Book: Короли и королевы. Трагедии любви



Короли и королевы. Трагедии любви

Жюльетта Бенцони

Короли и королевы. Трагедии любви

ВЛАДЫЧИЦА МСТЯЩАЯ

ЖЕНА ФАРАОНА НИТОКРИС

Солнце было уже высоко в небе, и от его лучей из влажных садов поднимались испарения. Вскоре принцесса Нитокрис[1] ощутила непреодолимое желание спуститься к Нилу и искупаться. Было самое подходящее время для этого, ибо день обещал быть жарким и душным.

Пальмы царского сада вырисовывались как неподвижные арабески на синем, цвета индиго, безоблачном небе. Повсюду стояла тишина, и не было слышно даже щебетания птиц. А внизу в Мемфисе, казалось, постепенно накалялось золотое острие обелиска.

Решительно поднялась Нитокрис с низкого ложа, где она лежала, лениво потянулась, и хлопнула в ладоши.

– Мы идем к Нилу купаться, – крикнула она подбежавшим рабыням.

– Ступайте, соберите все необходимое.

Босой ногой она толкнула нубийскую арфистку, которая задремала за своим инструментом, а теперь испуганно вздрогнула и немедленно принялась наигрывать прерванную мелодию. Нитокрис рассмеялась.

– Оставь эту песню: мы идем купаться на реку.

Служанки торопливо собирали все, что необходимо принцессе для купания. Одни нагрузились коробочками с румянами и склянками с мазями, другие кувшинами с душистым маслом, третьи побежали за тонкими льняными полотенцами, чтобы вытереть принцессу, и подушками, на которых она расположится после купания. Пока они суетились, Нитокрис примеряла сандалии. Велико было искушение остановиться на паре привлекательных золотых сандалий, которую ей день назад подарила мать, но они были еще новыми и поэтому немного жали. Не надеть ли что-нибудь более подходящее для такой жары? С другой стороны, они так подходили к ее светлой коже, что было обидно лишать себя удовольствия из-за подобных мелочей.

В нерешительности смотрела Нитокрис то на сандалии из красивой кожи в одной руке, то на золотые сандалии в другой, то на свои маленькие босые ноги. У нее были восхитительные ноги, самые прекрасные ноги во всем Египте, как говорила ей свита.

Да, не остается ничего, как надеть новые сандалии. Если не начать их носить, то они так и останутся жесткими.

С коротким вздохом Нитокрис обула сандалии и поднялась. Было немного больно, но до реки ведь недалеко, она ступила несколько шагов и подошла к колоннадам, ведущим к садам. Они представляли собой ступенчатые, украшенные цветами террасы, вплоть до берега Нила. Одна рабыня раскрыла над головой Нитокрис голубой зонтик, а две другие обмахивали ее длинным белым опахалом из страусовых перьев. Далее следовали остальные рабыни и под звуки арфы пели хвалебные песни своей госпоже.

Легко было прославлять в песнях красоту принцессы. Из бесчисленных дочерей, которых старый фараон Пепи II за всю свою жизнь имел от многих жен, Нитокрис была самой прекрасной. Пятнадцатилетняя, со стройным телом, которое, казалось, было выточено из алебастра, с густыми черными волосами, которые позволяли ей не пользоваться париком, с большими сверкающими глазами и свежей кожей, она была прекраснейшей из всех смертных, которые когда-либо ступали по земле. Лишь на щеках молочно-белая кожа была тронута розовым румянцем, а полуоткрытые уста были красны, как сердцевина граната. С тех пор как она расцвела, все ее называли не иначе, как «красавица с розовыми щечками».

На маленькой мраморной пристани Нитокрис сбросила узкую льняную тунику, сняла сандалии и скользнула в воду. Она поиграла со своими рабынями, которые в то же время должны были быть наготове, чтобы отразить возможное нападение крокодила. Утомившись немного, она легла на воду, с наслаждением ощущая, как зыбкая свежесть обволакивает тело, и видела высоко в небе стаю ибисов. Вверх по реке поднималась барка с красным треугольным парусом. Она была еще далеко, но Нитокрис стыдливо выбралась на берег, где подобно двум крошечным солнцам сверкали золотые сандалии. Болтая и смеясь, расположились рабыни на красноватом мраморе. Нитокрис вместе с ними наслаждалась великолепным днем.

Вдруг женщины переполошились и завизжали. На середину мраморной пристани легла огромная черная тень царского орла. Он, кружась, спустился, черной молнией снова взлетел вверх, и в клюве у него было зажато нечто, сверкающее на солнце.

Когда все оправились от ужаса, Нитокрис заметила что на мраморной пристани осталась лишь одна сандалия, одинокая и печальная, лишившаяся своей сестры. Нитокрис заплакала от гнева, и день был испорчен.

* * *

В тот же день 2390 года до Рождества Христова юным фараоном Ментесоуфисом, который лишь несколько недель назад взошел на трон, овладели мрачные мысли. Нелегко быть преемником правителя, который, как его отец Пепи II, владычествовал девяносто пять лет, особенно теперь, когда царству угрожала опасность. Абсолютная власть великих фараонов, строителей пирамид, подвергалась резким нападкам. Особенно докучали жрецы, эти крикливые, вечно беспокойные служители Ра, которые из Гелиополиса подстрекают народ к мятежу, дабы захватить власть.

Были еще могущественные наместники провинций, пытавшиеся стать царьками вроде того властного сановника, который приказал называть себя «правителем ворот из слоновой кости» и, находясь в своем укрепленном дворце в Элефантине, распространил свою власть на всю область первой Катаракты. Среди всех этих властолюбцев, которые пеклись лишь о собственном благополучии и пренебрегали волей египтян, положение юного правителя оказывалось крайне опасным, и его подстерегали тысячи всевозможных ловушек.

Обо всем этом размышлял он, прогуливаясь по аллеям своего сада. На почтительном расстоянии за ним следовали его писец, Мтен, и верховный жрец бога Пта, Сабур. Время от времени он обращал свой взор к огромным, слепящим колоссам пирамид, чьи очертания обозначились на горизонте. Для него они были символами власти, и он грезил о славе тех, кто возвел эти пирамиды: Хеопса, Хефрена, Микерина… Пирамида Микерина была еще не завершена. Когда-нибудь, когда это будет возможно, Ментесоуфис достроит ее, чтобы не нарушать красоты и гармонии открывающегося вида. Но сейчас у него не было ни сил, ни желания заниматься этим. Он чувствовал себя одиноким и беспомощным перед теми незримыми опасностями, которые выпали на его долю и окружали со всех сторон.

В это время в небе над царским садом показался орел. Оба сановника, увидев в этом доброе предзнаменование, обратили внимание царя на хищника, который нес в клюве что-то блестящее. Птица выронила свою добычу.

Нечто хрупкое, сверкающее покатилось по песку аллеи прямо к ногам юного фараона. Он нагнулся и поднял золотую сандалию, самую крошечную и изящную из всех, какие он когда-либо видел.

– Взгляните-ка, – сказал он, смеясь, – что дарует мне небо. Эта сандалия придется впору лишь ребенку.

Верховный жрец Сабур подошел поближе, взял вещь в руки и покачал своей лысой головой.

– Это знамение богов, царь. Оно означает, что всевышние боги избрали для тебя царицу и ты должен подумать о том, чтобы взять ее в жены. Время пришло.

Ментесоуфис вновь недоуменно взглянул на сандалию, вертя ее в руках.

– Ни одна женщина не обладает столь крошечкой ногой.

– Если таковая имеется: мы ее отыщем, – заверил Мтен. – В любом случае она может быть только принцессой. Ты знаешь, что только женщина царского рода может позволить себе иметь столь драгоценные сандалии.

Смуглые щеки царя немного покраснели. Когда он вновь взглянул на своих приближенных, те заметили, что глаза его воодушевленно блестели.

– Ищите ее по всему царству. Если она окажется такой же прекрасной, какой я ее представляю, я сделаю ее царицей.

* * *

Мтену не пришлось далеко ходить, чтобы отыскать хозяйку сандалий. В Мемфисе было много больших дворцов, и, хотя дворец, в котором жили потомки старого Пепи, находился не близко от резиденции фараона, весть о печали Нитокрис и пропаже сандалии быстро распространилась повсюду. Уже на следующий день Мтен мог доложить своему господину, что девушка с золотыми сандалиями нашлась.

Это прекраснейшая из всех его бесчисленных сводных сестер. Ментесоуфис разразился криками восторга.

– Я желаю, чтобы ее немедленно привели ко мне. Я хочу ее видеть. Ты говоришь, что она прекрасна?

– Красавица с розовыми щечками – самый прекрасный цветок среди дочерей Земли, повелитель. Ни одна из них не достойна тебя более, чем она.

– Тогда я беру ее в жены, – решительно воскликнул фараон. – Сегодня вечером приведешь ее ко мне.

* * *

Когда Нитокрис и фараон встретились, оба хранили молчание. Они лишь взглянули друг на друга и не могли отвести глаз. Ментесоуфис наслаждался очарованием принцессы, а та сквозь завесу своих длинных ресниц созерцала благородный облик молодого человека, гладкую бронзовую кожу блестящего тела, которое было лишь отчасти прикрыто фартуком, отделанным по краям золотом. На его широких плечах покоилось драгоценное ожерелье с медальоном, покрытым многоцветной эмалью, а его прекрасное лицо обрамлял золотой и пурпурный немсет,[2] над которым возвышалась царская змея.

Спустя некоторое время фараон встал с трона и подошел к девушке, которая смиренно стояла у подножия порфирной лестницы. Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться.

– Нитокрис, твоя красота сияет ярче солнца в зените, сильнее луны и звезд в синеве ночного летнего неба. Ты навсегда покорила мое сердце. Даруешь ли ты мне свое?

Нитокрис была столь тронута, что не смогла ничего ответить. Она лишь склонила голову и доверчиво вложила свою ладонь в руку молодого человека. От его взгляда ее розовые щеки густо покраснели.

Свадебное торжество сопровождалось всеобщим народным ликованием, но молодожены его даже не заметили. Они жаждали уединения, хотели скрыться от всего мира и видеть лишь друг друга. Они спускались к Нилу и катались под золотым парусом на барке, которую рабы проводили меж зарослей папирусов и цветов лотоса. Иногда по вечерам Ментесоуфис брал у рабыни арфу и под музыку подбирал нежные слова, воздающие хвалу чарам его возлюбленной.

То были райские часы, память о которых они хранили в сердцах, чтобы черпать силы перед лицом грозного грядущего.

Едва лишь погасли праздничные костры, завяли венки и были сброшены роскошные одежды, темные тучи начали сгущаться на горизонте. Наибольшую угрозу представляли собой Сабур, верховный жрец Ра, и Сендьи, правитель ворот из слоновой кости.

Над великой террасой святилища Солнца нависла ночь. Погасли отливавшие золотом острия обелисков, символизирующие бога, гигантские колоннады погрузились во тьму. По огромной зале с колоннами из розового гранита, которая скудно освещалась двумя факелами, прохаживались два человека и беседовали между собой приглушенными голосами. На одном из них был длинный наряд шафранового цвета. По хищному лицу и лысому черепу в нем легко можно было угадать жреца. То был Сабур. У другого на бедрах был лишь льняной фартук, но массивное золотое ожерелье выдавало в нем знатного человека. Он был высок, силен и красив. Его жестокое лицо было как будто выточено из камня. Это был Сендьи.

Мужчины подошли к большой бронзовой двери и остановились.

– Мы не можем больше ждать, – промолвил Сендьи. – Мои люди подстрекают народ уже несколько недель. Они ждут лишь удобного случая. Я распространял слухи о близящемся голоде. А это значит, что фараон может опять сгонять рабов и возводить себе погребальную пирамиду.

Сабур покачал головой.

– Мне кажется, что время пока не пришло, Сендьи. Народ еще сыт праздничными яствами и угощениями. Он не думает ни о мятеже, ни о кровопролитии.

– Достаточно того, что кто-то думает за него, – саркастически ответил сановник. – Народ – это животное, и если ты знаешь, как с ним обходиться, то его можно вести куда угодно. Египтянам нужен владыка, который вернет им утраченное величие. Затянувшееся правление старого Пепи заставило наш народ забыть о войне. Новый царь думает лишь о любви. Этому надо положить конец.

– Любовь может скоро иссякнуть, – сказал Сабур. – Царь молод, и, быть может, будет достаточно того, чтобы отдалить от него супругу.

Глаза Сендьи мерцали. Он знал, что верховный жрец подразумевал под словом «отдалить». Сильный яд – и все кончено.

– Она слишком прекрасна, – промолвил он. – Мне жаль ее. Когда царь будет мертв, ей придется избрать нового супруга. Она очень молода. А какая царица захочет прожить всю свою жизнь в одиночестве?

Сабур помолчал некоторое время. Замысел сановника был ясен: он собирался избавиться от царя, затем взять в жены царицу и таким образом завоевать престол.

– Вне сомнения, ты прав, – сказал он наконец. – Но к чему такая спешка? Дай им время пресытиться друг другом.

– Быть может, дать им еще время произвести на свет наследника? Нет, Сабур, надо сделать все сейчас, без промедления. Могу ли я на тебя рассчитывать?

Верховный жрец обменялся взглядом со своим сообщником.

– Тебе же известно, что через три дня Ментесоуфис торжественно направится в храм, дабы получить благословение и вымолить у Ра многочисленное потомство.

– Через три дня? Хорошо, все будет готово. Вооруженные заговорщики будут ждать, когда он покинет дворец. Там всегда собирается много людей. Несколько слов воспламенят толпу, и огонь распространится по ветру.

Не сказав более ни слова, Сендьи слегка поклонился и скрылся за колоннами. С усмешкой прислушивался Сабур к шороху его сандалий, который еще раздавался в темноте.

С некоторых пор Нитокрис чувствовала себя неспокойно. Город находился в странном возбуждении. Его шум доносился до нее сквозь толстые стены и широкие дворцовые площади. Всеми, даже военачальниками, овладело смятение, все говорили приглушенными голосами и обменивались взглядами, значения которых Нитокрис не понимала. Лишь Ментесоуфис был весел и спокоен. – Я бы хотела, чтобы ты не шел сегодня в храм, возлюбленный, – сказала она, наконец, мужу. – Говорят, народ обуяло какое-то неистовство. Он кричит и бушует… Останься со мной…

Ментесоуфис рассмеялся и заключил супругу в объятия.

– Не тревожься, моя нежная лань, ничего не случиться. Народ уже давно приобрел эту дурную привычку – волноваться. Пусть люди наорутся вдоволь. Я не могу, как боязливое дитя, остаться дома, когда мой народ чем-то недоволен. Ты бы по праву тогда презирала меня, а я бы хотел сохранить твое уважение.

– Я люблю тебя, ты знаешь, как я люблю тебя… Что нам народ? Какое нам, в сущности, дело до всего, кроме нас с тобой.

Нежно, но настойчиво высвободился фараон из ее объятий. В дверях возникла внушительная фигура Сендьи.

– Все готово, фараон, – произнес он. – Твоя свита ожидает тебя, и я готов сопровождать тебя в храм.

Нитокрис подбежала к нему и заломила руки.

– Обещаешь мне, Сендьи, охранять царя? Я умираю от страха сегодня и очень не хочу, чтобы он покидал меня.

Узкие губы наместника с юга презрительно скривились.

– Фараон не должен дрожать и, как боязливая жена, скрываться за стенами своего дворца, когда народ гневается.

– Я сказал то же самое, – хладнокровно промолвил молодой царь. – А теперь, Сендьи, пойдем. Я хочу поскорее вернуться, дабы успокоить ее.

Ментесоуфис высвободился из объятий Нитокрис и вместе с Сендьи стремительно вышел. Нитокрис едва не лишилась сознания от разъяренных криков и диких воплей. Ужас охватил ее, сдавил горло, руки бессильно повисли. Она ощутила, что не увидит своего мужа никогда. Это окончательно и неизбежно.

Беспощадное солнце, до трещин иссушающее землю, нависло над глиняными хижинами на берегу Нила и опаляло террасы храма богини-львицы Сехмет. Казалось, ярость толпы нарастала по мере увеличения жары. Бронзовые ворота дворца распахнулись и чудовищный шум поглотил все. Нитокрис сжала обеими руками голову, чтобы ничего не слышать. Когда она отняла их, до нее уже доносился тяжелый ропот, похожий на шум отступающего моря. Но это не успокоило ее, а лишь подтвердило опасения.

Юная царица спокойно выслушала весть о том, что ее возлюбленный супруг был убит, как только покинул дворец и оказался перед разбушевавшейся толпой.

Видимо, в наказание за это преступление египтянам было ниспослано великое безмолвие, как будто бы страна желала впасть в забвение до тех пор, пока столь гнусное деяние, как убийство фараона, возлюбленного сына Ра, не поблекнет со временем. Нитокрис, которая восседала на троне единовластной и одинокой владычицей, тоже хранила молчание – неподвижный и недоступный идол, согбенный под бременем короны двух стран. Лишь ее глаза были живы – она прислушивалась к таинственным голосам своей души.

Величие, подобающее царице, скрывало отчаявшуюся женщину от внешнего мира. Нитокрис хорошо знала, что народ не ответствен за произошедшее и виновных следует искать выше. Она искала и постепенно, шаг за шагом, приблизилась к своей цели. Однажды ночью к ее ногам бросился молодой жрец из храма Ра, дабы облегчить свою совесть и поведать тайну, которую он подслушал.



Хотя эта тайна потрясла ее до глубины души, молодой жрец ничего не смог прочесть на ее неподвижном лице. После того как она пообещала не выдавать его, он ушел от нее с богатыми дарами. Он ожидал, что на следующий день придет дворцовая стража и подожжет храм, но ничего подобного не случилось.

Царица взяла бразды правления в свои руки. Она занималась урожаем, послала экспедицию за золотом в далекую страну Пунт, за бирюзой – на Синайский полуостров и достроила до конца пирамиду Микерина. Железной рукой она усмиряла бунтовавшую знать и делала из них смиренных псов, которые с радостью целовали следы ее сандалий. Хрупкая, нежная девушка сделалась царицей.

Но в глубине своего сердца Нитокрис ничего не забыла. Со всеми подобающими почестями Ментесоуфис был положен в великолепную комнату в своей тайной усыпальнице посреди несметных сокровищ, которые были погребены с ним. Теперь ей оставалось лишь отомстить за то, что столь рано привело его туда.

Таковы были постоянные размышления царицы. Никто не знал о них, никто их не замечал, лишь иногда ее розовые щеки бледнели. Она ничем не выдавала себя, много занималась постройками, приказала выкопать под своим дворцом огромный, прекрасный зал и соорудила плотину на Ниле, чтобы оросить безводную пустыню.

Был еще один человек, который ничего не забыл. То был Сендьи. В душе правителя ворот из слоновой кости не угасало честолюбие, а теперь оно лишь усилилось невольным восхищением, вызванным той женщиной, которую он собирался подчинить себе, но которая, как оказалось, легко могла дать ему отпор. Сперва Сендьи намеревался лишь взойти на престол, но теперь ему хотелось заполучить и трон и Нитокрис. Сделаться господином этого прелестного создания и вместе с ней управлять страной – какая заманчивая мечта!

Для воплощения подобных планов требовалась некая дерзость. Царица всегда оказывала ему любезный прием, но он хотел побеседовать с ней с глазу на глаз. И вот однажды он решился.

И– Почему ты предпочитаешь оставаться вдовой, – спросил он, – без всякой на то необходимости? Я пришел сообщить тебе, что твой народ желает, чтобы ты избрала себе супруга, чтобы подарить жизнь могущественному и властному принцу, который смог бы наследовать тебе.

– Мой народ знает, – спокойно ответила Нитокрис, – что боль все еще жива в моем сердце и рана, которую мне нанесла потеря возлюбленного, все еще кровоточит.

– Два года как царь пребывает в обители теней, Нитокрис. А вокруг тебя столько мужчин, чье сердце бьется чаще, когда они видят твою молодость и красоту. Неужели тебя не печалит, что ложе твое пусто?

– Если пусто мое сердце, Сендьи, почему же тогда не должно пустовать мое ложе?

– Позволишь ли…

Сендьи на несколько шагов приблизился к Нитокрис и овладел ее рукой без какого-либо сопротивления с ее стороны.

– Я знаю, – промолвил он задумчиво, – что такие мужи, как Мена и Уни, прославились тем, что однажды домогались твоей руки. Но есть человек, который не столь самонадеян, но который сгорает от желания добиться твоей любви, ты ему дороже всего. Этот человек – твой преданный раб, Нитокрис, и он не желает ничего, кроме того, чтобы сложить свою жизнь к твоим ногам и лишь любоваться тобой.

Горячее дыхание Сендьи и сила его страстных речей заставили царицу содрогнуться. Он заметил это и заключил, что ему удалось взволновать ее, еще мгновение он подержал ее нежную руку и отпустил.

– Подумай обо всем этом, Нитокрис, когда почувствуешь себя вновь одинокой. Помни, что я твой самый верный раб. Да будет богиня ночи тебе хорошей советчицей.

На загадочном лице появилось нечто похожее на улыбку.

– Я подумаю об этом, Сендьи, обещаю тебе.

Работы на Ниле были закончены, и огромный подземный зал был готов. Нитокрис объявила по всему царству, что по случаю своего освящения она собирается дать большой пир, на котором будут присутствовать вернейшие из слуг государства и умерших царей. Вся знать страны с уверенностью ожидала приглашения на пир.

Но лучшие военачальники царства были премного удивлены, не получив его. Зато были позваны все, кто так или иначе был причастен к покушению на жизнь Ментесоуфиса. Это привело к кривотолкам, но высокомерие настолько ослепило виновных, что они не находили никаких причин для недоверия. Прошло уже много времени, и царица оказывала им особые почести и любезности. Когда они думали о том, с каким умением она управляет страной, то убеждались, что сослужили ей хорошую службу, освободив ее от столь ничтожного супруга. Разве не само собой разумеется, что она благодарна им и выделяет их из толпы остальных сановников? Приготовления к пиру повлекли за собой большие издержки, что было воспринято всеми как добрый знак.

Зал был огромен. Ряды колонн поддерживали низкие своды, которые, как и стены, украсили фресками самые выдающиеся художники. Вход состоял из высоких, но узких дверей из позолоченной бронзы.

Среди цветов были расставлены серебряные и золотые блюда с яствами. Ко всем колоннам были прикреплены факелы из душистого смолистого дерева, которые распространяли приятный, теплый свет. Красивые рабыни, на которых не было ничего, кроме цветов в волосах и повязок вокруг бедер, разносили еду и наливали всем вдоволь лучшие вина. Веселье царило среди приглашенных, которые возлежали на драпированных пурпуром или золотом ложах. Поистине царица, которая пожелала появиться лишь в самый разгар пира, угощала их с царской щедростью, а Сендьи, которому было предоставлено почетное место, откровенно торжествовал победу. Итак, Нитокрис извещает его тайно о своем к нему расположении. Вскоре он займет место на троне фараона…

Но вот где-то в глубине дворца прозвучал гонг, и бронзовые двери распахнулись. В самом своем роскошном ожерелье, с короной на голове и бичом правосудия в руке появилась царица. Ее сопровождали две огромные нубийские рабыни, которые, скрестив руки, встали по обеим сторонам двери.

Криками одобрения приветствовали собравшиеся блистательное появление царицы, которая, улыбаясь, остановилась на вершине лестницы. Она не сказала ни слова, но подала знак рукой.

Затем произошло нечто неслыханное: стены на противоположной стороне зала разверзлись и сквозь большой зев хлынул огромный поток воды, который, клокоча и гася факелы, опрокидывал людей и сметал все на своем пути. То было божество Нила, которого Нитокрис сковывала долгие месяцы и теперь обратила на тех, кто был виновен в гибели ее возлюбленного.

Неподвижная, в тяжелых одеяниях, она осталась стоять на вершине лестницы, слушая сквозь рев бурлящей, пенящейся воды вопли захлебывающихся гостей. Она созерцала, как вода поднялась и в ней теперь плавали трупы, яства и цветы. Вода быстро дошла до дверного порога. Вновь сделала Нитокрис знак рукой, опять прозвучал гонг и так же тихо закрылся проем в стене, остановив доступ воды.

Совсем рядом с царицей внезапно всплыло мертвое тело. Она узнала Сендьи, на чьем лице запечатлелось бесконечное изумление. Очевидно, смерти он ожидал меньше всего. Нитокрис. рассмеялась.

Она отступила назад, и двери водяной усыпальницы закрылись за ней.

– Пусть утром, – сказала она своему управляющему, – очистят зал и трупы бросят шакалам в пустыне. Там их проклятые души будут блуждать, не зная ни отдыха, ни покоя, а мой супруг в полях умерших не будет оскорблен их видом.

И она удалилась.

Когда на следующий день женщины вошли в покои своей госпожи, они не нашли там Нитокрис. Ее тело обнаружили в саду, у подножия самой большой башни. Возмездие свершилось, и Нитокрис отправилась в путь, последовав за своим возлюбленным. И все были изумлены, ибо прекрасно было мертвое лицо и на щеках, как у живой, цвели розы.

Арабы из Гизы утверждают, что привидение Нитокрис бродит возле самой малой из трех пирамид. В разгар полдня или во время заката солнца там появлялась прекрасная женщина. Тех мужчин, что приближаются к ней, как уверяют египтяне, она сводит с ума своими чарами и затем умерщвляет.

ВЛАДЫЧИЦА ОТВЕРГНУТАЯ

БИЛКИС, ЦАРИЦА САВСКАЯ

Ежедневно, в тот час, когда солнце огненной бурей изливается на Сион, город засыпает от жары. На него обрушивается безмолвие и появляются полчища мух. Даже бродячие собаки слоняются в поисках тенистого местечка, чтобы переждать там полдневный зной.

В один из таких летних дней 854 года до Рождества Христова град Давидов был погружен в сон. Спали жители глинобитных хижин у древних Ифраимовых ворот, спали и обитатели нового дворца царя Соломона. Даже дворцовые стражники отыскали себе уголок в тени и дремали там, опершись на копья. Иногда сонливым, привычным движением кто-нибудь из них отгонял рукой назойливых насекомых от потного лица. Никто не мог хоть на мгновение задержать свой взор на недавно завершенном храме Яхве без того, чтобы не зажмурить сейчас же глаза, ибо солнце ярко отражалось от позолоченных драгоценных плит и ослепительно белого мрамора.

В женском дворце, как и везде, царили покой и безмолвие, кроме тех сумрачных помещений, откуда колоннада из душистых кедров выводила во внутренний двор, где весело и бодро журчал фонтан. Лишь этот звук оживлял тишину и напоминал своей однообразностью о тех тяжелых, каторжных работах, на которых скованные рабы денно и нощно ворочали мельничные жернова, дабы обеспечить город хлебом. На низком, укрытом драгоценными покрывалами ложе полулежали друг подле друга две женщины и перешептывались столь тихо, что их не было слышно уже за три шага. Обе из-за жары были прикрыты лишь прозрачными покрывалами и обе были красивы, но различной красотою. Иштар, финикиянка, своей смуглой кожей, черными как ночь волосами, не закрывавшими золотых серег, и своими глазами цвета амбры была полной противоположностью Даны, аммонитянки, с ее прозрачной кожей, рыжеватыми волосами и темными глазами.

Удобно откинувшись и слегка свесив одну ногу, возлежала Иштар на подушках и, казалось, грезила. Время от времени она отрывала выкрашенными хной ногтями виноградную ягоду от целой грозди, которую держала в другой руке. Дана склонилась над ней и оживленно что-то ей говорила.

– Дозорные, которые обогнали ее караван, утверждают, что она самая прекрасная из женщин, которые кто-либо рождались на земле. Радом с нею все становятся тусклыми и непривлекательными. Они сказали также, что ее мудрость равна ее красоте. Иштар тихо рассмеялась, отбросила гроздь винограда и заложила руки за голову.

– Если она так мудра, то будет избегать открытого соперничества с нами. Почему мы должны тревожиться? Какая женщина захочет за один день обрести столько врагов?

Дана нетерпеливо пожала плечами и гибким движением поднялась с ложа. Она была небольшого роста, но ее тело было столь соразмерно и совершенно, что это не бросалось в глаза.

– Она царица, – разгневанно крикнула Дана, – она привыкла властвовать одна. Для нее мы всего лишь женщины, подобно всем остальным, послушное стадо, забава царя.

– Пустые речи, Дана. Мы жены Соломона, а не какие-то там побирушки. Я дочь Хирама, царя Тира. Ни Соломон, ни кто-либо иной не осмелятся оскорбить меня.

– Но я-то всего лишь пленница, человек без роду и племени, ибо великий народ аммонитов был истреблен войсками Давида. Ты это хочешь дать мне понять? – выкрикнула Дана в неожиданном приступе гнева.

С недовольным вздохом Иштар откинулась на подушки.

– Я хотела лишь сказать тебе, что не боюсь этой сабеянки. Даже если она соблазнит своей красотой Соломона.

– А чего еще остается ожидать? Страсть день и ночь пылает в его сердце. Один лишь вид новых прелестей наводит его на след, подобно тому как пантера находит обреченного на гибель ягненка.

– Да, да они приходят и уходят. Я еще раз говорю тебе, что мне безразлична эта женщина. В мою пользу говорят мое происхождение и та дружба, которая связывает Соломона с Хирамом. Кроме того, он явно оказывает мне предпочтение перед остальными. У тебя есть сын – это много. Будь мудра и веди себя, как Тайа, египтянка. Прибытие этой царицы из пустыни ничуть не беспокоит ее.

– Она первая жена Соломона, она здесь царица. Чего ей опасаться? Но я не скроюсь от опасности, я хочу взглянуть ей в глаза. Царица Савская прекрасна. Она приехала, ибо до нее дошла слава о Соломоне. Она окружена таким великолепием и роскошью, которых никто никогда не видел прежде. Царь будет ослеплен, и я говорю тебе, Иштар, если эта женщина покорит его сердце, он забудет обо всем – и о происхождении, и о детях, и о титулах. Быть может, даже Тайа не выстоит натиска этого урагана из пустыни.

– Этого можно ожидать, – равнодушно сказала Иштар, – но дай мне теперь поспать, я очень утомлена.

Еще некоторое время Дана смотрела на финикиянку, которая и, вправду, уснула. Затем она гневно отвернулась и направилась в свои покои.

В обычное время эти две женщины ненавидели друг друга, как ненавидели друг друга все те семьсот жен и триста наложниц царя Соломона, которые жили в гареме царя Израиля. Но весть о прибытии легендарной владычицы с юга сблизила аммонитянку и Иштар. В общей беде были забыты все обиды и предубеждения.

Вечером того же дня Билкис, царица Савская, разбила лагерь, до Сиона ей оставалось два дня пути. Пока бесчисленные слуги бесконечного каравана ухаживали за верблюдами и возводили шатры, она прогуливалась в одиночестве и созерцала небо, которое ночь покрывала своим черно-синим занавесом. Она еще находилась на необитаемой, каменистой земле пустыни Негев, но чувствовала, как трепещет ее сердце, ибо была близка к цели своего путешествия.

День за днем, с восхода солнца и до привала на ночь, неустанно двигался караван по бесконечному пути. Выйдя из столицы царства Мареб, прошел он по берегам Красного моря через могущественные города земли Гадрамут, которым были ниспосланы все дары неба. Утомительная однообразность путешествия нарушалась лишь погонщиками верблюдов, которые иногда затягивали песню или громкими криками подгоняли животных, да краткими остановками у воды. Теперь конец пути был близок, и Билкис обратила свой взор к небу, дабы возблагодарить бога Луны, имени которого никто не мог называть, за его покровительство.

Едва лишь священное святило взошло над голыми холмами пустыни, бросилась Билкис на еще горячий песок, и из ее груди вырвалась благодарственная молитва. Пришло время, когда должно было воплотиться то, о чем она мечтала многие ночи, и она сможет наконец увидеть этого великолепного царя, чье имя было у всех на устах, этого человека, которого возвращающиеся из Израиля купцы восхваляли как бога, называли Великим, Мудрым, Прекрасным.

Легкий ветерок трепал нежное платье царицы Савской из белой шерсти. Он доносил приятный аромат, который издавали большие тюки, висевшие по обоим бокам верблюдов. Дабы завоевать сердце этого необыкновенного мужа, царица взяла с собой из Мареба сказочные сокровища: золото, благородные камни и огромное множество драгоценных благовоний, которыми славилась ее страна, – мирру, душистую смолу, и пользующуюся большим спросом диковинную лаванду.

К этим эфирным запахам примешался еще один, более земной.

То был аромат жареного мяса. Насадив на копья по целому барану, люди держали их над только что разложенными кострами. Билкис обернулась и увидела, что ее расшитый золотом шатер из чистого шелка уже возведен. Она направилась туда, чтобы немного подкрепиться едой и поспать, ибо вскоре ей предстояло встретиться с царем царей.

* * *

Уже ранним утром того дня, когда царица Савская должна была вступить в Иерусалим, южный ветер принес в город душистый аромат каравана и заполнил им улицы, площади и дома. Запах распространился и по дворцу Соломона, где царь приготавливался к приему царицы.

В тот день никто и не помышлял о полдневном отдыхе. Уже при первых солнечных лучах во всех дворцовых зданиях начались хлопоты: все гудело и суетилось. Повсюду готовились к торжественному приему, но самое большое возбуждение царило в гареме.

Принцессы и наложницы измучили своих слуг, стремясь нарядиться как можно прекраснее. Лишь малый дворец, где жила со своей свитой первая и главная жена царя, дочь фараона, был не тронут суетой и хлопотами. Никакого звука, кроме обычного напева арфы, не доносилось из покоев Тайи, и размеренное, спокойное течение дня никак не изменилось. Египтянке было противно царящее возбуждение, и она не торопилась. Тем не менее она была на месте, когда серебряные трубы башенной стражи объявили о приближении каравана. Как первая жена, она находилась рядом с троном из слоновой кости и золота, на котором восседал Соломон. На шести золотых львах зижделся престол, шесть ступеней отделяли его от простых смертных.

В те дни царю было около сорока лет. Он был высок, величествен, хорошо сложен, и ему была присуща врожденная мягкость детей пустыни. Под золотой, украшенной смарагдами тиарой – смуглое лицо с правильными чертами и короткой коричневой бородой, проницательные глаза, взгляд которых было трудно вынести. Неподвижно сидящий в вышитой золотом мантии, уверенно положив руки на львиные лапы, которые служили ручками его трона, он казался безмолвным, безучастным идолом.



Но это изваяние жило. Его взгляд скользнул по собравшимся сановникам, по толпе народа и сверкающим шеренгам воинов и устремился вдаль, на приближающуюся процессию чужеземцев. На черной коже впереди идущих рабов сверкали на солнце золотые пояса. На покрытых тюрбанами головах они несли корзины с диковинными фруктами. Как и Билкис, Соломон скрывал свое нетерпение под маской равнодушия. Уже несколько дней, как он считал часы, остававшиеся до их встречи, но остерегался дать это понять.

Шеренга нагруженных рабов заполнила теперь всю дорогу, которая вела через дворы в отстроенные залы к тронным покоям. Эта шеренга не иссякала, а, казалось, все увеличивалась. Рабы складывали к ногам царя сокровища: золото, рубины, алмазы, жемчуг, сапфиры, многоцветные камни, тяжелые тюки, которые распространяли всевозможные ароматы, сосуды из серебра и яркого стекла. Другие вели под уздцы благородных жеребцов с горящими глазами и развевающейся гривой. При виде их глаза царя засверкали. После женщин, он ничего не любил так, как своих лошадей. Его конюшни снискали заслуженную славу. Не было более благородного создания на земле, считал он, чем конь.

Вдруг руки царя впились в золотые подлокотники трона. Меж двух рядов стражи, за танцовщицами в ярких покрывалах, которые разбрасывали цветы, появилась женщина на высоком коне. На превосходном коне соблазнительная жена!

На ней была длинная бледно-голубая туника, вышитая серебром, богато усыпанная жемчугом. Жемчуг придавал ее наряду блеск перламутра. Совершенные, круглые жемчужины были на ее стройной шее, на запястьях, на обнаженных руках, повсюду были цепочки и бусы, но самыми прекрасными были две жемчужины в виде капель в ее нежных ушах. На голове у нее было прозрачное светло-голубое покрывало, отливавшее перламутром и серебром, но не скрывающее ее волос цвета вороньего крыла, которые вместе с вплетенной в них нитью жемчуга свободно падали ей на плечи. Но ни украшения, ни наряд лишили всех дара речи. Один лишь светлый цвет ее нежного лица, чуть тронутого розовым на высоких скулах, вызывал изумление в этой стране беспощадного солнца. Маленький, короткий нос был самой изящной формы, свеже-красные губы были не очень полны, но самыми удивительными были ее узкие глаза цвета весеннего неба с нежно– коричневыми веками. Когда ее конь приблизился равномерной поступью, она улыбнулась царю, и блеск ее зубов состязался с блеском жемчужин. На своем коне, который был черен и горяч, как преисподняя, она казалась столь величественной и совершенной, что всех женщин охватил легкий ужас. Каким-то безошибочным чувством они почуяли в этой необычной женщине соперницу. Для этого достаточно было взглянуть на царя, на неподвижном лице которого вспыхнули глаза.

Дана нащупала руку Иштар и сжала ее.

– Взгляни на Соломона, – прошептала она. – Теперь ты мне веришь, что эта женщина опасна?

Но финикиянка ответила нарочито безучастно:

– Быть может… посмотрим.

В то время как Билкис спускалась с коня, Соломон спускался к ней по лестнице своего трона. Движения были так точно рассчитаны, что оба одновременно коснулись земли и остановились друг против друга. Когда молодая женщина хотела поклониться, царь взял ее за обе руки и заставил выпрямиться.

– Добро пожаловать, царица далекой могущественной Сабы, – тихо промолвил он и посмотрел своей гостье в глаза.

– Я счастлива, повелитель, наконец увидеть тебя, – ответила Билкис. – Давно уже я наслышана о твоей мудрости и добродетелях. Давно уже мой дух обращен к тебе.

* * *

Когда позже Соломон пришел в гарем, он не взглянул ни на одну из своих жен. Он возлег на ложе и принял кубок вина, который ему поднесла черная рабыня. Когда же одна из жен упомянула чужеземную царицу, он вдруг воодушевился и страстно заговорил. Царица Савская – великая владычица и ничто не сравнится с великолепием ее красоты. Царь говорил как во сне. Аммонитянка решила возразить ему и дать волю своим чувствам:

– Она чародейка, дьявол в женском обличии! – воскликнула она, не в силах более владеть собой.

Соломон смерил ее холодным взглядом:

– Как ты можешь верить в подобные глупости?

– Люди, которые пришли с ней из далекой страны, говорят, что царица, несмотря на свою красоту, никому не позволяет увидеть свои ноги. Это значит, что она носит на себе печать дьявола и вместо ног у нее – звериные лапы! Разве ты не заметил, господин, сколь длинные платья она носит?

– Конечно, заметил, но что с того? Ты, как это свойственно всем низкорослым людям, злоречива и ехидна.

Однако гнусное подозрение поколебало его дух, ибо он был суеверен. Красота Билкис была столь необычна и диковинна, что вполне могла быть сверхъестественного происхождения. Она так очаровала его по прибытии, что он не мог думать ни о чем другом. Была ли она посланцем злого духа, искушением, которое, совращает людей с пути истинного?

– В любом случае, – промолвил царь вслух самому себе, – я должен во всем удостовериться сам.

Царь вел Билкис за руку через большой зал, стены которого были выложены мрамором, золотом, кедром и драгоценным сандаловым деревом. Он уже показал прекрасной гостье свои огромные конюшни, непобедимое войско, состоящее из двенадцати тысяч отборных всадников и четырех тысяч колесниц, а кроме того, чудесные сады, которые занимали всю долину Кедрона. И наконец они прошли в большой зал, в середине которого лежало зеркало из полированного серебра, сверкающее как чистая вода.

Все еще держа царицу за руку, Соломон подошел к зеркалу и собирался перешагнуть через него. Билкис, испугавшись, что ей придется шагнуть через воду, подхватила свою длинную тунику. При этом обнажились красивые ноги в золотых сандалиях, с великолепными стройными лодыжками.

– Это всего лишь зеркало, прекрасная царица, – улыбаясь, промолвил Соломон. – Ты не замочишь ноги.

Царица и не догадывалась, почему гостеприимный хозяин заметно повеселел, когда они покидали зал.

Царица Савская выразила желание присутствовать при суде Соломона, ибо до самой земли Офир шла молва о мудрых суждениях царя. При этом царица дивилась тому, что столь могущественный владыка снисходил до тяжб простолюдинов, как это было в известном ей случае с двумя блудницами.

– Если судить каждого по правде и по закону, то это укрепит царский престол, – торжественно ответил Соломон. – И это для меня превыше всего.

В то утро предстояло решить несложные тяжбы, и Соломон пожалел, что пригласил Билкис. Но в конце суда стража ввела трех спорящих мужчин, которые немедленно вступили бы в драку друг с другом, если бы их не удерживали.

– Чего хотят эти люди? – спросил Соломон.

Ахишар, управитель суда, ответил:

– Эти трое – сыновья одного недавно умершего человека. На смертном одре умирающий поведал им, что лишь один из них его настоящий сын, а остальные – незаконнорожденные. Но смерть неожиданно настигла его и старец не успел сказать, кто из них его настоящий наследник.

Все трое были подведены к трону и их толкнули так, что они пали на колени и ударились лбами о плиты пола. Наконец, один из них, мужчина с длинной, темной бородой, вероятно самый старший, осмелился поднять глаза.

– Твоя мудрость, великий царь, откроет нам истину. Я убежден, что я, старший, – настоящий сын своего отца. Но эти мерзавцы отказываются признать то, что всем очевидно.

Остальные братья немедленно выпрямились и принялись браниться еще громче, чем прежде. Стражники ринулись к ним, но Соломон удержал их одним движением руки.

– Хватит, – всего лишь промолвил он, но столь величественно и властно, что все трое разом замолчали.

Затем он размышлял некоторое время и, наконец, продолжил: – Пусть сюда принесут тело умершего старика.

Воины уже привыкли к странным приказам и поспешили исполнить повеление.

Вскоре труп был принесен на носилках и положен к подножию трона. Соломон поднял руку:

– Привяжите тело умершего к колонне.

Это было немедленно исполнено. Затем Соломон приказал стражникам:

– Дайте этим людям луки и стрелы. А вы, – обратился он к ссорящимся, – должны пустить по стреле в тело вашего отца. После этого я вынесу свое решение.

Самый старший схватил лук, тщательно прицелился и пустил стрелу точно в сердце мертвеца. Второй брат попал в живот.

– Теперь твой черед, – обратился царь к младшему брату, еще почти мальчику. Но тот бросил лук на землю.

– Нет, – сказал он и покачал головой. – . Даже ради того, чтобы защитить свой права и сохранить наследство, я не стану осквернять тело моего отца.

Два других брата опять принялись причитать и жаловаться, но Соломон поднял руку.

– Слушайте мое решение. Настоящий сын своего отца тот, кто не желает стрелять в него. Ему принадлежит наследство. Двое других братьев должны согласиться с моим приговором, иначе они заслужат мой гнев.

Когда эти трое удалились, все присутствующие в зале разразились хвалебными речами. Билкис поднялась и подошла к трону.

– Ты изумляешь меня, повелитель. Никогда еще я не слышала более мудрого суждения. Те, кто поведали мне о тебе, не лгали.

Соломон порывисто вскочил с трона и схватил царицу за руки.

– Ничего особенного не случилось, – промолвил он, улыбаясь. – Пойдем, возрадуемся и отпразднуем этот день. Яства ждут нас в саду.

* * *

Изумление, которое испытала молодая царица, услышав приговор, все же не окончательно убедило ее. Соломон рассудил мудро, это так, но насколько глубока его проницательность, видит ли он самое сокровенное, как ему приписывают? Билкис любила разгадывать загадки и сама умела изобретать почти неразрешимые вопросы. Когда она полулежала на ложе рядом с царем и насыщалась жареным мясом, она решила испытать его. С чарующей улыбкой она повернулась к царю и спросила:

– Говорят, повелитель, что ты можешь решить самые сложные загадки. Могу ли я загадать тебе некоторые из них?

– Все, что исходит от тебя, Билкис, приносит мне лишь радость. Скажи свою загадку, я попытаюсь ее решить, – и, смеясь, добавил, что любит подобные упражнения для ума.

– Итак, есть четыре вещи на земле, голод, жажду и желание которых невозможно утолить, они никогда не остановят: все, достаточно. Скажи мне, о Соломон, что это за вещи?

Размышляя, обмакивал Соломон кончики пальцев в воду, пахнущую жасмином, которую ему принес слуга. Затем он вытер руки пурпурным полотенцем и улыбнулся. Стояла такая тишина, что был слышен полет птицы, которая села на кедр в саду. Наконец, царь промолвил:

– Могила, бесплодная женщина, земля, которой всегда недостает воды, и огонь никогда не скажут: «все, достаточно».

– Ты победил! – вскричала Билкис и радостно захлопала в ладоши. – Но послушай еще одну: есть четыре вещи, которые потрясают землю и она не может их носить. Скажи мне, великий царь, что это за четыре вещи?

Вновь задумался Соломон, но затем рассмеялся: – Раб, который будет царем, безумец, который объелся, бесстыжая женщина, которая выходит замуж, и служанка, которая выживает свою хозяйку. Эти четыре вещи не может носить земля.

Восхищение достигло предела. Присутствующие громко выражали свой восторг. Билкис склонила голову и прошептала:

– Ты воистину велик и мудр, повелитель, я не достойна даже коснуться твоего плаща. Прошу тебя, приходи сегодня вечером ко мне, дабы я могла угостить тебя по обычаю моего народа и прислуживать тебе как рабыня. Ты придешь?

Ее ясные глаза умоляюще смотрели на Соломона. Она настолько приблизилась к нему, что он ощущал аромат ее тела, и почувствовал возбуждение, от которого у него участилось дыхание. По обычаю, не всякий человек мог пригласить царя, но он понимал, что ни в чем не может отказать Билкис. Он кивнул ей и прошептал:

– Я приду.

Когда с наступлением сумерек он пришел в роскошный шатер Билкис, который ее люди возвели в отдаленном саду на берегу Кедрона, там все было приготовлено к роскошному пиру, но нигде не было видно слуг. Вскоре появилась Билкис, одетая в прозрачную белую тунику, под которой легко угадывались очертания ее тела, с золотыми и сапфировыми украшениями на руках, и намеревалась броситься ему в ноги. Царь невольно отступил, сказав:

– Не подобает царице так вести себя.

– Для тебя, Соломон, я не царица, а рабыня. Посмотри, здесь нет рабов, и я сама буду прислуживать тебе. Когда ты насытишься, я буду петь и танцевать для тебя, если ты пожелаешь. Таким я и видела тебя во сне, ты тот, кого я искала…

Она подошла совсем близко к нему, ее губы трепетали, а глаза увлажнились, и он чувствовал аромат благовоний, исходящий от нее. Как зачарованный, он закрыл глаза.

– Я должен лежать у твоих ног, Билкис… Я никогда не видел женщины, подобной тебе. Рядом с тобой самые прекрасные из них – отвратительны, а самые умные – болтливы и пусты. Ты меня называешь мудрым, но ради тебя я готов совершить любую глупость.

Ее изящные ладони легли ему на лицо и пальцы нежно коснулись век, открывая ему глаза.

– Тогда, мой повелитель, если ты желаешь меня, тебе остается лишь раскрыть объятия, ибо я уже давно принадлежу тебе. Я – твоя рабыня. Я умоляла тебя прийти сюда сегодня вечером для того, чтобы дать тебе все, что ты пожелаешь, но вдали от тех женщин, что окружают тебя и могут убить меня взглядами. Здесь только ты и я, да бог Луны, имя которого никогда не произносится. Я почитаю его, и он будет оберегать нас.

Соломон заключил ее в объятия и прошептал, лаская ее волосы:

– Есть лишь один бог, Билкис. Нет бога, кроме Яхве, все остальные боги – лишь наваждение.

Молодая женщина покачала головой и рассмеялась.

– Нет, мудрейший из мудрейших. Единственный истинный бог – это любовь.

Сабуд был первым полководцем и другом Соломона, быть может единственным настоящим другом, который был у царя… Это позволяло ему говорить без обиняков о том, о чем другие даже не осмеливались шептаться. Соломон ценил его преданность и беззаботную открытость.

Однажды утром, когда они возвращались с военных учений, Сабуд заговорил о том, что было у него на сердце.

– Уже больше шести месяцев чужеземная царица находится среди нас, Соломон. Вскоре ей придется уехать.

Царь вздрогнул, как будто его укусила змея.

– Почему она должна уехать? Ты же знаешь, что я ее люблю и она меня любит. А ты хочешь, чтобы она покинула нас. Я думал, что ты друг мне, Сабуд. Знай, что Билкис останется и я хочу сделать ее царицей, моей единственной царицей…

– Тогда, ей недолго осталось жить, великий царь. Ты замыслил отречься от своих остальных жен?

– Именно это!

– Безумец! Ты хочешь отослать назад фараону Псоусенету его дочь Тайю, а Хираму из Тира прекрасную Иштар, и Шебу из Моаба, и Тамару Эдомитянку?.. Знаешь ли ты, какие силы восстанут против Израиля, если ты разорвешь мир со всеми?

– Я знаю, но Билкис мне дороже десяти царств.

– И тебя еще называют мудрым, – горько промолвил Сабуд. – Народ уже волнуется, а левиты науськивают его, ибо царица Савская приносит жертвы богу Луны. Твой гарем уже едва можно удержать.

– Несколько казней – и все успокоятся.

– Нет, бессмысленно пролитая кровь таит в себе опасность. Ты приказал убить своего брата Адонию, ибо он восстал против тебя, и Иоава, отважного полководца Давида и победителя аммонитян, ибо он обнажил меч против тебя. Ты много сделал для того, чтобы разрушить мир в Израиле и ослабить мощь престола. Но ты не можешь пролить кровь, чтобы сохранить улыбку женщины. Ты не можешь сделать этого!

– Успокойся, – повелел царь.

Но Сабуд продолжал:

– Ты хочешь сделать ее царицей? Народ против этого. Да и сама Билкис рано или поздно пожелает возвратиться на родину. Ей скучно здесь, этот край угнетает ее. Наша страна чересчур суха, она тоскует по садам Мареба, по своим бальзамовым рощам и чудесным фруктам.

– Я знаю, – ответил Соломон. – В Сабейском царстве текут реки куда полноводнее и даруют плодородие долинам. Но Билкис никогда не забудет нашей любви. Она откажется от всего, пока я буду любить ее.

– Тогда тебе придется, быть может, сражаться за мертвеца! – В ярости выкрикнул Сабур. – Известно ли тебе, что сегодня утром двое слуг царицы умерли от ужасных болей, ибо они отведали того напитка, который наверняка предназначался ей? Знаешь ли ты, что однажды, во время прогулки, шальная стрела пролетела вблизи от нее? Ведомо ли тебе все это?

Царь побледнел и в ужасе смотрел на своего друга.

– Это невозможно! Кто из моих подданных осмелился сделать подобное?

– Быть может, это не твои подданные, которые боятся тебя. Египтяне Тайи, финикияне Иштар и этот жрец Молоха, брат Даны – чужестранцы и ты не можешь их лишить жизни. Кроме того, напоминаю тебе, что в эти дни весь Израиль слушает верховного священника. А это значит, что ты пренебрег храмом ради этой женщины.

Медленно шел Соломон и очутился на террасе, откуда был виден огромный, пышный храм, который был возведен в честь его бога и во славу его собственного имени. Двенадцать лет тридцать тысяч рабов трудились, чтобы построить это великолепное здание из золота и сандалового дерева, с мраморными дворами и светящимися башнями. А теперь этот храм требует от него ужасной жертвы: отказаться от женщины, которую он полюбил впервые с тех пор, как вернул Суламифь ее свободу и ее любовь… Соломон понимал, что в этой борьбе он не будет сильнейшим. Но он прежде всего царь и должен себя вести так, как подобает царю!

Усталыми шагами он спустился по ступеням дворца в сад. Сабуд сопровождал его. Соломон обернулся к своему другу и промолвил:

– Оставь меня одного, я поговорю с царицей.

– Я знаю, что ты хочешь мне сказать, повелитель, – шепнула Билкис, когда высвободилась из его объятий. – Я должна возвращаться в свою страну, не так ли?

Соломон склонил голову и сделал бессильный жест рукой.

– Народ негодует, и мне известно, что ты в опасности, от которой я не могу тебя защитить, иначе свершится великое кровопролитие. А я…

– Я понимаю, ты не можешь себе этого позволить. Я знаю тебя, мой господин, и люблю тебя больше, чем саму себя. Я не хочу быть камнем, который препятствует победному бегу твоей колесницы. Я вернусь в Сабейское царство, где меня ждут. Соломон обнял молодую женщину и пылко прижал к себе.

– Я не могу позволить себе отказаться от тебя, моя возлюбленная. Что у меня остается, кроме тебя?..

Билкис рассмеялась и приложила палец к губам царя.

– Твоя мудрость, повелитель, которая безгранична, и твой народ, который любит тебя. Будь благословен твой бог, господин, осыпавший тебя такими дарами и назначивший тебе властвовать над этой страной.

– Боже мой! – вскричал Соломон. – Ты восхваляешь моего бога?

– Я познала его, – печально улыбаясь, ответила царица, – и ношу его в себе. Он строг и требователен, но при этом добр и справедлив. С ним я буду ближе к тебе, и, кроме того, я возьму с собой на родину чудесное сокровище.

– Сокровище?

– Через несколько месяцев в Сабейском царстве родится дитя, и я стану его матерью. Быть может, позже оно достигнет мудрости своего отца.

Соломон зарыдал на плече царицы от счастья и от печали.

– Разве твой бог не говорит, что эта земля – лишь переход, и все любящие обретут друг друга в лучшем мире? Я обрету тебя, ибо я люблю тебя.

Несколькими днями позже длинный караван уже двигался по пустыне по направлению к Красному морю. Он был так же тяжело нагружен, как и по прибытии. Соломон осыпал возлюбленную богатыми дарами.

С террасы своего дворца смотрел он, как вдали исчезала царица Савская. Сидя на носилках, трясущихся на верблюжьих горбах, она отправлялась на далекую родину, и чем больше отдалялась от Сиона, тем сильнее была боль. Это была ее разлука с юностью и любовью. Оставались лишь долг, мудрость и длинные пустые ночи, на которые они оба были обречены до тех пор, пока смерть вновь не объединит их.

ЦАРИЦА ИЗ СТОЧНОЙ КАНАВЫ

ФЕОДОРА ВИЗАНТИЙСКАЯ

Женщина спряталась между двумя катушками каната на корме корабля. Она была столь мала и изящна, что в своей коричневой тунике и того же цвета выцветшей от солнца и ветра накидке была едва заметна. Мимо нее туда-сюда ходили матросы, тяжело ступая голыми подошвами, иногда они даже подходили к ней вплотную, не замечая ее. Но и она не обращала внимания на матросов. Она смотрела вдаль, на постепенно удаляющийся город. Она столько выстрадала там, что ее ненависть к Александрии была почти фанатична.

Белый город с его спесью и крикливыми толпами торгового люда становился все меньше и незначительнее, пока совсем не исчез с горизонта, где голубизна неба сливалась с голубизной моря. Лишь огромный маяк, находившийся на острове Фарос, который был связан с сушей каменной дамбой длиной в семь стадий, казалось, все еще сохранял свою величину. Недаром он считался седьмым чудом света. Заходящее солнце высвечивало его как драгоценность. Но вдруг подул попутный ветер, матросы с пением подняли все паруса, и маяк вскоре скрылся из виду. Вокруг осталась лишь густая синева неба и море. Приближалась ночь.

– Эй ты! Тебе нельзя здесь оставаться. Не путайся под ногами, иди вниз.

Человек, стоявший перед ней, показался ей снизу громадным – его ноги возвышались, как две храмовые колонны. Она не услышала, как он подошел, и ему пришлось дать ей пинка, чтобы обратить на себя внимание.

– Ты что, оглохла? Я сказал тебе, ты должна идти вниз. Как тебя вообще зовут?

Она горько улыбнулась. Все мужчины одинаковы. Им нужно лишь тело женщины, они получают от него удовольствие, а затем отворачиваются, даже не спросив имени. Так было и с капитаном. Он согласился взять ее в Антиохию за ту плату, которой несколько столетий назад святая Мария Египетская доказала свою признательность мореходам.

Она глубоко вздохнула:

– Меня зовут Феодора.

Она выглядела такой жалкой и слабой, что матрос устыдился собственной грубости. Голос его сделался мягче. – Тебе удастся поспать в трюме. Этой ночью море будет неспокойным. Там дадут чего-нибудь поесть.

Покорно она последовала за ним, подбирая свое поношенное платье, и подошла к лестнице, ведущей внутрь корабля.

– Внизу, справа, ты найдешь сухую солому, – сказал матрос. – Там ты можешь поспать. Море будет очень неспокойным.

Почему он повторил это? Она уже все поняла. И какое имеет значение, спокойно море или нет? Разве жизнь Феодоры с самого рождения спокойна? Жизнь, мужчины, мир… Но он ей также сказал: что она может поспать. А это было единственное, в чем она нуждалась: спать!

* * *

Насколько Феодора могла проследить свой жизненный путь, ей никогда не пришлось испытать ничего, кроме нищеты и тягот, лишь иногда вспыхивал просвет, но всегда ненадолго. Жизнь представлялась ей открытым морем, которое носило ее, но всегда была опасность утонуть. Время от времени она выныривала, чтобы вдохнуть воздуха и набраться сил, но всякий раз опять погружалась в пучину. В том 517 году по нашему календарю она вела такую жизнь уже двадцать два года.

Она родилась в Византии и происходила из низших слоев общества. Ее отец был поводырем медведя на императорском ипподроме, а мать занималась проституцией. Трем дочерям этой нищенствующей четы, Комито, Феодоре и Анастасии, жизнь даровала больше побоев, чем нежности. В грязной хижине, которая находилась при ипподроме, не каждый день имелась еда. Тем не менее наступил день, когда даже это плачевное существование оказалось под угрозой. Отец умер от когтей одного из своих подопечных и ежедневный кусок хлеба не был отныне обеспечен семье.

Для матери троих детей было не так уж трудно найти нового мужа, гораздо труднее было удержать место умершего мужа за собой, ибо это была своего рода служба. Каждый раз новому мужу вдовы отказывали в нем! Тогда она прибегла к крайнему средству: в день больших скачек на ипподроме она нарядила своих дочерей во все белое, одела на голову каждой венок из роз и вывела их к началу забега на колесницах на арену, дабы воззвать к состраданию публики.

В то время в Византии было две партии, которые раскололи народ и правительство. Даже управляющие колесницами принадлежали к той или иной партии и выступали от ее лица на скачках. Существовали лишь Зеленые и Синие, больше ничего. В цирке страстям давали волю, и противостояние Зеленых и Синих нередко переходило в рукоприкладство. Прежний муж, Акакий, принадлежал к Зеленым, и вдова могла надеяться, что вызовет у них сострадание. Она просчиталась. Зеленые рассвирепели от того, что что-то препятствует начинающимся играм, и наехали на девочек всей упряжкой, пытаясь прогнать их. Из духа противоречия девочки были спасены Синими, которые громко объявили, что эта семья находится под их защитой. Отчим сделался преемником Акакия. Но никогда Феодора не смогла забыть тот ужасный день: ревущая толпа народа, поднятые на дыбы лошади с оскаленными мордами, похожие на диких зверей, и, наконец, избавление от всего этого в последнее мгновение.

Когда дочери выросли и стали красивы, мать научила их тому единственному ремеслу, которому она могла научить: проституции, процветавщей в Византии. Помимо этого они выступали как актрисы и танцовщицы в театре.

Феодора, прислуживавшая своей сестре Комито, которая была тремя годами старше, вскоре узнала все о правде жизни. Она познала разврат, похотливых мужланов с грубыми руками. Когда она достаточно развилась, то пошла по стопам своей сестры и танцевала обнаженной в театре. Она была мала ростом, но тело ее было совершенно. Бледная кожа подчеркивала зелень ее глаз, а густые, черные волосы, казалось, были слишком тяжелы для хрупкой фигурки.

Впрочем, она была весела, жизнерадостна и обладала редким даром смешить людей. Она пользовалась успехом, и вскоре некоторые знатные представители богатого мира числились ее любовниками.

Все ее несчастья и беды пошли от того дня, когда она встретила Гикебола. Эта встреча поразила их обоих подобно молнии. Он был из Тира, у него были черные глаза, смуглая кожа и нежный голос. К тому же его недавно назначили наместником африканского Пятиградия[3] и утром следующего дня он возвращался в свою столицу Кирену. Его корабль уже был готов к отплытию и стоял в византийской гавани.

После страстной ночи Феодора последовала за Гикеболом в Кирену, полагая, что она, наконец, обрела любовь на всю жизнь. Но она была чересчур непостоянна, слишком зависима от мужского обожания, чтобы долго довольствоваться одним мужчиной.

Вскоре ей Гикебол наскучил, а заодно и пыльная провинциальная Кирена, находившаяся на краю пустыни. Она жаждала развлечений и нашла их… Через некоторое время Гикебол уже из сомневался в ее постоянной неверности. В гневе он прогнал ее, и она вынуждена была покинуть город, не взяв с собой ничего, кроме одежды, которая покрывала ее тело.

Когда Феодора, уходя, оглянулась на стены Кирены, она сперва почувствовала себя свободной. Наконец-то она могла делать все, что захочется. А она хотела попасть в Александрию!

Как часто ей приходилось слышать хвалы, воздаваемые этому городу мореходов и путешествующих с караванами. Она знала, что там рай для куртизанок. Их было много, и они почитались так, как нигде в мире. Феодора не сомневалась, что и она там найдет свое счастье, А поскольку Александрия была портовым городом, то, по ее соображениям, попасть туда будет не трудно. Она не подозревала, сколь огромное расстояние разделяет Кирену и знаменитый египетский порт.

День за днем шла она, обжигаемая беспощадным африканским солнцем, прося подаяние, и иногда, когда ее подбирала какая-нибудь рыбачья лодка или караван, она расплачивалась одним – тем, чем владела. По пути, который все никак не кончался, Феодора перенесла такие мучения, которые она никогда не должна была забыть. Но страдания этого ужасного пути были несравнимы с тем, что ей пришлось пережить в Александрии. Там, где она ожидала обрести рай, она окунулась в преисподнюю.

Конечно же, Александрия была раем куртизанок. Нигде не было столь прекрасных и столь богатых жриц любви, как здесь. Если бы Феодора приехала сюда как знатная госпожа; на красивом корабле, быть может, она бы имела успех. Но ужасное путешествие превратило ее в тощее, полуголодное, обожженное солнцем существо, дошедшее до последней степени истощения. Кто из холеных александрийцев узнал бы в этом убогом человеческом создании миловидную девушку? А мужчины этого города были слишком высокомерны и надменны, чтобы заботиться о бедствующих. Феодора влачила самое жалкое существование, настолько плачевное, что едва не умирала от голода. Кроме того, она оказалась беременна и чуть не скончалась родами. Дитя, которое она произвела на свет в углу большого портового дома, где она находила пристанище, было украдено в тот же самый день. Лишь один человек выказал сострадание и милосердие к ней: тот моряк, которому она бросилась в ноги и молила взять ее с собой в Антиохию. Он согласился за хорошо известную плату.

* * *

Море волновалось не так сильно, как предсказывал сириец. Легкий шторм поутру кончился, и Феодора его даже не заметила. После обильной пищи, которую он принес ей, она немедленно уснула и никакие гром и молнии не могли вырвать ее из объятий глубокого сна. Дальнейшее путешествие обернулось для нее хорошо, ей не нужно было ничего делать, кроме как отдыхать, и она основательно воспользовалась представившейся возможностью. Когда на горизонте показались сирийские берега, она чувствовала себя так хорошо, как не чувствовала уже давно. Новые силы переполняли ее, в истерзанное тело вновь вернулась юность.

Против своей воли сириец почувствовал своего рода привязанность к своей обессилевшей попутчице, и когда Феодора подошла к сходням, которые вели на пристань Антиохии, он окликнул ее:

– За что ты намереваешься приняться в этом городе? Думаешь, здесь лучше, чем в Александрии? Для бедной девушки, каковой ты являешься, жизнь везде будет тяжела, поверь мне.

Она взглянула на него и впервые за долгое время слегка усмехнулась. Этот человек был грубияном и нахалом, но к ней он был добр. Благодаря ему она достигла цели, которую одним безотрадным утром подслушала из разговора двух богатых господ. Благодаря ему, она была все время сыта, при том, что он не докучал ей своей похотью.

– Я знаю это, но в Египте я услышала, что в Антиохии есть знаменитая танцовщица по имени Македония…

– По всему побережью Средиземного моря люди говорят о Македонии. Она самая прекрасная девушка в мире, а значит, и великолепная танцовщица. Но у такого убогого создания, как ты, вряд ли найдется что-то общее с ней.

– В Византии она была моей подругой, – скромно сказала Феодора, – и я знаю, что у нее доброе сердце. Она поможет мне.

Сириец с сомнением покачал головой. Он не очень-то верил в дружбу между женщинами, да и вообще мало верил в дружбу. Мир – это беспощадные джунгли, он был убежден в этом.

– Хорошо бы, боги услышали твои слова, малышка. Но если твоя Македония не так хорошо помнит вашу дружбу, как ты полагаешь, ты всегда можешь прийти сюда. Я простою здесь восемь дней. Я бы с удовольствием побыл с тобой подольше, и если ты ничего не имеешь против, сошелся бы поближе.

Феодора поняла по его лицу, что он этим хочет сказать, но не разозлилась на него. В конце концов для мужчины это естественно. Она вновь рассмеялась:

– Благодарю тебя, я поразмыслю об этом.

Затем она легко перешагнула через доски и смешалась с толпой. Когда она исчезла из виду, сириец издал глубокий вздох. Странная девушка эта Феодора. В ней есть что-то такое привлекательное, что заставляет смутиться. Хоть никогда за всю свою моряцкую жизнь он и не встречал более жалкого создания, мгновениями он чувствовал неопределенное, необъяснимое желание поклониться ей. Обычно это зависело от того, как она на него смотрела. Воистину, необыкновенная девушка!

* * *

Вилла Македонии, чье местонахождение мог объяснить Феодоре первый встречный, располагалась в самой лучшей части города Антиохии. Это было большое строение из мрамора посреди зеленого, цветущего сада с террасами, за которым круто обрывался берег Оронта. Сердце Феодоры забилось чаще, когда перед ней открылось все это великолепие и роскошь. Как хорошо, должно быть, жить посреди такого блеска!.

В этом раю Македония должна была чувствовать себя в безопасности, и Феодора поняла это, когда робко и боязливо попыталась приблизиться к тяжелым воротам.

Ей навстречу вышел коренастый привратник с толстой палкой.

– Ты ищешь женские покои? Наверняка собираешься клянчить или украсть что-нибудь? Пошла вон отсюда, да побыстрее!

Девушка попыталась освободиться от цепкой хватки привратника, сжимавшего ее плечо.

– Я не собираюсь ничего клянчить и красть, – прокричала она, – мне нужно лишь навестить Македонию. Я ее подруга и приехала издалека.

Если она полагала, что это произведет впечатление на привратника, то глубоко заблуждалась. Он лишь рассмеялся.

– Навестить Македонию. И больше ничего? И ты ее подруга, не так ли? А знаешь, кто такой я? Я – наместник! Пошла вон, воровка, иначе я натравлю на тебя собак.

– Нет, нет, умоляю тебя! Мне нужно повидать Македонию. Скажи ей, что здесь стоит Феодора, спроси ее.

– Я сказал тебе, пошла вон! У меня нет никакого желания отведать плети из-за какой-то сумасшедшей. Уйдешь ты в конце концов?

Он уже поднял палку, чтобы ударить ее, когда на улице показались украшенные пурпуром носилки, которые несли четыре огромных нубийца. Какая-то женщина отдернула занавеску и властно спросила:

– В чем дело, Друс, за что ты хочешь ударить эту женщину? Привратнику не хватило времени ответить. Феодора подскочила к носилкам и завладела рукой госпожи.

– Македония, это я, Феодора… прошу тебя, скажи этому человеку, что знаешь меня!

Занавеска отдернулась полностью, и показалась красивая, статная черноволосая женщина, лицо которой выражало изумление.

– Феодора? Ты здесь? И в таком виде?

– Мои дела пошли все хуже и хуже. Иногда мне казалось, что я должна умереть. Вряд ли ты можешь себе это представить…

Македония прервала ее одним движением руки.

– Ты расскажешь мне об этом позже, – дружелюбно промолвила она. – Ты поступила правильно, вспомнив о нашей дружбе и придя сюда. Пойдем, Феодора, мы можем поболтать у меня.

И она впустила девушку к себе в носилки и посадила подле себя. Затем танцовщица дала знак нубийцам и те пронесли носилки мимо остолбеневшего привратника.

Никогда не догадывалась прежде Феодора, что купание – это один из даров богов. С закрытыми глазами лежала она в купальне Македонии, покачиваясь на волнах, и наслаждалась мгновением. Время от времени Македония присаживалась на край бассейна и размышляла об истории, которую она только что услышала. Выносливость и сила Феодоры заставили ее изумиться. Едва ли можно было представить, что столь маленькая и изящная женщина способна перенести такие тяготы.

– Что ты теперь намереваешься делать? – спросила она, наконец. – Хочешь работать со мной в театре? Я могла бы это устроить.

Но Феодора покачала головой, и ее длинные волосы, которые были вымыты впервые за долгое время, темной тучей расплылись по воде. – Нет, благодарю тебя. Я бы желала больше всего, чтобы ты помогла мне вернуться в Византию… и занять там свое место. Поверь мне, больше всего я страдала тогда, когда была вдали от Византии. Я не знаю почему, но у меня есть предчувствие, что моя участь должна свершиться там. Что-то ожидает меня в Византии, я в этом убеждена. Эта уверенность поддерживала меня в годы нищеты. Я должна…

Македония рассмеялась:

– Все, что захочешь. Ты всегда была своенравным созданием, Феодора. Однако в тебе есть сила, перед которой не устоит ничто. Поезжай в Византию, если тебя туда так тянет. Я дам тебе столько денег, сколько ты захочешь, и письмо к владельцу театра, моему другу. Но побудь здесь еще немного, твое лицо и тело должны посвежеть.

Шесть месяцев спустя Феодора уже опять была в Византии, и никто не мог узнать в этой великолепной, изящной госпоже портовую оборванку из Александрии. Она прибыла с определенным намерением: завоевать этот город, ее город, и при этом любой ценой.

Едва лишь покинув корабль, прежде чем позаботиться о ночлеге, она приказала отнести ее к владельцу театра, письмом для которого снабдила ее Македония. Когда она приблизилась к форуму Феодосия, путь ей преградила военная процессия. Во главе ее шел сорокалетний мужчина среднего роста, но могучего телосложения. У него было жесткое лицо с глубокими морщинами и густые черные волосы, тяжело спадающие на широкий лоб. Поверх пурпурной туники на нем был золотой нагрудник. Когда он шествовал мимо, взгляд его упал на Феодору, и, казалось, она осталась в его памяти, ибо, продолжая идти, он несколько раз оборачивался, чтобы взглянуть вновь на эту смуглую, хрупкую женщину в белой, как снег, тунике.

Феодора не знала его. Прошло уже много времени с тех пор, как она с Гикеболом покинула Византию, а политические перевороты были повседневным делом в восточных империях. Она склонилась к одному из носильщиков и спросила:

– Кто это?

Тот был несказанно изумлен, что к нему обращаются с подобным вопросом, но, наконец, до него дошло, что госпожа только что прибыла из Сирии. Он рассмеялся:

– Принц Юстиниан, благородная госпожа, племянник и наследник императора Юстина. Он самый важный человек в Византии.

Феодора понятия не имела, что император Юстин – старый вояка, который смолоду испытал на себе все причуды политики. Но то, что Юстин имел наследника и этот наследник заинтересовал Феодору, было делом огромной важности.

Процессия прошла мимо, и носильщики подняли носилки на плечи. Феодора вновь повернулась к своему собеседнику:

– Где живет Юстиниан?

– Во дворце Гормидаса, рядом с ипподромом.

– Хорошо, мы направляемся не в театр. Несите меня к ипподрому.

Носильщики уже давно привыкли к капризам своих заказчиков. Они покорно изменили направление, а Феодора устроилась поудобнее, чтобы получше обдумать свой сумасшедший замысел, который снизошел на нее, как озарение.

Феодора уже давно научилась безошибочно читать взгляды мужчин. Взгляд Юстиниана, этого значительного и знатного человека, вселил в нее надежду.

Она смутно чувствовала, что у нее в руке есть козырь, решающий выигрыш в ее пользу, что открывало ей необозримые возможности. Но глупее всего было бы представиться ему как актриса или как куртизанка. Византия, наверняка, уже давно забыла о существовании маленькой обнаженной театральной танцовщицы. Отныне речь шла о том, чтобы изменить свою личность, придать ей скромный, благовоспитанный вид, только так можно было обратить на себя внимание такого человека, как Юстиниан.

Вместо того чтобы встать на постой в той части города, где она могла бы жить вместе с себе подобными, она взяла внаем жилье неподалеку от ипподрома. Это был домик с маленьким садом, впрочем, весьма просторный для женщины, которая намеревалась здесь жить одна, не считая рабыни. Кроме того, дом был расположен прямо напротив входных ворот дворца Гормидаса. Через них Юстиниан входил и выходил, а это означало, что он проходил мимо ее сада, который непосредственно граничил с садом императорского дворца. Часто он проходил и мимо самого дома Феодоры.

Она взяла себе рабыню из Судана, которая казалась ей уживчивой, миролюбивой и немного болтливой; чтобы занять себя чем-нибудь, она принялась прясть шерсть. При этом постаралась, чтобы ее рабочее место находилось в саду. Теперь оставалось только ждать.

Ждать пришлось недолго. Уже на следующий день после своего новоселья, расположившись с прялкой в саду, она услышала громкий топот множества копыт. Феодора подняла глаза и увидела, что Юстиниан покидает дворец. Светлый наряд молодой женщины сверкал на солнце, и взгляд принца, естественно, обратился на нее. Он сейчас же узнал прекрасную незнакомку в носилках и, как и тогда, задержал свой взор на ней дольше обычного. Феодора смутилась от его взгляда и склонилась над своей работой.

Как большинство мужчин, которые ведут напряженную, строгую и трудолюбивую жизнь, Юстиниан был робок и застенчив с женщинами. Они тревожили его и причиняли одно беспокойство. До Феодоры ни одна из них не давала ему возможности ощутить причудливую смесь паники и глубокой радости. Ему казалось, что Феодора излучает покой и источает свежесть, и только ее зеленые, живые глаза смущали его. Прошло более месяца, прежде чем он осмелился заговорить с ней.

Однажды утром он остановил коня у садика Феодоры, приветствовал ее и добавил к этому несколько робких слов, на которые Феодора ответила вполне дружелюбно. На следующий день он опять остановился около нее, и так продолжалось все последующие дни.

Нигде в мире новости не распространяются так быстро, как в Византии. Старой императрице Евфимии, которая любила сплетни и позаботилась в свое время об отменных доносчиках, сообщили о новой привязанности ее племянника. Конечно же, она повелела представить ей все возможные сведения о госпоже в белом, которая пленила Юстиниана.

Однажды вечером, на закате солнца, отряд дворцовой стражи остановился у дверей Феодоры. Предводитель вошел в дом.

– Меня послал к тебе Юстиниан, – сказал он сухо молодой женщине.

– Чего он хочет?

– Я не знаю. Но ты должна пойти со мной. У меня есть приказ в крайнем случае применить насилие.

– Это совершенно излишне. Я пойду.

Феодора была взволнована. Она лишь наспех накинула покрывало на голову и отправилась вместе со стражниками. Что произошло, раз застенчивый Юстиниан обращается с ней таким образом? Быть может, он узнал что-нибудь о ее прежней жизни?

Именно это и произошло, и Юстиниан не скрывал этого от Феодоры. Она едва держалась на ногах перед ним, когда он швырнул ей прямо в лицо всю правду.

– Значит то, о чем говорят, соответствует истине? Ты – Феодора, бывшая танцовщица театра и уличная шлюха?

– Я действительно та самая Феодора, великий господин… Скорее, я была ею.

– Что это значит?

– Только то, что нищета может на многое толкнуть бедную девушку, которая хочет выжить, и не ее вина в этом. Теперь я больше не живу в нищете, почему же я должна заниматься этим ремеслом?

Она отвечала так спокойно и уверенно, что Юстиниан не знал, что сказать. Он приготовился дать ей гневную отповедь, но она стояла перед ним в белом платье, спокойная и решительная, и смотрела на него ясными зелеными глазами. Он не знал, как выразить свой гнев. Феодора продолжала:

– С тех пор, как я покинула Византию и последовала за Гикеболом, который относился ко мне как к своей жене, мне пришлось многое вытерпеть. Когда я вернулась сюда, я поклялась начать новую жизнь, пусть даже ценой крайней нищеты. Разве ты не заметил, что я занимаюсь прядением?

Юстиниан потупил взор.

– Это так. Я признаю, что не мог поверить тому, что мне сообщили. Но сведения были столь точны, что в конце концов они меня убедили.

Незаметно Феодора чуть-чуть приблизилась к нему.

– Я счастлива, что тебе было нелегко поверить во все это. Это доказывает, что ты хоть немного привязан ко мне.

– Привязан? – он горько усмехнулся. – Слишком слабое слово. Я полагал, Феодора, что полюбил тебя.

– А теперь? От этой любви ничего не осталось только потому, что я вела жизнь, которую всегда проклинала, а затем освободилась от нее? В наше время многие женщины вынуждены отдаваться мужчинам, которых они боятся: пленницы в захваченных городах, которых подвергают насилию и мучениям, другие женщины, которые против своей воли выходят замуж за стариков и потом тешатся с молодыми любовниками. Но кроме того, есть женщины, подобные мне, которые хотят лишь сохранить жизнь и не видят никакого другого выхода. Но я, в этом ты можешь мне поверить, лучше умру от голода, чем когда-либо выйду опять на улицу и сделаюсь шлюхой.

– Почему? Для тебя это было бы самым благополучным решением.

Глаза Феодоры потемнели от бесконечной печали, но голос не задрожал.

– Быть может, потому что я встретила тебя… и ты меня полюбил. Если ты позволишь, я пойду домой. Нам нечего более сказать друг другу, разве что ты меня сделал счастливой на всю жизнь. Какой бы ни была моя грядущая участь, я никогда не забуду, что на какое-то мгновение приблизилась к твоему сердцу… это придает мне силы и желание жить. Поверь мне, лишь немногие обладают столь прекрасными воспоминаниями, которые облегчают им старость.

Медленным, изящным движением она подняла покрывало, которое упало на изумрудно-золотой мозаичный пол. Покрыла им голову и обернулась к нему с печальной улыбкой.

– Прощай, принц…

И сделала несколько шагов к двери. Юстиниан опередил ее.

– Нет… останься…

Она посмотрела на него, как бы желая убедиться, что гнев исчез с его лица, и прочла в его чертах, как в раскрытой книге, непреодолимую страсть.

– Останься, – промолвил вновь он окрепнувшим голосом. – Ради меня, Феодора. Мне невыносима мысль, что я буду жить без тебя.

И когда он раскрыл объятия, она с ликующим криком бросилась к нему.

Феодора не должна была покидать пределы дворца. Ее связь с Юстинианом сделалась известна, и разразился скандал, особенно среди приближенных старой императрицы. Сама она была всего-навсего простой девушкой с гор, бывшей рабыней, которую Юстин купил, когда он был простым воином. Но, завладев престолом, она немыслимыми тратами и роскошью всячески подчеркивала свое благородство и знатное происхождение. То, что бывшая проститутка унаследует престол, было выше ее сил, и поэтому она по возможности осложняла жизнь Феодоры. Но та была уверена в любви Юстиниана и не принимала козни Евфимии близко к сердцу. Она знала, чего хотела.

Когда Евфимия была уже на смертном одре, Феодора, наконец, приблизилась к заветной цели: сделаться супругой! В Византии существовал закон, по которому мужчинам из знатных родов запрещалось брать в жены куртизанок, но Юстиниан при помощи Юстина добился упразднения этого закона. Кроме того, он добился, что Феодоре было даровано патрицианство. Юстин не видел никаких оснований для того, чтобы отказать в чем-либо своему любимому племяннику, к тому же, он довольно быстро был очарован Феодорой. Она беседовала с ним и часто смешила его, ибо он успел уже соскучиться на императорском престоле. Она скрашивала его старость, пока он не скончался…

Первого апреля 527 года, в Пасхальное воскресенье, Юстиниан принял из рук митрополита в Софии императорскую корону, которой он в большой пиршественной зале императорского дворца увенчал голову Феодоры.

Его супруга, новая императрица, принимала поклонение народа. С террасы дворца она взирала на толпы людей, которые приветствовали ее ликованием. За площадью она видела крыши города, ее города, над ними золотые купола, а вдали сверкающее море, на котором "танцевали такие жалкие отсюда кораблики. Под давящей тяжестью золотой короны и драгоценностей, под богато вышитой и изукрашенной геммами мантией Феодора чувствовала, как бьется ее сердце… сердце все еще маленькой, испуганной девочки с ипподрома.

На мгновение ее взору представился огромный цирк. Она должна была преодолеть длинный путь от грязного песка к этому месту, мраморной террасе, но усилия ее оправдались. Отныне маленькая Феодора умерла, дабы дать место Феодоре, которой, предстояло стать великой. Феодора, императрица Византии, будет отныне жить лишь для своей империи до того самого дня мятежа, когда она бросит в лицо обессиленному и готовому обратиться в бегство Юстиниану:

– Для меня лучший саван – это пурпур!

КОРОЛЕВА НА ЧАС

ИЛЬДИКО, ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕНА АТИЛЛЫ

Луна поднялась из густой сети облаков и неожиданно озарила своим светом уснувшую землю. В ее ярком свете отливала ртутью широкая лента Дуная и четко очерчивались отвесные берега. Горы были едва различимы на горизонте, лишь время от времени сквозь снежную пелену проступал их зубчатый контур. С пастбища, где паслись стреноженные кони, изредка доносилось ржание.

Главный лагерь гуннов в Паннонии[4] представлял собой причудливое скопление деревянных хижин, юрт и повозок. Костры посреди лагеря были погашены и, казалось, все вокруг уснуло. Но все же среди тех шалашей, что сгрудились вокруг деревянного дворца отсутствующего вождя и как бы стерегли его, можно было заметить маленькую, закутанную в темные покрывала, фигурку, которая, тщательно избегая пасущихся лошадей и еще бодрствующих стражников, пригнувшись, скользнула к частоколу. Ограда окружала большую часть местности, и таким образом был образован полугород-полулагерь, который германцы называли Этцельбург.[5]

Когда пробегали стайки бродячих псов, которые постоянно слонялись по лагерю в поисках пищи, женщина в ужасе замирала, переводила дыхание и с опаской оглядывалась.

Но Этцельбург спал, и единственным признаком жизни был храп, доносившийся то из повозки, то из юрты.

Почти бегом женщина преодолела последний отрезок пути, и ее бешено бьющееся сердце успокоилось лишь тогда, когда она прикоснулась дрожащими руками к шероховатому дереву ограды. В изнеможении она припала к частоколу и в этот момент троекратно раздался приглушенный свист. Девушка собралась с духом и ответила точно таким же свистом. Затем она вынула заранее расшатанный заботливой рукой один из кольев частокола, освободив узкий, но вполне достаточный для ее гибкого тела проход. Снаружи ее поддержала чья-то крепкая рука. Она была свободна.

Обессиленная, бросилась она в объятия своего спасителя. То был молодой воин с мужественным лицом, чье монгольское происхождение сказывалось лишь в разрезе темных глаз. Он безмолвно прижал ее к себе.

– Пойдем скорее, – прошептал он, – у нас мало времени. Войско возвращается утром. С восходом солнца мы будем уже далеко в горах и должны преодолеть перевал, прежде чем вся орда появится там.

– Почему бы нам не отправиться в другую сторону?

– Повсюду, на севере, на востоке и на юге, мы находимся под пристальным взором Атиллы. У нас остается лишь одна возможность – скрыться у франков и бургундов. Только там мы будем в безопасности.

Продолжая говорить, он посадил девушку на одну из лошадей, которых он привел с собой, забросил на спину другой лошади лук и колчан и вскочил на нее. Луна скрылась за тучей, что было очень кстати. Они поскакали бок о бок вдоль по берегу реки под покров далекого ольхового леса, откуда собирались начать свой переход через горы. Долгое время они не перемолвились ни словом, пока Этцельбург не исчез в тумане. Только тогда девушка решилась заговорить:

– Тебе не грустно, Казар? Ты не сожалеешь о том, что приходится оставить своих товарищей, расстаться со своей воинской жизнью только из любви к пленнице, которая к тому же родом не из твоего племени?

Он повернул к ней свое мрачное, решительное лицо. Глаза его страстно сверкнули.

– Зачем ты опять заговорила об этом, Ильдико? Ты же знаешь, что я люблю тебя. И я бы предпочел всю жизнь блуждать с тобой без очага и крыши над головой, нежели завтра уступить тебя этому властителю.

– Тем не менее ты любишь Атиллу.

– Да, я любил его, и если бы не то, что случилось, когда отправился в поход на Рим, я бы остался предан ему и не сидел бы в лагере. Но тут появилась ты. Аланы привезли тебя в дар Чакхану.[6] Я увидал тебя и с тех пор не нахожу себе места. Мысль о том, что ты, моя красавица, вскоре окажешься в руках Атиллы и возляжешь с ним, приводила меня в неистовство. Когда дозорные сообщили, что наш властелин возвратится утром, я понял, что не могу более медлить. А теперь вперед: ночь не бесконечна, а если нас схватят…

– Я знаю, что за этим последует мучительная смерть. Но лучше я умру в муках, чем буду принадлежать кому-либо другому, кроме тебя. Я люблю тебя, Казар.

Счастливая улыбка озарила лицо юного монгола. Он склонился к своей спутнице, порывисто прижал ее к себе, затем отстранился и ударил лошадь по бокам пятками.

– Вперед! – повторил он.

Вскоре они достигли гор и должны были проехать через ущелье, которое могло бы стать им темницей, но луна взошла опять и освещала им дорогу. Подъем на горные хребты был тяжел, но если им удастся до восхода солнца перевалить на ту сторону гор, они могли бы уже двигаться далее по пути, который был хорошо знаком Казару, не опасаясь, что столкнутся с войском.

Когда они находились уже на вершине хребта, Ильдико не смогла сдержать крика ужаса. На гребне горы, которая чернела на светлеющем небе, прямо перед ними, появились воины, число которых постоянно возрастало. Диким гиканьем они нарушили безмолвие гор, пронесясь во весь опор на своих маленьких лошадках, и вскоре скрылись из виду беглецов. Но путь им был отрезан. За ними был Этцельбург, который был разбужен звуками рогов, перед ними – меченосцы, копьеносцы и лучники бесчисленного войска Атиллы, которые, утомившись от ночного перехода, спешили вернуться домой. Ильдико и Казара стащили с лошадей и подвели к Атилле, Божьему Бичу.

С наступлением дня в стане кочевников воцарилось оживление, что происходило всегда, когда войско возвращалось из похода. Награбленное добро было разделено, уведенный скот забит, закованные в цепи и обреченные на рабство пленные были пересчитаны и начались приготовления к праздничному пиру. Все или почти все европейские народы были представлены в войске короля гуннов, численность их была гораздо больше, чем численность монголов. Каждый побежденный народ должен был поставлять отряды. Кроме того, беглецы всех родов находили помощь и поддержку у гуннов, ибо в них нуждались: греческие искатели приключений, римские перебежчики, галльские авантюристы, сражавшиеся на стороне бретонских мятежников, мавританские дезертиры и сбежавшие от римского орла негры. Готы с севера, аланы и вандалы были у Атиллы, а иногда появлялись люди в длинных, богато изукрашенных золотом и серебром одеждах, которые говорили, что они родом из обильной Византии.

Все это общество было чрезвычайно пестро и разнообразно, и поддерживать в нем порядок и дисциплину мог лишь тот гений-варвар, тот непобедимый воитель, чьи фантастические победоносные походы подчинили ему половину земного шара. Одна лишь слава его имени заставляла многих встать под его знамя с девятью конскими хвостами. Ибо он был Атилла, и ничто не могло противостоять ему.

Сейчас он, властелин мира, со смесью ярости и удивления смотрел на эти два жалких создания, которые осмелились противиться его воле и теперь, скованные, лежали ниц перед грудой ковров и шкур, служившей ему троном. Третий раз в его жизни человек противостоял ему, не обладая никаким оружием, кроме мужества.

Однажды это была странная, нежная и гордая женщина, которая во имя бога любви преградила ему путь в Лютецию. В другой раз – дряхлый старец, одетый в белое, вышел с крестом в руке ему навстречу по дороге в Рим, славя имя того же бога. Что. сказал ему тогда папа Лев, дабы отвратить его неукротимые войска от Святого Града, было тайной, которую он сохранил в своем сердце и никогда не поведал ни одному человеку. Но эти двое, которые даже не поклонялись богу христиан, восстали против него лишь во имя любви! Гнев его не знал границ.

Большими голубыми глазами, полными ужаса, смотрела Ильдико на Атиллу, Божьего Бича. Он был невелик ростом и скорее уродлив, когда сидел, развалясь, на своих подушках, но у него были плечи борца, широкая грудь и необычное лицо с раскосыми глазами, в которых тлел опасный огонек. У него была смуглая кожа, полные чувственные губы, приплюснутый нос азиата, большие скулы, черные с проседью волосы, а вокруг уголков рта жесткие морщины, которые лишь подчеркивались тонкими, длинными, на китайский манер, усами. Он походил на хищную кошку, приготовившуюся к прыжку, и девушка чувствовала, как ее все сильнее охватывает ужас. Но Казар, несмотря на цепи, сохранял надменность. На него теперь был направлен взор Атиллы.

– Ты брат моей первой жены, Казар, и я выращивал и вскармливал тебя как своего собственного сына. Однако ты осмелился украсть мое имущество – пленницу, которая принадлежит мне. Что ты скажешь на это?

– Ничего, великий Чакхан… я знаю, что заслужил смерть. То, что я похитил эту женщину, произошло потому, что я люблю ее и кровь кипит в моих жилах. Ты можешь пролить эту кровь, это твое право.

– Не беспокойся, ты умрешь, – рассвирепел Атилла. – Но может быть не так скоро, как ты думаешь. Что же касается тебя, женщина, то ты тоже сотни раз заслуживаешь смерти. Если я не ошибаюсь, твой народ бросает в болото женщину, покинувшую мужа, которому она обещана.

Вопль ужаса был ему ответом. Девушка сникла и закрыла лицо руками. Судорога сотрясла ее тело, а по губам Казара скользнула презрительная усмешка.

Гунн наблюдал за всем этим из-под набрякших век. Неожиданно он вскочил и подошел к распростертой на земле девушке. Он отвел рукой ее великолепные золотистые волосы, которые закрывали ей лицо, и властным жестом взял ее за подбородок.

– Не бойся, ты не умрешь. Будет справедливо, если умрет лишь тот, кто пренебрег своим долгом. Ты слишком прекрасна и пойдешь той дорогой, которая тебе предназначена. Сегодня вечером…

Его рука покоилась теперь на ее светлых волосах.

Да, это было бы прискорбно. Никогда я не видел красоты, которая могла бы сравняться с твоей. Для меня будет большим счастьем, когда ты станешь моей.

Его хриплый голос несколько смягчился на последних словах. Но Ильдико вновь подняла голову.

– Нет! – закричала она. – Нет! Я не хочу!

Она трепетала, как лист на осеннем ветру, но взгляд ее больших ясных глаз был решителен. Тело ее страшилось плотских мук, но душа противилась позору. Ошеломленный, Атилла отнял руку и отступил на несколько шагов, нахмурив лоб.

– Что?! Ты предпочитаешь умереть?.. Знаешь ли ты, что люди могут умирать мучительно долго, что самые выносливые, самые мужественные из них громко взывают об избавлении? Знаешь ли ты, что я могу пытать тебя много дней, не позволяя умереть?

Чтобы не видеть холодной жестокости, которую источали глаза завоевателя, Ильдико опустила веки. Она дрожала, но голос ее был тверд.

– Я знаю это, – шепнула она. – Но я знаю также, что люблю его и его любовь – это то единственное, о чем я прошу. Делай со мной все, что хочешь, но я принадлежу только ему.

В то время как на лице Атиллы проступала краска гнева, лицо Казара выражало радость и облегчение. Атилла яростно прижал девушку ногой к земле, так что цепь до крови оцарапала ей лоб.

– Ты не свободна выбирать свою судьбу, – прошипел властелин гуннов. – Если я сказал, что ты будешь принадлежать мне – значит, так и будет. И я тебе скажу еще кое-что: ты сама придешь ко мне – с охотой и добровольно.

– Никогда.

– Придешь… и чем быстрее ты это сделаешь, тем будет лучше для этого человека, которого ты осмелилась полюбить. Слушай меня внимательно: ты будешь приходить сюда каждый день и говорить, хочешь ли ты стать моей женой. Ты видишь, я знаю тебе цену. Твое мужество заслуживает того, чтобы ты была не просто наложницей, но моей женой. Я люблю смелых людей, даже когда они противятся мне.

– Благодарю тебя, но я не сделаюсь ни твоей женой, ни твоей наложницей.

На плоском лице монгола появилась жестокая усмешка.

– Сделаешься. Каждый день, я сказал, ты будешь приходить сюда и говорить, согласна ли ты повиноваться или нет. После каждого отказа Казара будут пытать. Мои палачи умеют долго сохранять жизнь испытуемого. Я захочу – и он будет умирать месяцами, если ты не окажешься благоразумной. Но если ты окажешься благоразумной…

Девушка оперлась на руки, глядя на него с надеждой во взоре:

– Ты помилуешь его? Освободишь?

– Нет, ибо он преступил мой закон и восстал против моей власти. Но наутро после нашей брачной ночи ему наконец отсекут голову. Он не будет больше мучиться.

Со вздохом склонила Ильдико лицо к земле. Казар взмолился: – Будь тверда, Ильдико, не отдавайся ему. Покажи, что твоя любовь сильнее него. Я предпочту сотни раз быть замученным до смерти, чем представлю себе, что ты лежишь в его объятиях… не сдавайся.

Атилла ударил связанного кулаком по лицу.

– Не тебе решать, а ей. Быть может, Казар, ты сам вскоре будешь умолять ее подчиниться мне.

– Не рассчитывай на это. Я не страшусь боли.

Вместо того чтобы ответить, завоеватель ударил в большой гонг, который висел у входа в шатер. Появились два воина. Он указал на пленных – гордо выпрямившегося Казара и всхлипывающую, распростертую на земле Ильдико.

– Мужчину уведите в темницу, а с нее снимите оковы и отправьте к женщинам. С ней не должно ничего случиться.

Деревянный дворец Атиллы находился на небольшом возвышении. Дерево было выстругано тщательнее, чем на других домах, а сам дворец был обнесен украшенной башенками оградой. За ней, кроме дворца, находилось еще одно маленькое здание – дом для женщин, и ярко разукрашенное сооружение из неотесанного камня, где располагались бани.

Дом для женщин также был разукрашен рисунками, и на четырехугольной, на азиатский манер, крыше были развешены колокольчики из бронзы, которые звенели на ветру. Внутри обстановка была скудной, но в избытке имелись ковры из шерсти, шелка и войлока, которые пестрели всеми цветами радуги.

Двумя днями позже на своем ложе, состоявшего из груды ковров, сидела Крека, любимая жена Атиллы, и разглядывала Ильдико, обеими руками сжимавшую голову. Снаружи доносились свистящие удары бича, они были слышнее, чем ропот возбужденной, кровожадной толпы, которая собралась там. Время от времени жертва кричала и стонала от боли, и толпа отвечала ей ревом.

Крека, опершись на локоть, взяла с одной из стоящих рядом с ней тарелок пропитанное медом лакомство, положила его в рот, вытерла липкие пальцы о свое белое, украшенное золотом, шерстяное платье, затем, издав довольный вздох, бросила презрительно:

– Как ты глупа, бедная малышка, ну что ты плачешь целый день… Тебе больше нечем заняться?

Ильдико подняла голову, сквозь слезы взглянула на грузную, лениво разлегшуюся женщину, и сказала с трудом:

– Ты что, не слышишь? Это Казар, которого твой муж опять приказал бичевать, как вчера и позавчера. Его раны опять посыпят солью и заставят кричать от боли. А я должна слушать. Но тебе это безразлично, ведь ты ешь!

Черные, узкие глаза Креки – единственное, что осталось от ее былой красоты, – загадочно блестели. Она вновь улеглась на ложе.

– Казар – мой брат, – промолвила она тяжелым голосом, – и каждый его крик отдается в моем сердце. Каждый раз, когда он стонет, я готова задушить тебя. Ибо ты, из-за которой он претерпевает эти муки, сидишь здесь и воешь.

– А что я должна делать? Пойти к Атилле, чтобы Казар проклял меня?

Крека презрительно пожала плечами.

– Если бы дело было во мне, Казару не пришлось бы мучиться. Кроме того, он не предлагал никогда ничего подобного женщинам моего племени, ибо он знает, что ему следует остерегаться нас. А ты всего лишь германка, из рабьего племени, которая может лишь хныкать вместо того, чтобы укусить ту руку, которая тебя бьет.

– Я не знаю, что ты хочешь этим сказать. Что я могу сделать?

Крека взяла еще кусочек и стала его грызть.

– Ты могла бы… возлечь с Атиллой и, когда им овладела бы похоть, которая делает мужчину слабым и неосторожным, убить его… убить его наконец, поскольку тебе этого хочется.

Ильдико подняла на нее широко открытые глаза и отбросила назад волосы.

– Что? Ты даешь мне этот совет? Ты, Крека, первая жена Атиллы, которую он сделал почти королевой? Ты, которую он все еще ценит?

– Я ненавижу его… Быть может потому, что слишком сильно его любила, – промолвила женщина. – Я ненавижу его за то, что он все время берет себе в жены новых женщин, молодых и прекрасных, как ты, в то время как моя красота – для него лишь воспоминание. Я ненавижу его и за Казара, точно так же как ненавижу за него тебя. Кроме того, я боюсь его. Да, он сделал меня королевой, но все время думает о том, чтобы лишить меня этого преимущества перед другими. Я знаю, что прекрасная Гонория, дочь императора Валентиниана, предложила ему свою руку, и он теперь тешит себя мыслью жениться на императорской дочке. Тогда она займет первое место.

Гневный, слегка приглушенный голос проник в сознание юной пленницы и пробудил в ней самые неожиданные замыслы.

– Когда Атилла будет мертв, – продолжала Крека, – то останется самое малое: в общей смуте и беспорядке, не медля, освободить Казара.

В этот момент снаружи раздался крик, на который Ильдико отозвалась страдальческим вздохом. Обеими руками вцепилась она в ложе Креки.

– Я готова сделать все это, – порывисто прошептала она. – Если это будет возможно, я убью Атиллу сегодня же вечером. Но как это сделать? Разве мне позволят иметь при себе оружие? Да и он невероятно силен…

Крека лениво соскользнула с ложа, прошла несколько шагов и открыла сундук, где лежала груда ярких шелковых платков. Она извлекла оттуда маленький, тоже шелковый, мешочек.

– Каждый вечер, – сказала она ровным голосом, – Атилла приказывает принести ему огромный кубок ломбардского вина в постель. Перед любовными утехами он охотно пьет его, дабы возбудить в себе страсть. Так же охотно он пьет и пресытившись женщиной. То, что находится здесь, не замутит вино, и оно совсем не изменится на вкус. Этот неведомый яд я получила от одного византийского священника. Если твоя рука не дрогнет, завтра утром Казар будет свободен.

Трясущимися руками Ильдико взяла мешочек и спрятала под туникой. Последние остатки подавленности, нерешительности и колебаний исчезли. Глаза ее загорелись необычным огнем.

– Сейчас время, – промолвила она спокойно, – когда Атилла отправляется в баню. Я смешаюсь с купающимися женщинами и скажу ему, что готова стать его женой.

Она подняла тяжелую шерстяную завесу, которая защищала помещение от потоков холодного воздуха, и вышла наружу, не попрощавшись. С таинственной усмешкой Крека вновь откинулась на подушки. Утром тиран будет мертв, а вместе с ним и германка, ибо если она не найдет в себе мужества покончить с собой, ей, без сомнения, помогут в этом воины. Казар будет свободен, ибо очевидно, что сын Креки Эллак на следующем Курултае[7] будет избран Чакханом, и никто уже не заговорит о римской принцессе. Крека может стариться в мире и покое и довольствоваться положением королевы-матери.

* * *

Через отверстие в стене, которое заменяло окно в тюрьме, Казар следил за приготовлениями к празднику. Там, где еще недавно его бичевали, суетились женщины, которые приготовляли кумыс, разделывали молодого козленка и разливали по кувшинам масло и вина, которые были свезены со всех концов света. Германские светловолосые девушки варили крепкое пенящееся пиво. Мужчины приводили в порядок свое оружие, дабы участвовать в военных состязаниях, кони были оседланы для поединков, без которых не мыслилось ни одно гуннское празднество. Пленник знал, что все это означает, да и стража ничего не скрывала от него: Чакхан брал в жены новую женщину.

Душевная боль, которую испытывал юноша, была столь жестока и мучительна, что он забывал о своей исхлестанной и посыпанной солью спине. Горло его сжималось от бессильного гнева. Этой ночью он сойдет с ума, он был уверен в этом. Каждое мгновение перед его глазами будет стоять сцена, которая разыграется вскоре во дворце Атиллы.

Когда он поднял глаза, то увидел, что, почуяв запах крови от множества забитых животных, над лагерем принялись кружить ненасытные стервятники. Точно так же они будут парить над его трупом, когда его бросят им после казни. Но эта мысль не наполнила его ужасом, он сожалел лишь о том, что ему оставалось жить еще довольно долго. А потом должно наступить избавление, и, оставив измученное тело, он войдет свободным в рай воителей.

Но месть Атиллы не кончилась на этом. Он прекрасно знал, что следующая ночь будет страшнее для пленника, чем все палачи вместе взятые. Бесконечная ночь отчаяния… Что-то теплое и влажное почувствовал вдруг Казар на своих щеках, он провел рукой по ним – то были слезы, он впервые плакал…

Огромное, устланное медвежьими шкурами, ложе занимало почти все пространство круглой спальни. Туда и привели Ильдико мужчины после ритуального посвящения и таинственных заклинаний шаманов. В спальне были еще два предмета: китайская печурка в форме дракона, в которой тлели угли, и маленький стол, на который рабыня поставила украденный из какой-то церкви кубок из чеканного золота и кувшин с вином. Деревянные стены были покрыты войлоком и разукрашенными щитами. На них прибиты шлемы самой причудливой формы, которые принадлежали германцам, но совсем не было оружия, ибо и во время любовных ласк Атилла оставался подозрительным и осторожным. Но Ильдико ничего этого не заметила. Все ее внимание было сосредоточено на кувшине с вином и кубке из золота. Она дрожала как осиновый лист и еще не отважилась достать шелковый мешочек, как вдруг ей представилось, как Казара ведут на казнь. Если не умрет Атилла, то рано утром умрет Казар. Надо действовать быстрее.

Она нащупала под поясом мешочек, достала, открыла его и, затаив дыхание, высыпала содержимое в кувшин. Это был белый порошок, который быстро поглотила темная влага, и вскоре его уже не было видно. Тем не менее девушка немного встряхнула кувшин и неуверенной рукой вновь поставила его на стол. Она сделала это вовремя. Снаружи послышались тяжелые, едва приглушаемые ковром, шаги. Завеса поднялась…

Человек, которого все называли Бичом Божьим, был пьян. Это было заметно по его налившимся кровью глазам и покрасневшему лицу. Но он не шатался, движения его были точны и уверенны. Он вдоволь насытился на свадебном пиру и рыгнул, подойдя к с ног до головы закутанной в синее покрывало девушке. Ужас, который можно было прочесть в ее ясных голубых глазах, заставил его расхохотаться.

– Иди сюда… я говорил тебе, что желаю видеть тебя покорной и согласной на все.

Она подходила к нему медленно, сжав губы, чтобы не разрыдаться. Рука монгола по привычке потянулась к кувшину с вином. Он схватил его и наполнил до краев кубок, но тут же поставил его обратно, подскочил к девушке, обнял и подмял под себя. Ильдико почувствовала тошнотворный запах вина и пота, и ей пришлось сдержать себя, чтобы не закричать от отвращения. Его жирные губы целовали ее шею и ключицы, в то время как сильная рука раздирала покрывало и тунику. Ильдико закрыла глаза и вздохнула, она так надеялась, что он прежде выпьет и она будет избавлена от всего этого…

– Ты делаешь мне больно, – простонала она.

Он стонал от звериного удовольствия и прижимал девушку все крепче к себе, потом легко поднял ее и бросил на шкуры своего ложа, где она осталась лежать неподвижно, прикрытая лишь водопадом своих светлых, длинных волос. Некоторое время он смотрел на нее, затем принялся раздеваться, не отводя от нее глаз.

– Я хочу пить, – прошептала она в отчаянии. – Дай мне немного вина.

«Лучше умереть сейчас, чем отдаться ему», – подумала девушка.

Атилла расхохотался.

– Я тоже хочу пить, но еще больше мне хочется тебя, выпьем вместе… после…

Еще смеясь, он медленно подошел к ложу. И тогда произошло нечто неожиданное, он уже протянул руки к женщине, которая белела на темных шкурах, но вдруг оцепенел. Глаза его сделались странно неподвижными. Она смотрела на его мощную фигуру, стоящую над ней, и видела, как сведенные судорогой руки медленно ослабевали. Вдруг он рухнул наземь и кровь хлынула у него изо рта.

С криком ужаса бросилась Ильдико в другой конец спальни и замерла там. Атилла не двигался. Глаза его были широко раскрыты, а кровь продолжала струиться.

Трясущимися руками она коснулась его плеча, потрясла его, но он даже не шелохнулся. Она не могла понять, почему он умер, так и не отведав ни капли отравленного вина.

* * *

Утром слуги, не слышавшие ни звука из спальных покоев, в беспокойстве открыли дверь и в ужасе отпрянули назад. На полу неподвижно лежал обнаженный Атилла, широко раскинув руки. Большая лужа крови была под ним. В углу, на корточках, сидела дрожащая Ильдико, волосы ее были прикрыты разодранным покрывалом, взгляд прикован к трупу, бессвязные слова срывались с губ.

Когда палачи пришли за Казаром в тюрьму, они обнаружили его труп. Юноша не вынес завершения своей любви и изощренных пыток Атиллы – зубами он перекусил себе вены.

Похороны завоевателя, сопровождаемые торжественным ритуалом, состоялись через несколько дней. Он был похоронен в долине Дуная, в кургане, сложенном из камней и земли. Его похоронили, обратив взором к закату. Вместе с ним положили его оружие и сокровища, там же были похоронены его кони и верные слуги, удавленные на могиле. Некоторые жены последовали за своим повелителем, и среди них была золотоволосая Ильдико, лишившаяся разума. Когда жертвенный нож жреца коснулся ее горла, она рассмеялась. Окрашенное кровью солнце заходило над могильным курганом. В честь умерших в долине разыгрывались причудливые состязания монгольских наездников…

ЦАРСТВЕННЫЕ СОПЕРНИЦЫ

БРУНГИЛЬДА И ФРЕДИГУНДА

В июньское утро 565 года двери баптистерия в Суасоне были широко распахнуты, крышка купели поднята, а все святыни освещены целым лесом длинных желтых свечей. Уже отзвенели радостные церковные колокола, созывавшие прихожан и добрый люд на королевские крестины.

В отсутствие супруга, короля Гильпериха, который отправился на войну с саксами, королева Аудовера родила дочь, которая в этот день должна была быть наречена Хильдевинтой.

Любопытствующий народ уже стекался к церкви. Но королева во дворце пребывала в смятении. Как раз когда она собиралась направиться в церковь, пришла весть что крестная мать, сестра короля, из-за недуга не сможет присутствовать на празднестве. Королева не знала, что делать: епископ ждал, но не нашлось никого, кто мог бы стать достойной крестной матерью для королевского чада.

Когда она надевала украшения, все еще лихорадочно отыскивая решение, вошла служанка с длинным, вышитым серебром покрывалом, которым на людях полагалось покрывать корону. Несмотря на свое низкое положение, эта девушка производила впечатление – мужчины во дворце заглядывались на нее, а молва о ее красоте распространилась по всему королевству. И хотя ей было всего восемнадцать, у нее было развитое тело зрелой женщины. Ее большие темные глаза на красиво очерченном лице прелестно сочетались со светлой кожей и золотистыми волосами, которые двумя тяжелыми косами спускались на одеяние цвета шафрана. Каждая черта характера, носила признаки франкского происхождения: она была сама хитрость и надменность. Имя ее было Фредигунда.

Пока она приближалась к королеве, на ее лице появилась нежная, скромная улыбка, а вручив ей покрывало, она потупила взор и прошептала:

– Я знаю, чем ты обеспокоена, госпожа, и сердце твоей служанки страдает вместе с тобой. Но почему ты заботишься о крестной матери? Позволишь ли ты простой девушке дать тебе совет?

– Совет? Конечно, я охотно выслушаю! И если он хорош, я щедро одарю тебя и… буду навеки благодарна.

– Это слишком много. То, что я могу оказать тебе услугу, – вот лучшая награда для меня. Я хотела лишь сказать, что тебе не нужно тревожиться о крестной матери. Ни одна госпожа при дворе не может равняться с тобой ни по положению, ни по происхождению. Кому же тогда держать маленькую Хильдевинту над святой купелью, как не тебе? Почему бы тебе самой не стать ее крестной матерью? Это было бы самым простым…

– Ах, ну конечно! Действительно, это было бы самым простым крещением! Спасибо, дитя мое, я этого тебе не забуду, возьми пока это.

И она протянула ей пряжку из чеканного золота. Фредигунда отступила назад и низко поклонилась, чтобы королева не заметила торжествующей усмешки, которую она не в силах была сдержать. Простосердечная королева усмотрела в ее поступке лишь услугу преданной, любящей служанки. Она и не догадывалась о коварстве, которое скрывалось за этим.

Некоторое время спустя королева со свитой придворных покинула дворец. Держа на руках маленькую принцессу, она отправилась во главе торжественной процессии в церковь.

Фредигунда наблюдала за ней из окна дворца до тех пор, пока та не скрылась из виду. Тогда она прошептала сквозь зубы:

– Недолго тебе оставаться королевой, бедная дурочка. То, что ты сегодня сделала по моему совету, навеки отвратит от тебя твоего повелителя.[8]

Затем, довольная и полная честолюбивых замыслов, она вернулась к обязанностям служанки.

* * *

Через месяц король Гильперих под звуки рогов и труб вернулся в свой славный город Суасон. На тяжелом сером коне он проезжал мимо каменных строений, которые возникли еще во времена Рима. На пути его стояли девушки в белых одеяниях, с золотистыми косами, они приветствовали его и бросали цветы под копыта лошади.

Гильперих тоже был красив типично франкской красотой. У него были длинные русые волосы, короткая бородка, но длинные усы, которые свисали по углам резко очерченного рта. Его светло-серые глаза казались хитрыми и в то же время говорили о свирепости. Это подтверждали и черты лица: в них проглядывали жестокость и алчность.

Одной рукой он упирался в бедро и придерживал ею украшенный серебром плащ, который скреплялся на плече тяжелой бронзовой застежкой. Он дружелюбно улыбался красавицам, которые приветствовали его, и в то же время осматривал их столь пристальным взглядом, что многие из них краснели.

Он доехал до портала своего дворца, древней римской виллы, который был отделан заново и к праздничному дню украшен гирляндами из роз. Когда он спрыгнул с коня, последняя девушка из длинного ряда выступила вперед и низко склонилась перед ним. Он узнал Фредигунду и улыбнулся ей. Не в первый раз видел он эту девушку, и ее красота всегда приковывала его внимание. Она была находчива и изворотлива, знала это, к тому же вела себя вызывающе, хотя отказывала всем, отговариваясь страхом перед королевой.

Еще перед тем, как пойти с войной на саксов, Гильперих решил, что по возвращении Фредигунда, добровольно или насильно, разделит с ним ложе. Когда он увидел ее перед собой, с рыжеватыми косами и большими глазами, которые вызывающе бесстыдно смотрели на него, когда его взгляд, скользнув по ее стройной шее, опустился ниже, его вновь охватило желание овладеть ею. После изнурительных дней войны он жаждал насладиться миром.

Фредигунда, все еще низко кланяясь, протянула ему венок из цветов.

– Хвала Господу, – сказала она, – что он позволил нашему королю вернуться с победой домой и подарил ему дочь…

– Благодарю тебя за приветствие и добрые слова, Фредигунда.

– Все девы герода пришли сюда, дабы приветствовать тебя и заверить, что готовы пожертвовать собой тебе во утешение, когда падет на тебя удар суды.

– Удар судьбы?! Моя дочь мертва?

– Нет, но ты не сможешь более делить ложе со своей супругой королевой, моей госпожой, ибо отныне она твоя кума и крестная дочь твоей дочери Хильдевинты.

Изумившись, Гильперих взглянул на девушку, которая все еще стояла перед ним с опущенным взором, и заметил ироническую усмешку, тронувшую уголки ее губ. В действительности несчастье было не столь значительно. Аудовера родила ему трех сыновей и дочь. Ее долг был исполнен, да и он уже пресытился ею… Он взял Фредигунду за подбородок и поднял ее голову так высоко, что губы девушки были почти вровень с его губами.

– Вот и хорошо, моя красавица, раз я не могу спать с королевой, тогда буду спать с тобой. Нам обоим не о чем тревожиться.

Затем он обнял ее узкую талию и повел за собой во дворец.

Несколько дней спустя королева с новорожденной дочерью, плача, покинула дворец Суасон и укрылась в монастыре Ле Ман. Торжествующая Фредигунда поселилась в покоях, где все еще было пропитано духом прежней королевы. Без зазрения совести она присвоила себе ее наряды и украшения.

Около года торжествовала бесстыжая Фредигунда, будучи уверенной в собственной безопасности. Весной 566 года она потерпела первое поражение. Сигиберт, старший брат Гильпериха, который правил в Метце, заключил весьма выгодный брак. Он женился на дочери короля вестготов Атанагильда, который владел всей Испанией. Прекрасную Брунгильду воспевали все бродячие певцы, причем упоминалось не только о ее красоте, но и о сказочном богатстве. Когда Гильперих узнал об этом, жало зависти пронзило его сердце. С тех пор он не находил себе места.

Фредигунда была слишком прозорлива, чтобы не заметить перемену, произошедшую в супруге с тех пор, как он узнал о женитьбе своего брата. Прежде он был под властью ее красоты, а когда страсти поутихли, стал встречаться с ней лишь изредка, обращался грубо и жестоко, оскорблял и даже бил. Дикие сцены между ними обычно заканчивались ночными оргиями, в которых любовь и ненависть были слиты воедино. Затем она узнала, что он отправил послов в Толедо, где находился двор Атанагильда, с тайным поручением узнать о возможности брака между ним и старшей дочерью короля вестготов – Гальвинтой, сестрой Брунгильды.

Первое, что она ощутила, был ужас. Ее страстный, варварский нрав не перенес подобного оскорбления. Ее честолюбивые замыслы грозили рухнуть, а женское достоинство было унижено, и она замыслила убить Гильпериха. Он заслуживал смерти, ибо ради своего тщеславия и честолюбия он пренебрег счастьем обладать такой женщиной, как она… Но затем она принялась более трезво обдумывать свое положение.

Фредигунде было ясно, что ее стремительный взлет не принес ей друзей, лишь ненависть и зависть окружали ее. Она решила открыто выступить против Гильпериха и стала подыскивать мужчин из своего окружения, которые были бы с ней заодно и на чье молчание и преданность она могла бы положиться. Некоторым из них она дала почувствовать свое расположение, но кто мог быть уверен, что в самый опасный момент, когда встретятся старые собратья по оружию, верность вассалов не будет нарушена? Тогда, она была уверена, Гильперих расправится с ней самым жесточайшим образом. Нет, поединок с открытым забралом был невозможен… ей оставалось лишь уступить и ждать.

Когда наступил вечер и Гильперих разыскивал ее, чтобы провести с ней ночь, он увидел Фредигунду, плотно закутанную в длинное одеяние с широкими рукавами и покрывалом на лице, так что ее телесная красота была едва различима. Она была бледна, и глаза ее были смиренно потуплены. Когда он подошел к ней, она бросилась к его ногам.

– Что значит этот вид? – изумленно спросил он. – Почему ты не в постели?

Она взглянула на него полными слез глазами и прошептала дрожащим голосом:

– Вы не желаете меня более, сеньор, я знаю это. Сегодня вечером я покину вас.

– Покинешь меня? Зачем? Почему?

Она схватила его руку и прижалась к ней горячими губами.

– Ты добр, господин, ты не говоришь своей служанке, что она не нужна тебе более. Благодарю тебя… Но ты можешь ничего не скрывать от меня. Я знаю, что ты послал гонцов к вестготам, дабы отыскать себе супругу, которая достойна тебя… и прекраснее, чем я.

Она разыграла свои страдания столь превосходно, что Гильперих поверил ей. Он поднял молодую женщину и прижал к своей груди.

– Прекраснее, чем ты? Нет, это невозможно. Ни одна женщина не пленяет меня, как ты. Ты плоть от плоти моей, Фредигунда… Это правда, я отправил послов к Атанагильду, чтобы посвататься за его дочь. Но ты не должна страдать от этого. Я должен жениться на принцессе, ибо вестготы богаты землей и золотом. Никто не владеет большим богатством, чем Атанагильд, предок которого Аларих разграбил Рим. Он владеет сокровищами царя Соломона, а моя казна пуста.

– Тогда я уйду прочь.

– Но я не могу отпустить тебя. Ты… запертая в монастыре?! Твоя красота будет осквернена рясой! Нет, Фредигунда, этого я никогда не позволю!

Говоря это, он сдернул с нее покрывало и попытался поцеловать, но она не подчинилась, а сжала его голову с буйными русыми кудрями ладонями и приблизила его лицо к своему.

– Я тоже, – прошептала она. – Я тоже не могу решиться покинуть тебя. Но слушай, Гильперих, если ты и вправду полюбил меня, окажи мне милость, сделай то, что я желаю больше всего в этой жизни.

– Что же? Говори скорее!

– Разреши мне занять прежнее место при дворе.

– Ты хочешь опять стать служанкой?!

– Я прошу об этой милости. Так я смогу тебя видеть, слышать, находиться вблизи тебя, в твоей тени… Женись, если тебе хочется этого, но позволь мне остаться здесь. Клянусь, ты не услышишь ни одной жалобы из моих уст.

Король в замешательстве взглянул на молодую женщину. Она обмякла в его руках, и из глаз ее скатились две большие, мерцающие слезы. Никогда он не видел ее столь прекрасной… грубо поднял он ее на руки и отнес в постель.

– Делай все, что ты хочешь. Оставайся… я не перенесу разлуки с тобой.

Сватовство затянулось. Атанагильд не горел желанием видеть Гильпериха своим зятем, ибо молва о нем оставляла желать лучшего. Но в это время скончался Хариберт, брат Гильпериха и Сигиберта, который правил в Париже, и по франкскому праву все его владения должны были быть разделены между тремя братьями. Гонтран, который владел Орлеаном и королевством Бургундия, получил Сантонж, Айгомуа, Перигё, Ажен и Нант. Сигиберт завладел частью Вендемуа, кроме того Питу, Туром, Лябюром и Кузераном. А Гильперих мог присоединить к своему королевству, бывшему королевству Хлодвига, Нормандию, Мож, Анжу, Лимож, Кверси, Бордо, Тулузу, Беарн, Бигор и Коммин. Это была львиная часть владений, которая превращала его из мелкого князька в могущественного правителя, с которым должен был теперь считаться и которого должен был уважать его сосед Атанагильд. В 567 году брак был заключен. В слезах Гальвинта рассталась со своей испанской родней и отправилась в Суасон, чтобы стать женой Гильпериха… и встретить свою судьбу.

* * *

Гальвинта не была красива, по крайней мере по представлениям франков. У нее были черные волосы и темные глаза, кожа цвета амбры, которая при северном тусклом освещении отливала желтым. Она была нежной, хрупкой и изящной, у нее был добрый нрав, но держалась она вполне уверенно. Своим смехом и обаянием она завоевала всеобщее расположение, кроме Фредигунды, конечно.

Утром после брачной ночи Фредигунда, которая замешалась среди прислуги, наблюдала обряд утреннего дарения,[9] когда Гильперих перечислял названия пяти городов, которые он отдавал ей (на самом деле это была сущая безделица). Фредигунда не могла сдержать презрительной усмешки, когда увидела хрупкую, миниатюрную королеву, которая, несмотря на свои двадцать лет, выглядела еще ребенком. Гильперих, в этом она была убеждена, очень скоро потеряет всякое удовольствие от вкушения этих тощих прелестей, хотя перед его глазами все еще стояли лари с золотом и драгоценностями, которые прибыли на спинах ослов из Толедо. Он дружелюбно улыбался Гальвинте, он гордился этими брачными узами, которые поднимали его в глазах народа, да и в его собственных тоже. Но Фредигунда знала, что это временно. Какое-то время он должен насладиться своим триумфом. Ей достаточно было исчезнуть и появиться в нужный момент, когда для Гильпериха иссякнет обаяние новизны.

Когда первый лунный свет окрасил крыши города Брэни-сюр-Весль, любимой резиденции Гильпериха, король после бурно проведенной ночи покинул пиршественную залу. Без искренней радости он пел и пил со своими соратниками, но все же пир удался: сперва натравили собак на медведя, затем бык дрался с двумя волками и Гильперих выиграл спор за то, кто из них победит. Были девушки, танцы, драка, короче все, чего требует настоящая оргия, тем не менее, от этого всего осталась лишь тяжелая голова да нетвердая походка. Вино казалось ему невкусным, девушки не прельщали его… только вид крови несколько приободрил, когда он своим коротким мечом отсек головы двум саксонским рабыням, чьи лица ему пришлись не по душе.

Когда он шел через большой двор, где были расположены главные здания виллы, он заметил, как Гальвинта, закутавшись в покрывала, покинула дом со своими придворными дамами, чтобы присутствовать на заутрени. Это привело короля в бешенство. Ему надоела жена, которая занята лишь молитвами да добрыми деяниями. Только молитвы и покаяние, которые истощили ее и без того не очень-то пышное тело. Быть может, она и задалась целью сделаться святой, но все меньше и меньше она соответствовала тому, что король понимал под словом «жена».

Передернув плечами, он направился нетвердыми шагами в свою спальню. Он чувствовал себя одиноким, и голова его раскалывалась. Вспомнилось, что Фредигунда всегда приготовляла снадобье, которое избавляло от похмелья и других последствий пышных пирушек. Она заботилась о нем, в часы радости дарила ему свою красоту и неповторимое наслаждение.

Фредигунда! Вот уже несколько месяцев, как она исчезла, и он даже не знал – куда! Воспоминание о ней еще больше расстроило Гильпериха.

Он вошел в свои покои, отдернул завесу… и не поверил своим глазам: луч солнца упал на низкую постель и осветил золотую вышивку, драгоценное дерево и пурпур бордюров. А посреди этого великолепия лежала женщина с молочно-белой кожей, прикрывая свою наготу лишь отливающими красным волосами. Женщина протянула руки по направлению к нему и улыбалась ему лучистыми глазами. Он, запинаясь, пробормотал хриплым голосом:

– Фредигунда! Ты вернулась?

– Я чувствовала, что ты нуждаешься во мне, – ответила она, улыбаясь. – И мне вас очень не хватало, сеньор. Ты злишься за это на свою служанку?

– Я должен бы злиться на тебя за то, что ты не пришла раньше, – сказал он и со звериной похотью набросился на нее.

* * *

Когда Гильперих покидал спальню своей жены, он в ярости столкнул с сундука кувшин из светящегося опалом стекла. В ужасе слушала Гальвинта, как его шаги постепенно затихают в коридоре. Она бросилась на кровать и вновь принялась плакать.

С тех пор, как возвратилась эта Фредигунда, ее жизнь превратилась в ад. Гильперих открыто показывался на людях со своей наложницей. При этом с королевой он обращался крайне пренебрежительно, почти как с рабыней, даже в присутствии слуг.

В мягкой и доброй Гальвинте заговорила кровь ее вестготских предков. Эта служанка, дочь простолюдина, осмелилась кичиться перед ней любовью короля и сделала ее посмешищем для всего двора. Она замахнулась на королевский титул и в своем бесстыдстве зашла так далеко, что крала из ларя с украшениями Гальвинты все, что ей нравилось. Гнев овладел королевой. Она призвала к себе Гильпериха и бросила в лицо горькие упреки.

– Эта дочь простолюдина обращается со мной, королевой, как будто я ваша рабыня! – сказала она.

– Оставь при себе свое высокомерие, – ответил Гильперих. – Мне нравится это красивое, свежее создание, и она достаточно хороша для того, чтобы я обладал ею. Твое постоянное благочестие и твоя набожность надоели мне.

Его открытый цинизм возмутил Гальвинту, но страх победил гнев. В этом человеке, который стоял, широко расставив ноги, и смотрел на нее со злобной усмешкой, она чуяла опасного зверя. Он утолил свою алчность к славе и золоту, его раздувало от сознания собственной важности, и он пресытился ею. Она была с ним один на один, ее люди были далеко отсюда. Кто воспрепятствует, если ему в голову придет мысль просто убить ее?

– Послушай, – лихорадочно прошептала она, – для нас обоих будет лучше, если ты мне позволишь вернуться домой. Ты можешь оставить себе все мое приданое и то золото, что я привезла с собой. Я возвращаю все города, которые ты мне подарил на следующее утро после свадьбы. Только опусти меня. Я несчастлива здесь. Дома я обрету покой, а ты сможешь сожительствовать с той женщиной, которая тебе по душе…

Гильперих недоверчиво уставился на нее налитыми кровью глазами. Что означает эта неожиданная готовность отречься от всего? Она хочет уехать и оставить все состояние, которое принадлежит ей, не требуя никакого возмещения. Как это пришло ей на ум? За этим должно что-то скрываться… недавно приехали послы от Брунгильды, чтобы приветствовать ее и передать ей дары. Быть может, она замыслила что-то и вошла с ними в сговор? А может, они подбили ее на этот необдуманный отъезд, чтобы она возглавила войско и вернулась с ним сюда? Он выдавил из себя самую простодушную усмешку, на которую был способен, подошел к жене и положил ей руку на плечо.

– Что за блажь, моя милая? Почему ты хочешь уехать? Ты слишком серьезно относишься к моим забавам. Фредигунда будет вести себя как подобает, обещаю тебе.

Он попытался заключить ее в объятья и поцеловать. Но от него несло пивом и слова его показались Гальвинте лживыми. Наигранное добросердечие мужа лишь усилило ее страх.

– Я умоляю тебя, – повторила она, – позволь мне уехать. Мы никогда не сможем быть счастливы друг с другом.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала.

Но она продолжала настаивать, пока его не охватил гнев и он не принялся разбивать и ломать все вокруг.

– Я сказал, что ты останешься здесь, значит, ты останешься здесь. Я повелеваю тебе!

И разъяренный он ушел прочь, оставив ее в отчаянии. Она бросилась к большому мраморному кресту, который украшал ее комнату, и долго молилась. Она отказалась от ужина и совершенно подавленная легла в постель. Слез у нее больше не было. Долго она ворочалась с боку на бок и пыталась не слушать доносившийся из пиршественной залы шум оргии. Но вопли пьяных, пронзительный визг женщин и песни, которые они скорее ревели, нежели пели, доходили до нее. Долго молилась она о пути, который увел бы ее от этого человека, пугавшего ее. Когда он покинул покои, его лицо было искажено судорогой ненависти, причем он взглянул на нее с недоверием и угрозой…

После того как молитва принесла ей успокоение, она решила завтра утром послать гонцов к своей сестре Брунгильде, чтобы просить ее помощи и совета. Только волевая и деятельная Брунгильда способна помочь ей.

Утомившись от слез и молитв, Гальвинта забылась лихорадочным сном. Усталость была столь велика, что она уже не слышала шума, доносившегося снаружи, и не видела темной фигуры, с кожаным ремнем в руках, которая проскользнула около двух часов ночи в ее покои.

Бесшумно, как кошка, человек подошел к кровати на которой спала королева. Он склонился над ней и хладнокровно, дьявольски ловко обвил ее шею ремнем и что было силы стянул его. Глаза Гальвинты раскрылись неестественно широко, она хотела закричать, но крик застрял у нее в горле. Сведенными судорогой руками она потянулась к шее, дабы освободиться от смертельной петли, но убийца вскочил на постель и всем телом налег на нее… Спустя какое-то мгновение ее тело несколько раз дернулось и обмякло, а черные волосы в беспорядке свесились с кровати. Человек выждал некоторое время, убедился, что она мертва, затем не без труда высвободил глубоко врезавшийся в шею ремень и исчез так же бесшумно, как и появился.

Пьяный шум оргии не прекращался, но Гальвинта, чьи выпученные глаза уставились в темноту, уже не слышала его.

* * *

Во дворце в Метце на почетном возвышении восседал Сигиберт и взором, исполненным любви и гнева, смотрел на Брунгильду, которая кругами ходила по залу, изредка вздымая в отчаянии руки. Наконец, она остановилась напротив супруга и взглянула на него сверкающими глазами.

– Что ты сидишь здесь, господин мой? Разве ты не слышишь, что кровь моей сестры взывает к мести? Неужели франки столь малодушны и не ведают, что за кровь платят лишь кровью? Только кровь отмоет честь моего рода! Гильперих во дворце Суасона тешится со своей наложницей, которая потребовала кропи вестготской принцессы! А ты, супруг мой, сидишь здесь и…

Сигиберт глубоко вздохнул и рукой подозвал жену, чтобы она села с ним рядом.

– Я ничего не могу поделать, Брунгильда. Как бы это ни было тяжело для тебя, ты должна подчиниться нашему закону и тому решению, которое вынес мой брат Гонтран. Ты получишь выкуп,[10] кроме того, Гильперих обязан вернуть приданое твоей сестры и те города, которые он подарил ей. Таков закон, и мы должны с этим смириться.

– За человеческую жизнь платят городами и золотом?! – горько воскликнула Брунгильда. – Да смерть Гильпериха и Фредигунды вместе взятых в полной мере не искупят смерть моей сестры!

Слезы стояли в ее темно-синих глазах, и она казалась королю еще прекраснее. И вправду, день ото дня Брунгильда хорошела. Как и у сестры, у нее были волосы цвета воронова крыла, но она была выше и лучше сложена, ее кожа была светлее и нежнее, чуть тронута румянцем на щеках, а глаза цвета весеннего неба. Ока обладала непревзойденным обаянием и отдавала себе отчет в том, какое действие на мужчин оказывает ее неотразимая улыбка. Кроме того, ее глубокий, тихий, чуть хрипловатый голос совершенно очаровывал Сигиберта, который уже понимал, что вскоре он не устоит и согласится с ее призывами к мести, несмотря на законы франков. Ради ее улыбки, ради ее счастья он был готов на любое безумие, вплоть до того, чтобы призвать всех к оружию и выступить против своего собственного брата.

Для представителя фракского племени Сигиберт был чересчур мирным и образованным человеком. Среди неукротимого большинства своих земляков он отличался исключительным спокойствием и самообладанием. Он читал великих латинских авторов и при его германском, варварском, дворе все жили по укладу древних римлян. Кроме того, он любил лишь одну женщину…

Брунгильда бросила испытывающий взор на своего мужа. Он был красив, силен, у него были ясный взгляд и юношеская улыбка, а черты мужественности придавали его облику лишь длинные светлые усы. Она любила его бесконечно и знала, как он любит ее. Неужели он все-таки решится напасть на своего преступного брата? Она уже хотела спросить его об этом, когда приподнялась завеса между колоннами галереи и появился один из самых знатных людей двора – граф Лупус. Он склонился перед королевской четой и заговорил:

– Смилостивись, государь, и не вини меня за дурные новости. Твой брат, Гильперих, нарушил клятву и взял назад те земли, которыми он собирался оплатить выкуп. Его сын, Кловис, овладел городом Тур, а другой его сын, Теодоберт, подступает к Лиможу.

Сигиберт покраснел от гнева, услышав эти новости, и почти грубо оттолкнул руку Брунгильды, которую перед этим держал в своей ладони. Он вскочил на ноги и в этот момент был похож на своего брата Гильпериха гневно пылающим взором.

– Если это так, – воскликнул он, – то он будет раскаиваться в этом всю оставшуюся жизнь! Более ничто не удерживает нас, мы выступаем в поход против этого негодяя, который когда-то был моим братом! Лупус, собирай войско!

Когда Лупус поспешно удалился, он подошел к Брунгильде.

– Ты будешь отмщена, моя любимая, более меня ничего не удерживает.

Большими шагами он покинул покои, чтобы присоединиться к своим людям. Оставшись одна, Брунгильда издала глубокий вздох.

– Лишь кровь смывает кровь, – прошептала она.

* * *

Германские орлы Сигиберта вихрем пронеслись по захваченным землям. Теодоберт, старший сын Гильпериха, был убит в Шаранте, а король Гильперих и Фредигунда бежали до самой Нормандии и расположились в городе Турней, который немедленно был осажден войсками Сигиберта.

В это время Сигиберт отвез Брунгильду в Париж. Он завоевал королевство своего брата, оно принадлежало ему, и он хотел провести несколько дней в отдохновении от трудов и забот во дворце, построенном императором Юлианом. Под защитой древних стен, в залах, одетых мрамором, королевская чета пережила истинные минуты счастья. Брунгильда была счастлива, ибо знала, что ее враг в западне и вскоре попадет им в руки.

Сигиберт был доволен своими походами и завоеваниями и был рад провести какое-то время со своей возлюбленной. Всему этому способствовала нежная парижская погода, и Брунгильда осталась там, в то время как Сигиберт отправился в Витри-сюр-Скарп, где намеревался объявить себя властителем обоих королевств. К тому же королева недавно произвела на свет дитя и чувствовала себя еще слишком слабой для утомительного путешествия.

– Я вернусь и положу к твоим ногам двойную корону Австрии и Нейстрии, – поклялся Сигиберт целуя ее на прощание.

С одной из террасе дворца Брунгильда видела, как он проехал под деревянным мостом в окружении своих телохранителей и отправился по пути в Сен-Дени.

* * *

В осажденном городе Турней Фредигунда тоже родила ребенка. Епископ города нарек его именем Самсон. Она чувствовала себя плохо и душой и телом. Город был полностью отрезан от мира, и хотя их защищали древние римские укрепления и высокие ограды из цельных стволов деревьев, ужасный конец был уже близок. Люди пали духом, и гнев Фредигунды увеличивался день ото дня, ибо ей приходилось видеть, как Гильперих равнодушно смирился со своей участью и ожидал гибели. Отныне он проводил большую часть времени в церкви, а не со своими воинами, и был обеспокоен спасением своей души так, как будто смерть должна была наступить завтра. Фредигунду возмущало это, ей еще так хотелось жить…

– Почему бы тебе не собраться с силами и не попробовать прорваться? – бросала она ему в лицо упреки каждое утро, когда он покидал спальню.

Вместо ответа он жестом призывал ее выглянуть наружу, где разбили свои лагеря австрийцы, к которым ежедневно примыкали в большом числе нейстрийцы.

Тогда Фредигунда решила, что раз Гильперих не собирается ничего предпринимать, она должна взять дело в свои руки. Среди преданных королю солдат она заметила двоих, которые провожали ее зачарованными взглядами, когда она проходила мимо их лагеря. Обоим было едва за двадцать. Они были сильны, честолюбивы и способны на любую глупость, их следовало лишь немного подтолкнуть. Однажды вечером она приказала позвать их обоих в свои покои.

К приходу воинов Фредигунда облачилась в длинный белый, вышитый золотом наряд, который застегивался на плече дорогой пряжкой. Когда юноши пришли, она возлежала на постели, а перед ней стояли золотые блюда и кубки, что свидетельствовало о предстоящем угощении.

Оцепенев от счастья, распираемые гордостью, молодые люди пиршествовали до поздней ночи. Подыскав подобающие жалобные слова, Фредигунда описала им участь несчастной, слабой женщины, обреченной на гибель. Затем она сообщила, что тщетно искала среди воинов, которые клялись в верности и преданности королю, ее супругу, людей, воистину являющихся таковыми. Все имевшееся у нее в запасе кокетство она обратила на двух несчастных юношей, которые были зачарованы блеском ее глаз и зовущими очертаниями прекрасного тела, прикрытого лишь легкой материей. Затем она дала им еще выпить. Но в вино подмешала порошок, который продала ей одна иудейка. Порошок этот настолько затуманивал сознание пьющего, что он превращался в опасное грозное орудие.

Три часа спустя опьяненные вином и любовью юноши были готовы сражаться с кем угодно, лишь бы снискать расположение этой женщины. Они поклялись исполнить все, что она пожелает. Тогда Фредигунда поднялась и подошла к сундуку, откуда извлекла два коротких меча с прекрасно отделанными золотом рукоятками.

– Возьмите эти мечи, – промолвила она, – и поезжайте в Витри, где находится двор Сигиберта, который хочет отнять у меня корону. Попытайтесь переговорить с ним с глазу на глаз и выдавайте себя за двух благородных юношей из Нейстрии, которые горят желанием служить ему. Когда же вы достаточно приблизитесь к нему, нападите и вонзите в него мечи. Но опасайтесь пораниться сами, ибо клинки отравлены.

Воодушевившись, воины поклялись с поднятыми руками исполнить все, что она приказала.

– Но чем, королева, вознаградишь ты нас за убийство Сигиберта? – спросил один из них. – Он могущественный владыка, и награда должна быть высока.

Фредигунда рассмеялась и потянулась, как кошка, на своем ложе.

– Я отдамся первому из вас, кто принесет мне меч, обагренный кровью Сигиберта, – ответила она.

Юноши покинули королевское поместье и принялись раздумывать над тем, как им уйти из осажденного Турнея незамеченными.

Едва они покинули ее покои, Фредигунда облегченно вздохнула и засмеялась. Вряд ли ей придется выполнить свое обещание, она сомневалась, что убийцы Сигиберта будут отпущены его вассалами с миром. А когда Сигиберт будет мертв, что сможет предпринять эта надменная Брунгильда, которая была ей ненавистна? Говорят, что она прекрасна, что она настоящая принцесса, которая счастлива в любви и удачлива в войне, но она назвала Фредигунду служанкой! Быть может, она еще попадет в руки Фредигунды и тогда эта дочь вестготского короля узнает, что из себя представляет дочь простолюдина.

Продолжая изобретать самые изощренные пытки для Брунгильды, Фредигунда заснула.

* * *

С великим трудом убийцы пробрались сквозь вражеское оцепление и, украв лодку, переплыли через Шельду. Затем им удалось украсть двух лошадей, и на следующий день они достигли Витри, где праздновалось провозглашение Сигиберта королем Нейстрии. Его посадили на щит, и на плечах своих вассалов он был трижды пронесен через город. Затем последовал торжественный пир.

Во всеобщем веселии бдительность людей притупилась. Новоприбывшие объяснили, что они знатные люди из близлежащих от города Турней поместий и желают поступить на службу к королю Сигиберту. Поэтому без всяких трудностей они вскоре предстали перед королем. Их даже не обезоружили, ибо меч был повседневной принадлежностью одежды благородных франков. Они вошли к королю и опустились на колени.

– Мы пришли сюда, повелитель, дабы подчиниться тебе и сражаться под твоими знаменами, если ты…

– Подойдите сюда, – промолвил Сигиберт, – и скажите мне свои имена.

Они подошли ближе, один слева, другой справа. Когда почти поравнялись с ним, выхватили мечи из ножен и вонзили с обеих сторон в короля. Истекая кровью, с ужасным воплем тот рухнул на пол. Убийцы пытались ускользнуть, но крик короля привлек внимание свиты. Одного из них зарубил Харегизель, слуга короля, другой погиб от множества франкских мечей. Но Сигиберт был мертв. Мечта Фредигунды сбылась.

В Париже Брунгильда узнала о смерти ее возлюбленного супруга и о последовавшей затем суматохе. Смерть короля посеяла панику среди людей, и большинство стремилось лишь к одному: как можно скорее возвратиться на родину, к Рейну и Мозелю. Осада с города Турней была снята. Нейстрийцы были свободны и, собравшись с силами, присоединились к войску королевской четы. Гильперих и Фредигунда победоносно завладели Нейстрией, и их войска двинулись по направлению к Парижу.

Граф Лупус стоял перед Брунгильдой и ожидал ее приказаний. Она давно восхищала его своей красотой и гордым нравом. Но никогда не поражала настолько, как в этот день. Она была бледна после бессонной ночи, но тщательно, как всегда, одета и причесана, как будто ее не подстерегала смертельная опасность.

– Ты пойдешь, Лупус, – сказала она ему. – Я знаю одного человека, который сможет провести двух, от силы трех человек мимо войск Гильпериха, окруживших Париж. Ты пойдешь, а я останусь здесь.

– Но это безумие, – возразил граф. – Фредигунда уже объявила, что замучает тебя до смерти, если ты окажешься в ее руках. Беги с этим человеком.

Брунгильда покачала головой и приподняла завесу, прикрывавшую вход в спальные покои. Оттуда появилась молодая девушка с ребенком на руках, а рядом с нею был мальчик, которому на вид было лет пять.

– Лупус, это мой сын Хильдеберт, твой король. Он должен целым и невредимым добраться до Метца, где ты провозгласишь его королем. Это твой долг. Ты должен также взять с собой мою дочь Ингунду. Теперь иди и будь осторожен.

Граф Лупус упал на колени.

– Не оставайся здесь, пойдем со мной. Я спасу тебя, Брунгильда, или умру. Я не могу отдать тебя в лапы этой женщины.

– Твоя жизнь ценнее, чем моя, ибо на тебя ляжет ответственность за короля. Тебе легко удастся пробраться, а мне нет. Кто-нибудь узнает меня, Фредигунда повсюду объявила, что тот, кто поможет мне бежать, умрет в ужасных мучениях. Человеку, о котором я тебе говорила, не грозит эта опасность. Он ожидает тебя в лодке в конце сада, на берегу Сены. Вам придется переодеться в платье рыбаков. Присматривай за моими детьми, только этого я требую от тебя. Когда мой сын будет в безопасности, быть может, Гильперих не осмелится поднять на меня руку.

– Он – может быть, но она осмелится. Она жаждет твоей крови. Ибо она натерпелась страхов в осажденном городе. Пойдем, померяемся силой с судьбой… мне не страшны ее угрозы, я не боюсь смерти!

И он вновь бросился перед ней на колени. Брунгильда с изумлением смотрела на человека, который всегда казался ей спокойным, холодным и безучастным, увлеченным лишь военными действиями. Глаза ее наполнялись слезами, пока она смотрела на него… он любил ее… в этом нет никаких сомнений. Он любил ее все это время, а она и не догадывалась об этом. Она подошла к нему ближе, положила руку ему на голову и, перебирая его спутанные волосы, промолвила:

– Если я выживу, Лупус, мы найдем друг друга и я отблагодарю тебя за преданность. Теперь иди, пора!

Он попытался было опять возразить ей. Мысль о том, что он должен оставить эту женщину, которую любил уже несколько лет, была ему невыносима. Но ее смелый взгляд устыдил его.

– Если ты не подчинишься, Лупус, я буду убита на этом самом месте, на твоих глазах. Отвези моего сына в безопасное место.

Он поднялся, взял ребенка на руки и протянул юному королю руку.

– Хорошо, я повинуюсь тебе. Но если ты умрешь, Брунгильда, я тоже умру, как только твой сын окажется в столице. Жизнь без тебя больше не жизнь!

Королева улыбнулась и протянула ему руку.

– Я не запрещаю тебе этого. Было бы большим счастьем встретить тебя как друга на том свете.

Оставшись одна, она долго прислушивалась к постепенно затихающим шагам. Во дворце царила мертвая тишина. Прислуга бежала и смешалась с населением Парижа. Отныне Брунгильда осталась беззащитной перед своей участью.

Перед дворцом прозвучали трубы, отовсюду раздавались крики и бряцание оружия. Решительными шагами она вышла на террасу, откуда был виден большой мост. Через двойной ряд глазеющей толпы проезжала вереница войск: Гильперих вступил в Париж. Во главе войска она заметила человека с желтыми волосами и варварскими украшениями на груди. Он ехал, окруженный всадниками, и на голове у него была корона. Рядом с ним ехала женщина в пурпурной мантии. Волосы ее были столь красны, что почти сливались с нарядом. Брунгильда знала, что это и есть Фредигунда. Вскоре она появится здесь и судьба Брунгильды будет решена.

Побежденная королева шла к трону через огромный зал с коринфскими колоннами, который казался из-за пустоты еще больше. Она села на трон гордая и безучастная, украшенная королевскими драгоценностями, увенчанная короной, и принялась ожидать Фредигунду и смерть. Прежде, чем дочь простолюдина обагрит свои руки в крови, она увидит, как умеет держаться дочь короля.

Участь королевы

Услышав, как шум шагов отдается в пустых залах, Брунгильда закрыла глаза. Она оцепенела, пальцы впились в подлокотники трона. Когда она вновь открыла глаза, трое вооруженных мужчин входили в тронный зал. В первом из них она узнала Гильпериха, не только по его властной осанке, но и по золотому обручу на голове и по сходству с Сигибертом.

Двое других были еще совсем молодыми людьми. У того, кто был высок ростом, были чудесные голубые глаза и длинные светлые волосы, что придавало ему царственный вид. Без сомнения, это был сын Гильпериха.

Король остановился у трона, где неподвижно восседала Брунгильда, и окинул ее взором, в котором смешались изумление, восхищение и гнев. – Я полагаю, ты и есть Брунгильда, – сказал он резким голосом. – Ты думаешь, что это подобающее положение для пленницы, которая принимает победителей?

– Да, я и есть Брунгильда, а ты Гильперих – убийца своего брата, моего возлюбленного супруга Сигиберта. Я твоя пленница, но я все еще королева, ибо до меня не дошла весть о том, что ты завоевал все мое королевство.

– У твоего королевства уже нет короля. Ты попалась мне в руки вместе со своими детьми, и вскоре вас уже не будет в живых. Тогда завоевание твоего королевства станет детской игрой, не говоря уж о том, что по франкским законам оно само подчинится мне.

На губах королевы появилось подобие улыбки.

– Ты плохо осведомлен, Гильперих. То, что я нахожусь здесь – верно, но насчет моих детей ты заблуждаешься. Пока ты захватывал город, у них было достаточно времени для того, чтобы вернуться на родину, ибо я отослала их туда еще перед смертью их отца. А поскольку Хильдеберт правит в Метце, я все еще полноправная королева.

Холодные глаза Гильпериха метали молнии. Ему было ясно, что его обвели вокруг пальца. Что с того, что он захватил в плен эту женщину, когда ее дети, Сигибертово отродье, посягают на его власть. Внезапно его охватила злость на Фредигунду, которая в своей ненависти не смогла предвидеть всего.

Втайне ликуя, но с внешним равнодушием наблюдала Брунгильда, как на лице ее врага все сильнее и сильнее обозначалось разочарование. Она решила до последнего защищать свою жизнь, но еще не знала каким образом, пока не заметила, что высокий светловолосый юноша взирает на нее с восхищением. Она обратилась к нему:

– А ты кто такой, юноша, раз ты можешь сопровождать великого Гильпериха? В твоих жилах течет королевская кровь?

Гильперих, который почувствовал себя уязвленным, когда Брунгильда насмешливо произнесла «великого», ответил за него:

– Это Меровек, мой старший сын.

– Что ж, тебя можно похвалить. Но могу ли я узнать, как ты собираешься поступить со мной? Ты уже отдал приказ о моей казни? Если нет, то мы могли бы прийти к общему соглашению… быть может, договорились бы о выкупе?

Гильперих ничего не любил на свете так, как деньги. Кроме того, улыбка, озарявшая лицо королевы, обезоруживала его и он едва мог противостоять ей.

– Ты можешь заплатить выкуп… подобающий выкуп? Разумеется, речи не может быть, чтобы отпустить тебя на свободу, но ты могла бы сохранить себе жизнь.

– Три бочки золота в качестве выкупа удовлетворят тебя? Но тогда тебе придется держать свое слово. Если после выкупа я буду казнена, войска моего сына во главе с графом Лупусом нападут на твою страну.

– Пусть так, я согласен. Давай мне три бочки с золотом, и я сохраню тебе жизнь.

– Ты найдешь их в соседней комнате, – промолвила Брунгильда с насмешливой улыбкой на устах.

Гильперих закусил губу. Уже дважды эта женщина уколола его. В глубине души он был рад спасти столь прекрасную женщину, которая тогда оставалась бы в его власти. Брунгильда заметила его блуждающий взгляд и румянец, который проступил у него на щеках. Она догадывалась, какое впечатление произвела. Брунгильда поднялась с трона и подошла к королю, двигаясь как можно грациознее.

– Если ты хочешь, король, я могу сделать тебе предложение, которое превосходит все твои ожидания… предложение, которое сделает тебя правителем двух государств.

– Предложение?

– Ты женился на простолюдинке, бывшей служанке… почему бы тебе не прогнать ее? Почему бы тебе не взять в жены меня? На нашем брачном ложе ты и обретешь двойную корону, а кроме того, все те сокровища, которые я привезла с собой из Толедо и которые хранятся в сундуках и ларях дворца в Метце.

Она подступила совсем близко к нему и обдала его ароматом неведомых ему благовоний. Перед глазами Гильпериха возник новый мир, он видел себя правителем двух объединенных королевств, обладателем сокровищ вестготов и супругом прекрасной Брунгильды…

Юный Меровек и его друг Гаэлен, которые неподвижно стояли в двух шагах, затаили дыхание и ожидали решения короля. Оба ненавидели Фредигунду, но Меровеку сделалось тоскливо при мысли о том, что Брунгильда достанется его отцу. Он уже мечтал о том, что обольстительная пленница разделит с ним его судьбу. Он уже был готов за одну лишь улыбку сложить к ее ногам весь мир…

После кратких размышлений Гильперих вновь обратил свой взор на Брунгильду, и молодая женщина поняла, что одержала победу. В это мгновение с другого конца зала донесся злобный голос:

– Почему эта женщина все еще облачена в королевское одеяние? Почему она все еще здесь? Почему вы не позаботились о том, чтобы ей обрезали волосы, заковали ее в цепи и повели на казнь? Палачи ждут ее.

Фредигунда была красна от гнева. Она сменила дорожную одежду и теперь была облачена во все зеленое и золотое и увешана драгоценностями. Большими быстрыми шагами она подошла к Брунгильде, задыхаясь от гнева, и хотела схватить ее скрюченными пальцами – Вперед, – проревела она, – я приказываю повиноваться! Отведите эту женщину на казнь!

Меровеку кровь бросилась в голову, и он уже вытащил короткий меч, чтобы убить Фредигунду, если бы она осмелилась прикоснуться к королеве. Но Брунгильда не повела и бровью. Спокойно, с презрительной улыбкой на устах она в упор смотрела на своего врага:

– Ты можешь быть только Фредигундой, – промолвила она высокомерно. – Ты можешь одеть на себя сколько угодно золота и драгоценных камней, но все говорит о том, что ты – простолюдинка.

– Как ты смеешь?! – взбесилась Фредигунда. – Или ты забыла, чья ты пленница?

– Я пленница короля Гильпериха, брата моего возлюбленного супруга. Но не твоя! Как ты осмелилась предстать перед моими глазами, ты, продажная девка, чьи руки еще обагрены кровью моей сестры! Ты, бесстыжая рабыня, которая заняла ее место!

С перекошенным от ярости лицом Фредигунда подошла еще ближе.

– Я никогда не была рабыней! Я происхожу из рода свободных франков! И я скажу тебе еще кое-что, вестготка: правда, я приказала умертвить твою сестру! Но одного ты не знаешь я, именно я, приказала убить твоего мужа. Я подослала тех двоих, которые убили его… А теперь твоя очередь, твоя и твоего отродья, и я буду смеяться, глядя на это!

И она задохнулась от злобного смеха. Гильперих грубо схватил ее за руку и встряхнул.

– О казни не может быть и речи, Фредигунда, прекрати безумствовать! Королева заплатила выкуп за свою жизнь. А ее дети в Метце.

– Ты, несчастный, дал им ускользнуть?

– Их не было здесь уже по прибытии. А теперь немедленно иди в свои покои. Я должен подумать и посоветоваться, как поступить с этой женщиной. Но запомни, она всего лишь заложница, а не пленница.

Фредигунде казалось, что она умрет под насмешливым взглядом Брунгильды! Но она слишком хорошо знала Гильпериха, чтобы возражать ему в те минуты, когда его лицо было столь ужасно, а голос так угрожающе холоден.

– Итак, иди, – сказал он настолько нетерпеливо, что она немедленно повиновалась. Высоко вскинула голову и выплыла из зала, как царица в греческих трагедиях. Гильперих обратился к Брунгильде: – Я тоже удаляюсь, Брунгильда. Ты спокойно можешь оставаться здесь, никто не причинит тебе зла. Я пришлю к тебе служанок, а сам пока подумаю о том, что ты мне предложила.

Он ушел, и Меровек и Гаэлен последовали за ним. Брунгильда вышла на террасу. Уже наступила ночь. Снаружи мерцали факелы, и их пламя отражалось в черной воде Сены, которая протекала у подножия древних стен. Глядя на все это, Брунгильда улыбнулась. Лупус и дети, должно быть, уже далеко. Со вздохом она вернулась назад, освободилась от тяжелых королевских украшений и вытянулась на своем ложе. Ее будущее несколько прояснилось… И только гнев Фредигунды был для нее сладкой местью.

С беспокойством сопровождал Меровек своего отца в баню. Пока молчаливая рабыня втирала в кожу королю всевозможные травы и эссенции, он поделился с отцом своими сомнениями.

– Жизнь королевы Брунгильды в этом дворце не в безопасности, отец, Фредигунда обезумела от ярости. Она способна убить королеву уже сегодняшней ночью.

– Она не осмелится сделать этого, – ответил Гильперих. – Она знает, на что я способен, если она прогневит меня.

– Но Брунгильда будет уже мертва!

– Никто не подчинится Фредигунде.

– Но подчинились же ей те двое, которые умертвили Сигиберта? Сегодня на страже стоят люди из Теруана, а они, как ты знаешь, очень преданы твоей жене. Если ты хочешь спасти королеву, она должна этой же ночью покинуть дворец.

– И куда же ее послать? В Метц? Ты говоришь глупости, мой мальчик… и лишь докучаешь мне.

И Гильперих вновь вверился заботливым рукам рабыни. Меровек был недоволен и попытался выразиться яснее:

– Почему бы тебе не отослать ее на другой конец королевства, например в Руан? Благочестивый епископ Пратекстат, который управляет городом, оказал бы ей гостеприимство, а ты бы мог, не торопясь, подумать о ее будущем. Фредигунда была бы бессильна причинить ей зло, она была бы в безопасности, а ты бы оказался свободен в своих решениях. Тебе нужен всего лишь один корабль, который отвез бы королеву с острова в Руан. Завтра утром она была бы далеко отсюда и ей бы уже ничего не грозило.

Лицо Гильпериха прояснялось, пока его сын говорил. Замысел был не так уж плох, а ему было необходимо выиграть время. Гильперих был слишком утомлен, чтобы вести открытую борьбу против Фредигунды, но со временем он бы одолел ее. Мысль о новой женитьбе была очень заманчива, но Фредигунда была не из тех женщин, от которых легко избавиться.

Размышляя, Гильперих прикрыл глаза, но теперь вновь обратился к Меровеку.

– Ты совершенно прав, мой мальчик. Позаботься о корабле и приготовь все для того, чтобы королева надежно охранялась. Придворный капеллан напишет письмо епископу Пратекстату.

Меровек с радостью бросился исполнять это приказание. Епископ Пратекстат был его крестным отцом и лучшим другом. Это был добродетельный старик, который оказал бы хороший прием Брунгильде, да и Меровеку тоже, если бы он пожелал навестить пленницу. А он поклялся, что вскоре это произойдет.

Час спустя барка с двадцатью гребцами стояла у городской пристани Парижа, чтобы вывезти Брунгильду под покровом ночи.

– Куда меня везут? – спросила королева Меровека, который сопровождал ее к сходням.

– Эти люди отвезут вас в Руан, где вас примет епископ Пратекстат, – ответствовал Меровек и бросил на нее столь пламенный взгляд, что она не смогла сдержать улыбки. – К сожалению, я не смогу поехать с вами, но я навещу вас там и буду в вашем распоряжении. Здесь вы в опасности.

Она протянула ему руку с благодарностью, которая привела юношу в восторг:

– Я никогда не забуду того, что ты сделал для меня, Меровек. Приезжай скорее, время будет идти медленно без тебя.

Она взошла на корабль, который тотчас же бесшумно отчалил. Меровек стоял на берегу и смотрел ему вслед, пока судно не исчезло из виду. Неведомое чувство охватило его. Вместе с безудержной радостью он ощутил бесконечную пустоту, как будто Брунгильда взяла с собой в путь его сердце, спрятав его под плащом.

* * *

С того дня Меровек не находил себе места в Париже. Он стремился лишь к одному: навестить Брунгильду в Руане. Прощальная улыбка королевы воспламенила его сердце, и он жил лишь ожиданием их встречи. Но отец послал его на войну в Питу, где пал его брат Хловис и был убит его брат Теодоберт.

Во время войны он был печален, потом, однако, воспрял духом, грабил, разбойничал, добывал бесчисленные сокровища, чтобы сложить их к ногам своего кумира. Это длилось несколько недель, пока ему не наскучило. Он прервал боевые действия и удалился из лагеря, сопровождаемый лишь своим другом Гаэленом.

– Я отправляюсь в Ла Манш, – сказал он своим подданным, – там я хочу навестить в монастыре мою мать Аудоверу и сестру. – Они немедленно отправились на север, в Руан, и прибыли туда очень скоро, загнав четырех лошадей.

Сидя в королевском поместье в Руане, Брунгильда с улыбкой выслушивала его страстные признания.

– Если ты захочешь, я тебя сделаю самой могущественной королевой в мире. Я низложу к твоим ногам Фредигунду, изгоню своего отца и завладею огромным королевством для твоего сына. Только бы ты меня полюбила и стала моей!

– Ты забываешь, что у меня есть сын – король, который нуждается во мне. Я должна быть с ним. Как я могу тебя полюбить, когда ты сын того человека, который заточил меня здесь. Не забывай, что я сделала твоему отцу предложение, которое он отклонил. Я действительно настоящая пленница.

– Ты не знаешь, какое влияние оказывает на моего отца эта женщина. Он в ее руках не что иное, как игрушка. Он не осмелился прекословить ей. Но я освобожу тебя от нее! Выходи за меня замуж, Брунгильда! Будь моей женой! У твоего сына не будет лучшего защитника, чем я.

Она склонилась к нему. Взяла обеими руками его благородную голову и задумчиво посмотрела на его нежное юношеское лицо. Он был прекрасен в этом страстном порыве. И он любил ее, воистину любил, она поняла это по его открытому взгляду.

– Если я стану твоей женой, ты увезешь меня отсюда? – спросила она.

– Я немедленно увезу тебя отсюда, – пообещал он, касаясь губами ее шеи. – Мы отправимся в Тур. Город святого Мартина, как ты знаешь, самое безопасное место. Там нас примет епископ Грегор. Скажи только, что ты согласна! Скажи только, что ты будешь принадлежать мне!..

Брунгильда улыбнулась и прижалась губами к его светлым волосам.

– Если ты хочешь этого, мой любимый, я готова.

В тот же вечер епископ Пратекстат обвенчал своего возлюбленного сына Меровека с Брунгильдой. На следующее утро королевская чета покинула Руан и отправилась в Тур.

* * *

Вновь Фредигунда кипела от гнева. И опять жертвой ее гнева был Гильперих.

– Ты, как ребенок, позволил своему сыну обвести себя вокруг пальца. Мальчишке, которого едва ли можно назвать взрослым! Он женился на Брунгильде и нарек ее королевой Австразии. Вопреки твоей воле, а ты ничего не предпринимаешь! Ты не мужчина!

– Хватит! – вскричал Гильперих. – Ты ничего не изменишь своими воплями и упреками. Мой сын обманул меня, и он поплатится за это. Но для того, чтобы понять, что мне делать, я не нуждаюсь в криках ведьмы!

Он уже устал от Фредигунды и пресытился ее красотой. Она тяготила его, и ему не терпелось от нее избавиться. Но он не мог не признать, что она была мудрее и прозорливее, чем он.

В этот момент весь его гнев сосредоточился на Меровеке. Этот юнец осмелился не подчиниться его приказу и присвоил себе драгоценного заложника, которого он оставил в живых для себя. Гильперих чувствовал себя обделенным.

– Что ты собираешься делать? – спросила Фредигунда.

– Я отправляюсь в Тур. Они засели там и ждут подкрепления из Австразии. Я разлучу их друг с другом, а там посмотрим.

Фредигунда разразилась хохотом.

– Зачем ты хочешь разлучить их? Не лучше ли сковать их друг с другом цепями и привезти сюда в одной повозке?

Гильперих сжал зубы и ничего не сказал. Он не хотел поддаваться вспышке гнева, во время которой мог проговориться, что в его замысел не входило предавать смерти Брунгильду.

Епископ Грегор из Тура был не из тех людей, с которыми легко было договориться. Гильперих вынужден был признать это, когда посетил его и потребовал выдачи своего сына и его жены, которая приходилась Гильпериху невесткой.

– Это убежище святого Мартина в Туре неприкосновенно, – объяснял ему епископ. – Никто не покидает его против своей воли. Поэтому я не могу выдать тебе своих гостей, если они сами того не желают.

– Я приехал не как враг, но с мирными намерениями. В стране царит беспорядок, и я нуждаюсь в своем сыне. Позволь мне хотя бы повидаться и поговорить с ним.

– Если он пожелает, ты его увидишь, – повторил еще раз епископ. – Теперь же я иду спросить его согласия.

Под влиянием Фредигунды Гильперих превратился в неплохого актера. Он разыграл перед Меровеком комедию об опечаленном отце, который готов все простить.

– Поехали вместе со мной, – говорил он. – Ты мне нужен, чтобы, наконец, расправиться с Бретанью. Твоей жене нечего опасаться. Ты отправишь ее в Руан, и там она будет дожидаться тебя. Ты понимаешь, что я не могу пригласить ее приехать в Париж. Фредигунда ненавидит ее.

– А почему не в Метц? Ее сын нуждается в ней, да и я хочу, чтобы она отправилась туда и подготовила все к тому, чтобы меня провозгласили новым королем.

– Слишком рано, сын мой. Там царят беспорядки, которые сотрясают престол маленького Хильдеберта.

Король был так дружелюбен со своим сыном, привез ему и Брунгильде столько даров, что юноша потерял всякую бдительность. В то время как Брунгильда ехала в Руан, он вернулся со своим отцом в Париж.

Там его ожидало жестокое разочарование, Фредигунда созвала своего рода семейный совет, и его приговор был неумолим:

Меровек должен был постричься в монахи и провести остаток своей жизни в монастыре Сан-Галаз.

Когда стригли его светлые прекрасные волосы, из глаз юноши потекли слезы. Его насильно водворяют в лоно церкви, которая признала его брак недействительным. Что будет с Брунгильдой?

Она не должна была долго оставаться в Руане. Сразу по приезде ее посетил ночью граф Лупус, которому удалось пробраться к ней.

– Надо спешить, моя госпожа. Твой супруг, Меровек, предан и вероломно заключен в монастырь. Для тебя он потерян. Да и ты потеряешь все, если останешься здесь. Фредигунда поспешно приближается с войсками к Руану. В этот раз ты должна будешь последовать за мной.

Он приказывал ей, и Брунгильда ощутила такой же порыв, как несколько месяцев назад в осажденном Париже, – подчиниться его воле и бежать с ним. Она была счастлива вновь увидеть графа. Было удивительно, как мало опечалила ее участь Меровека. Он был нежно любящим, прелестным ребенком в ее жизни, который помог ей и придал силы, но не оставил никакого следа.

– На этот раз у меня нет никаких оснований не последовать за тобой. Я счастлива, что ты пришел.

С его помощью они без трудностей переправились через реку. Затем нашли лошадей и поскакали на север. Некоторое время спустя, когда Фредигунда была охвачена очередным приступом ярости, поскольку ее сопернице удалось скрыться, Брунгильда прибыла в Метц и под звон колоколов въехала во дворец на берегу Мозеля.

Лишь один человек не мог примириться с печальной участью Меровека – его собрат по оружию и оруженосец Гаэлен. Он точно узнал, когда и по какой дороге будут везти Меровека в монастырь, и, прихватив с собой несколько человек, устроил там засаду. Когда появилась процессия и ей навстречу вышли монахи и настоятель монастыря, он столь внезапно и искусно напал на королевский отряд, что тот немедленно обратился в бегство. Затем он бросил своему другу, который уже был в монашеском облачении, доспехи воина.

– Надень это и поторапливайся. Я отвезу тебя в Тур, где на этот раз ты найдешь настоящее убежище.

К несчастью для Меровека, в эти дни в монастыре Сан-Мартин, где епископ скрывал беженцев, проживала одна очень сомнительная персона. То был франкский герцог по имени Гутрам Босон, хитрый весельчак и гуляка, которого в стенах монастыря терзали скука и неутоленное честолюбие. Он подружился с юношей и тот поведал ему свои тайны. Когда герцог узнал, что Фредигунда и Гильперих во главе большого войска приближаются к Туру, дабы добиться выдачи Меровека, он известил королевскую чету, что готов им выдать молодого принца, при условии, что они вновь даруют ему свое расположение. Сделка была заключена.

Но в последнее время Меровек сделался недоверчив. Он опасался, что епископу Грегору из Тура не хватит ни сил, ни власти защитить его. Он исчез, когда отряды Гилъпериха расположились у стен святого города. Его дядя Гонтран, король Бургундии, который находился в Ауксери, снабдил его охраной и юноше удалось пробраться в Метц. Там, где он надеялся обрести покой и радость, он был встречен графом Лупусом – любовником королевы.

– Нельзя тебе, брат мой, встретиться с королевой, – сказал граф Лупус. – Подумай, ведь отныне ты принадлежишь святой церкви. Супружеская жизнь была бы для тебя великим грехом. Тем более, что ты не муж Брунгильды.

– Я не добровольно принял этот обет! – разгневанно закричал Меровек. – Мои волосы отрастут, я не монах!

– Конечно. Но святое посвящение, даже вопреки твоей воле, обязывает тебя ко многому. Ты не можешь здесь оставаться.

– Не хочешь ли ты сказать, что запрещаешь мне входить в город? Но я хочу видеть Брунгильду. Она сама должна сказать, что мне делать. Я хочу ее видеть, понимаешь ли ты? Она любит и спасет меня!

Лупус не потерял своего обычного спокойствия и дружелюбия. Он был сильнее, поскольку был уверен в любви своей королевы к нему. В его объятиях королева стонала от счастья и забывала этого юнца, который, быть может, когда-то был мил ей, но сейчас ничего не значил.

– Королевы здесь нет, – произнес Лупус невыразительным голосом, – она находится в одном из своих поместий. Но на счет тебя она распорядилась четко и ясно. То, что произошло, очень удручает ее, но она не может быть женой священника. Мне очень жаль…

Разочарованный Меровек вынужден был подчиниться и уехать, так и не увидев ту, которую он любил больше всего на свете. Но куда он мог поехать, когда его всюду преследовало войско отца? Отчасти из равнодушия к своей судьбе, отчасти из стремления найти хоть какую-то помощь, он вернулся назад в Тур, к епископу Грегору.

К сожалению, там он вновь встретил Гутрама Босона, который решил наконец осуществить свой старый замысел. Предатель всячески обхаживал молодого принца и уговаривал его бежать в Теруан. Меровек поверил ему. Оба покинули Тур в сопровождении верного Гаэлена и впавшего в немилость австразийца по имени Гаукиль. Они решили переночевать на крестьянском хуторе, но едва только вошли туда, двери распахнулись и появились вооруженные воины, которые всю дорогу шли за ними. В суматохе Гутрам Босон внезапно исчез. Трое молодых людей были схвачены, разлучены и на следующее утро должны были предстать перед Гильперихом.

Всю ночь капли дождя стучали по соломенной крыше, и этот однообразный звук как нельзя лучше подходил к настроению заключенных. Они знали, что Гильперих вынесет каждому из них смертный приговор, но не боялись этого. Меровек сделался совсем безучастен и равнодушен ко всему. Он не мог преодолеть боль от утраты Брунгильды и не мог заставить себя думать ни о чем другом, кроме своей потерянной любви. Смерть казалась ему желанной.

Но он не мог преодолеть в себе страха перед мучениями. Он знал, с каким удовольствием Фредигунда подвергает изощренным пыткам своих поверженных врагов. Он боялся прежде всего потерять свой мужской облик.

К утру он позвал Гаэлена, который спал на охапке сена.

– До сих пор, – промолвил он, – мы были одной душой и одной плотью. Я заклинаю тебя, не отдавай меня на милость победителей. Во имя нашего побратимства, достань свой меч и убей меня.

Гаэлен слишком хорошо знал своего друга, чтобы не понять, какой страх скрывался за его просьбой.

– Я сделаю так, как ты повелел, сеньор.

Он вынул меч и нанес своему другу и повелителю смертельную рану. Не издав ни стона, ни крика Меровек повалился на землю.

Когда наутро пришел торжествующий Гильперих, он нашел лишь труп своего сына. Он приказал заковать Гаэлена и его товарища в цепи и позволил Фредигунде излить на них весь свой гнев. Гаэлену отсекли руки, ноги, уши и нос и он скончался в страшных мучениях.

* * *

После смерти Меровека Фредигунда совершила целый ряд убийств. Ее гнев смягчился бы, если бы все ее соперники сдались ей на милость, но поскольку это было невозможно, она уничтожала всякого, кто был ей в тягость. Сперва младшего сына Гильпериха, которого ему родила Аудовера.

Хловис был обвинен в каком-то несовершенном злодеянии, и его убили в тюрьме в Хеллесе. Его труп был брошен в Марну.

После всех этих деяний Фредигунда возжелала смерти самой Аудоверы, которая уже несколько лет жила в монастыре в Ла Манше. Бывшая королева была убита, но ее дочери удалось бежать. Жена несчастного Хловиса была сожжена заживо.

Ее следующей жертвой стал епископ Пратекстат, который приютил Меровека и Брунгильду. На него напали в его собственной церкви и жестоко изранили, после чего его посетила лучезарная Фредигунда.

– У нас есть очень хорошие лекари, – сказала Фредигунда, – которые могли бы исцелить твои раны. Ты позволишь, они навестят тебя?

Пратекстат собрал все оставшиеся силы, приподнялся в кровати и промолвил:

– Я чувствую, что Господь призвал меня к себе из этого мира. Но ты будешь предана проклятью во всех грядущих поколениях и правосудие Божье покарает тебя!

Фредигунда покинула его, не сказав ни слова. Епископ вскоре обрел вечный покой.

А Божье правосудие не заставило себя долго ждать и покарало королеву Нейстрии.

Сразу друг за другом от оспы умерли ее сыновья. Несмотря на заботу лекарей, их не удалось спасти. В живых остался лишь Хлотар, которому было несколько месяцев.

Злоба Фредигунды на Гильпериха все возрастала. Он был уже стар, предавался немыслимым порокам и мешал ей на пути к власти.

В сентябре 584 года король находился в округе Хеллеса на охоте. Он убил вепря и был крайне воодушевлен этим. Один из его людей, любовник Фредигунды, предложил ему кубок вина. В следующую ночь король скончался…

Отныне она была единовластная правительница королевства, ее сын был еще слишком юн, чтобы помешать ей в чем-то. Наконец-то власть принадлежала ей!

* * *

Время от времени она посылала наемных убийц в Метц, чтобы те устранили ее соперницу и молодого короля Хильдеберта. Из этого ничего не выходило. Всякий раз преступники были узнаны, взяты под стражу и казнены.

Вскоре возникли сложности и в ее собственном государстве. До того, как начался спор между двумя королевами, Париж не принадлежал ни к одному из четырех королевств. К ярости Фредигунды, этот город хотел получить свой статус обратно, тогда как Фредигунда хотела, чтобы город принадлежал ей. Вскоре ее жизнь превратилась в непрерывную борьбу.

С одной стороны, власти города постоянно пытались поднять восстание против нее, с другой стороны – ей все время приходилось отражать нападение армии Брунгильды.

Так прошло несколько лет, и единственное, что было неизменно за эти годы, – ее ненависть к Брунгильде. Затем в 596 году в возрасте двадцати шести лет умер сын Брунгильды Хильдеберт. Он оставил после себя двух сыновей, которые были теперь на попечении бабушки.

Фредигунда всерьез использовала возможность захватить Париж, и вскоре он был в ее руках. Едва была справлена тризна по сыну, как Брунгильда должна была вывести свои войска на поле битвы против Фредигунды.

Обеим королевам было уже за пятьдесят, но их гордость и ненависть были все еще молоды.

Сторону Брунгильды возглавлял граф Лупус, который сохранил свою любовь к ней, Фредигунда же была одинока в своей злобе и коварстве.

Войска встретились на австразийской границе, у Суасона. Враждующие королевы ехали каждая во главе своего войска. Они были облачены в доспехи, а поседевшие волосы прикрывал шлем. С возрастом черные волосы Брунгильды и огненные косы Фредигунды сделались одинаковы. Фредигунду сопровождал ее сын, а Брунгильду – оба ее внука. То был ужасный день для австразийского войска. Отряды Брунгильды потерпели полное поражение, граф Лупус был убит, и лишь благодаря стремительности коней ей удалось избежать плена. Пока Брунгильда уходила от опасности вместе с двумя внуками, она потеряла шлем и ее длинные волосы развевались по ветру. Фредигунда, которая, стоя на вершине холма, наблюдала за происходящим, узнала ее.

– Поймайте ее, – прорычала она, – поймайте, или я прикажу удавить вас всех! Она нужна мне живой, вы поняли? Живой, а не мертвой!..

Удушливый кашель прервал ее. Она склонилась в седле и с жадностью глотала воздух. По краям губ выступила кровь. Фредигунда была больна, так тяжело больна, что у нее не хватило даже времени вкусить наслаждение от победы. Вскоре после этого она умерла мучительной и медленной смертью. Ее тело было похоронено в старом аббатстве Сан-Винсент в Париже, которое вскоре после этого стало называться Сен-Жермен-де-Пре.

Смерть Фредигунды должна была бы свести на нет ненависть и вражду по отношению к Брунгильде. Но этого не случилось. Ее сын, Хлотар, продолжил борьбу. Он был необузданным, коварным юношей, едва ли менее жестоким, чем его мать. Борьба между ним и Брунгильдой длилась семнадцать лет, до 613 года.

* * *

После смерти своей соперницы Брунгильда ощутила утрату уважения и почета к себе со стороны подданных. Дабы сохранить свою власть, она совершала преступление за преступлением. В этом ей помогал некто Протад, который был ее старым фаворитом. Ее непомерное честолюбие заставило стравить внуков друг с другом, и она приказала убить одного, чтобы способствовать успеху другого. Мало того, она повелела казнить обоих детей убитого. Но затем исчез и второй внук, после которого осталось четверо детей.

Слишком много крови уже было пролито в Метце и в поместьях, где любила жить королева. Хлотар вновь взялся за оружие, чтобы уничтожить старую соперницу своей матери. Брунгильда была предана бургундцами, у которых она искала спасения, и подставлена под удар. Когда произошло сражение, отряды бургундцев бросили оружие и обратились в бегство. Теперь путь к вилле д'Орбе, где Брунгильда дожидалась исхода битвы, был открыт для врага. Она была схвачена, несмотря на ее возраст и положение, закована в цепи и отправлена в Ренев-сюр-Винжан, где ее ожидал Хлотар. Там и разыгрался кровавый конец этой истории, который будет ужасать людей еще несколько столетий. Хлотар дал волю своей немыслимой жестокости.

По его приказу шестидесятишестилетняя королева была отдана на растерзание палачам и ее пытали три дня. Это происходило в одном деревенском доме, к которому Хлотар часто приближался, чтобы послушать, как его враг кричит от боли. На четвертый день, когда ее тело превратилось в сплошную рану, ее посадили на верблюда и глумящееся войско осыпало ее всевозможными оскорблениями. Наконец, ее привязали волосами, рукой и ногой к хвосту дикого коня и пустили его вскачь. От той, кто родилась на престоле, была дочерью, сестрой, супругой и матерью королевских особ и кому не было равных по красоте, осталось лишь месиво, которое дикий жеребец продолжал топтать окровавленными копытами. Хлотар не подозревал, что в глазах потомков эта мучительная смерть будет казаться более ужасной, чем большинство злодеяний того времени. Вместе со своей матерью он вошел в историю как олицетворение зла и жестокости.

КРОВАВАЯ КОРОЛЕВА

ВУ ЦО ТЬЕН, ИМПЕРАТРИЦА КИТАЯ

Лязганье ножниц заставило ее вздрогнуть. Длинная черная прядь волос скользнула по плечу и упала на землю… за ней вторая, третья. Когда на голове остались лишь совсем короткие волосы, монахиня отложила ножницы, взяла острое лезвие и начисто выбрила ей голову. Тогда Ву Цо Тьен уже не смогла сдержать слез, они падали на грубое платье из белой шерсти, в которое она была облачена. На голый череп ей набросили покрывало, и тем самым были исполнены все предписания. Как и все остальные жены великого умершего императора Тай Цонга, она была обречена провести остаток своих дней в этом монастыре, изнуряя себя молитвами и постом. Тоскливая жизнь без радости и цвета, без смеха и песен; лишь сердитый звук гонга отмерял ритм существования.

Великий император покоился в своей роскошной гробнице среди каменных правителей и коней из гранита. Таков был справедливый закон природы. Он был стар и правил долго и славно. Смерть соответствовала его возрасту. Но двадцатипятилетняя Ву Цо Тьен была слишком молода для того, чтобы хоронить себя заживо.

– Теперь иди к своим подружкам, – сказала надзирательница строгим голосом.

Молодая монахиня смиренно бросилась на землю, как то предписывал ритуал, затем удалилась, семеня своими маленькими ножками, которые из-за тугих перевязок перестали расти с раннего детства. То были настоящие «золотые лилии» – ножки знатной госпожи, которые предназначались лишь для того, чтобы покоиться на вышитых сатиновых подушечках или прогуливаться по песчаным дорожкам сада.

В четырнадцать лет она попала в императорский гарем и с тех пор обитала в этом полутемном, благоухающем, нежном мире. Благодаря необыкновенной красоте, Тай Цонг призывал ее часто к себе на ложе. Он любил ее, ибо она была столь умна и весела, Сколь прекрасна. Те двенадцать лет ее безмятежного существования пролетели как во сне. Как призраки в тумане над рекой.

Обо всем этом размышляла бывшая фаворитка, идя в длинной процессии своих подруг, одетых в белое, к вечерней молитве. Когда они проходили через двор между двумя массивными башнями, она увидела озеро Ло Янг в лучах заходящего солнца.

Там, внизу, располагался императорский город с огромным парком, чьи стены были бесконечны.[11] Там были позолоченные крыши, разукрашенные стены, а на острове находился павильон с шелковыми обоями, где могли отдыхать женщины. Там, на Великом Канале, были дома фаворитов, которые окружали никогда не увядающие цветы и деревья, ибо каждую зиму они украшались листьями из зеленого шелка и золотом. Там внизу… у предела мира…

В храме, стоя на коленях в клубах фимиама, молодая женщина шептала про себя сокровенную молитву. Она молила Будду о том, чтобы ее лучше лишили жизни, чем заставили влачить существование за этими толстыми стенами. Она была молода, ей хотелось жить и веселиться, а приходилось молиться сквозь слезы.

Слезы еще не высохли на щеках, когда она в своей голой монашеской келье вытянулась на деревянной лежанке. В отчаянии она не слышала открывающейся двери и легких шагов по каменным плитам. Только когда чья-то рука легла ей на плечо, она вскочила. В луче лунного света старая монахиня стояла у ее ложа и склонялась над ней.

– Вставай, – прошептала она, – император здесь. Он спрашивает тебя.

Ву Цо Тьен быстро спрыгнула со своего жесткого ложа. Ее сердце билось так неистово, что она приложила руку к груди, как будто желая его успокоить. Что хочет от нее молодой император? Зачем он ночью приехал в одиноко лежащий в горах монастырь?

По привычке она принялась отыскивать на стене кельи зеркало, но не нашла его. Вспомнив о своей изуродованной голове, она ощутила горечь и закуталась в желтое покрывало. Как же сделать так, чтобы и в таком виде казаться прелестной? Она последовала за старой монахиней по пустому коридору, который освещался лишь несколькими масляными светильниками.

Император Као Цонг был не так привлекателен с виду, как его отец. Он был юношей двадцати трех лет, высоким и худощавым, с узким лицом цвета слоновой кости, черными волосами и тонкими висячими усами. Его мечтательные глаза были темны, то были скорее глаза поэта или ученого, но не завоевателя.

Все это Ву Цо Тьен заметила украдкой, ибо ее глаза были почтительно и смиренно потуплены. Когда еще был жив его отец, она время от времени видела наследника во дворце, но никогда так близко, как сейчас. Он стоял посреди монастырского зала для почетных гостей и был один, свита осталась где-то. Освещенный горящими на стенах факелами, он выглядел очень внушительно. Ву Цо Тьен пала ниц перед ним и замерла, склонив лицо к полу. Так она безмолвно ожидала, ибо было неучтиво говорить первой.

Он заговорил несколько сдавленным голосом, как будто ему приходилось бороться с натиском охвативших его чувств.

– Я вынужден был прийти к тебе, Ву Цо Тьен, ибо вот уже несколько месяцев, как мой дух потерял покой, а тело сон. В моем дворце нет ни души, и даже весенние цветы потеряли свой аромат.

– Чего желает мой высокочтимый повелитель? – спросила молодая женщина, все еще лежа на полу.

– Чтобы ты вернулась. Я не могу жить без тебя. Уже долгое время я размышляю о тебе. Ты и не догадывалась об этом, но когда ты еще только появилась во дворце и я увидел тебя среди других жен, с тех пор… с тех пор я не могу забыть тебя. Я поклялся, что когда-нибудь ты будешь принадлежать мне. Я знал, что должен ждать, пока мой отец не отправится к своим великим славным предкам. Теперь этот день наступил, и я поспешил к тебе. Ты хочешь пойти со мной?

Он подошел к ней ближе и склонился, чтобы положить руку ей на голову. Но при этом прикосновении Ву Цо Тьен дернулась назад, как будто от ожога.

– Всемогущий император, – промолвила она дрожащим голосом, – если я, ничтожная, некогда понравилась тебе, то знай, что у меня не осталось более той красоты. Я не достойна более твоего высочайшего внимания. По древнему обычаю в монастыре мне обрили голову… я выгляжу отталкивающе…

Он мягко заставил ее подняться и взял обеими руками ее мокрое от слез лицо. Ву Цо Тьен увидела, что император улыбается.

– Когда дерево еще молодо, листва быстро вырастает на нем заново. За несколько недель твои волосы отрастут и ты станешь еще прекраснее, чем была. Хочешь ли ты следовать за мной?

Преисполненная благодарности за столь неожиданное и чудесное счастье, молодая женщина вновь бросилась ему в ноги и прижалась к ним губами.

– Я не что иное, как твоя рабыня. Владыка середины земли, поступай со мной сообразно своему желанию.

– И… ты будешь любить меня?

– Я всегда любила тебя, – ответила Ву Цо Тьен, и в своем счастье она верила в то, что говорила.

Вскоре после этого по крутой тропинке, ведущей от монастыря, были пронесены носилки с плотными непроницаемыми занавесками, которые сопровождал отряд всадников. Процессия двинулась по направлению к императорской столице, чьи золотые крыши мерцали в лунном свете. В носилках сидела Ву Цо Тьен. Она закрыла глаза, все еще не веря в столь неожиданный поворот своей судьбы.

Голос певицы был сладок и нежен, но, несмотря на это, Ву Цо Тьен попросила ее замолчать.

– Давай немного побудем в тишине. А то ты разбудишь мою дочь, и она будет неспокойна.

Певица быстро прижала ладонью трепещущие струны кана[12] и положила инструмент рядом с собой. Затем она поднялась, сунула руки в рукава кимоно и поклонилась.

– Будут ли какие-нибудь приказания от моей госпожи?

– Ты можешь идти. Мне сообщили, что меня посетит императрица.

Оставшись одна, Ву Цо Тьен с улыбкой откинулась на подушки. За несколько месяцев ей удалось пройти весьма длинный путь. Сперва она была представлена придворным дамам императрицы Вант, супруги Као Цонга. Среди них она очень скоро заняла совершенно особое положение, ибо влюбленность императора можно было легко прочесть по его глазам. Вскоре она окончательно сделалась фавориткой и сильные мира сего преклонялись и оказывали ей знаки почтения ежедневно. Когда же она объявила, что ждет ребенка, всеобщее уважение достигло наивысшей точки.

– Если ты мне подаришь сына, – сказал ей Као Цонг, – то ты сможешь потребовать от меня половину государства.

Императрица Ванг была веселой, нежной и доброй женой, но, к прискорбию, она была бесплодна. Мысль о сыне воодушевляла императора.

Когда же она родила девочку, все при дворе были убеждены, что Ву Цо Тьен потеряла благорасположение императора.

Но император любил ее и продолжал относиться к ней по-прежнему. Он с улыбкой принял известие о рождении ребенка и поздравил бесконечно счастливую мать. Редко какая мать выказывала столько любви ребенку, тем более если это была девочка. Но фаворитка обожала свое дитя и придворные должны были следовать ей в этом. Теперь же ей была оказана высочайшая почесть: императрица известила молодую мать, что вечером она навестит ее. Именно поэтому и улыбалась молодая женщина, поэтому она и отослала свою служанку. Ибо то, что Ванг придет к ней, было лишь следствием одного грандиозного замысла, который фаворитка тщательно продумала заранее.

Между женщинами не было вражды. Как нелюбимая более жена, Ванг восприняла появление Ву Цо Тьен с некоторым удовлетворением. В ней она прежде всего видела средство, при помощи которого можно было обезвредить красивую и дерзкую Сиу Фей, пленившую в свое время императора и стремившуюся занять при нем место императрицы. А эта нежная и лучезарная Ву Цо Тьен отвлекла бы императора и тем самым избавила бы Ванг от опасности, не требуя за это слишком многого. Вскоре, впрочем, ей пришлось убедиться, что она не такой уж хороший знаток людей.

Когда фаворитка услышала, что императрица и ее свита приближаются, она не вышла им навстречу. Напротив, уложила спящего ребенка в колыбель и скрылась в одном из прилегающих покоев ее жилища. Когда она вернулась оттуда, то застала Ванг уже одну и рассыпалась перед ней в извинениях и учтивых заверениях в своей преданности.

– Вы должны простить меня, досточтимая госпожа, – сказала она, – но я была неверно осведомлена о времени вашего прихода, которым я несказанно польщена. Я ожидала вас позже, отсюда и мое отсутствие. Я прошу вас простить меня.

Ванг взяла из колыбели ребенка и нежно его покачивала. Она тихо кивала головой с высокой, украшенной цветами, жемчугами и рубинами, прической.

– Ты не должна извиняться. Я все это время любовалась твоей дочерью. Она наверняка будет так же прекрасна, как и ты, и я понимаю, что ты гордишься ею.

– Я берегу ее как зеницу ока, – промолвила фаворитка, – и после моего божественного повелителя она милее всех моему сердцу.

– Я понимаю тебя и завидую тебе. Боги сочли меня недостойной того, чтобы зачать и родить ребенка, но я была бы счастлива, будь у меня девочка.

Некоторое время женщины еще поговорили, как того требовали вежливость и этикет церемонии. Когда же Ванг покидала покои, Ву Цо Тьен еще раз выразила свою радость от почетного посещения.

Но едва лишь затворилась за императрицей дверь, которая была прикрыта голубой завесой с вышитыми на ней фантастическими образами, почтительная улыбка фаворитки сменилась жестоким, полным ненависти смехом. После того как ее посетила императрица, пришло время воплотить вторую часть ее замысла. Она подошла к колыбели, где лежало все еще спящее дитя, склонилась над ней, протянула руки, как будто собиралась поправить одеяльце… затем раздался короткий, приглушенный крик и вновь воцарилась тишина. Когда Ву Цо Тьен выпрямилась, ребенок был мертв. Нежная, любящая мать хладнокровно удавила его.

Затем тихими шагами Ву Цо Тьен отправилась к императору, который ежедневно ожидал ее в это время.

* * *

Час спустя Као Цонг проводил Ву Цо Тьен до ее жилища. Казалось, она была счастлива, она смеялась и нежно повисала на его руке.

– Наша дочь становится с каждым днем все прекраснее, – весело утверждала она, переступая порог своей комнаты. – Мой повелитель сам убедится в этом.

– Она никогда не будет красивее, чем ты, моя драгоценная жемчужина.

– Она будет в сто, в тысячу раз красивее. Она уже прекрасна, только взгляни на нее!

Она подошла к колыбели, отдернула полог, склонилась и взяла на руки маленькое тельце, чтобы в то же мгновение с ужасным воплем выпустить его из рук…

– Моя дочь… о небо… мое дитя убито! – Као Цонг подскочил к ней и с ужасом увидел маленький трупик с посиневшим лицом и закрытыми глазами. На шее виднелись следы удушения. Убийство было очевидным.

– Кто дерзнул сделать это? – глухо промолвил император.

Ву Цо Тьен не слышала его. Казалось, от боли и страданий она лишилась разума. Она опустилась на пол у колыбели, разодрала на себе платье, царапала лицо ногтями, рвала на себе волосы, а из глаз ее струились потоки слез. Она шептала какие-то нечленораздельные слова. Отчаявшийся император тщетно пытался поднять ее.

Наконец, он ударил в гонг. Появился слуга.

– Пусть все женщины немедленно придут сюда, – вскричал император. – Мы должны отыскать виновную.

Конечно же, собравшиеся женщины отрицали свою вину. Но Као Цонг уже послал за палачом, поклявшись замучить всех до смерти, дабы заставить их признаться, когда одна из них нашла в себе мужество сказать, что лишь императрица какое-то время находилась в комнате с ребенком одна и без свидетелей.

Ву Цо Тьен, которая все это время лежала на мраморных плитах пола и плакала навзрыд, казалось, не слышала этих слов. Она даже не шевельнулась, когда Као Цонг приказал:

– Приведите императрицу.

И никто не увидел торжествующей улыбки Ву Цо Тьен на прикрытых ладонями устах.

* * *

В качестве бывших советников своего отца Као Цонг содержал двух монахов-несторианцев, которым Тай Цонг позволил проповедовать христианство. Раббан был сирийцем, а Мартин франком из местности Ла Манш. Оба они прибыли из Эдессы и были старыми и опытными людьми. Дикий гнев, которому поддался император в их присутствии, заставил их разочарованно покачать головами.

– Сын Дракона не должен так волноваться, – сказал Раббан. – Нет слов, преступление ужасно, но уверен ли император в вине своей супруги? Она утверждает, что бережно положила ребенка назад в колыбель.

– Почему она должна сознаваться? – вскричал император. – У нее были все основания ревниво относиться к моему счастью, ибо она зачать не может! Она хотела насладиться отчаянием моей возлюбленной!

Поэт Ло Пин Ванг, который присутствовал при разговоре и не очень-то высоко ценил новую фаворитку, позволил себе скептическую усмешку.

– Отчаяние, на мой взгляд, выражается несколько иначе. Слишком уж своевременны обвинения против императрицы, исходящие от этой утопающей в слезах матери.

Император метнул на него гневный, ужасный взгляд.

– В эти страшные часы твой цинизм не к месту, мой поэт. Поверь, что не так легко нам обвинять нашу первую супругу, которая, как нам казалось, неспособна на подобное деяние. Но как ты можешь думать, что наша драгоценная жемчужина втайне радуется смерти своего ребенка?

Ло Пин Ванг ничего не ответил. Не имело смысла спорить со столь рассерженным человеком, тем более что он был императором. Он не верил в преступность императрицы и догадывался о настоящем положении дел. Несмотря на скромное поведение фаворитки, вечно потупленный взор и спрятанные в рукавах руки, у него к ней не было никакого доверия.

Со вздохом он вышел из мужского круга, но монах Мартин позволил себе еще одно возражение:

– Вопреки всему, у нас нет доказательств виновности императрицы. Если ее обвиняют служанки, то, быть может, только для того, чтобы выгородить себя.

При этих словах появился слуга, который нес что-то перед собой на бархатной подушке. Он подошел к подножию трона из золота и смарагда и пал на колени перед верховным владыкой.

– Божественный император, – произнес он с глубоким смирением и поднял обе руки над головой, – стража, которой было поручено отыскать в покоях императрицы доказательства ее вины, обнаружила этот предмет под ее кроватью.

Као Цонг наклонился и взял вещь в руки. То была восковая кукла в желтом, вышитом золотом платье из шелка. На кайме этого наряда было начертано имя императора и грудь куклы была проткнута длинной иглой. Као Цонг побледнел и отбросил куклу прочь.

– Ты говоришь, под кроватью императрицы?

– Да, досточтимый повелитель.

– Ты можешь идти.

Слуга попятился спиной, а Као Цонг обратился к своим собеседникам.

– Что вы на это скажете? Не удовлетворившись убийством нашей дочери, первая супруга пожелала убить нас. Эта сцена повергла всех в долгое молчание, которое было нарушено главным советником Суй Лангом.

– Откуда мы знаем, что эта кукла не подброшена туда кем-нибудь, кто хотел оговорить императрицу?

– Как и у каждого из нас, у императрицы есть враги, – согласился монах Раббан.

Но их слова не были услышаны. Император со страшным выражением лица показал им нетерпеливым жестом, что они могут удалиться.

– Кто совершил одно злодеяние, – добавил он, – способен и на второе.

В тот же вечер, несмотря на слезы и заверения, несчастная Вант была выведена из своих покоев и закована в цепи. Ее поместили в ужасное подземелье, нечто вроде погреба, где лишь в потолке было отверстие, через которое ей бросали еду. Она недолго пробыла там в одиночестве. Торжествующая победу Ву Цо Тьен, которая имела теперь безграничное влияние на императора, приказала бросить туда прекрасную Сиу Фей, единственную женщину, кроме нее, на которую император обратил свое внимание.

* * *

Несколько дней спустя Ву Цо Тьен была наречена императрицей. Ее праздничный наряд был из шелка цвета голубой ночи, на котором множество фантастических зверей распростерли свои крылья и сверкали очами из драгоценных камней. На шее у нее было великолепное колье из золота и рубинов, а на руках кольца и браслеты. Рубины в форме цветка поблескивали в ее волосах. В тот день она впервые подняла вечно потупленные глаза и с жестокой улыбкой окинула взором собравшихся придворных и куртизанок. Наконец, она стала сильнейшей, владычицей, которой принадлежал дух императора. Если она подарит ему сына, то будет править после его смерти.

Но среди смиренно потупленных перед ней людей был один, кто не склонил головы. Внезапно Ву Цо Тьен столкнулась взглядом с парой черных глаз, которые смотрели столь гордо и презрительно, что она затрепетала от гнева. Человека, который так бесстыдно осмелился глядеть на нее, она видела несколько раз и знала о нем лишь понаслышке. То был вице-канцлер Шанг Куанюй. Он был самым красивым мужчиной при дворе, и каждый раз, когда Ву Цо Тьен видела его благородный облик, ясные черты лица и кожу цвета амбры, она чувствовала, как ею овладевает необычное возбуждение. Это был мужчина, настоящий мужчина, ощущала она, а не обезумевший от страсти глупец Као Цонг. Такого она могла преданно любить.

Несмотря на ее властный взгляд, вице-канцлер не отвел глаза в сторону. Стыд и гнев заставили ее покраснеть. Она отвернулась и заняла место на Троне Дракона, чей украшенный золотом балдахин колыхался над императорской четой.

Когда ей уже была оказана большая часть почестей, Ву Цо Тьен внезапно почувствовала, что ей недостает чего-то. На душе у нее было пусто и одиноко, ибо впервые в своей жизни она ощутила, что и у нее есть сердце.

Почему ты избегаешь меня? Почему тебя никогда нет рядом, когда я желаю тебя? Неужели ты не догадываешься, что ради тебя я готова сделать все, что угодно? Ты можешь владеть и управлять мною… тебе стоит всего лишь захотеть этого.

Но Шанг Куанюй, который находился лишь в нескольких шагах от трона, оставался безучастен и равнодушен. На этот раз он пребывал в позе хорошо разыгранного почтения и благолепия, низко склонившись к полу, что сперва сильно смутило императрицу.

– Подойди сюда, – приказала она резким голосом. – Подойди ко мне поближе.

Он повиновался и подошел на несколько шагов ближе, но так и не взглянул на Ву Цо Тьен. Он слишком хорошо знал, насколько опасна красота этой женщины и, по возможности, старался избежать ее взгляда. При входе он сразу заметил, насколько обольстительна она в этом небесно-голубом платье, усеянном цветами яблони. Помимо этих вышитых цветов, она украсила свои волосы настоящими. От нее исходил столь сильный аромат благовоний, что у него слегка закружилась голова.

Он еще не успел произнести ни слова, когда она поднялась, подошла к нему и положила ему руку на плечо.

– Ты не понимаешь, что я хочу тебе сказать, Шанг Куанюй? Ты хочешь смутить меня и потому вынуждаешь говорить о том, что лежит у меня на сердце.

Незаметно он отступил немного назад и холодно поклонился.

– Великая, досточтимая императрица не должна говорить того, о чем потом пожалеет. В это мгновение она говорит из благородных побуждений, которые, очевидно, вскоре пройдут.

Она яростно топнула ногой и забыла о своих императорских обязанностях.

– Я никогда не жалею о том, что сказала, ибо если я произношу какие-либо слова, я тщательно обдумываю их прежде. Неужели твое сердце столь холодно? Неужели оно не понимает, что ему хочет сказать мое сердце? Ты знаешь, ведь в какой мере…

Тихо, но настойчиво Шанг Куанюй прервал ее.

– Никто не может приказать своему сердцу, о драгоценная жемчужина. Мое сердце уже долгое время не принадлежит мне. Я уже давно не чувствую его, как же оно может тебя слышать?

Затем он учтиво поклонился и направился к двери, прежде чем совершенно ошеломленная Ву Цо Тьен успела сделать хоть одно движение, чтобы удержать его. Еще не успела опуститься за ним завеса из красного шелка, как молодая женщина осознала, что ее любовь отвергли, как если бы она была ничтожной рабыней. Его сердце не принадлежит ему более, утверждает он. Он любит другую… Быть может, свою жену, это убогое создание, которая безмолвна и невзрачна, как колибри. Если бы она была в этом уверена…

Именно в этот момент вошел главный евнух, которого она своими подарками сделала преданным лишь ей слугой. Этот хитрый, умный человек, который мог молчать как могила, без сомнения, был единственным человеком при дворе, способным ответить на все возникшие вопросы. Он всегда знал все обо всем. На этот раз он выглядел задумчивым и ему явно было что сообщить.

– Что у тебя, говори, – приказала она.

– Сын Дракона в последнее время озабочен, досточтимая госпожа… мне стало известно, что он ходил в тюрьму. Он повелел открыть ему подземелье, где находится прежняя императрица.

Ву Цо Тьен вскочила с побледневшими губами.

– Он спускался вниз? Он был в тюрьме вопреки всему тому, что обещал мне! Что за безумие напало на него?

– Чужеземные монахи проводят дни за тем, что проповедуют ему милосердие и любовь к ближнему. Он хотел взглянуть, действительно ли заключенная столь жалка и достойна сожаления, как они говорят.

– Неслыханно! Итак, слушай внимательно: когда повелитель вернется во дворец, ты спустишься в подземелье и прикажешь страже… – продолжая разговаривать с ним, она поспешила к маленькому столику, взяла кисточку для письма и быстро начертала несколько иероглифов на украшенном императорской печатью куске пергамента, который протянула евнуху.

– Вот. Теперь никто не осмелится ослушаться тебя. Скажи им, чтобы они…

Она подошла к нему совсем близко и говорила так тихо, что лишь он один мог понять ее приказ.

* * *

Когда Као Цонг возвратился в свои покои, он пожелал поделиться своими запутанными мыслями с вице-канцлером.

– Теперь я уже не уверен, что тогда поступил правильно, – промолвил он. – То, что я увидел сегодня в темнице, почти разбило мое сердце, ибо Ванг всегда была мне доброй женой. Христианские монахи убеждают меня, что я слишком поторопился с приговором, что, быть может, она была невиновна, и иногда я говорю самому себе, что они правы. Пребывание в тюрьме…

Он прервался и закрыл лицо обеими руками. Он все еще чувствовал смрадное дыхание подземелья.

– Что увидел ты, благородный повелитель? – тихо спросил Шанг Куанюй.

– Обтянутые серой плотью скелеты, которые ползают в невыносимой грязи. Они дрожат от холода и покрыты проказой. Призраки, у которых не осталось ничего человеческого, но которые когда-то были прекрасными женщинами. Они почти лишились дара речи, но тем не менее продолжают клясться в своей невиновности.

Шанг Куанюй внезапно бросился на землю и схватил холодную руку императора.

– Повелитель, пришло время, когда ты прозрел и увидел истину! Первая императрица была совершенно невиновна. Она была добра и нежна, никогда по ее приказу даже не били слуг. Она была печальна от того, что не могла подарить тебе ребенка, но она была не способна совершить столь чудовищное злодеяние.

– Что ты хочешь сказать? Ты осмеливаешься утверждать, что Ву Цо Тьен…

– Она хотела господствовать, божественный владыка, а Ванг стояла на ее пути. Она не остановилась ни перед чем, чтобы достичь своей цели.

– Нет… нет, я отказываюсь тебе верить. Ты клевещешь на нее, ибо презираешь ее…

В это мгновение до императорского павильона донеслись крики, кто-то кричал от боли, и император замолк. Некоторое время он прислушивался, а затем приказал:

– Пойди узнай, что там происходит.

Шанг Куанюй поспешил туда и вскоре вернулся. Он был бел как его шелковое платье.

– Ну? – спросил правитель. Вице-канцлер бросился перед ним на колени.

– По приказу императрицы заключенным Ванг и Сиу Фей дали по сотне ударов плетьми, затем отрубили им руки и ноги, после чего утопили их в бочках.

Бледный, как труп, император поднялся со своего места. Широко открытыми глазами он смотрел на своего советника.

– Она осмелилась… без моего приказа? Гнетущая тишина воцарилась между мужчинами.

Шанг Куанюй испытывал глубокое сострадание к своему господину, ибо знал, что тот не может избавиться от дьяволицы, которую он взял себе в жены. Поэтому он прошептал:

– Прими во внимание, повелитель. На пути к престолу, которым она хочет обладать одна, она не остановится ни перед чем.

Кровь бросилась в голову императору, и его бледное лицо постепенно сделалось красным. Он ударил своей чересчур нежной рукой по подлокотнику трона.

– Я воспрепятствую ей, я отошлю ее туда, откуда она пришла. Да… этого ей не избежать. Ты втайне подготовишь мне список всех ее прегрешений. Ты понимаешь, пока все это должно оставаться в тайне… она не должна ничего знать, пока не будет составлен эдикт, и тогда с ней будет безвозвратно покончено.

Вице-канцлер был изумлен. Какая неожиданная осторожность для всемогущего императора, как он, должно быть, боится этой женщины! На месте Као Цонга он без всяких объяснении просто передал бы преступницу в руки палачам. Но он не был на месте Као Цонга и должен был довольствоваться тем, что ему было поручено составлять императорский эдикт. Затем он направился домой, где его ожидала жена, сладчайшая Квэй Ан, единственное существо, на которое он всецело полагался в этом мире.

Шанг Куанюй тщательно хранил тайну, как этого пожелал император, но у главного евнуха повсюду были свои лазутчики. В тот момент, когда вице-канцлер подавал указ на подпись императору, в приемный зал тихо и грациозно вошла Ву Цо Тьен.

– Что за важные бумаги, мой возлюбленный супруг, подает он тебе на подпись? – спросила она.

Как будто играя, она взяла двумя пальцами пергамент, прочла его и рассмеялась, ни на секунду не потеряв самообладания.

– Воистину важный документ… не стоит ли нам поговорить об этом… без свидетелей?

Шанг Куанюй молился про себя богам, чтобы они придали сил императору противостоять ей. Но Ву Цо Тьен знала, каким волшебством обладает ее улыбка и как она очаровывает ее слабого супруга. Она положила руку на плечо Као Цонга и увела его в личные покои.

Вице-канцлер, остался стоять с неподписанным эдиктом в руках.

На следующий день он и его семья были арестованы. Сам он был обезглавлен на дворцовой площади, тогда как его жена и дочь были проданы в рабство.

Он гордо шел на казнь. Мужественный человек, который покорно смирился с неизбежным. Сквозь потайное маленькое оконце императрица наблюдала за казнью. Она была одна в комнате, поскольку не позволила ни одной из своих фрейлин находиться рядом с ней во время экзекуции. Придворные дамы оживленно перешептывались между собой, в то время как императрица без свидетелей наслаждалась смертью своего врага.

Конечно, они были бы изумлены, если бы увидели, что по лицу Ву Цо Тьен текли горькие слезы, когда голова вице-канцлера отлетела в сторону. Долго плакала она в одиночестве по тому единственному человеку, которого она любила, но который презирал ее настолько, что желал ей гибели. Она знала, что его нельзя было спасти – он или она… хорошо лишь, что он поплатился за свое пренебрежение. По крайней мере он более не принадлежит ни одной женщине.

С этого дня Ву Цо Тьен думала лишь о власти. Она хотела заполучить всю власть и не собиралась долго ждать этого. Прежде всего, она подарила империи наследника, затем родила еще троих сыновей. Уверенность в том, что в случае ухода императора из жизни ей принадлежат права регентства, заставила ее ускорить смерть Као Цонга. В 683 году она достигла своей цели: неведомые приступы головной боли привели императора к смертному одру. Он совершенно ослеп. Затем при таинственных обстоятельствах один за другим умерли три ее сына. Четвертый остался в живых, чтобы оправдать притязания их рода на престол. Конечно же, выжил самый младший, чтобы регентство его матери было как можно более долгим.

Отныне она стала единовластной правительницей и, наконец, дала волю всем своим порокам. Вымогательства, казни и грабежи были повседневным делом. Императрица копила сокровища. И по мере того, как она старилась, возрастал ее аппетит на молодых, красивых и сильных мужчин. Пока в Китае царил террор, она образовала что-то вроде мужского гарема вокруг себя. Своих фаворитов она делала буддийскими монахами, которым правила позволяли находиться денно и нощно в ее покоях. Но никто не обманывался насчет ее мнимого благочестия, хотя никто и не осмеливался открыто порицать ее.

Годы шли, но они не смягчали ужасный темперамент этой женщины. Время от времени ей приходилось сдерживать своей железной рукой бунтующих подданных. Тогда она громоздила труп на трупе, не останавливалась ни перед какими жертвами, в то время как прекрасные юноши беспрестанно пополняли ее гарем. Так все продолжалось до январской ночи 705 года. В ту ночь горстка вооруженных людей ворвалась в личные покои императрицы. Там они быстро и бесшумно расправились с опекаемыми старой правительницей юношами. Ву Цо Тьен растерянным взглядом наблюдала эту резню, не понимая до конца, что происходит. Она попыталась закричать. Один из заговорщиков сбросил ее на пол, уперся ей коленом в грудь и приставил кинжал к горлу.

– Ву Цо Тьен, пришло время передать престол твоему сыну Подпиши свое отречение, или ты умрешь. Крики тебе не помогут, дворец находится в наших руках.

Наконец, она поняла, что ее игра окончена. Она повиновалась и поставила свою подпись. Несколько минут спустя она с надежным сопровождением была отправлена в далекий монастырь в горах, который много лет назад покинула с такой радостью. В этот раз у нее не оставалось никаких надежд. Ей было восемьдесят три года, и она не смогла вынести трудностей монастырской жизни. Спустя несколько недель Ву Цо Тьен умерла в одиночестве, оставленная всеми. Китай мог облегченно вздохнуть.

ИЗБИТАЯ КОРОЛЕВА

МАТИЛЬДА ИЗ ФЛАНДРИИ

– Лучше я стану монахиней, чем буду принадлежать этому ублюдку!

Юный голос выкрикнул эти оскорбительные слова столь громко, что они отдались эхом в сводах парадного зала. Затем воцарилась тишина, которая обычно наступает после подобных вспышек. Все присутствующие стояли, затаив дыхание, и ждали.

Гилом слегка побледнел. Он медленно поднял руки и вцепился в свой украшенный золотом пояс. Зубы его были крепко сжаты, но глаза пылали. Граф Фландрии вскочил с места, он был вне себя.

– Дочь моя… как вы посмели! Вы забываетесь!

Добрые люди во Фландрии прозвали своего господина, Бодуэна V, «Добродушным», но сейчас он не выглядел таковым, и гнев, который слышался в его голосе, мог ужаснуть самого смелого человека, но, конечно, не Матильду. Она стояла, гордо выпрямившись, слегка опустив своенравный подбородок.

– Очень сожалею, отец мой, но, с вашего позволения, я не выйду за него замуж.

За этого человека… этого знатного и могущественного герцога Нормандии, этого двадцатилетнего принца, который был красив, как античный бог, и дружить с которым почитали за честь самые сильные мира сего! Среди присутствующих возник ропот, но Гилом не произнес ни слова. Некоторое время он смотрел мрачным взглядом на девушку, стоявшую перед ним в белом наряде и с тяжелыми золотыми косами, которые доходили почти до пола. Она казалась очень самоуверенной и красивой. Она была так прекрасна, что Гилом с первого взгляда понял, что любая женщина поблекнет рядом с ней. Он желал ее и просил у ее отца, который одобрил столь выгодную партию. Теперь же это сватовство на глазах всего блистательного общества было презрительно отвергнуто и само предложение было опозорено. И хотя внутри у него все кипело, герцог невольно восхищался ее гордым нравом, который свидетельствовал о породе.

Он слышал, как его люди перешептывались между собой. Для этих светловолосых гигантов, потомков викингов, оскорбление смывалось лишь кровью. Уже их руки потянулись к мечам, а глаза изучали, сколько вооруженных людей находится в дверях зала. Но всего лишь одним движением он заставил их замолчать. Бодуэн приказал своей дочери:

– Иди к себе.

Матильда безмолвно, но с горделивой медлительностью повиновалась и покинула зал. Проходя мимо отца, она склонила голову, но мимо герцога она прошла, высоко подняв ее, дабы показать всему миру, что отказывает ему в приветствии. Бодуэн подошел к своему гостю.

– Сын мой… – начал он. Но тот прервал его.

– Не стоит, граф, одаривать меня тем титулом, в котором мне только что было отказано. Мне известны ваши благие намерения. Не будем придавать значения тем словам, которые были здесь сказаны. Позвольте мне вас покинуть, я не намерен более оставаться.

Присутствующие, которые были взволнованы и немного разочарованы, учтиво отступили назад, когда он со своей свитой прошел к выходу. Норманны ушли, так ни разу и не обернувшись. Они вскочили на своих лошадей, которые были сильны как быки и могли галопом нести воинов в полном вооружении и в доспехах, и кавалькада без промедления покинула фламандский город.

Тем осенним вечером под затянутым тяжелыми облаками небом еще долго слышался грохот копыт варварской кавалерии.

Гийом не мог забыть нанесенного ему оскорбления, но не могла забыть его и Матильда. С опущенными поводьями он доскакал до своей Нормандии, до самого Бриона, который осаждал уже три года. То была ужасная, изнурительная осада, но Гийом был настойчив. Эта неподвластная ему, дикая страсть к юной княгине, которую он встретил при дворе владыки Франции Генриха I, заставила его покинуть свои войска, осаждавшие город, и с нетерпением направиться в Лилль преисполненным надежды.

Когда он после этого вернулся к стенам осажденной крепости, он не прибег к тем жестоким мерам, которые использовал ранее, дабы подавить мятеж знати. С первых дней его правления Нормандия страдала от междоусобиц и сам он часто оказывался на волосок от смерти. В Брионе Ги Бургундский руководил противостоянием, которое принесло ему спорный титул герцога. Для Нормандии и для тщеславия Гийома имела решающее значение скорая победа над ним. Но все это мгновенно было вытеснено из его сердца светловолосой девушкой. По возвращении Гийом стал более молчаливым и более замкнутым.

Роже де Монтгомери, который всегда сопровождал его, попытался сломать эту тревожную стену молчания, но потерпел поражение.

– Оставь меня в покое, – сказал Гийом, но таким угрожающим тоном, что тот мгновенно подчинился.

Во время невыносимых дней Божьего перемирия, которое начиналось в среду вечером и заканчивалось в понедельник рано утром (оно давало передышку осажденным и им приходилось сражаться лишь с голодом), было видно, как он объезжал на коне частоколы первой линии обороны, выкрашенные в голубой, зеленый и красный цвет. С непокрытой головой он проезжал через полевой лагерь, ни на кого не глядя. Вид у него был отсутствующий. На его руке, затянутой в перчатку, сидел сокол, которого он время от времени по привычке подбрасывал в воздух. Таинственно появлялась птица из пелены густого октябрьского тумана и вновь исчезала в красной листве какого-нибудь леса.

Когда же вновь пришло время приступа, он первым сел на коня и с воинственным кличем поднял свою боевую секиру, под ударами которой звенели доспехи и раскалывались шлемы. В дикой скачке вместе со своими закованными в железо всадниками он пытался прорвать оборону. Но его неистовство точно так же пугало приближенных, как к его печаль в дни примирения.

– Я спрашиваю себя, что же у него на сердце, – задумчиво сказал Одон из Бае своему сводному брату. – С тех пор, как он вернулся из Лилля, он сам не свой… такой мрачный… такой отсутствующий.

Роже де Монтгомери, который в этот момент упражнялся в метании дротика, лишь пожал плечами.

– Ему причинило боль оскорбление, которое там нанесли. Почему он не прислушивался ко мне? Он бы вновь обрел душевный покой.

– Что ты ему советовал?

– Отправиться с войском в Лилль, предать город огню, а жителей перебить. Что же касается девушки…

Он сделал паузу, не спеша отвел руку и метнул дротик, который совершенно разрушил сделанную из соломы мишень.

– Что же касается девушки?…

Грубый смех Монтгомери вспугнул ворона на соседнем дереве, который громко закаркал и улетел. Монтгомери поднял дротик и воткнул рядом с собой в землю.

– Он должен натешиться с ней вдоволь, а затем заколоть ее. Это и будет подобающей местью, да и другим не повадно будет.

Одон не возмутился, но покачал головой.

– Она девушка знатного происхождения. Король Франции приходится ей дядей, а Гийом не может вести против него войну, пока не навел порядок здесь. Это и печалит его…

Придворный шут Галле прислушался к их разговору. Он уронил красные мячи, которыми жонглировал перед этим, и, одним кувырком оказавшись рядом с господами, оскалил зубы.

– Вы заблуждаетесь, отважные рыцари. Наш герцог мечтает о любви, а не о мести. Он любит ее, – добавил он голосом Одона, – и это его печалит.

Монтгомери дал ему пинка, от которого Галле откатился к самому берегу реки.

– Что шут понимает в любви?

Прав был Галле, а не Одон. Гийом страдал от любви, от той любви, которая очень близка к ненависти. Он не мог вырвать из своего сердца образ этой прекрасной и жестокой девушки, и тоска по ней отравляла ему жизнь. Когда он засыпал, она являлась ему во сне со своими большими, ясными глазами, белой кожей, звонким голосом и изящным станом. Все чаще снилось ему, как после трудного дня битвы она лежит в его объятиях – нежная и покорная, свежая, как горный источник. От таких снов он пробуждался в смятении, задыхаясь, весь в поту. Тогда, как укус пчелы, его жалило воспоминание о нанесенном ему оскорблении. И он опять видел перед собой всю сцену: зал с фантастически расписанными стенами, светлые лица женщин, испитые лица мужчин и среди них лучезарный образ этой облаченной в белое надменной девушки, которая произносит презрительные слова. Ублюдок!.. Она назвала его ублюдком и тем самым разбередила старую рану.

Его бранили ублюдком за то, что он чересчур молодым приобрел власть и с тех пор должен был то как охотник, то как преследуемый, загнанный зверь, терпеливо, как ткач шерстяной нитью, сшивать рассеянные части своего герцогства. Позже он понял, что лишь собственная сила и мужество делают мужчину мужчиной. Тогда он из своей позорной клички сделал почетный титул и отныне подписывался – «Гийом Ублюдок».

Но в устах Матильды это слово вновь прозвучало презрительно и оскорбительно. С тех пор он часто представлял себе, что он убивает ее, хватает ее руками за белую шею, видит ужас в ее больших голубых глазах, слышит ее рыдания и, быть может, даже мольбы о пощаде… от подобных снов он тоже пробуждался, трепеща и полуобезумев от боли. Тогда он бросался к своему коню, вскакивал на него, несся во весь опор в черные густые леса и не успокаивался до тех пор, пока едва ли не до смерти загонял свою лошадь.

Но, увы, после бешеной скачки он ощущал, что его любовь стала еще крепче, а тоска столь сильной, что заглушала ненависть. Она воистину создана для него, эта гордая Матильда, и подходит ему во всем.

И по ночам, когда он лежал и бодрствовал в палатке, прислушиваясь к неспокойному сну людей и далекой перекличке стражи, случалось, что он, тоскуя, простирал к ней руки…

Он стал столь странным и отчужденным, что священники из его свиты крестились, столкнувшись с ним взглядом, хватались за четки и принимались твердить молитвы. Уже поговаривали, что герцогом Гийомом овладел злой дух, как это произошло с его отцом, герцогом Робертом. Ибо прежде, чем он отправился на покаяние в Святые Земли, его называли Роберт Дьявол.

Наконец, Брион пал. Однажды утром знамена, которые развевались на башнях замка, были спущены. При бледных лучах холодного утреннего солнца отряд всадников покинул полуразрушенную крепость и медленно, извиваясь как змея, спустился по горной тропе к реке Риели. Во главе отряда ехал мужчина огромного роста. У него было копье из ясеня, которое он упирал концом в бедро, щит на руке, а тело прикрывала сплошная кольчуга, сверкавшая на солнце, но на нем не было шлема. Шлем и длинный меч лежали на подушке, которую держал человек, ехавший за ним верхом. За ними следовал весь отряд воинов, и флажки на их пиках весело трепетали на ветру.

Человек, ехавший во главе войска, был бледен, кольчуга болталась на его изможденном теле, но в глубоко ввалившихся глазах светилась гордость. Ги Бургундский приехал в лагерь Гийома, чтобы вымолить пощаду своему обессиленному городу. Себе он пощады не просил.

Гийом не хотел платить кровью за кровь и помиловал его. Теперь же, когда очаг сопротивления был в конце концов потушен, он отправился в Руан, где его ждали большой прием и еще большее одиночество. Война хотя бы отвлекала его.

Вскоре жизнь Гийома сделалась невыносимой. Дворец был слишком велик, город слишком оживлен, и все праздновали его возвращение. Придворные ни на секунду не оставляли его в покое. Страна нуждалась в герцогине, он не мог вечно оставаться холостым. В то время, когда мужчины женились в семнадцать, а женщины выходили замуж в пятнадцать лет, он был еще девственником. Это был почти скандал, никто не понимал такой скромности и бездействия.

В его жизнь вмешивались все – его дядя, мать и даже нежная, добрая Арлет, дочь Жербера Фалазийского, которая вышла замуж за великого господина. Ему было ясно – медлить больше нельзя. Уже были названы имена девушек, на которых его хотели женить без его ведома. Каждое утро бароны называли имя новой невесты. То были громкие имена, которые сулили почести и нужные связи. Но светлые косы Матильды не выходили у него из головы. Эта женщина овладела его умом и сердцем, и он не найдет себе покоя до тех пор, пока она не исчезнет из его памяти.

Однажды утром терпение его иссякло. Он поручил дела герцогства своему дяде, Готье Фульберту, и призвал к себе нескольких преданных людей – Монтгомери, Одона, Ришара де Лильбоне, Робера Жиро, Рауля Тассона. Они оседлали лошадей и стремительным галопом направились на север.

Они скакали бесконечно долго через опустевшие зимой поля, через скованные морозом леса. С ожесточенным лицом Гийом торопил их, и они мчались без передышки, закутавшись от холода в плащи до самых глаз. Чем ближе они подъезжали к Лиллю, тем сильнее в душе Гийома росли ярость и тоска. У него была лишь одна мысль: вновь увидеть ее. Что он ей скажет, он не знал, да и не заботился об этом. Если он увидит ее, он найдет, что сказать…

Когда вдалеке показались стены Лилля с древними меровингскими башнями и деревянными галереями, он сдержал коня. Потом пустил его рысью и увлек за собой остальных. Все были едва живы от усталости, но он не мог думать ни о чем ином, кроме своей любви.

Бурей промчались они через ворота, по оживленным улицам, сметая все, что попадалось им на пути. Не все жители успевали уступить им дорогу и прижаться к стенам домов. На рыночной площади они опрокидывали прилавки, овощи катились по земле, мясо и колбасы разлетались повсюду, и вино стекало в канаву. Брань, крики и мольбы слышались отовсюду, люди решили, что началось варварское нашествие. Некоторые взбирались на укрепления, чтобы посмотреть, не марширует ли вражеское войско по равнине, другие укрывались в церквах и звонили в колокола… Норманны мчались дальше.

Вот они уже ворвались во двор замка, ибо стража не успела преградить им путь копьями и протрубить сигнал тревоги, и подъемный мост остался на месте. Взмокшие от пота, они остановились посреди двора, распугав всех его обитателей.

– Оставайтесь здесь, – сказал Гийом своим людям, – я сейчас вернусь.

И он, перепрыгивая через ступеньки, поднялся в женские покои. В руке у него был обнаженный меч, а золотые шпоры звенели о камень. Во сне он так часто поднимался по этой лестнице, что она показалась ему очень знакомой. Все это походило на внезапное наступление, и, действительно Матильда была защищена так же хорошо, как Брион.

За первой же дверью, которую он распахнул, он обнаружил Матильду. Она сидела там среди женщин, которые ткали или вышивали и трещали как сороки. Скудного света зимнего дня не доставало, затянутые промасленной бумагой окна были слишком узки. На стенах горели факелы и распространяли теплый свет и сильный запах смолы. Яркие, украшенные вышивкой наряды женщин как будто согревали комнату, холодную, несмотря на пылающий камин. Некоторые женщины пели, но испуганно прервались на полуслове, когда он вошел. Гийом смотрел лишь на Матильду.

Она сидела очень прямо и была занята шитьем. Темно-синее платье подчеркивало белокурость ее волос и изящество фигуры. Рядом с ней сидела старуха в крестьянском чепце и усердно пряла шерсть.

Когда дверь от мощного удара распахнулась и ударилась о стену, все взгляды женщин обратились к забрызганному грязью человеку, который стоял на пороге с обнаженным мечом. Раздались крики, женщины бросились, ища защиты, к Матильде, которая даже не пошевелилась. Ей хватило одного взгляда, чтобы, несмотря на слой грязи, узнать рыцаря.

– Так это вы, – сказала она, и презрительная усмешка тронула уголки ее губ.

Невольно она села еще прямее, как будто собиралась приготовиться к схватке. И все же Гийом заметил, что, когда она откладывала шитье, руки ее слегка дрожали. Но в ее голосе он слышал лишь иронию и легкое пренебрежение. В нем вновь вспыхнула ярость, которая утихла было при виде ее красоты. Он забросил плащ на спину, сунул меч в ножны и обратился к женщинам:

– Все прочь отсюда!

Преисполненная возмущения, Матильда вскочила со своего места.

– Кто дал вам право распоряжаться здесь?! Тут приказывает мой отец, господин герцог, и никто, кроме него, не может сказать ни слова моим женщинам.

– Пусть они уйдут добровольно, – угрожающе сказал Гийом, – а не то…

Он вновь положил руку на меч. Успех его слов был впечатляющим. Как стая испуганных голубей, дамы бросились к двери, толкая друг друга и путаясь в своих длинных юбках. Когда исчезла последняя из них, Гийом закрыл дверь и подошел к Матильде. Холодно и отчужденно, презрительно поджав губы, она села на свое место. Увидев это, он разгневался еще сильнее, хотя одновременно и восхищался нежностью ее кожи, изящной шеей и лучистыми глазами.

– Долго вы собираетесь на меня смотреть, – сказала Матильда едко, – как бык на процессию? Что вам здесь нужно?

В нем проснулась грубость и свирепость древних викингов, чья кровь текла в его жилах. Он любил эту девушку, которая насмехалась над ним, и она будет помнить его, чего бы это ни стоило.

Он быстро наклонился, схватил ее длинные косы, свисавшие через плечо, и сдернул девушку со стула так сильно, что она вскрикнула от боли. Этот крик заставил его лишь вздрогнуть, ибо он часто слышал его, когда мстил ей во сне. Он крепко зажал ее косы в руке и несколько раз ударил ее другой рукой. Ее голова моталась из стороны в сторону, она поднесла обе руки к лицу, чтобы защититься от града мощных ударов, но тогда он принялся бить ее по всему телу. Она упала к его ногам на пол, и он наступил на нее сапогом. Матильда застонала, но не молила о пощаде и не кричала больше. Быть может, она плакала, но он не видел этого, ярость ослепила его.

Медленно иссякало его бешенство и неистовство, но ему казалось, что оскорбление все еще не смыто. Он намотал обе ее косы на руку и протащил скорчившуюся Матильду по всей комнате. Бросил ее на соломенную циновку, расстеленную на каменных плитах, последним пинком отшвырнул ее к камину и лишь тогда отпустил косы.

Она не шевелилась. В разодранном платье, с окровавленными плечами и исцарапанной шеей, она, скорчившись, лежала в углу, как безжизненное тело, тихо стонала, как раненый зверь. Он сказал глухим голосом:

– Отныне ты долго будешь помнить о любви ублюдка.

Она не пошевелилась, а снаружи послышались голоса, крики и приказы. То были слуги и воины замка, которые спешили на помощь. Быть может, среди них был и сам Бодуэн. Гийом еще раз склонился над ней, вытащил кинжал и отрезал прядь ее светлых волос. Внезапно его охватило непреодолимое желание заключить ее в объятия и покрыть все тело поцелуями. Он поспешно отвернулся и вышел…

Снаружи ему пришлось пробивать себе дорогу кулаками и рукоятью меча, и он не обращал внимания, кто попадался ему на пути, мужчина или женщина. В своем зеленом остроконечном шлеме с пластиной, защищавшей нос, которая делила его лицо на две половины, с диким взглядом и поднятым мечом он производил столь устрашающее впечатление, что толпа расступилась. Несколькими прыжками, звеня шпорами, он сбежал с лестницы.

Во дворе он бросился к своим товарищам, которые мирно пили вино, предложенное смотрителем винного погреба Бодуэна. Сам граф был на охоте, но слуги знали, как должно принять свиту герцога Нормандии. Они только не догадывались, какому наказанию подверглась их госпожа от руки этого герцога. Монтгомери подошел и предложил ему кубок вина.

– Твое здоровье, Гийом! Выпей, ты, наверное, умираешь от жажды.

Он залпом опустошил кубок и бросил его на землю.

– По коням, – приказал он, – мы едем домой.

Удивленные рыцари переглянулись. Но зная, что он не терпит никаких возражений, с сожалением вскочили на лошадей и вонзили им в бока шпоры.

Так же стремительно, как и появились, они пронеслись по городу, проехали сквозь ворота и скрылись.

Граф Фландрии остановился у постели дочери и дал волю своему гневу. Уже полчаса он неистовствовал, бегая между кроватью и камином, как зверь в клетке. И за все это время Матильда не произнесла ни слова.

Она забралась под одеяло, так что были видны лишь косы и верхняя часть лица… и повязки, которые ей наложили. Ее служанки и цирюльник замка потратили целый час на то, чтобы смазать все ушибы, ссадины и глубокие раны бальзамами, маслом и целебными снадобьями. Она терпела все это, не жалуясь и не говоря ни слова. Теперь она безучастно наблюдала, как гневается отец и сулит кровавую месть Гийому. Граф был все еще в грязном охотничьем костюме, и его сапоги оставляли на сирийском ковре, этой невероятной роскоши, которая ценилась выше, чем гобелены, огромные следы. Он еще не ел, и Матильда надеялась, что вскоре его желудок даст о себе знать, ибо ее мучили ужасные головные боли и она хотела побыть наедине со своими мыслями. Но, судя по всему, граф не был голоден. Состояние, в котором он нашел свою дочь, заставило его забыть о еде.

Внезапно он остановился, широко расставив ноги, у занавеса, который прикрывал альков.

– Уже утром я созову всех своих людей, – сказал он и взмахнул арапником, – и мы выкурим из норы этого вонючего волка. Я не вернусь до тех пор, пока его голова не будет приторочена к моему седлу.

Повязки мешали Матильде язвительно улыбнуться. Она знала, как ее добрый отец ненавидит войну, и он никогда не упражнялся с оружием, кроме тех случаев, когда охотился в лесах на зайцев или вепря. Конечно, он был отважным человеком и желал сохранить свою честь, но был к тому же бесконечно ленив.

Но в этот раз, казалось, он был настроен решительно. Он уже поднял руку, готовый произнести торжественный обет, как вдруг услышал голос, который для столь жестоко израненной девушки звучал чересчур спокойно:

– Прошу вас, отец мой, не клянитесь, ибо вы не исполните своей клятвы.

– Как?! Я не исполню своей клятвы? – прогремел Бодуэн. – Кто мне помешает в этом?

– Вы сами, отец мой. От меня не ускользнуло ваше пристрастие к Гийому. Вы ведь очень цените этого человека.

– Это уже прошло. После того, что он сделал с тобой, я с ним встречусь лишь на поле битвы.

– Хорошо, – сказала холодно Матильда. – Тогда я помешаю вам в этом. Какое произведет на всех впечатление ваше нападение на своего собственного зятя? Тем более, если вы еще потерпите поражение?

Как подкошенный, граф Бодуэн Добродушный рухнул на стоявший рядом сундук.

– Моего зятя?! Матильда, ты хочешь сказать, что желаешь выйти за него замуж?

– Конечно.

– После всего, что он сделал с тобой?

Матильда с трудом приподнялась, облокотилась на подушки и, указывая на многочисленные повязки, добавила:

– Лишь гордый человек может вторгнуться в чужой город только для того, чтобы наказать девушку, которая его оскорбила, почти на глазах у ее отца. Никто другой не достоин меня так, как он.

* * *

Граф Бодуэн еще спал, когда ранним утром следующего дня гонец Матильды перешел подъемный мост и быстрой походкой направился в Нормандию, дабы сообщить Гийому о том, что его сватовство принято.

Воины Бодуэна тоже еще спали и не догадывались, что их зимний военный поход откладывается на неопределенный срок.

После того, как гонец, преклонив колена, передал пергамент из Фландрии и капеллан прочел его Гийому, тот откинулся на своем высоком стуле и на некоторое время закрыл глаза. Его сердце неистово билось. Он не мог поверить в свершившееся чудо. Неужели сон превратился в явь?

Вскоре уже все герцогство, весь двор, он сам лихорадочно занимались приготовлениями к празднеству, ибо юной герцогине Нормандии следовало оказать самый торжественный прием. Но радость Гийома от того, что Матильда была готова стать его женой, длилась недолго. Случилось непредвиденное.

Папа Лев IX запретил этот брак на том основании, что молодые люди были двоюродным братом и сестрой в пятой степени родства. Браки среди родственников позволялись тогда лишь в седьмой степени родства. Легко было увидеть, что подобные основания были лишь отговоркой, ибо курия всегда допускала исключения. Но высочайший представитель церкви был личным врагом Бодуэна из Фландрии и боялся, что его власть укрепится благодаря этому браку.

Гийом рвал и метал, Матильда плакала, а Бодуэн негодовал. Бесконечной цепочкой тянулись всевозможные послания из столицы одной страны в столицу другой и обратно. По пути в Рим некоторых лошадей загоняли до смерти. Но это ничему не помогло, папа оставался непреклонен. Если бы Матильда и Гийом поженились, это повлекло бы за собой их отлучение от церкви и ее проклятие пало бы на всю Нормандию. Отлученные от церкви хоронили себя заживо, им никто не повиновался и никто не мог им помочь. Проклятие же церкви обрекало всю страну на духовную гибель. Запрещались все церковные службы; обряды венчания, крестины и христианские похороны. Месяцами трупы бы гнили и разлагались у ворот кладбищ и ядовитые пары от них доходили до города. Они приносили чуму и другие болезни. Больницы, которые организовывались церковью, были бы закрыты. Детей уже не освобождали бы от первородного греха. В тот мрачный век народ и его правитель трепетали от страха перед проклятием из Рима.

Но Гийом не боялся. Его любовь была столь сильна и он так дорожил своей победой, что взбунтовался. Папа хотел отнять у него Матильду? Тем хуже для папы и тем хуже для всех остальных. Матильда ему дороже, чем какая-то там обедня…

Со сжатыми кулаками и глубокими морщинами на лбу он слушал, как епископ из Руана объявлял об его отлучении от церкви:

– Ты должен быть проклят, как Каин и Иуда…

Холодным взглядом он смотрел, как были опрокинуты свечи и епископ затоптал их пламя ногой. Пока забивали гвоздями церковные ворота и вход в церковь выкладывали черным дерном, он слышал плач людей и всхлипывание испуганных женщин. Но не сдавался.

– Пусть будет так и никак иначе, – повторил он упрямо. Он не видел выхода, но его радовало то, что Матильда боролась вместе с ним.

Подобно тому, как с самого начала она была настроена против него, так же упорно она противостояла теперь Риму, папе и священству. Бодуэн поддерживал ее в этом.

И любовь сотворила чудо. Добрая половина норманнских священников встала на сторону своего герцога. Они протестовали против отлучения от церкви, вновь открыли храмы и служили там литургию. Прочность этой любви тронула всех. Один человек, епископ из Эю, даже согласился их обвенчать.

Там, на усыпанной цветами и украшенной шелковыми знаменами с лилиями дороге, ведущей в Лилль, они вновь увидели друг друга. Когда она прискакала на своем иноходце, чей чепрак был так же бел, как ее подвенечное платье, он выступил вперед и подал ей руку, чтобы помочь спуститься. Он искал ее взгляда. Белое покрывало, которое придерживалось на лбу золотым обручем, скрывало ее лицо, но было видно, что после его ужасного приступа ярости у нее не осталось никаких шрамов и отметин. Светлые косы, из-за которых она столько претерпела, были, как всегда, тяжелы и красивы, а теперь в них были вплетены нити жемчуга.

Когда их руки соприкоснулись, Матильда улыбнулась, и следы прежней иронии были заметны в этой улыбке.

– Вы собираетесь опять таскать меня за косы, монсеньер?

– Вы собираетесь опять оскорбить меня, благородная госпожа?

103Некоторое время они, как дети, не могли заставить себя прекратить смеяться. Но вот появился епископ. Торжественно, держа друг друга за руки, они пошли ему навстречу.

Они были повенчаны под перезвон колоколов в Руане, и венчал их тот самый епископ, который еще недавно объявил Гиль-ому об отлучении его от церкви папой. Епископа замучили укоры совести. Но вопреки всему, борьба с Римом продолжалась и длилась она до тех пор, пока папа не скончался и его более понятливый последователь не изменил церковные наказания.

Пятнадцать лет спустя Гийом, Вильгельм Завоеватель, после битвы при Гастингсе завладел английской короной и водрузил ее на светловолосую голову Матильды.

БЕССТРАШНАЯ КОРОЛЕВА

ЭЛЕОНОРА АКВИТАНСКАЯ, ДВАЖДЫ КОРОЛЕВА

1. Королева Франции

В тот день Элеонора осознала, что после смерти отца она стала герцогиней Аквитанской и очень скоро ей предстоит стать королевой Франции. Скоропостижная смерть пятидесятилетнего герцога от удара привела в смятение юную девушку. Она оплакивала потерю отца, с другой стороны, не могла не радоваться столь высокому титулу. Но более всего ее беспокоила та тяжелая ноша, которая отныне была взвалена на нее и которая называлась «отцовская доля наследства».

В августе 1137 года стояла невыносимая жара и солнце беспощадно опаляло замок Омбриер. Дворцовая стража тщетно пыталась укрыться в тени. Воины задыхались в своих доспехах, стальные шлемы на их головах раскалились, и, опираясь на пики, они ходили кругами, как во сне. В соединенном с рекой Гароной рву отражалось яркое солнце и от воды не веяло ни прохладой, ни свежестью. В просторном помещении главной башни крепости Элеонора по своему желанию осталась одна, чтобы поразмыслить над предстоящими обязанностями. Она плакала, быть может, от того, что действительно страдала, а быть может, от того, что еще не доросла до таких душевных нагрузок.

Что значил для нее отец, герцог Гийом X? Он был для нее могущественной тенью, чем-то чрезвычайно внушительным, судьей, приговор которого не подлежал обжалованию, человеком, к которому она никогда не приближалась без ощущения страха и подавленности. Она видела его перед собой таким, каким он был еще недавно, отправляясь в Святую Землю, чтобы получить отпущение грехов. Она видела его высокую, преждевременно согбенную фигуру с широкими плечами, которые были слегка сжаты из-за тесной кольчуги, его жесткий взгляд, который, тем не менее, выражал озабоченность будущим.

Прежде чем сесть на лошадь, он поцеловал обеих дочерей, но сделал это рассеянно, как будто его уже не было на этой земле. Затем обе девочки остались одни в древнем замке, ибо их мать уже давно покинула сей мир. Вскоре после этого покрытый пылью всадник принес известие, что их отец скончался в согласии с миром, Богом и людьми в Галиции, неподалеку от базилики святого Иакова. Могущественные ленные поместья, к которым принадлежали Гасконь, Пож, Овернь, Лимеригё и Питу, оказались в нежных руках очень юной девушки. Вскоре в Бордо она должна была быть торжественно объявлена герцогиней.

Элеонора вздохнула, прислонилась лбом к бойнице и взглянула вниз, на ленивую воду. Она никогда не бывала подолгу со своим отцом, но теперь чувствовала на себе влияние его личности. Она и ее сестра Пернель не умели ничего другого, кроме как повиноваться, учить уроки и позволять времени свободно протекать мимо. А теперь Элеонора должна взять бразды правления в свои руки. Она должна принимать решения, заботиться о судьбе великого герцогства, выслушивать жалобы вассалов и, быть может, даже вести войну. В зеркале из полированного металла, которое висело на стене, молодая девушка увидела свое отражение: нежное лицо, зеленые глаза, косы, светлые как спелая пшеница, и благодаря ее частым прогулкам на коне под открытым небом загорелая кожа (придворные дамы поговаривали между собой, что у нее крестьянский цвет лица).

Элеонора знала, что она красива. Глаза мужчин были для нее безошибочным зеркалом, а некоторые даже замедляли шаг, когда она проходила мимо. Но понравится ли она юному Людовику Французскому, который должен был на ней жениться как только умрет его отец, Людовик VI Толстый? И как выглядит он сам?

На следующий день он приехал, и опасения Элеоноры на этот счет совершенно исчезли. Но его прибытие принесло с собой новые хлопоты, ибо подъемный мост замка Омбриер переехал не принц Людовик, а король Франции Людовик VII. Весть о смерти своего отца он получил на границе с Аквитанией.

Юная герцогиня приветствовала своего повелителя низким поклоном, затем выпрямилась, и будущие супруги молча взглянули друг на друга. Взгляд Элеоноры столь отчетливо выражал симпатию, что юный король смущенно потупил глаза. Он был высок и хорошо сложен, только спокойное лицо с ясными глазами, обрамленное светлыми волосами, было чересчур серьезно для его семнадцати лет.

– Нам приходится праздновать свадьбу при весьма печальных обстоятельствах, мадам, – промолвил он наконец. – Вы в трауре, и я оплакиваю смерть нежно любимого мною отца. Лишь молитва может смягчить наши страдания.

– Мы помолимся вместе, – робко ответила девушка. – Мне бы очень хотелось утешить вас, и я уверена, что вы тоже сможете помочь мне, сир.

Он покачал головой.

– Сперва мы должны помолиться, лишь тогда обретем покой. Мы еще должны получше узнать друг друга.

Пока его провожали в предоставленные ему покои, Элеонора, вздохнув, следила за ним взглядом. Неужели этому мальчику семнадцать лет? Он важен и серьезен, как пятидесятилетний прелат. Говорит о молитвах, тогда как Элеонора ожидала услышать от него сладкие речи влюбленного. Неужели для этого красивого юного короля Бог будет всегда на первом месте? Жаль, если это так.

Свадьба была отпразднована 8 августа в Бордо при большом стечении ликующего народа. Город и гавань были окрашены в синий, красный и золотой цвета благодаря вышитым, нарисованным и выложенным повсюду цветами гербам обоих домов. Церковные знамена, военные стяги и гербы с лилиями развевались на башнях, домах и мачтах кораблей. Рекой текло красное вино из погребов Бордо, придававшее всем соответствующее настроение. Повсюду слышались песни миннезингеров и музыка.

После церковного венчания они сообща приняли корону. Затем начался большой пир, и лишь поздно ночью молодым можно было остаться одним. Элеонора забралась в огромную постель и лежала молча, немного испуганная.

Когда Людовик вошел в спальню, она улыбнулась ему. В ответ он торжественно поклонился.

– Я пришел пожелать вам доброй ночи, Элеонора, – сказал он важно.

– Но… вы… монсиньор… – пролепетала она ошеломленно.

– Я проведу ночь в молитвах. Если мы желаем, чтобы Господь подарил нам красивое и многочисленное потомство, это лучший способ начать совместную жизнь.

Он еще раз поклонился и исчез. Элеонора была растеряна. Некоторое время она неподвижно сидела в постели и пыталась осмыслить то, что случилось. Когда она поняла, что первую брачную ночь проведет в одиночестве, ею овладела ярость. Она разбросала подушки и покрывала, затем обошла комнату и разбила все, что ей попалось под руку.

– Монах! – кричала она и топтала подушки. – Я вышла замуж за монаха!

Когда уже не осталось ничего, что можно было бы сокрушить, новая королева Франции бросилась на голый матрац и безудержно зарыдала.

* * *

Они поселились в Парижском городском дворце. С первого взгляда Элеоноре там понравилось, особенно хорош был огромный сад, простиравшийся до самой Сены. Ее двор состоял из знатных дам и любимого трубадура Сальдебрейля, которого она привезла с собой из Бордо. В это общество входили и молодые кавалеры, и в саду на берегах Сены часто устраивались прекрасные праздники.

Мы радуемся вечно

И в радости поем…

Аккорды лютни, сопровождаемые низким голосом Сальдебрейля, возносились к весеннему небу, и птицы в кустах бузины подпевали трубадуру. Он пел на языке лангедоков, догадываясь, что Элеонору иногда охватывает тоска по родине. Сложив на коленях руки, она сидела безмолвно и всем своим существом внимала песне, которую сложил ее предок, прозванный Гийом Трубадур. Сальдебрейль пел о радостях любви, о восторге понимающих друг друга сердец и прелестях плотских наслаждений.

Но Элеонора тщетно пыталась проникнуться чувством любовных страданий. Она еще не познала любви. Конечно, Людовик исполнял свои супружеские обязанности, она уже физически стала его женой, что можно было узнать по легкому изменению в ее фигуре, которое говорило о скором материнстве. Но для набожного юного короля, который все больше склонялся к монашеской жизни, плотское единение было лишь лишенным прелести исполнением долга. Когда же все-таки случалось так, что он вкушал наслаждение от тела, которое держал в объятиях, он немедленно подвергал себя ужасному самобичеванию и облачался в покаянную рубаху. Всю последующую ночь он проводил в молитвах. Элеонора должна была подарить ему сына, тогда, по его мнению, они сделают все, что от них зависит, для королевства.

Юная королева вздохнула, и ее печальный взгляд упал на молодую пару, которая сидела неподалеку от нее на скамье, оживленно разговаривая. То была ее сестра Пернель и миловидный Рауль де Вермандос… Они полюбили друг друга с первого взгляда, когда впервые встретились в Бордо. С тех пор были неразлучны и не заботились о скандальных сплетнях и пересудах вокруг них. А скандал готовился нешуточный, ибо Рауль был женат на Герберте, мощной мужеподобной женщине с внушительными усами, которая была намного старше его. Но ей принадлежали многочисленные земли и она была племянницей могущественного графа из Шампани, которому и пожаловалась на мужа. С тех пор Тибо де Шампань постоянно угрожал Раулю.

Элеонора невольно улыбнулась. Вся эта история, казалось, даже не коснулась влюбленных, они выглядели так безмятежно! Ими можно было любоваться. Элеонора решила защитить эту любовь и сделать для них все, что было в ее силах. К черту эту Герберту с ее жаждой мести! Раз Элеонора сама была лишена любви, пусть хоть ее сестра будет счастлива.

Как раз когда она думала об этом, ее пронзила невыносимая боль, над верхней губой выступили капельки пота. Она положила руку на живот и одним движением приказала Сальдебрейлю замолчать.

– Мы уходим, – промолвила она властным голосом, – дай мне руку, Агата, я себя плохо чувствую.

Придворная дама, поддерживая ее, встревоженно прошептала:

– Мадам, вы думаете, пришло время?..

– Я думаю… оно скоро придет. Все остальные могут оставаться, если пожелают.

И она быстро пошла со своими служанками во дворец.

* * *

У нее родилась дочь. Ее назвали Марией, и поскольку Людовик был разочарован, он как будто ничего и не заметил. Он погладил пальцем лоб супруги и рассмеялся.

– В другой раз Бог одарит нас лучше, любимая. Не печальтесь. Ваша дочь, несомненно, будет так же красива, как вы.

Элеонора слабо улыбнулась. Бог, все время Бог… С какой настойчивостью он воздвигает преграду между ними! Они могли бы быть счастливы друг с другом, если бы Людовик не предпочитал монашеский образ жизни нормальному существованию. Кроме этого, ей не в чем было его упрекнуть. Он был нежен, добр, терпелив и даже щедр. И если сам одевался скромно, то нарядов и украшений у Элеоноры было в избытке. К тому же он был образцом рыцарства: смелый, благородный, великодушный, только едва ли он годился на роль супруга. Молодую королеву как-то до глубины души поразила мысль, что королю больше всего к лицу был бы белый плащ с красным крестом тамплиеров.

В ту эпоху участь женщин была незавидной, и мудрая Элеонора поняла, что ей необходимо приспособиться и сделать свою жизнь как можно более приятной. Она знала, что красива, и делала все, чтобы представить свою красоту в выгодном свете. Для собственного удовольствия она ввела новую моду. Женщины тогда носили очень длинные одеяния, подражая римской моде с примесью варварского стиля. Но вот произошел крестовый поход и купцы привезли с Востока новые ткани. И Элеонора решила: довольно этих мешкообразных нарядов римских консулов! Однажды утром королева вышла из спальни в зеленом, украшенном золотыми фигурами платье из шелка. Мягкая ткань плотно прилегала к телу, подчеркивая его натуральные формы. Широкий пояс, завязанный узлом, доходил почти до паха, и ленты от него спускались до пола. Рукава у локтей были сильно удлинены и свободно свисали вниз. Скрепленные золотой нитью волосы спадали до пояса. Во время шествия она убедилась, что мужчины не могут отвести от нее глаз, а женщины провожают завистливыми взглядами. Священники заговорили о том, что это скандал, но король лишь смеялся.

Элеонора торжествовала победу. Все женщины приняли новую моду. В течение одного месяца, благодаря их стараниям, при дворе нельзя уже было увидеть платья, фасон которого не изменялся шестьсот или семьсот лет. Красивые женщины наконец смогли выставить себя напоказ, а те, кому не повезло, получили возможность при помощи подушечек и бандажей исправлять недостатки своей фигуры.

Так на все времена Элеонора сделала Париж столицей моды и в определенном смысле основала индустрию корсажей, лифов и корсетов. Затем она обратила свою деятельность на другой предмет, который равным образом привлек всеобщее внимание, – любовь при дворе.

Веселое, темпераментное дитя юга и внучка трубадура, она образовала общество красивых женщин и благородных мужчин, где пели и читали стихи, а в центре всеобщего внимания была любовь. В этом веселом обществе, где председательствовала королева с цветочным скипетром, спорили о любви и принимали фантастические нежные законы:

«Любовь никогда не остается ровной – она увеличивается или убывает».

«Брак не есть законное основание для того, чтобы отречься от любви».

«Ничто не запрещает женщине быть любимой двумя мужчинами, ничто не запрещает мужчине любить двух женщин».

Подобные законы принимались под пение и всеобщий смех. В этой фривольной, влюбленной атмосфере королева иногда забывала о своей жажде любви и нежности, которую не могла утолить братская склонность к Людовику. Выдуманные любовные авантюры служили ей развлечением.

Дело Пернель Аквитанской и Рауля де Вермандоса приняло угрожающий оборот. Епископский собор расторг его брак с Гербертой и благословил молодую пару, что не смягчило ярости покинутой супруги. Она осуществила паломничество в Рим, которое, конечно же, оказалось весьма успешным. Молодой паре пригрозили отлучением от церкви, а всему королевству – церковным проклятием, поскольку король поддерживал их. Элеонора неистовствовала, как будто все это случилось с ней самой, и предложила молодым в качестве убежища замок Белин, находящийся в Шампани. В ответ на это Тибо Шампанский взялся за оружие и выступил войной против королевы.

К несчастью, на пути Элеоноры стояла такая крупная личность, как Бернар из Кларво, позже – святой Бернар, – человек ужасный.

Его вера была подлинна, его воодушевление не было разыграно, а его слова увлекали людей. Он был беден, но готов прийти на помощь побежденному, и проявлял неизменную твердость по отношению к сильным мира сего. Его милосердие было неисчерпаемо, его рвение перед господом – неумолимо.

Людовик был в трудном положении, он метался между Бернаром и Элеонорой. Затем случилось нечто ужасное в военном походе против Тибо: Робер де Дрю, предводитель войск короля, занял город Витри и сжег собор вместе с запертыми в нем жителями. Лишь примерное покаяние, которого требовал Бернар, могло искупить подобное преступление. В поле, неподалеку от Везелэй, его гневный голос возносился к небесам: он призывал государей всего мира к освобождению Святой Земли, которой вновь угрожали неверные. Он требовал помощи от франкского королевства для Иерусалима, над которым нависла угроза. Сила убеждения этого худого, слабого человека, который к тому же был тяжело болен, могла одним ударом привести мир в движение. Король Людовик бросился на землю и просил крест для совершения крестового похода. Вместе с ним опустилась на землю Элеонора.

Когда она поднялась, к ее платью был прикреплен маленький красный крест… Элеонора не могла понять, что толкнуло ее на этот безумный шаг. Теперь она должна сопровождать своего мужа на войну вместо того, чтобы посвятить себя веселому общению.

Тем не менее, она не жалела об этом, ибо внутренний голос, который был у нее так же силен, как и у святого Бернара, говорил ей, что на этом пути исполнятся все ее земные желания и стремления.

Антиохия! С тех пор, как византийские корабли отправились в путь с королем, королевой и половиной всего войска, Элеонора мечтала о ней, как о земле обетованной. Она знала, что там правит ее дядя, Раймон де Пуатье, который, благодаря женитьбе на наследнице города Констанции, стал князем Антиохии. Там она думала отдохнуть от немыслимых тягот, возникших во время путешествия.

Крестовый поход был кошмаром! После изнурительного перехода через опустошенную Европу, после битв и вероломных нападений они столкнулись с бесконечными дипломатическими сложностями в переговорах с императором Мануэлем. Он был красивым, хорошо откормленным греком, одинаково злобным и хитрым, который с удовольствием расставлял ловушки для франков. Затем последовали смертельный переход через пустыню и Киликийские горы, где было много потерь из-за нападения турков, разбойников и жажды. Потом был путь через море, который тоже принес большие жертвы.

Теперь нос их корабля рассекал грязно-желтые воды Оронты. На горизонте показалась гавань Сен-Симона. То было не что иное, как рыбачья деревня с несколькими ветхими, покрытыми белой штукатуркой хижинами, сгрудившимися вокруг наблюдательной башни, сохранившейся среди римских руин. При приближении королева различила разноцветную толпу у позеленевшего от водорослей мола, услышала звон оружия и бряцание доспехов.

На молу в одиночестве стоял человек. Он казался исполином. Скрестив руки под белым, окаймленным золотом плащом, он стоял с широко расставленными ногами, волосы его развевались на ветру. Он смотрел на приближающуюся флотилию.

Когда они были уже достаточно близко, чтобы видеть его лицо, Элеонора вспомнила этого человека, которого видела лишь в раннем детстве. То был Раймон Пуатье, брат ее отца. Она не знала, что он так красив.

Одним прыжком он взобрался на королевский корабль и поклонился королю с искренней улыбкой.

– Добро пожаловать, сир, мой царственный племянник! Добро пожаловать и вы, моя прекрасная племянница…

Без всяких церемоний он обнял ее с сердечностью южанина, затем несколько отстранился и радостно заглянул ей в глаза.

– Хвала Господу, возлюбленная моя племянница, ты лишь подтверждаешь пословицу, что в Аквитании живут самые красивые девушки, клянусь честью! Людовик, вы просто счастливчик!

Людовик покраснел от столь неуклюжего комплимента, а Элеонора рассмеялась. Сильные руки на ее плечах передали ей тепло, которое ее странно взволновало. Там, где губы Раймона коснулись ее щек, она чувствовала жар.

Некоторое время спустя она ехала между обоими мужчинами по древней римской улице, которая вела вдоль Оронты к Антиохии, чьи башни уже обозначились на горизонте. Не зная почему, Элеонора чувствовала себя счастливой. Всякий раз, когда взгляд Раймона останавливался на ней, а это случалось нередко, она ощущала, как проникается теплом до глубины души, но никак не могла объяснить себе это неведомое ощущение. Раймон говорил певучим голосом, в котором можно было уловить влияние средиземноморской области. Свои слова он сопровождал оживленной жестикуляцией. Людовик, улыбаясь, слушал его и лишь изредка вставлял кое-какие замечания. Элеонора не прислушивалась и, глядя на пыльную дорогу, размышляла о том, как может выглядеть Констанция, жена Раймона. Красива ли она? Как бы она ни выглядела, Элеонора решила, что она ей не понравится.

Снаружи стояла изнурительная жара, но в комнате Элеоноры было прохладно. За тяжелыми занавесями окна пекло солнце, которое в полдень останавливалось прямо над террасой, откуда открывался чудесный вид на город. Как приятно было отдохнуть в этот час, вытянувшись на кушетке в прохладном сумраке!

Журчащий звук фонтана, который находился в середине комнаты, отдавался эхом благодаря мраморным плитам пола и мозаике на стенах.

Она была одна, как всегда во время полуденного отдыха. Во дворце все уснули, начиная от поварих и придворных дам и кончая самой княгиней Констанцией. Элеонора не спала, ибо в эти редкие часы одиночества она могла думать о человеке, чей образ стоял перед ее глазами с тех пор, как месяц назад она прибыла в Антиохию.

Раймон! Она забыла о родстве с ним сразу же, как только поняла, что любит его, и что он сам все больше и больше запутывается в сетях, которые расставила любовь. С некоторых пор он перестал улыбаться, когда видел ее, не сопровождал более в прогулках по красочным переулкам города, которые были защищены от жары крышами из камыша. Темные глаза князя мрачнели, когда его взгляд падал на Элеонору, и она с дикой радостью читала в них возрастающее замешательство.

Под вечер он вместе с Людовиком вернулся из краткого похода против турка Зенги, чья наглость сделалась невыносимой. Когда он увидел ее, взгляд его вспыхнул так, что молодая женщина поняла: ему недолго осталось бороться со своими желаниями. Когда же наступит час признания? Завтра? Или уже сегодня?..

* * *

Подушки на ее постели сильно нагрелись, и она переместилась на другую сторону, чтобы найти место попрохладнее. Закрыла глаза, чтобы заснуть, но какой-то едва слышный шорох заставил ее насторожиться. Она открыла глаза и в полутьме комнаты увидела высокую фигуру у постели.

Раймон стоял перед ней с дрожащими руками, прерывистым дыханием и застывшим взглядом лунатика. Его сарацинский плащ, придерживаемый украшенным золотом поясом, был свободно распахнут, открывая мускулистую грудь.

Оба молчали. В это мгновение они так стремились друг к другу, что не нуждались в словах.

Раймон отвел в сторону полог и опустился на колени. Элеонора покорно лежала и, как слепая, прикасалась к его лицу, искаженному страстью и волнением. Очень медленно она привлекла его к себе и со вздохом закрыла глаза…

Только теперь Элеонора, после десяти лет замужества, испытала, какой может быть любовь. Она и Раймон неистово отдавались друг другу, в слепой страсти забыв об окружающем мире. Ее желание было ненасытно…

* * *

Предоставив Людовику принимать франкских господ из Сирии или Палестины, они исчезали под предлогом охоты или прогулки по побережью. Чаще всего выбирали место, где был обнаруженный Раймоном грот.

И почти каждую ночь они могли быть вместе. Людовик дал обет, что во время крестового похода не будет прикасаться к жене, а Констанция воздерживалась от супружеской жизни, ибо ждала ребенка.

Но чем больше они любили друг друга, тем сильнее становилось их желание. Они не замечали ни любопытных взглядов, которыми их провожали, не прислушивались к слухам и сплетням, не видели ни насмешливых лиц, ни нахмуренных бровей священников. Раймон, обнимая Элеонору, мечтал вслух:

– Мы разорвем все путы, связывающие нас. Людовик вернется на родину без тебя, а я прогоню Констанцию.

– Какой священник осмелится обвенчать нас, – вздыхала Элеонора. – Мы состоим в слишком близком родстве…

Но он лишь беззаботно смеялся.

– Что значит для нас церковь и брак? Мы принадлежим друг другу и это единственно важно. Я сегодня же вечером поговорю с Людовиком и моей женой.

Но когда вечером Раймон встречал спокойный взгляд короля, он забывал ту речь, которую старательно готовил. Как может он объяснить непобедимость страсти этому человеку, который даже не заподозрил их?

* * *

Элеонора поправляла волосы перед большим зеркалом, когда рядом с ней возник Людовик. Он сделал знак ей и служанке, который предупреждал все возможные церемонии, и в ожидании сел на скамеечку. Элеонора улыбнулась ему и вновь повернулась к зеркалу. Она была прекраснее, чем когда-либо. Любовь пошла ей на пользу, ее цвет лица сделался нежнее, глаза лучились, а губы стали ярко-красными. В мерцающем свете свечей казалось, что ее волосы живут своей собственной жизнью, а зеленые драгоценные камни, которые украшали их, делали ее похожей на богиню моря.

Она жестом отослала служанку и повернулась к мужу, все еще искоса глядя в зеркало.

– Вы желаете сообщить мне что-то, сир?

Людовик кивнул, и на губах его обозначилась усмешка.

– Да, я хотел попросить вас собраться. Завтра утром мы отправляемся в Иерусалим.

От изумления глаза Элеоноры сделались неестественно большими, рот открылся, и она еле подавила в себе возглас негодования. Отъезд? Он говорит об отъезде? Он хочет увезти ее? каким образом эта безумная идея могла прийти Людовику в голову? Разве он не знает, что она никуда не собирается ехать? Ах да, конечно, он этого не знает! Не глядя на него, она промолвила:

– Поезжайте без меня, сир, у меня нет никакого желания отправляться в Иерусалим.

Голос короля не повысился и не потерял своей обычной кротости и нежности:

– Я не прошу вас сопровождать меня, Элеонора, я приказываю вам начать приготовления к путешествию. Надеюсь, вы меня поняли.

На этот раз она взглянула на него и увидела, что он очень бледен и черты его лица напряжены, но было уже поздно идти на попятную. Да она этого и не хотела.

– Я прекрасно поняла вас, Людовик, это вы меня не поняли. Я не поеду, ибо я не желаю ехать. Я никуда с вами больше не поеду. Я хочу разойтись с вами.

– Дабы продолжать вести тот скандальный образ жизни, который вы ведете с тех пор, как мы приехали сюда? Я ведь все о вас знаю.

– Вы знаете?! Кто сообщил вам об этом?

– Никто. Достаточно было просто внимательно наблюдать за вами. Мне нужно было только время, чтобы окончательно увериться в этом. И только по одной простой причине я безгранично доверял вам и, кроме того, не мог предположить, что наш гостеприимный хозяин унизится до кровосмешения. Прошу извинить меня.

Элеонора промолвила слегка дрожащим голосом:

– Вам не понять этого, Людовик. Я знаю, никому не дано понять этого. Но мы не можем жить друг без друга, подобно тому, как рыба не может жить без воды. Вы должны даровать мне свободу. Я покидаю вас… но что вам до этого? Вы никогда меня не любили.

– Предоставьте судить об этом мне. Но речь идет о другом. Как бы я не ненавидел вас либо презирал, я повелеваю вам следовать за мной, мадам, ибо вы – королева Франции. Вы, кажется, забыли, что королева не может вести себя как уличная девка. Ради того, чтобы спасти корону, в первый раз за всю нашу совместную жизнь вы обязаны мне повиноваться. Я требую этого.

Элеонора ощутила страх перед этим невероятно спокойным и уверенным голосом.

– Никогда! Я останусь здесь.

Людовик медленно поднялся и пожал плечами. Казалось, он внезапно устал и постарел на десять лет.

– Мадам, у вас нет выбора, – сказал он, вздохнув, и ушел.

Когда она осталась одна, некоторое время сидела безмолвно и неподвижно. Из зеркала на нее смотрело ее отражение с расширенными, испуганными глазами. Затем она встряхнулась, как собака, вышедшая из воды, и заставила себя рассмеяться. Принудить ее последовать за ним? Людовик лишился рассудка! Она здесь с Раймоном, в его дворце, под его защитой. Людовику придется подчиниться воле своего соперника, иначе его заставят сделать это. Она решительно направилась к двери, отодвинула портьеру и… Два с ног до головы закованных в доспехи человека с пиками преградили ей путь.

С гневным воплем она выпустила портьеру и подошла к окну. Хотела выйти на террасу, доступ к которой всегда был открыт. Но и там ей преградили путь две пики. Элеонора прижала руку к сильно бьющемуся сердцу и вернулась в комнату, пытаясь найти выход. Она вновь подошла к двери и обратилась к одному из стражников:

– Пойди, позови князя Раймона, – лихорадочно шепнула она ему. – Скажи, чтобы немедленно пришел сюда… я дам тебе золота.

Бронированная статуя молчала. Лишь шлем колыхнулся слева направо и справа налево в знак отказа. Как сраженная молнией, она вернулась в комнату и бросилась на кровать. Невозможно, чтобы наступила ночь, а Раймон так и не узнал, что произошло, и не поспешил к ней на помощь. Скоро он появится с обнаженным мечом и разгонит эту стражу…

Но время шло, а Раймон не приходил. На рассвете в комнату вошел Людовик.

– Достаточно, мадам, – только и сказал он. Элеонора покачала головой.

– Нет, я отказываюсь сопровождать вас. Он вздохнул и пожал плечами.

– Сожалею, но вы вынуждаете меня пойти на крайние меры.

Он подошел к двери и подал знак. Вошли два рослых лучника.

– Отнесите королеву в ее паланкин, – приказал он. Элеонора дернулась как укушенная змеей. Ее щеки густо покраснели.

– Нет, – проговорила она хриплым голосом, – я последую за вами, не применяйте ко мне силу.

Она отвела руку, которую ей предложил король, и стала спускаться по пустой лестнице. Казалось, в это утро во дворце не было ни одной живой души. Из-за любого угла, с надеждой думала она, мог появиться Раймон. Но они достигли двора, не встретив ни одного человека. Там ее ожидали свита верхом на конях и носилки, занавески которых Людовик собственноручно раздвинул в стороны.

– Садитесь, мадам.

В отчаянии Элеонора бросила последний взгляд на ворота, через которые ей предстояло проехать. Никого. Она и не подозревала, что Раймон после бурного объяснения с королем дал слово не мешать королю делать то, что он сочтет нужным. Он слишком нуждался в помощи Людовика в борьбе против своего врага, турка Зенги, и ради военной помощи поставил на карту свою любовь.

Поскольку Элеонора ничего не знала об этом, в пути она постоянно оглядывалась, надеясь увидеть Раймона с обнаженным мечом во главе многочисленного войска. Лишь несколько дней спустя, когда на горизонте появились стены Иерусалима, она похоронила все свои надежды и поняла, что он не придет ей на помощь.

По пути домой они сделали остановку в Риме, где их принял папа Евгений III. Молва, которую вызвали приключения Элеоноры, достигла и его ушей, и Великий Понтифик приложил все усилия, дабы склеить разбившийся, расколовшийся на три четверти брак.

Супруги, которые едва ли перемолвились несколькими словами с тех пор, как уехали из Антиохии, сидели в Латеране[13] напротив маленького, одетого в белое старичка и пытались понять слова примирения, которые он им нашептывал.

– Лишь тот, кто прощает, может надеяться на прощение, – сказал он Людовику.

Элеоноре он шепнул:

– Лишь тот, кто искренне раскаивается в своем прегрешении, получает искупление грехов.

Чтобы доставить ему радость, они подписали мирное соглашение, в котором один забывал нанесенное ему оскорбление, а другая обязывалась не повторять подобных ошибок. Вечером Людовик пришел в покои Элеоноры.

Примирившись, они вернулись во Францию, где все это время кораблем государства правил уверенной рукой Сюжэ, первый министр и аббат Сен-Дени. Но пропасть между ними была слишком глубока, и они знали это. Когда они опять поселились во дворце, им сделалось ясно, что, несмотря на рождение дочери, ничего уже не будет как прежде. Аликс была обязана жизнью той ночи в Риме.

Связь Элеоноры с ее дядей наделала слишком много шума, и Людовику не давали забыть о ней. Знать, духовенство и народ были в этом случае на редкость единодушны. Все были задеты, ибо на королевство легло пятно позора. И Людовику приходилось постоянно бороться с интригами.

Желая избежать невысказанных упреков, которые можно было увидеть на всех лицах, Элеонора решила провести некоторое время в своих владениях в Аквитании. Она вернулась в Омбриер.

Здесь она обрела покой, в котором так нуждалась, чтобы залечивать свою рану, которая никак не зарубцовывалась. В стенах замка, где оба они провели свое детство, образ Раймона ожил сильнее, чем прежде.

В это время умер аббат Сюжэ, человек, который всегда советовал обуздывать себя.

Однажды в замке появился гонец из Франции. То был Ги де Гарлан, доверенное лицо Людовика. Он преклонил колена перед Элеонорой и потупил взор.

– Мадам, я принес вам печальную весть. После долгих раздумий наш господин король решил разорвать те путы, что связывают вас. Отныне вы не королева Франции.

Она с твердостью приняла этот удар, лишь кивнула, чтобы показать, что поняла, и устремила взгляд вдаль, на побережье, которое через открытое окно угадывалось в тумане. Она уже не была королевой, но она остается герцогиней Аквитанской… и она свободна! Свободна, чтобы вернуться к своей большой любви!

2. Яростью Божьей – королева Англии

Элеонора закуталась в меховой плащ, который был наброшен на, плечи, и протянула замерзшие руки к огню. От жара, поднимавшегося от горящих поленьев в огромном камине, руки согрелись, и она пошевелила пальцами, чтобы проверить их гибкость. Ее лицо зарумянилось от огня, но спина все еще мерзла. Королева тяжело вздохнула. Казалось, это ужасное время года никогда не кончится и Англия навеки похоронена под снегом. Есть ли еще солнце в этом мире?

Высокое кресло с прямой спинкой было поставлено так, что королева, сидя на нем, не могла взглянуть в окно, не увидев тяжело нависшего, темно-серого неба. Она наклонилась к камину и потерянно посмотрела в огонь, будто ища там ответа на свои сокровенные мысли.

Человек, который сидел напротив нее, воспользовался ее задумчивостью, чтобы тщательно изучить лицо королевы. С тех пор, как она благодаря своему второму мужу, Генриху Плантагенету, графу Анжуйскому, названному королем Генрихом II поднималась по ступеням английского престола, она постоянно интересовала Томаса Бекета. В свои тридцать семь лет канцлер королевства больше всего на свете любил исследовать чужие души и читать по лицу сокровенные помыслы.

Внезапно королева подняла взор и посмотрела гостю прямо в темные глаза.

– Не пытайтесь отрицать того, что очевидно, Бекет, – промолвила она. – Когда я увидела эту женщину в день коронации среди придворных дам, я знала, что меня отталкивает от нее. Когда король женился на мне, он не порвал с ней. Напротив, она все еще его любовница.

Бекет изобразил подобие улыбки, но его глаза оставались прежними.

– Мадам, я восхищаюсь уверенностью вашего высочества, но не понимаю, как вы во время такого торжественного празднества, каковым является коронация, смогли сделать подобное наблюдение… столь тонкое наблюдение.

– Женщины чувствуют связь, уважаемый канцлер. Мне достаточно было поймать один взгляд, которым обменялся король с этой женщиной, чтобы узнать правду. Почему вы отрицаете то, что очевидно? Я считала вас своим другом.

Слегка нахмурив брови, она изучала его узкое лицо, которое не было красиво, но носило отпечаток высокого ума. По этому модно одетому человеку, который рассеянно играл золотой цепью, висевшей на шее, еще нельзя было сказать, что это будущий святой и ему предстоят долгие годы мученичества. Лишь черные глаза, доставшиеся ему в наследство от матери, восточной принцессы, которая по любви сделалась англичанкой, свидетельствовали о его незаурядности. В остальном он был совершенно невзрачен, но вопреки всему Элеонора любила этого Бекета. Он всегда доказывал ей свою дружбу тем, что все два года, которые она была замужем, всегда говорил ей правду.

– Вашему высочеству прекрасно известно, что я его друг, – промолвил он. – Почему же тогда я должен отвечать на этот вопрос? Король таков, каков он есть; при этом он – хороший король и ваш брак с ним, мадам, очень полезен для страны. Что вас мучает?

Элеонора нервно похлопывала узкими руками по подлокотникам кресла. Ее бледные щеки покраснели.

– Ни одна женщина не любит, чтобы ее муж насмехался над ней. И королева Англии тоже. Я знаю одну женщину, которая старше своего мужа на десять лет и не может предъявлять ему никаких требований. Но я также знаю, что мне тридцать два года, я еще красива, и не потерплю никакой другой женщины, которая притязает на моего супруга.

– Полно, мадам, – уклончиво сказал Бекет. – Гордость вашего высочества никоим образом не задета. Если уж король воистину продолжает видеться с леди Клиффорд, то он очень хорошо это скрывает. Во всяком случае, оскорбления вашего высочества удалось избежать.

Он не смотрел на нее, а внимательно разглядывал свои руки. Тихим голосом он продолжал:

– Если вы любите вашего супруга, мадам… Он прервался. Элеонора вздрогнула.

– Вы прекрасно знаете, что я люблю его. Разве иначе я жила бы здесь, в этой ледяной стране, где умираю со скуки?

– Престол… обладает весьма мощной силой привлекательности.

– Престол? Я обладала куда лучшим престолом. Вы полагаете, что так уж упоительно быть королевой Англии после того, как однажды побывали королевой Франции? Нет, Бекет, если бы я не любила Генриха, я бы никогда не покинула мою прекрасную Аквитанию с ярким синим небом, теплым солнцем и зелеными полями. Всего этого мне не хватает здесь, и меня мучает тоска по родине…

* * *

Бекет полагал, что хорошо изучил душу своей госпожи, но Элеонора сама не понимала себя. После заключения брачного соглашения она долго размышляла о тех преимуществах, которые буквально отдавала в руки этому двадцатилетнему юноше. Он был скорее грубиян, чем знатный дворянин. Он завладел ею, даже не спросив ее согласия.

Это случилось два года назад в Омбриере, но Элеонора помнила этот день так хорошо, как будто это было вчера. После сообщения Ги де Гарлана о том, что король Франции изгнал ее, она разозлилась и беспрестанно думала, не нанять ли ей корабль и не отправиться ли на нем в Святую Землю. Но колебалась, ибо не была по-настоящему уверена, что Раймон будет счастлив вновь ее увидеть. С тех пор как Людовик насильно увез ее из дворца в Антиохии, он не предпринимал никаких усилий, чтобы встретиться снова. Так прошли годы…

Однажды, когда она задержалась в замке Пуатье, чтобы уладить раздоры среди знати, ей сообщили, что граф Анжу, Генрих Плантагенет, ждет у подъемного моста и желает ее видеть.

Она хотела было сразу же ему отказать, ибо вспомнила, что встречала его еще при дворе своего мужа, короля Франции. Она вспомнила его бесстыдный взгляд, которым он бесцеремонно рассматривал ее, как бы примеряя к своей постели. И тогда еще пришла к заключению, что он неприятный, невоспитанный юнец.

Но было бы неучтиво указать на дверь могущественному соседу. Генрих был принят, и с видом победителя он прошествовал через зал, взглянул ей в лицо тем же дерзким взором, и его улыбка, казалось, была еще более наглой.

– Мадам, – сказал он без обиняков, – вы прекраснее, чем все остальные. Но не слишком ли затянулось ваше уединение? Так ваша красота может лишиться блеска.

Столь странное объяснение заставило Элеонору потерять дар речи. Генрих беззаботно поглощал кушанья, которые были ему принесены. Затем он предложил своей гостеприимной хозяйке сжатый кулак, на который она должна была положить свою руку. Так он повел ее в спальные покои. Рука Элеоноры дрожала как лист на ветру, но Генрих, казалось, не замечал этого.

Уже в покоях герцогиня хотела пожелать ему спокойной ночи и покинуть его, но Генрих плотно прикрыл за собой дверь, как будто он был у себя дома.

– Вы сошли с ума! – вскричала она.

На что он совершенно серьезно покачал своей рыжей головой.

– Никоим образом. Я же сказал вам, что ничего хорошего из вашего уединения не выйдет. Я решил избавить вас от него.

– Кто вам сказал, что я хочу этого?!

– Здравый человеческий разум: наши владения находятся рядом, вместе мы образовали бы могучее государство. Когда-нибудь, когда король Стефан умрет, я получу английскую корону, на которую имею право со стороны матери. Вы должны выйти за меня замуж, Элеонора. Если мы будем вместе, нам никто не сможет противостоять.

Она поморщилась и покачала головой.

– Я молод, честолюбив, – продолжал он, – кроме того, я люблю вас так, как только может любить мужчина, ибо я еще не видел женщины прекраснее вас…

Он положил свои сильные руки на плечи герцогини и без сопротивления с ее стороны привлек к себе. Она почувствовала у себя на шее и затылке прерывистое, горячее дыхание юноши и закрыла глаза. Он обнял и потянулся к ее губам.

– Через восемь дней вы станете моей женой, – прошептал он, – но уже сегодня ночью вы станете моей…

Несколько дней спустя они поженились. Это было 18 мая 1152 года, ровно через два месяца после того, как Людовик VII изгнал Элеонору.

Бекет относился с пониманием к тяжелым мыслям своей госпожи. Вот уже несколько лет, как Элеонора не переживала никаких радостей, кроме рождения, к сожалению больного, Гийома. У Генриха II который был одержим идеей мирового государства и мирового господства, не оставалось в душе места для нежных чувств. Конечно, он любил Элеонору, она была красива, он обладал ею, и именно ей он был обязан необыкновенным расширением своей власти. Он был не так глуп, как этот добропорядочный Людовик Французский, чтобывыпустить из рук такую добычу, как Аквитания. Но поскольку он был уверен в Элеоноре, он не особенно занимался ею.

Тем не менее Бекет с удовлетворением отметил, что его друг король отказался от своей связи с Розамундой Клиффорд после того, как впервые вступил в брак. Розамунда, и это признавали и завистники, была, наверное, самой прекрасной девушкой в королевстве. Но она была глупа, а Бекет знал, что нет ничего опаснее безрассудной женщины. Если она и дальше будет вести себя подобным образом и делать таинственные намеки, в один прекрасный день это обернется большими неприятностями.

Покинув Элеонору, Бекет решил напомнить при случае Генриху, что у того есть кой-какие обязанности перед его пылкой аквитанской супругой. Дело не должно кончиться тем, что Элеонора разъярится и поступит со своим вторым мужем точно так же, как с первым. Вряд ли это укрепило бы трон Плантагенетов.

* * *

К несчастью, глупость Розамунды оказалась проворнее, чем все замыслы Бекета. Двумя днями позже эта красавица появилась на балу в Вестминстере в золотом, усыпанным драгоценными камнями поясе, который невольно приковывал внимание. На Элеонору же этот пояс произвел особенно сильное впечатление, ибо в самом большом камне на нем она узнала карбункул, который однажды подарила Генриху.

От гнева королева сделалась бледной, как ее покрывало, но, когда Розамунда подошла к ней на поклон, она ничего не сказала, лишь повернулась к своему мужу, который покраснел ровно настолько же, насколько она побледнела. Он явно не рассчитывал на то, что его любовница покажется на людях с этим подарком. Этот дар он приказал изготовить к появлению на свет сына, которого она ему родила. Он склонился к Элеоноре, чтобы что-то сказать, но когда попытался положить ей на плечо руку, она дернулась как от укуса змеи.

– Извините меня, сир, за то, что я не разделю с вами трапезы, но я себя не слишком хорошо чувствую.

Не зная, что ответить, король лишь посмотрел на нее с мольбой. Мертвая тишина воцарилась вокруг. Только леди Клиффорд не поняла ровным счетом ничего и самодовольно улыбалась. Элеонора смерила уничтожающим взглядом своего мужа.

– При дворе не должно быть двух королев, – бросила она ему. – Итак, довольствуйтесь той, которую я уступаю вам.

Презрительный тон вывел Генриха из оцепенения. Он стиснул кулаки и рванулся к жене. Но крепкая рука Бекета легла ему на плечо.

– Сир, королева вспыльчива, не стоит волновать ее, в противном случае она может выбрать в качестве места пребывания Аквитанию. Она уже тоскует по своей родине.

Спокойный голос канцлера подействовал на него как ушат холодной воды. Король понял намек. Если оскорбленная Элеонора вернется домой и потребует развода, он лишится не только жены, но и Аквитании.

– Если кто-то и заслужил ваш гнев, – продолжал Бекет, – то это, конечно же, не королева.

Его взгляд отыскал прекрасную, светловолосую Розамунду и как бы случайно остановился на ней. Король пожал плечами.

– Конечно, я заслужил взбучки. Я должен был знать, что ее щегольство, кокетство и тщеславие не позволят ей утаить этот подарок. Она хочет, чтобы ей завидовали. Ты прав, Томас, я пойду к королеве.

Он поднялся и последовал за Элеонорой. Весь двор был в замешательстве: идти ли к столу или ждать, пока буря уляжется.

– Вы должны выбрать между мною и этой женщиной, – выпалила Элеонора. – Женщины моего рода не привыкли к тому, чтобы их в собственном доме подвергали насмешкам. Я не потерплю этого.

– Вы – моя жена и останетесь ею, – ответил Генрих тем же тоном. – По своей воле, или вопреки ей, даже если мне придется заключить вас в тюрьму!

– Я обращусь за помощью к моему первому супругу, если вы совершите насилие. Я позову своих подданных из Аквитании…

– Ваш первый супруг высмеет вас. Он женился на Констанции из Кастилии и забыл вас.

– Точно так же я хочу забыть и вас. С меня хватит этой ужасной холодной страны, с меня хватит вашей жестокости, ваших любовниц и всего прочего… Я попрошу помощи у европейских княжеских домов!

– Но вы же носите от меня ребенка. Будьте благоразумны, Элеонора! Я всегда любил вас за ум и красоту, что же дурного в том, что я оказываю милости и благосклонность другим женщинам, если мое сердце принадлежит вам?

– Я не знаю, как бы повели себя вы, если бы я была подобным же образом милостива и благосклонна к молодым людям. Я желаю сказать одно: если Розамунда не исчезнет из вашей жизни, я покину вас или найду способ избавиться от нее.

– Вы сошли с ума! Как я должен понимать вас?

Казалось, гнев Элеоноры неожиданно исчез. Она посмотрела на Генриха с очаровательной улыбкой, которая противоречила ее взгляду и тону.

– Вы должны это понять следующим образом, мой любимый Генрих: я прикажу убить ее. Просто-напросто…

Угрозы и могущество Бекета сделали свое дело, Генрих сдался, и Розамунда исчезла со двора по причине плохого здоровья. Врачи запретили ей отравленный воздух Лондона, и Розамунда затворилась в отцовском замке Вудсток в полном одиночестве и забвении. Элеонора вздохнула с облегчением. Пребывание Розамунды в сельской глуши заставило Генриха вскоре позабыть о ней. Что же касалось Элеоноры, то она после рождения своего последнего ребенка большую часть времени проводила с трубадуром из ее родных краев, который недавно прибыл сюда. Его прибытие опередила молва о нем, как о выдающемся поэте и сердцееде. Звали его Бернар де Вентадур.

Когда Элеонора слушала пение Бернара, она была убеждена, что слышит самый прекрасный голос, который когда-либо был на земле. Он понимал это и вкладывал все свое чувство в песенку, которую написал для нее, о чем красноречиво говорил взгляд его темных глаз.

Королева слишком хорошо знала мужчин, чтобы обмануться этим взглядом. Бернар де Вентадур любил ее, в этом она была уверена, и меньше всего на свете она хотела лишиться этой любви. Было так отрадно осознавать, что сердце этого человека пылает ради нее, и его жар согревал сердце королевы, внушал ей, что она все еще красива и желанна. Элеонора вздохнула, и ее мысли на какое-то время перекинулись от певца на мужа. Совместно прожитые годы не сблизили их, хотя каждый год она дарила ему ребенка. Он выказывал свое восхищение, целовал новорожденного, затем возвращался к своим бесчисленным любовницам и ожидал рождения нового ребенка. В остальном они были совершенно чужими друг другу – король и королева Англии. Две статуи, которые поставлены на один пьедестал, и больше ничего. Между ними не существовало человеческого тепла, только их еще связывали тщеславные интересы.

– Вы не слушаете меня, мадам, – промолвил Бертран с нежным укором, – вам не нравится моя песня?

Она улыбнулась ему.

– Конечно, нравится, мой дорогой друг. Продолжайте, я слушаю.

Это было в тот день, когда она узнала, что Генрих регулярно охотится в области Вудсток. Он основал там свою резиденцию и иногда оставался там на два или три дня, когда она думала, что он в Йорке или Сэлсбери. Один из ее гонцов, которого она с поручением посылала в эти края, видел, как экипаж короля выезжал из замка Клиффордов.

Тайный опрос крестьян из окрестностей приоткрыл завесу. Элеонора искусала губы до крови и побледнела от гнева. Итак, он не сдержал своего слова, он все еще продолжает посещать Розамунду, и, без сомнения, об этом уже сплетничают при дворе. Эта слепая, доверчивая королева дает столько поводов для смеха…

С раннего утра Элеонора двинулась в путь, возглавив отряд, который она сама собрала. Этот отряд состоял из двух дам и вооруженных до зубов мужчин, которыми командовал один дворянин. Покрывала и плащи развевались на ветру, королева скакала очень быстро, и ее свита едва поспевала за ней. Гнев переполнял ее и придавал ей силы. Ей ничего не оставалось делать, кроме как убить эту бесстыдницу, которая насмехалась над ней.

Когда черная, поросшая мхом башня Вудстока появилась из темноты леса, Элеонора почувствовала, как забилось ее сердце. Ее охватило упоение, сходное с одержимостью охотника, который преследует дичь, зная, что через мгновение упадет. Пробил час возмездия!

Всадники заполонили весь двор замка, так и не встретив ни одной живой души. И хотя двор был чист и ухожен, он казался необитаемым.

– В этом здании никто не живет, – сказала леди Суффолк, которая находилась в свите королевы.

Элеонора покачала головой.

– Он только так выглядит. Люди здесь не ожидали визита. Но король регулярно приезжает сюда и проводит многие дни. Здесь наверняка есть тайные комнаты. Я хочу узнать, что там еще есть.

– Я буду сопровождать ваше величество, – сказал предводитель эскорта.

– Нет, я пойду одна. Это не входило в мои намерения. Элеонора слегка приподняла бархатное платье и вошла через низкие ворота в дом. Перед ней простирался длинный коридор. Она пошла по нему, завернула за угол, обнаружила второй коридор, открыла одну дверь, пересекла зал, нашла еще один коридор…

Ее все больше и больше охватывало изумление: в этом замке почти невозможно было найти дорогу, комнаты и коридоры были расположены так, что образовывали настоящий лабиринт. В какое-то мгновение королева почувствовала, что окончательно запуталась. Залы и переходы были совершенно пусты, но освещены факелами, что указывало на присутствие людей. Казалось, им не было конца. Но спустя полчаса королева обнаружила роскошно обустроенную комнату, убранную дорогими тканями, с большой постелью за тяжелой занавесью из голубого шелка. Она явно принадлежала женщине и казалась обжитой. Но и эта комната была пуста.

Элеонора гневно стиснула зубы. На скамейке для коленопреклонений, которая стояла перед красивым изображением Святого Семейства, она обнаружила перчатку из грубой кожи, которой пользуются охотники для того, чтобы носить на руке сокола. Это была перчатка Генриха.

В комнате были еще две двери, но каждая из них выводила в один из бесконечных коридоров, которые, казалось, пронизывали все здание. Элеоноре было ясно, что в этой путанице был свой смысл, и Генрих и его любовница знали запутанный план здания и пользовались им, дабы избежать непредвиденных сюрпризов. Лабиринт был расположен так искусно, что, выглянув из окна, Элеонора установила, что она уже не находится на первом этаже, хотя ей не попадалось по пути ни одной лестницы.

Она заткнула перчатку за пояс. Затем обнаружила рядом с пяльцами у камина катушку с шелковыми нитками, привязала конец нитки к ручке двери и принялась разматывать катушку. Эта нить Ариадны предназначалась для того, чтобы дважды не идти по одному и тому же пути; благодаря ей, после некоторого блуждания Элеонора все же вернулась к воротам, ведущим к выходу. Она мрачно взглянула на своих спутников, которые, слегка обеспокоенные, ждали ее у лошадей. Леди Суффолк подошла к ней.

– Ваше величество, вы очень бледны. У вашего величества болит что-нибудь?

– Чепуха, Джейн. Я чувствую себя великолепно. По коням, нам нечего здесь больше искать. Дом пуст.

Этот приказ дался ей легче, чем сознание того, что вспугнутая горлица выскользнула у нее из рук и провела ее. Она не хотела думать ни о поражении, ни о том злорадстве, с которым любовница наблюдала за ее блужданиями, но гнев ее возрастал. Закутавшись в плащ, как в панцирь, королева скакала назад в Лондон. Она затворилась в своих покоях, не сказав никому ни слова, и ничем не выдала ни гнева, ни нетерпения.

Когда появился король, она, не выказывая никакого волнения, холодно сообщила ему о своем намерении отправиться в Аквитанию.

– Знатные люди моей страны требуют моего присутствия, – сказала она, – было бы неразумно их разочаровывать… Завтра утром я выезжаю.

– К чему такая спешка? Кто вас торопит? Вы нужны и здесь.

Слабая улыбка обозначилась на лице королевы. Она пожала плечами.

– Но в гораздо меньшей степени, господин. Гораздо меньшей.

Движением руки она предупредила его ответ. Затем вынула перчатку для соколиной охоты из ящика и бросила перед ним на стол.

– Вряд ли вы сможете убедить меня в обратном, Генрих. Быть может, впервые в своей жизни король не знал, что ему ответить. Он лишь опустил голову.

Рано утром на следующий день королева отплыла с небольшой свитой, куда входил и Бертран де Вентадур, на корабле королевской флотилии в Бордо. Уже вечером, по прибытии в Омбриер, она стала любовницей своего придворного поэта.

* * *

В ослепительных лучах юга туманные дни в Лондоне даже не вспоминались. Элеоноре казалось, что она пробудилась от кошмара. Новая любовь избавила ее от предыдущей, которую так унизил король Генрих. Бернар был мягок, нежен, бесконечно влюблен, безумен от радости и едва мог поверить в свое великое счастье.

Во время этого безмятежного существования Элеонора получила весть о том, что Розамунда Клиффорд водворена в монастырь. Эту новость она восприняла холодно. Ей было уже ясно, что Генрих не из-за нее заключил свою любовницу в монастырь, просто он хотел от нее отделаться. Кроме того, она стала совершенно равнодушна к Генриху, он как будто умер для нее.

Дети росли в ее окружении, из них она больше всего любила Ричарда, чье военное воспитание доверила старому гасконскому вояке по имени Меркадер, который полюбил мальчика как собственного сына. Под его руководством, Элеонора была уверена, Ричард станет отважным воином.

Поскольку отныне ничто не мешало ее счастью, королева Англии решила большую часть времени проводить в своих владениях. К Англии она питала непреодолимое отвращение, ибо там ни одного дня она не была счастлива, и в дальнейшем подписывала свои письма так: «Элеонора, Божьей яростью – королева Англии».

К несчастью, до ушей Генриха II вскоре дошли любовные посвящения Бернара де Вентадура. Из чувства мести, как будто он был единственным обманутым, Генрих дал понять своей супруге, что накажет ее за измену, как только убедится в этом. Пока Бернар оставался рядом с Элеонорой, он был в опасности. Она отослала его.

– Что станет со мною без моей дамы, – жаловался трубадур.

– То же самое, что и со мной без тебя: это будет величайший пример благоразумия. У нас были прекрасные мгновения, Бернар. Теперь пришла пора платить за них. Сделаем же это с улыбкой, насколько у нас хватит сил…

Но несмотря на эти мужественные слова, ненависть и отвращение Элеоноры к своему супругу лишь увеличивались. Этот человек был каким-то воплощением зла в ее жизни.

Когда она уверилась, что Бернар находится в безопасности, она вздохнула с облегчением. Время любви закончилось. Теперь она должна подумать о своих детях и о своих вассалах. Аквитании требовались ее сила и энергия, и она не хотела уклоняться от своих обязанностей.

Время шло и приносило радости и огорчения. Все дети превратились в юношей и девушек, кроме умершего маленького Вильгельма. Дочь Элеонора стала королевой Кастилии, Жанна – королевой Сицилии, а Матильда – герцогиней Баварской. Юный Генрих женился на Маргарите, дочери Людовика Французского и его второй жены, а Ричард и Аликс, дочь того же Людовика VII и его третьей супруги Адели де Шампань, были помолвлены.

Много лет подряд Элеонора предлагала убежище у себя в стране своему другу Бекету. Экс-канцлер стал архиепископом Кентерберийским, и поскольку он всерьез был озабочен судьбой церкви, на которую Генрих II хотел наложить руку, он встал на сторону оппозиции. Дружба с королем на этом закончилась. Когда Бекет возвратился в Англию, по поручению Генриха II он был убит. Народ встал на сторону Бекета, он был провозглашен святым, и Генрих должен был публично приносить покаяние.

По этому случаю Элеонора ездила в Англию, но вид полуобнаженного супруга, который перед гробом Бекета каялся перед священниками, не смягчил ее сердца. Ее ненависть только возрастала и объединялась с ненавистью Ричарда, который должен был мириться с тем, что его отец, охваченный старческой похотью, обесчестил его невесту Аликс. Этого он не мог простить ему.

Сыновья Генриха восстали против своего отца. Элеонора поддерживала их всеми возможными способами. Однако они были разбиты и побеждены, и хотя Генрих простил своих сыновей, он приказал посадить в тюрьму Элеонору. Она провела шестнадцать лет в тюрьме Солсбери.

Смерть Генриха даровала ей свободу. Ее старшие сыновья умерли, Ричард завладел престолом. Мать была ему верной помощницей. Когда он возвратился из крестового похода, именно она нашла ему новую невесту в Сицилии, Беринжар из Наварры. Когда он томился в заключении, именно она спасала королевство от голода. Именно она приказала отыскать его в австрийских тюрьмах и заплатила за него выкуп. Она собственной рукой закрыла ему глаза, когда в замке Шало в него попала стрела.

Неустанно, несмотря на свои годы, она ездила в Кастилию, дабы навестить своих внуков и свозить их во Францию, где теперь правил Филипп-Август, внук Людовика VII. Она устроила ему брак с кастильской принцессой, которую звали Бланш, и которая была матерью будущего Людовика Святого.

Наконец, и старая королева обрела покой. Изнуренная и состарившаяся, но с ясным рассудком, она отошла в мир иной в аббатстве Фонтевро 31 марта 1204 года. Ее похоронили там, где уже покоился ее сын, Ричард Львиное Сердце, на родной земле, где в бурные дни своей жизни она всегда находила утешение и отраду.

Когда Элеонора Аквитанская покидала сей мир, она и не догадывалась, что именно она посеяла семя беспощадной войны, которая в течение ста лет беспрерывно опустошала землю Франции.

ТРИ КОРОЛЕВЫ ДЛЯ ОДНОГО КОРОЛЯ

КОРОЛЕВЫ С ВЕРНЫМ СЕРДЦЕМ

Изабелла из Хеннегау

Быстрым движением руки Изабелла приказала трубадуру замолчать. Покраснев от смущения, он умолк и прижал ладонью струны. Она не желала его обидеть, дружелюбно ему улыбнулась и обратилась к одной из своих дам.

– Вы слышали, Эммелина? Мне почудился звук охотничьего рога.

Эммелина прекратила прясть. Чтобы лучше слышать, она чуть приподняла край головного платка из прекрасного льна и проворчала:

– У вашего величества хороший слух, раз вы можете среди шума, который подняли каменотесы, различить звук трубы. Однако… мне кажется, что я тоже что-то слышу…

– Мне тоже кажется, – сказала Вильгельмина и отодвинула от себя шитье.

– Это он! Я была уверена, что король возвращается домой. Изабелла подобрала бархатное платье, которое из-за холодов было отделано мехом, и со всем проворством пятнадцатилетней девушки подбежала к окну, вскочила на высокую каменную ступеньку, встала на колени на скамью в нише и открыла тяжелую, покрытую свинцом створку окна. Порыв ветра раздул ее белое покрывало, которое удерживалось на лбу золотым, украшенным сапфирами обручем.

– Мадам, мадам, – вскрикнула сердито Эммелина, – будьте же осторожны. Вы опять простудитесь!

Но Изабелла не слышала. Она далеко высунулась из окна. Берега Сены были едва видны в ранних сумерках февральского вечера и в сгущающемся тумане, но верхушки крыш и башни города были видны отчетливо, особенно фронтон больницы, а за ним нечто вроде крепости – резиденция архиепископа. Едва различимы были каменотесы и плотники на строящейся площади Нотр-Дам. Когда совсем темнело, умолкали удары зубила по камню и пение подмастерьев на строительных лесах. Собор, который строился уже более двадцати лет, за последние годы сильно продвинулся. Хоры и поперечный неф были уже готовы, а вместе с ними и основная часть главного нефа. В нем было что-то могущественное, то был великолепный псалом из камня, которому на долгие века предстояло стать символом Парижа.

Звук охотничьих рогов приближался и уже смешивался с криками торговцев водой и матросов на реке. Доски большого моста сотрясались под копытами лошадей, а стража во дворе подготавливалась к приему. Изабелла видела из окна приближающуюся группу охотников, прибывших из Венсена, где они охотились на вепрей: загонщиков, которые сейчас думали только о том, как бы промочить горло, оруженосцев с лающими охотничьими собаками на поводках, которые не хотели идти, ибо чуяли мертвого вепря, висевшего на копьях двоих мужчин, покрытых грязью и пылью рыцарей из свиты короля. И лишь после них она увидала его!..

Его черный большой конь от избытка темперамента пытался танцевать, лягаться, вырваться вперед, но он сдерживал его, при этом едва пользуясь уздой и обходясь силой своих ляжек и коленей. Филипп-Август был высок и атлетически сложен, у него было красивое, но немного широкое лицо с крупным носом, сжатым ртом и гордыми глазами. Высоко надетый на лоб обруч едва сдерживал его буйные рыжие волосы. В тот момент, когда его увидела Изабелла, он склонился к своему дяде, Роберу де Дрю, и, смеясь, обнажил свои блестящие зубы. Все, вплоть до того, как он забрасывал на плечо плащ с гербом из лилий, выдавало в нем короля. Королю было девятнадцать лет.

Филипп спрыгнул с успокоившегося наконец коня и большими шагами направился в замок. Изабелла отошла от окна и повернулась к зеркалу из полированного серебра, стоявшему на сундуке, поправила немного спутавшиеся светлые волосы.

– Скорее, Эммелина, дай мне мантию! Все в порядке?

– Все в порядке, – ответила Эммелина со снисходительной улыбкой. – Ваше величество прекрасны!

Слегка покраснев, Изабелла вновь села на свое место у камина среди дам и взяла работу. Она улыбнулась певцу Хелимонту:

– Пойте же дальше, мой трубадур, мы слушаем.

По когда пальцы трубадура коснулись струн и он принялся петь прерванную любовную песню, Изабелла прислушалась, не раздаются ли в соседних покоях властные шаги.

Но Изабелла ждала напрасно. У Филиппа не было желания встречаться с ней. Он устал после охоты, его мучили голод, жажда и заботы. И не было настроения болтать с дамами. Он снял свой охотничий камзол и облачился в длинную, зеленую мантию с лисьим мехом. Слуга налил ему монмартрского вина, ароматизированного травами. Вошел камергер и доложил о приходе королевы-матери.

Филипп нахмурился. Ему хотелось отдохнуть перед ужином, и он уже собирался сказать, что не принимает, но было уже поздно. Портьера над дверью поднялась и появилась его мать. Он встал для приветствия.

В то время сорокалетняя Адель де Шампань, третья жена покойного Людовика VII, была все еще красива: высокого роста, как и ее сын, изящна и энергична. В рыжих волосах над гордо поднятой головой еще не было седины. Обруч придерживалпокрывало, которое было такого же густо-синего цвета, как ее глаза. Она быстро подошла к сыну, поцеловала его в лоб и села без приглашения на стул, с которого он поднялся.

– Итак, Филипп, – сказала она глубоким голосом, который всегда производил впечатление на мужчин, – обдумали ли вы мои слова? Приняли ли вы какое-нибудь решение?

– Решение? Я должен решать? Мадам, вам известно, что я только что вернулся с охоты и сейчас не самое подходящее время, чтобы принимать решение.

Он отступил на несколько шагов, взял охотничье копье и принялся рассматривать его наконечник.

– Не разыгрывайте обидчивость, Филипп. Вы прекрасно знаете, что я имею в виду. Во всем должна царить ясность. Когда вы решитесь расторгнуть связь, которая не только не выгодна для вас, но и опасна, да к тому же и бесплодна? Я говорю вам, что пришло время…

– К чему такая спешка, матушка? Я знаю, что мой брак не встретил одобрения с вашей стороны, но я не могу никак объяснить поспешность, с которой вы настаиваете на разрыве. Вы должны знать, что я люблю Изабеллу, а она любит меня.

Адель пожала плечами и нетерпеливо прервала его.

– Все это только слова, Филипп. Я согласна, Изабелла любит вас. Я никогда не видела женщины, которая выказывала бы столько восхищения, как эта дурочка.

– Она не дурочка, вы это знаете.

– Хорошо, скажем, она одурела от любви. Но, к сожалению, она не становится матерью. А что доказывает вашу любовь к ней, сын мой? Когда вы в последний раз были в покоях королевы?

Нервным движением Филипп бросил охотничье копье обратно на стол.

– Речь не об этом. Изабелла еще очень молода, со временем она еще сможет зачать и родить наследника.

– Согласна, если вы на этом настаиваете. Но признайте же, что наследство, которое она должна была передать вам после смерти дяди, графа Фландрии, с новым его браком испарилось как дым. Вы должны также признать, что ее отец, граф Хеннегау, который вместе с фламандцами опустошает вашу страну на севере, ведет себя… не по-отечески. Отошлите ему назад его дочь, Филипп, тогда он, быть может, образумится… и вы сможете взять в жены принцессу с более богатым приданым, на которую сможет рассчитывать все королевство.

Саркастическая улыбка скривила губы юного короля.

– Вы слишком озабочены благосостоянием королевства, матушка, гораздо больше, чем четыре года назад, когда вы звали на помощь моего кузена из Англии… поскольку я не спросил вашего разрешения на брак.

Адель вскочила с горящими глазами.

– Если вы собираетесь говорить со мной таким тоном, Филипп, то мне нечего сказать. Четыре года назад вы были еще дитя и не могли предвидеть последствий своих поступков. Мой материнский долг велел мне предостеречь вас от глупостей.

– Любыми способами, даже при помощи чужеземцев? Мадам, быть может, вы вели себя как мудрая мать, но не как королева Франции. Но закончим этот разговор. Решение подобной важности я не могу принимать так легко, как вы того требуете. Я очень устал и желал бы отдохнуть.

Отпор был однозначным, и Адель поняла это. Она побледнела от гнева. Взгляд, которым она смерила сына, быть может, и произвел бы на него впечатление, если бы он не смотрел в другую сторону, а именно в угол комнаты, где играли друг с другом две собаки. Она не сказала ни слова, приподняла двумя пальцами платье и исчезла, оставив в комнате аромат амбры и благовоний.

Филипп рассмеялся. Его мать вполне овладела искусством великих отступлений, и, наверное, он даже любил ее за подобные впечатляющие уходы. Но все же она его утомила.

Он взял кубок с вином и залпом выпил его. Вытер рот обшлагом рукава и удовлетворенно вздохнул.

Его брак действительно был глупостью… или превратился в таковую в течение четырех лет. Тем не менее сперва он дал возможность юному королю выступить против сильной партии его матери и дяди в Шампани, которые хотели по-своему управлять государством. Кроме того, он был счастлив с Изабеллой, даже очень счастлив. Она была умна и нежна, его первая любовь… но, конечно, корона не может оставаться без наследника. Быть может, удастся постепенно подвести Изабеллу к мысли о разводе… ведь она еще такая юная.

Наконец, ужин подошел к концу. Для Изабеллы он был пыткой. Неподвижно сидела она рядом с Филиппом под королевским балдахином и почти ничего не ела, за исключением ломтика хлеба и кусочка зажаренного лебедя. Она наблюдала за каталанским фокусником, как он подбрасывал горящие факелы и ловил их, но едва ли понимала, что он делает. Ее прежнее возбуждение сменилось ужасной подавленностью. Филипп, возвратившись с охоты, не навестил ее и потом не сказал ей ни слова. Когда она в своем розовом, вытканном золотыми нитями шелковом платье спустилась в пиршественную залу, он даже не взглянул на нее. Он лишь протянул ей запястье, на которое она положила руку, и повел к столу. Затем он устроил горячий спор с соседом слева, своим дядей, архиепископом Реймса, а на нее не обращал никакого внимания.

К счастью, королева-мать плохо себя чувствовала и не вышла к столу. Изабелла вздохнула бы еще легче, если бы архиепископ, брат королевы, не смотрел на нее своими холодными, глубоко посаженными глазами и не улыбался насмешливо. Филипп, казалось, ничего не замечал.

Архиепископ был таким же ее врагом, как Адель и три ее других брата. Он не простил юной королеве потерю своего авторитета. Когда он отказался обвенчать юную пару в своей церкви, Филипп не настаивал и обратился просто-напросто к архиепископу Сенса. После этого архиепископ Реймса считал себя смертельно обиженным Изабеллой, хотя она не знала за собой никакой вины. В тот вечер в его глазах легко прочитывалась жестокая радость по поводу того, что Филипп не обращал на нее внимания. Как бы Изабелла не отворачивалась, она чувствовала на себе этот взгляд как злое предостережение.

Еще одна пара глаз не отрывала от нее своего взгляда. То был ее кузен Рене де Даммартин. С тех пор, как король начал избегать ее, она частенько жаловалась на него этому человеку. В своем молодом бесстрашии и горячности Рене способен был вызвать Филиппа на поединок, несмотря на то, что тот был королем и находился в собственном дворце. Изабелла страшилась подобного скандала, который ничем не помог бы ей. Род Хеннегау Фландрийский и без того пользовался не самой лучшей славой.

Трапеза закончилась, и Филипп поднялся. Прежде чем уйти, он обратился, наконец, к своей жене и слегка ей поклонился.

– Извините, мадам, что не смогу сопровождать вас, – сказал он холодно. – Но сегодня вечером у меня много дел. Желаю вам спокойной ночи.

Он повернулся и оставил ее в толпе, которая сгрудилась вокруг. Со слезами стыда за свою дерзость она спросила:

– Могу ли я вас подождать, монсеньор?

Филипп отвернулся, чтобы не встретить взгляда ее прекрасных, умоляющих глаз.

– Нет, это было бы бессмысленно. Спокойной ночи, мадам.

Он говорил тихо, поскольку все еще не желал ее компрометировать, но его голос отозвался в ее сердце, как звук главной органной трубы в соседней церкви. Она повернулась, увидела подходящих к ней дам, прочла в их взглядах сочувствие и нашла в себе силы гордо вскинуть голову. Она спустилась вниз на те три ступени, которые возвышали королевское место над остальными, когда кто-то протянул ей узловатую, волосатую руку.

– Госпожа королева позволит мне сопровождать ее.

То был голос Рене, звучавший столь громко и вызывающе, что его услышал бы и глухой. Но Филипп не был глух. Он собирался вместе с архиепископом покинуть зал, но сейчас остановился на пороге и обернулся. Его взгляд был остр как меч, но в глазах Рене он прочел такую ярость и дикую жажду убийства, что решил избежать скандала. Он медленно повернулся и ушел. Рене проводил Изабеллу до самых покоев.

Всю ночь королева не находила себе места в своей постели за тяжелым пологом. Ее слезы иссякли и теперь мучила лихорадка. Эммелине, которая спала на подушках у подножия кровати, уже много раз приходилось охлаждать ей лоб, она то сердилась и ворчала на нее, то говорила ей слова утешения. Но Изабелла чувствовала, что добрая женщина сама не очень-то верит в свои слова. Она понимает, что королеве угрожает опала. Но гораздо страшнее для Изабеллы было то, что Филипп разлюбил ее.

Филипп! Каждый раз, когда она думала о нем, а это бывало часто, она видела его перед собой таким, каким он был в день свадьбы… свадьбы, о каких пишут в рыцарских романах.

Четыре года назад, апрельским утром, дамы разложили перед ней праздничные платья, и она выбрала белый, украшенный драгоценными камнями наряд из парчи. Никто не отвечал на ее расспросы. Затем ее посадили в носилки, которые были занавешаны со всех сторон, и они отправились в путь из замка Бапом. Вскоре Изабелла была доставлена к воротам аббатства, расположенного в самом лесу, то было аббатство Сен-Тринит при Тронк-ен-Артуа. Там уже находилось множество незнакомых дам и господ. Ее подвели к часовне, которая была освещена огромным количеством свечей, и познакомили с пятнадцатилетним юношей, который был чересчур высок для своего возраста. Он был в бархатной мантии, на которой синим и золотым был вышит герб с лилиями, а на его рыжих, спутанных волосах покоилась корона. Он улыбнулся девочке, и этой улыбки было достаточно, чтобы завоевать ее сердце. Вскоре после этого Изабелла узнала, что юноша – король Франции, но это сообщение оставило ее равнодушной. Для нее он был Филипп, которого она будет любить всю свою жизнь, а большего она и не желала.

В день свадьбы Изабелле было двенадцать лет, но она рано созрела, была здорова и жизнерадостна. Она отдала всю свою любовь этому восторженному юноше, который в тот же вечер привез ее в свой дворец в Париже. Он с воодушевлением признался ей, что любит ее, будет любить всегда и никогда не полюбит другую…

Какие сладкие слова! Но, к сожалению, четырех лет хватило, чтобы уста короля, в отличие от сердца Изабеллы, позабыли о них. Но сейчас они мучили ее и мучили очень сильно. Она тяжело вздыхала и опять звала Эммелину.

– Мадам… дитя мое… я. заклинаю вас, не плачьте больше. Посмотрите на вашу старую Эммелину, мое сокровище, и вытрите глаза. Король не такой человек, как все другие, я уверена, он любит вас. Он вернется к вам, вот увидите…

Старая женщина позабыла об этикете. Она взяла маленькую королеву на колени и покачивала ее, как раньше, когда она была младенцем.

– Не плачьте, дорогая, вы должны смеяться, даже когда вам больно. Вы же знаете, что мужчины не любят слез, а король ведь всего-навсего мужчина.

– Он больше не любит меня, Эммелина. Я знаю это наверняка.

– Ну да, у него свои заботы, его власть кто-то оспаривает. Никогда молодому королю не приходилось так бороться за свою власть. Это тяжелая ноша, потому-то вы и отошли для него на второй план.

– Он больше не хочет быть рядом со мной, а раньше…

– Ну да, раньше было все по-другому. Молитесь Богу, он может вернуть вам вашего мужа, моя милая, и да услышит вас Господь. Как он сможет отказать в этом той, которая столь добра и благочестива! Все бедняки Парижа воссылают хвалу вам громкими голосами и благодарят Господа за то, что у них такая королева!

– Я делаю слишком мало. Но завтра утром мы опять пойдем в больницу. Приготовь деньги, подарки… я хочу быть там хотя бы для тех, кто действительно во мне нуждается.

Эммелина пробормотала нечто невразумительное и заставила ее опять лечь и села на край кровати.

– Все образуется, мадам, а теперь надо спать. Я не двинусь с этого места до тех пор, пока вы не заснете.

Вопреки всем оптимистическим предсказаниям Эммелины дни проходили, не принося с собой никакого улучшения. Напротив, Филипп все больше и больше пренебрегал ею, не говорил ей ни слова и редко принимал участие в общей трапезе. Молодая женщина замечала, что и лица придворных становятся все более и более отчужденными при встречах с ней. Ей оказывали должное уважение, но по возможности избегали этого столь открыто, что у Рене кровь вскипала в жилах. Если бы она не препятствовала ему, он давно бы свернул многим шею, да и меч бы его не бездействовал. Но Изабелла успокаивала его всей силой своего авторитета и нежной женственности.

Кроме ее приближенных женщин, которые восхищались ею, кроме Рене и трубадура Хелимонта ни один человек не навещал ее. Королева-мать принимала теперь все почести и похвалы от тех, кто хотел выдать замуж свою дочь или снискать расположение короля. А таких было достаточно. Почти все дамы при дворе были влюблены в Филиппа и обдумывали, как его пленить.

Тем не менее Изабелла все еще надеялась и продолжала молиться, пока однажды ей не пришлось убедиться, что все потеряно.

Никогда она не забудет то утро марта 1184 года, когда Адель де Шампань посетила ее покои. Стояла ужасная погода. Уже три дня непрерывно шел дождь, и река выходила из берегов. Ранним утром ветер сокрушил строительные леса на соборе Нотр-Дам, и трое плотников погибли. В бедных кварталах уже появились случаи заболевания чумой. У Изабеллы было тяжело на сердце. Адель, красивая и самоуверенная, как всегда, вошла в покои, как в завоеванную страну. На приветствие молодой женщины она едва ответила кивком головы и приступила сразу же к делу:

– Дитя мое, – сказала она, – вы должны приказать своим женщинам собираться. Завтра мы едем в Санлис.

– Мы, мадам?

В голосе Адель было столько торжествующей радости, что Изабеллу пробрала дрожь и она говорила почти шепотом.

– Король, весь двор, и вы, дочь моя. Король решил отправиться туда, дабы принять некоторые важные решения. Совершенно необходимо, чтобы все мы были там… вы в особенности.

– Почему особенно я? Мадам, умоляю вас, скажите мне, что это решение не касается меня… что я там нужна не для того…

– А почему это не должно вас касаться? Не полагаете ли вы, что эта неопределенная ситуация будет длиться вечно? Филипп – король, дитя мое, прежде всего король, вы, кажется, забыли об этом.

Побледнев, Изабелла вцепилась в шелковую ткань, которой были обтянуты стены. Слезы потекли по ее лицу. Моля о снисхождении, она протянула дрожащие руки к Адель.

– Но я люблю его, мадам! Вы не знаете, как сильно я его люблю! Если он покинет меня, я не смогу более жить! Скажите мне, что он не отвергает, не прогоняет меня. Я заклинаю вас, я умоляю вас на коленях…

Ошеломленная горем, она опустилась на колени на каменные плиты пола. Но Адель не взглянула на воздетые в мольбе руки. Она холодно улыбнулась.

– Пожалуйста, не будьте ребенком. Вы пока еще королева, черт подери! Королева должна уметь владеть собой. Всеми своими тревогами вы можете поделиться с Господом Богом, который вас и утешит. И будьте завтра утром готовы к путешествию…

Она вышла, не обращая внимания на стоны несчастной Изабеллы. Королева упала без сознания на холодные камни пола.

В закрытых носилках ее вместе с Эммелиной и Вильгельминой доставили в Санлис. За время путешествия женщины не произнесли ни слова.

Теперь она знала, что в этот окруженный лесами город, который был так похож на то место, где начиналось ее счастье, сходится множество прелатов и высших чинов власти, дабы объявить о расторжении брака. Она знала также, что надежды у нее нет никакой…

Филипп выехал задолго до нее, чтобы показать, что он не желает с ней встречаться. Он был уже там и созвал своих советников для переговоров, и, что особенно задело и огорчило молодую женщину, ему не хватило мужества сообщить ей лично о своем решении. Он задумал нанести удар через королеву-мать, ибо знал, как она ненавидит свою невестку. Маленькой королеве было известно, что теперь она увидит своего мужа только в тот день, когда покинет Францию, то есть в день расторжения брака.

Несмотря на поддержку окружавших ее женщин, Изабелла чувствовала себя очень одинокой. У нее мелькнула мысль, не поможет ли ей отец, Бодуэн из Хеннегау, но он находился при дворе своих родственников и друзей, графов из Фландрии, вел там беззаботную жизнь, и его не беспокоила судьба дочери. К тому же его отряды регулярно грабили северную границу королевства, и зять был сильно на него зол.

Ей ничего не оставалось, кроме монастыря, куда она и намеревалась отправиться, когда всему придет конец, что должно было случиться очень скоро. Это стало ясно, когда она узнала, что к ее прибытию в королевском замке ничего не приготовлено, и она должна жить до объявления приговора в соседнем монастыре.

Пока Изабелла добиралась до Санлиса, Филипп находился там в своем замке и боролся с самим собой. Ему было мучительно чувствовать, что всему приходит конец и Изабелла должна покинуть его. Ему предстояло стать палачом нежной, прелестной пятнадцатилетней девушки, которая восхищалась им и шептала ему слова любви. Сотни раз он порывался отменить свое решение.

Он видел, как день ото дня ее детское лицо мрачнело, а глаза становились печальными. Он притворялся холодным, но все же не мог равнодушно смотреть на отчаяние маленькой королевы. Злорадство своей матери и дяди он принимал очень близко к сердцу, и больше всего ему хотелось бросить их в темницу. Ему была очевидна низость и подлость тех, кто отрекся от королевы только потому, что от нее отрекся он. Он ненавидел эти существа точно так же, как ненавидел самого себя. Но все же он ничего не предпринимал, чтобы изменить сложившуюся ситуацию. Королевству нужен был наследник…

Когда в день принятия решения Эммелина распахнула занавески и склонилась над постелью Изабеллы, та лежала спокойно, с широко открытыми, сухими глазами и скрещенными на груди руками.

– Мадам, – прошептала Эммелина, – пора. Вы должны приготовиться.

Изабелла посмотрела на нее тихим ясным взглядом.

– Я знаю, Эммелина, они меня позовут только к вечеру. У меня еще есть время помолиться.

– Помолиться, – проворчала добрая женщина. – Ваше величество ничего не делает… кроме как разоряет себя, подавая милостыню каждому бедняку. Монастырь день и ночь осаждают толпы нищих и бродяг, которые возносят вам хвалу и молятся за вас. Господь Бог на небе, должно быть, очень глух, раз он не слышит всего этого шума.

– Неисповедима воля Его… Подойди, помоги мне теперь одеться.

Изабелла отказалась от еды и направилась в собор и долго молилась, уткнувшись лицом в ладони. Она не видела ни слез женщин, ни украдкой пробравшийся луч солнца, который падал из разноцветного окна и воспламенял ее волосы. Далекий звук труб прервал ее молитву.

– Король, – прошептала Вильгельмина. – Он покинул церковь и отправился в зал совещаний.

– Тогда пора.

Изабелла быстро поднялась с колен и направилась сквозь двойную вереницу склоненных монахинь к себе в покои. Там она сняла с головы королевский, украшенный драгоценностями золотой венец, сдернула покрывало и распустила волосы.

– Помоги мне, Эммелина, – приказала она.

– Боже мой, что вы делаете, мадам?

– Я пойду к королю, моему господину, и упрошу его не прогонять меня. Я должна увидеть его и поговорить с ним. Он должен меня выслушать.

– Но почему вы раздеваетесь?

– Я всего лишь просительница, Эммелина. Когда он увидит меня, быть может, в нем проснется сострадание.

Она сняла с себя все и осталась в простой льняной рубахе. Поверх нее она надела длинное белое шерстяное платье без выреза и стала похожа на простую монахиню. Затем сняла туфли, и босая преклонила колени перед большим крестом, висевшим на стене. Постояв недолго, она поцеловала пробитые гвоздями ступни Спасителя, взяла одну из толстых восковых свечей, которые горели перед распятием, и повернулась к женщинам.

– Прикажите открыть монастырские ворота, чтобы я могла пройти через город и молить Господа и людей сострадать моей скорби.

И она отправилась в путь. Люди почтительно уступали ей дорогу. В глазах у всех стояли слезы.

Когда тяжелые ворота распахнулись перед ней, она задрожала от холода. Небо было бледно-голубым, на деревьях распускались первые почки. Она поранила ногу о камень, застонала и пошла дальше, осторожно ступая. Толстая восковая свеча, пламя которой было едва видно, казалась ей непомерно тяжелой, но она шла дальше и начала громким голосом читать молитву:

– … Благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего…

Несколько нищих, сидевших у монастырских ворот, вскочили, когда она проходила мимо, и поцеловали край ее одежды. Она кротко сказала им:

– Молите Бога за меня, добрые люди. Сегодня я куда более беспомощна и убога, чем самый убогий среди вас.

– Ах, добрая наша королева, – вздохнула с состраданием закутанная в тряпье старуха, – Господь и Дева Мария помогут вам.

– Добрая женщина, моли Господа о заступничестве. И, плача, направилась Изабелла к ближайшей церкви.

За ней последовали нищие, калеки, хромые, прокаженные, все те несчастные, которым она помогала эти четыре года. На каждом углу улицы, в каждой церкви, где коротко молилась кающаяся королева, к ней примыкали все новые и новые люди, и их становилось все больше. Ее слезы и мольбы объединяли простой народ с королевой. Волны почтения и любви омывали ее, и королева не чувствовала больше ни холода, ни резкого ветра, ни острых камней под ногами.

Жители Санлиса выходили из домов и с изумлением смотрели на странную процессию, на это шествие убогих и отверженных, где хромой вел слепого. А впереди них шла молодая женщина в белом одеянии, с окровавленными босыми ногами и отливающими золотом волосами. Юная, хрупкая и вызывающая чувство бесконечного сострадания женщина. Их королева. Все знали, что в это время готовилось в замке, но никто особенно не задумывался: нужна им эта королева, или другая. Но сейчас это дитя в покаянных одеждах было гораздо больше достойно сострадания, чем толпы нищих и убогих. И жители Санлиса запирали свои двери снаружи на засов и присоединялись к процессии. Сотни голосов нестройным хором повторяли слова молитвы, которые Изабелла шептала сорванным голосом.

Стражники из королевской гвардии узнали королеву и не осмелились применить насилие к плачущей толпе, сопровождавшей ее. Так они приблизились к замку.

Филипп нервно барабанил пальцами по подлокотникам трона. Ниже, полукругом, на резных стульях сидели почетные гости и переговаривались тревожным шепотом. Церемония чересчур затянулась. Наконец поднялся епископ Реймса, вынул из своего широкого рукава свиток пергамента и начал читать:

– Мы, Филипп, Божьей милостью… Властным жестом Филипп остановил его:

– Повремените! Слышите? Что там происходит?

Все прислушались. Действительно, снаружи доносился все возрастающий шум… слышались распевающие псалмы голоса…

Филипп крикнул:

– Стража! Что…

Но в зал уже вбежал Робер Клемен, придворный маршал.

– Сир, взгляните… взгляните все…

Король вскочил и бросился к двери, остальные устремились за ним. Окаменев, он замер на первой же ступени лестницы. Двор был черен от людей, странных, в большинстве оборванных нищих, а впереди стояла женщина в белом, похожая на ангела.

Когда он появился – высокий, в синей бархатной мантии, с мечом на бедре, с короной на рыжих волосах, со сжатыми губами, Изабелла преклонила колена на самой нижней ступени и подняла на него наполненные слезами глаза, которые так отчетливо молили о любви, что Филипп вздрогнул… Изабелла не сказала ни слова, но за ее спиной загудел хор умоляющих голосов:

– Сжальтесь, сир… Сжальтесь над нашей королевой… Люди с воздетыми руками тянулись к королю.

– Боже мой! – процедил Филипп сквозь зубы. – Я никогда, никогда не был в таком положении…

К нему наклонился старик с красивым, строгим лицом и белой бородой – граф Дрю, брат покойного короля. Он широким жестом указал на странное собрание.

– Дорогой племянник, это уж слишком. Вы не можете оставаться бесчувственным перед таким многочисленным выражением страдания и любви.

Но Филипп ничего не сказал. Ни один мускул не дрогнул на его неподвижном лице. Он спустился на несколько ступеней, взял Изабеллу за руку и повел наверх, где их ожидала знать. Несмотря на самообладание, он ужаснулся, увидев, что ее израненные ноги оставляют кровавые следы на белом камне.

Затем он промолвил громким, властным голосом:

– Мадам, все должны знать, что я развожусь с вами не из-за какого-либо проступка, который вы совершили, но только из-за того, что вы не в состоянии подарить мне наследника. Если в моем королевстве есть мужчина, который хотел бы предложить вам руку, пусть он скажет об этом мне, и он будет ваш.

Поверх головы Изабеллы он отыскал глазами рыцаря – Рене де Дамартина. Рене вздрогнул, от внезапной надежды у него захватило дух. Но Изабелла покачала головой и сказала с жаром:

– Сир… после вас ни один мужчина не будет спать со мной в одной постели.

Ее голос был подобен дуновению ветра. Она покачнулась на дрожащих ногах и упала, как скошенный цветок. Тогда Филипп сдался. Он не мог больше этого вынести. Ему стало ясно, чтовсе это время он пытался обмануть себя, вырвать сердце из своей груди… никто не может приказать ему вырвать сердце у себя из груди! Он протянул к ней руки, подхватил ее, прижал к груди и покрыл ее лицо поцелуями.

– Никогда, моя королева, – крикнул он, – никогда, клянусь, я не изгоню тебя!

И на глазах у изумленной свиты понес ее на руках во дворец. Крики благословения и радости неслись ему вслед.

* * *

С этого дня для них началось ничем не омрачаемое счастье, которое длилось шесть лет. Изабелла и Филипп вновь обрели прежнюю близость. Старая королева вынуждена была покинуть двор. Граф из Хеннегау внял просьбам своей дочери и примирился с Филиппом, тем более что к этому времени поссорился с Филиппом из Фландрии.

3 сентября 1187 года зазвонили все колокола Парижа в честь рождения принца, который позже был назван Людовиком VIII. Изабелла была счастлива. Филипп посвящал все свое время обустройству своего города – Парижа. Он приказал углубить ров вокруг прочных городских стен и построить на берегу Сены небольшую крепость, которая сегодня называется Лувром. Счастье их достигло своей вершины, когда Изабелла забеременела вторым ребенком.

Это были близнецы, появившиеся на свет мертвыми, и их рождение стоило жизни их матери. Это произошло 15 марта 1190 года, в серый и дождливый день, похожий на тот, когда она вступила на свою страдальческую стезю. Отчаявшийся король не хотел отвозить ее в холодный далекий Сен-Дени. Поэтому она была погребена в Нотр-Даме, под высокими, белыми сводами, которые возводились на ее глазах. У собора еще не было ни фасада, ни башен, но она была рядом с ним. После этого Филипп призвал подданных всего королевства к крестовому походу…

ОТВЕРГНУТАЯ КОРОЛЕВА

ИНГЕБОРГ ДАТСКАЯ

Королева-мать вытянула кулак, обтянутый перчаткой из толстой кожи, и сокол опустился на него. Она слегка взъерошила перья на голове хищника и быстро накрыла его колпачком, украшенным жемчугом.

– Хорошая работа, мой славный Цезарь, – сказала она удовлетворенно и посмотрела на окровавленную цаплю, которую ей поднес паж. – Хватит на сегодня.

Легким нажатием пяток она заставила лошадь перейти в галоп и нагнала своего брата, архиепископа Гийома, который ускакал вперед. Тот остановился под ивой и отер лоб.

– Ох, уж эта жара, – сказал он, задыхаясь. – Совсем нечем дышать. Едва ли датская принцесса будет себя хорошо чувствовать у нас. У нее на родине не так жарко.

Действительно, августовское солнце пекло немилосердно, на ясном голубом небе не было видно ни одного облачка. Птиц тоже почти не было. Они спасались от жары в густом камыше или в прохладных чащах. Цапля, которую убила Адель, наверное, просто заблудилась…

Казалось, она не страдает от жары. Она сидела в седле прямо, глаза ее блестели, а волосы, распустившись во время скачки, веселыми прядями выбивались из-под голубого покрывала. Вздохнув, Гийом де Шампань вынужден был признаться самому себе, что его сестра никогда не изменится. В свои пятьдесят лет она выглядела еще очень молодо. Со временем эта пенящаяся через край жизнеспособность начинала пугать.

Мысль, которую архиепископ высказал насчет невесты ее сына, вызвала у нее пренебрежительную усмешку.

– Она приноровится. Не хватало еще, чтобы эта дочь дикого севера жаловалась на что-то, когда ей отдают французскую корону.

Гийом снова вздохнул, отер пот со лба и отпустил свою лошадь. Лоснящийся архиепископ Реймса сильно прибавил в весе за последние годы, но сделался спокойнее. Честолюбивые замыслы и страсть к спорам покинули его и от заклятого врага маленькой Изабеллы из Ханнегау, которая уже три года как умерла, не осталось и следа. Архиепископ признал превосходство своего племянника, который теперь как суверен назывался Августом, и сознался в том, что совершал несправедливость, непримиримо отстаивая свою позицию. У Адель же страсть к интригам и борьбе, казалось, не иссякла и теперь была направлена на ее новую невестку – Ингеборг Датскую, дочь Вальдемара Великого, которую разыскали в холодной стране, дабы она стала новой женой Филиппа. Гийом видел это по ее упрямо сжатым, тонким губам и по блеску глаз. Он попытался ее успокоить:

– Ты же совсем не знаешь ее, Адель. Почему объявляешь ей войну прежде, чем увидела? Подумай о несчастной Изабелле. Одному Богу известно, как мы, ты и я, испортили ей жизнь. Она этого не заслужила. Филипп обрел в ее лице чудесную, нежную жену, а Франция хорошую королеву, и…

– Ради всего святого, – прервала его королева-мать, – перестань упрекать меня во всевозможных злодеяниях! Я раскаиваюсь в том, как поступала с Изабеллой, но, Бог свидетель, после рождения дофина у нее не было более преданного друга, чем я. Я ее… да, воистину я любила ее, ибо она этого заслуживала, и отсюда, быть может, моя нелюбовь к этой чужеземке, которая даже не владеет нашим языком.

– Она его выучит, – смиренно сказал Гийом. – А тебе нечего беспокоиться. Принцесса славится своей красотой. О ней говорят, что она богиня с телом статуи и светлыми волосами. Она понравится Филиппу.

– Кто знает? Он сделался очень странен с тех пор, как вернулся из Святой Земли. Болезнь, которую он подхватил там, привела его в плохое расположение духа. Он стал нервным, мрачным и более вспыльчивым и своенравным, чем прежде. Нет, я не успокоюсь. Я признаю, что этот брак заманчив и желателен, ибо если Филипп женится на ней, то он, без сомнения, унаследует права ее отца на Англию.

– Этот брак тем более выгоден, – вставил архиепископ, – что король Ричард все еще пленник немецкого императора и дорога к престолу пока свободна. Этот глупый принц Иоганн не является серьезным соперником.

– Даже если ты и прав, оставим на время Англию в покое. Я знаю все это не хуже тебя, и если я о чем-то беспокоюсь, то только о самой принцессе. Я знаю, – быстро продолжила она, когда увидела, что брат собирается ответить ей, – я знаю, что она исключительно красива и обладает множеством других достоинств. Но это никак не меняет того, что ее мать Софья, русская, – ужасная женщина. Ее называют ведьмой, и молва о ее злости ходит по всему миру. Ее второй муж, граф Тюрингский, за которого она вышла замуж после смерти Вальдемара, спустя два года отослал ее назад. Ты только вспомни, какие ужасные события происходили в Дании в течение нескольких лет, после того как она выдала своему супругу тайну прелюбодеяния ее собственного брата с сестрой Вальдемара.

Гийом закрыл глаза и добродушно рассмеялся.

– Ах да, припоминаю. Воистину ужасная история. Не тогда ли принцесса Кристина умерла под плетьми? Брат Софьи потерял руку и ногу… и еще что-то. Потом его заключили в монастырь. Но, дорогая сестра, прелюбодеяние ведь ужасное прегрешение.

Королева бросила на него крайне недружелюбный взгляд.

– Ужасное или нет, но я бы не хотела, чтобы дочь подобной женщины вышла замуж за моего сына. Бог знает…

– Ну, ну, оставим Господа Бога в покое. Даже если бы мать Ингеборг была святой праведницей, ты бы тоже не хотела, чтобы она стала женой твоего сына. Ты бы вообще не хотела, чтобы какая-либо женщина стала женой твоего сына. Разве я не прав?

Архиепископ добродушно рассмеялся и пришпорил лошадь, чтобы поскорее добраться до тенистой маленькой рощи. Разгневанная Адель отстала. Она заметила на небе темную точку, которая быстро увеличивалась. С ожесточенным выражением лица она сдернула колпак с головы сокола.

В то время как королева Адель сдержанно относилась к предстоящей свадьбе, для Филиппа все тянулось слишком медленно. Вот уже почти восемь дней он вместе со всем своим двором в замке Амьен приготовился к встрече свадебного эскорта, который задерживался, и ожидание очень удручало его.

Смерть Изабеллы поразила Филиппа в самое сердце. Много лет он горько оплакивал свою маленькую, нежную королеву и совершенно искренне считал, что жизнь кончена и он никогда не найдет другую женщину. Но позволительно ли в двадцать пять лет говорить, что жизнь подошла к концу? Тем более сильному, темпераментному молодому мужчине?

Крестовый поход был хорошим развлечением для него, особенно в ту зиму, которую он провел на Сицилии, ожидая попутного ветра. Там он повстречал Ричарда Английского, который тогда был еще его другом, а затем стал соперником. Им пришлось несколько недель ожидать отъезда в Сен-Жан из Акроны, и в присутствии прекрасной Жанны, сестры Ричарда и вдовы короля Сицилии, Филипп понял, что и его жизнь может быть наполнена весельем, прелестями и соблазнами.

От стен Акроны он с большим воодушевлением отправился на войну и своими успехами даже превзошел Ричарда Львиное Сердце. Его приводили в восторг яркое небо, красные стены, запах высушенной земли, чужеродность предметов и людей и даже враг рыцарей Саладин – человек чести и большого мужества, несмотря на его тюрбан. Тогда-то он и заболел той неведомой болезнью, той лихорадкой, которая подкосила его и Ричарда. Их кожа шелушилась, приступы жара лишали сознания, волосы выпадали… Они потеряли всякую надежду на выздоровление. Ричард поправлялся быстрее, но Филиппу было ясно, что он умрет, если останется в Сирии, и он был счастлив очутиться между отлогих холмов Иль-де-Франс. Там вместе со здоровьем к нему вернулась любовь к жизни. А когда люди из близкого ему окружения стали поговаривать, что трон без королевы всего лишь часть мебели, он с готовностью к ним прислушался…

И ожидая теперь свою невесту, Филипп чувствовал себя таким же молодым и таким же готовым к любви, как в пятнадцать лет, когда он женился на маленькой Изабелле. Говорят, Ингеборг очень красива. Отец Гийом, настоятель собора святой Женевьевы, который много лет прожил в Дании, без устали прославлял ее красоту. Но можно ли положиться на мнение священника, о чьей святости уже ходила молва? Мнения посланников были куда интереснее, и они были весьма положительными, но королю не терпелось убедиться самому.

Когда прибыл покрытый пылью гонец, который почти потерял голос, ибо всю дорогу ему приходилось выкрикивать громкое «ура», бросился к его ногам и объявил, что королева приближается к городу, Филипп поспешил ей навстречу. Во главе веселой, разряженной в пух и прах группы всадников мчался он через пыльную равнину, вооруженный с ног до головы, украсив свой позолоченный шлем пуком белых перьев.

В ослепительном солнечном свете Ингеборг заметила облако пыли, которое неумолимо приближалось, и сердце молодой девушки забилось чаще.

За несколько метров до носилок Филипп спешился, отдал шлем пажу и приблизился с непокрытой головой. Некоторое время они безмолвно смотрели друг на друга. Ингеборг была взволнована: всем своим обликом, прямой осанкой и властно сверкающими глазами он отвечал ее представлениям о нем. То, что после болезни он стал лысоват, не оказалось для нее новостью. Что касается Филиппа, то он был ослеплен ее красотой.

Почтенный настоятель был прав, говоря о красоте девушки, но то, что увидел Филипп, было совершенством.

Ингеборг была высока и стройна. Ее лицо с классически правильными чертами обрамляли пылающие рыжие косы, а ослепительно белая кожа подчеркивала большие, зеленые, как море, глаза. Принцессе было восемнадцать лет.

Оправившись от изумления, Филипп протянул руку, чтобы помочь невесте спуститься с носилок.

– Добро пожаловать, принцесса. Мы счастливы принять вас на французской земле и надеемся, что путешествие не было вам в тягость.

Прелат, стоявший неподалеку от них, склонился к Ингеборг и перевел ей слова короля. В ответ она прошептала несколько слов на резко звучащем языке, которые прелат перевел королю. Тот нахмурил лоб.

– Она совсем не понимает нашего языка? – спросил он.

– Еще нет, у принцессы не было возможности изучить его, но она обладает живым умом и быстро выучит язык. Она немного говорит по-латыни.

Филипп поморщился.

– Так дело быстро не пойдет… но она прекрасна. Скажите ей, мне не терпится стать ее супругом. Наш брак должен быть немедленно освящен в соборе. Завтра она будет коронована.

– Так быстро?

– Почему бы и нет? Я же сказал, мне не терпится…

– Очень хорошо, сир.

Когда Ингеборг перевели слова короля, она покраснела и стыдливо отвела глаза в сторону. Было ясно, что она не рассчитывала на столь скорую свадьбу, но не возражала.

Вскоре они двинулись в путь. Филипп ехал рядом со своей невестой и не спускал с нее глаз. В ответ она безмолвно, дружелюбно ему улыбалась.

Чтобы прервать этот молчаливый обмен взглядами, Филипп заговорил с епископом Этьеном де Турнэ о приданом.

– Получаю ли я права на английскую корону?

– Здесь нет еще полной ясности, – сказал аббат, замявшись.

– Мне, по-крайней мере, поможет датский флот?

– Король Кнут, который наследовал престол от своего отца, Вальдемара, очень был бы рад, если бы ваше величество решилось выступить в союзе с ним против императора Германии.

– Вы же прекрасно знаете, что это предложение для меня неприемлемо. А теперь скажите однозначно, дорогой епископ, что я получу в приданое?

– Десять тысяч марок золотом, – торжествующе ответил епископ.

– Это значит… я должен повременить.

Взгляд Филиппа был гневен и не предвещал ничего хорошего.

– Я бы хотел думать, что мой дорогой епископ шутит…

– Но, сир, – взмолился епископ. – Я сделал все, что смог… Сир, принцесса смотрит на вас, она улыбается. Взгляните же!

Филипп улыбнулся Ингеборг в ответ, и его лицо несколько смягчилось. Она воистину была прекрасна… Нет, надо решить вопрос о приданом со своим будущим тестем лично. Сквозь зубы он процедил:

– Мы поговорим об этом позже.

Королева-мать ожидала свою невестку у въезда в город в многочисленном кругу празднично одетых дам и господ. Женщины приветствовали друг друга сообразно строго предписанной церемонии, после чего сразу же отправились в новую церковь, которая белела в конце главной улицы.

По пути архиепископ Гийом склонился к своей сестре.

– Ну, что скажешь? Разве я был неправ? Принцесса изумительно красива. Рядом с ней блекнет красота остальных женщин.

Но Адель де Шампань презрительно пожала плечами.

– Ты в этом ничего не понимаешь. Конечно, она красива, но какой-то мертвой, скульптурной красотой. А Филипп не любит статуи… Нет, ты можешь говорить все, что тебе угодно, но этот брак тревожит меня.

– Но почему же?

– Я знаю лишь одно, что он меня тревожит.

В ту ночь в Амьене, никто не спал. Добропорядочные граждане праздновали свадьбу и посвящение в церкви. Были выставлены кружки с вином и каждый мог утолять свою жажду сколько угодно. На улицах пели и танцевали, дома были ярко освещены. Праздничная суматоха продолжалась до самого утра.

Но не шум на улице не давал уснуть королеве-матери в ту ночь. Как только новобрачные вошли в дом, она удалилась в свои покои и, переодевшись и распустив волосы, устроилась у окна.

Старая Эммелина, которая после смерти Изабеллы прислуживала королеве, попыталась уложить ее в постель.

– На дворе очень свежо, ваше величество. Вы заболеете. Но Адель лишь качала головой.

– Я не понимаю, Эммелина. Я ничего больше не понимаю. Король и королева уже два часа как у себя в спальне, а свет у них все еще горит. Давно бы уже пора его погасить, ты не думаешь?

– Ну, конечно, мадам… хотя, кто знает? Быть, может, новая королева боится темноты. Она так не похожа на нас.

Эммелина тоже не одобряла этого брака. Воспоминание о маленькой Изабелле было так живо в ее сердце, что уже хотя бы поэтому она отвергала каждую, кто претендовал на ее место.

– Действительно, странно, что они оставили свет, – сказала она спустя некоторое время. – Никогда не видела ничего подобного.

– Я тоже, – согласилась Адель. – Это-то, я полагаю, меня и беспокоит. Я догадываюсь о чем-то, что меня ужасает…

И хотя беспокойство в сердце королевы-матери увеличивалось, свет в королевской спальне горел всю ночь и погас лишь утром.

Посвящение прошло под сводами нового собора со всей подобающей помпой. Облаченные в длинные, вышитые золотом ярко-красные наряды, Филипп и Ингеборг торжественно прошествовали под нефом, и ноги их утопали в ковре из цветов. Трубы и пение возсылали им хвалу, и собравшаяся толпа была едва обозрима. Но придворные с тревогой наблюдали за молодой парой. Филипп, который обычно выглядел очень свежо, со сверкающими глазами и румянцем на коже, на этот раз был мертвенно бледен и пристально смотрел перед собой, ничего не видя. Ингеборг, которая шла рядом с покрасневшими щеками и потупленным взором, очевидно, плакала накануне.

Они преклонили колена перед архиепископом Реймса, который ожидал их, и Гийом почувствовал, что опасения Адель втайне передались и ему. Что-то было не так, думал он, ибо коленопреклоненные молодые люди не производили впечатления пары, которая накануне провела первую брачную ночь. Двенадцать епископов, которые в чаду свечей и ладана прислуживали при торжественной мессе, казалось, ничего не замечали. Когда же обряд посвящения должен был начаться, и два дьякона поправили платье королевы так, чтобы она могла быть помазана миро, Гийом спросил самого себя, не сходит ли он с ума. Все краски проступили на лице Филиппа, он цеплялся за епископское одеяние Гийома и смотрел на Ингеборг с таким выражением ужаса, что архиепископ испугался.

Уста короля, казалось, шептали что-то, но не было слышно ни звука. Гийом отдернул край своей ризы из руки Филиппа, и тогда король сделал движение обеими руками, как будто хотел оттолкнуть от себя принцессу.

Теперь уже даже самые безучастные из присутствующих поняли, что случилось нечто необыкновенное, и вытянули шеи, чтобы лучше видеть происходящее. Адель де Шампань побледнела. Все взгляды были устремлены на епископа, который уже обмакнул пальцы в миро и остановился в нерешительности перед супружеской четой на ступенях алтаря. Ингеборг посмотрела на своего мужа, но, встретившись глазами с его испуганным взглядом, отвернулась, густо покраснела, и по щеке ее покатилась слеза.

Епископ вспомнил об обряде посвящения, который он должен совершить, и провел пальцами по лбу короля, благословляя его. Филипп взглянул на своего дядю и глубоко вздохнул. Все тоже вздохнули с облегчением, и церемония медленно и торжественно потекла по своему привычному руслу.

– Передайте госпоже моей матери и моим советникам, что я немедленно ожидаю их в большом зале.

Не в силах больше сдерживаться, король отослал свою жену и с короной на голове и скипетром в руках отправился в замок, поднялся по лестнице в большой зал, перепрыгивая через четыре ступени. Он должен был призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не броситься сломя голову из церкви. Королева-мать и Жерен, рыцарь мальтийского ордена, пришли первыми, вскоре за ними появился архиепископ Этьен де Турнэ и некоторые другие.

Король сидел на своем почетном месте, лицо его было закрыто ладонями. Он не дал им времени на расспросы.

– Вы передадите эту женщину датским посланникам и отошлете их всех обратно в Данию! – закричал он. – Я не желаю ее больше видеть, понимаете, никогда больше!

– Сын мой, – воскликнула взволнованная Адель, – что с вами случилось?! Как вы можете требовать, чтобы мы отослали эту женщину назад, когда вы только что были помазаны на ступенях алтаря и отныне вы муж и жена перед Богом? Это невозможно, она ваша супруга.

– Нет.

Слово прозвучало резко, как удар бича.

– Как нет?! – спросил Гийом. Он подошел к королю и положил свою узкую руку ему на плечо. – Вы запамятовали, мой дорогой племянник, вчерашнюю церемонию и последовавшую затем ночь?

– Не говорите со мной о той ночи! Никогда больше не говорите об этом!

– Но почему же? – упрямо спросила королева. – Я не понимаю этого, сын мой. Еще вчера вы были счастливы принять принцессу, вы не находили слов, дабы восхвалить ее красоту, вы даже сказали, что никогда не видели столь прекрасной женщины, а сегодня…

– Я боюсь этой женщины, матушка. Этого достаточно. Брак должен быть расторгнут, принцесса должна быть немедленно отослана назад. Перед Богом клянусь, она не была моей. Она мне не жена… и никогда ею не будет.

– Но это же нелепо! – взорвалась Адель. – Как вы можете утверждать, что она никогда не будет вашей женой? Этой прекрасной женщине, к которой вы были столь расположены…

– Я уже сказал, что боюсь ее, и сама мысль о ней мне противна. Клянусь вам, что я попытался сделать все, но не смог. Это невозможно, невозможно… Не вынуждайте меня говорить об этом. Позовите датчан и верните им эту девушку…

Канцлер, который все это время молча слушал, подошел поближе и поклонился.

– Наверное, она уже отбыла. По окончании мессы я видел, что она оседлала коня и поскакала на север.

– Не сказав ни слова прощания? Без всякого этикета? Что же это за воспитание? – воскликнула Адель.

Архиепископ склонился к ней и прошептал:

– У них уже две королевы были отосланы назад – королева Софья и одна из ее дочерей, которая была изгнана из немецкого двора.

Король изо всех сил ударил кулаком по подлокотнику трона.

– Мне совершенно безразлично то, что она уехала. Монсеньор де Турнэ, вы составите эскорт и проводите принцессу до Дании. Объясните ей, что она не должна здесь оставаться.

– Но, сир… – пробормотал тот.

– Я приказываю!

Не сказав более ни слова, Филипп поднялся и направился в свои покои.

– Мадам, сохраняйте благоразумие, – сказал Ингеборг Этьен де Турнэ на своем прекрасном датском. – По неизвестным мне причинам король выразил сильнейшее недовольство вами. Он сказал, что ваш брак недействителен, и вы должны возвратиться в Данию.

Принцесса повернула к прелату свое бледное, как мрамор, лицо с красными от слез глазами.

– Нет. Я не поеду. Мы обвенчаны перед Богом, и сегодня утром я стала королевой Франции. Я должна остаться, и я останусь.

– Мадам…

Этьен де Турнэ колебался, ему было неприятно говорить то, что он должен был сказать.

– Венчания недостаточно, брак недействителен до тех пор, пока он не… совершился.

– Я не знаю, что вы этим хотите сказать, сеньор, – сказала Ингеборг с удивленным выражением на лице. – Но я воистину являюсь женой Филиппа. Наш брак вполне… как вы сказали… совершился.

– Но этого не может быть, мадам. Король утверждает обратное. Ваша невинность… ах, я не знаю, как выразиться!..

Но Ингеборг гордо выпрямилась и промолвила решительным тоном:

– Мне не следует ничего объяснять, монсеньор. Я королева Франции и останусь ею. Скажите королю, что я наотрез отказываюсь вернуться в Данию.

И чтобы дать понять, что разговор окончен, она повернулась к епископу спиной и отправилась в свои покои. Этьен де Турнэ со вздохом поклонился. Как это воспримет Филипп?

Он, конечно же, воспринял это плохо. Дрожащим от гнева голосом он повелел, чтобы несчастную Ингеборг отвезли в монастырь Сен-Мор-де-Фосс, где она должна была ожидать дальнейшего развития событий. После чего он вскочил на коня и помчался в Париж, в свой городской дворец.

По городу уже поползли слухи. Жители слышали о необъяснимом происшествии и пытались отыскать ему причину. Тайком поговаривали, что королева – ведьма, она околдовала короля. Добрый люд в Париже, Санлисе, Амьене и в других городах еще оплакивал щедрую королеву Изабеллу, но готов был признать красавицу Ингеборг, конечно же, только при одном условии – если их король, которого любили и восхищались его мужеством, политическим мастерством и мудростью, будет с ней воистину счастлив. Поэтому всех волновали тревожные события, происходившие в Амьене.

В академии на холме святой Женевьевы произошла схватка между французскими и датскими студентами, причина которой была никому неизвестна. Тем не менее подобные происшествия воспринимались серьезно. К тому же распространилась молва, что бывший в плену Ричард Львиное Сердце заплатил выкуп и с воинственными намерениями возвращается на родину. Говорили, что тяжело больной король Дании предложил ему свою помощь и могущественный флот, чтобы захватить Францию.

Филипп, который был совершенно погружен в себя, отвечал на эти слухи мрачным молчанием. При одном упоминании имени Ингеборг он сжимал кулаки и стискивал зубы. Для него избавлением было лишь одно: разорвать ненавистные узы. Поэтому он заставил своего дядю и епископа академии выслушать его требования.

Гийом говорил примирительным тоном, призывал к благоразумию, но осторожно заметил, что король, быть может, не совсем здоров и что столь странное сопротивление, которое он оказывает Ингеборг, есть нечто иное, как последствие болезни, которое со временем и с Божьей помощью… Филипп гневно посмотрел на него и три ночи подряд после этого провел со своими наложницами. Архиепископу оставалось лишь опять вздохнуть и отправиться к своей сестре.

Адель была не меньше других потрясена происходящим. Сам факт того, что ее предположения сбылись, никоим образом ее не удовлетворил. Она, как и все остальные, искала объяснение этой невероятной ситуации и выход из нее. Одним сентябрьским утром Адель созвала совет, на который были приглашены Филипп и архиепископ.

На первые же ее слова Филипп возразил, что известил всех о своем желании и ожидал, что ему подчинятся.

Гийом умолял:

– Сделайте последнюю попытку, дорогой племянник. Пойдите к королеве. Дайте церкви, народу, датскому королю доказательства ваших добрых намерений, и, быть может, эта неожиданная неприязнь к королеве исчезнет. Вы же ее почти не знаете. Если же колдовство действительно имело место, то я, Гийом, первый прелат Франции, обещаю вам, что начну процесс о расторжении этого брака. Но сделайте еще одну, последнюю, попытку…

Филипп задумчиво посмотрел на архиепископа и закрыл глаза, размышляя над его предложением.

– Вы клянетесь, что освободите меня… если я еще раз попытаюсь с ней объясниться?

– Вот вам мое слово, сир. Ибо дальше так продолжаться не может. Это становится опасным для королевства.

– Этот брак, – сказал Филипп, – не влечет за собой никакой материальной пользы для королевства: ни золота, ни военной помощи… Но хорошо, я пойду к ней.

На следующее утро он вместе с Гийомом, Этьеном де Турнэ, настоятелем Сен-Женевьев, который был переводчиком, и несколькими рыцарями отправился в монастырь Сен-Мор.

– Король! Король приехал!

Когда сестра-настоятельница увидела королевский герб на доспехах рыцарей и на груди самого высокого из них, она повисла на колокольном канате, и зазвонила что было сил. Поднялась суматоха. Железные шаги Филиппа гулко прозвучали в монастырском дворе, и благочестивые дамы, взволнованные и покрасневшие, вспорхнули как стая голубей. Сама мысль о том, что они, быть может, увидят короля, заставляла монахинь трепетать. Он в этом случае был мужчиной и только мужчиной.

Ингеборг известили. Она поднялась со скамьи для коленопреклонений, которую покидала теперь только для того, чтобы отправиться в церковь. Лицо ее побледнело так, что было под стать белому платью из расшитого золотом бархата, на которое ниспадали ее длинные косы. Ужас поселился в больших глазах, о которых Адель говорила, что они лишены выражения. Наконец дверь ее спальни распахнулась и вошел Филипп.

Он показался ей еще более высоким, чем при первой встрече, и еще красивее, несмотря на плотно сжатые губы и горечь во взгляде. К чему слова, если они не понимают друг друга? Настоятель Сен-Женевьев объяснил молодой женщине, что король пришел с благими намерениями, стремится к примирению и она должна пойти ему навстречу. Филипп что-то прошептал ему, а потом схватил старика за плечи, вытолкнул в коридор и собственноручно закрыл двери.

Время шло, и ожидание последствий этого необычного предприятия было мучительно для всей свиты, находившейся в монастырском саду среди лилий и роз. Прошло едва ли полчаса, но архиепископу, который не спускал глаз с солнечных часов, как будто исход дела зависел он времени, они показались вечностью. Вдруг дверь распахнулась и все затаили дыхание.

Дрожа от гнева, со сверкающими глазами Филипп стремительно выбежал наружу. Из спальни послышались рыдания.

– Я выполнил свое обещание, господин архиепископ, теперь вы должны выполнить свое.

– Но… – растерянно замялся Этьен де Турнэ, – она все еще околдована?..

– В большей степени, чем прежде, – прошипел король. – Я повторяю вам, эта девушка внушает мне страх. Страх, понимаете?!

Но и в этот раз Ингеборг отказалась вернуться на родину.

В слезах она поклялась, что и там будет принадлежать Филиппу, как и в Амьене, а больше ничего вразумительного сказать не смогла. Без сомнения, девушка была образцом невинности и даже не догадывалась, в чем заключается супружеская близость… Теперь Гийом должен был сдержать свое слово.

ноября 1193 года он собрал многих церковных лиц и феодалов в Компинье, куда была приглашена и Ингеборг. Гордо и спокойно, но с покрасневшими от слез глазами она опустилась на свое место среди почетных гостей. Разгорелись жаркие дебаты, но Ингеборг стояла на своем: она – королева, жена Филиппа и хочет остаться во Франции.

Невероятно! Собрание склонялось к решению в пользу короля, но необходимо было найти более подобающий повод, чем не свершившийся брак. Были обнаружены какие-то весьма сомнительные родственные отношения, связующие супругов, и на их основании архиепископ объявил о расторжении брака. Когда перевели приговор, Ингеборг вскочила со своего места со сверкающими глазами. Она с усилием вспомнила несколько латинских изречений и крикнула:

– Mala Francia… Roma… Roma…[14]

Архиепископ вздохнул. Если эта упрямица собирается искать помощи у Рима, то трудности только начинаются. Но в этом ей нельзя было воспрепятствовать.

Воистину, борьба только начиналась. Странная, изнурительная борьба, которая шла несколько лет между Ингеборг Датской и Филиппом Французским. Она началась с того, что она по-прежнему желала остаться во Франции и была отвезена в монастырь августинок. Были даны строгие указания, чтобы ее пребывание там было никому неизвестно.

– Я справлюсь с этим неслыханным упрямством, – поклялся Филипп во гневе. – Она сама будет молить меня о том, чтобы я разрешил ей вернуться в Данию.

Он не знал Ингеборг и силу ее любви…

КОРОЛЕВА, ПОЖЕРТВОВАВШАЯ СОБОЙ

АГНЕСС ИЗ МЕРАНИИ

Слабый луч яркого июньского солнца проникал в холодные приемные покои монастыря августинок в Кюзуане. Окна, узкие как бойницы, стекла которых были покрыты свинцом, почти не пропускали света. Ингеборг Датская села у одного из этих подобий окна, чтобы хоть чуть-чуть насладиться солнечным теплом. Ее руки покоились на коленях, меж пальцев она держала четки и, казалось, не слушала, что ей говорят.

Посетитель в фиолетовой мантии и с кольцом кардинала замер перед ней в почтительной позе. То был не кто иной, как Этьен де Турнэ, аббат Сен-Женьев, один из посланников, который навещал Ингеборг, и один из тех немногих друзей, кто остался предан ссыльной королеве. Он прибыл из Парижа и, вероятно, с недоброй вестью, ибо на щеках королевы были слезы. Когда он замолчал, она в отчаянии взглянула на него.

– Итак, вы говорите, господин епископ, что это уже решено?

– Да, мадам, неделю назад. Ваше величество должно было иметь в виду, что однажды это произойдет и король Филипп, да хранит его Господь, вновь попытается жениться.

– Но он не имеет на это право, он не может. Я королева, я его жена. Тот развод был недействителен, и я удивлена, что он нашел женщину, к тому же принцессу, которая не боится гнева Всевышнего и соглашается на подобную низость. Эта девушка, должно быть, лишена всякого стыда…

– Мадам, мадам, – попытался ее успокоить прелат, – гнев управляет вами. Вы забываете, что церковные судьи законно расторгли ваш брак.

– Это приговор, который папа Целестин III не признал.

– Но он не принял никаких канонических мер против этого. Папа очень симпатизирует Франции, он очень тихий старик, который хочет прожить остаток дней своих в мире. Но королева Агнесса…

– Королева Агнесса, – горько сказала Ингеборг, – как вы можете называть ее так в моем присутствии?

– Ибо таинство церкви и выбор короля сделали ее таковой. Мадам, вы должны прислушаться к голосу разума и возвратиться в Данию. Вы же страдаете в этом монастыре, влачите жалкое существование.

Действительно, Ингеборг не носила украшений и потрепанные края ее платья свидетельствовали о том, что оно не ново. Она горько рассмеялась.

– Вы можете даже сказать «убогое», монсеньор. Король не платит за меня ни франка. Чтобы прожить, я вынуждена была продать все, что имела, даже платья, которые теперь украшают горожанок в этих краях.

– Это печальная история, – промолвил Этьен де Турнэ и потупил взор. – Поэтому я советую вам подчиниться воле короля. Тогда к вам вернется богатство и признание, которого вы заслуживаете, и…

– Ни слова больше, сеньор епископ. Я не отступлюсь, даже если мое положение еще ухудшится. Я королева Франции и останусь ею. Рано или поздно Рим услышит мои жалобы, справедливость восторжествует и я займу свое место рядом с Филиппом, моим мужем.

Этьен покачал головой и поднял глаза к полутемным нависшим сводам ледяного, похожего на подвал помещения.

– На вашем месте я бы не рассчитывал на это, ваше величество. Король упрям, его намерения ясны и… он любит новую королеву.

Ингеборг так сильно сжала руки на коленях, что костяшки пальцев побелели. Она побледнела еще больше и закрыла глаза.

– Скажите, какова она, – спросила она взволнованно, – она красива?

Епископ некоторое время помедлил. Ему было жаль эту женщину, которая несколько лет провела в заключении только потому, что не признавала объявленный развод, но ему казалось, что будет лучше, если он скажет ей всю правду.

– Исключительно красива… и к тому же очень влюблена, мадам.

Ингеборг не открывала глаз. Этьен заметил, что из-под ее век струились слезы.

– Я тоже люблю его, мессир, и теперь больше, чем прежде. Поэтому я не отрекусь от него и не соглашусь покинуть страну. Можете сказать ему это.

Епископ, низко поклонившись, ушел. Ингеборг осталась одна, потерянно прислонившись к голой стене.

Епископ передал настоятельнице тяжелый кошелек с деньгами, который ему дал для Ингеборг епископ Реймса. Затем вскочил на коня и направился обратно в Париж.

Вечером того же дня Филипп находился в башне замка, возвышавшегося над лесами Галатии. Его голова покоилась на коленях Агнесс, он смотрел на огонь в камине, который, несмотря на время года, был зажжен, чтобы избавиться от сырости. Он был преисполнен радостного ожидания. Охота привела их в этот отдаленный замок, где они были вынуждены просить о гостеприимстве. Редко Филипп бывал преисполнен такой радости жизни, и Агнесс разделяла с ним это ощущение.

Он взглянул на молодую женщину и, ласкаясь, принялся преследовать губами ее руку, которая гладила его по щеке. Вот уже прошло восемь дней, как она стала его женой, и его все еще пронизывало то живое чувство, которое охватило его при первом взгляде на Агнесс. После первого, краткого объятия он уже знал, что эта та самая великая любовь, которую он так ждал: богиня Диана-охотница.

Она была среднего роста, стройна, и ее талию можно было охватить руками. У нее были густые, черные, блестящие волосы, которые с трудом удерживались заколками. Кожа была нежна, а цвет глаз за длинными ресницами невозможно было определить. Короткий нос и маленький рот делали ее совсем юной, но держалась она с королевской осанкой. Стоило ей появиться при дворе, как добрая половина сеньоров влюбились в нее и поклялись носить впредь только ее цвета.

Филипп не был для нее незнакомцем. Ее отец, Бертольд Меранский, баварский герцог, был товарищем Филиппа по крестовому походу и много рассказывал о молодом, красивом и благородном короле. Агнесс часто мечтала о нем в девичьих покоях замка Андекс, под окнами которого было светло-голубое море. Когда же он предложил ей руку, оставалось лишь последовать голосу своего сердца.

Филипп, наконец, поймал обе ее руки и покрыл их поцелуями.

– О чем думает моя любимая? – спросил он.

Она улыбнулась, и он восхитился ее жемчужно-белыми зубами.

– О нас, мой нежный возлюбленный… никогда я не полагала, что такое счастье возможно. Я так боялась не понравиться вам…

Она говорила по-французски немного запинаясь и с акцентом, который придавал ей особую прелесть. Филипп рассмеялся.

– Не понравиться мне? Тогда я был бы очень странным мужчиной. В замке вашего отца не было зеркала? Скорее я должен был тревожиться…

– Вы, Филипп? Я любила вас всегда… я любила вас еще совсем маленькой девочкой. Я всегда была только вашей.

Вместо ответа Филипп обнял жену, прижал к себе и отыскал ее губы.

– Я люблю тебя, Ангесс, я люблю тебя так, как никогда никого не любил. Я никогда не думал, что так можно любить… ради тебя я могу пренебречь всем миром и самим Господом Богом.

Она испуганно вскрикнула.

– Нет, так нельзя говорить!

– Я говорю и повторяю, на всем свете нет ничего, кроме тебя и твоей любви.

Он обнял ее так горячо, что она едва не лишилась сознания, взял на руки и отнес в полутемный альков с большой кроватью.

В камине, потрескивая и рассыпая искры, догорало буковое полено.

Год спустя в городском дворце собралась группа епископов и знатных господ. Безмолвно и неподвижно они ждали в комнате с камином перед спальными покоями королевы. В большой, обитой восточным шелком спальне вокруг постели королевы суетилось множество озабоченных женщин. Они приносили полотно, колбы с укрепляющими сердце снадобьями, сосуды с кипяченой водой. Из алькова, занавески которого были раздвинуты, слышались тихие стоны.

У кровати сидела королева-мать, Адель де Шампань, и держала слабую руку своей невестки, Агнесс, которая металась от предродовых болей. Время от времени она склонялась над молодой женщиной и отирала льняным платком, пахнувшим амброй, пот с ее лба.

– Мужайся, дитя мое, скоро все кончится. Не бойся. Агнесс открыла глаза и посмотрела на свекровь.

– Я хочу видеть Филиппа, – прошептала она.

– Ему сообщили, моя дорогая, но ему нужно время. Дорога из Аумаля очень длинна, но вы знаете, что он спешит.

Адель положила маленькую руку Агнесс на одеяло, спустилась из алькова и вышла к собравшимся господам.

– Кто-нибудь знает, прибыл ли гонец? Архиепископ Реймса улыбнулся немного насмешливо.

– Король идет форсированным маршем, – сказал он, – но я никогда не думал, что ваше величество способно на такую заботу о молодой королеве.

Адель бросила на него уничтожающий взгляд.

– Вы знаете, как я люблю это дитя, которое сделало Филиппа столь счастливым. Женщина лучше чувствует и понимает другую женщину, когда одна из них переживает тяжелое время. Что в этом может понять мужчина, тем более священник?

– Не волнуйтесь! Я, так же как и вы, очень хочу, чтобы король поскорее оказался здесь. Его присутствие придаст силы королеве; а после того, как Аумаль падет, ему незачем будет туда возвращаться.

Вот уже год, как Филипп потерял покой. Едва только его соперник, Ричард Львиное Сердце, вернулся в свое королевство, он поспешил начать войну с Францией. Этот отважный король с беспокойной душой мечтал о великих деяниях и подвигах. По своем возвращении он толкнул Филиппа на своего рода партизанскую войну, которая, правда, велась с соблюдением всех условий, но заставляла все время находиться в пути. Стоило Ричарду овладеть городом или крепостью, Филипп спешил освобождать захваченное, а найдя место сожженным или разрушенным, он нападал на нормандский город Плантагенетов и уготавливал ему ту же участь. Ричард нашел поддержку у недовольных знатных вассалов, и самую существенную помощь ему оказывал булонский граф. Этот Рене де Даммартин объявил себя рыцарем королевы Изабеллы и смертельно ненавидел короля. В наказание за опустошение Вьерзона Филипп отнял у него Аумаль.

Внезапно снаружи послышались звуки труб, бряцание оружия, топот копыт по новым плитам двора, и собравшиеся сеньоры, а с ними и Адель, бросились к окну.

– Это король, – воскликнула королева-мать и поспешила к постели роженицы. – Агнесс, король здесь!

Молодая женщина немного приподнялась с сияющими глазами, но тут же со стоном упала на подушки.

Вскоре дверь распахнулась под ударом железного сапога Филиппа. В шлеме и доспехах с гербом из лилий он упал на колени перед кроватью.

– Я здесь, моя любимая. Я приехал, мужайся.

В сопровождении оруженосца в спальне появился маленький принц Людовик, сын Изабеллы и наследник престола, которому было девять лет. Мальчик бросился к королю.

– Сир, – крикнул он испуганно, – это принц?

Король рассмеялся, отдал шлем, который он держал подмышкой, пажу и взял сына на руки.

– Нет, грозный повелитель… это прелестная маленькая принцесса. Вы рады иметь сестру?

Маленький Людовик отвернул голову, чтобы кольца кольчуги не царапали ему лицо.

– Мне бы больше хотелось брата, отец, тогда бы у меня был товарищ по играм.

– Смотри-ка! нет, сир, я счастлив иметь дочь. Сын у меня уже есть, и мне этого достаточно.

Лицо мальчика просияло, и юный Людовик преданно поцеловал руку отцу.

Но тучи на горизонте этой счастливой семейной жизни уже сгущались. Буря началась с громового удара: в январе 1198 года умер папа Целестин и вопреки всем ожиданиям конклав остановился на кандидатуре тридцативосьмилетнего, энергичного и сурового Лотара де Сеньи, римлянина из знатного рода, который принял имя – Иннокентий III. Если прежний папа закрывал глаза на события во Франции, то новый, один из самых великихпап в истории, напротив, обратил на них внимание. Побуждаемый беспрерывными просьбами Ингеборг и жалобами датского двора, он решил призвать Филиппа к порядку. В письме, которое он написал Филиппу, дабы известить о своей интронизации, сообщалось о больших неприятностях, которые ожидают его в том случае, если он не отошлет домой Агнесс и не привезет обратно Ингеборг. Рим отменяет приговор французского духовенства, папа объявляет Филиппа виновным в двоеженстве и ожидает, что тот подчинится существующему закону. Он, правда, не отказывался от того, чтобы еще раз пересмотреть случай с Ингеборг и Филиппом, ибо бывало, что в сомнительных случаях браки аннулировались, но поскольку король пренебрегал авторитетом папы, он требовал для возобновления слушания этого дела полного восстановления порядка: Агнесс должна быть удалена от двора, а Ингеборг должны быть оказаны королевские почести. На это письмо Филипп отреагировал лукавой политикой промедления, дабы выиграть время и дать Иннокентию успокоиться.

Время проходило в выслушивании послов, обмене письмами, предложениями и отказами и становящимися все более отчетливыми угрозами. Твердо решив заставить Филиппа пойти на уступки, папа написал письмо всему французскому духовенству, в котором предал огласке скандал в королевском доме, и поставил тем самым прелатов в крайне затруднительное положение. Филипп боролся за свою любовь, но стал сражаться еще решительнее, когда Ричард Львиное Сердце (папа вынудил обоих королей пойти на трехмесячное перемирие) умер бесславной смертью в замке Шало, который он взял осадой. Смерть соперника воодушевила Филиппа, и он усилил свое сопротивление.

Тогда Иннокентий выставил тяжелое орудие. Он послал своего легата Пьетро ди Капуа с точными указаниями во Францию. Король должен подчиниться и до нового процесса возвратить к себе Ингеборг, в противном случае легат отлучит Филиппа и Агнесс от церкви, а Франции, столь любимой Филиппом Франции именем папы объявит церковное проклятие.

Пока длилось это противостояние, Филипп становился все более угрюмым, так что Агнесс иногда охватывал страх.

– Отвечай мне! – кричал Филипп. – Я хочу знать, пишет ли Иннокентий правду, и развод в Компинье был всего лишь комедией?

Гийом де Шампань смущенно потупил взор и спрятал руки в широких рукавах. Наконец он прошептал:

– Я полагаю, мы должны признать, что святой отец прав.

Король вскочил.

– Итак, ты не был простеньким болтуном и предпочел ничего не говорить, пока не знаешь наверняка…

Адель присутствовала при этом приступе ярости и вела себя соответствующе:

– Ты действительно хочешь поставить ему это в упрек? Тебе нужна искупительная жертва, чтобы вновь снискать расположение папы?

– Матушка, вы же знаете, что это не так. Я не отступлю никогда. Одно имя Ингеборг вызывает во мне отвращение, и ничто в мире не отнимет у меня Агнесс. Мы вместе – единое целое, она – кровь и плоть моя! Жизнь без нее перестала бы быть жизнью. Я буду защищать ее от кого угодно, даже от Иннокентия.

Гийом с сомнением покачал головой.

– У него могущественное оружие, мой дорогой племянник. Если он объявит церковное проклятие, королевство пострадает от этого, тебе это известно.

Король смущенно замолчал. Его королевство, прекрасная, милая Франция, которую он любил так же, как Агнесс, Франция, которую он хотел сделать великой, счастливой и могущественной! Но он вернулся к своим размышлениям.

– Я надеюсь, что ты и тебе подобные не подчинятся верховному клиру. Тогда королевство не пострадает.

– Есть одна мелочь, при помощи которой можно усмирить папу. Он расторгнет твой брак с датчанкой, в этом я уверен, но тебе нужно лишь доказать свои благие намерения. Я обязуюсь лично ходатайствовать перед ним об этом. Но призови назад Ингеборг, всего на шесть месяцев.

Филипп побледнел и сжал кулаки.

– Никогда! Это было бы подло по отношению к Агнесс, которую я люблю больше всего на свете и не хочу высмеять перед всей Европой. И зачем? Чтобы удовлетворить эту женщину, которую я ненавижу и которая виновата во всех бедах? Никогда, слышишь ты, никогда!

Когда он покинул их, по своей привычке хлопнув дверью, Гийом и Адель растерянно посмотрели друг на друга. Затем королева вновь взялась за вышивание.

– Мне не в чем его упрекнуть, – вздохнула она. – Я бы на его месте поступила точно так же.

* * *

Несмотря на все дипломатические уловки и обещания, которые давал Пьетро из Падуи, Филипп оставался непреклонен. Он хотел остаться с Агнесс. Прелат вздохнул, он был тоже несчастлив. Он ценил и любил этого ни с кем не сравнимого человека, который был королем Франции, он признавал его значение, и его мучило то, что он должен предать его проклятию. Крометого, ему было тяжело, ибо прелестная Агнесс покорила его старое сердце. Но он должен исполнить свой долг, он должен повиноваться Иннокентию.

Прелат покинул Париж и отправился на церковный собор в Дижон. Там он находился в гуще событий и, к тому же чувствовал ее в безопасности от королевского гнева, который мог обрушиться на него в любое время. Герцог Ойдэ, правда, был преданным другом Филиппа, но все же было легче ускользнуть из его дворца, чем из Иль-де-Франс.

На собор съехались архиепископы Реймса, Бурже и Вьенны, кроме того, восемнадцать епископов, аббаты Клюни, Сен-Реми и Сен-Дени, а также множество других сановников, от побережий Бретани до подножий Альп. Собор начался 6 декабря 1199 года, длился семь дней, после чего собравшиеся, не выслушав Филиппа, вынесли вердикт, который должен был вступить в силу 15 января следующего года. Епископы, а среди них Гийом де Шампань, возвратились с собора с тяжелым сердцем. Как поведет себя король?

Когда гонец передал Филиппу письменное постановление собора, тот разорвал его на куски, бросил на пол и в гневе топтал их ногами.

Агнесс смотрела на него широко открытыми от ужаса глазами. Цвет ее кожи говорил о. предстоящих ей новых родах. Зеленый, отделанный мехом куницы бархатный наряд не шел ей из-за ее бледности. В то время как она глазами следила за шагами разъяренного супруга, Адель де Шампань потупила взор, пристально вглядываясь в свою работу. Никогда еще Филипп так не бушевал в гневе, никогда еще его голос не срывался на крик и не звучал так высоко, разносясь по всему дворцу, так что его могла слышать стража.

– Я разгоню этих трусливых псов – епископов, они еще будут молить меня о пощаде! Я их сброшу с той высоты, на которую я их поднял. Слышите вы, мадам, вы можете это передать своему брату!

Внезапно он остановился как вкопанный перед своей матерью, но та, не испугавшись, подняла взгляд и спокойно посмотрела в глаза опасности.

– Скажи это ему сам, сын мой. Без сомнения, он поступил так по принуждению…

– Я должен ему это сказать? Я удивлюсь, если он еще раз осмелится появиться передо мной.

Действительно, Гийом де Шампань поостерегся вернуться из Дижона сразу же в Париж. Сперва он поспешил в свой безопасный город Тройэ, дабы там переждать дальнейшее развитие событий.

– У него не хватило мужества, – продолжал Филипп, – защищать то, что он сам сделал. Глупец!

– Филипп, – взмолилась Агнесс, – успокойтесь, прошу вас.

Он немедленно оказался рядом с ней, нежный и заботливый.

– Это не так легко, моя дорогая, когда эти люди втаптывают нашу любовь в грязь и благосклонно выслушивают бред этой женщины.

Его руки, которыми он обнял Агнесс, бессильно повисли вдоль тела.

– Этой женщины, – повторил он, – этой омерзительной женщины.

Он подбежал к двери, распахнул ее и крикнул:

– Эй, стража… эскорт из всадников… быстро!

Женщины вскочили со своих мест. Агнесс вскрикнула:

– Филипп, что вы задумали?

Он обернулся к ним с неким подобием улыбки на губах.

– Она должна искренне раскаяться в своих жалобах, которые принесли нам столько бед!

Молодая женщина, несмотря на свое положение, бросилась к королю и обвила его обеими руками.

– Нет, Филипп, нет, я прошу вас. Не делайте этого. Это смертный грех, который нам придется нести всю оставшуюся жизнь. Не убивайте ее. Я вижу по вашим глазам, что она умрет.

Адель иронически улыбнулась.

– У вас еще будет время оплакать ее, моя дорогая. На самом деле, это было бы наилучшим решением. Быстро… безвозвратно…

– Но, мадам… – испуганно возразила Агнесс.

Филипп порывисто заключил ее в свои объятия и прижал к себе.

– Не бойся, я не убью ее, хотя признаюсь, что минуту назад готов был это сделать. Но я отвезу ее в надежное место, откуда она уже не сможет докучать миру своими жалобами.

И не слушая дальнейших возражений, он покинул комнату. Некоторое время спустя он выехал из Парижа во главе небольшого, хорошо вооруженного отряда рыцарей. В следующую ночь Ингеборг, под пристальным наблюдением Филиппа, от ледяного взгляда которого кровь останавливалась в ее жилах, вывели из ее кельи, усадили в носилки и тайком перенесли в дом, находившийся в окрестностях Парижа. Тайна ссылки соблюдалась столь строго, что название этого места неизвестно до сих пор.

Церковное проклятие и ужас царили во Франции. Гнева Филиппа избежали лишь некоторые епископы и священники, которые встали на его сторону, остальных же он преследовал немилосердно. Де Сулли, епископ Парижа, был схвачен в своем доме и изгнан из Парижа, ему даже не позволили взять коня. В один жаркий августовский полдень 1200 года, то есть несколько месяцев спустя после осуждения и приговора, Филипп и Агнесс стояли, тесно прижавшись друг к другу, у окна замка Санлис и созерцали потрясающее зрелище. По ту сторону стены под ослепительным солнцем двигалась похоронная процессия. Женщины плакали и причитали, мужчины с мрачными лицами шли потупив взоры.

Покойник лежал в гробу, который несли четверо мужчин, и над ним уже роились назойливые мухи. Скорбная процессия прошла мимо церкви, ворота которой были заперты и связаны пучком черного терна, прошла мимо кладбища, ворота которого были заколочены тяжелыми досками, и под громкий плач женщин двинулась дальше. Ни священник, ни хор мальчиков с кадилами не сопровождали этой похоронной процессии.

Шествие дошло до поля, где уже были беспорядочно свалены мертвецы, обернутые в грязные куски полотна. Ужасный запах распространялся от этого места, ибо трупы разлагались под открытым небом.

Покойника положили на свободное место, все украдкой перекрестились, после чего участники похорон быстро разбежались. В небе уже кружили коршуны, со всех сторон сходились голодные псы и скалили зубы.

Агнесс вцепилась рукой в плечо Филиппа. Тот прижал ее к себе и услышал, как она сказала:

– Это слишком ужасно, мой любимый, это невыносимо… Все эти трупы, нищий люд, хищные звери, онемевшие колокола… Я не могу этого выносить более, и народ тоже. Мы должны повиноваться, Филипп, мы должны подчиниться папе, быть может, он с состраданием отнесется к нам.

– С состраданием? – прошипел король сквозь зубы. – Ждать сострадания от этого Иннокентия? Разве он печется о людских сердцах, ему лишь необходимо распространить на всех свою власть. Я бы вырвал сердце у него из груди, дабы покарать за то, что он сделал с моим народом.

– Только мы виноваты в этом, Филипп, это мы причинили столько бед королевству.

Она отошла от окна и устало опустилась на скамью у стены.

– Вы утомились, любовь моя, – нежно промолвил Филипп, – вы еще по-настоящему не оправились от рождения нашего Филиппа. Но вскоре вы вновь обретете мужество и волю к борьбе, моя прекрасная охотница.

Но королева с сомнением покачала головой.

– Нет, Филипп. Все это убивает меня, я чувствую это. На нас обоих у меня хватит мужества, клянусь вам, но у меня не хватает мужества смотреть, как страдает народ. Я люблю его так же, как и вы, и была бы недостойной королевой, если бы ставила свое личное счастье выше, чем счастье народа. Бог свидетель, я люблю тебя, Филипп, больше жизни, больше моего вечного блаженства, но можем ли мы позволить народу так страдать? Это слишком ужасно… и несправедливо.

Порывистым движением Филипп повернулся к окну и закрыл его, чтобы не слышать ужасных звуков, доносящихся снаружи.

– Молчи, умоляю тебя. Если ты любишь меня, не говори ни слова. Иначе я…

Несколько дней умоляла Агнесс своего мужа, с самобичующим усердием, подчиниться папе. Он сопротивлялся, он защищал свою любовь страстными речами и уговорами, а молодая женщина теряла силы и слабела. Ее огорчало ее собственное себялюбие, но, кроме того, она стала сомневаться в своей искренней набожности. Она уже перестала быть уверенной в своей любви и в своей правоте. Кроме того, ей было невыносимо тяжело видеть, как страдают люди, живущие без церковного благословения.

Первого сентября силы Филиппа иссякли и он сдался. Он приказал позвать легата и продиктовал ему условия своей капитуляции: Агнесс должна жить в замке Пасси, он сам примет Ингеборг в Сен-Лежэ-ен-Ивелин, там в течение шести месяцев будет ожидать возобновления процесса расторжения брака, после чего по собственной воле разведется с ней. Пьетро ди Капуа пытался было возразить, что Ингеборг должна быть принята в Париже, но Филипп был непреклонен.

Легат сдался, он был рад, что достигнут хоть какой-то успех. Тем более что указание папы предписывало ему пойти навстречу королю, если тот выкажет свои благие намерения. Итак, они договорились.

На следующий день Агнесс покинула Париж в сопровождении огромной свиты, придворными дамами и бесчисленными слугами.

Филипп проводил ее до двора, где ожидали удобные носилки. Расставаясь, они долго и пристально смотрели в глаза друг другу. Знали, что пройдут месяцы, прежде чем они увидятся опять, и эта мысль мучила обоих. Филипп страстно прижал королеву к своему сердцу. Он никогда не чувствовал столь отчетливо, насколько она дорога ему и как ее будет недоставать.

– Агнесс, – прошептал он и спрятал лицо в ее волосах, украшенных королевским венцом. – Агнесс, любовь моя, моя единственная любовь.

– Я люблю тебя, Филипп, я люблю тебя, не забывай об этом.

Она отстранилась от него и села в носилки, занавески которых он собственноручно опустил.

– Быстрее, – прошептала она придворным дамам. – Ради всего святого, быстрее! Процессия двинулась в направлении Великого Моста. По обеим сторонам дороги стояли молчаливые, неподвижные люди. Мужчины сняли шапки, а некоторые женщины встали на колени. Ибо в этих носилках находилась женщина, которая ради них принесла себя в жертву…

Филипп стоял на лестнице до тех пор, пока носилки не скрылись из виду.

Бледная и истощенная от длительного заточения, но все еще прекрасная Ингеборг шла в сопровождении монаха и эскорта рыцарей через огромный зал замка Сен-Лежэ-ен-Ивелин к Филиппу, который, стоя, ожидал ее у подножия трона. Присутствующие – легат со своей свитой и несколько священников – смотрели на происходящее с тревогой. Король, который в честь столь знаменательного события был в короне, был бледен и избегал взгляда Ингеборг.

Когда она приблизилась к престолу, он подошел к ней, подал руку и поднялся с ней по ступеням к двойному трону, где и усадил ее. Легат взял слово и объявил торжественным голосом, что Ингеборг в течение последующих семи месяцев почитается за единственную королеву Франции, и Филипп безмолвно поклонился.

Сердце Ингеборг до боли билось в груди. Наконец, после семи лет борьбы и слез, она вновь увидела его… Он был все такой же. Быть может, еще красивее… Как она хотела сейчас любить его, завоевать его сердце, заставить его, наконец, ответить на ее неизменную любовь!

Филипп слегка повернулся к ней и вновь поймал на себе ее умоляющий взгляд. Гнев охватил его, и перед глазами возникла Агнесс. Он смерил несчастную таким ненавидящим, презрительным взглядом, что она быстро опустила глаза и вздохнула. В глубине зала раздался сигнал трубы, и при всеобщем рукоплескании легат объявил об окончании церковного проклятия.

Жертва Агнесс была принята, и королевство могло прийти в себя.

Но Филипп безмолвно попрощался с Ингеборг у дверей зала и отправился назад в Париж, тогда как она осталась по-прежнему жить в монастыре. Правда, ее почитали там за королеву, но эти почести лишь печалили ее.

Агнесс возвращалась с краткой прогулки по берегу Сены под руку с Адель де Шампань, которая часто навещала ее и скрашивала одиночество. Осень облила землю золотым светом, и молодая женщина жадно вдыхала в себя пряный воздух. Со времени прибытия сюда она чувствовала себя очень слабой, и не только потому, что ей предстояло вскоре вновь сделаться матерью. После того как ей стало ясно ее нынешнее положение, она уже не могла радоваться материнству. Как будто все ее жизненные силы остались с Филиппом. У нее больше не было мужества, чтобы бороться. Мучимая раскаянием и скорбью, она с каждым днем чувствовала себя все хуже. Боль, вызванная отсутствием короля, совершенно заполнила ее.

Королева-мать пыталась по возможности ее утешить.

– Нельзя терять надежду, Агнесс, – говорила она убедительным тоном. – Филипп любит вас, он сделает все, чтобы вернуть вас назад. Через несколько месяцев вновь состоится церковный собор. И вы же знаете, что он не живет с ней.

Агнесс заставила себя улыбнуться. Вопреки всему она была рада, что он верен ей, ибо знала, как он нуждается в любви. Она посмотрела на небо, где последние ласточки улетали на юг, и, немного успокоившись, вернулась к детям в замок.

В Париже Филипп извелся от нетерпения, но добросовестно занимался делами королевства. Свадьба его сына Людовика с юной Бланш Кастильской, которая была оговорена еще во время раздоров с церковью, была политическим ходом, который мало-помалу делал Францию ведущей державой. Но его мысли были обращены к Агнесс, и Пьетро ди Капуа получил горячий, гневный отпор, когда попытался предложить королю сблизиться с Ингеборг… вступить с ней в плотскую связь. Никогда!

Церковный собор открылся в Суассоне, и Филипп возлагал на него большие надежды. Он не знал, что Ингеборг написала в Рим и вновь жаловалась на то, что легат чересчур потакает Филиппу. Последствия не заставили себя долго ждать. Иннокентий прислал нового легата, кардинала Сан Пауло, сурового, несговорчивого бенедиктинца, который принялся создавать столько хлопот королю, что последний, разгневавшись и обеспокоившись, что собор ни к чему хорошему не приведет, решил сделать посмешищем высокое собрание. Он подъехал к монастырю, в котором находилась Ингеборг, взял ее за руку, посадил перед собой на коня и ускакал. При этом он во всеуслышание объявил, что с него хватит, и, если епископы не в состоянии сказать, является ли она его женой, или нет, то он сам об этом позаботится. После этого он отвез ее в Этамп и вновь заключил в замок.

Раздосадованный кардинал Сан Пауло вернулся в Рим, и Иннокентий передал роль посланника Октавиану. Это щекотливое дело должно было быть доведено до конца, и Филипп был слишком нужен папе, чтобы продолжать злить его. Собор открылся вновь и проходил вполне благоприятно, как вдруг…

В замке Пасси Агнесс произвела на свет слабого, едва способного выжить ребенка. Роды были очень тяжелыми, кроме того, постоянные заботы и огорчения ослабили выносливость молодой матери… Ей рассказали, как Филипп посадил к себе в седло датчанку, что повлекло за собой сердечный удар. Адель тщетно уверялаее, что он лишь разыгрывал комедию, она не могла отбросить от себя мысль об интимной связи между Филиппом и Ингеборг.

– Как же его будут звать? – спросила королева-мать, склоняясь над кроватью.

Молодая женщина скорбно улыбнулась.

– Тристан, мадам… это единственное имя, которое ему подходит. Он был рожден при слезах своей матери.

И она устало повернулась на бок и попыталась уснуть.

Но удар был слишком тяжел для нее. Несмотря на заботливый уход и уверения Адель, она все больше и больше таяла и никто не мог найти целебного снадобья от ее тоски. Однажды вечером она потеряла сознание. Позвали священника, а Адель послала гонца к Филиппу.

Но когда терзаемый страхом Филипп садился на коня, он встретил второго гонца, который, задыхаясь, покрытый уличной грязью, бросился к ногам короля и дрожащим голосом сообщил ему новость.

Агнесс из Мерании, единственная большая любовь короля, умерла и, кончаясь, она еще шептала имя своего нежного возлюбленного. Мальчик, Тристан, пережил ее лишь на несколько часов.

Горю Филиппа не было границ. Испуганный собор был немедленно распущен. Надобность в нем отпала и все его участники опасались гонений. Но гнев короля всецело обратился на Ингеборг. Она своими непрекращающимися жалобами разрушила его счастье. Если бы она добром согласилась на развод, Агнесс еще жила бы счастливо… И он провозгласил немилосердный указ:

– Эта женщина должна навсегда остаться в замке Этамп. Она будет содержаться там под строгим наблюдением и в жесточайших условиях. Отныне ее статус – государственная преступница!

Ингеборг находилась в заключении в замке Этамп двенадцать лет, и Филипп забыл о ее существовании. За это время он приказал построить пышный склеп для Агнесс в монастыре Сен-Корентин, неподалеку от Манта. Он добился от папы того, что ее дети, Мари и Филипп, были узаконены. Таким образом он сделал их наследниками короны, которой была лишена Агнесс. Затем он замкнулся в своем горе.

Годы шли. Адель де Шампань умерла в 1206 году, так же гордо, как и жила. Филипп добился больших политических успехов.

Затем, в 1213 году, когда он приблизился к своему пятидесятилетию и годы смягчили его сердце, он призвал к себе Ингеборг и оказал ей королевские почести… отчасти из равнодушия, отчасти по просьбам придворных. Проблемы такого рода перестали быть важными для него.

Он держался с ней почтительно и с уважением, как с истинной королевой, но сердце его оставалось безучастным к ней. Его сердце уснуло навеки вместе с Агнесс и никогда уже больше не пробудилось для новой жизни.

На долю Ингеборг выпал еще один триумф: в день после битвы у Бувинэ она устроила прием в честь Филиппа. То была одна из величайших побед в истории Франции. Малыми силами Филиппу удалось разбить объединенное войско империи, Англии и знатных феодалов из Фландрии. Она и не догадывалась, что один из побежденных, Рене де Даммартин, Булонский граф, однажды имел смелость оспаривать у Филиппа любовь Изабеллы. Правда, Агнесс вытеснила образ маленькой пятнадцатилетней королевы, но для Филиппа никогда не было поздно свести старые счеты.

КОРОЛЕВА ПОД ПРИСМОТРОМ

МАРГАРИТА ИЗ ПРОВАНСА

Никогда, сколько помнили люди, свадебный пир не бывал столь печальным. Нельзя было не заметить, что королева-мать, Бланш из Кастилии, с самого начала церемонии утром не проронила ни слова и лицо ее было мрачно. Она была в дурном расположении духа, и ее настроение так сказывалось на всех, что смех замирал на устах у гостей, и трубадуры забывали свои песни. Ели без удовольствия, словами почти не обменивались, глаза поднимали лишь украдкой, и все видели, что в суровых глазах регентши растет недовольство. Тщетно расспрашивали присутствующие о причинах столь дурного настроения.

Лишь один человек знал истинную причину: мессир Гийом, епископ Парижа, который весь съежился, как будто уменьшился на своем месте и с удовольствием бы забрался под стол, дабы скрыться от гневного взгляда, повсюду преследовавшего его. Перед глазами его все еще стояла ужасная сцена, которую устроила ему Бланш вечером, вскоре после встречи жениха и невесты. После того как будущая супружеская пара покинула комнату, чтобы переодеться к ужину, она приказала позвать епископа и, не дав ему открыть рта, сказала:

– Я установила, господин епископ, что вы великолепно справились с данным вам поручением. Я могу судить об этом по принцессе, которую вы привели… после того, как я дала вам точные и подробные указания. Да простит мне Господь, но я думаю, не должна ли навсегда изгнать вас из круга близких мне людей.

– Но, мадам…

– Молчите! Когда я посылала вас на поиски подходящей супруги для моего сына короля, я полагала, что вы выберете благочестивую, послушную, добродетельную и не слишком красивую принцессу. Она не должна своим миловидным личиком отвлекать короля от тяжелых задач и не должна быть слишком соблазнительной, чтобы ввергнуть его в пучину греха.

– Мадам, – вставил несчастный прелат, – Маргарита очень набожна, добра и прилежна. Все подданные ее отца, правителя Прованса, восхваляют ее добродетели…

– …И, без сомнения, вся эта пышная толпа миннезингеров, сочинителей песенок, и смазливых резвых девушек, которые прибыли со своим скарбом. Вы были настолько слепы, что не заметили, что принцесса, с ее бойкими глазами, стройной талией и золотистым цветом лица, весьма соблазнительна?

Каждый комплимент принцессе в устах регентши превращался в упрек. Ее черные сверкающие глаза горели праведным гневом. Она ударила ладонью по ручке кресла и добавила:

– С тех пор, как король впервые увидел свою невесту, он не отводит от нее глаз. Вы заметили, как он на нее смотрит? Я бы сказала, как он пожирает ее глазами? И всему виной ваша ошибка, ваша глупость!

Это тяжелое обвинение Гийом воспринял как обиду.

– Мадам… мадам! Ваше величество не должно быть столь строгим. Король еще юн, благочестив и верен долгу. Он подарит королевскому дому красивое и обильное потомство. Что же печалит вас, если он будет наслаждаться тем, что… законно и дозволено Господом Богом? И если ваше величество простит меня, покойный король Филип-Август был весьма очарован красотой вашего величества, когда вы выходили замуж за вашего царственного супруга.

Бледное лицо королевы немного покраснело. Она стиснула зубы.

– Мой свекор своеобразно относился к подобным вопросам, но мне известно, что хорошо для моего сына, а что нет. И я говорю вам, господин епископ, что этот брак не годится для моего сына, и я вынуждена проявить бдительность, дабы, по возможности, исправить вашу ошибку.

Гийому нечего было ответить, и он лишь вздохнул. Он поостерегся в качестве примера упомянуть, что Филипп-Август был в отчаянии от брака сына, когда узнал дурной нрав кастильской принцессы, который таился под ее красотой. Иногда можно было подумать, что великий король, который был не из пугливых, боится своей невестки.

Когда епископ увидел юную пару, светящуюся красотой и любовью, под королевским балдахином, он несколько утешился. Они были созданы для любви, и смотреть на них было одно удовольствие. Что за прекрасная пара: она – изящна и смугла, почти как цыганка, с очаровательной улыбкой, мягким голосом и прелестным акцентом; он – светловолос, высок, хорошо сложен, сияющий как архангел, очаровавший юную девушку из Прованса… Гийом знал, что и королям живется не сладко. Но благодаря его усилиям, которые мадам Бланш назвала «большой ошибкой», юный король Людовик IX обрел свое счастье в этом браке. Гийом Парижский считал, что совсем неплохо потрудился…

* * *

Людовик вышел из часовни, куда отправился после пира, чтобы возблагодарить Господа за свое счастье. Воистину, он никогда не чувствовал себя столь наполненным и умиротворенным, он даже не догадывался, насколько любовь обогащает человека. Едва ли прошли сутки с тех пор, как он узнал Маргариту, и вот он уже не может жить без нее. Слава Богу, они стали мужем и женой, одним целым перед Господом и перед людьми, и ничто в мире их уже не разъединит. Сияя от радости и улыбаясь, он обратился к своей свите:

– А теперь, господа, я нанесу визит королеве!

И с юношеской прытью он взбежал вверх по каменной лестнице, но на верхнем этаже перед ним возникла высокая темная фигура и преградила ему путь в комнату Маргариты.

– Сын мой, куда ты собираешься идти?

– Но, матушка, – сказал юный король смущенно, – я… я собирался навестить мою супругу, Маргариту.

Складки в углу ее рта обозначились резче. Это было то, чего она так боялась: любовный пыл, толкавший ее сына в объятия этого недостойного создания, которое он едва знал.

– Не подобает, сын мой, выказывать такое рвение. Это неприлично… и не угодно Господу Богу. Брак – это таинство, а не удовольствие. К нему нужно долго и добросовестно готовиться.

Ее тон был столь резок, что Людовик покраснел до корней своих светлых волос.

– Простите, мадам, – пробормотал он, – прошу отнестись ко мне снисходительно, если я оскорбил вас, но я не знаю, как мне иначе вести себя.

– Молиться, сын мой. Молитва – это единственный способ начать жизнь женатого мужчины.

Не до конца убежденный, король сказал, чуть помедлив:

– Но мадам Маргарита…

– Мадам Маргарита – королева и должна вести себя как королева. Она тоже должна молиться. Идите теперь в часовню, вот мой совет.

Это был приказ, и король не обольщался на сей счет. Несмотря на свои двадцать лет и церковное посвящение при короновании, он не смог возразить. Фактически он еще не достиг совершеннолетия, и практически страной еще управляла регентша. Он потупил взор.

– Я повинуюсь вам, дорогая матушка, вы, без сомнения, правы.

Но подавленный взгляд, который он бессознательно бросил на закрытую дверь, лишь усилил досаду в сердце королевы, ибо каждое мгновение ее настроение менялось. Людовик любил, и будущее требовало от нее борьбы. Она была настолько погружена в мрачные размышления, что не заметила недовольного взгляда, который бросил на нее, проходя, Гийом.

Между тем Маргарита лежала на большом супружеском ложе и болтала со свитой, чтобы развеять скуку. Король заставлял себя ждать, и королева утешалась тем, что говорила о нем.

– Разве он не красив, не статен и не благородной внешности? – допытывалась она у своей молочной сестры Беренжар, которая сопровождала ее. – Никогда не было принца более достойного любви, чем он.

– Конечно, мадам, – уверяла ее молодая девушка, – и более влюбленного. Честное слово, он не спускал глаз с вашего величества в течение всего свадебного пира.

Маргарита притворилась смущенной и, покраснев, потупила взор.

– Если он так влюблен, почему же тогда не приходит? Тебе не кажется, что это… я не знаю… дурной знак?

– Ни в коем случае, мадам, король скоро будет здесь. Наверняка королева задержала его государственными делами.

– В нашу брачную ночь? Нет, Беренжар, это невозможно. Но, может быть, ты в чем-то права… я немного боюсь мадам Бланш. Мне кажется, она не особенно меня любит.

– Она, как и все матери, немного ревнива. Это скоро пройдет.

Время шло, и после двухчасового ожидания Маргарита не вытерпела.

– Пойди и посмотри, где сеньор, – сказала она служанке. – Он сильно задерживается.

Таково было мнение и придворных дам, которым стоило больших усилий не выдать своей усталости.

Беренжар выскользнула и вскоре вернулась. Ее прелестное лицо предвещало несчастье.

– Ну? – спросила юная королева.

– Король молится в часовне, – сообщила Беренжар.

– Более двух часов?

– Да, мадам. Вашему величеству известно, какая молва ходит о набожности вашего благородного супруга. Быть может, это входит в его привычки.

Смущенная Маргарита взглянула поочередно на собравшихся дам, как будто могла прочесть на их лицах, что ей нужно делать. Но ни одна из них не поделилась своими мыслями.

– Ты полагаешь? – промолвила она наконец. – Быть может, ты права. Итак, подождем еще.

Но проходил час за часом, а Людовик не покидал часовни. Маргарита отпустила усталых дам и оставила при себе только Беренжар. На рассвете юная королева, рыдая, бросилась в объятия своей служанки.

– Нас обманули, мы сами себя обманули. Король не любит меня… он не любит меня… я несчастна!

В отчаянии Беренжар пыталась утешать ее, но тщетно. Когда Маргарита наплакалась вдоволь, Беренжар сказала:

– Это называют «ночи Тобиаса». По древнему испанскому обычаю, первые три ночи после свадьбы супруги проводят в совместной молитве.

Маргарита озадаченно открыла глаза.

– Кто это сказал? Королева-мать?

– Нет, ваша служанка, которая присутствовала на свадьбе. Кажется, в Испании придерживаются этого обычая.

– Но не у нас… не в Провансе. Это означает, что мне еще две ночи предстоит провести одной?

– По крайней мере, если ваше величество не желает провести их вместе с супругом в часовне.

Юная королева сперва хотела возразить, но злобный огонек вдруг зажегся в ее черных глазах.

– Подожди-ка! В самом деле, а почему бы и нет?!

Вечером, когда Людовик, стоя на коленях, предавался молитве, и его чувства были глухи к нежному аромату цветов, который разносился под ночным весенним небом, ему довелось пережить настоящее потрясение, ибо он увидел, как в часовню входит его жена.

– Помолимся вместе, любезный сеньор, – сказала она с бодрой усмешкой, которая показалась ему неотразимой, – ибо того требует обычай.

Когда вскоре после этого королева-мать вошла в часовню, чтобы убедиться, там ли сын, она едва не упала в обморок. Взявшись за руки, Людовик и Маргарита преклонили колена перед алтарем и молились вслух, от чистого сердца. На цыпочках она вышла обратно и столкнулась лицом к лицу с входящим туда полководцем Имбером де Биажу.

– Еще одна подобная брачная ночь, – сказал старый солдат без стеснения, – и его величество будет засыпать посреди военного совета.

Она уничтожила его взглядом.

– Его величество и я знаем лучше, чем все другие, что идет ему во благо, а что нет, – сказала она.

Но, несмотря на свою решительность, в третью ночь Маргарита заснула во время молитвы, и Людовик отнес ее в спальню, приказав не будить.

Наконец, они остались одни. Последняя придворная дама, пятясь и низко кланяясь, удалилась. Дверь между ними и внешним миром закрылась и Людовик, не медля ни секунды, заключил жену в объятия и покрыл ее прелестное личико поцелуями.

– Я не знаю, моя любимая, – сказал он нежно, – грех ли это, как говорит наша матушка, если я чувствую себя счастливым, как никогда. С тех пор, как я себя помню, я не испытывал ничего подобного. Я люблю вас, Маргарита и ежедневно благодарю на коленях Господа за то, что он подарил мне вас.

Маргарита, склонив голову ему на плечо и прижавшись щекой к его шелковому камзолу, рассмеялась.

– Если это правда, возлюбленный господин, то давайте на время забудем о небесах. У вас нет ощущения, что за эти три дня вы одарили их чрезмерным вниманием? Подумаем немного о нас и о нашем счастье, ибо… я тоже люблю вас и не желаю слышать ни о ком другом, кроме вас.

Долго еще сидели они в сумерках алькова, тесно прижавшись друг к другу, слившись воедино и все же сдержанные, как дети, которыми они, в сущности, еще и были. Им еще предстояло открыть друг друга, ибо хотя они любили, но были едва знакомы. Они все еще оттягивали момент телесного сближения. Ночь только начиналась, и Людовик слишком сильно любил Маргариту, чтобы испугать ее своей страстностью. Его любовь, сладкие слова, его нежность должны были привести к тому, чтобы она сама раскрылась ему. У него было много времени… целая ночь. Она уже покоилась в его объятиях…

Но как только стража снаружи объявила полночь, в дверь сильно постучали. Людовик гневно поднялся.

– Кто там? Кто посмел…

– Ваша мать! Откройте, сын мой.

Маргарита кусала губы, чтобы не поддаться приступу гнева, и обеими руками обвила Людовика за шею. Постепенно она склонялась к убеждению, что ее свекровь занимает слишком много места в его жизни.

– О нет, – прошептала она, – не уходите, останьтесь со мной.

– Так нельзя, дорогая, я должен ответить.

Он подошел к двери и открыл ее. На пороге стояла его мать, прямая и суровая, как само воплощение укора. Она обвела комнату взглядом, в котором опытный наблюдатель наверняка прочел бы ревность, пытливо осмотрела Маргариту, чье платье было в беспорядке, и затем обратилась к сыну:

– В эту ночь вы уже достаточно побыли у своей супруги. Пора вам возвратиться в ваши покои и дать ей отдохнуть.

– Но, матушка, еще не прошло и полночи…

– А я говорю, что вам следует подчиниться. Подумайте, как молода ваша супруга. И речи не может быть о том, чтобы всю ночь проводить с ней или навещать ее каждый вечер. У вас есть обязательства перед ней и перед вашим королевством, теперь вы должны подумать об отдыхе, который необходим королю, дабы сохранить ясный разум и дух.

Маргарита не могла удержаться от того, чтобы кротко не возразить:

– Будьте милостивы, мадам, не уводите от меня моего возлюбленного господина. Он так мало побыл со мной.

– Два часа, – ответила неумолимая Бланш. – Этого более чем достаточно. Поспите, дочь моя, это лучшее, что вы можете сделать. Пойдем, Людовик.

Людовик сжал кулаки от ярости и поцеловал свою супругу на прощание.

– Доброй ночи, моя дорогая, мы завтра увидимся вновь. Я люблю вас.

Маргарита не смогла произнести ни слова, глядя, как он уходит. Она готова была задушить эту невзрачную, черствую женщину. Ее лицо не знало улыбки, ее уста никогда не пели песен. Она прогнала любовь, как назойливого слугу. Дверь за матерью и сыном закрылась, и Маргарита дала волю своим чувствам, долго и горько рыдала. Когда из соседней комнаты пришла Беренжар, она увидела, что плачущая королева в приступе ярости изорвала простыни на своей постели.

Атмосфера подавленности воцарилась при дворе. Угрюмый вид короля Людовика, воспаленные глаза королевы Маргариты и воинственный взгляд регентши не радовали никого. Каждый понимал, что что-то было не так. В такой атмосфере всеобщего уныния двор возвратился в Париж, в Лувр.

* * *

Даже прием, который устроили парижане Маргарите, не смог ее утешить. Всем пришлись по душе ее живое личико и грациозная фигурка, все ликовали и бурно приветствовали молодых, а некоторые чуть ли не бросались под копыта лошадей лишь для того, чтобы увидеть ее вблизи или кинуть букетик цветов. На всех окнах развевались гирлянды, а в садах не осталось ни одной розы, все они были сорваны, чтобы устлать ими дорогу новой правительницы, супруги всеми искренне любимого короля, который уже прославился своей праведной жизнью.

Но после этого ликования и веселья на улице громоздкое здание Лувра с высокими башнями, решетками и подъемными мостами не показалось Маргарите привлекательным. Этот дворец был темницей, ключи от которой хранились у королевы-матери. Как далеко позади остался прекрасный замок Аи-ен-Прованс с его чудесными оливковыми рощами и цикадами, с запахами лаванды и тимьяна, с заразительным смехом трех сестер, одна из которых даже и не подозревала, что однажды станет королевой.

Людовик заметил напряженный взгляд, которым его жена окинула место своего нового пребывания. Он наклонился к ней и указал на старый городской дворец, позолоченный солнечным светом.

– Там мы будем часто бывать. Там есть прекрасный виноградник. Я тоже не очень люблю Лувр.

Несколько повеселев, Маргарита нежно ему улыбнулась. Он был очарователен и всегда понимал, что она чувствует. Они бы могли быть так счастливы друг с другом… если бы он был сиротой.

* * *

Неприязнь, которую Маргарита питала к своей свекрови со времени сорванной брачной ночи, все росла и усиливалась. Маленькая королева постоянно должна была помнить о своем хорошем воспитании, когда ей приходилось скрывать ярость и разочарование от вмешательства Бланш в ее супружескую жизнь… вернее, в ее мнимую супружескую жизнь. Ибо регентша, казалось, задалась целью воспрепятствовать ей, и молодой чете приходилось прибегать к всевозможным уловкам, когда они хотели встретиться в пустых коридорах замка.

Людовик очень тяжело переживал разлуку со своей возлюбленной и ждал с нетерпением своего совершеннолетия. Тогда он смог бы противопоставить матери свой авторитет. А пока он, как непослушный семинарист, отыскивал темные углы и отдаленные коридоры, чтобы хоть несколько минут насладиться обществом своей жены.

К несчастью, Бланш, казалось, обладала каким-то особым чутьем на тайники влюбленных. Как молния, появлялась она, растаскивала их и кричала с испанским акцентом:

– Что вы здесь делаете? Вы тратите даром свое время! При подобных тайных свиданиях дело доходит до запрещенных прикосновений, а это грех…

Людовик разрывался на части от любви к своей жене и любви к матери, к тому же он был чересчур искренен и не склонен к различным интригам и уверткам. Когда это сделалось невыносимым, он нашел выход, который ему подсказал младший брат, Робер де Артуа.

Однажды юный Артуа подарил ему щенка. Людовик любил зверей и обрадовался подарку, но он знал, что щенок все это время неразлучно был с его младшим братом и ему будет трудно привыкнуть к новому хозяину.

– Я не могу оставить его у себя, – лукаво сказал Робер, – он очень мил и доверчив, но у него есть один небольшой изъян: он не переносит нашу матушку. Когда он завидит ее издалека, то начинает так громко лаять, что это становится невыносимым. Достаточно того, чтобы она появилась где-нибудь неподалеку…

– Правда? – мечтательно спросил Людовик. – Он лает, когда заслышит госпожу королеву?

– Лает, пока не начнет задыхаться. Теперь ты понимаешь, почему я не могу оставить его у себя? Что же касается тебя, то тебе он мог бы сослужить неплохую службу…

Братья посмотрели друг на друга и одновременно расхохотались. И щенок был провозглашен привратником королевских покоев.

К сожалению, это была лишь кратковременная уловка. Однажды утром щеток короля был найден мертвым.

После краткой передышки супруги вновь рвали на себе волосы от отчаяния. Людовик решил отправиться в Понтуаз.

Но и там Бланш не отказалась от своей привычки и продолжала патрулировать коридоры в поисках нежно воркующих голубков. Она не выносила роскошного лета, не любила запаха сена и прогретой солнечными лучами земли, но превыше всего она ненавидела прекрасные глаза Маргариты, которые часто и подолгу останавливались на атлетической фигуре Людовика. Если этим двоим позволить делать то, что они хотят, то они день и ночь будут проводить вместе.

Но Бланш го Кастилии не добилась больших успехов своими поисками, засадами, подслушиванием в кустах и неожиданными визитами то к Людовику, то к Маргарите. Людовик IX принял меры предосторожности.

Огромное количество слуг было выставлено на стражу между покоями королевы Маргариты и резиденцией короля, которая располагалась этажом выше. То были одетые в помпезные ливреи привратники, снабженные жезлами, при помощи которых они возвещали о приходе посетителя. В случае необходимости эти жезлы служили для того, чтобы постучать ими в те или иные ворота и, таким образом, известить короля и королеву, что мадам Бланш направляется к своему сыну или к своей невестке. Это давало молодым людям время расстаться, когда они встречались на внутренней лестнице, которая находилась между их покоями. И все же Маргарита была не совсем спокойна.

– Мы же не навеки поселились здесь, – говорила она мужу. – Что будем делать, когда вернемся в этот гадкий Лувр?

– Тогда используем какую-нибудь другую возможность. Боюсь, мое сокровище, нам придется набраться терпения до моего совершеннолетия.

– Еще почти два года, это ужасно! Мы не выдержим! Людовик крепче прижал ее к себе.

– Наша любовь найдет выход. И потом мы скоро возвратимся сюда.

– На эту лестницу? Согласитесь, возлюбленный мой господин, что это весьма странное место для любовных свиданий, – воскликнула королева и указала на пыль и паутину.

Действительно, это каменная лестничная клетка была очень узка, кроме того, здесь было темно и холодно, хотя король тайком покрыл ступени и стены коврами.

– Когда-нибудь, – сказала Маргарита, чихнув и надув губки, – когда-нибудь я простужусь здесь и умру. Тогда госпожа регентша будет довольна.

Людовик так побледнел, что ей немедленно пришлось просить прощения за свою злость, и вновь они принялись обмениваться поцелуями и нежностями, пока с какой-то стороны не раздался стук деревянного жезла о дверь. Маргарита подобрала платье и помчалась вниз по лестнице, а король вернулся к себе в комнату. Дрожа от холода, Маргарита шмыгнула в постель и пожелала своей свекрови отправиться ко всем чертям.

Зимой королевская семья возвратилась в Лувр и игра в прятки по коридорам возобновилась. Однажды королева-мать обнаружила влюбленных в чулане за занавеской. Они были настолько увлечены любовными играми, что не услышали ее шагов, и гнев ее не знал границ.

Мадам Бланш набросилась на Маргариту с таким криком, оскорблениями и проклятиями, что молодая женщина разразилась слезами. Это испугало юного короля, и впервые он осмелился выступить против своей матери.

– Я король, мадам, – промолвил он, – вы, кажется, забываете об этом…

Вид у него был столь решительный, что Бланш впервые поколебалась. Она поняла, что Людовик превратился из ребенка в мужчину. Правда, в доброго и нежного мужчину, но все же такого, который будет добиваться повиновения от нее. Из ее сына Людовик превратился в ее короля.

То, что столь гордая и самоуверенная женщина, его мать, пришла в замешательство, вызвало сочувствие у Людовика и он рассмеялся.

– Простите меня, матушка, но вы напугали Маргариту, а я не хочу, чтобы она плакала.

Буря миновала, но от волнений и долгих часов, проведенных на ледяной лестничной клетке, Маргарита заболела, жестокая простуда свалила ее с ног.

Королева-мать воспользовалась удобным случаем и запретила доступ в ее комнату всякому, кто не был врачом или непосредственно не ухаживал за больной. Дверь в спальню жены была закрыта и перед Людовиком.

– Не хватало еще, – сказала Бланш, – чтобы королева заразила вас. Молитесь за нее, это лучшее, что вы сейчас можете сделать.

Молитва молитвой, но Людовик с большей охотой навестил бы свою жену, за которую очень волновался. Однажды вечером, вопреки указаниям королевы, он возник перед дверью, ведущей в спальные покои. Когда стоявшая на страже дама не пожелала его впустить, он прикрикнул на нее:

– Немедленно отворите, я приказываю! Вы забыли, кто здесь король?

Ему открыли, и он бросился к Маргарите, которая протянула ему навстречу руки. В это мгновение появилась Бланш, которую встревожил громкий голос короля. Она сказала взбешенно:

– Немедленно выйдите вон, вам здесь нечего делать. Маргарита разразилась слезами.

– Боже мой, мадам, вы ни в жизни, ни в смерти не оставите меня наедине с моим возлюбленным мужем! – воскликнула она в глубоком отчаянии.

У нее был тяжелый нервный срыв, закончившийся глубоким обмороком. Король был потрясен и не знал, какому святому молиться. У него был настолько несчастный вид, что королева-мать впервые уступила. В то время, как дамы хлопотали вокруг Маргариты, она покинула комнату, громко хлопнув дверью.

Когда весть о происшедшем событии распространилась по дворцу и по всему городу, все принялись порицать королеву-мать за ее ограниченное понимание морали. Со злорадством вспомнили и о любовном приключении, которое было у нее с принцем-трубадуром Тибо де Шампанем. В молодые годы за ней ухаживал и папский легат, красивый кардинал Франджипани.

– Быть может, она боится, – говорили люди, – что маленькая королева околдует нашего господина короля?

– Она больше всего боится, – говорили те, что были лучше осведомлены, – что маленькая королева будет оказывать влияние на короля и ей самой останется лишь проводить все дни за молитвой и совершать благие деяние.

Благодаря этим слухам, которые дошли до Бланш, она перестала стеречь молодую чету столь очевидно. Она была достаточно умна, чтобы понять, что ее невзлюбили. Но в глубине своей души она ничуть не изменилась.

* * *

Время шло. Иногда пребывание в Понтуазе способствовало тому, что молодые люди вновь проводили счастливые часы на черной лестнице, где они по-прежнему должны были быть бдительны.

25 апреля 1236 года король был провозглашен совершеннолетним. Закончилось регентство Бланш из Кастилии. Мгновение, когда она должна была занять свое место перед престолом, где восседали Людовик и Маргарита, и поклониться им во время принесения присяги на верность, было очень болезненным для гордой женщины. Доброта молодого короля облегчила ей этот шаг.

Людовик отныне проводил большинство ночей со своей женой, правда, в рамках строгих религиозных предписаний, установленных королевой-матерью. Так, Маргарита должна была спать одна во время поста, то же самое относилось к рождеству, вигилии,[15] к пятницам и субботам перед большими праздниками. Ей пришлось провести несметное множество одиноких ночей, за время которых она решила, что вышла замуж за святого. Ее сердце нуждалось в любви, и ей было очень одиноко.

* * *

Так обстояли дела, когда граф из Шампани, который состоял когда-то в дружеской связи с королевой-матерью, возвратился во Францию. Он вернулся из крестового похода, и все полагали, что он восстал из гроба, ибо вот уже два года считали его погибшим. Мадам Бланш очень обрадовалась его возвращению, хотя время любовных приключений для нее прошло и превратилось в прекрасные воспоминания. Когда Маргарита услышала, как Тибо, трубадур, воспевает свои героические деяния и жизнь дам в Святой Земле, она принялась мечтать.

– Если бы мой сеньор принял крест, мы бы вместе могли отправиться туда, подальше от мадам Бланш.

Такова была ее сокровенная мечта, ее непреодолимое желание. Побуждаемый религиозным рвением, Людовик вскоре разделил с ней эту мечту; оставалось лишь преодолеть противостояние королевы-матери, которую пугала одна мысль об отъезде сына в Святую Землю.

Годы шли. У молодой супружеской четы родился сын, затем второй, третий. Людовик IX вынужден был вести войну против восставших вассалов и снискал большую славу в битве при Тайллэбурге. По возвращении он тяжело заболел, настолько тяжело, что все вокруг поговаривали о его скорой кончине.

Под присмотром обеих женщин, каждая из которых по-своему любила короля, и которых несколько сблизило общее горе, много дней и ночей Людовик находился на грани жизни и смерти. Повсюду во французском королевстве были зажжены восковые свечи, народ хором молился в церквях, дабы Господь сохранил жизнь любимому королю, но тот таял с каждым днем. Лицо его уже сделалось оцепенелым и бледным как мрамор; Маргарита лежала, рыдая, у его ног…

…Вдруг дрожь пробежала по его неподвижному лицу, он открыл глаза и посмотрел вокруг, ища что-то. Взглядом встретился с матерью.

– Крест, – тихо прошептал король. – Принесите мне крест. И когда королева-мать замешкалась, он добавил:

– Если я останусь жить, мадам… клянусь своей честью… я приму крест и буду сражаться с неверными.

Бланш опустила голову. Набожность и благочестие, которые она воздвигла как преграду между Людовиком и Маргаритой, победили ее.

* * *

Одним прекрасным весенним днем 1248 года из украшенной гербом с лилиями гавани Айжу Мортэ отправилась в путь флотилия святого Людовика, дабы освобождать Гроб Господень. На корме адмиральского корабля стоял король, закованный в латы и с белым плюмажем на шлеме. Рядом с ним стояла, улыбаясь, Маргарита и прощалась со своим любимым Провансом. Перед ней расстилалась бесконечная голубизна Средиземного моря, моря свадебных путешествий. Ибо вопреки тому, что флаг с красной лилией Сен-Дени развевался на верхушке главной мачты, вопреки тому, что впереди их ожидала война, король и королева покидали Францию, чтобы, наконец, насладиться любовью и одиночеством вдвоем, которого они были лишены все четырнадцать лет. Но на чужбине их ожидала чума и смерть…

ЗЛОДЕЙСКИ УБИТАЯ

КОРОЛЕВА БЛАНШ БУРБОН, КОРОЛЕВА КАСТИЛИИ

Колокола собора звонили в полную силу, так что собравшимся людям показалось, что они оглохли. Время приближалось к полудню. В тот сентябрьский день 1352 года казалось, что голубое, цвета индиго, небо раскалилось и отражавшиеся от белых стен лучи солнца слепили глаза. Но жители Вальядолид не обращали внимания на жару. Ни за что они бы не отказались от созерцания великолепного зрелища, которое разыгрывалось перед ними.

В прохладной полутьме церкви служба подходила к концу. Час назад стоявшая на коленях перед епископом молодая королевская чета, шестнадцатилетний Педро I Кастильский и пятнадцатилетняя Бланш Бурбон, навеки сочетались браком. Оба были красивы и светловолосы… такой брак был угоден самому богу Гименею.

Когда над головами брачующихся было произнесено последнее напутствие, и они были осенены благословением, герцог де Альбукерк облегченно вздохнул. Брак был заключен, и отныне ничего нельзя было изменить. Это было очень важно, ибо до последнего момента министр спрашивал, не таит ли столь тщательно подготовленный брак опасности объявления войны. Молодой король до самого утра свадьбы обращался со своей невестой с оскорбительным равнодушием. До этого времени он ее ни разу не видел.

Когда принцесса пересекла кастильскую границу, она была сперва принята Альбукерком. Король со своей любовницей охотился где-то на юге и не соблаговолил побеспокоиться на сей счет. Его отсутствие было нелегко объяснить посланнику короля Франции, Жану ле Бону, который сопровождал принцессу, племянницу суверена. В какой-то момент Альбукерк ожидал, что оскорбленные французы возьмутся за мечи. Он объяснил все болезнью молодого короля, но это было ничтожное оправдание. Теперь, слава Богу, все окончилось благополучно и не было оснований бояться за то, что впредь могут возникнуть какие-то сложности. Юная принцесса была достаточно хороша собой, чтобы пленить своего восемнадцатилетнего мужа, даже если он и влюблен в другую.

При воспоминании о прекрасном облике Марии де Падиллы, которую он сам свел с Педро, Альбукерк издал второй вздох…

на этот раз печальный. Он хотел пробудить любовь в королеве… и это ему удалось слишком хорошо.

Когда два года назад Педро воцарился на престоле, первой его заботой было утолить жажду мести, которая мучила его. Сперва по его приказу была зверски убита прекрасная Леонора де Гусман. Она была любовницей покойного короля Альфонсо и родила от него множество сыновей-ублюдков, от которых в дальнейшем пошел род Тастамаров… Затем некоторые невиновные люди должны были заплатить своей жизнью за то, что дружили с покойным королем или были настолько дерзки, что давали советы его шестнадцатилетнему преемнику. С ужасом вынужден был смотреть Альбукерк на этот возмутительный произвол. Он полагал, что лишь нежная рука женщины сможет усмирить короля. Поэтому однажды вечером, после охоты, он привел к королю соблазнительную Марию де Падилла, которой он приходился опекуном. Успех был убедительным: молодая девушка с первого взгляда пленила короля своими черными волосами, горящими глазами и прелестным телом. В тот же вечер в замке Сахагун, где произошла встреча, он велел ей идти в его покои. На следующий день он взял ее с собой в путешествие в Вальядолид. По прибытии в Тордесильяс он заперся с ней на весь день в замке. Двор вздохнул посвободнее, казни практически прекратились.

Но то, что министр замыслил как мимолетное увлечение, переросло, к его удивлению, в дикую страсть, которая приковала Педро и Марию друг к другу. Когда королю пришло время жениться, сложности возобновились. Педро ничего не хотел об этом слышать. Мария подарила ему сына, он был счастлив и проводил большую часть времени в Алькасаре в Сивилле. Он ходил на охоту и развлекался в кругу мавров и иудеев, которым отдавал предпочтение перед своими приближенными. Положение настолько обострилось, что Альбукерк в какой-то момент испугался за свою собственную жизнь, но он напомнил королю о его государственном долге и тот, наконец, сдался.

Альбукерк увидел, что королева-мать, Мария Португальская, из другого угла церкви с беспокойством посмотрела на молодую пару, после чего ее взгляд остановился на нем. Он ободряюще ей улыбнулся. В тот момент Педро и Бланш торжественно шествовали к выходу. Они держались за руки. В подбитых горностаем нарядах из золотой парчи, с блестящими коронами на головах они были прекрасны, как святые на церковных витражах. Когда они приблизились к порогу, солнце вспыхнуло на их платьях, и по толпе пронесся восхищенный ропот. Затем на двух совершенно одинаковых мулах, под всеобщее ликование жителей, они отправились во дворец. Но в то время как юная очаровательная королева, приветливо улыбаясь, отвечала на многочисленные изъязвления дружбы, Педро чопорно и холодно восседал на своем муле, не обращая внимания на толпу.

Заметив это, юная королева вздохнула и прошептала своей спутнице на ухо:

– Ничего хорошего от брачной ночи я не жду, Инес. Посмотри, как холоден и бесчувствен король. Наверное, он думает об этой Марии.

Девушка пожала плечами и беззаботно рассмеялась.

– Бьюсь об заклад, что как только вы окажетесь в постели короля, он будет не так холоден и быстро забудет эту Падиллу. Кроме того, говорят, что она ему неверна.

– Я знаю, но он был против этой женитьбы.

– Чепуха! Сладкая улыбка, прелестное личико, обольстительное тело… моя королева обладает всем этим. Завтра король будет доволен.

Но в тот же вечер, после праздничного пира, в котором принимал участие весь двор, Педро тайком вышел из замка и оседлал коня. Несколько мгновений спустя он рысью проскакал через ворота Вальядолид и направился в Монталван, где его дожидалась Мария де Падилла.

Мария вынуждена была целый день оставаться наедине со своими печальными мыслями в замке Монталван. Ей потребовалось сделать решительное усилие над собой, чтобы не молить Педро отказаться от этой свадьбы и остаться с ней. Какая влюбленная женщина не поняла бы ее? Всеми силами она гнала от себя картины, возникавшие перед ней: праздник в Вальядолид, роскошные гобелены на стенах, яркие знамена, которые развеваются на ветру Сьерры, наряды высокопарных придворных дам. Она не хотела представлять себе Педро, горячо любимого ею Педро, который теперь держит на руках эту пленительную светловолосую девушку, и, быть может, ее юные губы заставили его позабыть поцелуи Марии? К концу вечера ей сделались невыносимы ее фантазии, и она уединилась в молельной комнате. Лишь молитва могла утешить ее.

Около часа она пробыла там в полном одиночестве. Спрятав лицо в ладонях, она молила глухие и слепые Небеса унять ее боль. В проеме показалась покрытая тюрбаном голова молодого мавра, которого Педро отдал ей в пажи.

– Мадам, – прошептал он, – король здесь. Пораженная Мария вскочила с молельной скамьи.

– Король? Что ты говоришь?

– Что король прибыл на покрытом пеной и грязью коне. Только что он отдал его конюхам.

Педро приехал? К ней, вечером накануне своей первой брачной ночи! С радостным криком, который выражал всю ее преданность, она оттолкнула юношу в сторону и выбежала из молельни. У лестницы подобрала юбки, чтобы быстрее спуститься, и встретила своего любовника, когда он только вступил на парадное крыльцо. С восторженным восклицанием она бросилась в его объятия.

– Ты… ты приехал. Значит, ты не забыл меня.

– Как я мог? Ты часть моего сердца, Мария, я сегодня чуть не умер с тоски по тебе. Только и ждал момента, когда смогу вырваться.

Его губы приближались к ее устам, когда она спросила во внезапном замешательстве.

– Но… королева?

– У меня нет другой королевы, кроме тебя. Ты – единственная властительница моего сердца и моей жизни! Идем, я так долго ждал этого мгновения…

Его изнурительный, страстный поцелуй прервал ее возражения.

Вздохнув, она позволила отнести себя в спальню.

Новая королева Кастилии тщетно силилась понять, что происходит. Со свадебного вечера она не видела своего супруга. Несколько часов прождала его на супружеском ложе, но напрасно.

Во время этого бесконечного ожидания вошла служанка и осторожно сообщила ей, что люди видели короля, скачущего на коне, и до утра, скорее всего, он не вернется. Королева-мать побледнела, да и Бланш почувствовала, как кровь отхлынула от ее щек, хотя была еще слишком молода, чтобы понять всю значимость подобного оскорбления.

Король не вернулся ни к утру, ни на другой день.

Бланш проводила время с королевой-матерью и ее придворными дамами. Тщетно она пыталась сосредоточиться на работе над гобеленом, который привезла с собой из Франции и трудилась над ним уже несколько лет. Мысли были о другом, шитье не двигалось, а на сердце становилось все тяжелее.

– Он скоро будет здесь, моя дорогая, – пыталась успокоить ее королева-мать. – Наверняка он придет. Это просто мальчишеская выходка…

Бланш печально улыбалась и ничего не отвечала.

Когда утром третьего дня королева собиралась идти в церковь, к ней вошел офицер, торжественно приветствовал ее и объявил:

– Я прошу ваше величество собраться в дорогу. У меня есть приказ от короля проводить вас на новое место жительства.

Королева Мария была очень обрадована.

– Он зовет вас, дитя мое. Я знала, что этот каприз пройдет.

И она принялась торопить служанок юной королевы. Бланш. Ей очень хотелось узнать, где ее ожидает король и будет ли путешествие долгим, но офицер лишь качал головой и загадочно улыбался. Наконец, сборы были закончены. Бланш думала, что она отправляется в путь к своему счастью. Но после длительного путешествия, когда они пересекли почти всю Сьерру и, наконец, достигли крепости Медина-Сидония, ее новое место жительства оказалось настоящей тюрьмой, куда она и была заключена вместе со своей свитой.

Весть об этом дошла до Алькасара в Севилье, куда по приказу короля перевезли Марию. Она не хотела этому поверить и, как только король вернулся с охоты, бросилась к нему, чтобы узнать правду.

– Ведь это всего лишь слухи и кривотолки? – спросила она.

Охота была неудачной, и король пребывал в дурном расположении духа.

– Почему слухи? – проворчал он. – Я не желал этой свадьбы и даже не прикоснулся к принцессе. Брак недействителен, я прикажу его аннулировать.

Мария бросилась на колени и схватила его за руку.

– Помилосердствуйте, монсеньор! Если вы меня любите, вы не сделаете этого. Все будут говорить, что я оказываю на вас дурное влияние, что это я вам посоветовала, потому что ревную вас к королеве.

– Пусть говорят, что хотят. Мне все равно. Я не желаю видеть эту женщину.

– Но вы же женаты на ней. По благословению церкви!

– Вот церковь и развяжет тот узел, который она завязала! – взревел молодой король. – А если вы, мадам, не хотите испытать на себе мой гнев, я советую вам не говорить больше ни слова об этой истории! Я – король, и делаю то, что мне нравится. Вы идете со мной купаться?

Педро воспитывался среди мавров, и у него было особое пристрастие к чистоте. Он любил сопровождать Марию в бани, которые когда-то принадлежали альмохадскому султану. Бассейн был отделан дорогим, переливающимся разными цветами фаянсом, по краям его цвели розы и апельсиновые деревья. Король так гордился красотой своей любовницы, что позволял важнейшим персонам своего двора присутствовать при купании Марии. Когда она выходила из воды, было принято, чтобы приглашенные наклонялись, зачерпывали и пили воду, что омывала драгоценное тело. Лишь однажды молодой офицер осмелился пойти наперекор этой варварской прихоти, и когда разгневанный Педро спросил его о причине отказа, тот ответил с обезоруживающей улыбкой, которая спасла его:

– Сир, я боюсь, что после такого глотка я погружусь в любовные мечты.

Педро, за которым уже закрепилось прозвище «жестокий», любил изображать из себя султана. В подобные дни он пребывал в прекрасном расположении духа. Но сегодня вечером Мария отказалась исполнять его причуды.

– Нет, возлюбленный мой господин, мне не хочется.

– Вы немедленно пойдете в баню. Я приказываю. Что это за новая прихоть?

– Это не прихоть, сир. Я потрясена до глубины души. Я хочу побыть в одиночестве и сосредоточиться.

– Ах, вот как?

Педро подскочил к ней одним прыжком, сдернул газовое покрывало, вышитое жемчугом, которое она носила по мавританскому обычаю, и разорвал его на куски.

– Ступайте в свою комнату, Мария. Я научу вас помнить, кто здесь господин! Тот, кто делает мне выговоры, никогда не остается безнаказанным!

Ослепленный гневом, он поднял руку, чтобы ударить ее, но Мария с воплем ужаса отскочила и выбежала из комнаты.

Мария всегда с радостью останавливалась в Патио де ла Мунекас в Алькасаре. Она любила его высокие, стройные башни, цветочные клумбы с искрящимися фонтанами и тенистые колоннады, выложенные фаянсовой плиткой, где стояли удобные скамьи для отдыха. Но в этот день она не обращала никакого внимания на всю эту красоту.

С потупленным взором и мокрыми от слез щеками она слушала Фредерика де Тастамара, младшего из королей-ублюдков, уцелевших в этом роду, ибо из пяти трое были убиты, а Генрих, самый старший, находился в изгнании.

– Ежедневно, – говорил он, – происходят убийства. Только вчера было повешено десять человек из Бурже, обезглавлен гроссмейстер ордена в Калатраве, несколько дворян из Миранды были сварены заживо лишь за то, что ненадолго приютили у себя моего брата Генриха. Наконец, бедный Альбукерк…

Вздох Марии прервал юного принца. Она знала, что министр по приказу короля был отравлен. Все, что делал Педро, казалось, было продиктовано одним желанием – видеть, как страдает Мария. То, что он вынудил архиепископа Саламанки расторгнуть его брак с Бланш, набожная Мария считала тягчайшим грехом. Но еще ужаснее для молодой женщины было то, что он заставил главу церкви обвенчать его с прекрасной девушкой из Севильи, Хуаной де Кастро, и Мария должна была мириться с тем, что она для него не единственная женщина в мире. После того как был заключен этот кощунственный брак, Мария пролила много слез.

Дон Фредерик испытывал чувство глубокого сострадания к этой молодой женщине и, быть может, даже нечто большее. Он поклонялся ее красоте и сожалел, что она попала в руки кровожадного безумца Педро. Больше всего его удручало то, что она любила этого человека и ради этой любви терпела удары, которые ей наносил король.

Мария вытерла глаза и заставила себя подарить юноше дружелюбную улыбку.

– Я эгоистична, дон Фредерик. Я оплакиваю собственную участь, когда столько отважных мужчин поплатились своей жизнью за сопротивление Педро. Но вы должны подумать о себе. Здесь небезопасно, и, я думаю, будет лучше, если вы отправитесь к своему брату.

Юный принц сделал беззаботный жест рукой.

– Педро считает меня безобидным человеком и всегда дружелюбен со мной. Я не думаю, что мне грозит опасность. Но даже если бы это было так, я все равно никуда не уеду. Во что превратится моя жизнь, Мария, если я буду лишен радости видеть вас и быть вашим другом?

– Единственным другом, Фредерик. Кроме вас, мне некому довериться в этой толпе мавров, с которыми якшается король. Я боюсь этих людей, они замкнуты и молчаливы. Их лица как будто вытесаны из камня, но в глазах таится какой-то опасный блеск. По одному знаку своего хозяина они готовы совершить самое гнусное злодеяние.

– Ну вот, вы сами видите, как важно, чтобы я остался здесь.

Брак короля с Хуаной де Кастро так ужаснул набожную Марию прежде всего потому, что отныне ее возлюбленному угрожала геенна огненная. В Авиньоне папа Иннокентий VI, которого кровожадное неистовство короля и его открытое двоеженство вынудили на ответные действия, отлучил его от церкви, в результате чего многие подданные отказались ему повиноваться. Угроза отлучения от церкви заставила Марию подумать о побеге, но тут ее настиг новый удар судьбы. Ежедневные визиты дона Фредерика возбудили подозрения Педро, и он был убит у нее на глазах. Мавританский стражник ударил его палицей, а затем ему отсекли голову, которая была принесена королю.

Это событие переполнило чашу страданий Марии. Она принялась умолять папу не только об отпущении ей грехов, но и позволение основать свой монастырь и уйти в него монахиней.

Когда Педро узнал, что Мария собирается постричься в монахини, он примчался из Саламанки на своей самом быстром скакуне, даже не сказав ни слова на прощанье своей жене. В нем внезапно опять вспыхнула великая любовь к той, которая хотела его покинуть. Мысль о том, что может потерять ее навеки, была невыносима, и он пытался убедить ее:

– Мы не можем жить друг без друга, ты же знаешь это, Мария!

– Я знаю только, что ваше величество делает все, чтобы причинить мне боль. Я устала от этого, у меня тяжело на сердце, и я не хочу ничего, кроме как обрести покой в монастыре.

– А я? Что станет со мной без тебя?

Грустная улыбка скользнула по губам молодой женщины.

– Мне казалось, что ваше величество прежде очень легко обходились без меня. Вы забыли, что у вас есть молодая жена… Что подумает донна Хуана?

– К черту эту бабу! Я женился на ней только потому, что ты взбесила меня. К этому времени Хуана уже должна была бы быть на пути в монастырь, куда я ее определил. Кстати, этого давно требовал папа, и политически было бы правильно удовлетворить его просьбу. Но ты, Мария, должна мне верить и понимать меня. Я люблю только тебя и никогда не полюблю никакую другую женщину! Ты единственное существо, которое что-то значит для меня, и если ты меня покинешь, то толкнешь на самые крайние меры. Или ты полагаешь, что монастырские стены удержат меня?

– Быть может, тебя удержит Господь.

– Я не боюсь Бога! К черту всех этих аббатисс, которые примут тебя в монастырь! Они должны знать, что никакие замки и никакие стены не удержат меня, если я решил вернуть себе свое. Останься со мной, Мария. Не вынуждай меня применять насилие…

Мария посмотрела на короля, и в ее взгляде смешались ужас и отчаяние. Что это за чудовище. Его требовательная любовь так же жестока, как и ненависть. Она его достаточно хорошо знала, чтобы понимать, что он способен поджечь монастырь, в котором она скрывалась бы, и заставить монахинь прыгать на обнаженные клинки. Когда Педро видел, что его замыслы расстроены, он становился кровожадным зверем в человеческом обличии.

Ее воздетые в мольбе руки бессильно упали. Зачем? Он все равно не прислушивается. Она отвернулась и печально вздохнула.

– Как прикажете, господин. Разве я не ваша служанка?

– Он подскочил к ней и страстно обнял.

– Нет, ты не служанка. Напротив, я – раб твоей красоты. Неужели ты не можешь понять, Мария, как мне тебя не хватает? Если ты останешься, ты можешь делать со мной все, что захочешь.

Молодая женщина улыбнулась с долей иронии.

– Если вы только сами захотите, сир.

* * *

Когда Педро убедился, что Мария остается, он снова стал вести беспокойную и распущенную жизнь. Несмотря на любовь к Марии, женщины притягивали его как магнит. Он выкрал из монастыря прекрасную Альдонсу де Гусман, после того как убил ее отца. По своей воле или нет, молодая женщина должка была последовать за ним, и королю понравилась мысль поместить ее в доме, который соседствовал с домом Марии. Мария вновь страдала, не говоря ни слова. Она слишком хорошо знала, что просьбы и жалобы пробуждают в сердце Педро садистскую жестокость. Она уже устала от борьбы, к тому же ждала ребенка.

Педро был вне себя от счастья, когда она родила мальчика. Он объявил его своим наследником и в подарок роженице отослал Альдонсу де Гусман назад в монастырь.

– Теперь, после того как ты родила мне сына, – сказал он своей любовнице, – я знаю, что делать. Дитя не должно быть ублюдком. Ты должна стать моей женой, королевой Кастилии.

Мария с ужасом увидела призрак церковного проклятия на горизонте и воспротивилась из всех сил.

– Вы женаты, сир, хоть и не желаете этого признать. Женитьба на мне была бы кощунством. Папа опять наложит на нас церковное проклятие. Это невозможно, невозможно, я никогда не стремилась завладеть короной.

– Я знаю, но мне хочется отдать ее тебе. А что касается брака, который тебя так удручает, то ты можешь не беспокоиться. Папа не сможет предать нас церковному проклятию.

И ничего не объяснив, он покинул комнату Марии, позвал начальника мавританской гвардии и о чем-то долго говорил с ним шепотом. Офицер кивнул в знак того, что понял, и исчез. Через некоторое время стук копыт его коня потревожил узкие улочки Севильи.

* * *

Бланш де Бурбон уже потеряла надежду, что ее заключение когда-нибудь кончится. Годы шли, дни ничем не отличались друг от друга, и ничего не изменялось в ее одинокой жизни. Она отсчитывала часы по смене караула на стенах крепости. Лишь иногда звук трубы нарушал монотонную тишину, которая со временем сделалась невыносимой.

Помещения в крепости были высокими и холодными, обстановка внутри ограничивалась лишь самым необходимым. К юной отшельнице были приставлены две женщины, кроме того, приходил капеллан, который каждое утро служил мессу. В свои двадцать три года Бланш стала тенью той прелестной, светловолосой девушки, которая однажды утром, себе на погибель, пересекла испанскую границу.

Глаза несчастной принцессы, когда она думала о своей родине, наполнялись слезами. Несколько раз она пробовала поведать прислуге о своей участи. Некоторых растрогало ее несчастье, других воодушевили подарки, которые она им посулила. Они пообещали отправиться во Францию и сообщить о ее заточении дофину, который правил вместо захваченного в плен англичанами короля Жана. Но никто из них не вернулся, и она даже не знала, попали ли ее письма во Францию. Помимо молитвы, вышивание гобелена было единственной деятельностью, которая ей позволялась. В своей жестокости Педро приказал передать королеве, чтобы она сшила ему знамя «цвета ее крови и вытканное цветом ее слез».

Она как раз трудилась над шитьем, когда рог караульного на башне объявил, что некий всадник приближается к крепости Медина Сидония.

– Это мавр, мадам, – сказала юная служанка, поспешившая к окну. – На нем бурнус и позолоченный шлем королевской гвардии.

– Наверняка какое-нибудь послание для коменданта, – вздохнула Бланш, – ибо обо мне давно позабыли.

Но через некоторое время посланник был проведен в темницу к молодой женщине. Одним движением руки он отослал служанку. Вооруженный с ног до головы, он держал в руке дубинку. Не приветствуя ее, посланник остановился в дверях и застыл, как воплощение равнодушия.

– Вы должны умереть, мадам. По приказу короля.

Бланш поднялась со своего места. Она была бледна, губы ее дрожали.

– Умереть? Но что я совершила?

– Только королю известно ваше преступление. Я лишь его правая рука. Приготовьтесь, мадам, у меня немного времени. Мне приказали дать вам время помолиться.

Она вдруг успокоилась и отдалась на волю судьбы, ибо теперь лишь смерть могла избавить ее от собственной участи.

Медленно она подошла к молельной скамье, преклонила колена и перекрестилась. Сложив руки и склонив голову на грудь, она долго и благоговейно молилась. Затем посланник смерти, который равнодушно стоял рядом, услышал, как она прошептала:

– Кастилия, что я тебе сделала?

Тогда он занес дубинку над ее светловолосой беззащитной головой. Оружие обрушилось, и королева беззвучно упала на пол с размозженным черепом. Удар был настолько силен, что мозги разбрызгались по всей комнате. Палач окинул равнодушным взглядом маленькую фигурку, лежащую на полу, пожал плечами и направился в обратный путь, чтобы сообщить своему господину, что его приказ своевременно приведен в исполнение.

* * *

Мария устало вытянулась на своем ложе. Ее мучил жар, и она почувствовала себя очень слабой. Когда Педро сообщил ей о смерти Бланш де Бурбон, она испуганно вскрикнула, в оцепенении посмотрела на него и замолкла. Затем, запинаясь, пробормотала:

– Вы хотите сказать, что вы… вы приказали ее убить? Король равнодушно пожал плечами.

– Как же еще я мог бы расторгнуть брак? Теперь Бланш мертва, и, как только ты поправишься, ты будешь объявлена королевой.

Но Мария отвернулась. Щеки ее побледнели, глаза потухли. Дрожащей рукой она отстранила его.

– Никогда… никогда я не выйду за тебя замуж. Я не хочу быть соучастницей твоих преступлений… убийца…

Обессиленная, она откинулась назад, ничего более не сказав стоявшему в оцепенении королю.

С этого момента болезнь начала развиваться с ужасающей быстротой. Безмолвно и покорно Мария ждала приближения смерти. Ее мучили угрызения совести, ибо и на ней лежала вина за убийство юной королевы. Страх, который внушал ей Педро, наконец иссушил ее неизменную любовь к нему. Как только он входил в комнату, она закрывала глаза, чтобы не видеть его и не слышать звука его голоса.

Мария де Падилла скончалась в начале 1362 года. Ее смерть привела короля в отчаяние, лишенного каких-либо угрызений совести. Два года спустя за ней последовал ее сын, наследник престола. Казалось, проклятие Господне исполнилось.

Церковным проклятием, ненавистью и презрением жителей Кастилии, которые страдали от террора Педро, воспользовался величайший полководец своего времени. В 1367 Бертран дю Гесклен отправился в Испанию во главе огромного войска. Его сопровождал принц Генрих де Тастамар, единственный, кто избежал гнева Педро и нашел пристанище при дворе Карла V. Бертран был преисполнен гневом и возмущением своего короля, который послал его отомстить за кровь юной благородной француженки.

Педро был оставлен своей свитой и бросился к англичанам. Черный принц, Эдуард Уэльсский, обещал ему свою помощь, и дю Гесклен, вероломно преданный одним из своих генералов, был захвачен в плен. Но это означало лишь отсрочку. Огромный выкуп, который требовали за него англичане, был заплачен французским королем, и дю Гесклен вернулся в Испанию. В битве у Толедо Педро Жестокий был разбит наголову.

Но он не пал в битве. Поздно вечером он сел на коня и пытался бежать, но заблудился и попал прямиком во французский лагерь. Его привели к дю Гесклену. Появился человек с обнаженным кинжалом в руке: его сводный брат Генрих. Мужчины обменялись ненавидящими взглядами. Педро вытащилкинжал и бросился на своего брата. Сражаясь, они рухнули на песок и катались, схватившись в смертельном поединке.

Рыцари бросились было разнимать, но одним движением руки дю Гесклен удержал их.

– Оставьте, Господь вынесет свой приговор.

Это и произошло. Мгновение спустя пронзенный кинжалом Педро Жестокий испустил дух. Кровь из его распоротого горла стекала в песок. Победителем в поединке стал окровавленный и испачканный грязью король Кастилии Генрих II. Он отомстил за своих братьев, мать и бесчисленные жертвы человеку, чья кровавая власть не забывалась в течение нескольких столетий.

БЕЗУМНАЯ КОРОЛЕВА

ХУАНА, КОРОЛЕВА ИСПАНИИ

Вечером 24 февраля 1500 года на улицах Гента лежали высокие сугробы снега, и запоздалые граждане спешили поскорее добраться до теплой домашней печки. В Принзенхофе, 365 окон которого были освещены, как при пожаре, веселились. Оттуда доносились пение и звуки виолончели, арфы и гобоя, а на кухне стояла громкая трескотня. Граждане города почти не обращали на это внимания. Это был один из многочисленных праздников, которые обычно устраивал эрцгерцог Филипп Красивый, губернатор Фландрии и сын императора Максимилиана. Он любил общество, вкусную пищу и красивых женщин, он был молод, и нельзя было требовать от двадцатидвухлетнего принца, чтобы он жил как монах.

Сияющий украшениями и весельем принц танцевал в большом праздничном зале почти без перерыва. Ничуть не уставая сам, он заставлял выбиваться из сил одну красавицу за другой. Вопреки своему прозвищу, он не был красив. Высокий мускулистый, со светлыми волосами, красным цветом лица, типичным для фламандца, и ясным взглядом. Но его длинный нос сильно округлялся на конце, а из-за чересчур резко очерченных губ создавалось впечатление, что он постоянно дуется. Однако он был таким живым и веселым, что смотреть на него было одно удовольствие.

В высоком кресле у камина, в котором горел целый ствол дерева, сидела молодая женщина, не спускавшая с него глаз, и, казалось, что по мере того, как возбуждение принца росло, она становилась все печальнее. Когда он склонился к уху миловидной блондинки, которую держал за руку, молодая женщина болезненно поморщилась.

Она была красива: темно-каштановые волосы, узкое, нежное лицо, постоянно беспокойные глаза выделялись из вереницы молочно-румяных лиц ее окружения. Но сейчас она была бледна, под глазами темные круги, что объяснялось ее беременностью. Роскошное, усыпанное бриллиантами платье из затканного золотом сукна и пурпурного бархата, несмотря на широкий покрой, не скрывало этого.

Молодая женщина была супругой веселого принца: Хуана Кастильская, третий ребенок знаменитой католической королевской четы, Фердинанда и Изабеллы. Она была очень любящей и ревнивой женой и терпеть не могла, когда ее муж приближался к другой женщине. Из ревности она пришла и на этот праздник, хотя предстоящие ей скоро роды второго ребенка должны были бы приковать ее к постели. Но она должна была быть там, где находится Филипп, даже если он за весь вечер ни разу не взглянет на нее.

Придворные дамы посматривали на королеву и беспокоились, когда увеличивающаяся бледность выдавала ее волнение. Наконец, одна из них осмелилась обратиться:

– Ваше высочество не должны здесь оставаться. Ваше высочество слишком болезненны для этого.

Рукой, судорожно сжимавшей до того ручку кресла, она сделала властный жест.

– Я хочу быть здесь, Касильда. Оставь меня в покое.

Молодая дама не настаивала и отошла на свое место за креслом госпожи. Но она заметила, что под краем покрывала на лбу у Хуаны выступили капельки пота, и принялась посылать мольбы к небесам, чтобы принц вывихнул ногу и праздник поскорее закончился. Настало время ужина.

Внезапно Хуана издала глубокий вздох и крикнула:

– Касильда… руку… скорее…

Дамы подскочили к ней и вывели из зала.

– Мне кажется, пришло время, – тяжело дыша, сказала Хуана. У меня не хватит сил дойти до спальни.

Отнесите меня в соседнюю комнату… скорее… скорее!

Несколько минут спустя Касильда выбежала оттуда и распорядилась приготовить госпоже постель и принести носилки. Затем она ворвалась в бальный зал и подошла к Филиппу.

– Монсеньор, я должна сообщить вам, что ее высочество родила сына.

Эрцгерцог удивленно повернулся к ней.

– Как? Уже?…Но еще несколько минут назад я видел ее высочество сидящей здесь…

– Ребенок очень хорош, ваше высочество, красивый мальчик.

Красный от гордости и волнения, Филипп обнял посланницу, а затем обратился к гостям:

– Дорогие дамы и господа, прошу извинить. Я должен навестить моего наследника.

Когда он пришел к жене, ее только что перенесли в постель, и она была обессиленна. Увидев, что он вошел, она протянула ему навстречу руки.

– Филипп, у тебя есть сын!

Он склонился над ней, небрежно поцеловал ее и высвободился из ее объятий.

– Вы не должны напрягаться, Хуана. Я очень счастлив.

– Правда? Ты счастлив? Скажи это еще раз!

Ее зеленые глаза пытливо, не отрываясь, изучали его лицо. Он смягчился.

– Ну, конечно же, счастлив. Благодарю вас. А теперь я хочу посмотреть на своего сына.

Он посмотрел на младенца, улыбнулся ему, потрогал его ручку кончиком пальца, обернулся к двери и крикнул:

– Это событие должно быть отпраздновано!

Он больше не взглянул на жену. И вышел. Хуана разразилась слезами на плече придворной дамы.

– Даже сегодня он не остался со мной. Он больше не любит меня, Касильда, я потеряла его навеки.

– Нет же, мадам, нет, – тихо шептала девушка. Но для всех было заметно равнодушие принца.

С того дня отношение Филиппа к жене стало еще более холодным, если не сказать, безразличным, и он видел ее лишь издалека, ложе с ней делил редко. Казалось, рождение ребенка, которому позже было дано имя Карл V, разорвало последнюю связь между Филиппом и его женой. Теперь у него был сын, с наследником все было в порядке, и эта темноволосая испанка, которая никогда не внушала ему любви, была больше не нужна. Еще перед женитьбой он решил, что его жена должна иметь несколько детей, которыми будет заниматься, а он посвятит все свое время развлечениям и любовницам. Возможно, он еще станет солидным человеком, когда умрет отец, император, и передаст ему в наследство корону Габсбургов.

Принц жил в свое удовольствие, а Хуана мучилась от ревности, которая чередовалась с ужасными приступами ярости. Она часами сидела безмолвно у окна и совершенно не заботилась о своих детях, Элеоноре и Карле, которых тем не менее любила всей душой.

В начале своего замужества ей очень нравился Гент с его башнями и остроконечными крышами, с его узкими, окаймленными каналами, улочками, с его рядами богатых домов и всегда немного пасмурным небом. Но теперь она тосковала по облитым солнцем ландшафтам родной Кастилии с ее ярким освещением и прозрачной тенью, с ее теплом, которое так радовало людей и животных. Когда ее взор вновь обращался на фламандскую действительность, она говорила себе, что ей уже никогда не придется возвратиться на родину.

Но течение истории принесло ее туда.

Старшая сестра Хуаны Изабелла и ее брат Хуан умерли: Изабелла в 1498 году, Хуан в 1497, Изабелла во время родов сына, который умер в 1500 году. Поэтому родители Хуаны объявили ее единственной наследницей двойного престола Кастилии и Арагона. Она должна была отправиться в Испанию, чтобы торжественно принять корону. Филипп, который был рад неожиданно приобретенной короне, некоторое время обращался с женой крайне любезно. Путешествие откладывалось из-за рождения третьего ребенка. В начале 1502 года супруги все же отплыли из Брюгге в Испанию.

* * *

Изабелла Католичка, мать Хуаны, в свои пятьдесят два года казалась старухой. Но правительница, которая мечом завоевала себе королевство, объединила Испанию, изгнала последних мавров из Гранады и дала свои корабли Христофору Колумбу, несмотря на свои преждевременно поседевшие волосы и на зримые следы той ответственности, которые носят на себе лица государственных деятелей, выглядела все еще величественно и внушала чувство глубокого благоговения своим подданным.

Зять ей не нравился. Она считала его легкомысленным, ветреным и неспособным управлять. Вид дочери обеспокоил ее. Хуана была очень худа и бледна. В ее тревожных глазах застыл какой-то тайный страх. Изабелла попыталась кое-что выяснить у придворных дам, Касильды и донны Марии Пачеко.

– Принцесса несчастлива, ваше величество, – сказала последняя. – Ее супруг открыто пренебрегает принцессой, предпочитая ей своих многочисленных любовниц. Она очень страдает от этого.

– Она должна с этим справиться, – промолвила королева. – Я тоже сталкивалась с этими… трудностями. Но я их смогла перенести. Надо дать понять Хуане, что она должна заниматься только престолом, которым она завладела.

Обе придворные дамы вздохнули, но ничего больше не сказали. Как они могли растолковать королеве, для которой власть была смыслом жизни, что ее влюбленная дочь так не похожа на нее?

Если Изабелла терпеть не могла своего зятя, то он отвечал ей взаимностью. Испанский двор казался ему чопорным, строгим и малопривлекательным. Там можно было встретить слишком много священников и монахов. Охраняемая чудовищной инквизицией религия была безжизненна и нависала постоянной угрозой. Женщины едва осмеливались поднять глаза, мужчины почти не улыбались, а в окрестностях городов и деревень по ночам горело слишком много костров. Жизнерадостный Филипп, воспользовавшись первым предлогом, отправился назад, в свою любимую Фландрию.

Изабелла восприняла его отъезд с облегчением, Хуана с отчаянием.

* * *

Когда королева вошла в комнату к своей дочери, та не пошевельнулась и даже не повернула к ней головы. Она неподвижно сидела у окна, держа на коленях гитару, но не прикасаясь к ней, и наблюдала, как плоскогорье Кастилии медленно покрывалось снежным ковром. У подножия холма, на котором высились могучие башни Медина дель Кампо, находилась деревня, которую снег окрасил белым цветом. Изабелла подошла ближе и положила Хуане руку на плечо.

– Почему вы все время одна, дочь моя, чем вы так опечалены? Почему вы не показываетесь на глаза вашей семье и вашим друзьям? – спросила она нежно.

Хуана взглянула на нее, и в ее голосе вдруг прозвучала злоба.

– Здесь я пленница, мадам, а пленницы не наносят визитов.

– Пленница? Что за мысль! Вы сами, добровольно, отказываетесь покидать эту комнату.

– А я говорю вам, что я – пленница! – в неистовстве закричала Хуана. – С тех пор как меня удерживают здесь, я нахожусь вдалеке от того, которого я люблю, вдалеке от Филиппа. Я знаю, что вы намереваетесь разлучить нас, ибо ненавидите его. Но я люблю его, слышите, люблю!

Пораженная столь неожиданной вспышкой гнева, королева отступила на шаг.

– Ничто вас не удерживает здесь, дитя мое, кроме зимнего снега. Вы не сможете добраться в такую погоду, да еще и с ребенком, до Сьерры. Мы должны дождаться весны. Вы больше не любите своей родины и замок, в котором были так счастливы?

Скрежеща зубами, Хуана подошла к ней, схватила гитару, швырнула ее об пол и отбросила в сторону обломки.

– Я не люблю ничего, и никого, кроме него. Я хочу его видеть. Я хочу в Гент. Понимаете вы, я хочу уехать. Я ненавижу Испанию… я ненавижу вас всех!

Она кричала так громко и пронзительно, что Мария Почеко, услышав, встревожилась и вошла в комнату. Она отвела королеву в сторону.

– Оставьте ее, ваше величество. В этом состоянии она ничего не слышит. Душа ее отсутствует. Она способна даже убить.

– Ужасно, – простонала Изабелла. – Любовь почти лишила ее разума. Что можно для нее сделать?

В это время Хуана села на пол и зарыдала, не обращая внимания на обеих женщин.

– Я полагаю, – прошептала Мария, – будет лучше, если мы позволим ей уехать, несмотря на время года. Быть может, на нее благотворно повлияет присутствие герцога и она выздоровеет. Здесь она не продержится до весны.

Королева глубоко вздохнула и смахнула слезу со щеки.

– Хорошо, – сказала она через силу. – Пусть она едет. Приготовьте все, донна Мария… и позаботьтесь о ней. Одному Богу известно, какие мучения подготовил ей этот проклятый Филипп.

* * *

Хуана со своей свитой покинула Медина дель Кампо и спустилась с кастильских плоскогорий. Погода была ужасная, и процессия двигалась очень медленно, но герцогиня улыбалась счастливо от одной мысли, что вскоре вновь увидит Филиппа. На щеках ее впервые за последнее время появился румянец.

Путешествие никак не кончалось. В заливе Гаскони корабль принцессы попал в страшную бурю. Почти все ее спутники были больны, а одна карлица умерла на море. Лишь Хуана, казалось, ничего не чувствовала. Она жила ради того мгновения, когда увидит Филиппа…

Когда они приплыли в Брюгге, где остановился Филипп, ее ждало потрясение, которое было большим, чем потрясение Филиппа от ее неожиданного приезда: ее место было занято. Филипп открыто сошелся со своей первой любовницей, красивой фламандкой с густыми светлыми волосами и золотистой кожей. Покинув праздничный зал, где ему сообщили о прибытии Хуаны, Филипп столкнулся с женой и с раздражением набросился на нее:

– Что, черт побери, вам здесь нужно, мадам? Ни один человек не ждал вас, никто не хочет вас здесь видеть! Вы должны оставаться в своей Испании!

Хуана в обмороке опустилась на пол.

– Приведите ко мне эту женщину, – велела Хуана, когда охотничьи рога пропели вдали.

Придворные дамы переглянулись. Одна из них спросила:

– Какую женщину, ваше величество?

– Эту Марийкэ, любовницу моего мужа. Скажите ей, что я хочу с ней говорить. Скорее.

Ее повелительный тон не позволял медлить. Мария Уллоа пошла за прекрасной фламандкой.

Войдя в комнату, девушка с тревогой окинула взглядом собравшихся дам. Чего от нее хочет герцогиня? Она так низко поклонилась, что розовая парча ее платья зашуршала.

Это было воистину очаровательное создание, фламандская роза. Ее тяжелые косы были золотым венцом уложены вокруг головы, под длинными ресницами светились прекрасные голубые глаза, а светлая кожа отливала солнечным светом. Хуана осматривала ее со всевозрастающей неприязнью, которую едва могла скрыть. Прежде чем Марийкэ успела что-либо сказать, она дала знак двум рабам-маврам, которые стояли у дверей.

– Схватить эту женщину! – приказала она.

Не обращая внимания на протестующие крики прекрасной фламандки, ее подвели к Хуане и поставили перед ней на колени. Затем принцесса со злобной усмешкой вынула из сумочки золотые ножницы.

– Распустите ей косы, – приказала она горничной.

Та повиновалась, и вскоре распущенные золотые волосы Марийкэ упали ей на плечи. Она умоляла ее пощадить, но Хуана оставалась непреклонна, и после нескольких быстрых движений ножницами великолепные волосы любовницы герцога оказались на полу. Фламандка прокричала в ярости.

– Герцог отомстит за меня! У вас нет на это права! Он любит меня, меня… а вас он презирает!

– Ах, так? Он любит тебя? – заскрежетала зубами Хуана.

– И ты пожалуешься ему?

Прежде чем кто-либо смог удержать ее, она в ярости ткнула ножницами в прекрасное лицо, которое тут же окрасилось кровью. Марийкэ закричала.

– Теперь вы можете ее отпустить, – воскликнула принцесса.

– Она будет помнить, чего стоит отнять у испанской принцессы мужа!

Закрывая руками окровавленное лицо, фламандка выбежала, и дворец огласился ее криками и плачем.

Несколько часов спустя Филипп возвратился с охоты. Пробыв не более получаса во дворце, он ворвался к своей жене и приказал свите выйти из комнаты. Лицо у него было почти лилового цвета, и казалось, его вот-вот хватит удар. В руке он сжимал хлыст для собак.

Судя по воплям и брани, за закрытыми дверьми разыгралась ужасная сцена. Когда король, все еще сжимая в руке хлыст, покинул комнату, Хуана осталась лежать на полу без сознания, в разорванном платье и длинными красными полосами на лице и плечах.

После этого Хуана долго болела, и все опасались за ее жизнь. Но поскольку Филипп боялся гнева своего отца и родителей жены, он часто навещал ее во время болезни, чтобы добиться прощения. Светловолосая Марийкэ исчезла, и никто не знал куда. Хуана была счастлива, вновь обретя мужа, и простила его. Вскоре она вновь забеременела. Тем не менее, сделавшийся недоверчивым, Филипп запер Хуану в ее покоях, чтобы она не мешала ему вести его излюбленный образ жизни. Они опять стали ссориться, и сцены между ними раз от раза становилась все более жестокими. Несчастная Хуана потеряла последние остатки рассудка. Когда Филипп приказал лишить ее мавританских рабов и кастильских женщин, она три дня выла как зверь и успокоилась только тогда, когда супруг пригрозил ей, что никогда больше не переступит порога ее комнаты.

* * *

26 ноября 1504 года в Медина дель Кампо умерла Изабелла Католичка. Конечно, душевное состояние дочери не было для нее тайной, и она завещала, если Хуана и Филипп станут королевой и королем Кастилии, то регентство должно быть доверено супругу Изабеллы, Фердинанду. Кроме того, до самой смерти он должен был удерживать престол Арагона, который достался ему благодаря женитьбе. Но Филипп Красивый не прислушался к завещанию. Он являлся королем Кастилии и хотел в действительности быть таковым. Разразилась длительная война государственных канцелярий, во время которой Филипп пытался лишить своего тестя регентства; Хуана была к этому непричастна. Она находилась теперь под постоянным присмотром. У дверей комнаты, которую она никогда не покидала, стояла двойная стража.

Несмотря на возрастающую душевную болезнь жены, Филипп решил поехать с ней в Испанию. Она была нужна ему, чтобы принять власть, ибо фактически королевой была она. Затем он замыслил отправить ее в монастырь. В апреле 1506 года новые правители страны остановились в Коруне. Несколько месяцев назад Фердинанд Арагонский женился на Жермен де Фокс, племяннице Людовика XII.

* * *

Когда королевская свита приближалась к Коруне, какая-то старуха-нищая протиснулась к лошади Филиппа.

– Ты приедешь в Кастилию мертвецом, а не живым, – крикнула она.

Старуху оттащили, и она скрылась в толпе. Оцепенело сидящая на коке Хуана, казалось, ничего не заметила.

Но несколько месяцев спустя пророчество сбылось. Филипп Красивый, вернувшись с охоты, простудился и 25 сентября, после семидневной агонии, скончался на руках своей супруги, которая ни на секунду не отходила от его ложа. Во время его болезни и после смерти она не проронила ни одной слезинки.

Через некоторое время после того, как Филипп был погребен, настоятель монастыря картезианцев неподалеку от Бурже, где был похоронен Филипп, однажды вечером увидел, что королева Хуана пришла на могилу своего мужа. С ней был епископ Бурже. Это было на праздник Всех Святых. После вечерней молитвы, на которой королева присутствовала вместе со всеми, она попросила настоятеля провести ее в склеп под алтарем. Там, у могилы своего мужа, она приказала своим людям:

– Откройте гроб!

Епископ Буржо возразил:

– Ваше величество, уважение к мертвому… Хуана нетерпеливым движением прервала его.

– Я сказала: откройте гроб. Я хочу видеть моего супруга, дабы убедиться, что эти проклятые фламандцы не похитили его.

Все вынуждены были повиноваться. Крышка гроба была снята. Увидев труп, королева бросилась на него и принялась целовать мертвые губы, гладить волосы.

– Мой Филипп, – шептала она, – мой Филипп…

Лишь после долгих уговоров удалось опять закрыть гроб. Королева ушла. Но на следующей неделе повторилась та же самая сцена. В остальное время Хуана запиралась в своей спальне, выгнав оттуда всех женщин. Кроме Марии де Уллоа, никто не мог к ней войти. Целый день она сидела в траурном платье, мертвенно бледная, с неподвижным взглядом. Она покидала спальню только для того, чтобы пойти в монастырь и открыть гроб.

Кардинал де Кизнерос, архиепископ Толедо, пытался уговорить ее. Внезапно она уверилась, что у нее хотят отнять возлюбленного, и решила перевезти его в Гранаду и похоронить рядом с Изабеллой.

В Рождество 1506 года она возглавила траурную процессию, которая сопровождала гроб Филиппа через всю Испанию в Гранаду. С этого началось самое безумное путешествие, которое когда-либо видел мир.

С наступлением ночи, под завывание вьюги, гроб был водружен на повозку, запряженную четырьмя лошадьми. Вдоль по всей улице, по которой двигалась процессия, были зажжены факелы и освещали призрачные фигуры. Вереница монахов в черных и белых рясах, распевая псалмы, сопровождала повозку. Жителям, которые должны были оставаться за закрытыми дверями, объяснили, что проносят умершего короля. За повозкой верхом на муле следовала королева, закутанная в черное покрывало. На рассвете они остановились в монастыре, и все вновь услышали ужасное требование из уст королевы:

– Откройте гроб!

Трясясь от ужаса, ибо труп уже начал разлагаться и распространял вокруг себя ужасный запах, королевские солдаты вынуждены были подчиниться. И каждый раз повторялась та же самая невыносимая сцена: королева бросалась на останки мужа и страстно обнимала их.

– Теперь ты принадлежишь мне, – говорила она восторженным голосом, – только мне. Никто не может похитить у меня моего возлюбленного, мы вместе навеки.

На следующий день процессия снова отправлялась в путь, в чаду бесчисленных факелов и под похоронное пение.

В маленьком городке Торквемада королева должна была родить. На свет появился ее шестой ребенок, дочь, которая получала имя Каталина.

Все это время драгоценный гроб находился в помещении, которое соединялось с комнатой королевы. При свете факелов и свечей, от которых чернели лица, придворные должны были день и ночь нести караул. Три раза в день служили погребальные мессы.

Пребывание в Торквемаде затянулось: в Кастилии свирепствовала чума. Лишь в середине апреля стало возможным отправиться в путь по тем улицам, где черная смерть не собрала своего урожая. Мучительное шествие придворных возобновилось, но на этот раз оно было еще более ужасным, ибо королева лишилась последних остатков разума.

Они не прошли еще и половины пути, когда усталым королевским спутникам сделалось ясно: что-то надо предпринимать. Решили обратиться к королю Фердинанду, отцу королевы. Он был изгнан Филиппом из страны и отправился со своей молодой женой сперва в Сарагоссу, а затем в свое королевство Неаполь. К Фердинанду был послан гонец, чтобы объяснить ему положение дел.

Фердинанд оставил свою жену в Валенсии, а сам поспешил к своей безумной дочери. Он нагнал ее в Тортолле.

– Мы пойдем с тобой туда, куда ты пожелаешь, дочь моя, – промолвил король, обнимая Хуану. – Если мы вместе, переход будет легче.

– В Гранаду, отец мой, я хочу в Гранаду, дабы мой возлюбленный покоился там.

– Пусть будет так.

Но при этом он многозначительно подмигнул архиепископу Толедо. Не споря с королевой, делая вид, что сопровождают гроб в Гранаду, ее отвезут туда, куда укажет Фердинанд.

Место это называлось Тордезилла. Там перестроили под женский монастырь бывший дворец Педро Жестокого и остатки мавританских строений. В этих стенах Хуане предстояло жить отшельницей. С ней оставалась лишь младшая дочь, Каталина, которая через восемнадцать лет покинула ее, выйдя замуж за короля Португалии.

Она прожила там еще 47 лет. Иногда тишина монастыря нарушалась ужасными криками, которые заканчивались безутешными рыданиями.

Так королева Хуана превратилась в Хуану Безумную.

В ночь с 11 на 12 апреля 1555 года, накануне Страстной пятницы, несчастная женщина умерла в полном одиночестве. Лишь немногие верные подданные отметили это печальное событие. Император Карл V приказал не менять обычного распорядка дня из-за смерти своей матери. Она была похоронена в монастыре Санта Клара, где провела последние годы жизни.

Лишь восемнадцать лет спустя, в 1573 году, останки сошедшей с ума от любви Хуаны были перевезены в Гранаду, где их перезахоронили рядом с останками ее мужа Филиппа, которого она так любила.

РАЗОЧАРОВАННАЯ КОРОЛЕВА

МАРИЯ АНГЛИЙСКАЯ

Ранним полднем 8 октября 1514 года группа элегантных, украшенных орденами и галунами господ заняла рыбачью лодку, придав ей шелковыми покрывалами и подушками респектабельный вид. Их целью была флотилия из пяти английских каравелл, которые со спущенными парусами, но при флагах, стояли на якоре в бухте неподалеку от берега.

Обычно спокойная и даже немного сонная гавань Сан-Валери в это утро была очень оживленной. Небольшая, украшенная флагами пристань кишела носилками лошадей, солдатами со сверкающим оружием, дамами и кавалерами. Слегка испуганные «рыбаки» показывали друг другу на отряд огромных ландскнехтов с рыжими волосами, бородами, как у викингов, и в пестрых фантастических нарядах, которые король привез с собой из Италии.

Погода была плохая. В затянутой туманом бухте море слегка штормило. Молодые люди посматривали на волны, по которым им предстояло плыть, с некоторой опаской.

Это заметил самый высокий среди тех, кто сидел в лодке, двухметровый малый с красивым, смуглым, озабоченным лицом. Он рассмеялся:

– Смелее, господа… Не забывайте, что на нас смотрят дамы, особенно принцесса, которая ожидает нас на адмиральском корабле.

Вздохнув, молодые люди опустились на подушки вокруг говорящего, который казался их предводителем. Высокий дал знак рыбакам.

– Отчаливайте! И налягте на весла.

Весла одновременно погрузились в темную воду. Лодка тронулась, поднялась на гребень подступившей волны и перевалилась на другую ее сторону. Гребцы запели.

Самый высокий среди молодых людей остался стоять – изящный юноша с красивым, слегка насмешливым выражением лица. Его звали Анн де Монморанси. Он первым прервал молчание, которое воцарилось между его спутниками.

– Что означает эта мрачность, Франсуа? – спросил он, смеясь. – Нельзя оглядываться назад. Мы должны с улыбкой принять будущую королеву. Быть может, она хорошенькая.

– Мне это безразлично, – сказал Франсуа де Валуа, – хорошенькая она или нет. Но этой Марии Тюдор шестнадцать лет, и, как говорят, она здорова и энергична, она как раз из тех, кто может подарить Людовику наследника, и тогда я смогу впервые за десять месяцев, с тех пор, как умерла королева Анна, с облегчением вздохнуть.

– Ну, ну, нет ничего более неправдоподобного, чем это. Конечно, шестнадцатилетняя принцесса – а нашему доброму сиру Людовику Двенадцатому пятьдесят два… да к тому же выглядит он на все семьдесят. Немного староват для игр в постели.

Франсуа пожал плечами. Это поручение – встретить Марию Английскую и отвезти в Аббевиль, где ее ожидает царственный супруг, – было для него сплошной мукой. До сих пор он все надеялся Бог знает на что: быть может, шторм разобьет английские корабли, или Генрих VIII, ненадежный брат принцессы, передумает, или, быть может, Людовик XII заболеет, что сделает брак невозможным… Но нет, английские корабли пришли в целости и сохранности, Генрих XII рассыпался в любезностях, а его двоюродный брат Людовик отчасти вновь обрел свою жизнерадостность, которой он лишился после смерти своей супруги. Он сделался почти весел, и эта веселость бесила Франсуа. Он-то полагал, что ему нужно спокойно дождаться, когда его двоюродный брат удалится и ему достанется корона Франции.

Они приблизились вплотную к адмиральскому кораблю. Лодка скользнула вдоль высокого борта, и матросы сбросили веревочную лестницу. Франсуа схватился за нее и быстро вскарабкался наверх. Для него, с его сильным, ловким телом, которое он постоянно упражнял, эта сложная процедура была просто развлечением. Анн наступал ему на пятки, но остальные господа, Флэранж, Боннивэ, Гринголь, чувствовали себя несколько стесненными из-за платьев и уборов из перьев. Когда герцог Валуа вступил на мостик, трубы издали весьма почетный, но оглушительный звук. В конце длинного ряда матросов и офицеров, которые были расставлены по рангу, молодой человек заметил группу людей в пурпурных, позолоченных нарядах, с вышитыми на них леопардами – зверем с английского герба. Среди них была женщина. Вместе с адмиралом, который принимал его у трапа, он быстро подошел к ним.

– Мадам, – сказал он торжественно, – многоуважаемая королева и кузина. Ваше величество, я бесконечно счастлив быть первым среди тех, кто приветствует вас в нашем королевстве.

Мария Английская, казавшаяся очень серьезной, не могла не улыбнуться, когда французский посланник, герцог Лонгвиль, который в Гринвиче временно исполнял роль ее супруга, прошептал ей, что молодой человек – вероятный наследник престола, Франсуа д'Ангулем, герцог Валуа, прямой потомок Карла V, недавно женившийся на принцессе Клод, старшей дочериЛюдовика XII и умершей Анны де Бретань. Итак, это был тот самый Франсуа, великий соблазнитель и охотник за юбками, о котором слышали даже на том берегу пролива. Как он высок! Конечно же, гораздо выше, чем добрый Генри… во всяком случае, крупнее и красивее. Что за осанка! Неужели ему не на что больше посмотреть, кроме как на надетую на ней куртку, вышитую серебром и золотом, и плащ из белого сатина? Разве у нее не большие, живые глаза? Но Франсуа и не думал встречаться глазами с огненным взглядом своей будущей правительницы. Правда, он должен был признать, что она произвела на него впечатление: золотые волосы, лазурно-голубые большие глаза, полуоткрытые губы, за которыми сверкали жемчужно-белые зубы, томный взгляд и юная, но совершенно развитая фигура… Больше ничего и не требовалось, чтобы зажечь сердце Валуа. Он стоял перед ней и молчал, забыв представить ей своих спутников.

Этот безмолвный диалог вызвал неудовольствие молодого, очень высокого и очень светловолосого английского господина, который стоял рядом с королевой. Нахмурив брови и отбросив всякий этикет, он сказал громким голосом:

– Монсеньор, королева готова приветствовать вас, если вы пожелаете представить вашу свиту.

Столь жестоко сброшенный с небес на землю, Франсуа злобно посмотрел на наглеца и прикусил губу. Мари примирительно вмешалась:

– Не сердитесь на милорда Суффолка, дорогой кузен, он не знает французских обычаев. Его поспешность проистекает, собственно, из желания познакомиться поскорее с вашей страной и ее жителями. Я очень рада нашей встрече… и благодарю вас за то, что вы не испугались столь опасного пути.

Она произнесла эти слова с такой очаровательной улыбкой, что гнев молодого человека совершенно испарился. Во время этих приветствий английская каравелла вновь подняла парус и стала приближаться к пристали, которая вся была выложена коврами, предназначавшимися для нежных ножек Мари. С ослепительной улыбкой, перед которой, он знал, было невозможно устоять, Франсуа предложил девушке согнутую в локте руку.

– Сожалею, что путь был столь безопасен. За одну лишь улыбку вашего высочества я бы бросил вызов всем неподвластным стихиям… хотя, быть может, эта улыбка сама по себе – уже большая опасность.

Мари ничего на это не ответила, лишь покраснела и опустила глаза. Ее рука слегка подрагивала на его руке. Лорд Суффолк, который шел за ними на расстоянии трех шагов, разъяренно грыз свои усы.

На следующий день Людовик XII и Мария Английская под звуки органа и ликующее пение мальчиков сочетались законным браком перед Богом и людьми в высоком зале церкви святого Вульфрана.

Людовик, который стоял на коленях рядом со своей новой супругой на украшенной гербом с лилиями подушечке, не мог удержаться от того, чтобы еще раз не скользнуть по ней взглядом. Для него ее красота была радостным потрясением, он радовался тому, что вновь чувствовал себя молодым. Молодость Мари и ее любезность были столь открытыми, что ему хотелось верить: именно он является для этой молодой женщины принцем ее мечты.

В молодости, будучи принцем Орлеанским, Людовик XII был красив и имел успех у женщин. За это время его истощили и иссушили тревоги и тяжелые заботы о своей любимой Анне. Тем не менее он сохранил королевскую осанку, а добрые глаза придавали невыразительному лицу особый шарм. Мари сразу же поняла все это и искренне улыбалась старому, больному человеку, который должен был стать ее мужем. Эта улыбка была для уставшего сердца короля подобна солнечному лучу.

Но для Франсуа, который находился на расстоянии нескольких шагов от них и не отрывал от Мари взгляда, эта улыбка была подобна удару кулаком. С горечью он смотрел на красоту Мари, подчеркнутую сиянием короны и дорогими украшениями, и после этого едва осмеливался взглянуть на сбою жену, которая стояла рядом с ним. Клод была преданным, терпеливым созданием, но она была лишена блеска и особой прелести, она не выдерживала сравнения с королевой, а в довершение всего она хромала.

Когда вечером Франсуа вместе с Монморанси, Суффолком и другими придворными провожал королевскую чету в спальные покои, он чувствовал себя необычно возбужденным.

Его друг, Флоранж, который шел рядом с ним, украдкой показал на короля, который с непривычной поспешностью шел впереди процессии, и злобно прошептал:

– Мой дорогой Франсуа, если король и дальше будет так спешить, то у нас будет наследник престола, прежде чем зацветут сливы. Все согласились между собой, что король уже наполовину мертв, но посмотри, как он бежит. Воистину, красота ее может разбудить и мертвого… во всяком случае, я бы этой ночью хотел быть королем Франции…

– А у меня самые лучшие виды никогда не сделаться им… Ты это хочешь сказать? – проворчал герцог с мрачным взглядом. – Ты полагаешь, что я не молюсь о том же каждое утро? Но что я могу сделать?

Монморанси рассмеялся.

– Ну, не драматизируй. Я знаю, что король – огонь и пламя. Но в подобных случаях недостаточно иметь только большое желание. Особенно в возрасте короля.

Когда они затем вошли в брачные покои, где собралось множество женщин у большой постели, на которой уже покоилась королева, Франсуа встретился взглядом со своей матерью, которая, казалось, была так же неспокойна, как и он. Энергичная Луиза Савойская чувствовала, как рвется нить, которую она так медленно и упорно пряла, дабы завоевать трон для того, кого она гордо называла «мой Цезарь».

Но когда он увидел золотые волосы Мари, рассыпавшиеся по подушке, он подумал о чем-то совершенно отличном от французской короны.

На следующий день двор не говорил ни о чем другом, кроме как о изумительном преображении короля. Людовик ХП вышел из брачных покоев уверенными шагами, с веселым лицом и сияющей улыбкой, которая до неузнаваемости изменила его лицо. Он радостно ответил на все приветствия, и удивление на лицах подданных очень позабавило его. Затем он провозгласил громко и внятно:

– Пожелайте мне счастья, господа. Эта ночь была удивительна, и я чувствую себя великолепно. Воистину великолепно. Королева еще спит, но мы, господа, пойдем подкрепимся.

Затем он во главе толпы придворных отправился завтракать.

– Разве я не говорил, что королева может пробудить мертвого? – прошептал Флоранж.

Но Франсуа де Валуа не был расположен к шуткам. Он бросил злой взгляд на своего друга и, быстро повернувшись, скрылся в одном из коридоров. Несколько минут спустя он, оседлав коня и взяв с собой трех охотничьих собак, покинул замок. Ему понадобился целый день, чтобы диким галопом усмирить бурю, свирепствовавшую в его сердце. Впервые в жизни он чувствовал желание задушить доброго короля Людовика.

Из окна спальни за ним наблюдала только что проснувшаяся Мари, пока облако пыли не скрыло его из виду.

Королевская чета не осталась в Абвиле. Погода с каждым днем ухудшалась, кроме того, король хотел скорее оказаться в Париже. В последние дни октября весь двор был вновь в столице, и Мари завладела новыми помещениями в доме Турнель, где король проживал с большим удовольствием, чем в неуютном старом Лувре. Несмотря на мрачную близость Бастилии, он любил этот прелестный, широко задуманный ансамбль с красивыми павильонами, садами, маленькими рощами и лугами. Здесь он вспоминал о своем пребывании в долине Луары и прежде всего о своем любимом замке Блуа. И когда Мари проходила через портал, который был украшен ангелом, держащим щит с гербом, когда она затем бродила по прекрасно задуманному цветущему саду, она знала, что в новом жилище будет чувствовать себя как дома.

Два месяца в Париже были заполнены праздниками, концертами, турнирами, музыкой и пением. Каждый вечер танцевали, и Мари распоряжалась балами с таким размахом и с такой заразительной веселостью, что Людовик был восхищен ею. Ради нее он изменил своим привычкам и отказался от спокойной, строго расписанной жизни. Так, был сдвинут строгий распорядок трапез, ночные бдения затягивались… что, впрочем, не мешало королю каждую ночь навещать супругу. Двор был охвачен веселым безумием, и Людовик XII позволял, как пьяный, втянуть себя в этот водоворот, за которым со всевозрастающей тревогой наблюдал протрезвевший Франсуа. Здоровье короля долго не выдержит такую жизнь, и шалости юной королевы пробуждали у Франсуа все увеличивающееся недовольство. Когда он каждый вечер наблюдал, как королевская чета возвращается к себе в покои, он разгневанно принимал решение на следующий день уехать в свое поместье Амбуаз. Но на следующий день сама мысль о том, чтобы жить вдали от Мари, претила ему.

Здоровья Людовика XII действительно хватило ненадолго. За несколько дней до Рождества усталый король слег в постель, и каждому было ясно, что он уже не поднимется на ноги.

В это время Луиза Савойская, герцогиня Ангулемская, с возмущением оглядела своих детей. – Вы, – закричала она, – действительно ничего не понимаете! Я говорю вам, что этот Суффолк не покидает комнаты королевы!

Франсуа ограничился тем, что пожал плечами, но Маргарита, его сестра, прекрасная герцогиня Алансона, которую он в шутку называл «Маргарита маргариток», дружелюбно улыбнулась матери.

– Не будем спорить об этом, матушка, но что в том дурного? Естественно, что королева с удовольствием принимает своих земляков, а кроме того, ей трудно закрыть дверь перед носом посланника ее собственного брата-короля.

Луиза Савойская насмешливо передразнила голос дочери:

– Посланника ее собственного брата-короля! Ах, нет! К сожалению, этот посланник к тому же приходится ей любовником.

– Это неправда! Это абсурдная ложь!

Внезапно покраснев, Франсуа вскочил и в три шага оказался перед матерью. Герцогиня Ангулемская посмотрела на него со смесью нежности и иронии.

– Какой ты еще ребенок, мой бедный Франсуа. Да, я говорю, что он – ее любовник, и знаю это наверняка. Я тебе могу даже сказать, что я знаю это давно. Он был ее любовником еще до того, как она вышла замуж за короля. У меня есть совершенно доказательные сообщения наших посланников, но я не сочла нужным об этом распространяться. А теперь промедление опасно: король болен, а королева, очевидно, еще не ожидает наследника. Когда же Суффолк так подолгу находится у нее в комнате, мы не знаем, что там происходит. Мари не из тех женщин, кто любит одиночество.

Франсуа побледнел и взглянул в замешательстве на сестру, но та была тоже удивлена и не смогла ответить ему сочувствующим взглядом.

– Это невозможно, – пробормотал он, – Мария не…

– Мария молода и жизнерадостна, – перебила его мать. – Нужно сделать что-то как можно скорее, иначе этот англичанин станет королем Франции.

Франсуа схватил берет, плащ и опоясался мечом.

– Я немедленно поговорю с ним! – воскликнул он. Он хотел убежать, но Маргарита задержала его.

– Спокойнее, Франсуа. Нет смысла убивать на дуэли английского посланника и тем самым разжигать дипломатическую войну. Мы должны… отстранить его, отвлечь. Но, конечно, крайне вежливо.

Луиза Савойская улыбнулась дочери. Как она умна и расчетлива! Небеса воистину наградили ее детьми.

В нерешительности Франсуа мял перчатку и смотрел на сестру.

– Что ты мне посоветуешь, сестрица?

Маргарита рассмеялась, поднялась на цыпочки и быстро поцеловала брата в гладко выбритую щеку.

– Ты сам знаешь лучше всех, Франсуа! Наиболее действенное средство для мужчины – это женщина!

Франсуа подумал некоторое время, и его лицо просветлело. Он взял берет и закутался в плащ.

– Хорошо. У меня есть то, что нам нужно.

Он покинул дом Алансона и в сильную вьюгу помчался верхом в Ле-Турнель.

На следующее утро Франсуа пригласил с собой Суффолка в Амбуаз. В густом лесу между Луарой и Шер должна была состояться охота на кабана, и страстный охотник Суффолк никогда не мог устоять перед звуком охотничьего рога. Он с удовольствием принял приглашение, тем более что его угнетало пребывание в Ле-Турнеле. Мари была уже не такой, как в Лондоне. Казалось, она забыла о своей любви к нему и иногда его не замечала. Она, очевидно, была счастлива быть королевой Франции, и у нее было одно-единственное желание – навсегда остаться таковой. Сперва он верил, что сможет вновь завладеть ею, но в самые интимные мгновения молодой англичанин чувствовал, как она ускользает от него, перестает быть ему понятной.

Охота прошла отлично. Вечером в замке устроили большой пир, во время которого Валуа представил своему гостю ослепительную, прекрасную блондинку, чей шарм сразу же поразил англичанина. Он был приятно удивлен тем впечатлением, которое произвел на молодую женщину, и это и было то средство, которое позволяло связать его по рукам и ногам. Нужно сказать, что Мария де Бурдазье, которая уже некоторое время была любовницей Франсуа, в совершенстве владела искусством любви. Когда Франсуа двумя днями позже покинул Амбуаз, чтобы отправиться в Париж, герцог Суффолк был готов принять ее приглашение и провести несколько дней под кровом ее стареющего мужа.

Освободившись от большой заботы, Франсуа поспешно вернулся в Ле-Турнель.

Когда он навестил королеву, она как раз позировала, сидя в кресле с прямой спинкой. Она была в розовом, вышитом серебром платье с горностаевой опушкой, которое делало ее еще красивее. Мари не шевелила ни одним пальцем. У ее ног лежала борзая, а в нескольких шагах размахивал своей кистью старый придворный художник Жан Перраль. Но когда вошел Франсуа, она подарила ему ослепительную улыбку и поднялась.

– На сегодня хватит, маэстро Жан, – сказала она дружелюбно. – Я немного устала.

Пока художник, учтиво поклонившись, собирал свои кисти, Мари пошла навстречу гостю. Без церемоний она поднялась на цыпочки и поцеловала его, затем отвела к скамье и усадила рядом с собой.

– Вы так редко бываете здесь, дорогой кузен, я вас не видела уже несколько дней. Где вы были?

– На охоте, мадам. Но я находился неподалеку от вашего величества.

Мари покачала головой и надула губы.

– Почему так формально? Вы не можете называть меня просто Мари, когда мы одни? Во всяком случае, я могу называть вас Франсуа.

– Но ваше величество… уважение… Мари вздохнула.

– Уважение, уважение. Я ничего, кроме этого, не слышу. Я умираю от скуки, Франсуа, приходите ко мне почаще, поддержите меня.

Франсуа снисходительно улыбнулся. Со своими надутыми губками и озабоченным личиком она была похожа на маленького, капризного, но прелестного ребенка. И все же она всегда была прекрасна…

Внезапно он почувствовал ее близость и не мог оторвать глаз от ее красных губ. Ее легкие, чуть пахнущие амброй духи пьянили, и его волнение росло. Он хотел подняться, но маленькая рука Мари легла на его руку.

– Говорят, у вас хороший голос, кузен, и вы знаете множество любовных песен. Не желаете ли иногда петь их для меня?

И она тут же, как птица, вспорхнула со своего места и принесла из какого-то угла лютню.

– Попробуйте, – ободряюще сказала она. – Несправедливо, что я являюсь единственной, кто еще не слыхал вашего пения.

Молодой герцог взял инструмент, механически настроил его и, улыбаясь, посмотрел королеве прямо в глаза.

– Королева желает?

– Королева приказывает… а Мари просит об этом. Франсуа опустился к ее ногам на подушки, сыграл прелюдию и запел.

Он не заметил, как Мари одним жестом отослала своих придворных дам, которые хотели послушать.

* * *

С того дня Франсуа день за днем навещал королеву, как мотылек, который кружится вокруг луча света. Между ними возникла нежная доверительность. Они пели, играли или болтали. Иногда они закрывали двери из-за болезни короля и танцевали павану, и Франсуа все теснее прижимал к себе королеву. Когда он находился у Мари, она старалась избавиться от своих дам, чтобы побыть с ним наедине. Ради него она наряжалась, была нежна и вкрадчива, словом, пускала в ход все средства женского кокетства. И Франсуа поддался напору своих чувств, которым он не мог сопротивляться, и всевозрастающему желанию, которое, он знал, она разделяет. Иначе почему ее рука так горяча, когда лежит в его ладони, ее глаза излучают желание, когда он подходит к ней, а губы дрожат, когда он их целует?

Он охладел к Гринголю, причем без видимой на то причины. Однажды вечером тот дождался его у королевских покоев и проводил через заснеженный сад до его дома.

– Я должен поговорить с вами, монсеньор, – сказал он. Немного волнуясь, герцог следовал за ним. Он очень ценил Гринголя. Тот был старше и был почетным рыцарем королевы Анны. Но к тому же он немного боялся его откровенности. Если он просит о частной беседе, значит, за ним стоит Луиза Савойская.

Гринголь заговорил сразу о главном:

– То, что я должен вам сказать, крайне неприятно мне самому, монсеньор, но перед Богом я должен это сделать. Вы понимаете, что вас используют?

– Я не понимаю…

– Нет? Тогда я должен вам об этом сказать: вы понимаете, что плодите соперников престола? Если вы еще не стали любовником королевы, то скоро это произойдет.

– Гринголь! – воскликнул Франсуа, покраснев до корней волос.

Но тот продолжал с воодушевлением.

– Неужели вы не видите, что эта хитрая женщина хочет остаться королевой Франции и заманивает вас к себе с тем, чтобы зачать от вас ребенка, чего она не смогла сделать от короля? Вы молоды, и кровь у вас горячая, поэтому вы доставите ей это удовольствие… вы уже попались, как рыбка на крючок. Вскоре вы сможете сказать: «Адью, мое прекрасное королевство»! Когда она родит на свет ребенка, вы потеряете для нее всякий интерес… всякий.

Жестокость подобной атаки поразила Франсуа. Он остановился, как будто окаменел, посреди заснеженной аллеи.

Гринголь продолжал несколько мягче:

– Подумайте об этом, монсеньор. Вам придется поступать вопреки вашим желаниям, и это прискорбно. Простите, что я был столь откровенен, но поймите, что моя откровенность есть лишь следствие преданности вам. За Людовиком XII должен последовать Франсуа I.

Молодой герцог положил своему другу руку на плечо.

– Я подумаю об этом, – прошептал он сдавленным голосом. – Я обещаю вам. Спасибо, друг мой…

Но вопреки обещанию, наутро после бессонной ночи он возвратился к Мари. Она притягивала его как магнит, и он был не способен бороться с этим. Вместе с тем он увидел, что ничего не может поделать со своей матерью. Она поклялась сделать его королем, даже вопреки его собственному желанию. Когда он вошел к королеве, он испытал потрясение, увидев там среди женщин свою мать и свою жену. Поскольку его взгляд выдавал, насколько он был поражен, герцогиня Ангулемская подошла к нему, протянула руку для поцелуя и произнесла, улыбаясь:

– Я пришла, чтобы ввести Клод к королеве. Со времени болезни нашего господина она так одинока, что надо ей помочь. Я надеюсь, вы не разозлитесь на меня, если я на некоторое время похищу у вас вашу супругу. Пока король не выздоровеет, она останется с королевой, и будет спать в ее спальне.

Франсуа чувствовал, как он побледнел, но страшный взгляд матери остановился на нем. Он увидел беспокойный, просящий взгляд жены, который был настолько печален, что он внезапно ощутил свою вину перед ней. Он поклонился, как полагалось, королеве, и отошел к Клод.

– Я сожалею, мадам, что мне приходится отказаться от вас. Но наша матушка права. Конечно же, надо позаботиться о королеве.

Он взял дрожащую руку жены и задержал ее в обеих своих руках. Мари гневно отвернулась.

В тот вечер он ненадолго оставался в кругу королевы. Он удалился как можно раньше и отыскал своего друга Монморанси.

– Прогуляемся немного по городу, – сказал он ему, смеясь, – Суффолк у моей любовницы, а моя жена у королевы. Я должен либо сделаться монахом, либо искать приключений…

– Король умер! Да здравствует король Франсуа!

15 января 1515 года. В этот день, который был так холоден, что Сена покрылась льдом, а по утрам на улицах находили замерзших людей, в этот день умер Людовик XII. Молодой герцог Валуа стал королем Франциском I. На самом деле прошло еще несколько недель, прежде чем он стал королем. Сперва необходимо было увериться, что королева Мария не беременна.

Мари была отвезена в Клюни, где она находилась под присмотром духовных особ. Она носила белое покрывало, которое было частью королевского траурного платья. Она чувствовала себя покинутой и подавленной. Вот уже месяц, как умер король, и с тех пор она живет в этих комнатах, где окна заклеены и помещение освещается факелами и огнем в камине. Ее общество состоит из двух дам – де Амон и де Невер которые не спускают с нее глаз, ибо им дано указание присматривать за ней. Ее бесило, что к ней не допускали ни одного мужчину. Она так хотела остаться во Франции! Ей так нравилась роль королевы, но теперь она, кажется, ускользнула от нее.

Если бы она забеременела, все было бы спасено. А теперь она могла провести во Франции лишь два предписанных трауром месяца и затем должна отправляться назад в Англию.

Она приказала передать Франсуа, что он может навестить ее, но он из соображений приличия отказался. Мари было ясно, что он боялся ее. Он боялся стать жертвой страсти, которую она столь часто читала в его темных глазах. Пусть так…

Внезапно шестнадцатилетней вдовой овладела столь безумная идея, что она должна была сдержаться, чтобы не рассмеяться. А то стражники в нижних юбках насторожились бы.

В этот раз Франсуа быстро примчался. Пораженный и возмущенный, он смотрел на свою молодую мачеху, которая с потупленным взором стояла перед ним. До него дошел слух, что королева беременна, и он посчитал нужным лично в этом убедиться. Действительно, она сильно пополнела, и под глазами появились темные круги… Глухой гнев поднимался в нем, но он еще владел собой.

Спокойно он взял Мари за руку, подвел ее к креслу и опустился, как прежде, у ее ног.

– Мария, – тихо сказал он, – вы должны сказать мне правду. Я всегда был вашим другом…

– Да, – прервала его молодая женщина, с горечью подчеркивая последнее слово. – Моим другом и никем более…

– Вы ставите мне это в упрек? Но мы не можем поступить иначе: вы были королевой, король умер… Но вы знали Мари, как я вас любил… и люблю до сих пор. Мое сердце разрывается и я схожу с ума от ревности, когда вижу вас в таком состоянии. Имею я право узнать, кто был столь близок с вами?

– Что? Конечно, король. Кто же еще?

– Это вы можете говорить кому угодно, но не мне. Я хочу знать правду. Я умоляю вас, скажите мне правду, какой бы она ни была. Неужели вы не видите, как меня мучаете?

Мари пристально посмотрела на него. Он, казалось, действительно был очень возбужден, и она чувствовала тепло его сердца, когда видела боль на его лице. Франсуа любил ее, он сам признался в этом, быть может, еще не все потеряно… Разве Людовик XII не отверг несчастную, безобразную, но благочестивую Жанну Французскую ради прекрасной Анны де Бретань?

– Франсуа, – прошептала она и нагнула к нему свое прелестное личико. – Мой дорогой Франсуа, позвольте мне остаться у вас. Не отсылайте меня назад в Англию.

– В данный момент речь идет не об этом, – вспылил он. – Я заклинаю вас, не отклоняйтесь от темы. Если вы когда-нибудь испытывали хоть раз какие-нибудь чувства ко мне, Мари… скажите мне, кто… скажите мне…

Он выглядел столь несчастным, что молодая женщина не смогла устоять. Она засмеялась… весело, радостно, задорно.

– Никто! Клянусь моей честью, что подпускала к себе только своего мужа. Я не жду никакого ребенка… довольны?

– А круги под глазами?.. А тело?..

– Чуть-чуть грима… пара платков на нужном месте. Вы представить себе не можете, как меня позабавили лица моих дам. Они были вне себя! Господи, как это было весело!

Франсуа сперва лишился дара речи, но затем поддался заразительному хохоту Мари. Когда он успокоился, взял молодую женщину за обе руки и повернул ее так, чтобы она смотрела ему прямо в глаза.

– Что за детство, – смеялся он. – Что означает эта комедия, Мари?

Она внезапно сделалась серьезна и ее лицо омрачилось.

– Я сама не знаю. Сперва я хотела заставить вас приехать сюда… затем я хотела продлить, по возможности, мое пребывание во Франции. Франсуа, я так грущу при мысли, что мне придется покидать вашу страну, которую я полюбила.

Он тоже сделался серьезен, взял ее лицо обеими руками. Но он не нашел слов утешения.

– Так должно быть, Мари. Никто не сожалеет об этом больше меня. Когда вы уедете, я буду скорбеть, ибо вы возьмете солнечное сияние и радость моего сердца с собой. Но вы принцесса, дочь и сестра королей, и я тоже король. Оба мы должны поступать так, как от нас того требует титул, а от всего остального мы должны отречься. Я не имею больше права думать только о своем сердце. Игра окончена. Я люблю эту прекрасную Францию и буду жить для нее. Я будут приумножать ее славу и ее богатство… но мы должны расстаться.

По щекам Марии катились слезы.

– Что станет со мной? При этом тоскливом дворе моей золовки Катарины я просто умру со скуки.

Король усмехнулся.

– Что вынуждает вас поехать туда опять? Меня недавно навестил ваш лучший друг Суффолк. Он просил меня добиться от вашего брата, моего двоюродного брата Генри, согласия на ваш брак. Он утверждает, что давно любит вас.

На этот раз густо покраснела Мари и рассмеялась. Во всей этой суете она совершенно забыла о Чарли. Но теперь он всплыл в нужный момент… титул герцогини Суффолк был не так уж плох, и, наконец, Чарли очень любил ее.

– Что же ответил мой брат?

– Что он с охотой согласится на ваш брак. Мне действительно это кажется лучшим решением. Что вы сами об этом думаете, Мари?

Бывшая королева отошла на три шага назад и склонилась перед ним в учтивом, церемонном поклоне.

– Я – покорная слуга вашего величества, – сказала она, улыбаясь.

31 марта 1515 года Мария Английская и Чарльз Брендон, герцог Суффолкский, в присутствии короля и всего двора были обвенчаны в Клюни. В то время, как молодая пара отправилась в Англию, Франсуа поехал в совершенно противоположном направлении в Реймс, где подготавливался обряд его посвящения, и ему еще предстояла всемирная слава, которую он снискал в битве при Мелегано. Им не суждено было никогда увидеться вновь.

Мари не обрела желаемого счастья в Суффолке. Она часто вздыхала, вспоминая о навеки прошедших днях во Франции…

ОБЕЗГЛАВЛЕННАЯ КОРОЛЕВА

ЕКАТЕРИНА ГОВАРД, ЖЕНА ГЕНРИХА VIII

Лондон, февраль 1540 года. Вот уже восемь дней, как маленькие, узкие и грязные улочки города с остроконечными деревянными домами погружены в желтоватый туман. Глаз видит только то, что расположено на расстоянии трех метров. Город, в котором вся жизнь остановилась, казалось, давился холодной, влажной ватой. Бесчисленные корабли на Темзе замерли у пристани. Повсюду холод, безмолвие, ночь.

Лишь в роскошном дворце кардинала Винчестера еще теплилась жизнь. В тот вечер князь церкви принимал короля, королеву и весь двор. На огромный стол, который в форме подковы тянулся через весь зал, беспрерывно приносились различные блюда: глыбы паштета величиной с человека, дичь различных видов, павлины и лебеди, фазаны и цапля в полном оперении, с позолоченными клювами и лапками, полукровяные четверти быка, которые с трудом тащили четверо мужчин на золотом подносе. Вино и пиво текло рекой. На трибуне бушевал оркестр из десяти музыкантов, в свободном пространстве между столами выбивались из сил танцоры, жонглеры, певцы и акробаты, стараясь развлечь короля, чье важное красное лицо красовалось в середине почетного стола.

И совершенно напрасно, ибо было очевидно, что у Генриха VIII в этот вечер не было никакого желания развлекаться. Он очень мало ел: всего несколько ломтиков паштета, три-четыре форели, молоденького индюка и бычье ребро. Теперь он сидел в своем кресле в косо надвинутом берете, положив локти на стол, и в дурном расположении духа смотрел на актеров. Время от времени его грудь поднималась, как воздуходувные мехи, и издавала вздох; тогда гости встревоженно переглядывались друг с другом. Видимо, королю было скучно…

…Так же очевидно он избегал смотреть на сидящую рядом с ним королеву. Министр Кромвель, который располагался неподалеку от них, чуял опасность. Этот брак с Анной Клевской, который был заключен лишь месяц назад, принимал все более угрожающие формы, а поскольку он был устроен Кромвелем, министр чувствовал себя не совсем в своей тарелке.

Генрих VIII на основании нарисованного Гольбейном портрета настаивал на том, чтобы просить руки немецкой принцессы. На картине она была не то, чтобы очень красива, но весьма миловидна. Когда же помолвленные встретились друг с другом в Рочестере, король чуть было не задохнулся от гнева: Анна выглядела далеко не такой хорошенькой, как на портрете. Понадобилось напомнить о государственных мотивах, обратить внимание на появившейся на горизонте грозный силуэт его родственника, Карла V, чтобы заставить Генриха VIII исполнить взятые на себя обязательства. Но с того дня его своенравие и капризы сделались невыносимыми.

Когда Кромвель посмотрел на королеву, возвышающуюся на троне рядом со своим супругом, он вынужден был признать, что король во многом был прав: она была высока, сильна, у нее была чересчур широкая кость; эта женщина больше походила на ландскнехта, чем на придворную даму. Кроме того, у нее были невыразительные глаза, бесцветное лицо, весьма заметный нос и повсюду были рассыпаны оспинки. В своем дорогом платье из красного бархата, которое было усеяно драгоценностями, она выглядела неуклюже и без всякого намека на грацию. И в довершение всего прочего, она не говорила ни слова по-английски. Генрих в гневе не сказал ей, что знает немецкий, поэтому они беседовали на своеобразном языке глухонемых.

Сказать по правде, король тоже не был красавцем. Этот немолодой супруг, которому скоро должно было исполниться пятьдесят, выглядел как гора из пурпура и золота. Он был большим и толстым, живот его вываливался из тесного камзола. Его ноги (на одной из них у него была незаживающая язва), казалось, вот-вот разорвут обтягивающие шелковые штаны. У него было красное, мясистое лицо с глубоко посаженными глазами, голубовато-зеленый блеск которых выдавал его непостоянство и изменчивость. Короткая бородка и подстриженные волосы были огненно-рыжими, и в них уже появлялась седина. Но он был королем, и никто не имел право критиковать его. Он любил нежных, черноволосых, нимфообразных девушек со светлой кожей и живым темпераментом и не любил тех, кто не отвечал его вкусу.

Три предыдущих брака не удались: Генрих отверг Екатерину Арагонскую ради Анны Болейн, которую затем приказал обезглавить, чтобы жениться на Джейн Семур, которая через несколько месяцев умерла от родов. Вздыхая, Кромвель спрашивал себя, чем окончится теперешний брак. Изгнанием или казнью? Во всяком случае, его положению не позавидуешь.

Король вновь оглушенно вздохнул.

– Пить, – пробурчал Генрих себе под нос глухим голосом. – И пусть эти крикуны закроют свои пасти. У меня уже разрываются барабанные перепонки.

Кравчий до краев наполнил золотой кубок Генриха, в то время как певцы замолкли и в смущении удалились. Генрих, который редко выглядел злым, вытер свои жирные губы рукавом из белого сатина, стукнул кулаком по столу и крикнул:

– Винчестер, друг мой, придумай что-нибудь другое. Я умираю от скуки.

Кардинал почуял недоброе. Растерянно он оглянулся вокруг себя и встретился взглядом с герцогом Норфолком. Тот улыбнулся, выступил вперед, поближе к королю, и поклонился. Этого мгновения он ждал давно.

– С позволения вашего величества для вас споет моя племянница, Екатерина Говард. Ничто не идет в сравнение со свежим, юным голосом молодой девушки, когда нам угрожает мрачное настроение.

Генрих неуверенно посмотрел на него.

– Ваше племянница, Норфолк? Я никогда не знал, что у вас есть племянница.

– Она еще очень молода, сир, ей всего восемнадцать. Но она поет как ангел. Вот она идет.

Из толпы придворных дам, которые теснились в зале, выступила молодая девушка. С потупленным взором и лирой в руке она подошла к королю и сделала почтительный реверанс. Она была не высока ростом, чрезвычайно изящно сложена и столь прелестна, что взгляд короля на мгновение просветлел: кожа ее была цвета камелии, золотые волосы были перевязаны нитью жемчуга, при этом у нее были темные, как ночь, глаза, а ее грациозную фигуру лишь подчеркивало узкое платье из серого шелка. Четырехугольное глубокое декольте обнажало безупречные плечи. Дряблые веки короля затрепетали.

– Пой, моя красавица. Развлеки нас немного.

Молодая девушка улыбнулась, опустилась на ступень, которая возвышала королевское сидение над столом, и сыграла прелюдию. У нее был ясный, свежий голос, который был как раз в моде при дворе Франциска I, и по-французски он звучал особенно приятно. Анна Клевская, которая понимала французский настолько же, насколько и английский, заснула сразу же после первого куплета. Она, как обычно, слишком много съела. Король пожирал молодую певицу глазами. Следы скуки исчезли с его лица и на его полных, красных губах играла счастливая улыбка.

– Восхитительно! – прокричал король, когда был взят последний аккорд. – Отныне леди Екатерина принадлежит к придворным дамам короля. Она должна каждый день петь для нас. А теперь другую песню, но английскую, моя дорогая.

Покорно девушка запела старую песню графства Йорк. Придворные вокруг облегченно вздохнули. Король вновь обрел радость жизни.

Между тем два человека не разделяли этого восторга. Первым был, конечно же, Кромвель. Он смотрел ужасными глазами на своего застарелого врага, лорда Говарда, герцога Норфолкского. Этот старый предатель искусно выбрал верный момент и подбросил королю красавицу, которую он до этого тщательно прятал в кругу своей семьи. Если теперь король возьмет ее к себе в постель, то он доберется через нее до власти, и Кромвель почувствовал, что теперь его голова еще слабее держится на плечах.

Вторым был молодой человек двадцати лет, который стоял в качестве оруженосца за креслом короля. Он был высок и темноволос, с правильными чертами лица, бледной кожей и прекрасными карими глазами, которые внезапно омрачились. Этого молодого человека звали Томас Кульпепер и он был двоюродным братом Екатерины. Теперь он до крови кусал губы, потому что веселый взгляд короля причинял ему ужасные мучения. Он пытался убедить себя, что этот интерес вскоре пройдет, что завтра утром король уделит внимание другой женщине, но внутренний голос говорил ему, что прекрасные времена прошли и все его мечты о будущем были бессмысленны. Он догадывался; что Екатерина никогда не будет его женой.

– Кранмер, я должен избавиться от этой немецкой кобылы. Я не выношу ее. Она должна исчезнуть.

Опираясь на трость, которую он никогда теперь не выпускал из рук, Генрих VIII ходил большими шагами из угла в угол по своей комнате в замке Уайтхолл. Томас Кранмер, архиепископ Кентерберийский, прислонился к окну и следил за ним взглядом. На его истощенном, хитром лице светилась улыбка. Князь церкви спрятал руки в широких рукавах своей подбитой горностаем мантии.

– Это тяжело, сир… но возможно. С тех пор как разразилась ссора между Карлом V и королем Франции, связь вашего величества с королевой Анной не представляется необходимой. Залог мирных отношений потерял свою ценность.

– К этому следует добавить, что я женился по принуждению! Иначе бы брак не свершился. Господи, как я мог это сделать! Действуйте скорее, Кранмер. Делайте, что хотите, но вызволите меня из этой беды.

Кранмер улыбнулся и поклонился.

– Позволит мне ваше величество один вопрос?

– Говорите.

– Ваше величество пришло к мысли развестись с Анной Клевской… благодаря леди Говард?

Генрих смутился на некоторое время, как ребенок, которого поймали, когда он тайком лакомился сладостями. Его маленькие красные губы надулись, выражая неуверенность. Наконец, он решил быть откровенным и рассмеялся.

– Вы угадали, архиепископ. Я люблю эту маленькую Катарину до безумия. Я должен завладеть ею. Вы же знаете, Кранмер, что я не выношу даже мысли о супружеской неверности. Я хочу законно жениться на Екатерине и сделать ее королевой Англии.

Первый епископ Англии попятился спиной к двери и дважды поклонился так низко, что рукава его облачения коснулись пола.

– Если это та цена, которая требуется для счастья вашего величества, то она будет заплачена.

И действительно, синод Кентербери и Йорка вскоре после этого расторг брак короля с Анной Клевской. Она получила щедрое вознаграждение и была согласна со всеми условиями, включая то, что могла остаться в Англии. Она отправилась в Челси, где и жила вполне обеспеченной жизнью. Генрих почувствовал себя свободным и дал знать лорду Говарду, что хотел бы жениться на его племяннице. Свадьба была назначена на 28 июля 1540 года.

С тех пор как Екатерина привлекла внимание короля, ее дядя заботливо опекал ее. Она могла покинуть дом только для того, чтобы посетить службу при дворе. Норфолк не спускал с нее глаз, кроме тех случаев, когда ее звали к королю и она пела перед ним. Отчаяние Томаса Кульпепера становилось все больше: ни разу ему не пришлось поговорить с Екатериной с глазу на глаз, для него было жесточайшей пыткой видеть ее ежедневно и обмениваться с ней лишь несколькими банальными фразами. Она была под строгим присмотром, да и у него было не много свободного времени, ибо король очень любил его и не мог без него обходиться. Внешне хладнокровный, но со страдающим сердцем, он должен был наблюдать, как шаг за шагом Генрих завладевает той, которую он любил превыше всего. Он ничего не мог сделать… ничего…

Но однажды вечером, за три дня до свадьбы, они находились одни в покоях короля: слушая пение Екатерины, король получил известие, что принц Эдвард, немощный наследник престола, которого ему оставила Джейн Сеймур, вновь заболел. Генрих, забыв обо всем, бегом покинул комнату.

Едва лишь дверь за ним затворилась, Томас уже стоял перед Екатериной.

– Господь услышал меня! – воскликнул он. – Екатерина, сокровище мое, любимая, скажи, что это неправда. Скажи, что ты не выйдешь замуж за короля.

Девушка печально покачала головой и провела пальцем по щеке молодого человека, который стоял перед ней на коленях.

– Как я могу отказаться, Том? Разве девушка имеет право сказать королю нет? Если бы он хотел сделать меня любовницей, я бы сказала нет, как сказала в свое время Анна Болейн. Но нельзя отвергнуть руку короля.

– Кэти, я умру от этого, ты знаешь. Ты знаешь также, что ты значишь для меня, я всегда жил в уверенности, что в один прекрасный день ты станешь моей. Теперь моя жизнь потеряла всякий смысл. Я умоляю тебя, послушай меня, пока еще не все потеряно. Прямо этой ночью мы можем покинуть Лондон. Я уже несколько дней как приготовил для нас лодку. Мы отправимся во Франции. Король Франции не очень-то жалует Генриха, поэтому он не отошлет нас назад. Кроме того, он рыцарь, который не оставит даму в беде.

Кровь бросилась в лицо молодому человеку. Он схватил руку девушки и судорожно сжимал ее.

– Поедем со мной, Кэти, оставим все позади… Бежим ради нашей любви от этого двора!

Екатерина отвела глаза, будучи не в силах вынести его умоляющий взгляд. Она вздохнула.

– Это невозможно, Том. Если мы убежим, гнев короля падет на многих невиновных. Сколько нужно членов нашего рода отправить на эшафот, чтобы король насладился местью?

– Если лорд Норфолк поплатится за это головой, – рассерженно сказал Томас, – то я ничего не буду иметь против.

Катарина слабо улыбнулась.

– Я тоже, Том. Но этим все не ограничится. Я должна покориться и сделаться королевой, такова моя участь.

Томас побелел, как кружева его рубашки. Он попробовал убедить ее еще раз.

– Участь, с которой ты слишком легко смирилась, как мне кажется… и вы утверждали, что любите лишь меня одного. Я вижу, миледи, что корона – большое искушение.

– Вы несправедливы, Том. Господь свидетель, что я никого не любила и никого не полюблю, кроме вас.

– Вы согласились принадлежать другому. А знаете ли вы, что я буду тем самым человеком, кто перед первой брачной ночью задернет за вами занавес вашего супружеского ложа? Знаете ли вы это?

Юная девушка склонила голову. Ее голос стал почти дыханием.

– Да… я знаю.

– И вы принимаете это? Нет, Екатерина, вы меня не любите. Вы меня не любите так, как я вас люблю. Иначе вас бы эта мысль свела с ума.

Не в силах более владеть собой он выбежал наружу.

– Том, – воскликнула Екатерина. – Вернитесь…

Она подобрала платье и уже собиралась побежать за ним, как вдруг открылась дверь, и вошел король. Он был в прекрасном расположении духа.

– Ложная тревога, душа моя. Маленький Эдуард немного перенапрягся на манеже и слегка задыхался. Пойдите ко мне, моя красавица, позвольте обнять вас. Клянусь жизнью, ваш аромат слаще, чем аромат роз в Хэмптон Корт.

Он схватил ее за руку и прижал к себе, приникнув губами к ее нежной, белой шее. Несмотря на все свое мужество, Катарина закрыла глаза. Дрожь отвращения охватила ее, но король счел это за любовный трепет. Корона требовала высокой цены.

Тремя днями позже звонили все колокола и грохотали пушки на стенах города. На золотые волосы Екатерины Говард была водружена корона Эдуарда Исповедника, она стала королевой. Город праздновал это событие. На улицах из фонтанов лилось вино, все пели и танцевали. При дворе был дан бал, и одурманенная роскошью празднества Екатерина на время забыла о действительности. Но действительность не забыла о ней.

Ей пришлось с ней столкнуться, когда новая королева облачилась в длинную белую рубашку, легла в огромную постель и обнаружила там короля, толстого, прерывисто дышащего мужчину, также одетого в ночную рубашку, который попытался овладеть ею. Он вспотел, его лицо покраснело от выпитого вина… и этот человек должен был сделать ее женщиной! Самым ужасным было то, что когда занавес на королевской постели из розовой парчи задергивала сильная смуглая рука, юная супруга увидела прекрасное, но теперь искаженное болью мужское лицо. Катерина должна была сдержаться, чтобы не разразиться рыданиями. Она закрыла глаза и откинулась на подушки. Ей хотелось умереть.

* * *

Прошло несколько месяцев, но страсть Генриха к Екатерине не иссякала.

Томас страдал от этого не меньше ее.

День за днем он испытывал одни и те же мучения. По мере того, как увеличивалась любовь короля к Екатерине, казалось, росла и его привязанность к Томасу. Томас весь день был его незаменимым спутником. Король не позволял ему отлучиться даже ненадолго. Таким образом, несчастный был свидетелем беспрерывных заверений в любви, которыми король осыпал Екатерину, и каждое из них было для него подобно удару кинжалом, рана от которого никогда не заживала. Екатерина с каждым днем становилась все прекраснее, Томас все несчастнее. Генрих был слеп, как все влюбленные, и часто делился с ним самыми интимными подробностями.

Екатерина уже оправилась от наивной радости, что ей приходится носить корону, и все называют ее «ваше величество», и ее мечтательный взгляд все чаще и чаще останавливался на юноше. Ибо ее ночи с королем превратились в сплошной кошмар.

* * *

Сады Хэмптон Корт круто обрывались у отлогих берегов Темзы. На огромной плоскости газона были разбиты в беспорядке цветочные клумбы и стояли группы деревьев. Всякий раз, когда государственные дела заставляли ее мужа отлучиться, Екатерина предавалась здесь меланхолии во время долгих прогулок и наслаждалась одиночеством. Ни одна из ее дам не смела со-провождать ее в такие минуты. То были редкие мгновения, когда Екатерина вновь обретала душевный покой.

Вот уже год, как она была королевой Англии. Летом дворец погружался в море роз, небо было голубым, как бархат, но Екатерина не замечала всех этих чудес. Тяжелое сердце и тоска по настоящей любви сделали ее глухой к пению птиц и слепой перед чудом природы.

От Томаса не ускользнули эти прогулки. Месяцами он выискивал возможность побыть с Екатериной наедине. Что он хотел ей сказать? Несчастный влюбленный сам не мог ответить себе на этот вопрос, к тому же он был слишком поглощен мыслью о том, как бы улучить момент и застать ее одну. Он вынашивал свой план с хитростью змеи. Однажды, задолго до времени прогулки, юноша спрятался в кустарнике в саду. Наконец, он увидел ее: она шла усталыми шагами, склонив голову и не обращая внимания на то, что шлейф волочится за ней по пыльной земле.

Когда Томас вышел из своего убежища, Екатерина остановилась как вкопанная и закрыла рукой рот, чтобы не закричать от изумления. Долго и безмолвно стояли они, глядя друг на друга, как будто боялись нарушить словом очарование этой встречи.

Наконец, Томас шагнул к ней и протянул дрожащую руку. Она не смогла устоять. С криком бросилась она к нему и, плача, приникла к его груди. Они не могли бороться со своей любовью.

Но они были слишком честны, чтобы предаваться украдкой опасным любовным играм. Они открылись друг другу в непреодолимой страсти, но эта страсть должна была оставаться чистой. Беглый взгляд в толпе, тайное рукопожатие, иногда краткая записка – они хотели ограничиться этими скромными радостями. Катарина нашла слова, чтобы успокоить Томаса и призвать к терпению.

– Король не так молод, Том… а мы еще очень молоды. Когда-нибудь мы сможем открыто соединиться, и тогда это не будет грехом, нас не будут мучить угрызения совести.

Благодаря этому обещанию чудесного будущего, Томас находил в себе силы ждать. Он обуздывал свою страсть и упражнялся в смирении.

К сожалению, при дворе была семья, которая не обладала ни смирением, ни скромностью: это были Сеймуры, братья покойной королевы Джейн. То, что с браком Катарины власть перешла к Говардам, было для них оскорблением, смириться с этим они не могли. Эдвард и Томас Сеймуры решили перейти в наступление. Они разыскали архиепископа Кранмера.

– Король видит все глазами своей жены, – сказал старший брат. – Норфолк и его близкие заважничали и выказывают всем свое пренебрежение. Это должно прекратиться.

Острый взгляд Кранмера скользнул от Эдварда к Томасу Сеймуру и вновь вернулся к Эдварду. Он спокойно промолвил:

– Как это может произойти? Король очень любит королеву и практически все время находится с ней.

– Он постоянно находился и с Анной Болейн, – ответил Эдвард, – однако было нетрудно доказать, что его обманывают.

– У Анны Болейн был любовник, она и после свадьбы осталась такой же беззаботной.

Томас Сеймур пожал широкими плечами. Он никак не мог простить Екатерине, что в свое время она отвергла его настойчивые домогательства.

– Кто вам сказал, что у Екатерины нет любовника? Вы уверены, что во время свадьбы она была еще девственницей? Я припоминаю, что когда ей было шестнадцать, многие поговаривали о музыканте ее дяди по имени Манокс. Называли также имя Франсуа Дерама… я уж не говорю о Томасе Кульпепере.

Кранмер опустил веки, так что его глаза превратились в узенькие щелочки.

– С этим еще нельзя идти к влюбленному королю. Чтобы добраться до королевы, нужны доказательства.

– Они будут найдены.

– Тогда и принесите их мне, а я уж позабочусь о том, чтобы король принял их к сведению.

Это было очень неблагоразумно, но Томас Кульпепер не мог решиться уничтожить письма, которые получал от Екатерины. То были невинные записки, но симпатия к нему молодой женщины сквозила в каждой строке.

Он хранил их в ларце, спрятанном под кроватью. Знал об этой тайне только слуга, приходившийся ему молочным братом. Томас считал, что на него можно положиться, но не знал того, что юноша превыше всего на свете любил золото. Вскоре Томас заметил, что одно из писем Екатерины исчезло.

Эдвард Сеймур хлопнул своей тяжелой ладонью по бумагам, которые он положил перед Кранмером.

– Здесь то, о чем вы меня просили.

Все, что нужно, дабы просветить короля. Вот письмо королевы к своему любовнику, вот признания ее прежних друзей, Манокса и Дерама, которых мы разыскали. Оба признают, что состояли с Екатериной Говард в ее девические годы в предосудительной связи. Король женился на распутной девке.

Кранмер взял бумаги и захохотал.

– Добровольные признания, каково?! Эти господа из чистой любви к истине…

Сеймур сказал злобно:

– С ними побеседовал один из моих самых умелых слуг, и после этого они стали вести себя очень благоразумно.

Кранмер задумчиво взглянул на маленькую стопку бумаг. Конечно, жаль потерять маленькую обаятельную Екатерину, онаеще слишком молода для того, чтобы умирать. Но почему она и ее родственники должны перечеркивать его политические планы?

– Король в Хэмптон Корт на охоте, – сказал он после краткого молчания. – Я лично отправлюсь туда сегодня вечером.

Грубые пальцы Генриха держали смертоносные бумаги столь осторожно и брезгливо, как будто он мог обжечься. Вот уже три дня он перечитывал их, но смысл был ему не совсем ясен.

– Это невозможно, – повторял он. – Невозможно… Кэти?.. Моя Кэти…

– Она была недостойна вас, сир, – сдержанно прошептал Кранмер. – И она даже не пожелала встать на путь исправления после свадьбы.

Но Генрих не слушал его. Опять и опять перед его глазами вставала та же самая картина: Том и Кэти, Кэти и Том, слитые воедино в страстном объятии. Оба так молоды и так прекрасны. Как он, Генрих, мог быть настолько безумен, чтобы поверить нежностям восемнадцатилетнего ребенка? Неужели он был слеп? Как они должны были смеяться над ним! Они сделали из него шута!

Паж поднял портьеру на двери и поклонился.

– Ваше величество, королева желает поговорить с королем. Генрих вскочил. Его красное лицо сделалось лиловым.

– Пусть она останется снаружи! – крикнул он захлебывающимся голосом и растерянно посмотрел на Кранмера.

– Если я хочу добиться ясности, Кранмер, то я не могу принять ее сейчас. Я… я слишком люблю ее. Вы, конечно, понимаете?

Архиепископ Кентерберийский кивнул. Усталым движением руки король дал ему понять, что хочет побыть один.

Князь церкви молча направился к выходу. Ему показалось, что он увидел в глазах короля слезы. Неужели король так страдает? Кранмер поймал себя на опасном искушении вернуться, взять смертоносные бумаги и бросить их в огонь. Но то был лишь краткий миг сомнений. Пожав плечами, архиепископ удалился. Чувствительность и политика не ладят друг с другом.

Закрыв за собой дверь, архиепископ не мог услышать, как король, положив голову на скрещенные руки, зарыдал.

Много раз озадаченная королева подходила к двери Генриха, чтобы поговорить с королем. Том в записке сообщил ей, что одно письмо исчезло. Постоянно преследовавшая их опасность приобрела отчетливые черты. Но скрещенные пики стражников не позволяли ей пройти к королю. Нет, король не может принять королеву. Приказ…

Когда королева поняла бесполезность усилий, она вернулась в свои покои и, не раздеваясь, устало повалилась на постель. Так прошла ночь.

Когда наступил день, она собралась с силами, чтобы в последний раз попытаться переговорить с Генрихом. Но подойдя к дверям, обнаружила, что там выставлена стража. Она стала пленницей.

К полудню она узнала, что Томас Кульпепер обвинен в оскорблении его величества, в измене королю и увезен на допрос в Тауэр.

Солнце клонилось к закату, и по Темзе беззвучно скользила барка. Плотно закутавшись в покрывало, Катарина сидела между двумя своими дамами в задней части корабля и смотрела на проплывающий берег. Она ни на что больше не надеялась, знала, что все скоро кончится и с судьбой не поспоришь. Показался мрачный силуэт Тауэра и отбросил темную тень на реку. Барка скользнула в эту тень и подплыла к Воротам Измены.

Когда Катарина ступила на сушу и заметила, что к ней приближается комендант крепости, она нашла в себе силы и мужество улыбнуться ему.

– Передайте королю, – промолвила она, – что я невиновна, но принимаю любую участь, которую он мне уготовит.

Кингстон поклонился.

– Я передам ваши слова королю, мадам.

Медленно восходила процессия узников на башню, где одна камера предназначалась королеве. Здесь шесть лет назад ожидала своего последнего часа Анна Болейн. Екатерина содрогнулась, перешагнув порог камеры.

Томас раскаялся в своем преступлении и признал, что любил королеву.

– Король отнял у меня то, что я любил больше всего на свете, – сказал он. – Она любит меня, как я люблю ее, но между нами не было ничего дурного. До ее замужества я полагал, что она станет моей женой. Когда она была потеряна для меня, я хотел умереть…

Больше от него ничего не добились. Юноша шел на смерть с высоко поднятой головой. Он был обезглавлен, его четвертованное тело было выставлено у городских ворот, а голову показывали на Лондонском мосту.

Когда Екатерина в тюрьме услышала выстрел пушки, который возвещал, что пала голова Томаса Кульпепера, она на мгновение закрыла глаза, преклонила колено и спрятала лицо в ладонях. Она не плакала, не испытывала страха. Знала, что пришел ее черед.

Генрих, который находился в нескольких милях от Лондона, почти обезумел от горя и не мог решиться отдать приказ о ее казни. Несчастный метался между гневом и отчаянием. Иногда ему хотелось подвергнуть изменницу самым изощренным пыткам, но затем перед его глазами возникали светлые волосы жены, ее грациозная красота, и сострадание охватывало его сердце. Воспоминания переполняли его. Но Кранмер и Сеймур были бдительны: судьи получили указание ускорить процесс и поняли, какое решение от них ожидалось. Их приговор гласил: Екатерина Говард должна быть обезглавлена.

Генрих не имел права обжаловать приговор, но он мог откладывать приведение приговора в исполнение. Он приказал подождать. Ждал и сам, не отдавая себе отчета, чего именно. Быть может, знамения с небес, которое прояснило бы ему сложившуюся путаницу. В таком расположении духа он услышал от Кранмера последние слова Екатерины на суде:

– Когда король впервые говорил со мной, я должна была признаться ему, что люблю другого. Том требовал этого. Я виновна в его смерти и искуплю эту вину своей жизнью. Справедливо, что мне приходится раскаиваться, но я каюсь не в том, что изменила Генриху, а в том, что бросила Тома на произвол судьбы.

Король взревел от гнева. Одним движением он сбросил со стола все, что на нем стояло.

– Сука!.. Убейте ее!.. Она должна умереть немедленно, я требую этого…

* * *

13 февраля 1542 года серое утро вставало над Тауэром. Было холодно, в небе пролетали стаи каркающих ворон.

Екатерина была готова. В ожидании она стояла в своей камере у окна и смотрела на черный эшафот внизу во дворе.

С тех пор, как ее участь была решена, она изумляла окружение своим хладнокровием. Вечером она попросила Кингстона позволить принести в камеру плаху и добрую четверть часа примеряла, как следует положить голову на грубое дерево и куда убрать волосы.

Внизу, во дворе, туман постепенно рассеивался. Кордон солдат группировался у эшафота. Ни один мускул ее лица не дрогнул, когда она увидела одетого во все красное великана с мощными мускулами. На плече он нес тяжелый топор с блестящим лезвием. Это был палач.

В это мгновение дверь камеры растворилась, появился комендант Тауэра, снял шляпу и поклонился.

– Уже пора, мадам, – сказал он глухо.

Она подобрала полы черного платья, которое одела в знак траура по своему возлюбленному, и подошла к придворным дамам, которые, всхлипывая, стояли на коленях. Прощаясь, она возложила каждой руку на склоненную голову и лишь затем вышла.

Когда она перешагнула порог башни, барабаны выбили дробь. Молодая женщина холодно посмотрела на эшафот и человека в красном, затем, высоко подняв голову, с улыбкой на устах, пошла навстречу смерти, как и подобает королеве.

Генрих, который заперся в комнате в одной из своих загородных резиденций, мучился приступами боли и исходил слезами. Молча и испуганно ожидали его придворные в приемной. Лишь три человека – Сеймуры и Кранмер – осмелились украдкой обменяться улыбками.

Они еще не знали, что и им однажды придется положить свои честолюбивые головы на ту же самую плаху, на которую они отправили девятнадцатилетнюю королеву.

СМЕРТОНОСНАЯ КОРОЛЕВА

КРИСТИНА ШВЕДСКАЯ

Монаху, который вечером 6 ноября 1657 года спешил по грязной дороге в сад Дианы в Фонтенбло, пришлось сражаться с непогодой. Дождь шел уже три дня без перерыва, и благочестивый муж укрылся капюшоном из грубой шерсти и негодовал на господские капризы, которые в столь поздний час вытащили его из кельи и выгнали на улицу.

Замок почти полностью был погружен во тьму. Юный король Людовик XIV почти не жил здесь, ибо скаредность кардинала Мазарини не позволяла ему часто менять свое местопребывание. Лишь в королевской части дома слабо мерцал свет в ночи и можно было различить, что в оленьей галерее на первом этаже проносят факелы. Это прибежище правительство предоставило бродячей королеве Кристине, которая раньше была королевой Швеции. С тех пор, как она три года назад отреклась от престола, она вела безумную жизнь бродяги, снабжая двор бесчисленными сплетнями. Это был ее второй визит во Францию, но первый визит оказался столь плодородной почвой для всевозможных забавных шуток, что кардинал Мазарини, которые не мог отказать ей в гостеприимстве, решил поселить ее в наиболее отдаленном от Парижа дворце, где нечего было опасаться. Уже целый месяц она жила там со своим причудливым и крайне сомнительным двором, состоящим из карликов, придворных шутов, служанок, чересчур красивых итальянских господ, псевдоученых и затейливых философов.

Добропорядочные жители Авена склонны были считать ее дьяволом в человеческом обличий, и монах, который был не кем иным, как отцом Ле Белем, настоятелем монастыря Святой Троицы и магистром ордена Триединства, ощущал определенную тревогу и любопытство от предстоящей встречи со столь необычной дамой. Эта женщина, которая, будучи очень молодой, воцарилась на троне после смерти отца, Густава Адольфа, в двадцать восемь лет вдруг пожелала отречься от короны и от престола, дабы бродить по свету, переодевшись в мужское платье, и искать приключений. Кто слышал когда-нибудь о чем-либо подобном? Отец Ле Бель озабоченно спрашивал себя, что от него хочет Кристина.

Палая листва приглушала его шаги, он шел все быстрее, не обращая внимания на лужи – только бы поскорее попасть под крышу! Этот невыносимый дождь проникал даже сквозь толстую ткань монашеской рясы.

Наконец, Ле Бель достиг входа в павильон, где его ожидали два пажа с горящими факелами.

– Королева ожидает вас в своей комнате, отец мой, – сказал один из юношей с сильным итальянским акцентом, – пожалуйста, следуйте за нами.

Монах поднялся вслед за юношами по лестнице, пересек два салона и остановился перед дверью просторного, ярко освещенного помещения. Много места занимала огромная кровать с точеными колоннами алькова, рядом стоял стол, заваленный бумагами и астрономическими инструментами. В углу была растянута карта мира, а перед камином, в котором горел целый ствол дерева, стоял кавалер в куртке из оленьей кожи и высоких красных сапогах. Он стоял, повернувшись спиной и широко расставив ноги. На черной медвежьей шкуре дремали два желтых дога.

– Ваше величество, – сказал паж, – святой отец здесь. Кавалер обернулся, и из-под густых волос показалось несомненно женское лицо.

– Хорошо. Можешь идти.

Не скрывая любопытства, монах разглядывал бывшую королеву Швеции. Трудно сказать, была она красива или безобразна. Не очень высокая, плотная фигура со стройной талией. Одно плечо у нее было выше другого, но это не бросалось в глаза. Шея была слишком толстой, зато красивые, почти мужские руки и стройные ноги, которые четко обрисовывались узкими сапогами. Но когда человек стоял перед ней, он видел только одно – ее глаза! У Кристины был огненный, гордый, в то же время испытующий взгляд, который мог быть и колючим, но всегда излучал большое достоинство.

Отец Ле Бель покорно поклонился.

– Готов служить вам, ваше величество. Что я могу для вас…?

– Прежде всего ответить на один вопрос. Однако, прошу у вас прощения, отец, что заставила прийти сюда в такой час и в такую погоду. Поверьте, у меня есть на то важные причины.

– Я не сомневаюсь в этом и готов ответить на вопросы, которые Ваше Величество сочтет нужным мне задать.

– Хорошо. Вам известно, что я недавно обратилась в католическую веру. Поскольку я воспитывалась в лютеранской вере, существует многое, чего я не знаю. В Инсбруке, где я клятвенно отреклась от лютеранства, и в Риме, куда я теперь направляюсь, мне сказали, что тайна исповеди ненарушима.

– Без сомнения, мадам.

– Придерживается ли французский клир этого правила?

– Мадам! – воскликнул потрясенный монах. – Я надеюсь, что вы в этом не сомневаетесь!

– Пожалуйста, не волнуйтесь.

Королева рассмеялась, но тут же сделалась вновь серьезна.

– Я действительно хочу быть в этом уверена.

– В этом отношении мы слепы и глухи.

– Очень хорошо. Тогда я доверю вам кое-что. Это не признание, а пакет, и я прошу вас обращаться с этим пакетом так же, как если бы то, что в нем содержится, вам доверили на исповеди. От этого зависит жизнь человека.

Быстрыми шагами Кристина подошла к секретеру, спрятанному за портьерой, открыла в нем маленький шкафчик и достала из потайного отделения пакет, трижды запечатанный красным сургучом.

– Это та вещь, которую я вам доверяю, и о том, что она в ваших руках, не должна догадываться ни одна живая душа.

Отец Ле Бель с некоторым смущением взял пакет в руки.

– И… что я должен с этим делать?

– Ничего. Спрятать и принести мне назад, когда я вас об этом попрошу. Это понятно?

– Нет, мадам, – сказал священник с достоинством. – Но пусть будет так, как вы хотите. Я буду хранить этот пакет, пока вы меня не позовете вновь. И никто не узнает, что он у меня. Не обязательно было распространяться о таинстве исповеди. Я и без этого исполнил бы ваше желание.

– Не сердитесь на меня, отец мой, – сказала королева. – Позже вы все поймете. Сейчас я только могу попросить у вас прощения. Я нахожусь в таком положении, когда обязана быть недоверчивой. И прошу вас, возьмите этот кошелек для ваших бедняков.

Священник взял кошелек и спрятал вместе с пакетом под рясу. Затем он низко поклонился на прощание и покинул покои.

Когда звук его шагов затих, лицо Кристины стало задумчивым. Рассеянно она погладила голову одной из собак, которая зевнула и лениво вытянулась, затем дернула шнур, висевший в изголовье кровати. На этот раз появился другой паж. У эксцентричной бродячей королевы не было женщин-прислужниц.

– Посмотри, не вернулся ли маркиз Мональдески, – приказала она.

Затем расположилась в кресле у камина и протянула ноги и руки к огню.

– Посмотрим, что он скажет, – прошептала она самой себе.

* * *

Если бы отец Ле Бель оказался вновь в спальне королевы часом позже, он бы ее не узнал. Она лежала в ночном одеянии с белыми кружевами, которое едва прикрывало ее наготу, красная завеса освещалась мерцающим желтоватым светом висячей лампы, а рядом с ней покоился на подушках молодой человек, который был смугл и прекрасен, как статуя греческого бога. У Кристины не было никакого желания спать. Любовь утомила ее тело, но холодный, проницательный ум продолжал трудиться. Сквозь длинные, густые ресницы она разглядывала своего сонного любовника. У этого Ринальдо Мональдески были черные волосы, полные красные губы и бронзовая кожа. Когда она впервые два года назад увидела в Пезаро этого красавца, то страстно влюбилась в него. Она и сейчас любила его, но змея ревности и сомнений грызла ее сердце, и этот яд отравлял ее существование. Он изменил, это было ей ясно… но, быть может, он еще спасет себя признанием.

Внезапно она повернулась к нему и поцеловала его в щеку.

– Ринальдо?.. Ты спишь?

Он вскочил и тут же рассмеялся.

– Не совсем еще.

– Мне нужно с тобой поговорить. У меня есть серьезные опасения.

Он немедленно заключил ее в объятия и положил голову на грудь молодой женщины.

– Опасения? Моя королева знает, что ей нужно только довериться мне.

– Я знаю. Дело касается переговоров о троне Неаполя, которым я хочу завладеть. Там что-то не так.

– Но Рим, кажется, хорошо воспринял письмо кардинала Аззолино.

– Аззолино – мой друг, – нетерпеливо прервала Кристина. – Я прекрасно знаю, что он стоит на моей стороне. Но вот что странно: испанцы, которые очень заинтересованы, чтобы я потерпела поражение, кажется, знают заранее все мои маневры. Все это выглядит так, как будто им вовремя сообщают о них.

Кристине показалось, что рука Ринальдо под ее телом дернулась, но это было лишь мимолетное ощущение.

– Что ты хочешь сказать? – спросил он.

Взгляд королевы задержался на черных волнистых волосах любовника и как будто хотел проникнуть в лежащую на ее груди голову. Ее пальцы играли темными прядями. Она прошептала:

– Похоже, что среди нашего окружения есть предатель. Притягательная сила денег делает из человека тряпку… а Испания богата.

Некоторое время Мональдески хранил молчание. Казалось, он размышлял.

– Быть может, ты права, – сказал он затем. – Все возможно. Ты кого-нибудь подозреваешь?

– Нет. Я полагала, что в моем окружении все верны мне. Кого я должна подозревать?

Мональдески принужденно рассмеялся и пожал плечами. – Тебе не надо искать. Это может быть только Сентинелли. Только он на такое способен… если вообще есть предатель, в чем я не уверен.

– Я уверена, – решительно сказала королева. – У меня есть доказательства.

Молодой человек, казалось, был смущен, но тут же обрел свою прежнюю уверенность.

– Тогда это он. Мы должны его удалить или, еще лучше, убить.

Королева покачала головой.

– Избыток рвения вредит. У меня есть доказательство того, что меня предали… но у меня нет доказательства того, что это был Сентинелли или его брат. Ты ненавидишь обоих, поэтому можешь их обвинять.

– Я ненавижу их, потому что знаю, что они ревнуют нас… тебя! – страстно воскликнул Ринальдо. – Конечно, они меня тоже ненавидят, но я их не боюсь. Я уверен, что это сделали они, чтобы повредить нашей любви, чтобы воспрепятствовать нам править солнечным Неаполем. Они на все способны.

Кристина схватила обеими руками голову любовника и заставила его посмотреть ей в глаза.

– Ты уверен в этом? – тихо спросила она.

– Так же, как уверен в том, что люблю тебя. Или это один из них, или оба вместе. Послушай меня, Кристина, не медли. Их нужно немилосердно наказать.

– Раз ты мне советуешь, – промолвила королева, – я сделаю так, как ты говоришь. Я ударю быстро… и немилосердно. Клянусь короной моего отца!

В то время как юноша искал ее губы, Кристина закрыла глаза. Быть может, он не заметил в них предательского блеска…

Через четыре дня, в субботу, паж Кристины отыскал в монастыре отца Ле Беля.

– Королева просила вас зайти к ней, – сказал он.

Монах вспомнил, о чем она его просила, зашел в свою келью и достал пакет. Затем он направился к замку. В этот раз дождя не было, но густой туман, который поднимался с Сены, обволакивал все вокруг.

По прибытии священник был отведен не в покои, а в Галерею Оленей, куда и пришла королева. На этот раз она была одета в длинное бархатное платье, украшенное фландрскими черными кружевами. Она прохаживалась по галерее и посматривала то через окно в сад, то на картины на стене, и при этом опиралась на руку Мональдески, который был одет в пурпурный костюм с золотыми галунами. С оживленной жестикуляцией южанина он рассказывал королеве об охоте и чем-то очень смешил ее. В самом дальнем конце галереи стояли, беседуя, несколько лиц из королевской свиты, которые при появлении монаха тут же исчезли. Остались лишь старший из двоих Сентинелли и стража.

Кристина спокойно смотрела на приближающегося священника, ни одна черточка не выдала значимости этого мгновения, в то время как ее любовник выказал нечто похожее на изумление. Что здесь нужно монаху?

Не дав времени приветствовать ее, как полагается, Кристина обратилась к отцу Ле Белю:

– Вы принесли с собой то, что я вам доверила?

– Вот, мадам.

Он протянул пакет, но, чтобы она не утруждала себя лишним движением, пакет принял Мональдески.

– Откройте же, маркиз, – равнодушно сказала королева. Молодой человек сорвал кончиком своего кинжала все три печати, вынул бумаги, побледнел, и его руки затряслись. Однако голос Кристины не дрогнул, когда она спросила его:

– Вы узнаете эти письма?

– Мадам… Я…

Глаза Кристины излучали холодный гнев. В этих бумагах была вся подноготная. Она медленно взяла одно из писем, раскрыла, не отрывая взгляда от любовника, и принялась читать. Направленное испанскому посланнику, оно содержало в себе достаточное количество доказательств: все замыслы королевы сообщались до мелочей и, что особенно тяжело было для влюбленной женщины, тщательно перечислены все ее привычки, вплоть до телесных изъянов. Мональдески беспомощно и испуганно оглядывался вокруг. Он видел, как побледнело лицо Кристины, нос ее сделался острее, чем прежде, а голос стал жестким. Он бросился к ее ногам.

– Помилуйте… пощадите, – умолял он. – Я был безумен… Вы свели меня с ума своей ревностью. Мадам, моя королева, вы должны меня выслушать…

Очевидно, он столь же труслив, сколь вероломен. Кристина, которая сама не ведала страха, с отвращением отвернулась к окну. Он пополз за ней на коленях, цепляясь за ее платье, не обращая внимания на монаха и троих мужчин, которые, оцепенев от ужаса, смотрели на разыгравшуюся сцену.

– Ваше величество… Кристина!.. Выслушайте меня, заклинаю вас. Вы не можете осуждать меня, не выслушав. Это было бы несправедливо… ужасно…

Она презрительно пожала плечами.

– Ты гнусный изменник и предатель, но я позволяю тебе защитить себя. Итак… я слушаю…

Ринальдо прерывающимся голосом начал говорить что-то в свое оправдание. Но что он мог сказать? Ничего убедительного. Он пытался свалить ответственность на своих врагов, прежде всего на Сентинелли, которого ненавидел и чей взгляд чувствовал на своей спине. Его защита была слаба, путанна и туманна, как день, который уже клонился к концу. Он пытался разбудить в сердце той, которую он так ужасно оскорбил, воспоминания о недавно прошедших часах любви, не догадываясь, что тем самым вызывает у нее только желание отомстить. Кристина безучастно слушала его целый час. Когда же он устал и слезы его иссякли, она обратилась к отцу Ле Белю, который испуганно перебирал четки в дальнем углу.

– Отец мой, – сказала она спокойно, – вы – свидетель, что я дала этому предателю время и возможность оправдать себя, что я терпеливо и не прерывая выслушала его. Теперь я отдаю его вам… Ваша задача состоит в том, чтобы подготовить его к смерти.

Стон вырвался из уст Мональдески. Сентинелли попытался разжать его руку, вцепившуюся в платье королевы.

– Мадам, – умолял священник Ле Бель, – подумайте о милосердии…

– Я не могу простить, отец мой. Он выдал мои королевские тайны и мои женские слабости. Этот человек однажды снискал мое доверие и мою любовь. Теперь он получил ответ. И если он скулит в эти минуты, то не от угрызений совести, а от страха перед смертью.

Затем она обратилась к своему любовнику, который, наконец, отпустил ее платье.

– Прощайте, маркиз… подумайте о своей душе. Вы должны умереть.

Крик, который издал несчастный, когда она удалилась, отозвался эхом в конце галереи как смертельный вопль. Но Кристина не остановилась и, казалось, ничего не слышала. Быстрыми шагами она подошла к двери, закрыла ее за собой и заперлась у себя в спальне.

Минуты шли. Кристина прислонила лоб к оконному стеклу, чтобы остудить его. Она смотрела на сырой, туманный парк, в котором уже стемнело. Из галереи не доносилось ни звука.

Вдруг тихо постучали в дверь.

– Войдите, – сказала она.

То был отец Ле Бель. Его морщинистое лицо было невероятно бледным, руки тряслись.

– Вы желаете мне сообщить то, что он сказал на исповеди? – спросила королева.

Со слезами на глазах старый монах бросился перед ней на колени и взмолился:

– Я пришел к вам еще раз, чтобы тронуть ваше сердце, мадам. Помилуйте этого несчастного. Он плачет, стонет, катается по земле, зовет вас… При виде его отчаяния сердце разрывается на части.

– Встаньте, отец, – сказала нетерпеливо Кристина. – Я не желаю слышать ваших просьб. Многие мужчины, которые совершили вдвое меньше преступлений, чем он, были колесованы.

– Ваше сердце и ваша гордость уязвлены, ваше величество, я понимаю это, но заклинаю вас, проявите милосердие. Я заклинаю вас страданиями и ранами Господа нашего, Иисуса Христа.

Королева встряхнула своими кудрями, но ни один мускул не дрогнул на ее лице.

– Я не могу… – прошептала она. Монах поднялся с колен.

– Подумайте о том, ваше величество, что место, где вы хотите пролить кровь, – это дом короля Франции. Что подумает король, если узнает? Вы не боитесь серьезно расстроить его?

Королева ответила с достоинством, но кровь прилила к ее щекам.

– Мне все еще принадлежит право вершить правосудие над всеми, кто служит мне, когда я захочу и где захочу. Я не пленница короля Франции, а его гостья. Я вольна в своих поступках, пока они не затрагивают его корону.

– Тогда отдайте его на суд короля. Так вы законным образом сохраните свои права.

– Мой слуга не подчиняется французскому правосудию. Он принадлежит мне, я выношу ему приговор и караю его. Идите назад в галерею, отец мой, и исполняйте свой священный долг, если вы не хотите, чтобы бедняга умер без покаяния.

Она отвернулась от него. Подобное прощание священник не мог истолковать неверно. Он с глубоким вздохом вышел, а Кристина вновь повернулась к окну.

Опять шли минуты. Вскоре после ухода священника многократное эхо повторило вопль, раздавшийся из галереи. Вероятно, он прозвучал в тот момент, когда приговоренный убедился, что его заступник не добился успеха.

И снова воцарилась тишина. Долго ли еще она продлится? Когда же, наконец, откроется дверь, и ей сообщат, что все кончено?

Наконец, в дверь постучали, на этот раз очень энергично. Сердце королевы забилось сильнее, а руки на мгновение свело судорогой.

Это был Сентинелли, в руке его был меч. Но крови на клинке не было.

– Чего ты хочешь? – резко спросила Кристина. – Все кончено?

Он отрицательно покачал головой. Еще нет… глаза королевы вопросительно остановились на испуганном лице исполнителя ее приговора. Сентинелли тоже молод… и красив. Не так, как Мональдески, но все же…

– Мадам, – произнес он сдавленным голосом, – я тоже пришел к вам… Не могли бы вы пощадить его?

– Как?…Ты тоже? И ты, Сентинелли, ты, который раскрыл заговор, ты просишь за него? Ты, который его ненавидит?

– Да, я ненавижу его. Но то, что вы требуете от меня… Это ужасно, мадам. Он плачет, он лежит у моих ног… Разве я могу убить человека, который стоит передо мной на коленях?

– Каждый человек должен встать на колени, когда меч правосудия отсекает ему голову.

– Но я не палач! И этот человек однажды родился в той же стране, что и я…

– Слишком поздно вспоминать об этом, Сентинелли, – непреклонно промолвила королева. – Если ты не можешь его казнить, я позову другого, но ты немедленно будешь исключен из числа моих слуг.

Некоторое время царила тишина. Затем Сентинелли склонил голову, повернулся и пошел к двери.

– Вы знаете, что я подчинюсь вам, – прошептал он. – Но как я его убью? Он не хочет признавать свою вину, и всякий раз, когда я поднимаю свой меч, он умоляет: «еще мгновение… я еще не все сказал» и затем все начинается заново – слезы… признания…

Черные глаза королевы горели презрением.

– Он – трус! – воскликнула она. – Он невероятный трус! Он должен умереть, слышишь ты, и как можно скорее!

Когда дверь за итальянцем закрылась, она опустилась с влажным лбом и бешено бьющимся сердцем в кресло.

Сцена в галерее была отвратительна. Мональдески лежал у ног отца Ле Беля, который сам с трудом сдерживал себя. Осужденный превратился в комок страданий. Он выл, стонал, его залитое слезами лицо было неузнаваемо.

– Ты уже исповедался во всем, – крикнул Сентинелли, появляясь в дверях. – У меня нет больше права давать тебе отсрочку. Вставай!

И он бросился с обнаженным мечом на несчастного. Тот смотрел на него широко открытыми от ужаса глазами и прижимался к стене, как будто хотел вдавиться в нее.

– Еще… еще мгно… – запинался он.

Но Сентинелли больше не слушал. Охваченный жаждой убийства и желанием поскорее избавиться от всего этого, он метил в сердце, но осторожный Ринальдо носил под одеждой кольчугу, о которую клинок заскрежетал как об стекло. Сентинелли выхватил кинжал и ударил его в лицо.

– Отец мой… отец Ле Бель, – взвыл Мональдески, истекая кровью.

– Ко мне! – позвал Сентинелли стражников.

Оба стражника подскочили, вытаскивая на ходу кинжалы. Потрясенный до глубины души, отец Ле Бель упал на колени и бормотал, запинаясь, погребальные молитвы.

Лицо осужденного потеряло всякое человеческое выражение, но он продолжал выть, ибо ни один из ударов кинжалом не был смертельным.

В своей спальне Кристина прижала ладони к ушам, дабы не слышать этого звериного крика. Но он все равно проникал в ее мозг. Обезумев, она побежала к капеллану, который опустился на колени в приемной и, побледнев как полотно, прислушивался к крикам.

– Пойдите, скажите им, что они должны его прикончить! – крикнула она. – Он должен умереть, он должен, наконец, умереть! Пусть он замолчит!

Капеллан побежал в галерею, но вернулся в ужасе перед окровавленным призраком, который полз ему навстречу и еще нашел силы спросить.

– Она?.. Пощада?..

– Моли Господа о пощаде, – прошептал капеллан, который от слабости должен был прислониться к стене.

Полумертвец хотел сказать еще что-то, быть может, прошептать последнюю молитву, но Сентинелли оказался быстрее. Эта бойня должна была прекратиться. Он бросился всем своим телом на свою жертву и перерезал ей горло. Мональдески, захлебнувшись собственной кровью, покатился по земле и… затих навеки.

Когда вскоре после этого несколько слуг унесли окровавленное тело на носилках, а остальные пытались отмыть водой мраморные плиты от крови, отец Ле Бель направился во главе печальной группы людей к покоям королевы, которая ожидала их на пороге.

Священник взглянул на нее покрасневшими глазами.

– Все же, – прошептал он, – вы любили его. Она посмотрела на него пустым взглядом.

– Только теперь я могу его полюбить… смерть все искупает.

Тело Ринальдо Мональдески, который коварно предал свою королеву и дорого за это заплатил, покоится под погребальной плитой в маленькой церкви в Авене. Эту плиту можно увидеть и сегодня.

Поступок Кристины вызвал во Франции всеобщее возмущение. Она недолго оставалась там. Неохотно Мазарини предложил ей свой римский дворец и дальнейшую поддержку. Так он удалил ее из Фонтенбло и от могилы возлюбленного, по которому она регулярно заказывала службу в церкви.

Как же она затем жила в вечном городе? Мнения на этот счет разделяются, но многие говорят о ее странной привязанности к кардиналу Аззолино. Но скорее всего, она так и не забыла своего зверски убитого любимого. Во всяком случае, в ее жизни больше не было скандалов. Она занималась наукой, философией и религией. Она похоронена в церкви Петра, неподалеку от знаменитой Pieta Микельанджело. Набожная Матильда и Кристина Шведская были единственными женщинами, которые из любви сделались убийцами.

ПЛЕННАЯ КОРОЛЕВА

КАРОЛИНА-МАТИЛЬДА ДАТСКАЯ

Тихо открылась дверь, и король просунул голову.

– Как королева? – прошептал он.

Фрау фон Плессен бросила озабоченный взгляд на постель, где спала Каролина-Матильда, и затем, подобрав полы платья, сделала учтивый книксен.

– Боюсь, не лучше, сир. Жар не спал.

Король открыл дверь настежь и вошел на цыпочках. В своем голубом, вышитом серебром бархатном наряде с белым шелковым жилетом по последней версальской моде он выглядел очень изящным и элегантным. За ним следовал тридцатилетний мужчина на голову выше короля, его светлые ненапудренные волосы были просто перевязаны черной лентой. Оба приблизились к большой кровати по трем устланным ковром ступеням. Осторожно, двумя пальцами, король отвел в сторону полог.

В полусвете ночника на горе подушек покоилась молодая светловолосая женщина. Лицо у нее было красное, и прерывистое дыхание едва вздымало грудь. Король обратился к своему спутнику:

– Подойдите поближе, доктор Струензее, посмотрите на королеву. Ее состояние действительно внушает мне опасения.

Но доктор не двинулся с места.

– Напоминаю вашему величеству, что королева меня терпеть не может. Мне кажется неуместным будить ее и осматривать.

Христиан VII нетерпеливо топнул ногой.

– Сейчас не место подобным капризам, ей слишком плохо. Если вы вылечите королеву, она будет вам только благодарна и откажется от необоснованных предубеждений. Итак, господин мой, я желаю, чтобы вы занялись королевой.

Струензее молча поклонился. Он приблизился к своей высокопоставленной пациентке, взял ее руку, которая бессильно покоилась на простыне, нащупал пульс и испытующе посмотрел на красивое, раскрасневшееся от жара лицо. Он заметил, что королева беспрерывно шевелит пересохшими губами, и нахмурил лоб.

– Она бредит. – Доктор повернулся к фрау фон Плессен. – Позовите, пожалуйста, горничную.

Камеристка королевы, которая была и ее лучшей подругой, вышла из комнаты и вернулась вместе с горничной, которойдоктор дал указания. Пока та их усердно исполняла, он подошел к молодому королю.

– Успокойтесь, сир. Я полагаю, что королева выздоровеет, но она должна полностью довериться мне. Я буду лично ухаживать за ней и покину свой пост, только когда она будет здорова.

Христиан с благодарностью сжал руку Струензее.

– Я совершенно доверяю вам, друг мой. Я доверяю только вам, вы же знаете это. Было бы хорошо, если бы королева разделяла мое доверие.

Затем король удалился так же бесшумно, как и появился, и оставил Струензее у постели Каролины-Матильды.

Снаружи зимняя ночь окутывала красные стены и покрытые снегом крыши замка Фредериксборг. Издалека доносилась перекличка стражников у ворот. Во всех церквах Дании молились за выздоровление королевы.

Погруженный в размышления, Струензее безмолвно стоял перед ложем королевы и смотрел на нее.

В жару и бреду королева переживала сцены из далекого и недавнего прошлого, которые без определенной последовательности то появлялись, то исчезали. Плескалась серая, грязная вода пролива Эунд, по которому она два с половиной года назад приплыла на королевском фрегате из своей родной Британии, как невеста герцога. Затем появились зеленые газоны Хэмптон Корт и желтоватый туман Темзы. Возникло серьезное лицо ее брата, Георга III… Оно сменилось лицом мужа, Христиана, каким она увидела его в день прибытия в замке Роскильда. Он был одет в белый, украшенный золотом наряд и поцеловал ее при первой встрече. Кто бы мог тогда подумать, что этот улыбающийся герцог с красивыми, немного беспокойными глазами, уже носил в себе ростки безумия!

Другая картина, возникшая в воспаленном мозгу и заставившая застонать больную: жестокое лицо последней жены отца Христиана, королевы-матери Юлии-Марии. Суровая, надменная женщина, которая немедленно превратилась во врага Каролины-Матильды. У Юлии-Марии был сын, для которого она требовала датский престол… но затем все эти лица поблекли и подернулись дымкой.

В какой-то момент просветления Каролина-Матильда увидела склонившееся над ней серьезное лицо с характерными чертами и светлыми, не напудренными волосами. Она сделала движение, чтобы оттолкнуть его… Струензее! Этот интриган, который в сопровождении помилованного ссыльного Отто фон Рантцау-Ашельберга прибыл из Альтоны…

Доктор старательно добивался и добился доверия Христиана. Когда он сопровождал короля в поездке по Франции, Голландии и Германии, то в качестве переводчика сделался незаменимым спутником и приятелем слабого монарха. Он был ревностным приверженцем тех преобразований, которые происходили во Франции, где близился к концу век Людовика XV. Доктор заразил ими колеблющегося, нерешительного короля, и оба отныне мечтали о реформах, свободе и улучшении человеческой жизни… Воистину, неуместные идеи для короля!

Христиан сильно переменился в этой поездке, Каролина-Матильда едва узнала его. До отъезда он относился к королеве с пренебрежением, что не изменилось даже после рождения принца-наследника. По возвращении он сделался страстным влюбленным.

В глубине души юная королева была убеждена, что Струензее предается занятиям черной магии и состоит в связи с самим дьяволом. Быть может, поэтому она так ненавидела его, испытывала страх в его присутствии, и в то же время какой-то магнетизм приковывал к нему ее взор.

…Сквозь свои бредовые фантазии Каролина-Матильда почувствовала, что на лбу ее лежит прохладная ладонь. Она попыталась открыть глаза, и вновь ненавистное лицо склонилось над ней. Она хотела прогнать видение, но оно не исчезало, и она поняла, что это лицо – не фантом. С трудом она выдавила из себя:

– Кто… вам позволил?.. Уйдите!

Его взгляд был властный и почтительный одновременно.

– Король приказал мне. Простите меня. Я буду повиноваться вам, мадам, когда вы будете вновь здоровы.

Губы Каролины-Матильды зашевелились, но она не издала ни звука. Напряжение утомило ее. Она вновь закрыла глаза и даже не почувствовала, как Струензее брал кровь из ее руки.

После восьми дней тщательного ухода, во время которых доктор лишь изредка покидал королеву, чтобы отдохнуть, вверив ее заботам фрау фон Плессен, Каролина-Матильда встала, наконец, на путь выздоровления… и не могла не быть благодарна врачу.

– Я обязана вам жизнью, – промолвила она и протянула руку для поцелуя. – Я никогда этого не забуду.

Тон ее был холоден, а рука, к которой Струензее едва прикоснулся, была протянута небрежно. Но молодой врач был счастлив, как будто одержал великую победу. До этого времени Каролина-Матильда, казалось, даже не замечала его. Когда он приветствовал ее, она отворачивалась. Он очень страдал от этого, но тщательно скрывал свои чувства, прекрасно владея собой. Он был слишком умен, чтобы не видеть пропасть, разделявшую королеву Дании и пасторского сына из Галле. Поскольку его любовь была безнадежна, он пытался не признавать ее перед самим собой.

Христиан VII был счастлив. Его жена поправлялась, и он вновь мог наслаждаться безоблачным существованием с любимой женой и незаменимым другом, в котором чувствовал силу, дополнявшую его вялый характер.

– Когда вы совсем поправитесь, мадам, – сказал он, целуя руку жене, – тогда мы совершим путешествие в нашу любимую Голштинию, которое так долго мы ждали.

– Как будет угодно вашему величеству.

– Но вы должны сперва совершенно выздороветь. Само собой разумеется, что Струензее поедет с нами. Он будет следить за нашим здоровьем.

Глаза королевы на какое-то мгновение остановились на докторе. Она не могла разгадать, что скрывалось за его взглядом.

* * *

Весь долгий день королевская свита провела на свежем воздухе, проезжая через густые голштинские леса, мимо сверкающих озер и украшенных цветами деревень. День был прекрасный, все находилось в самом веселом расположении духа. И только Каролине-Матильде переезд казался бесконечным. Когда же они, наконец, доберутся до своего вечернего пристанища?

Еще ранним утром маленький принц Фредерик, которому исполнился к этому времени год, казалось, заболел. С закрытыми глазами и покрасневшим лицом он плакал на руках своей няни, по временам забывался беспокойным сном. Королева выглянула из открытого окна кареты и окликнула одного из кавалеров. Поморщилась, когда узнала в нем графа Рантцау, но все же спросила:

– Где мы расположимся сегодня, граф?

– В Глюксбурге, ваше величество. Это не так далеко отсюда. Еще полмили, я полагаю.

– Пожалуйста, не могли бы мы поторопиться? Принцу становится все хуже и хуже.

Рантцау отдал ей честь и галопом поскакал вперед сообщить королю об этом и поторопить кортеж. Несколько минут спустя лошади двинулись быстрее, и вскоре вдали показались башни замка Глюксбурга, которые отражались в голубом озере.

Струензее и королева не сомкнули глаз этой ночью.

– Ваше величество должны поспать немного, – сказал он. – Достаточно того, что я присмотрю за принцем. Думаю, что какое-то время он будет спать.

– А вы разве не нуждаетесь в отдыхе?

– Я не устал, мадам… но вы выглядите утомленной. Взгляните, даже фрау фон Плессен и нянька заснули.

Действительно, усталость взяла свое, и обе женщины задремали прямо в креслах. В замке царила мертвая тишина. Король, который весь вечер страдал головными болями, находился через несколько комнат отсюда.

У королевы затекли ноги от долгого сидения, она встала и подошла к окну. Деревья на берегу озера отражались в облитой лунным светом воде. В камышах беспрерывно квакали лягушки, но королеву не раздражал этот звук. Она вдыхала запах земли и свежескошенной травы.

– Вы действительно полагаете, что нет ничего опасного?

– Жар, который связан с его ростом и развитием, мадам. У детей это появляется часто, но это не опасно. Я умоляю вас, мадам, идите спать.

Ничего не ответив, королева продолжала стоять у окна и смотреть на озеро. Внезапно она прошептала:

– Струензее, я была всегда жестока, надменна и холодна с вами, я была всегда против вас. Почему вы столь преданны мне? Почему вы заботились обо мне, когда я была больна? Почему вы теперь заботитесь о моем сыне, как будто он ваш собственный?

Что-то было в голосе королевы, что заставило забиться сердце доктора, но он ответил совершенно спокойным голосом:

– Вы моя королева, мадам. Я обязан жертвовать для вас своим временем, своей жизнью, своими скудными познаниями.

– Но ведь вы даже не датчанин…

– Поймите, я делаю это добровольно, от чистого сердца. Может ли мужчина выбрать сам, кому посвятить свою жизнь?

Улыбка мелькнула на губах королевы и исчезла, но лицо ее просветлело, когда она вновь обернулась к молодому человеку.

– Я знаю, что у вас свободолюбивый нрав. Между тем вы решили добровольно и всеми силами служить королеве, которая презирает вас, оскорбляет и не удостаивает вниманием?

Струензее показалось, что этой ночью происходит чудо. Никогда прежде Каролина-Матильда не беседовала с ним столь доверительно. Что означают эти странные вопросы? Что она хочет узнать от него? Он подошел к ней ближе.

– А если я решил служить не только королеве, но… и женщине? – прошептал он серьезно.

Королева покраснела до корней волос.

– Как вы смеете! – сказала она, не замечая, что ее голос дрожит. – Не забывайте, с кем вы говорите.

– Я не забываю этого. Я никогда этого не забываю. Но вы сами спросили меня, мадам. Теперь вы знаете все, и если вы сами сейчас же не пошлете меня на виселицу, то не сможете ничего изменить ни во мне… ни в моих чувствах. Убивайте меня, оскорбляйте, не обращайте на меня внимания, прогоните меня… я все равно люблю вас, вопреки всему.

Красная пелена заслонила взор Каролины-Матильды… Она прекрасно понимала, что должна гневно выгнать бесстыдника из комнаты, но была достаточно честна, чтобы признать, что он сказал те самые слова, в которых она нуждалась и которых ждала. Она вынудила его на это признание и ничуть не сожалела об этом, ибо оно осветило сумрачные джунгли ее собственных чувств и ощущений. Теперь ей было ясно, что она любит его, любит больше, чем власть, больше, чем корону. Перед ней был воистину сильный и решительный мужчина, ничем не похожий на капризного, слабого мужа-короля. С каждой минутой, которую она сейчас переживала молча, королева теряла остатки своего высокомерия, сопротивления чувству, которое дико и неистово, подобно морскому приливу, заполнило ее. Доктор отважился взять обеими руками холодные пальцы королевы. Каролина-Матильда задрожала, но не отняла руки…

* * *

По возвращении из путешествия в жизни Иоганна Фридриха Струензее произошли глубокие изменения. Приступы душевной болезни, которой страдал король, следовали один за другим. Его дух омрачался все больше и больше. Часами он просиживал молча, стуча зубами от страха, и вздрагивал от малейшего шума, сам не зная, какого врага боится. Даже когда его жена и Струензее приближались к нему, несчастный кричал от ужаса.

В виду неспособности ее супруга заниматься государственными делами, всевозрастающих интриг при дворе, Каролина-Матильда все больше и больше приближала к себе Струензее и упрочивала его влияние в государстве. Сперва он стал государственным советником, затем тайным советником, возглавлявшим кабинет министров. Его власть росла вместе с любовью королевы. 15 декабря 1770 года он потребовал отставки канцлера Бернсторфа. То был весьма почтенный старик, обладавший феодальными взглядами, которые сильно отдавали мрачным средневековьем. Тем самым Струензее практически завладел правительственной властью.

С неуверенным Рантцау и своим самым верным другом Брандтом они образовали своего рода триумвират. Эти трое со времен своего знакомства в Алтоне пережили тяжелые времена и поклялись друг другу в вечной дружбе. В том случае, если одному из них удалось сделать карьеру, он должен был тянуть за собой другого. Струензее сдержал слово.

Симпатия королевы, чьим любовником он вскоре стал, придавала ему уверенности. В любой ситуации она принимала его сторону, и они настолько не скрывали своей любви, что при дворе в Копенгагене острословы распустили языки. Местом, откуда исходили все слухи, которые затем превращались в грязные сплетни, были покои королевы-матери.

Юлию-Марию почти невозможно было увидеть. Она жила очень уединенно в своих владениях, но это ничуть не означало, что она бездействовала. Она укрылась в своем замке, как паук в засаде, и со злобным удовлетворением смотрела, как восходит звезда человека, при помощи которого она собиралась в обозримое время покончить с ненавистной Каролиной-Матильдой.

Поскольку отныне практически правил Струензее, он при помощи своего преданного Брандта принялся осуществлять программу реформ, которую уже давно замыслил для Дании. Он превратит датскую монархию в конституционную монархию. Для этого он освободил крестьян от крепостного права и облегчил им жизнь. Реформировал судопроизводство. 14 сентября 1770 года он упразднил цензуру. Два месяца спустя распустил государственный совет. Затем без предупреждения урезал расходы двора и государства, реформировал подчиняющуюся Рантцау армию и вверил своему брату, Карлу-Августу, способному математику, финансовую политику государства. Затем он запретил применение пыток, открыл приюты для подкидышей, высказался за религиозную терпимость и попытался ограничить привилегии высших слоев общества.

Немногие понимали необходимость реформ и его стремление к усовершенствованию. Повсюду, даже среди крестьян, которых подстрекала Юлия-Мария, он встречал вражду и недоверие. Даже его друг Рантцау, который считал себя знатным аристократом, стал возмущаться дерзостью этого выскочки. В глубине души Рантцау был посредственным, завистливым и жестоким человеком. Через некоторое время превосходство Струензее становится для него невыносимым.

Но Каролина-Матильда счастлива, она живет как во сне. Она восхищается человеком, которому открыла путь к вершине, она любит его и старается возвысить еще больше. 18 июля 1771 года он был назначен премьер-министром, 22 июля стал графом и рыцарем Ордена Данеборга. Этот день был ознаменован роскошным празднеством, в котором принял участие даже Христиан, сделавшийся настолько больным, что ему почти не позволяют покидать свои покои.

После праздника Рантцау не возвратился домой, а прямиком направился к королеве-вдове.

– Он слишком настороже, – с ненавистью сказал Рантцау, – к нему не так легко подступиться.

Лицо королевы-матери осветилось улыбкой, которая казалась несколько натянутой.

– Не говорите глупостей, дорогой граф. Разве армия не в ваших руках? Немного хитрости и терпения – и вы сможете сделать все, что пожелаете. Этот Струензее всего лишь колосс на глиняных ногах. Вскоре он будет свергнут.

– Не так легко это сделать. Все эти реформы вызывают восхищение.

– Но и беспокойство. Даже крестьяне не понимают их. Они боятся безбожия, разрушения старого порядка. Все это заставляет их быть недоверчивыми.

Рантцау пожал плечами.

– Они привыкнут и к этому. Вскоре Струензее будет всецело окружен друзьями и единомышленниками.

– Мы не дадим ему столько времени.

Юлия-Мария нетерпеливо стукнула рукой по подлокотнику кресла. Она поднялась и беспокойными шагами прошлась по полутемной комнате. Какое-то мгновение было слышно лишь потрескивание дров в камине и шуршание ее бархатного платья по ковру.

– Вы, мужчины, не имеете никакого понятия о том, как борются женщины. Моя полиция лучше, чем ваша, Рантцау. Она обнаружила множество любопытных вещей. Вы знаете, что королева беременна?

– Я слышал, как люди поговаривали об этом…

– И вы наверняка полагаете, что отец ребенка – несчастный Христиан?

– Почему бы и нет? Безумие еще никому не мешало зачать детей. А любовь короля к своей жене очевидна. Создается впечатление, что королева – единственное существо в этом мире, которое его еще интересует. Он все время требует ее и воет как зверь, когда она уходит.

Злая усмешка искривила губы королевы-матери.

– Но тем не менее она уходит. Вообще же, когда появится ребенок, будет легко установить, на кого он похож. Кроме того, одна из моих женщин находится в непосредственном окружении королевы. Она знает, где королева прячет частную переписку и тайные бумаги. Это такая мелочь – похитить письмо! Когда королева и Струензее не могут видеться, они постоянно обмениваются письмами.

– Но еще не известно, есть ли там компрометирующие факты.

Юлия-Мария вновь села в кресло и тщательно разгладила складки своего фиолетового платья на коленях. – Если мы не найдем таких писем, то по крайней мере в наших руках будет образец почерка и стиля. Я знаю некоторых очень искусных фальсификаторов. Но я думаю, что это едва ли понадобится.

– Так что же вы предлагаете, мадам?

Она ответила не сразу. С закрытыми глазами и скрещенными руками она была похожа на спящую у камина кошку. Медленно заговорила, подчеркивая каждое слово:

– Дождаться рождения ребенка и подсунуть королю письмо, которое однозначно говорило бы, кто отец ребенка. Я его знаю, гнет окажемся сильнее безумия. Тогда не будет ничего легче, чем вынудить короля отдать приказ об аресте Струензее… и его любовницы.

Рантцау вскочил.

– Королеву? Ваше величество хочет арестовать королеву?

– Женщина, изменившая мужу, не может быть королевой.

– А если король откажется арестовать Струензее?

– Это первое, на чем мы должны настоять… затем он уже ни от чего больше не откажется.

* * *

Несколько месяцев спустя Каролина-Матильда произвела на свет девочку со светлыми волосами и голубыми глазами… девочку, у которой был слишком высокий лоб и слишком красиво очерченный рот, чтобы она была дочерью Христиана VII. Но молодая королева не беспокоилась на сей счет. Струензее был на вершине власти, и кто бы осмелился выразить подозрения относительно его самого или ребенка…

В глубине ее сердца гнездилась одна мысль, которая со временем становилась все отчетливее, пока не превратилась в безумную затею: сделать человека, которого она любит, настоящим правителем страны, то есть возвести его на престол.

К своему первому выходу в церковь после родов она устроила роскошный бал-маскарад, на который была приглашена вся знать страны.

Праздник закончился поздно. Когда Струензее возвратился к себе, было уже около трех часов утра. Усталый, он сразу же бросился на кровать, отложив до завтра изучение досье, которое лежало на его письменном столе. Снаружи снег засыпал город. Даже гавань замерзла, и там чернели мачты кораблей. Резкий северный ветер гнал перед собой густые снежинки. Наступали холода.

Около четырех часов утра группа людей под предводительством полковника Келера, доверенного лица Рантцау, подошла к дому министра. Молниеносно были выломаны двери, дом занят, слуги заперты, а Струензее взят прямо в постели. Полусонный, мутными ото сна глазами он смотрел на мужчин в его комнате, пока, наконец, не узнал красное лицо полковника Келер