчить в карте. – Я вам витамины выписываю, еще кое-что... Вы должны принимать, иначе совсем ослабнете. Да... – Он замер, подергал бороду. – Слышал об одном удивительном препарате. Говорят, просто чудеса творит. Причем наш, заметьте... Витазион. При истощении незаменим. Слышали? Если кто-то из родных сможет достать – отлично!

– У меня нет родных, – сказал Николаев и отвернулся. Сообщение о новом препарате его явно не вдохновило.

«Да, такому уже ничего не поможет! – с досадой подумал доктор. – Если потеряно желание жить, то... кранты!»

* * *

Двадцать пятое мая. Для выпускного класса – последний звонок, остальные классы еще учились. Вернее, досиживали оставшееся до каникул время...

Вероника и Клим пришли в школу, когда еще не закончился последний в этом учебном году урок.

– Какие люди... – выплыла им навстречу Нина Ильинична. – Ника, Клим!

Нина Ильинична славилась тем, что помнила всех своих учеников по именам даже спустя годы.

– Это вам.

– Спасибо, Клим, голубчик... – Нина Ильинична приняла из рук Клима пышный букет, сама расцвела, точно роза.

– Нина Ильинична, Андрей Максимович еще не ушел? – спросила Вероника.

– Нет. Сидит. Этажом выше... Ну, вы знаете где. Идите, он через минут двадцать освободится...

Клим с Вероникой направились к лестнице.

– Ника!

– Да? – оглянулась она, стоя уже на ступенях.

– Через семь лет прошу к нам... Будем рады! – Она скользнула взглядом по животу Вероники.

– Спасибо! – в один голос ответили Клим с Вероникой. Стали подниматься.

– Заметила... – шепотом произнесла Вероника. – А ведь четвертый месяц только.

– А ты думала... – засмеялся Клим. – У нее же глаз – алмаз. Будто ты нашу Ильиничну не знала...

На третьем этаже они остановились перед кабинетом химии, тихонько приоткрыли дверь. Полный класс подростков – болтают между собой, развалились на партах. Записками кидаются...

В противоположном конце кабинета за кафедрой восседал Андрей Максимович.

– Разгильдяи... Ну ладно, бесполезно вам сейчас объяснять про валентность – все равно не запомните. Двадцать минут до каникул, – он посмотрел на часы. – Я вам сейчас про Менделеева расскажу. Вы в курсе, что он не только своей таблицей знаменит?

– Знаем! – крикнул с последней парты рыжий подросток хулиганистого вида. – Он еще водку изобрел...

– Молодец Волькин! Хоть что-то... – иронично хмыкнул Мессинов. – Но, к твоему сведению, водку вообще изобрели не в России – это сделал еще в XII веке испанский алхимик Раймонд Люллий. Менделеев лишь вел опыты с плотностью спирта и воды и их смешения. Что касается сорокаградусной водки, то впервые ее ввели в Англии, а в России водка была в двадцать семь градусов. Тем не менее легенды сделали свое дело. Менделеев стал героем анекдотов уже наших дней «про водку». Вот один из них: «Менделеев увидел во сне таблицу химических элементов, проснулся и подумал: все, больше никакой химии! Перехожу на водку!» А еще что знаете о Менделееве? Ну так слушайте...

Андрей Максимович прокашлялся:

– О великом русском химике Дмитрии Менделееве, как и о всяком великом человеке, сохранилось множество легенд. Самая устоявшаяся – будто идея знаменитой Периодической системы химических элементов пришла к нему во сне. Другая приписывает ему «изобретение водки». На самом деле все это было не так. Менделеев много чего еще изобрел, в том числе и бездымный порох, и трубопровод для перекачки нефти, и так далее. Если бы он успел все это запатентовать, как это сделал оборотистый изобретатель динамита швед Нобель, то и он мог бы тоже стать баснословно богатым человеком. Однако великий русский ученый решительно осуждал богатство, нажитое без труда. Кстати, вы в курсе, что в семье его родителей было семнадцать детей?

Класс ахнул.

– Да, вот так... Однако девять умерли еще в младенчестве. В гимназии гений химии учился неважно. Да и на первом курсе Петербургской педагогической академии, куда он поступил, он умудрился по всем предметам, кроме математики, получить неудовлетворительные оценки. Тем не менее потом он «подтянулся» и окончил институт уже с золотой медалью. Волькин, это я специально для тебя говорю... Еще в юности у Менделеева появилось хобби – изготовление чемоданов. Чем он и занимался на досуге всю оставшуюся жизнь. Делал он их с любовью, старательно и с выдумкой. А еще – вы знаете, что Менделеев считал, что состояние, полученное без труда, безнравственно? Состояние без труда, писал он, может быть нравственно, если только получено по наследству. Капиталом же, по его мнению, является та часть богатства, которая обращена на промышленность и на производство, а не на продажу и спекуляцию...

– Хорошим человеком был Менделеев! – одобрительно выкрикнул Волькин.

Остальной класс одобрительно загудел.

А Клим с Вероникой переглянулись, стоя за дверью.

– Узнаю нашего Максимыча... – шепотом произнес Клим.

Эпилог

На сайт «Однокашники. ру» давно никто не заглядывал. Все уже наелись, всем уже надоело.

Все те же фото, все те же лица:

Лиля Рыжова.

Женя Мещерская.

Альберт.

Света Шиманская.

Ира Гвоздева.

Алеша Грушин и другие...

Лишь одна новая страничка за последнее время появилась – страница Клима Иноземцева.

Все как у всех. Правда, фотографий в альбоме Иноземцева мало – всего три.

На одной – он сам. На другой – он с Вероникой. На третьей – пожилая женщина с маленькой девочкой на руках – где-то явно на пленэре, на фоне кустов с малиной. У девочки светлые вьющиеся волосы, пухлые пунцовые щеки и крайне боевой взгляд.

У пожилой женщины выражение лица кроткое, восторженное и испуганное одновременно. Словно она перед щелчком фотоаппарата действительно увидела настоящую птичку...

Под каждой фотографией лаконичные пояснения – «Я», «Я с женой», «Маргарита Сергеевна с внучкой Маргариткой»...

Примечания

1

Кахексия – крайняя степень истощения организма, характеризующаяся крайним исхуданием, общей слабостью, снижением активности физиологических процессов, изменениями психики. Причинами кахексии могут быть длительное недоедание, психогенная анорексия, эндокринные болезни, а также злокачественные опухоли. Течение и исходы кахексии зависят от характера вызвавшего ее заболевания. Развитие кахексии при злокачественных опухолях обычно свидетельствует о поздней стадии болезни с неблагоприятным прогнозом для жизни...


home | my bookshelf | | Одноклассница.ru |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 13
Средний рейтинг 4.9 из 5



Оцените эту книгу