Book: В когтях ястреба



Денис Юрин

В когтях ястреба

ИЗМЕНА – пожалуй, самое страшное слово на свете! Чума, мор, проказа, проклятье, палач, казнь – тоже звучат по-особенному и заполняют людские сердца трепетным страхом. Даже у отважнейших смельчаков при сочетании этих звуков и соответствующей им тревожной интонации вмиг подкашиваются колени, а по телу проносится холодная дрожь. Слова – предвестники беды необычайно выразительны, они обозначают угрозу, большую опасность, но отнюдь не верную смерть для того, кто их услышал. Далеко не каждому суждено погибнуть от страшной болезни, косящей в зараженной округе по несколько десятков людей на дню. Проклятье можно снять или, на худой конец, сбежать от него. Палач может попасться недостаточно опытный, и пленник умрет еще до того, как боль сведет его с ума. Приговоренного к казни преступника могут в последний момент помиловать или освободить сообщники. Нет, эти слова хоть и страшны, но не исключают надежду, не выжигают ее из сердца каленым железом, в то время как слово «измена» обладает воистину магическим свойством; оно расставляет все точки над i и предвещает неминуемую погибель, которая вот-вот тебя настигнет.

Нет ничего страшного, если ты услышишь это зловещее слово в переполненном верной стражей королевском дворце или на рыночной площади перед изощренной казнью избитых, жалких с виду заговорщиков, прошедших через умелые руки безжалостного палача. Но если оно прозвучит в самом разгаре боя, можешь считать себя мертвецом!


Мартин ГЕНТАР, маг и моррон

Глава 1

Возвращение

«Измена!» – пронеслось по рядам защитников крепости. «Измена, нас предали!» – прокатился по верхнему ярусу укрепления многоголосый крик, на краткий миг заглушивший все остальные, куда более громкие звуки. Рев могучих катапульт, гулко извергающих в черное ночное небо пылающие огнем заряды; лязг стали доспехов; крики солдат; команды снующих по стене командиров; свист сотен арбалетных болтов, летящих со стен в огромную, занимавшую всю Шермдарнскую степь массу из плоти, стали и огней, медленно наползающую на крепость; предсмертные стоны падающих вниз орков; заглушающие друг друга боевые кличи отрядов нападающих и все остальные шумы идущего полным ходом сражения внезапно стихли, как будто преисполнившись глубочайшим уважением перед одним коротким и очень емким словом. Так расступаются в стороны молодые, задиристые бойцы, когда на арену ступает нога прославленного воина; не шумливого, с виду ничем не приметного, но смертельно опасного, способного сразить врага всего одним, отточенным годами ударом.

Плавно нажав на спусковой механизм, сержант отправил в толпу карабкающихся по стене орков последний болт и бросил вниз, на головы нападающих, уже бесполезный арбалет. Запас зарядов был быстро исчерпан, и вряд ли наемник смог бы найти связку новых болтов. В эту ночь защитники крепости стреляли, практически не целясь: когда на штурм идет несколько десятков тысяч врагов, важна не точность, а скорость стрельбы. Куда ни полетел бы выпущенный болт, он всяко нашел бы себе цель.

Сержант был не первым, далеко не первым из солдат верхнего яруса, кто, выхватив меч, бросился к противоположной стене и, перегнувшись через бортик без зубцов, собственными глазами увидел причину смятения в рядах защитников Великой Кодвусийской Стены, которое в любое мгновение грозило перерасти в панику. От горевших казарм к крепости быстро приближался многочисленный отряд, состоящий из гномов и рыцарей Храма. Первые ряды изменников уже достигли нижнего уровня и ударили защитникам пограничного рубежа в спину. Рассудок наемника, прошедшего через горнила десятков кровопролитных войн, временно помутился и не смог помочь застывшему от недоумения хозяину найти хоть какое-то разумное объяснение увиденному.

Ладно гномы, на этот низкорослый и очень воинственный народец люди всегда смотрели с опаской. Никто никогда точно не знал, что творится в широколобых головах малышей, обитавших в подземных пещерах. А уж те из них, кто выполз на земную поверхность и какое-то время прожил среди людей, были гномами из гномов, то есть отличались необычайной агрессией и крайне задиристым норовом. Гремучая, убойная смесь, в особенности если учесть природную физическую силу обитателей горных подземелий, поражающие воображение упорство и выносливость, а еще – остроту покрытых диковинными узорами топоров. Одним словом, если в бой вступили низкорослые бородачи, то схватка предстояла не из легких.

От гномов можно было ожидать чего угодно, в том числе и союза с орками, но храмовники!.. Священное воинство, призванное защищать человечество от нечистых сил и скверны, вступило в сговор с мерзкими орками и предало людей, тех, кому оно, собственно, и было обязано служить. Ведь если падет Стена, отделявшая мир людей от диких степей, то полчища уродливых, клыкастых тварей хлынут на разрозненные, ослабевшие после долгих войн королевства, и прольется столько крови, что страшно даже представить. Картина, увиденная сержантом и другими солдатами, была абсурдной, противоречила здравому смыслу и, как следствие, деморализовала защитников пограничного рубежа.

– Что рты раззявили, дармоеды?! Ишь, зрелище себе нашли! Можь, вам еще по краюхе раздать да чарку винца налить?! – вывел сержанта из состояния оцепенения звучный бас командира отряда, громыхнувший прямо у него за спиной.

Щедро раздавая оплеухи и тычки, рослый вивериец с повязкой капитана на левом налокотнике врезался в толпу зевак и всего за считаные секунды превратил обомлевшее стадо в хорошо организованное воинство.

– Никогда церковным крысам не доверял! И вам скок раз говорил, чтоб подальше от храмовников держались! Слишком мыслили много святоши воинствующие, оттого мозги и прокисли! – излагал свою точку зрения командир наемников, бойко орудуя локтями. – Вот к чему тараканы в башке приводят! А все потому, что и попами, и воителями хотели быть! Нельзя так… на двух лошадях усидеть седалища не хватит!

Воякам, осчастливленным капитанским кулаком, локтем или коленом, не потребовалось повторного аргумента, дабы вновь возвратиться на покинутые позиции. Лишь когда последний из них вернулся к стене и принялся сбрасывать на орочьи головы камни, капитан перегнулся через бортик и, просопев себе под нос что-то по-виверийски, выразил свое нелестное отношение к происходящему внизу.

Напав внезапно, да еще умело использовав значительный численный перевес, рыцари с гномами оттеснили наемников с флангов и зажали быстро таявший отряд нижнего уровня в центре позиции, как раз возле ворот. Положение было критическим, поэтому командир роты наемников не раздумывая отдал приказ, нарушающий все инструкции и предписания кодвусийского коменданта.

– Дибл, Фивер и ты, Жал, – немного подумав, кивнул капитан сержанту, – возьмите своих людей и живо вниз! Перережьте молельно-горняцкий сброд!

Приказ отдать легко, а вот исполнить его куда сложнее… Из десятка сержанта остались лишь четыре бойца: двое погибли, один находился при смерти, а трое остальных помогали обслуге катапульт подтаскивать тяжелые снаряды и камни. В десятках Дибла и Фивера было чуть больше людей, резерв же бил баклуши в башне, и Жал не мог понять, почему капитан не отправил вниз именно его. Однако что наемники, что солдаты регулярной армии не привыкли обсуждать распоряжения командиров, даже если и считали их неразумными. Не сказав своим людям ни слова, сержант лишь кивнул в сторону лестницы, возле которой уже толпились два неполных десятка солдат, и обнажил меч, предвидя, что вскоре блестящая сталь отполированного до блеска клинка обагрится кровью.

Спуск шел медленно, часто возникали сводящие с ума заторы. Нарушить приказ коменданта и послать на нижний ярус бойцов решился не только их капитан, но и остальные командиры. Непредвиденные обстоятельства требуют риска и опасных решений. Что толку защищать верхние уровни крепости, если изменники сумеют открыть ворота и впустить орду орков?

На третьем ярусе снизу собралось около полусотни бойцов, с нетерпением ожидавших, когда же им удастся добраться до лестницы и, грохоча коваными каблуками сапог, сбежать вниз, туда, где шел бой, откуда доносился лязг оружия о доспехи, монотонный гул слившихся воедино тяжелого пыхтения с крепкой руганью и последние крики умирающих. «Долгое ожидание боя намного хуже самой кровавой резни!» – эту непреклонную истину знал каждый наемник. В гарнизон Великой Кодвусийской Стены не брали зеленых новичков. Мундиры и блестящие латы Защитников надевали лишь те, кто уже поучаствовал в сражениях и сумел доказать командирам свою годность для тяжкого ратного дела.

Жал заскучал и уже прикидывал, как бы спуститься со стены при помощи подручных средств, например связав веревку из солдатских яке. Затянувшееся ожидание шло явно не на пользу ни ему, ни приунывшим, взопревшим от бестолковой толчеи солдатам. Оно медленно подрывало воинский дух и вело к истощению моральных сил. Но тут сражение само пришло к ним, правда, столкнуться пришлось не с рвущимися к воротам изменниками, а с главным врагом; с врагом, чей лик никак нельзя было назвать человеческим…

Внезапно за спиной солдат возникло движение. Побросав арбалеты, стрелки у бойниц выхватили мечи и со всех ног побежали в сторону, противоположную лестнице. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять причину возникшей кутерьмы. Орки поднялись до третьего уровня, и их передовой отряд сумел проникнуть внутрь крепости. Все защитники третьего яруса кинулись на помощь сражавшимся товарищам, поспешили заткнуть брешь.

Подтверждения единственно возможного предположения пришлось ждать недолго. Уже через миг в ближайшем к Жалу просвете между зубцами появилась оскаленная, клыкастая рожа врага. Орк грозно рычал, вцепившись могучей рукою в край стены, и совершал отрывистые, резкие телодвижения, пытаясь протиснуть свое огромное тело в узкое отверстие. Несмотря на грозный вид и звериный рык, исходивший из его слюнявой пасти, иных эмоций, кроме дружного смеха, загнавший себя в каменную ловушку враг не вызывал. Какое-то время его тщетные потуги выбраться веселили томящихся в ожидании солдат, но когда толпа на лестнице быстро двинулась вниз, один из копейщиков прервал потешные мучения застрявшего противника. С треском ломающихся костей и противным хлюпаньем острие копья погрузилось в узкую щель между стальным воротом нагрудного доспеха и шлемом. Орк дернулся всем телом, в последний раз взвыл и с силой ударил квадратными кулаками по стене, отбив небольшой кусок кладки, затем он обмяк и замер. Солдат резко выдернул копье, и на толпу брызнул фонтан темной, густой орочей крови.

Это происшествие немного скрасило утомительное ожидание Жала и его солдат. Проход был свободен, можно было спускаться вниз, но тут за спиной сержанта раздался грозный боевой клич. Резко обернувшись, Жал увидел поспешно отступавших к лестнице солдат и опьяненную успехом в сражении толпу преследовавших их орков.

Не дожидаясь команды офицера, которого, собственно, поблизости и не было, наемники быстро организовали строй и, пропустив к лестнице отступавших, дружно сомкнули щиты перед бегущим на них врагом. Дюжина, а может, и больше орков с ревом налетела на сборный отряд, но не смогла смять его, разорвать единую, стойкую живую линию бойцов. Щит сержанта завибрировал под сильным ударом массивной булавы, дрожь тут же передалась напрягшейся левой руке. Уже в следующий миг боящийся потерять равновесие и упасть Жал отвел щит резким движением в сторону и в выпаде вонзил меч по самую рукоять в узкую щель между доспехами занесшего булаву для второго удара орка. Рослое чудище зарычало, извергнув из клыкастой пасти фонтан слюны вперемешку с кровью, согнулось пополам и, повинуясь инерции, полетело прямо на стоявшего перед ним сержанта. Жал пытался отпрянуть назад, но не сумел отскочить, поскольку натолкнулся спиной на щит недостаточно расторопного товарища. Две, а то и все три сотни килограммов еще теплой плоти и стали обрушились на сержанта и придавили его к доскам деревянного перекрытия. Жал задергался, пытаясь выбраться из-под окровавленной туши, но от этого ему стало еще хуже. Бой продолжался, бьющимся насмерть не было дела до тех, кто упал. На голову и грудь погребенного под тушей врага сержанта наступали то кованые сапоги товарищей, то обернутые кусками вонючей кожи орочьи лапы. Жуткая боль и помутившая рассудок обида терзали лишившегося возможности двигаться бойца. Продолжая дергаться и изворачиваться изо всех сил, Жал закричал, но его крик потонул в монотонном гуле сражения, а затем… затем был толчок, мощный толчок, от которого, как показалось бедолаге, вся крепость сложилась, словно карточный домик, и полетела прямиком в преисподнюю.

* * *

Болезненное соприкосновение затылка с твердой поверхностью заставило Штелера мгновенно открыть невидящие глаза и крепко выругаться. Впрочем, вместо забористого армейского проклятия из его рта вылетело лишь невнятное бормотание. Язык распух и не хотел слушаться легкомысленного хозяина, вот уже какую неделю злоупотреблявшего вином и совершавшего всевозможные глупости, о которых, к счастью, он довольно быстро забывал. Стоило опухшим векам лишь чуть-чуть приподняться, как перед мутным взором моррона тут же всплыли две мерзко ухмылявшиеся орочьи рожи в украшенных пожухлыми цветочками и выцветшими ленточками кружевных чепцах. Штелер испугался и закричал, а правая рука бывшего офицера инстинктивно зашарила по бедрам в поисках рукояти меча. Благие помыслы далеко не всегда завершаются достойными и пристойными делами! Вместо крика вновь получился жалкий гортанный сип, слюна из едва открывшегося рта замарала ворот рубахи, пальцы вместо эфеса вцепились в собственное «достоинство», а попытка выхватить меч привела к немедленной потере шаткого равновесия. Непослушное тело перепившего моррона принялось вяло заваливаться на правый бок и прекратило падение, лишь когда его плечо с головою натолкнулись на какое-то препятствие, довольно теплое и относительно мягкое.

Несмотря на постоянную тряску и расползавшиеся в разные стороны ноги, бывший полковник все-таки обрел устойчивое положение, а его затуманенный взор медленно, но верно стал проясняться. Парочка дамских чепцов осталась, а вот уродливые орочьи физиономии в них начали постепенно изменяться, пока не превратились в два довольно милых женских лица. Все еще пытавшийся выдавить из непослушного горла крик Штелер мгновенно успокоился и, сложив мокрые от слюны губы в умильную улыбку попортившего пеленки младенца, тут же снова закрыл глаза.

– Это был сон, всего лишь сон… одно из мерзких видений, которые тебя преследуют с тех пор, как ты погиб и превратился в моррона! – в такт мерному поскрипыванию колес и небольшой дорожной тряске успокаивала Штелера одиноко блуждавшая по его одурманенной голове Мысль. – Не забивай головушку ерундой, бедняжке и так тяжело… похмелье!

– Неправда! Кошмар был весьма и весьма странным, ничуть не похожим на грезы, что ты видел ранее! – возмущенно отверг поверхностное суждение Мысли вдруг очнувшийся от спячки Здравый Смысл и выдвинул аргументы, которые было тяжко оспорить: – Этот кошмар никак и ничем не связан с тем, что ты в последнее время пережил! В нем не было даже отдаленных намеков на события из твоей собственной жизни… ни одной связующей нити с пережитым недавно! Видение было чересчур реальным, логически связанным и совершенно чужим. Это послание, возможно, от Коллективного Разума… Тебе нельзя его забывать! Запомни хорошенько, проанализируй, подумай, сделай выводы! Прямо сейчас за работу берись, не ленись, а то будет поздно!

– Чушь, бред! Меньше пей, и черти с орками не привидятся! – обиженно возразила преисполненная здоровым скептицизмом Мысль. – Вон, позавчерась почти целый бочонок виндальского в одиночку выжрал, а затем еще и в драку полез! Вот скажи, за что ты того офицера кавалерийского сапогом в рожу?! А корчмаря зачем на пару с девкой разгульной в бочонок пустой засадил да крышку гвоздями забил? Что они в тесноте такой сделать смогли?

– Это-то здесь при чем?! – удивился Здравый Смысл, а затем, рассердившись на уводящего разговор в сторону оппонента, добавил: – Дура, блудливая дура!

– А ты, а ты!.. Неудачник, напыщенный сноб и оголтелый женоненавистник! – истерично проверещала оскорбленная Мысль и, напоследок надменно фыркнув, покинула пределы сознания.

Вот уже в который раз Здравый Смысл восторжествовал. Победа мужского начала означала, что вместо того, чтобы просто успокоиться и снова заснуть, моррон был вынужден чуток призадуматься над тем, что увидел во время загадочного сна, более походившего на сказку из далекого детства, нежели на быль или какое-то предупреждение.



Древние доспехи и громоздкое оружие, которыми бились встарь прапрапрадеды. Почти забытые раритеты из прежних времен: арбалеты и луки. Их теперь можно увидеть лишь в трясущихся ручонках очень бедных, пропивших даже свои мушкеты охотников. Королевство Кодвус, о котором в народе ходило множество сказаний, но ни один из рассказчиков не ведал, где оно находилось. Легендарная Кодвусийская Стена, когда-то давно якобы защищавшая земли людей от орд орков и иных мифических, вымышленных болтливыми старушонками существ. Любой умный человек лишь рассмеялся бы и попытался поскорее позабыть никчемные образы, пришедшие к нему в пьяном сне, но только не барон Аугуст ванг Штелер. Бывший полковник герканской колониальной армии не был глуп, однако не был он и человеком. Более двух лет назад он превратился в моррона, в довольно могущественное существо, которое многие здравомыслящие люди тоже посчитали бы вымышленным. Штелер привык, что его сны что-то да значили; земля, на которую ступала его нога, заблаговременно давала подсказку к загадке, которую ему предстояло в скором времени разгадать. И только от него зависело, сложится ли сложная головоломка; только от его правильного или ошибочного толкования снов зависели многие жизни.

Первое вещее видение пришло к нему еще два года назад, когда он только приблизился к столице герканской колонии, Денборгу. Это был сон наяву. Почти всемогущий Коллективный Разум человечества дал ему узреть будущее небольшой лесной шайки, состоявшей исключительно из кровожадных, попиравших все нормы морали и принципы жизни подростков. Они безжалостно убивали за ломаный грош и должны были вырасти в отпетых негодяев. Тогда все до одного разбойники приняли смерть от его меча, они, бесспорно, заслужили свою участь. Однако Штелер до сих пор сомневался, не истолковал ли он пришедшие образы слишком упрощенно, прямолинейно, не означало ли посланное ему видение всего лишь то, что связь между будущим, прошлым и настоящим на землях колонии необычайно сильна, ведь буквально через несколько дней он столкнулся с призраками воинственных дикарей. Коллективный Разум посылал ему ключ, но почему-то всегда забывал уточнить, от какого именно замка и где он висит: на сундуке или двери? Он вел себя подло, издевался, словно какой-нибудь заштатный оракул, окутывающий себя ореолом таинственности, нес с первого взгляда несвязную чушь, которая на самом деле что-то важное да означала.

С тех пор видения посещали моррона довольно часто, и он с грехом пополам да научился распознавать скрытый в них смысл. Однако этот сон был особенным, притом не только тем, что барон видел прошлое, которое, возможно, вовсе не существовало. Всплывшие в голове пребывавшего в дурманном забвении барона картинки были чересчур яркими, да и видел он их от первого лица, что случилось впервые. Он был одним из участников загадочного кошмара, более того, ощущал себя иным человеком, как будто его разум выпорхнул из пьяной плоти, перенесся на многие мили и через многие века, чтобы вселиться в чужое тело.

Интуиция подсказывала напрягавшему гудевшую голову моррону, что он еще не раз вернется к этому сну. Сейчас же для решения этой загадки у него просто-напросто не было сил. Здравый Смысл хоть и призвал утомленного недавней борьбой с бочонком хозяина к работе, но чересчур оптимистично оценил его физические возможности. Штелер упорно боролся с дремотой, но в конце концов проиграл, его вновь потянуло ко сну.

* * *

В голове была пустота, а в членах – необычайная легкость. Он парил в разноцветных мерцающих облаках и наслаждался ласковыми, игривыми прикосновениями воздушных потоков. Своенравная память стерла начало полета, тот самый момент, когда его покинувшая тело душа оторвалась от грешной земли, а все еще живому сознанию было не под силу предугадать, чем же завершится плавное перемещение среди причудливых небесных тел, не имеющих ничего общего с теми белыми или грязно-серыми облаками, которые люди видят с земли. Он не хотел гадать, он наслаждался чудесными мгновениями, пожалуй, самыми лучшими из тех, что он пережил за свою долгую для солдата жизнь в тридцать семь с половиной лет.

Недавнее прошлое уже позабылось, а о скором будущем еще не думалось, существовало лишь настоящее. Были лишь он и облака, а все, что осталось внизу, на земле, казалось чуждым, отрешенным и нереальным. Невесомое тело парило и постепенно сливалось с небесными массами в единое целое. Страха не было, были лишь наслаждение и легкая горечь, что ему не довелось попасть сюда раньше, что без толку потерял столько времени на земле.

Ничто не бывает вечным, а за эйфорией восторга непременно наступит горькое разочарование. В тот самый сладостный миг, когда спавший сержант уже почти ощутил себя частью воздушной стихии, его вдруг пронзила острая боль. Подобно удару молнии, она сотрясла все тело, заставила его страдать и, самое страшное, вернула вес. Он падал, беззвучно крича, быстро приближался к растущей перед глазами земле, а когда коснулся каменной тверди, почувствовал не только новую боль, но и обреченность. Небеса отвергли его. Подземное царство, куда после смерти телесной оболочки попадают заблудшие нечестивые души, тоже не открыло перед ним своих врат. Он остался один, он остался в мире людей и боялся даже представить, что ждало его впереди, как долго продлятся незаслуженные мучения.

* * *

То, что происходит во сне, чаще всего напрямую не связано с действительностью, зато любой резкий сюжетный поворот непредсказуемого видения обусловлен вполне реальными, происходящими наяву событиями. Дремавший на козлах кучер недосмотрел, потерял бдительность, и при повороте дороги заднее колесо экипажа попало в яму возле самой обочины. С жалобным скрипом старенькая карета накренилась вправо и чуть было не перевернулась, а находившихся внутри пассажиров так сильно тряхнуло, что на затоптанном сапогами полу оказался не только пребывавший в пьяном сне Штелер.

Сидевшая напротив дама не успела даже возмущенно ахнуть, когда в ее юбку непристойно выше колен ткнулась раскрасневшаяся, потная рожа попутчика. Не дав несчастной возмутиться, сила неожиданного толчка оторвала ее от спинки сиденья и настойчиво повлекла к противоположному углу экипажа. Впрочем, далеко женщина не улетела: хоть, широко раскинув руки в тщетной попытке за что-либо ухватиться, верхняя часть дамы и рвалась в полет, но ее нижнюю часть надежно припечатала к скамье недовольно урчащая и пускавшая слюну голова дремавшего моррона. Увлекая за собой мешающую достичь противоположного угла живую преграду, тело попутчицы повалилось на пол. Хоть женщина больно и ударилась лбом о сиденье, но все же ей повезло больше, чем оказавшемуся под нею мужчине. Во-первых, скамья кареты была обшита мягкой обивкой, и от весьма болезненного удара не осталось даже мало-мальского синяка, а во-вторых, дама оказалась сверху и, как следствие, не слишком сильно запачкала о грязный пол платье.

Второй, более молодой спутнице моррона повезло куда меньше. При толчке левая дверца кареты открылась, и юная девица, испуганно завизжав, чуть было не выпорхнула наружу. К счастью, все произошло довольно быстро. Кучер оказался опытным, не растерялся и тут же стегнул лошадей кнутом, отчего потерявший устойчивость экипаж повлекло вперед. Заваливающаяся набок карета всего пару секунд проехала на жалобно скрипящих правых колесах, а затем выровнялась и помчалась дальше, трясясь по ухабам размытой недавними дождями дороги.

Как только неприятное дорожное происшествие осталось позади и возмущенные женщины, поправляя помятые платья, чинно и важно расселись по своим местам, в адрес раззявы-возницы было сказано множество нелестных и грубых слов. Если бы Штелер пребывал в данный момент в сознании, то непременно бы подивился красочности, язвительности и колкости оскорбительных высказываний, которыми кучера одарили не грубияны-солдаты и не несдержанные на язык матросы, а две хрупкие нежные дамочки благородного происхождения. Некоторые особо обидные сравнения бывший полковник обязательно запомнил бы и не погнушался бы потом применить в жарком споре с собратьями по «Легиону» или перед одной из пьяных драк в портовом иль придорожном кабаке. Однако, к сожалению, словесные изыски прекрасных созданий, призванных вдохновлять художников и поэтов, прошли мимо его ушей. Моррон еще пребывал во сне, поэтому единственное, на что у его бессознательного тела хватило сил, так это подняться на четвереньки и каким-то чудом вновь заползти на мягкую и куда более чистую, чем пол, скамью.

Прерванное внезапным падением видение ослабло и стало постепенно отпускать плененное сознание моррона. Связь с окружающим миром крепла. Голову, и не только одурманенную голову опального герканского барона, начала терзать жуткая, ноющая боль, тело затрясло в легком ознобе, а все еще закрытые глаза пронзила такая нестерпимая резь, как будто злая волшебница-белошвейка использовала их вместо подушечки для своих заговоренных иголок. Барона ничуть не удивила реакция ослабевшего организма, это были вполне закономерные последствия разгульного образа жизни, который он вел в последнее время.

Уже в поездке Штелер приобрел несколько свежих ссадин с ушибами, но и до того, как он отправился в путь, его почти бессмертному телу основательно досталось в пьяных драках по кабакам, постоялым дворам, портовым притонам, почтовым станциям, деревням, сторожевым постам и прочим местам; иным словом, везде, где за медь или серебро наливали вино и где находились недовольные возмутительным поведением пьяного бузотера. Бывало, Штелер сам нарывался на драку, то приставая к чужим спутницам, то оскорбляя честь и достоинство неосмотрительно оказавшихся по соседству мужчин; но чаще всего одно лишь его шумное появление в очередном питейном заведении являлось поводом и одновременно причиной для возникновения потасовки. Иногда он сам затевал ссоры, но порой и охотно уступал инициативу разгоряченным хмелем забиякам, вне зависимости от их достатка и сословия. Куражился ли над его пьяным бредом простой матрос, грубил ли ему в ответ зарвавшийся деревенский мужик или занудно читал нотации о приличиях напыщенный рыцарь в расшитом позолотой дорожном костюме, было, по большому счету, не важно. В любом случае словесная перепалка кончалась одним и тем же: правая рука моррона тянулась к мечу, а левая мгновенно выхватывала из-под собственного зада увесистый табурет. Но вот чего ни разу за почти двухмесячное пьянство не случалось, так это того, чтобы кто-то из благородных оппонентов успел пройтись по его небритым щекам перчаткой. Охотники соблюсти занудный протокол вызова на поединок находились, да только добротный табурет разбивался об их голову в самом начале рыцарского церемониала. В новой, полной опасностями и событиями жизни моррона не было места для глупых формальностей высокородного сословия, о принадлежности к которому он уже и сам почти позабыл.

Легче всего бывший полковник и лишенный титула барон находил общий язык с армейскими ветеранами да наемниками. Бывалые вояки понимали его без слов, просто смотрели опьяневшему дворянину в глаза и читали в них нестерпимую потребность намять ближним бока и обагрить свежей кровью острие заскучавшего в ножнах меча. Они думали, как он. Они всегда принимали его за своего и по-товарищески приходили на выручку, помогая осуществить желание куда более сильное, нежели неугомонное стремление напиться до беспамятства или банальная похоть.

Два месяца подряд бывший полковник герканской армии пил; пил каждый день; пил по причине, которую старательно пытался побыстрее забыть. Однако вино лишь притупляло, а не лечило душевную боль, а вызванное им разнузданное поведение приводило к появлению мучений физических. Тело моррона быстро справляется с синяками и легкими ранами, но вот от болезненных ощущений все же приходилось страдать.

Отупляющее, деморализующее сознание и ослабляющее волю пьянство началось еще в Денборге, столице герканской колонии по другую сторону Удмиры, затем продолжилось на корабле, когда страдавшего душой и телом моррона вдруг потянуло на Родину… в Герканию, в маленький городок Вендерфорт, где он вырос, где прошло его детство.

Неделя плавания прошла довольно спокойно. Путешествующий инкогнито драчун спровоцировал лишь три поединка, вышел из них победителем и, поскольку больше рыцарей на корабле не осталось, принялся приставать к судовой команде. Тут его потехе помешал капитан, приказавший матросам связать бузотера и до прибытия в первый же герканский порт держать на цепи в сыром трюме. Четыре дня Штелер не тешил чесавшиеся кулаки и проклинал тот день, когда его нога ступила на борт утлой посудины. Терзаемая печальными воспоминаниями душа моррона скучала по бойцовским потехам, и эту тоску Штелер самозабвенно топил в вине, ведь дуралеи-матросы приковали его рядом с бочонком виндальского, хоть немного и кисловатого на вкус, но весьма бодрящего напитка.

Опальный барон был первым пассажиром, сошедшим на герканский берег. Как и обещал капитан, в Линдере арестанта буквально выпихнули с корабля, отобрав в качестве компенсации за опустошенный бочонок скудные пожитки и отощавший кошель. Разозленные доставленными им хлопотами и весьма заметными отметинами на парочках скул моряки обобрали шумного пассажира до нитки, оставив на нем лишь грязное, поношенное платье да на потертом ремне меч, который согласно суровым герканским законам нельзя было забрать хоть у спившегося, но все же дворянина.

Любого на месте Штелера опечалил бы такой поворот событий, но барон был не из тех, кто горюет по пустякам и жалобы предпочитает действиям. В первом же кабаке, куда бывший полковник забрел, дабы промочить першившее после судовой кислятины горло, он учинил драку, в результате которой не только разжился толстеньким кошельком – заслуженным боевым трофеем, срезанным с пояса вздумавшего ему перечить купца, но и благополучно покинул пределы разгоревшегося ристалища еще до прибытия портовой стражи.

Около месяца линдерских корчмарей прошибал холодный пот, как только шатающаяся фигура в поношенном, перепачканном грязью из всех окрестных луж платье появлялась на пороге их заведений. Он стал легендой, он стал грозой портовых кабаков и чуть было не угодил в тюрьму за множество мелких и не очень мелких грешков, накопившихся на его счету. К счастью, заглушенный вином рассудок вовремя очнулся от дурманной спячки и дал дельный совет своему неразумному хозяину. Штелер чуток протрезвел, на последние деньги нанял карету и наконец-то отважился посетить Вендерфорт, город, в который он, с одной стороны, хоть и стремился, но в то же время и немного боялся попасть. Моррон не знал, как на его плачевном душевном состоянии скажутся воспоминания детства, той светлой поры, в которую ему так хотелось вернуться.

Впервые в жизни столкнувшись с серьезным ранением душевного свойства, полковник не знал, как можно унять боль, но упорно боролся, методом проб и ошибок пытаясь найти лекарство, которое его исцелило бы.

Относительно трезвым Штелер пробыл довольно недолго, а точнее, до первой же почтовой станции, где, основательно набравшись, он устроил приличный по дорожным меркам дебош. Затем по пути было еще несколько остановок и несколько драк. И вот теперь бывший полковник трясся по ухабам размытой дождями дороги, страдал от множества затянувшихся, но жутко болевших ран и судорожно пытался припомнить, когда и при каких обстоятельствах успел обзавестись двумя даже очень симпатичными попутчицами.

«А она совсем даже ничего!– подумал Штелер, растянувшись вдоль сиденья и разглядывая сквозь узкие щелочки опухших век даму, сидевшую напротив него. – Старовата, конечно, годков тридцатьтридцать пять, девицей уже не назвать, но выглядит аппетитно, и формы привлекают, и лицо миловидно… ухоженная штучка. Ишь, как на меня косится! Сразу понятно, виды имеет. Я хоть и пьян, и рожа моя опухла, да и от драного платья разит, как из-под ослиного хвоста, но зато дворянин, человек благородный. Выгодная партия для не первой молодости служанки, приставленной блюсти честь юной и неопытной девицы. Надо быть с ней поосторожней: а вдруг задумает окрутить? А мне подобные беспокойства сейчас ни к чему, не за сердечными потехами в Вендерфорт еду! Этого добра и в Линдере, и в Денборге было навалом! Но все же где я их подсадил иль все наоборот: они подобрали меня из жалости и я трясусь в их карете? Если так, то куда они меня везут? Может, взять да спросить? Нет, это будет выглядеть бестактно. Еще возьмут да и высадят…»

«Очнулся, жалкий пьянчуга, ничтожество! Амбре от него и так ужасно, а вот сейчас, как ворочаться начнет, хоть из кареты выпрыгивай! Ох уж эти нищенствующие дворянчики, навидалась их на своем веку! Титулы громкие, имена длиннющие, не выговорить, за душой ни гроша, а гонору поболее, чем у маркиза иль настоящего герцога будет! – мысленно возмущалась дама постарше, стараясь не смотреть в сторону приоткрывшего глаза попутчика. – Ну надо же было так низко пасть, так упиться! Приличные люди в таком дырявом, пахучем тряпье и на порог-то его не пустят, несмотря на благородство происхождения. Старый, нищий, пьяный… а еще туда же, приставать. Меня по заднице шлепнул да на Анвеллу заглядывался, паскудник. Ох, за что мне такое наказание?! Одна радость, до Вендерфорта уже недалеко. Господи, помоги до города быстрее добраться! Клянусь, если бы не госпожа, то пешком бы весь путь прошла. Не по силам мне подобное испытание! О боже, за какие грехи ты послал мне такого попутчика?!»



«А вот молоденькой я вроде не по нраву пришелся. Оно и понятно, опустившихся пьянчуг ей в папенькином замке, поди, видеть не приходилось. Страдает бедняжка, напугана так, что аж в сторону мою ненароком глянуть боится. Все в окошко таращится, как будто там что интересное есть: одни деревья, трава, грязь да лужи… Надо как-нибудь поосторожней, поаккуратней со скамьи встать… Одно мое резкое движение, и девица в обмороке. И все же как я с ними очутился в одной карете? Не думаю, что красавицы мечтали о таком мерзком попутчике, как я…» —подумал моррон, а затем, стараясь излишне не кряхтеть и случайно не издать неприличного звука, поднялся и сел на скамье.

«Проснулся… в сторону мою посмотрел… Что же сердце так бьется? – еще пуще прежнего заволновалась молоденькая баронесса Анвелла ванг Банберг, а ее пухленькие щечки покрылись румянцем. – Настоящий рыцарь, настоящий герой! И честен, и храбр. В плечах сила недюжинная чувствуется, да и лицо под стать… мужественное! Как он быстро с разбойниками на дороге расправился, хоть еле на ногах держался. Даже страшно представить, как хорош он в бою, когда трезв… Дух захватывает! Ну и что, что пьян да нечист? Что с того, что лицо опухло, камзол в дырах да борода клочками торчит? В мужчине это не главное… Вон, папенькины вассалы ухожены и галантны, с виду все рыцари, а как до битвы с лесными голодранцами дошло, все до одного разбежались. Никто за честь мою не вступился, оставили на поругание госпожу, негодяи трусливые! Ах, если бы маменька в сопровождающие не эту старую грымзу Линору определила, а Любель иль Нифолу… тогда б осмелилась, тогда бы точно осмелилась первой заговорить… Почему он на меня не смотрит, почему глаза отводит? Неужто не нравлюсь?!»

Колеса кареты мерно скрипели, миля за милей приближая случайных попутчиков к Вендерфорту. Ни вдруг устыдившийся своего вида Штелер, ни путешествующие вместе с ним дамы так и не решились заговорить. Юная Анвелла боялась суровой наставницы, а сопровождавшая баронессу вдова Линора Курье считала беседу со спившимся отребьем ниже своего достоинства. Пассажиры кареты около четверти часа прозябали в неловком молчании, пока моррон не проявил деликатность, достойную любого галантного кавалера. Он откинул голову на спинку сиденья и закрыл глаза, притворяясь, что снова заснул. Впрочем, его обман вскоре обернулся правдой. Утомленное тело настойчиво требовало отдыха и использовало для исцеляющего сна любую мало-мальскую возможность.

Все трое мечтали как можно быстрее доехать до Вендерфорта. Как только старенький, дребезжащий экипаж добрался бы до городских ворот, их жизненные пути навсегда разошлись бы. Все еще страдавшему от глубокой душевной раны моррону, возможно, удалось бы утопить печаль в светлых воспоминаниях детства. Юная баронесса поселилась бы в доме графа Норвеса и через месяц, как и планировали родители, вышла бы замуж за его старшего сына. А высокомерная наставница, бывшая, кстати, не простой служанкой, а дальней родственницей баронов ванг Банберг, всего через пару дней по приезде возвратилась бы обратно, в родовой замок ее покровителей, находившийся неподалеку от Линдера.

Однако Проказница Судьба любит подкидывать сюрпризы и сплетать в одну неразрывную нить жизни совершенно разных людей. Ни бывший полковник, ни юная баронесса, ни уж тем более ее надменная сопровождающая не могли и предположить, что с того самого момента, как Штелер защитил честь обеих дам от надругательств лесных разбойников (впрочем, сам герой о том и не помнил), они будут практически неразлучны.

Глава 2

Один за всех и все на одного

Тяжесть сдавила грудь, было трудно дышать, а ослабевшее тело тянуло к земле. Дрожащими руками сержант нащупал липкие от крови ремешки, рывком отстегнул застежки и сбросил бесполезный нагрудник. К чему носить на себе доспехи, когда бой уже позади, когда он был единственной живой душой в округе на несколько миль? Впрочем, на этот счет у Жала имелись сомнения. Только что побывавшему в небесных высях трудно поверить, что он вновь спустился на землю и что он все еще жив.

Повсюду виднелись лишь руины, огромное и жалкое нагромождение камней на месте еще недавно возвышавшейся крепости. Великая Кодвусийская Стена, перекрывавшая узкий горный проход и отделявшая земли людей от бескрайних Шермдарнских степей, пала. Чуть задержавшись, чтобы расчистить от обломков узкий проход, орда орков хлынула на Кодвус, а может, уже давно держала путь на не подозревающие о беде королевства. Возвращенный на поле сражения воин не знал, сколько прошло времени с момента его гибели, сколько часов или дней назад погиб последний защитник Стены. Трупов поблизости не было, кроме тех несчастных, чьи тела навеки остались лежать под завалами. Пронзительно каркая, в небе кружились стаи голодного воронья, чувствующего смерть, но неспособного найти добычу. Орки хоть и дикари, но не звери; они существа разумные, знающие, что, если позволить трупам гнить, может начаться мор. От самых руин Стены до сгоревших казарм протянулось огромное пространство перерытой земли. Кладбище! Походное захоронение изуродованных взрывом останков. То, что еще недавно двигалось и жило, теперь стало бесформенной массой из плоти, костей и железа.

«Почему же ненужной? – посетила вдруг затуманенную голову Жала вполне разумная мысль. – Через год или два здесь зашумят листвою такие сады! Разлагающаяся плоть – отличное удобрение для ростков и побегов. Жизнь не уходит, не дав начала новой жизни! Смерть не что иное, как переход, кокон, в который заползает личинка, чтобы вскоре выпорхнуть оттуда прекрасной бабочкой!»

Сержант испугался своей мысли куда сильнее, чем той страшной, нереальной картины, что он видел вокруг. Подобные отрешенные заумствования никогда раньше не посещали его голову, привыкшую думать лишь о том, как бы получить дополнительную порцию жратвы, обыграть приятелей в карты, избежать штрафного дежурства и при посещении города получше провести время. Жал испугался. Он был прежним, но что-то в нем изменилось… и это касалось не только плавного течения более сложных, чем прежде, мыслительных процессов.

На его теле виднелось множество порезов, ссадин, ушибов и неглубоких ран. Он ощущал боль, причиняемую сломанными ребрами, но в то же время знал, просто знал, что это тело не его. Сержант чувствовал, что остался лежать там, под завалом; его мертвая плоть перемешалась с костями и мышцами придавившего его орка, и теперь они разлагались вместе; ткани и соки тел впитывались и слипались друг с другом. Прах к праху, смерть к смерти! Кем же тогда является он? Чьи руки он видит перед собой своими и в то же время не своими глазами?

Разум человека оказался слишком слаб, чтобы ответить на подобный вопрос, поэтому он просто заблокировал пугающую мысль, переключился на решение куда менее глобальных и куда более насущных проблем. Сняв с себя окровавленное яке и уже ненужные доспехи, сержант, прихрамывая, медленно побрел в сторону Кодвуса. Орки наверняка разорили беззащитный город и, сея смерть роду людскому, прошли дальше, через протянувшийся на многие мили дремучий лес к землям людей. Возможно, они оставили в приграничье небольшой гарнизон. Идти к городским руинам было небезопасно, но Жал не знал, где ему еще раздобыть какую-нибудь одежду и хоть немного еды. Из всего снаряжения он оставил себе лишь меч, но и то не думал, что ему доведется им воспользоваться. Один в поле не воин! Сержант и не надеялся перебить весь орочий отряд, у него была куда более простая цель – выжить, а если повезет, то и найти своих. Он не мог, просто не мог быть единственным пережившим штурм Великой Кодвусийской Стены.

* * *

– Давай живей! Что застыл, рожа, задом, что ли, примерз?! Слазь, тебе говорят! – кричал почему-то пискливым голоском орк, притом на человеческом, а именно на герканском, языке. Уродливый воин далеких степей гарцевал на взопревшем от скачки быке и размахивал боевым топором, зажатым в левой лапище. – Не зли меня, ничтожество, высеку!

– Не балуй, господин! Чужого добра не трогай, не позволю! – очень неуверенно, со страхом в голосе лепетал в ответ сидящий на камне бородатый оруженосец, поджав ноги и прикрываясь от грозного воина выщербленным деревянным щитом.

– Оставьте нас в покое, милостивый государь! Езжайте своей дорогой! Где ваши манеры, господа?! Вы что, не видите, перед вами благородные дамы! Одумайтесь! – сперва возмущалась стройная амазонка в едва прикрывавшей прекрасные формы одежде, но затем, видимо посчитав, что взывать к чести и достоинству орков все равно, что воду в ступе толочь, издала протяжный боевой клич: – Лю-ю-юди добрые, помоги-и-ите! Грабют, лиходействуют!

– Заткнись, дура! – пропищал в ответ орк, морща мохнатую рожу от пронзительного женского крика, а правой рукой пытаясь крепче сжать поводья и успокоить занервничавшее при непривычных звуках животное. – Чего орешь, как будто чести лишают?! Успокойся, старушка, никого твои прелести не интересуют!

– Ах так, значит, СТАРУШКА?! – пуще прежнего заголосила прекрасная амазонка, выхватив из-за пояса нож и ловко метнув его в голову наглеца-обидчика.

Смертоносное лезвие почему-то не мелькнуло в воздухе, подобно молнии, не издало пронзительного свиста, а медленно проплыло, изменив в конце полета свою траекторию, и не угодило в ухмылявшуюся морду орка, а лишь слегка коснулось рогов ни в чем не повинного быка. Могучий воин из Шермдарнских степей повел себя странно. Вопреки ожиданиям, он не вступил в бой с покусившейся на его жизнь воительницей, а лишь мерзко рассмеялся и, развернув боком ездового быка, нанес сильный удар по отсиживающемуся на камне оруженосцу.

Бородатый мальчонка с сединой в волосах среагировал быстро, спрятался под щитом, но это его не спасло. Тяжелый топор с грозным жужжанием опустился на непрочную древесину, рассек щит надвое и скинул испуганно съежившегося упрямца с камня на землю.

– Вот и все, делов-то! – прогнусавил заметно повеселевший орк, а затем обернулся вполоборота и обратился к стоявшим поблизости боевым товарищам: – За работу, господа! Давайте не будем заставлять наших прекрасных спутниц томиться в ожидании!

«Представляю, насколь хороши спутницы орков, какие очаровательные прелестницы, просто милашки! Потные, грязные, волосатые, с бородавками на гнусных рожах бабищи размером с корову… Пахнут отвратно, а моются раз в месяц, и то если на марше приходится форсировать реку», – с отвращением подумал Штелер и, чтобы убедиться в правильности своего предположения, наконец-то открыл глаза.

Проклятый сон опять сыграл с бароном злую шутку. Дурманное видение ушло не сразу, а постепенно; иллюзорные образы из далекого небытия ненадолго подменили людей из реального мира. Но, к счастью, стоило лишь отяжелевшим векам подняться, а взору чуть-чуть проясниться, как призраки из детских сказок и глупых деревенских баек мгновенно исчезли, а их место заняли весьма привычные персонажи. Грозный орк на сопящем быке превратился в разодетого в парчу молодого красавца-вельможу, надменно восседавшего на породистом скакуне. Не менее уродливые товарищи воина – орки тоже стали людьми благородного происхождения, притом, судя по богатым одеждам и манере держаться, не уступающими вожаку ни в богатстве, ни в родовитости. Почти обнаженная амазонка оказалась все еще возмущающейся наставницей юной девы, Линорой, а старый не по годам оруженосец чудным образом превратился в жалобно стонущего, валяющегося на земле кучера.

Видимо, недовольный упрямством мужика аристократ ударил беднягу кнутом, а затем, схватив за шкирку, сбросил с козел кареты. Только этим можно было объяснить такое брезгливое выражение на ухоженной физиономии родовитого юноши и ту тщательность, с которой он протирал батистовым платочком запачканную о грязную и потную ливрею возницы перчатку.

Хоть до сих пор сотрясавшие воздух вопли возмущения сидевшей напротив дамы мешали Штелеру сконцентрироваться и быстро вникнуть в суть происходящего, но общий смысл конфликта он все-таки уловил. Барону было достаточно лишь слегка высунуть взъерошенную голову из окошка и мельком взглянуть на размытую дождем дорогу, небольшой пролом в досках покосившегося набок мосточка и на стоявшую перед ним карету, украшенную позолотой и герцогскими гербами на бортах, чтобы понять, что к чему…

Четверо юных отпрысков знатных семейств Вендерфорта и три дамы примерно того же возраста и сословия, которые теперь утомленно наблюдали за спором из окошка кареты, совершали увеселительную загородную прогулку. Судя по месту встречи и по привязанной к седлам всадников дичи, одной из целей выезда аристократов была охота на куропаток, а другой, возможно и главной, – небольшое романтическое приключение на лоне природы. В противном случае знатные юноши захватили бы с собой не менее дюжины слуг и им не пришлось бы опускаться до унизительного общения с мужиком на козлах.

Застигшая знатную молодежь врасплох непогода не только помешала невинному флирту на полянке с ромашками да лопушками, но и, размыв переправу через небольшой ручеек, грозила основательно подмочить репутацию светских особ. Герканские нравы были весьма суровы и не позволяли незамужним прелестницам отлучаться из родительского дома без надлежащего сопровождения, которого Штелер в кортеже титулованных девиц не заметил. Если отцы благородных семейств узнали бы об отлучке беспутных дочерей, да еще и в такой компрометирующей компании, то в страхе за вставшую под сомнение честь обязательно предприняли бы суровые меры: или поскорее бы выдали замуж дурех, или заперли их в монастырь, пока не нашлось бы достойной партии.

Именно по этой причине юные кавалеры сейчас и нервничали, именно поэтому они и собирались совершить действо, весьма напоминающее обычный разбой, а проще говоря, высадить из первой попавшейся на дороге кареты пассажиров, разобрать ее и смастерить некоторое подобие переправы. Только так кавалеры успели бы в срок вернуть дам своих распутных сердец под родительский кров, ведь у дворян не было под рукой топоров, а валить деревца, пусть даже молоденькие да тонкие, мечами – весьма сомнительное удовольствие, сравнимое разве что с выкапыванием ямы граблями или со штопкой чулок наконечником стрелы. Посылать же в город за подмогой при данных обстоятельствах было бы весьма неразумно. Во-первых, пришлось бы прождать немало времени, а во-вторых, это могло бы привести к распространению губительных для репутации слухов.

Естественно, кучер как мог противился гнусному произволу. Старшая попутчица Штелера, в отличие от обомлевшей подопечной, тоже пыталась оказать сопротивление распоясавшейся вендерфортской молодежи. Однако поскольку аристократы возниц и за людей-то не считали, а платья путешествующих вместе с морроном дам имели довольно плачевный вид после недавней встречи с лесными разбойниками и совсем не походили на одеяния знатных особ, то словесные аргументы наставницы, сопровождаемые метанием веера в противника, как и жалкие попытки возницы отбиться от господского кнута, были оставлены благородными лиходеями без внимания.

Кряхтя и жалобно сетуя на злодейку-судьбу, сброшенный с козел возница пополз к ближайшему кусту, где намеревался растереть ушибленный при падении бок и оттереть лопушком рассеченное кнутом лицо. О дальнейшей борьбе бедолага и не помышлял, он и так уже чуть было не преступил тонкую грань сурового герканского закона и едва не осмелился замахнуться на знатного дворянина поводьями.

Убрав с пути единственное и не очень-то серьезное препятствие в виде возницы, благородные господа заметно повеселели и тут же принялись осуществлять свой, мягко говоря, бессовестный план. Окажись Штелер на месте юнцов, то, скорее всего, поступил бы точно так же: дождался бы первой телеги, подводы, кареты и без угрызений совести быстренько бы пустил чужую собственность на дрова, предварительно утихомирив не словом, так кулаком возмущающихся хозяев. Однако не только люди, но и морроны эгоистичны по природе своей и неохотно входят в положение других. Штелеру не было дела до щекотливой ситуации, в которую случайно угодили аристократические сластолюбцы, не волновали его ни участь старенькой кареты, ни судьба обеих спутниц. Он лишь хотел засветло добраться до Вендерфорта, а зарвавшиеся молокососы неосмотрительно встали у него на пути.

По-молодецки лихо покинув седла, юноши дружно принялись за работу, как будто проделывать подобное им было не впервой. Один, самый старший, крепкий в плечах и, видимо, наиболее красноречивый из дружков, отправился отвлечь разговором необычайно взволнованных и совершенно не понимающих, что происходит, спутниц в герцогском экипаже. На его долю выпала далеко не простая задача: не только успокоить трепещущих барышень сомнительным заверением, что все вскоре уладится и их строгие родители не узнают о своевольной отлучке дочерей, но и убедить троицу во многом наивных созданий, что в действиях его товарищей нет ничего предосудительного с точки зрения гуманности и морали, что бессовестный разбой, чинимый сейчас у красавиц на глазах, на самом деле таковым не является. Сердца юных дев очень доверчивы к страстным речам, ласкающим слух интонациям вкрадчивого голоса и томным, наполненным восхищением и нежностью мужским взглядам. К тому же благородным девицам порою проще не замечать несправедливостей, творимых вокруг, верить явной лжи в блестящей обертке и успокаивать зачатки совести довольно примитивным суждением: «Это не моя забота, это дело мужчин!» В общем, хоть оратору и пришлось бы изрядно попотеть на поприще жеманных ужимок и изящных словесных выкрутасов, но, учитывая характер аудитории, его миссия была просто обречена на успех.

Тем временем двое других «благородных разбойников» принялись распрягать чужих лошадей, а предводитель аристократической шайки, тот самый белокурый тощий юнец с длинными вьющимися волосами, что сбросил с козел кучера, прямиком направился к дверце кареты. На тонких губах юноши играла ухмылка, а в узеньких лисьих глазках светились нездоровые огоньки. Похоже, ему даже понравилось, что дамы не поддались словесным уговорам, что ему теперь предстояло силой высадить не только продолжавшую возмущаться наставницу, но и ее побелевшую от страха, вжавшуюся в угол салона воспитанницу. О присутствии же в экипаже мужчины, да еще при мече, проказники, естественно, и не подозревали, ведь пьяный засоня не подал голоса в самом начале спора, не встал, как должно настоящему рыцарю, на защиту сопровождавших его женщин, да и из окошка кареты выглянул всего разок, и притом очень осторожно.

– Пожалуйте на воздух, Ваша Ворчливость! – не скрывая презрительной насмешки ни в голосе, ни на лице, произнес молодой вельможа, рывком распахнув дверцу кареты и даже не удосужившись протянуть дамам руку. – Нам уже опостылел ваш визг, а вот зайчата да ежики – весьма благодарные слушатели, ни слова поперек не скажут! Уверен, им понравится ваше занудство на тему морали, а ваш прелестный голосок, возможно, даже поспособствует их плодовитости, ведь…

Уже почти справившиеся с упряжью товарищи громко захохотали в одобрение язвительной речи негодника. Им обоим не терпелось узнать, каким таким образом осипший голосок выражавшей недовольство дамы может поспособствовать размножению мелких лесных зверьков, однако как раз концовки интригующей речи грабителям услышать не довелось. Едва предводитель их маленькой банды распахнул дверцу и протянул руку, чтобы ухватиться за подол платья Линоры, как перед его расплывшимся в мерзкой ухмылке лицом тут же возникла грязная подошва стоптанного сапога.

Никто из грабителей не услышал звука удара, то ли из-за ржания взволнованных лошадей, то ли из-за дружного дуэта кричащих дам, которым так и не суждено было покинуть карету и вдоволь насладиться обществом ежиков, зайчиков и прочей мелкой лесной живности. Не заметили молодые дворяне и самого сапога, лишь на долю секунды показавшегося из салона кареты и тут же вновь скрывшегося в ней, но зато их взорам предстала небывалая картина, опровергающая привычное представление, что человек не птица и не умеет летать.

Широко раскинув в стороны руки и издавая пронзительный писк окровавленным ртом, их белокурый товарищ воспарил над землей и, быстро размахивая передними конечностями, пролетел целых пять-шесть шагов. Возможно, он смог бы улететь и дальше, если бы на его пути не встретился толстый ствол дерева. В детстве вельможи, конечно, слышали сказки о феях, дарующих людям способность летать. Они вполне могли бы допустить, что ворчливая дама в карете оказалась одной из добрых волшебниц, наделяющих людей чудесными способностями, да вот только увиденный ими полет был довольно странным, неестественным, совсем не таким, каким он представляется людям в приятных снах. Во-первых, ни одному здравомыслящему человеку и в голову не придет, что можно летать задом наперед, да еще так интенсивно дрыгая ногами, что в воздухе слетают перевязь и сапоги. Во-вторых, за пролетевшим мимо незадачливых грабителей с разбитым лицом протянулся омерзительный шлейф из кровавых брызг и мелких осколков, как созерцатели полета чуть позже догадались, выбитых зубов.

Дворяне обомлели, они не успели понять, что произошло, и, как следствие, даже не схватились за мечи, ведь с момента чудесного взлета и до весьма болезненного приземления их товарища прошло не более пары секунд. Когда же обмякшее тело неудачливого оратора коснулось земли, проклятая карета извергла из своих недр настоящее чудовище. Оно выпрыгнуло наружу: грязное, потное, в рваных лохмотьях когда-то дорогого камзола и в клубах зловонных паров, частично винных, частично иного свойства. Крепко сжимая в правой руке покрытый старой, запекшейся кровью меч, а в левой – короткий узкий кинжал, оно взирало на них опухшими, налившимися кровью глазищами и что-то бормотало, но так неразборчиво, что слова родного для юношей герканского языка слились в единый протяжный звук, временами напоминавший то сопение, то рык. Растрепанные, торчащие клочками волосы на голове и как будто ощетинившиеся усы, борода да брови лишь добавляли ужаса внезапно возникшей перед грабителями особе. Первое впечатление, первый страх, что они угодили в лапы свирепого монстра, в лучшем случае оборотня, с течением времени не прошел, а, наоборот, заметно окреп. Благородные господа одновременно отпустили поводья и, не сговариваясь, бросились наутек.

На этом, собственно, неприятное дорожное приключение могло бы благополучно закончиться. Штелер не жаждал крови распоясавшихся глупцов и считал ужас, который он на них нагнал своим эффектным появлением, вполне разумным наказанием. К тому же самый пакостный и задиристый негодяй, отдыхавший сейчас под дубком, лишился передних зубов и еще долго не смог бы упражняться в злословии, да и потом нечасто открывал бы щербатый рот, боясь стать всеобщим посмешищем.

Как ни странно, но все сложилось наилучшим образом. Двое напуганных аристократишек шустро запрыгнули в седла и вот-вот должны были пришпорить коней, а кучер в ливрее герцога уже стеганул лошадей и принялся поспешно разворачивать карету, чтобы погнать ее обратно в лес, куда угодно, лишь бы подальше от этого проклятого места. Однако, как водится, в любой компании всегда найдется герой, который все испортит и из-за своих глупых амбиций доведет любую разрешимую довольно мирным путем ситуацию до кровавого и, по большому счету, никому не нужного абсурда.

– Стоять, скотина! Куда лошадей погнал, мразь?! – выкрикнул красавчик, до этого момента тешащий разговорами дам, и, ловко вскочив на козлы, отвесил сжавшемуся от страха вознице звонкую оплеуху, после чего спихнул слугу на землю ударом ноги в спину. – Кто приказывал трогать?! Я иль, быть может, виконт?! А вы, господа!.. – проучив трусливого кучера, не в меру бойкий юнец принялся стыдить не более храбрых товарищей. – Стыдно! Нарвиса в беде бросили! И кого испугались?! Какого-то жалкого, грязного забулдыгу в вонючем рванье!

Все еще стоявший в грозной позе и продолжавший рычать Штелер пропустил слова «грязный забулдыга» мимо ушей. Это было правдой, тем более что в последнее время подобные отзывы моррон частенько слышал от всяких самовлюбленных, разодетых в дорогие наряды бездельников. Не оскорбила его и вполне адекватная оценка поистрепавшегося платья, а вот необоснованная характеристика «жалкий» резанула слух. В воспаленном мозгу моррона, кстати начинавшего потихоньку трезветь, возникла нестерпимая потребность доказать переоценивающему свои силы молокососу обратное методом сдирания и выворачивания наизнанку его холеной, слегка смугловатой шкуры. Желание у опального барона имелось, а подходящие инструменты он уже держал в руках. К тому же зарвавшийся оппонент совершил опрометчивый поступок, весьма облегчавший задачу.

После своей пламенной речи, более походившей на воззвание, юноша не выхватил из-за пояса пистолет и благоразумно не выстрелил, а, спрыгнув с козел кареты, уверенным, мерным шагом направился к Штелеру, лишь поглаживая ладонью правой руки рукоять висевшей на боку шпаги. Возможно, у иного противника возник бы вполне уместный вопрос «почему?»: почему молодой боец так самоуверен, не воспользовался явным преимуществом в оружии, а решил устроить некое подобие честного поединка? Однако именно такого поворота событий моррон и ожидал. Он знал ответ на это «почему?», который, кстати, был довольно простым и даже закономерным.

Человек – тот же зверь, но только разумней и хитрее. Жизнь человека куда более многогранна, и поэтому если в стаде баранов или в волчьей стае всего один вожак, то в любом сообществе людей: в разбойничьей шайке, в боевом отряде, в компании бездельничающей молодежи или в целом королевстве – не важно, их как минимум два. Один вдохновляет собратьев делами, другой – пленяет их умы красивыми речами; один отвечает за крепость тел бойцов, второй – за боевой дух; первый отождествляет собой грубую силу; второй – живость ума и дерзость языка. Еще ни одному предводителю не удавалось объять необъятное и быть единственным, бесспорным, абсолютным лидером в своей стае. Пусть страной управляет король, но что он без армии и духовенства? Пусть грубая мужская сила в цене, но любая компания развалится без веселых повес и коварных задир!

Тщедушный юнец по имени Нарвис был шутом и главным злословом в компании аристократической молодежи. Он придумывал забавы для своих скучавших дружков и был первым, кто в них пускался, подавая более робким и стеснительным товарищам дурной пример. За это его и ценили! Однако когда кто-то давал проказникам и весельчакам отпор, место лидера тут же занимал «дамский угодник», бывший, судя по всему, лучшим бойцом. Трудно сказать, какой из предводителей знатной вендерфортской молодежи был главнее. Скорее всего, оба вожака гармонично дополняли друг друга и уж точно не думали соперничать между собой, деля пальму первенства. Один был душой компании, а другой – ее кулаком; одному доставалось признание товарищей, а другому – их уважение и внимание дам. Молодые барышни любят наделенных силой красавцев и редко ценят изобретательный ум.

Темноволосый, высокий и статный юноша не дошел до Штелера примерно пяти шагов, остановился и принялся оценивающе разглядывать будущего противника. Самоуверенность бойца разумно попятилась, уступив место внезапно проснувшейся и подоспевшей на подмогу интуиции. Видимо, провидец – внутренний голос – стал назидательно нашептывать красавчику, что «забулдыга» не так-то и жалок, как показалось с первого взгляда. Юноша молчал, не желая тратить слова на пустую болтовню, ведь замершие возле лошадей дружки и прильнувшие к окнам спутницы в шикарной карете ждали от него не слов, не утомительной дискуссии, а быстрой и красивой победы. В то же время он опасался вступить в бой, пока не поймет, с кем имеет дело.

Моррон не знал имени красавчика, с кем он вскоре будет вынужден скрестить мечи, но на оценку противника потратил куда меньше времени, чем его менее опытный в ратном деле оппонент.

«Высокий, крепкий, старше своих собутыльников года на три-четыре. В армии не служил, иначе общался бы с компанией постарше, а не якшался с сопливой мелюзгой. Хотя как знать, возможно, он не так богат и знатен, поэтому через детишек ищет способ, завоевать милость отцов.

Оружием владеет хорошо, притом обеими руками, хотя от природы правша. Слева на лбу едва заметный шрам, наверняка под камзолом с десяток таких же царапин да следов от уколов. Любит подраться, притом на публике. Победа в поединках – основа его авторитета, однако труслив, если почувствует, что я сильнее, в драку не ввяжется, начнет, слюнтяй, загрязнять воздух словами, ища достойный путь и ретироваться, и позора избежать. Вряд ли найдет, чересчур самолюбив да прямолинеен.

В общем, боец средненький, чуть хуже, чуть лучше… ничего особенного, но и не профан. А вот его оружие достойно похвал, мне бы такую шпажку! Довольно легка и тонка, чтобы работать кистью, а не рубить сплеча, но в то же время, судя по ножнам, лезвие достаточно надежное, чтобы не только парировать, но и принять удар моего меча. Перекрестье изогнутое, нужно быть осторожней, в бою он может внезапно поменять хватку или быстро сменить руку. Сперва подержусь на дальней дистанции, на рожон не полезу, а там видно будет…»

Решив выждать, Штелер уступил противнику почетное право начать бой первым, в конце концов, ведь именно юноша подошел к нему, а не наоборот, и, следовательно, по правилам рыцарского этикета он должен был бросить вызов, а Штелер либо его принять, либо наложить отказом клеймо бесчестия на свое имя. Впрочем, что-что, а честь рода в данный момент волновала моррона меньше всего. Во-первых, он путешествовал инкогнито, во-вторых, имя барона ванг Штелера и так было запятнано позором измены герканской короне, и новое маленькое пятнышко грязи жалко бы смотрелось на фоне ушата вылитых на него не так давно нечистот. И, наконец, в-третьих, став морроном, бывший полковник жил совсем по-иному и мерил жизнь непривычными для других мерками. В отличие от дворян и представителей низших сословий Штелер не делил людей на особ благородного и не очень происхождения, на законнорожденных и байстрюков, на герканцев и инородцев, на молящихся правильным образом и иноверцев. По его мнению, все люди подразделялись лишь на три категории: те, кто ему помогал; те, кто стоял у него на пути; и серая, безликая масса, пока незнакомая, пока аморфная и нейтральная, но постепенно распадающаяся и медленно пополняющая первую и вторую группы.

Противник медлил, тратил время моррона из-за своей нерешительности, таким образом, несмотря на его бездействие, стал медленно, но верно превращаться из нейтрала во врага. В принципе, у юноши был еще шанс изменить к себе отношение. Ему было достаточно лишь убрать ладонь с рукояти и сделать шаг в сторону, к чему он, собственно, и клонился, но, как всегда, в дела мужчин не вовремя вмешались дамы. Впрочем, грех их винить, они толкнули юношу на опрометчивый шаг по глупости, а не со злого умысла. Когда эмоции берут верх, здравый смысл пугливо забивается в самый дальний уголок прекрасной девичьей головки и ни за какие посулы вылезать оттуда не собирается.

– Одо, ну долго нам еще ждать?! Что ты возишься с мозгляком?! – прозвучал из кареты с герцогским гербом молодой женский голосок, хоть и выражающий крайнее недовольство, но приятный на слух. – Отец сегодня из столицы возвращается. Если не успеем, не сносить тебе головы! И вам тоже, господа, не поздоровится!

Как рассудил Штелер, последняя фраза была обращена к топтавшейся возле лошадей парочке. Страх перед гневом самого герцога и немилость его голосистой доченьки все-таки заставили боявшихся обнажить шпаги юнцов прекратить без толку теребить конскую упряжь и отправиться на помощь к своему задумавшемуся вожаку.

– Не надо, я сам! – подал знак дружкам остановиться противник Штелера, звавшийся Одо, и во имя своего пошатнувшегося авторитета все-таки принял нелегкое решение начать бой.

Наконец-то уж было затосковавший Штелер услышал лязг стали, покидающей ножны, наконец-то увидел перед собой бойца, а не ростовщика, чересчур долго оценивающего попавшееся ему на глаза старье и вусмерть замучившего самого себя вопросом, выгадает ли он от сделки или потерпит убытки.

Как и полагал моррон, бой начался резко и неожиданно, без предупреждения, без предварительного разогрева несильными, пробными ударами и без совершенно ненужных лишних оскорблений. Вместо того чтобы, как принято у большинства юных, чересчур осторожных бойцов, начать кружить вокруг противника, надеясь по четкости его движений вычислить слабые места в обороне, а также определить скорость реакции оппонента, Одо ударил сразу. Всего одним прыжком юноша сократил дистанцию вдвое и вошел в глубокий выпад, метя острием шпаги точно в солнечное сплетение врага. Зная, что не успеет отразить молниеносный укол более тяжелым мечом, Штелер положился на быстроту ног и отпрянул вбок, так что кончик шпаги лишь слегка царапнул ткань и без того рваного рукава. Ответного удара не последовало, моррон трезво оценил скоростные качества противника и понял, что не успеет ни полоснуть кинжалом по кисти, ни срубить вроде бы незащищенную голову Одо мечом.

Бойкий юнец не обманул ожиданий более опытного бойца. Лезвие шпаги попортило одежду моррона и тут же скользнуло обратно, а его хозяин быстро вышел из глубокого выпада и нанес следующий, рубящий удар. Легкий клинок шпаги проделал в воздухе дугу и буквально в следующий миг ринулся к горлу моррона, притом коварно, снизу, намереваясь хотя бы едва полоснуть его кончиком, если не разрезать артерию, то уж точно причинить боль, а затем, используя силу инерции, вернуться с пика своего дальнейшего взлета и обрушиться на раскрасневшуюся, потную физиономию Штелера по скользящей косой сверху.

Барон знал этот прием, он назывался «виверийский росчерк» и был весьма популярен среди любителей покрасоваться на глазах у впечатлительных дам. Впрочем, положа руку на сердце, Штелер признавал, что трехэтапная комбинация была не только эффектной, но и эффективной, да и за ее исполнение юнцом был готов поставить наивысший балл.

Однако и на этот раз шпага противника лишь дважды полоснула воздух, так и не задев отпрянувшего назад лица. Разочарованный второй подряд неудачей, Одо не потерял хладнокровия, как это случилось бы с доброй половиной его сверстников, а, наоборот, стал действовать осмотрительней и хитрее, разбавляя новые комбинации довольно простыми, но быстрыми и точными одиночными ударами. Штелер не отвечал, лишь сохранял дистанцию, что было довольно сложно, и не поддавался на провокации, прекрасно зная, что некоторые противники очень любят якобы совершать ошибки и случайно открываться для удара. Образно выражаясь, они кладут в мышеловку свежий пахучий сырок и надеются, что наивный зверек попадется.

Для зрителей прошла всего пара минут утомительного, однообразного действа, более походившего на танец, чем на бой, ведь клинки дуэлянтов ни разу не поприветствовали друг дружку звоном при встрече, зато ноги и все остальные части тел сражавшихся проделывали невероятные как по быстроте, так и по сложности движения. Дамы в карете с герцогским гербом скучали, юноши возле лошадей тоже были не в восторге от увиденного. Молодая знать ожидала совсем иного, она жаждала скрежета стали и крови. К тому же были еще обстоятельства, о которых не следовало забывать.

– Да что вы возитесь, барон?! Быстрее заканчивайте! Времени нет пируэты выписывать! Хотите потанцевать, так приходите завтра на бал! – вновь донесся из экипажа герцога рассерженный девичий голосок.

Выкрик дамы на долю секунды привел Штелера в замешательство. Естественно, дочурка правителя Вендерфорта обращалась не к нему, а к сопернику, но как было не среагировать на титул, который он носил в течение долгих лет? К тому же сам голосок нетерпеливой прелестницы уж больно напоминал чудесные звуки, издаваемые прекрасным ротиком той женщины, которую Штелер изо всех сил старался забыть. Он гнал прочь мучительные думы о ней и даже запретил себе произносить имя, когда-то заставлявшее его сердце таять и дрожать в предвкушении сладкой неги.

Всего секундного замешательства порою достаточно, чтобы лишиться головы. Штелер отвлекся на мысли, немного поздновато отпрянул назад при очередной атаке противника, и в результате острая, холодная сталь больно ужалила его в левый бок. Укол был не опасным, но болезненным, да и кровь, тут же хлынувшая из свежей раны, перепачкала и без того неприглядный камзол. Мужская часть аристократической компании, за исключением очнувшегося Нарвиса, предпочитавшего в данный момент горевать над своей безвозвратно попорченной внешностью, одобрительно закричала и громко захлопала в ладоши. Дамы в одной карете весело защебетали, а из другого экипажа донесся грудной, сдавленный вздох, испущенный, конечно же, не притихшей на время поединка Линорой.

Одо приободрился и стал развивать успех, однако, несмотря на кровоточащую рану в боку, противник по-прежнему соблюдал дистанцию и не подпускал его к себе ближе, чем на расстояние в полтора клинка. Затем, отпрыгнув еще пару раз от укола и рубящего сильного удара сверху вниз, Штелер наконец-то решил перейти к активным действиям, притом отнюдь не из-за боязни истечь кровью. Колотая рана в боку быстро затягивалась и уже почти не причиняла боли. Он достаточно изучил противника, да и время стало играть против него. «Танец» с оружием истощал силы бойца, который был не только гораздо старше врага, но и мучился с похмелья. Моррону лишь оставалось выбрать подходящий момент для молниеносной контратаки, и счастливый случай не замедлил представиться.

Сделав несколько обманных финтов и ложных движений, Одо прыжком сократил дистанцию и ушел с уколом в очередной выпад. На этот раз Штелер не отпрыгнул, а, наоборот, упал на колени, притом немного вперед, одновременно отражая проносящееся над головой лезвие шпаги кинжалом. Не ожидавший его падения, да и уже привыкший к постоянным отскокам юноша даже не успел осознать своей роковой ошибки, как его живот чуть повыше ремня пронзил меч. Лезвие прошло снизу вверх, мгновенно разрывая напрягшиеся мышцы брюшины и углубившись во внутренности.

Согласно неписаным правилам боевого искусства, Штелеру следовало бы довести начатое до конца: пронзить юношу насквозь и, во избежание его ответного, идущего из последних сил удара шпагой по голове, резко провернуть меч, не только расширяя рану, но и заставляя тело врага забиться во всепоглощающих судорогах боли. Однако победитель поступил иначе, можно сказать, проявил слабоволие и неуместный гуманизм, которые, вполне возможно, возымели бы плачевные последствия. Он вытащил из раны меч и, не в силах быстро подняться с колен, упал на траву, пару раз перекувырнулся, отдаляясь от так и застывшего в выпаде врага, а только затем, уже не спеша, встал на ноги.

К тому времени придерживающее левой рукой свои внутренности живое изваяние наконец-то издало первый хрип, заменивший крик, и, обильно орошая траву капавшей с распоротого живота и идущей ртом кровью, повалилось на спину и закрутилось волчком, борясь с обрушившимся на него шквалом боли. Зрители были в шоке от жестокой развязки вроде бы невинного «танца», к которому уже успели привыкнуть. Из обеих карет донеслись стоны да охи; обезображенный Нарвис на миг позабыл о собственном горе и застыл, широко разинув окровавленный, беззубый рот; и только дружки поверженного вожака, обнажив шпаги, сделали шаг вперед, но уж больно нерешительно, как будто исполняя обязательный ритуал, иным словом, ничего не меняющую, но успокаивающую совесть формальность. Одного взгляда моррона оказалось достаточно, чтобы мстители отступили и вложили оружие в ножны.

– Лучше дружку помогите! – изрек запыхавшийся Штелер, отдаляясь от места схватки, но на всякий случай не убирая меча, с лезвия которого свисала и капала отвратительная багровая масса.

Не тратя драгоценного времени, ведь испуг молодых аристократов мог в любой миг смениться приступом лютой ненависти и привести к новой, на этот раз уже совместной атаке, Штелер приблизился к стоявшему прямо напротив размытого мосточка экипажу вельмож и двумя сильными ударами меча срубил с петель дверцу. Это ему удалось, поскольку кузнецы герцога заботились прежде всего о красоте, а не о прочности конструкции, предназначенной в основном для парадных выездов и недалеких поездок. Правитель Вендерфорта, да и все члены его семейства, покидали пределы города и окрестных владений нечасто, но вот зато кареты меняли не реже, чем раз в пять лет. Так требовал высокий статус аристократической династии, дамы из рода герцога Вендерфортского не могли, не имели права позволить себе отставать от веяний дворцовой моды.

Внутрь украшенного дорогой обивкой салона полетели щепа и кровавые брызги с меча. В ответ оттуда послышались визги, шебуршание складок платьев, учащенное хлопанье вееров и шепот страстной мольбы, обращенной то ли к пришедшему по их души чудовищу, то ли ко Всевышнему. Моррон не хотел еще пуще пугать не привыкших к жестокостям дамочек, да и желание побеседовать в нем не проснулось, поэтому, воткнув в землю меч с кинжалом, победитель схватки, по-стариковски кряхтя, нагнулся, поднял украшенную позолотой с золотыми завитушками дверцу и, забавно переваливаясь с боку на бок, потащил добычу к размытой дождем переправе.

Кучер в широкополой шляпе с длинным пером и яркой, красно-золотистой ливрее, то есть в цветах герцогского герба, не стал противиться произволу и благоразумно ретировался. Он затрусил под защиту с ног до головы перепачканных кровью господ, отчаянно рвущих на себе дорогие камзолы да белоснежные рубахи, чтобы перевязать ужасную рану уже притихшего, потерявшего добрую половину крови и сознание товарища. Слуга герцога сбежал, а вот возница, нанятый Штелером в Линдере, наоборот, воспрял духом, выбежал из кустов и, правильно истолковав действия пассажира, принялся быстро запрягать лошадей.

К сожалению, одной, даже очень большой дверцы оказалось недостаточно, чтобы заполнить брешь в мосту. Штелеру пришлось вернуться за другой и повторить акт вопиющего, да и к тому же двойного вандализма: во-первых, рубки на дрова почти произведения искусства, а во-вторых, затупливания о древесину далеко не плохого боевого меча, доставшегося ему в качестве трофея в одном из портовых кабаков Денборга.

На этот раз изнутри кареты не донеслось ни звука, ни жалобного писка. Воспользовавшись отлучкой «чудовища», оставшиеся без защитников барышни убежали в лес. Оно было и к лучшему, Штелер не горел желанием созерцать испуганные рожицы молоденьких вендерфортских красоток, а вот о том, что он не увидел самого бегства, моррон сильно пожалел. Одна лишь мысль о том, как чопорные модницы несутся наперегонки, задрав длинные платья со множеством нижних юбок, и как летит пудра с их лиц и париков, заставила начинающего женоненавистника широко улыбнуться. Впрочем, радость продлилась недолго. Погрузившись в сладостный мир комичной фантазии, вандал уронил на ногу дверцу, а после того, как отчертыхался и отпрыгал свое, о грезах больше не помышлял.

С грехом пополам проклятый мост был восстановлен. По крайней мере, одну карету он выдержать мог, как Штелер на то искренне надеялся.

– Давай, давай шустрее, дружище! – что есть мочи прокричал кучеру моррон, призывно взмахивая руками. – Промедлишь, мало не покажется! И тебе на орехи достанется!

И правда, повод для беспокойства был, притом довольно основательный. Наконец-то прекратив хныкать да горевать над своим хоть и неприятным, но далеко не смертельным ранением, Нарвис стал подзуживать, взывая к мести, кое-как перевязавших живот Одо дружков. Надо сказать, речь юнца была не безуспешной. Не решаясь реализовать численное преимущество – трое против одного в ближнем бою, – разгоряченная ненавистью молодежь схватилась за пистолеты. В воздухе уже давно засвистели бы пули, если бы оружие было заряжено. Коря друг дружку за неосмотрительность, троица бросилась к лошадям, к чьим седлам были привязаны охотничьи мушкеты.

Задержка сыграла моррону и его попутчикам на руку. Он как мог помог кучеру провести более легкую и значительно меньшую, чем герцогский экипаж, карету по разваливающемуся под колесами мосту, а затем, ухватившись обеими руками за открытую для него дамами дверцу, запрыгнул на подножку. Это произошло как раз в тот самый момент, когда за спиной грянул залп из трех слившихся в один выстрелов.

Шквал мелкой дроби забарабанил по спинке и крыше кареты, изнутри донеслись испуганные крики, тут же разделившиеся на ругань и плач, а в сшитой из толстой кожи одежде кучера появились три новые дырки.

«Какое счастье, что господа-аристократы выехали пострелять куропаток, а не медведей! Дробь мелкая, повезло так повезло!» – подумал моррон, ощущавший присутствие в спине около дюжины крошечных, ужасно жгучих предметов.

Возница оглянулся и тут же понял, что хозяин ранен гораздо сильнее, чем он, и без посторонней помощи ему внутрь кареты не забраться. Благодарный за отмщение, а также и спасение его старенькой развалюхи, мужик захотел помочь и начал потихоньку тормозить разогнавшихся лошадей, однако пассажир и защитник не оценил его благих помыслов.

– Гони, сволочь, гони! – прокричал что оставалось сил Штелер, раскачиваясь на открытой дверце, и сам ужаснулся своим словам.

Из дальнего, запертого на дюжину крепких замков закутка памяти вдруг всплыли воспоминания и образ той, от которой он впервые эти слова услышал: манящий и желанный образ женщины, которую он тщетно пытался забыть.

Глава 3

Призраки прошлогои настоящего

Когда в спину жалит дюжина свинцовых ос, шаткая дверца, на которой ты повис всем телом, раскачивается взад-вперед на полном ходу, а напуганный кучер усердно исполняет твой же приказ и гонит лошадок что есть мочи, необычайно трудно, почти невозможно, попасть внутрь кареты. Компания разъяренных юнцов у размытого мостка уже давно осталась позади, а Штелер все мотался из стороны в сторону, крепко вцепившись обеими руками в жалобно скрипящую дверцу, и выделывал левой ногой в сапоге с наполовину оторванной подошвой невероятные кренделя в попытке хотя бы зацепиться носком за ступеньку. Попутчицы не могли ему помочь, но, к счастью, и не мешали лишь раздражающими при данных обстоятельствах советами да сетованиями.

Наконец-то попытки барона завершились успехом. Его нога не только попала на подножку, но и не сорвалась, когда карету в очередной раз тряхнуло, а болтавшегося снаружи пассажира сначала отбросило назад, затем – с удвоенной силой – кинуло вперед. На удивление ловко перебирая онемевшими ладонями по тонкому, скользкому краю, Штелер подобрался чуток ближе и, оттолкнувшись всем телом, совершил прыжок внутрь экипажа, в результате которого сам моррон оказался в ногах у одновременно вскрикнувших дам; к его ранениям добавился разбитый о днище нос; а несчастная дверца, послужившая опорой для толчка, треснула пополам и отвалилась.

– Да что же вы, милостивый государь, так неаккуратно! Все платья запачкали! – еще не успев подняться, услышал Штелер над самым ухом занудное ворчание Линоры, к которому, как ни странно, уже привык. – Ладно мое, а как госпоже баронессе в доме жениха в таком наряде появиться? Я его только в порядок немного привела, а тут ваши лапищи! И как вас только угораздило так перепачкаться?! Просто талант какой-то! Вот, правду говорят, любитель выпить всегда грязь найдет и других замарает!

Если бы моррон чуть меньше устал, то непременно бы рассмеялся. Обвинение наставницы прозвучало так нелепо и неуместно, что для возражений просто не находилось слов, а смех стал бы единственно достойной реакцией на такое заявление. Он только что выиграл бой, он пострадал за общее дело, сберег попутчицам нервы и туфельки, которые они могли бы поистрепать во время пешей прогулки по лесу до самых ворот Вендерфорта. Его же не только не поблагодарили за геройский поступок, но принялись корить по пустякам, кстати во многом от него не зависящим.

Штелеру захотелось что-то ответить. Его почему-то раззадорило сердитое брюзжание женщины, хоть и не очень молодой, но не растерявшей за последние десять-пятнадцать лет своей красоты. Испепеляющий презрением взгляд карих глаз лишь подчеркивал красоту привлекательного лица, слегка смугловатая кожа изысканно гармонировала со сжатыми в струнку пухлыми губками. К сожалению, на даме был чепец, но если бы его снять, черные волосы потекли бы на плечи пленительным водопадом. Впечатляющие округлости форм и тонкую талию не прятало даже чересчур строгое дорожное платье, по крайней мере опытный мужчина с хорошей фантазией мог разглядеть под толстой, нарочито грубоватой тканью все, что хотел.

Моррон подловил себя на том, что смотрит на ворчливую попутчицу глазами мужчины и что внутри все продолжает расти желание вступить с нею в увлекательную перепалку, пленить остроумием, ради собственного удовлетворения пару раз загнать красивую ворчунью в неудобное положение четкими и изысканными умозаключениями. Именно так в большинстве случаев и начинается флирт: со словесного противоборства, не переходящего, однако, незримой грани и не вступающего на тупиковый путь взаимных оскорблений.

Штелер был готов вступить в забавную игру, но, к несчастью, в его голове царила полнейшая пустота. На ум не приходило ни одной яркой мысли, ни одной достойной озвучивания реплики. Поскольку желание не соответствовало в данный момент необычайно скудным возможностям, защитнику дам оставалось лишь утереть идущую носом кровь и, стараясь больше не пачкать ничьих нарядов, подняться и сесть на скамью. Несколько секунд барон ощущал неловкость и душевный дискомфорт. Он должен был что-то сказать, что-то ответить и плавно перевести разговор на более приятную тему. Обе дамы смотрели на него и ждали хоть какой-то реакции, но, как назло, язык мужчины присох к гортани, а рвущийся в бой разум заперло на замок вредное стеснение.

Как ни странно, достойный выход из неловкой ситуации помог найти кучер, причем сам того не подозревая. Лошади вдруг замедлили бег, а деревья за окном замелькали не так часто. Экипаж проехал с десяток-другой шагов, затем под звук «Пру-у-у!» совсем остановился. Не столько встревоженный нежданной задержкой, сколько обрадованный возможностью прервать затянувшееся, явно гнетущее не только его молчание, Штелер покинул карету.

Вопреки ожиданиям какого-то подвоха, дорога оказалась совершенно свободной. Впереди не виднелось ни встречного экипажа, с которым нельзя было бы на ходу разъехаться, ни поваленного дерева, преграждавшего путь, лишь развилка. Правое ответвление вело к Вендерфорту, о чем гласил покосившийся указатель с едва читавшимися буквами, а левая колея, проторенная по траве и грязевой жиже, уходила к опушке леса, где резко поворачивала и тянулась вдоль пшеничного поля к какой-то небольшой деревушке.

– В чем дело, братец? Что встал? Седалище, что ль, взопрело иль дружков-разбойничков поджидаешь? – пошутил моррон, сердцем чуя что-то неладное.

Нет, дело, конечно же, было не в лесных грабителях, нападавших на одиночные экипажи, случайно или по злому умыслу возниц заезжающие вот в такие глухие закутки. Преступный сговор спрыгнувшего с козел и стыдливо прячущего глаза кучера с шайкой мерзавцев был сразу исключен бароном из числа возможных причин остановки. Во-первых, они находились слишком близко от города; там, где довольно часто проезжали конные патрули. Во-вторых, после того, как сейчас мнущийся от нерешительности и делающий вид, что подтягивает съехавшую подпругу одной из лошадок, мужик увидел своего пассажира в бою, он не отважился бы познакомить его со своими лесными дружками, если же, конечно, теоретически допустить, что такие имелись. И, в-третьих, эта причина казалась самой веской, пассажиров было бы просто бессмысленно грабить, с них нечего взять, кроме драных штанов да парочки поистрепавшихся в дороге платьев. Свой тощий кошель Штелер добровольно отдал кучеру еще до отъезда, а все, чем пропойца разжился в пути, было благополучно промотано по придорожным кабакам. В данный момент при бывшем бароне не было даже оружия, ведь меч с кинжалом остались воткнутыми в землю на месте схватки. Впопыхах, вынужденный быстро ретироваться победитель о них совсем позабыл. Что же касалось имущества благородных дам, то у них при себе не было ни украшений, ни багажа. Их уже до этого успешно ограбили, а спаситель девичьей чести был тогда настолько пьян, что не смог пуститься в погоню за быстро разбежавшимся разбойным отребьем, прихватившим с собой все ценные безделушки.

– В чем дело, скотина?! Отвечай, не мямли! Что ты там от меня за конским задом прячешься, рожа гнусная?! – не дождавшись вразумительного объяснения, повторил свой вопрос моррон, но на этот раз уже грозно подбоченясь и со сталью в голосе.

– Не серчайте, милостивый государь, но дальше я не поеду, – донеслось из-за лошадиного крупа несвязное бормотание. – До Вендерфорта с полторы мили всего. Вы с благородными госпожами легко доберетесь… И четверти часа не пройдет, как лес закончится, стены городские увидите. А я… Вы уж извиняйте, окольными путями в Линдер возвернусь, я ужо страхов натерпелся…

– Что за бред?! – воскликнул возмущенный Штелер, нахмурив густые брови. – Какое еще пешком?! Ты что, ополоумел?! От тряски мозги в пятки залетели?! Так я живо тебе их на место возверну! Забылся, свинья?!

Пораженный и оскорбленный услышанным Штелер быстро обошел лошадей, намереваясь задать зарвавшемуся мужику хорошую трепку. Однако кучер не побежал, не поспешил спрятаться в лесу и даже не пытался оказать сопротивление, а шлепнулся рассерженному нанимателю в ноги и так крепко их сжал трясущимися пальцами, что чуть не разорвал протертую ткань штанов.

– Ваша милость, помилосердствуйте, не губите! Во имя Небес прошу, у меня детки малые! Нельзя мне в Вендерфорте появляться, никак нельзя! – быстро запричитал мужик, заискивающе глядя моррону в глаза и умело выдавливая из себя скупую слезу. – Господа-то те и дамочки их жуть какие знатные были… Поди, с самим герцогом местным в родстве! Герб-то на каретке ихней видели?! Вам-то что, вы-то в городе скроетесь, приоденетесь, и всё… не узнают вас, не сыщут. Стража прежде всего карету мою искать кинется, а как найдут, супостаты, так шкуру с меня батогами спустят да лошадок отберут… Ради всего святого, милости от вас прошу! Не губите, прогуляйтесь до города ножками, тут недалече уже, ничуть не устанете!

Как ни горько это признать, а трусливый возница был прав. В мыслях Штелер грубо обругал себя за то, что не подумал, как его лихие действия скажутся на других. Дамам ничего не грозило, сразу по приезде они скроются в доме жениха баронессы, явно столь же знатного и влиятельного, как шалящая по лесам молодежь. К тому же им никто и не выдвинет серьезных обвинений, разве что слегка пожурят Линору за допущенное в благородном обществе сквернословие и за неумение наставницы выбирать попутчиков. Его самого в Вендерфорте ни стражникам, ни слугам вельмож не поймать, а если кто и умудрится выследить барона в родном городе, где беглецу с детства известна каждая улочка, подворотня да закоулок, то удачливый следопыт весьма пожалеет о своей находчивости. А вот кучера, который вовсе ни в чем не виноват, стражники найдут через час-два после того, как получат от командиров приказ, если он, конечно, не бросит карету. Продать старую колымагу после дальней дороги было практически невозможно: никто бы не дал за нее и треть цены. Именно он, вот этот самый жалкий, плачущий мужик, мертвой хваткой вцепившийся в колени моррона и выдавливающий из глаз слезу, должен был стать козлом отпущения за грехи нанимателя, держать ответ перед законом за попорченную физиономию одного знатного сопляка, за распоротый живот другого и за испуг ветреных девиц, вынужденных чуть-чуть протрястись в небольшой пробежке по кустам, буреломам да оврагам. Разозленные неудачными поисками стражники выместят на кучере злость, и если даже не забьют до смерти, то отправят на каторгу и обрекут на нищенское существование его семейство.

Ради того, чтобы уберечь невинного мужика от крупных бед, Штелер был готов совершить небольшую пешую прогулку. Ему оставалось лишь убедить в необходимости променада уже занервничавших, высунувших из окошка прекрасные личики спутниц.

– Вставай! – больно ударив кучера по рукам, Штелер освободил свои многострадальные штаны от его цепких пальцев, а затем схватил мужика за плечи и рывком поставил на ноги. – В деревню лучше не заезжай! Стражники из разъездов любят с вдовушками по укромным уголкам засиживаться. Часа два-три искать тебя не будут: пока молодежь до города доберется, пока пожалуется, пока то да се… Но лучше не рискуй, объезжай деревню и дуй на первый же большак! Купеческих повозок сторонись, торговый люд чересчур мнительный да докучливый, а пустая карета посреди дороги подозрения вызывает…

– Спасибочки вам, спасибочки огромное! – залепетал мужик, отвешивая на радостях почти земные поклоны. – Да хранят вас Небеса, милостивый государь!

– И за что же вас так благодарят, позвольте узнать? – проворчала Линора и надменно посмотрела на барона в ожидании немедленного ответа.

– За то, уважаемая, что я, вы и ваша очаровательная спутница сейчас немного прогуляемся пешком, – впервые вступил в беседу с дамой моррон за время всего путешествия, и первая же фраза, как назло, оказалась весьма неудачной.

– Что-о-о-о?! – протянула возмущенная Линора, придав вопросу интонацию: «Да как вы смели?!» – Неужто вы взаправду предположили, что мы будем топтать эту мерзость?! – головка негодующий наставницы слегка кивнула в сторону огромной лужи на дороге. – С какой, собственно, стати, вы милостивый государь, осмеливаетесь решать за нас?! Какое право имеете?!

– Вылазьте, мадам, а то силой высажу! – не прокричал, а просто оповестил о своих намерениях внешне спокойный и невозмутимый Штелер.

Его ровный, негромкий голос прозвучал так убедительно, что наставница вдруг замолчала, недовольно фыркнула, тряхнув чепцом, и, схватив за тонкую белоснежную ручку все время молчавшую в смущении воспитанницу, покинула карету, естественно не забыв напоследок как следует хлопнуть дверцей.

Не веря своему счастью и больше всего на свете боясь, что сжалившийся над ним господин и его благородные спутницы вдруг передумают и прикажут везти в Вендерфорт, кучер по-молодецки шустро вскочил на козлы и хлестнул поводьями по спинам лошадей так бойко, как будто за его развалюхой гналась целая банда оголодавших дикарей-людоедов. По несчастному недоразумению, левые колеса кареты тут же въехали в глубокую лужу, и вся троица была обрызгана с ног до головы фонтаном холодного грязного месива. «Вот и делай людям добро!» – подумали товарищи по несчастью одновременно, но вслух каждый сказал свое. На этот раз даже стеснительная и робкая Анвелла выругалась, притом употребив слова, недостойные девицы из славного рода баронов ванг Банбергов.

* * *

Он лежал на траве, слушал тихий шелест травы с пением пташек и сквозь колышущуюся листву на кронах деревьев смотрел на голубое-преголубое небо, по которому изредка проплывали причудливых форм белые облака. Штелера не тянуло ввысь, ему не хотелось широко раскинуть руки-крылья и воспарить над землей, ему было комфортно и здесь, в густой траве среди порхавших со стебелька на стебелек бабочек и медленно проползавших по телу букашек. Совершенно обнаженный, без малюсенького лоскутка материи на когда-то тучном, а сейчас не худеньком, но мускулистом теле, барон Аугуст ванг Штелер, последний из славного рода «вендерфортских кабанов», чувствовал себя превосходно и никуда не торопился. Поблизости не было шумливых людей, а иногда пробегавшие мимо дикие твари хоть и издавали какие-то звуки, но не тревожили неподвижно лежащего человека, фактически бывшего частью лесного ландшафта. Звери, даже хищники, не мешали моррону наслаждаться наладившейся погодой и целиком отдаться плавному движению медленно протекавших в голове мыслей.

Он был абсолютно трезв и не чувствовал потребности опрокинуть стаканчик; он думал о женщине, и впервые за долгие месяцы эти думы не вызывали в нем ни злости, ни раздражения. Нет, былые обиды на слабый пол в целом и на отдельных его представительниц в частности не прошли, они просто стали менее значимыми и раздражающими, потускнели, отступили, затупились, как топор-колун, который давненько не затачивал нерадивый хозяин. Моррон и предположить-то не мог, что вспышка женского гнева произведет такой исцеляющий эффект, сможет погрузить его израненную всяческими переживаниями, нескончаемым самоедством и вином всех сортов душу в умиротворяющую негу самодостаточности и спокойствия. Душевное равновесие, в поисках которого он, собственно, и отправился в город детства, еще не было обретено, но, словно парус надежды, уже замаячило на горизонте. И все это случилось… сбылось благодаря ей, той женщине, которая ненавидела его, пожалуй, больше чем всех остальных мужчин на свете, возможно и вместе взятых.

«Вы ничтожество, милостивый государь! Слышите, жалкое, убогое ничтожество! Спившийся старый слизняк, не способный ни на что! Вы – само Невезение и сама Глупость в одном лице! – отчитывала барона особо прекрасная в гневе Линора, тыча ему в грудь кончиком длинного изящного пальчика. – Коль уж угораздило вас взяться нас спасать, так довели бы дело до конца, но нет, вы лишь прогнали разбойников! Вы напились как свинья, вы едва стояли на ногах и, конечно же, не кинулись в погоню за мерзавцами! А они, между прочим, утащили не только наши с Анвеллой платья! Из-за вашей нерасторопности и вопиющего слабоумия пропало все: и дорожные грамоты, и письмо от барона ванг Банберга, и подарки семье жениха!»

«Беда моя в том, что я слишком серьезно воспринимаю женщин… – размышлял Аугуст ванг Штелер, слушая звуки леса и вспоминая пламенную речь возмущенной красавицы, – а они устроены совсем по-иному, гораздо незамысловатей, чем мы. Что Лора, что Линора яркие тому примеры! Их грех за это винить, надо лишь с ними как-то уживаться. Мы, мужчины, существа прагматичные. Мы ощущаем себя лишь маленькой частичкой огромного мира, жалкой крупицей. Мы пытаемся найти себя в нем, а женщины мыслят иными категориями. Каждая считает себя центром мироздания, а все близкие и не очень люди – лишь совокупность ее ощущений. Если эмоции положительные, и подлеца обоготворит! Принес ухажер даме сердца колечко, и она искренне радуется подарку… Лишь немногие из красавиц призадумываются, где и как он его достал: украл, выиграл в карты или слугам недоплатил, сэкономил, что, в принципе, то же самое воровство. Мы для женщин лишь источники впечатлений, жалкие производители их настроения, а не живые, так же чувствующие существа. Если барышне хорошо и комфортно, то все вокруг милые люди, а если корсет жмет или красотка встала не с той ноги, тут и праведнику на орехи достанется!»

Штелер беззвучно рассмеялся, искренне радуясь, что процесс душевного исцеления начался, что его разум стал постепенно отрешаться от въедливой, назойливой мысли о том, что в расставании с Лорой была его вина, что он вел себя совсем не так, как следовало бы, и что сделал далеко не все возможное, пытаясь ее остановить.

«Вы корчите из себя спасителя и благодетеля! Вы милостиво позволили нам ехать в вашей карете… И что же вышло?! Вы хоть разок подумали, как нам нелегко с бедняжкой баронессой пришлось, сколько мы натерпелись?! – продолжала обличать Штелера вошедшая в раж Линора. – Всю дорогу вы храпели и пускали ртом пузыри, о прочих звуках, издаваемых вами, я промолчу! Фи, поведение, недостойное человека хотя бы с намеком на благородство! Мы задыхались от перегара и запаха пота! Вы когда в последний раз мылись, милостивый государь, и в какой луже?! Небеса послали испытание, нам пришлось терпеть ваше далеко не приятное общество несколько часов, и какую же благодарность мы получили в итоге?! Вместо того чтобы уладить простое дорожное недоразумение мирным путем и уберечь госпожу баронессу от кровавого зрелища, вы преступили закон, вы стали убийцей, причем на глазах у кроткого, невинного создания. Вы хоть подумали, какую глубокую душевную травму нанесли бедняжке? Гляньте на нее! Бледная, до сих пор вся дрожит от страха…»

«Мужчина выступает в роли судьи, пытается разобраться в ситуации, взвесить обстоятельства, встать на место совершившего проступок и только затем приходит к выводу, на основе которого и выносит вердикт. Женщина же всегда выступает в роли обвинителя. Она всегда ищет виноватого, сначала делает вывод, а уж затем подводит под него обвинение, причем используя порой доводы, просто убийственные с точки зрения здравого смысла, – пришел к неутешительному заключению Штелер. – Ну надо же было столько всякой всячины нагородить, сделать из меня чудовище, и только потому, что у пары путешествующих дамочек денек не задался. Как я должен был поступить? Проехать мимо, когда их багаж потрошили грабители, или оставить на дороге посреди леса, чтобы бедняжки не дышали перегаром в моей карете? Нет, ну разве ж можно воспринимать подобные аргументы всерьез? Так и с ума сойти недолго! То же самое и в ситуации с Лорой, она сделала меня виноватым во всем лишь потому, что ей вдруг стало скучно, а я оказался недостаточно опытным шутом, чтобы развеять тоску-печаль. Сама бы она скоморошничать попробовала, так ведь нет, это горький удел мужчин – развлекать скучающих дам и делать каждый их день незабываемо интересным…»

«Ваша глупость и бестолковость погубили репутацию моей бедной воспитанницы! Что теперь о ней подумают в свете? А свадьба? Ваша вина, если она не состоится! Как появиться баронессе в доме графа? Ведь это ее имя будет в центре скандала, а не ваше… Впрочем, вам этого не понять, у вас-то имени никакого наверняка и нет… – продолжала унижать спасителя Линора, даже не подозревая, насколько она ошибалась и насколько род ванг Штелеров был древнее и знатнее ванг Банбергов. – Видеть не могу вашей… рожи. Не ходите за нами, я запрещаю! Не хватает еще, чтобы нас вместе увидели, позора не оберешься!»

Эти неприятные слова прозвучали примерно час назад. Истощив запас желчи, Линора схватила под руку трясущуюся отнюдь не со страху, а от сырости баронессу и ушла, недовольно ворча уже что-то себе под нос и шебурша на прощание многочисленными складками длинного платья. Штелер мог не послушаться и пойти следом за ними, но благородно решил не доводить перенервничавшую даму до сердечного приступа и поваляться часок на траве, тем более что спешить ему, собственно, было некуда: до закрытия ворот он в город попасть всяко успел бы, а недавняя схватка утомила барона, и ему требовалось немного отдохнуть.

Скинув всю без остатка одежду, Штелер так и пролежал в густой траве час, а может, и все два. Он дышал свежим воздухом, наслаждался пением птиц, неспешно, абсолютно спокойно размышлял о допущенных ошибках на нелегкой стезе общения с прекрасным полом и продумывал возможные линии своего поведения, чтобы в будущем подобных промашек не совершать. Прошлое нельзя забывать, это опыт, из него нужно делать выводы!

* * *

У боли и у забот есть общая черта: они не торопятся отпускать человека, а если кому на время и удалось скрыться от них, то непременно рано или поздно беглец будет настигнут. Штелер отрешился от мирской суеты, немного побыл наедине с природой и самим собой, но вынужден был вскоре вернуться в житейскую круговерть. По дороге, от которой моррон отошел, чтобы прилечь, не более чем на дюжину шагов, проехал отряд конной стражи. Всадники звучно прогрохотали доспехами, и хрупкая душевная идиллия тут же оказалась нарушенной. Дождавшись, когда последний из служителей порядка скрылся за поворотом, моррон поднялся с помятой травы и, стряхивая с себя паучков да букашек, начал продумывать план дальнейших действий.

Отряд был слишком большим для обычного конного разъезда, а это значило, что пострадавшие от его руки аристократы уже добрались до города и успели пожаловаться своим высокопоставленным родителям. Охота за его головой началась и велась не только в Вендерфорте, но и за пределами городских стен. Промчавшиеся мимо стражники не думали прочесывать лес, им и в головы прийти не могло, что преступник вот так вот, раздевшись догола, лежит на травке и созерцает голубое небо. Солдаты рыскали по округе, но искали пропойцу-смутьяна в людных местах: в деревнях, придорожных трактирах, почтовых станциях, то есть везде, где водилась выпивка. У них имелось лишь смутное, довольно расплывчатое описание злодея, покусившегося на жизнь благородных господ и честь светских дам, поэтому Штелер искренне посочувствовал всем тем несчастным, кого в этот день схватят вместо него. Разговор у стражников простой: вначале набьют морду всем подозрительным личностям, а лишь затем, связав по рукам и ногам, отвезут в город для опознания и разбирательства.

Поскольку стражи порядка искали спившегося небогатого дворянина, моррон был вынужден изменить внешность, а для этого пришлось распрощаться с большей частью своего поистрепавшегося, но все же годного к употреблению гардероба. Он надел лишь штаны, предварительно оборвав их до колен, и накинул на голое тело рубаху, не забыв избавить ее от излишеств, то есть от пуговиц, манжет и самих рукавов.

«Если ищут нуждающегося дворянина, то на странствующего голодранца и внимания не обратят, – резонно рассудил Штелер, не по слухам зная, как мыслят стражники. – Попрошайничающего бродяжку в любой иной день от ворот прогнать бы могли так, со скуки и из-за вредности службы, а сегодня солдатушкам будет не до того. Замухрышки без меча и сапог даже не будут удостоены вниманием!»

Если допустить, что рассуждения моррона были верны, то можно сказать, что он замаскировался отменно. Волосатое мужское тело просвечивало сквозь протертую ткань рубахи и рваные дыры в штанах, проделанные специально перед тем, как отправиться в путь. А стоило лишь преступнику поневоле немного потоптаться по лужам и пару раз упасть в грязь, как образ нищенствующего странника был готов. Даже недавние попутчицы не узнали бы в грязном бродяжке своего спасителя, к которому, впрочем, питали совсем иные чувства, нежели благодарность.

Не забивая голову мыслями о вопиющей несправедливости жизни, Штелер взлохматил волосы на голове, обильно полил их грязью и, спрятав в кармане фамильный перстень, последнее, что могло выдать в нем человека знатного происхождения, отправился на прогулку до городских ворот.

Возница не соврал. Не прошло и четверти часа, как впереди появилось поле, а на горизонте замаячили серые крепостные стены с ярко-красными настилами на башнях. Насколько Штелер помнил, камня в окрестностях Вендерфорта было много, на юге от города находилась огромная каменоломня, где медленно убивали себя непосильным трудом более трех сотен каторжников. Никто из ученых мужей так и не смог объяснить, почему у добываемой породы был специфический грязно-серый оттенок, весьма неприятный взгляду. Еще в детстве, когда юный Аугуст смотрел на крепостную стену, он никак не мог отделаться от ощущения, что солдаты вендерфортского гарнизона только и делают, что с утра до ночи маршируют по окрестным болотам, затем моют сапоги и выплескивают грязную воду прямо на стену. Жители Вендерфорта старались как могли компенсировать невзрачность крепости, стен своих домов и иных построек, поэтому крыши выкладывались черепицей ярких, броских цветов, а вывески лавок и кабаков поражали приезжих чрезмерной художественной изысканностью и завидной цветовой палитрой. Сначала резкий контраст серости низа строений и многоцветия верха шокировал и раздражал, но уже на второй-третий день пребывания в Вендерфорте гости привыкали и не щурили глаз. Привычка – великое дело! Привыкнуть можно ко всему, даже к грязи, в которой живешь, даже к ярко-желтым крышам на фоне голубого неба.

Однако дикая смесь из серости и пестроты, примитивной угловатости зданий и всяческих лепных и резных украшений на них была далеко не единственной особенностью города с пятисотлетней историей, гордо возвышавшегося на левом берегу широкой и полноводной реки Вендер.

Посещавшие Вендерфорт впервые еще задолго до проезда через главные ворота начинали тереть глаза и крутить головами в поиске жалких, убогих лачуг бедняков, которые должны были портить прекрасный пейзаж перед крепостной стеной, но почему-то отсутствовали. Вокруг простиралось лишь поле, через которое пролегала аккуратно выложенная булыжниками широкая дорога. У изумленных приезжих сначала складывалось обманчивое впечатление, что вендерфортцы не знают тягот нужды, что город – маленький рай для богатых и обеспеченных людей, однако оценка мгновенно менялась, стоило лишь путешественникам проехать через ворота. С левой стороны по ходу движения красовались добротные дома, а по правую руку пугал взгляд убогостью мир трущоб и полуразрушенных сараев, протянувшийся вдоль стены на несколько миль. Чужаки долго не могли понять, о чем думали Его Светлость герцог и городской управитель, позволившие беднякам селиться внутри городских стен, а не за ними. Даже не все коренные вендерфортцы знали причину такого необычного градоустройства. И только те, кто ведал историю города и Герканского Королевства, могли объяснить этот парадокс, а также иные странности вендерфортской архитектуры, например почему главные и единственные со стороны суши ворота города назывались Южными, хотя находились на западе.

Барон Аугуст ванг Штелер не только вырос в Вендерфорте, но и принадлежал к одной из самых знатных семей города. В честь его предков жители назвали несколько улиц и даже площадь перед храмом Мината. В генеалогическим древе самого герцога было несколько ветвей, тесно переплетающихся с древним, многократно прославившимся на ратном поприще родом. С пяти до десяти лет строгие учителя вбивали Аугусту розгами скучную, изобилующую сложными названиями, длинными, труднопроизносимыми именами и множеством событий историю Вендерфорта и Герканского Королевства. Если бы кто-нибудь из господ и дам, едущих верхом и в каретах к городским воротам, не морщил бы лоб в недоумении, пытаясь понять, почему хибары бедняков не облепили стены города, как мох вокруг пня, а обратил бы свой взор на неспешно бредущего по обочине бродяжку в лохмотьях, то он мог бы узнать много интересного и поучительного о городе, который ему предстояло посетить.

Первые сто лет с момента основания родной город Штелера был маленьким поселением, даже не значившимся на картах тех времен. Удобное расположение на берегу судоходной реки постепенно начало привлекать купцов и капитанов их неповоротливых, вечно перегруженных торговых барок. Пока коммерсанты перекладывали на суше тюки, отделяя попорченные водою и солнцем грузы от находившихся в еще сносном состоянии товаров, моряки пополняли запасы провизии, всячески веселились, а в перерывах между этими важными занятиями поправляли такелаж и конопатили протекающие днища. Таким образом, порт, доки, склады и примыкающие к ним питейные заведения с достаточно плохой репутацией сыграли важную роль в становлении города, но, как ни странно, не являлись главной причиной его роста и процветания.

Свое имя город получил примерно триста пятьдесят лет назад, в эпоху кровопролитных и жестоких геркано-шеварийских войн, чья нескончаемая череда растянулась аж на два с половиной столетия. Земли от правого берега Вендера до нынешней шеварийской границы не отличались плодородием, но были богаты камнем и рудой, поэтому и считались спорными территориями. Герканцы упорно защищали однажды захваченное, а шеварийские монархи столь же настойчиво пытались отнять то, что, по их мнению, принадлежало соседям не по праву. У каждой венценосной династии была своя точка зрения, но основным аргументом в данном споре, естественно, стала грубая сила.

Герканская корона постоянно отбрасывала захватчиков далеко за Вендер, то и дело восстанавливая разоренные, пожженные пограничные земли. К сожалению, лесисто-болотистый, а местами скальный ландшафт правобережья реки не позволял герканцам возвести мощные фортификационные сооружения в непосредственной близи от границ. Крепость – это не только стены, но и надежное основание, к тому же большую роль в обороне всегда играли подъездные пути, по которым гарнизону доставлялись провизия и припасы. Не найдя достойного решения для оптимального обустройства самого пограничного рубежа, правящий в ту пору в Геркании король Манфред Четвертый превратил небольшой торгово-перевалочный пункт на Вендере в неприступную крепость и, недолго думая, нарек ее Вендерфортом, что значило «Крепость на Вендере».

С тех пор шеварийская армия ни разу не проходила в глубь страны и не добиралась до столицы Геркании, Мальфорна. Уничтожив пограничные гарнизоны, захватив ненадолго шахты и разорив мелкие поселения на правом берегу, враги упирались в неприступные крепостные стены и начинали длительную осаду, настолько изнурительную для них же самих, поскольку в тылу простирались болота да леса и совсем не было хороших дорог, что в большинстве случаев шеварийские войска отступали еще до того, как герканский король успевал выслать им навстречу главные силы.

Крепость на Вендере была необычайно большой и занимала площадь, на которой разместились бы два, а то и три средних герканских города той поры. Вендерфорт не раз спасал королевство от внезапных вторжений. На огромных пространствах внутри городских стен селились беженцы с правобережья, довольно основательно пополнявшие городской гарнизон. Внутри города находилась парочка довольно больших озер и несколько мелких прудов, бывших завидными источниками питьевой воды. В мирное время на городских пустошах пасся скот и выращивалось все, что могло взрасти, так что провизией жители осажденного города были обеспечены на много лет вперед. К тому же крепостная стена защищала маленькую каменоломню и рудный прииск, добыча на которых начиналась исключительно когда враг становился лагерем под стенами. Город был независим, обладал всеми необходимыми ресурсами, чтобы выдержать пяти-, а то и десятилетнюю осаду, и именно поэтому над его башнями ни разу так и не взвился шеварийский стяг.

Все это почему-то вспомнилось Штелеру, пока он преодолевал путь от лесной опушки до Южных ворот, которые, как говорилось уже, находились на западной городской окраине. Виноваты в географической путанице были купцы, плававшие встарь с севера по Вендеру до Вендерфорта, в порту перегружавшие товары с кораблей на телеги и продолжавшие свой путь в находившуюся на юге Виверию уже по суше. Именно они прозвали главные ворота города Южными, и, как ни нелепо было это название, оно прижилось. Простые люди часто подхватывают то, что на слуху, и не задумываются, насколько обоснованно то или иное название.

– Кто?! – вырвал моррона из плена воспоминаний об уроках истории прозвучавший над самым ухом голос, а в следующий миг на его плечо легла тяжелая ладонь в кожаной перчатке.

Бредя по дороге, путник не заметил, как влился в поток странствующих пешком простолюдинов, и вот теперь настал его черед предстать перед суровым ликом усатого, толстощекого сержанта, намеревавшегося выпытать цель прибытия. Судя по недоброму взгляду стража порядка, настроение у него было не ахти, а значит, многим странникам низшего сословия: крестьянам, наемным рабочим, мелким торговцам и просто бродягам – грозила возможность заночевать перед воротами, теша себя надеждой, что стражники, которые будут дежурить завтра, окажутся подобрее и посговорчивее.

– Человек, – ответил моррон первое, что пришло ему в голову.

По тому, как сузились щелочки глаз сержанта и как сильно его пальцы сдавили ключицу, Штелер понял, что дал неверный ответ, воспринятый не иначе как грубость.

– Для кого и филаниец человек, – процедил сержант, все сдавливая и сдавливая плечо и испепеляя допрашиваемого грозным взглядом. – А ты случайно не из этих… не из филанийцев будешь? Что-то рожа у тя подозрительная… Ну-ка, скажи-ка чо подлиньше, словечков несколько, говорок филанийский вмиг разберу. Я вас и виверийцев тупоголовых носом чую!

– А коли такой нюхастый, могет, распознаешь, чем у меня из штанов несет? Че я поутрянке пожрал и от чего апосля в леске избавился?

Ответ был дерзким, но метким, на то и был сделан расчет. Штелер мог получить от сержанта кулаком в ухо, но имелся и немалый шанс завоевать симпатию у стражников, изрядно уставших за несколько часов вахты от трусливого заискивания и плаксивых, жалостливых взоров голодранцев, пытавшихся во что бы то ни стало попасть за ворота и заработать на похлебку пару грошей. Грубый же юморок на тему испражнений был всегда у солдат в цене. Этого ли не знать бывшему полковнику?

Как известно, дерзость берет города и пленяет сердца. Сержант разозлился и что-то прорычал себе в усы, а вот двое стражников за его спиной дружно захохотали и одобрительно захлопали.

– Да ладно те, Карв, пропусти мужика… Сразу видно – служивый… из наших, – заступился за Штелера пожилой стражник с нашивкой капрала на плече.

– Это еще посмотреть надо, из каких это он наших, – проворчал командир поста, убирая руку с ноющей ключицы Штелера, но продолжая испытующе смотреть ему в глаза. – Нет, он герканец, точно, но говорок-то странный. Откуда ты, где помотало?

– По Удмире плавал, на шхуне «Красабиэль». Полкоманды альтрусцы, а нас, герканцев, всего четверо было, и то капитан, паскуда виверийская, всех до одного на берег списал. В кабаке линдерском девок с филанийцами не поделили, – не моргнув глазом соврал Штелер и тут же продолжил забивать голову стражника вполне правдоподобными выдумками: – Путь от Линдера долгий, в дороге поизносился, а в корчме тут одной неподалече все в кости до штанов спустил. Хорошо еще женушка корчмаря сжалилась, вот эти лохмотья дала, а то до самого Вендерфорта голышом бы так и пощеголял.

– А у нас-то ты что позабыл? От Линдера путь до Берконта ближе… Че по западной дороге не отправился? – все еще искал подвох недоверчивый сержант, но у лжеца и на это был продуман ответ, кстати весьма правдоподобный.

– Как же?! – удивленно вскинул брови обманщик. – В Берконте-то что я позабыл? Я же сам отсюда родом, лет десять назад у кузнеца Варгара в подмастерьях ходил, пока нелегкая на лоханку проклятую не занесла. Думал, страны дальние повидаю, деньжат заработаю, а вишь, как все обернулось…

– Это у какого Варгара? – сделал вид, что поверил рассказу, сержант и, сменив суровый взгляд на дружескую улыбку, задал провокационный вопрос: – У того, что оружейный магазин в квартале Вандра держит, или у кузнеца в квартале Луктора?

– Да ты че, мил-человек, – рассмеялся Штелер. – Кто же кузницу в квартале Луктора держит? Там же лавки лишь для господ, да и в Вандре уважаемый люд проживает. На юго-востоке Варгар кузню держал, там, где ремесленнику обитать и положено… Да, третий дом от башни Сорката, там любой те подскажет…

– Хватит трепать, проходи! – недовольно проворчал командир поста, чья уловка не удалась, и, схватив Штелера за недавно превращенную в лохмотья без ворота и рукавов рубаху, силой впихнул его за заградительный барьер, то есть туда, где уже начинался город.

Моррон боялся, что из вредности сержант отвесит ему пинка. Путник морально приготовился стерпеть унизительное оскорбление и удержаться от того, чтобы дать сдачи, но удара сапогом, как ни странно, не последовало. Штелер не мог знать, что сержант сам был родом из Вендерфорта, а старенький кузнец Варгар, вот уже пять лет как покойный, был закадычным другом его отца. Это обстоятельство заставило командира поста причислить мерзкого бродяжку к разряду «свои» и удержаться от унизительной для того процедуры ногоприкладства.

Глава 4

Неладно что-тов Вендерфорте

Сто лет назад отшумела последняя геркано-шеварийская война, и отброшенные далеко на северо-восток соседи уже не помышляли о богатых ресурсами землях. Геркания окрепла и превратилась в могущественное государство, чьи границы заметно расширились и чья армия снискала ратную славу во всех уголках континента. Угроза нападений, что с востока, что с севера, давно миновала, и крепость Вендерфорт потеряла стратегическое назначение.

Штелер сидел возле одного из пяти колодцев на площади у ворот, там, где путники с дороги поили уставших лошадей и счищали дорожную пыль с костюмов перед тем, как въехать на улицы города. С ностальгической печалью во взоре моррон любовался знакомыми с детства крепостными стенами, с горечью размышляя о том, что все в мире меняется и что, к сожалению, в жизни не бывает постоянных величин. Когда-то вендерфортская крепость считалась неприступным оплотом и вершиной военно-инженерной мысли, теперь же она казалась жалким, заброшенным раритетом прошлого, оставленным медленно распадаться и обваливаться неблагодарными людьми. Стены и башни еще сохраняли прежний грозный вид, но лишь в глазах неискушенных в воинском деле людей. Над башнями еще гордо развевались герканские стяги, а по стене время от времени еще, позвякивая доспехами, прохаживались патрули, но крепость уже давно потеряла свое основное назначение. С высоты стен стражникам было удобно наблюдать за порядком в городе, а дежурившие в башнях стрелки уже не вглядывались с тревогой в даль, боясь увидеть на горизонте вражеские войска, а всего лишь следили, чтобы прощелыги-контрабандисты и прочий воровской сброд из округи тайком не перебрались через заросший травой ров и не перелезли с тюками запрещенного добра через стену.

С укрепления сняли все, что когда-то было крайне необходимо: котлы для варки смолы, катапульты, баллисты и устаревшие, как и сама крепость, орудия. Бывший комендант гердосского гарнизона полковник Штелер вынужден был с прискорбием констатировать, что с военной точки зрения цена вендерфортского укрепления равнялась нулю. Пустующие орудийные площадки были не приспособлены для стрельбы из современных орудий: слишком малы, а их основания не могли выдержать веса пушек крупнее шестнадцатого калибра. К тому же кладка заметно обветшала, ее не обновляли полвека, если не более, и первый же залп вражеских осадных мортир проделал бы в стене такие огромные бреши, что несчастному гарнизону осталось бы лишь тут же сдаться на милость победителям. Вендерфортская крепость навсегда и безвозвратно потеряла свою былую боевую мощь и теперь являлась чем-то средним между памятником старины, символическим рубежом между городом и окрестностями и хорошим наблюдательным постом для блюстителей порядка. Если какой-нибудь бедолага становился жертвой грабежа на тихой ночной улочке и ему посчастливливалось вырваться из рук злодеев, то он бежал к ближайшей из башен, где преследовавших его негодяев встречали залпом свинца. В остальном же крепость превратилась в абсолютно бесполезное сооружение.

Близился вечер, и хоть до наступления темноты было еще далеко, прибывающих в Вендерфорт становилось все меньше и меньше. Кареты с гербами или без таковых лишь изредка проезжали через ворота, да и поток пеших странников заметно поредел, зато по мостовой довольно часто грохотали груженные товарами подводы. Из разговоров, которые Штелер услышал за час отдыха возле колодца, притворяющийся нищим опальный барон узнал, что в этот день в город пожаловали сразу три крупных купеческих каравана. Это значило, что в порту, на складах и их окрестностях, а проще говоря, в восточной части города возле реки не протолкнешься среди людей и телег, а в окрестных кабаках и на постоялых дворах будет засилье купеческих кафтанов и нечищеных доспехов наемной охраны. Если бы Аугуст желал напиться и почесать кулаки о чьи-то небритые рожи, то непременно бы отправился на восток: в порт и прилегающие к нему кварталы. Однако на медленно приближавшийся вечер у бывшего полковника имелись совершенно иные планы. Он должен был найти себе кров, притом не среди заброшенных лачуг да сараев; ему хотелось пройтись по знакомым с детства улочкам и, конечно же, посетить родительский дом, хоть издалека увидеть родные стены, а если повезет, то и попасть внутрь.

Штелер был реалистом и прекрасно осознавал, что для того, чтобы оказаться в собственном доме даже в качестве гостя, ему придется приложить немало усилий. Родители барона давно умерли, братья тоже, и, согласно праву наследования, особняк в самом центре Вендерфорта на площади Доблести и родовой замок милях в десяти на северо-западе от города перешел к нему, однако гердосский мятеж, которого на самом деле и не было, не только ударил по положению полковника в обществе, но и оставил его без всего движимого и недвижимого имущества. Барон Аугуст ванг Штелер был объявлен главным заговорщиком, лишен титула и заочно приговорен самим королем к позорной для офицера смерти через повешение. Имя ванг Штелера было опозорено, втоптано в грязь, а дом, в котором прошло его детство, отошел к казне, хотя моррон и не исключал, что на ухоженный особнячок возле самой резиденции герцога своевременно успели наложить алчные лапки какие-нибудь пронырливые дальние родственнички с побочных ветвей его родового древа. Так что, скорее всего, отеческим домом Аугусту пришлось бы любоваться лишь из-за ограды, да и то для этого сперва следовало раздобыть приличную сумму денег и вновь обрести вид, подобающий человеку его происхождения.

Хоть испокон веков в черте городских стен селились все, начиная от бродяжек и заканчивая высокородными господами, в Вендерфорте существовали четко обозначенные границы, кто где мог жить и куда ходить. В нищенских лохмотьях Штелера и близко бы не подпустила к благополучным кварталам бдительная стража. В грязной и рваной одежде он мог отправиться лишь на юг и восток, туда, где ютились бедняки, отравляли воздух едким дымом цеха мануфактур и, проливая семь потов на дню, трудились ремесленники. Даже порт и его окрестности были для бедняков закрыты, а если кому и удавалось задворками миновать кордоны стражи, то его быстро ловили, притом не без помощи местных жителей, и отправляли прямиком в тюрьму.

Так что барон не просто развалился возле колодца и, ковыряя запыленной травинкой в зубах, созерцал разнородный, шумливый поток приезжих. Он размышлял, думал о том, как побыстрее раздобыть денег и куда отправиться потом за приличной одеждой. Варианты воровства, грабежа и иные связанные с насилием способы он сразу исключил из списка возможных. Во-первых, на улицах еще было довольно многолюдно и злодею пришлось бы дожидаться темноты, а во-вторых, в городе, где между местами обитания сословий проводились четкие границы и стражников насчитывалось, пожалуй, в десяток раз больше, чем воров, трудно встретить «жирную» добычу в укромном уголке. В кварталы, где проживала знать и более-менее зажиточные горожане, его бы просто не пустили, а у бедняков нечего брать. Единственной возможностью обогащения оставалась продажа фамильного перстня, до сих пор пребывавшего в грязных штанах лже-бродяжки. Барон был морально готов расстаться с последней вещью, связывающей его с родом, но и в этом случае возникли бы значительные осложнения. Он не знал в Венденфорте торговцев, которые купили бы украшенный драгоценными каменьями перстень у нищего. Да и к тому же на перстне был герб, а значит, на Штелера могли донести властям. Конечно же, стражники не признали бы в нем опального барона, но тюремный палач пытал бы его до смерти, чтобы узнать, где и при каких обстоятельствах в руки бедняка попала редкая драгоценность.

От маленького невзрачного пятачка, гордо именуемого Привратной площадью, в город шли три дороги. Одна прямиком вела к площади Сегмунта, названной в честь знаменитого прапрадеда Штелера, ко дворцу герцога, к площади Доблести и многим красивым, ухоженным улочкам, где проживала знать и состоятельные горожане. По ней проезжали кареты и благородные господа, предпочитавшие поездки верхом. Именно туда моррону следовало попасть в конечном итоге, но пока эту дорогу избрать было нельзя. По дороге, что справа, громыхали повозки да телеги и взбивали пыль сапогами усталые наемники. Это был объездной торговый путь, ведущий от ворот через пустоши и цеха, мимо кварталов бедняков на северо-восток. Тракт хорошо охранялся людьми купцов вместе со стражей, да и в переполненном народом порту Штелеру нечего было делать. Единственная дорога, по которой одетый нищим барон мог пока пойти, была неказистой, не покрытой брусчаткой, и по ней двигался основной поток странствующих голодранцев. Она вела в квартал Ринктара, где ютились бедняки и водился разбойно-воровской сброд. Только там Штелер мог попытать счастья и за вечер сбыть очень дорогую вещь, которую из-за гонений на него практически невозможно было продать. Хоть моррону и не хотелось отправляться в царство покосившихся сараев, разваливающихся гниющих лачуг, но иного пути у него не оставалось. Причина же, из-за которой он до сих пор сидел сиднем и размышлял, вместо того чтобы действовать, была ужасно банальна. Он не был в Вендерфорте около двадцати лет, да и в детстве и в юности мальчик из богатой и знатной семьи редко покидал пределы охраняемых стражей благополучных кварталов и уж тем более не общался с воровским отребьем. Он просто не представлял, куда пойти и где искать скупщиков краденого. Вряд ли они вывешивали вывески над дверями своих домов.

Аугуст силился что-то придумать, но в голове возникали лишь предположения, одно глупее другого. Разум моррона не справлялся с задачей, но ему неожиданно пришла на помощь память. Штелеру было лет десять, когда в доме отца произошел неприятный инцидент. Один из дворовых слуг бежал, прихватив с собой не только кошель господина, но и столовое серебро. Воришку нашли, ведь поиски возглавил сам глава городского сыска, бывший у семьи барона в долгу. Неудачливый беглец продал добычу старенькому ростовщику, проживавшему чуть южнее тюремной площади, где каждую субботу проводились публичные казни и пытки преступников, а также порой сжигали изредка забредавших в Вендерфорт ведьм. Тогда старичок-перекупщик долго отпирался, но в конце концов помог властям найти виновника и выдал тайник с краденым добром в обмен на небольшой штраф и свободу. Что и говорить, старичок умел торговаться, а жажда наживы была у него в крови. Говаривали, что в роду у скупердяя с редким именем Витаниэль Винель водились эльфы, мифические существа, о которых рассказывали много легенд, но которых никто никогда не видел. С тех пор прошла уже четверть века, старый скряга наверняка отошел на Небеса, хотя, скорее, за свои делишки провалился в преисподнюю. Однако у него был внук, чуть постарше Штелера, и, возможно, он продолжил грязное семейное дело.

Поскольку на ум все равно ничего более стоящего так и не пришло, моррон ухватился за этот шанс, поднялся с насиженного местечка и, стараясь ненароком не угодить под колеса проезжавших телег да карет, направился по третьей дороге, в зловонный и неприглядный квартал Ринктара; место, куда чужаку было небезопасно заходить даже днем, не то что вечером.

* * *

Настроение – субстанция непредсказуемая, зависящая не от воли или сознания, а от многих объективных обстоятельств, в частности от того, кого и что мы видим вокруг. Красивые, цветущие сады, добротные дома с ровными, выкрашенными в приятные глазу цвета карнизами и резными украшениями на окнах, а также опрятно одетые, сытые, довольные, улыбающиеся люди могут вывести любого из плохого расположения духа. Точно так же, как серость и убогость окружения способны вызвать депрессию даже у самого психически стойкого человека.

Солнце скрылось за крышами домов почти в тот же миг, как Штелер переступил незримую границу квартала Ринктара. Обшарпанные, испещренные трещинами и надписями стены небольших домиков и огромных бараков на десять-двадцать семей, однородная грязевая масса вместо мостовой и валявшиеся прямо под ногами отбросы, включая испражнения как животных, так и людей, вызвали у моррона множество негативных эмоций, начиная от отвращения и заканчивая сочувствием к тем, кто вынужден всю жизнь прозябать в нищете и постоянно видеть перед глазами лишь грязные стены да нечистоты. Стараясь как можно меньше запачкать босые ноги, Штелер поспешил быстрее добраться до дома Винеля. Точное местонахождение халупы старьевщика и ростовщика моррон не знал, но все-таки кое-как ориентировался среди бараков, да и темно-серые, высокие стены тюрьмы, грозно возвышающиеся над приземистыми одноэтажными жилищами рабочих и нищих, помогали ему сохранять приблизительно правильное направление движения. Винель жил на юге от тюрьмы, а барон пока находился на западе-юго-западе, значит, до конечной цели заплыва по грязи оставалось не так уж и далеко.

В бедняцких кварталах не только грязно, но и чудовищно шумно. Днем между собой ругаются соседки, которым трудно поделить одну протянутую между деревьями веревку для сушки стираных-перестираных портков да юбок, а также беснуется детвора, хоть и имеющая родителей, но в действительности такая же беспризорная, как и ошивающиеся возле рынков шайки малолетних воров. С наступлением вечера дети и женщины уходят на покой, а на вахту заступает вторая смена производителей шума – вернувшиеся из цехов мужчины. Маленький пересменок, во время которого в районе бараков царит относительная тишина и спокойствие, продолжается чуть менее часа. В это время многочисленные семейства ужинают, а затем трудовой люд высыпает из бараков на улицы и пьет, горланит, дерется почти до полуночи. Но стоит колоколу на часовне Юнктара ударить двенадцать раз, двери бараков тут же захлопываются и неизвестно зачем (красть-то у бедняков все равно нечего) запираются на тяжелые, проржавевшие засовы. Снаружи остаются лишь те, кто перебрал со спиртным и не смог доползти до своего жилища или просто запутался среди одинаково серых, невзрачных, похожих друг на дружку, как братья-близнецы, бараков. Пострадавшие от плохого вина и «несвежих» настоек так и ночуют на улицах, а если не в силах уснуть, то бродят, шатаясь, как матросы во время шторма, и воют, как призраки в ночи, хотя им-то самим кажется, что они поют.

С полуночи до вторых петухов наступает относительное затишье, лишь изредка прерываемое выкриками страдающих от бессонницы пропойц. Как только небо светлеет, бедняцкий квартал оживает. Сонные и совсем не отдохнувшие люди вновь отправляются на работу в душные цеха. Круг замыкается, начинается новый день, такой же серый, изнурительный и скучный, как вчерашний.

Штелер шел по кварталу Ринктара в самое опасное время. Рабочие поужинали, высыпали на лавки перед бараками, уже опрокинули по паре стаканчиков, иными словами, уже потравили свои организмы дозой хмельного зелья, достаточной, чтобы высвободить накопившуюся внутри за день злость, но слишком малой, чтобы, вскочив со скамьи, горя желанием подраться, тут же под нее и свалиться. Именно в этой промежуточной стадии охмеления и вершится большинство побоищ. Если чужаков поблизости не находится, то дом идет стенкой на дом, улица на улицу, а квартал на квартал.

Моррон спешил, почти бежал, стараясь обходить не только лужи, но и места скопления шумных компаний. Задача была не из легких, поскольку пьянство царило буквально везде: на каждой лавке, возле каждого заборчика и сарайчика расположилась маленькая или большая группа желающих утопить тяготы однообразной жизни в вине. Опасности подстерегали моррона повсюду, пару раз в его сторону не только со злобой смотрели охмелевшие силачи, по пятнадцать часов каждый день перетаскивающие тоннами мешки, тюки, камни иль стальные болванки, но кое-кто из рабочего люда делал в его направлении несколько решительных шагов. Однако ни одна из назревавших драк так и не свершилась, что вызвало у барона искреннее удивление. Более трезвые собутыльники потенциального противника не давали ему накинуться на прохожего, скопом набрасывались на забияку и утихомиривали: когда вразумительными нравоучениями, а когда и отработанным, мгновенно лишающим сознания ударом кулака по хмельной голове.

В первые два раза Штелер подумал, что ему просто повезло; после третьего случая моррон возомнил, что ему в этот вечер покровительствует капризная Удача, но когда подобная сцена повторилась в восьмой раз, странник не на шутку испугался и стал оглядывать себя с ног до головы, силясь понять, что же с ним, собственно, не так: не выросли ли на макушке рога, не торчит ли из драных штанов дьявольский хвостик и не покрылась ли где кожа под слоем грязи зловонными бубонами чумы или гнойниками проказы. Так и не найдя на себе ни меток бесовского проклятия, ни первых симптомов смертельной заразы, Штелер насторожился. Что-то в квартале Ринктара было не так; не так, как в точно таких же рабочих кварталах Денборга, Гердосса, Линдера, Мальфорна и иных герканских городов, которые он когда-либо посещал.

Подозрения заметно усилились, когда моррон проходил мимо затхлой корчмы, устроенной в сарае без половины крыши. Двое здоровенных парней, скорее всего прислужников, силой выволокли из дверей еле стоящего на ногах, но рьяно сопротивлявшегося мужика. Отвесив на прощание громко, но несвязно орущему бузотеру увесистого тумака, они спихнули обмякшее тело в грязь. Несмотря на то что из-за пояса выгнанного возмутителя спокойствия обильно посыпались медяки, парни не бросились подбирать мелочь, а, лишь тоскливо взглянув на нее разок, зашли обратно в корчму. Монетки так и остались лежать в вязкой, пахучей жиже, поблескивая не хуже, чем бриллианты в куче навоза. Из питейного заведения выходили люди, в него входили, компания с дюжину собутыльников расположилась у забора совсем невдалеке от входа. Все видели медяки, но почему-то никто не сделал даже попытки их подобрать, а ведь, как навскидку прикинул моррон, на земле пропадала довольно приличная по меркам бедняцкого квартала сумма.

Раз никто не пожелал воспользоваться практически ничейным добром, а у голодного путника в животе урчало и в карманах свистел ветер, Штелер решил приступить к древнейшему из человеческих занятий – собирательству. Однако стоило лишь ему сделать шаг в сторону лужи и слегка нагнуться, как от компании отделились двое парней и, громко крича, замахали ручищами, кстати по габаритам весьма напоминавшими кувалды.

– Сбрендил, что ль?! А ну, пшел отсель, жук помойный! Сам хошь, лысей на здоровье, а нам из-за тя, урода, страдать неохота! – кричали парни наперебой, испепеляя гневными взглядами не сделавшего пока ничего предосудительного моррона.

Хоть остальные гуляки и не кричали, но Штелер почувствовал, что, если он поднимет хотя бы один медяк, на него тут же накинется не только вся компания, но и парочка вновь возникших на пороге корчмы вышибал, пока молча наблюдавших за сценой из дверного проема и поигрывающих в руках увесистыми дубинками.

Так и не поняв, почему окружающие побрезговали поднять мелочь и как связано между собой его невинное мародерство и процесс коллективного облысения, Штелер решил не связываться и отступил.

– Добрые люди, дорогу случаем не подскажете? – примирительно и даже с заискивающей интонацией произнес моррон, сделав два шага назад и подняв вверх руки, тем самым показывая зло смотревшим на него завсегдатаям и прислужникам, что внял их убедительным уговорам. – Я дружка своего старинного ищу, Винеля, у него еще дедуля лавку где-то здеся держал. Я помнил дорогу, давненько в городе не был… заплутал.

– Коль дружка навестить приехал, так возвращайся домой! – пробурчал в ответ один из парней, хоть и не дружелюбно, но уже не демонстрируя явного желания устроить мародерствующему нищему взбучку. – Повесили его три года назад. Ожерельицем он одним красивым разжился, да обидел особу знатную, какую оскорблять вовсе даже не следовало. Сыскали быстро, лапы загребущие отрубили, да так и вздернули… Три месяца почти на площади Позора висяком раскачивался, пока воронье не склевало, – сообщил парень, а затем чего-то вдруг испугался и, быстро оглядевшись по сторонам, проорал так громко, что залаяли все окрестные псы: – Так ему, мерзавцу, и надо! Позор и смерть ворам! Человек должон быть честен и чужого не брать!

– Хватит блажить! – урезонил горластого крикуна собутыльник справа, а сосед слева резко ткнул парню кулаком в бок.

– Ты, странник, зря в Вендерфорт пожаловал, – обратился к Штелеру один из вышибал, до этого момента молчавший. – Зря путь долгий проделал. Мертв твой дружок, а где похоронен, так у дедка его спроси… Третий дом слева вон по той улочке…

– Так старьевщик Витаниэль еще жив?! – не поверил услышанному моррон.

– Жив, конечно жив, – презрительно хмыкнул детина. – Что скряге горбатому сделается? Кто честных людей обирает, тот долго живет, поскольку кровопийцей почище вампира будет! – удивил Штелера вышибала и захлопнул дверь корчмы.

Поскольку нищий уже не покушался на медленно тонущую в грязи мелочь, компания собутыльников занялась прерванным делом, то есть пустила по кругу полупустую бутыль какой-то мутной, подозрительной по цвету жидкости, от одного вида которой в животе странника забила острыми копытцами дюжина недовольных бесят. Моррон немного постоял и, видя, что на него никто больше не обращает внимания, потихоньку побрел к дому Винеля.

Уже стемнело. Ни один старьевщик и уж тем более ростовщик не открыл бы дверь посетителю в такое позднее время, но долгожитель Витаниэль был не просто спекулянтом, наживающимся на людском горе, он еще и скупал краденое, а значит, самые выгодные клиенты появлялись у него в лавке именно ночью.

* * *

Говорят, глаза – зеркало души человека, но, видимо, на тех, в чьем роду были эльфы, это правило не распространяется. Глазки Витаниэля были мутными, с маленькими неподвижными зрачками, смотревшими, как могло бы показаться, в пустоту. Они взирали на ночного гостя через узкие щелочки уродливых, складчатых образований на месте обычных человеческих век и не выражали ни удивления, ни злобы, ни интереса, ни сомнений, в них не было вопроса, в них вообще ничего не было.

– Проходи, раз пришел, – прошептал потрескавшимися губами низенький, сгорбленный старичок в новеньком парчовом халате, а затем, нисколько не боясь, что у незваного гостя могут быть дурные намерения, повернулся к открытой двери спиной и зашлепал куда-то в глубь темного, заваленного барахлом коридора.

«Мда-с, такую пародию на человека не каждый день увидишь. Эк его времечко-то перекорежило да скрючило! – подумал Штелер, но тут же устыдился своей иронии. – Посмотрим, как я буду выглядеть, когда и если доживу до его лет…»

Мысль, пронзившая совесть гостя укором, была хоть и правильна, но абсурдна. Сколько бы ни жили морроны, годы не имели власти над их телами. Сам Штелер примкнул к Легиону недавно и не имел еще случая убедиться в правильности этого суждения, но зато знал, что многие из его собратьев жили не одну сотню лет, а выглядели точно так же, как в тот день, когда их настигла костлявая старуха с косой, ну, может быть, чуть-чуть постарше….

Захлопнув неблагоразумно оставленную стариком открытой входную дверь, Штелер запер все до единого семь сложных засовов и, взяв с пустого бочонка возле порога еще горевший огарок свечи, смело шагнул в черноту набитого всяким хламом коридора. Впереди не было видно ни зги, но маячил маленький огонек – свечка в руках хозяина, которая не могла осветить пространство вокруг, но показывала направление движения. Свой огарок моррон понес в вытянутой руке, тщательно стараясь разглядеть хоть что-то вокруг. Коробки, тюки, корзинки, просто доски с торчащими вверх остриями ржавыми гвоздями и контуры прочих предметов всплывали перед глазами гостя лишь в самый последний момент. Не прошло и пяти минут блуждания по темному извилистому лабиринту, как на теле моррона появились новые ссадины, синяки, порезы, а к грязным волосам, бороде и усам прилипло что-то легкое и щекочущее, напоминающее перья из подушки.

Когда хозяин дома и гость наконец-то достигли конечной точки пройденного вслепую маршрута, Штелер убедился, что его предположение не расходилось с истиной. Он был весь в перьях, как недощипанный, сбежавший из-под ножа повара гусь.

– Ну вот-с мы и пришли-с, – прокашлял Витаниэль, медленно опуская свое иссушенное годами тельце на низенькую кушетку возле заваленного бумагами и всяческими безделушками стола, такого же старого и дряхлого, как и его хозяин. – Показывай, зачем сон старческий потревожил!

Штелер никак не мог разобрать, куда же его завел ростовщик: в подвал, кладовку, на склад, в специальную комнату для приема ночных гостей. Огарок в его руках погас, а кроме него, горели только три свечи, выхватывая из темноты помещения лишь часть огромного дубового стола да кушетку, где развалились живые кости в парчовом халате и намотанном на горло шарфе. Однако моррон мог поклясться, что поблизости был кто-то еще. Он чувствовал, как за каждым его движением внимательно наблюдала из темноты парочка, а может, и не одна, настороженных глаз. Наверняка стоило лишь ему проявить неуважение, агрессию или начать угрожать немощному старику, как в спину тут же вонзилось бы острое, длинное лезвие стилета. Не только скупщики краденого, но и все, кому приходится часто иметь дела с разбойниками да ворами, предпочитают не оставаться с клиентами один на один.

– Вот, – не тратя времени на объяснения, Штелер кинул на стол перстень.

Хоть по глазам и испещренному складками морщин лицу старика нельзя было совершенно ничего понять, зато потянувшаяся к объекту предстоящего торга рука поведала моррону о многом. Узенькая, тонкая, изъеденная прожилками и узелками вен, она быстро схватила добычу и ловко завертела ее в длинных костлявых пальцах с непропорционально большими и невероятно чувствительными подушечками. Моррон сбился со счету, сколько раз фамильная драгоценность перевернулась в дряблой ладони, сколько раз она побывала на каждом пальце скупщика, кроме большого. Самое удивительное, что за все время оценки вторая рука старика, внимательно всматривавшегося в блеск трех бриллиантов и одного рубина, не покидала кармана халата.

– Вещица дорогая, – наконец-то изрек Витаниэль, весьма удивив продавца.

Обычно скупщики вели себя совсем по-иному. Стараясь сбить как можно ниже цену заинтересовавшего их товара, они первой фразой выражали лишь недовольство и крайнее разочарование. Если бы торг начался с заявления вроде «Ну, я не знаю…», «Подделка, могу дать…» или более радикального высказывания: «Зачем тратишь мое драгоценное время на всякую ерунду?», то Штелер воспринял бы это как должное, но к такому неожиданному началу беседы он оказался совсем не готов, поэтому и стоял как вкопанный, хлопая, словно девица, ресницами и молча слушая, что говорил старик.

– Работа виверийца Антоно Карболо… Великий мастер был… умер лет триста назад, а за десять лет до кончины изготовил этот перстенек на заказ для самого Онгора ванг Штелера. С тех пор вещица ни разу не продавалась, а переходила по наследству, от отца к старшему сыну. Последний владелец барон Аугуст ванг Штелер, вшивая овца, опозорившая древнейший род, – пробормотал на одном дыхании старик, продолжая любоваться прекрасным образцом виверийского ювелирного искусства и совсем не глядя на посетителя.

По правде сказать, моррон был даже рад, что скупщик не обращал на него внимания и разговаривал как будто не с ним, а с поблескивающими в тусклом свете свечей каменьями. Если бы Витаниэль хоть на миг оторвал взор от прекрасной безделушки и взглянул на посетителя, то непременно заметил бы, как злость на долю секунды исказила лицо оклеветанного барона, а при данных обстоятельствах это было бы совсем излишним.

– В подлинности перстня нет никаких сомнений, – продолжал удивлять моррона старик, снискавший в народе славу кровопийцы и скряги. – Его стоимость около двух тысяч золотых. Я же могу его продать за тысячу шестьсот – тысячу восемьсот… как повезет. Если бы его принес сам барон, я бы дал…

Тут Витаниэль почему-то замялся, его мертвые, неподвижные глазки вдруг забегали, ощупывая темноту комнаты, а ноздри маленького носика задергались, как будто принюхиваясь к какому-то подозрительному запаху, недавно появившемуся в воздухе.

– …я бы его обманул, дал бы всего тысячу, хотя должен был бы купить за полторы, – через силу выдавил из себя старик, поставив логическое ударение на слове «должен», как будто кто-то невидимый в комнате заставлял его так говорить и признаваться в своих нечестных помыслах. – В общем, повезло тебе, парень! Пришел бы три месяца назад, дал бы те сотню серебром и заставил бы еще руки мне облизывать за то, что не спрашиваю, откуда перстенек этот достал: снял с мертвого тела барона или в карты у кого выиграл? А щас… – Скупщик на секунду замялся. Его губы задрожали, а по складкам морщин на лице прокатилась скупая слеза. – Слышь, не терзай мне душу! – вдруг прокричал Витаниэль и, высоко подскочив на кушетке, швырнул прямо в лицо Штелеру туго набитый кошель, неизвестно откуда появившийся у него в руке. – Забирай тысячу золотом и проваливай! – последнее, что провизжал, зашедшийся в истерике старик.


Еще до того, как старенький скупщик, горько плача и подрыгивая всем тельцем, свернулся маленьким калачиком на своей любимой кушетке, в плечи и кисти моррона впились две пары невидимых рук. Быстро вынырнувшие из темноты подручные мертвой хваткой вцепились в клиента и, давая понять, что сделка свершилась и больше ему тут делать нечего, без слов и угроз потащили моррона на выход. Штелер не сопротивлялся насилию, во-первых, потому, что прекрасно видящие слуги скупщика не причинили ему боли и деликатно провели между всех нагромождений ящиков да тюков, а во-вторых, потому, что он был обескуражен такой неслыханной щедростью отпетого спекулянта и вымогателя последнего гроша.

«Что это было?! Нет, в Вендерфорте точно творится что-то неладное… Что-то не так, совсем не так, как должно было быть… – думал моррон, оказавшийся снова на улице за быстро захлопнувшейся у него за спиной дверью. – Нет, не может быть! Три сотни золотых предел… Я только на это мог рассчитывать, – бредя под накрапывающим дождем и вертя в руках туго набитый кошель, более напоминавший по размерам мешок, продолжал беседовать сам с собой пораженный Штелер. – Наверное, хитрый мерзавец меня все-таки обманул. Сказал, что заплатил тысячу, а набил кошель медяками. Потому за порог так поспешно и выставили… еще и спектаклю устроил… Вот уж… одной ногой в могиле, а туда же… комедиант!»

Дрожащими руками моррон развязал тугие тесемки, а когда грубая ткань мешочка разъехалась в стороны и взору предстало содержимое, то так и не смог удержаться от тяжкого вздоха. Внутри поблескивало золото, а не жалкая медь. Еще с четверть часа опешивший моррон простоял на опустевшей к ночи улице, пытаясь сообразить, что же творится в округе. Звон колокола, пронесшийся над кварталом с часовни Юнктара, вывел барона из состояния, близкого к шоку. Наступила полночь, лавки портных уже давно были закрыты, да и находились довольно далеко. Разгуливать по темным улочкам ночью с целым состоянием в руках было слишком опасно даже для почти бессмертного. Резонно рассудив, что лучше всего переждать в укромном уголке до утра, Штелер перешел через улочку, перепрыгнул через покосившуюся ограду и, найдя в густых зарослях каких-то колючих кустов достойную защиту от дождя и недобрых взглядов в виде старенькой, стоящей на трех сломанных колесах телеги, залез под нее, удобно свернулся калачиком, крепко прижав к животу мешок с золотом, и тут же заснул.

* * *

Разрушенные стены городской крепости и сожженные дома, брошенные вещи и изломанное оружие, сотни источающих трупный смрад мертвых тел на мостовой и стаи пресытившихся стервятников на уцелевших остовах крыш – вот и все, что осталось от Кодвуса после того, как через него прокатилась лавина безжалостных орков. Захватчики торопились, видимо боясь, что некоторым жителям удалось скрыться в лесу еще до начала штурма. Разрозненные группки перепуганных беглецов не представляли опасности для могучей орды, но они могли добраться до ближайшего королевства, Филании, гораздо быстрее войска и предупредить людей о надвигающейся опасности. Только эта и никакая иная причина могла заставить степных гостей, не захоронив трупы, в том числе и своих павших воинов, тут же отправиться в долгий переход через болота и лесные чащи.

Еще задолго до того, как приблизиться к выбитым тараном городским воротам, Жал зажал рукой нос и старался дышать только ртом. Амбре из запахов все еще витавшей над городом гари и разлагающейся плоти было невыносимо и настолько парализовало далеко не привередливое обоняние солдата, что сержант не сразу почувствовал присутствие в воздухе еще одного весьма специфического и неприятного аромата. Солдаты – неприхотливый народ, что в казарме, что в походе могут питаться любой гадостью, спать под дождем и справлять нужду там, где она их застала. Тысячи грозных воинов на марше превратили разоренный город в такой зловонный нужник, по сравнению с которым тюремная выгребная яма показалась бы благоухающей поляной.

Сержант не выдержал шквала навалившихся на него ощущений и излил скудную желчь из давно пустого желудка прямо на исклеванный вороньем труп орка. Затем, отплевавшись и прислушавшись к царившей вокруг тишине, Жал отправился дальше, к видневшимся впереди руинам сгоревшего лишь наполовину дома. Ему, как любому нормальному человеку, хотелось как можно быстрее покинуть это молчаливое и страшное место, а не рыскать по мертвому городу, каждую минуту рискуя попасться на глаза похоронной команде из пленных и их охранников. Однако перед тем как избрать путь спасения: добираться до границы Восточно-Континентальной Империи по пустынному и долгому торговому тракту или отправиться прямиком в Филанию, через кишащий орками лес, – нужно было разжиться едой. В удрученном сердце солдата разбитой армии теплился слабенький огонек надежды, что в подвале одного из уцелевших домов он сможет найти хотя бы немного провизии, хоть что-нибудь съестное, случайно не замеченное и не прихваченное с собой прожорливыми орками.

Темень и сырость десятка подземелий не прибавили оптимизма. Солдаты вражеской армии выгребли из запасников горожан все, до чего только смогли дотянуться их огромные волосатые лапищи. Зато в бесплодных скитаниях по подвалам был и плюс, точнее даже два. Теперь Жал не боялся нападения, он точно знал, что орки не оставили в городе ни гарнизона, ни даже маленького отряда наблюдателей. Кодвус был мертв, Кодвус был безлюден. К тому же отсутствие еды и ноющий с голодухи желудок не заставили беглеца долго мучиться с выбором, какой же дорогой пробиваться к своим… то есть к людям. Путь на восток, по торговому тракту, был намного безопасней, но долог, да и дичи в той пустоши почти не водилось. В лесу же на юге хозяйничали орки, но их отряды наверняка успели уйти далеко, а распуганное вторжением чужаков зверье уже вернулось к любимым полянам, дуплам да норам. Не столько ненависть к врагу и желание побыстрей встать в ряды любой человеческой армии, сколько вполне естественная боязнь скорых мук от жажды и голода заставила Жала избрать более короткий и опасный путь. Решив не пережидать в мертвом городе ночь, сержант отправился на юг, в Филанию, через лес.

* * *

Это был сон, опять тот же самый проклятый сон, разделенный повелителем ночных кошмаров на несколько частей, показываемых моррону с завидной методичностью. Теперь уже Штелер не сомневался, что видел послание, но только необычное, созданное в форме загадки, которую ему следовало разгадать. События, произошедшие со стрелком-сержантом очень-очень давно, были как-то связаны с тем, что творилось сейчас в Вендерфорте, со странным поведением людей, как будто боящихся чего-то или кого-то и поэтому ведущих себя неестественно: не подбирающих деньги, валяющиеся у них буквально под ногами, и даже боявшихся обмануть при торге.

Все еще лежа под телегой и утирая со лба испарину холодного пота, барон закрыл глаза и попытался снова заснуть. Он не страшился видений, он хотел досмотреть послание до конца и, получив все до одного фрагменты головоломки, наконец-то найти ответ на вопрос, что за напасть блуждает по улицам Вендерфорта. Однако Коллективный Разум или кто-то еще, посылавший сны, был против нечестной игры и ненавидел жульничество. Сколько ни пытался моррон вновь попасть в плен иллюзии и ощутить себя сержантом Жалом, а желанная дрема не наступала. Наоборот, в голове с каждой минутой появлялось все больше посторонних мыслей, мешающих расслабиться и погрузиться в столь необходимое для дела забытье.

Потеряв без толку около часа, неудачливый засоня в конце концов сдался, утешая себя надеждой, что повторит попытку чуть позже, в более подходящих и комфортных условиях: с пуховой подушкой под головой, на мягкой-премягкой перине, укрывшись теплым одеялом и предварительно осушив кувшинчик доброго винца.

Наступившее утро было солнечным, хоть и немного прохладным. Стараясь не поднимать излишнего шума, Штелер отложил в сторонку приятно позвякивающий мешок, осторожно выполз из своего укрытия и огляделся по сторонам. На тихой улочке не было ни души, из чего моррон заключил, что сейчас еще довольно рано, где-то между шестью и семью часами утра. Сонные мужчины уже ушли трудиться в цеха, а их женушки да детишки еще досматривали последние сны в нагретых за ночь постелях. В отличие от деревенских жителей домочадцам рабочих не было нужды вставать ни свет ни заря. Здесь не держали домашней скотины, тем более в рабочих кварталах, где пьют не закусывая, а если на хмельные глаза попадется еда, то могут и стащить с чужой тарелки надкусанный огурец, не то что позаимствовать из соседского хлева тощую-претощую свинью или жилистого петуха.

Немного оглядевшись и окончательно убедившись, что появление его всклокоченной головы среди веток разросшегося куста осталось незамеченным, барон вернулся в убежище. Как ни боязно было ему расставаться с вырученными за перстень деньгами, но он все же принялся рыть ямку, где собирался захоронить все свое добро, за исключением разве что двух дюжин золотых, кое-как распиханных по дырявым карманам. Оставлять целое состояние в крайне ненадежном тайнике было чрезвычайно опасно, его могли случайно обнаружить вышедшие на улицу поиграть дети или какая-нибудь хранительница домашнего очага, которой вдруг пришло бы в голову порубить старую телегу на дрова или использовать ее для иных хозяйских нужд. Однако иного выхода у барона не было. Трудно представить нищего, расхаживающего по городу в обнимку с мешком золотых монет. Первый же стражник обобрал бы бедолагу до нитки, а затем засадил бы надолго в тюрьму. Штелер и так побаивался брать с собой даже небольшое количество золота, но вернуться к скупщику и попросить разменять с десяток монет серебром и медью он не решился. Закапывая мешок, моррон рисковал, но тот риск был обоснованным и отнюдь не напрасным. Богач в нищенских лохмотьях рассчитывал потратить час, самое большее два, на то, чтобы разжиться приличной одеждой и привести в порядок растрепанную немытую растительность на голове. Затем, приняв надлежащий его положению вид, он тут же вернулся бы и забрал припрятанное добро. Это уже можно было сделать открыто, на глазах у десятка изумленных кумушек и детишек. Никто бы не осмелился напасть на дворянина при мече, тем более что в ту пору в квартале мужчин-то как раз и не было бы.

Предположение подтвердилось, Штелер не потерял отсчет времени. Едва он присыпал тайник землей и вылез из-под телеги, как колокол на часовне Юнктара ударил семь раз. Все до единой ставни ближайшего барака были плотно закрыты, а окна дома Винеля, находившегося на другой стороне улочки, еще оставались занавешенными плотными шторами. Немного успокоив себя обещанием, что если припрятанные деньги пропадут, то он их непременно найдет, даже если придется потратить целый день и перерезать глотки половине квартала, Штелер замурлыкал под нос фривольную песенку и пошел прочь из квартала по направлению к Южным воротам. Все время ходьбы моррон предусмотрительно держал руки в карманах, боясь, что золото может зазвенеть при резком движении или, того хуже, ненароком прилюдно вывалиться.

Глава 5

Оскверненный очаг

Все утро Штелеру сопутствовала капризная госпожа Удача, до этого бывшая к барону не очень-то благосклонной. Без всяких злоключений он покинул район обитания нищих да тружеников цехов и легко, почти не прячась и не утруждая себя ползаньем на животе по сточным канавам, обошел посты стражи на границе квартала Рэбара – места, где проживали не очень богатые горожане, но уже и не бедняки. В маленьких, но не таких уж и невзрачных домишках проживал разный люд. Здесь ютились клерки различных управ, торговцы средней и малой руки, стражники с их многодетными семействами, лекари, костоправы, а также держали мастерские портные, сапожники, ювелиры, оружейники и прочий ремесленный люд, имевший небольшой круг собственной зажиточной клиентуры, хоть и не делавший их богачами, но зато позволявший продавать плоды своих трудов напрямую заказчикам, минуя алчных посредников, скупщиков и прочих любителей перепродавать и получать процент, зачастую составляющий большую часть дохода. В отличие от обычных ремесленников, трудившихся не покладая рук с утра до позднего вечера, мастера из квартала Рэбара не считали необходимым вгонять себя и подмастерьев в семь потов. Они являлись зодчими ремесла, художниками, создающими почти шедевры, а не ремесленниками, делавшими упор на количество и пренебрегавшими качеством.

Если небогатым дворянам или состоятельным горожанам понадобились новые сапоги или платье, они шли в мастерские квартала Рэбара, где с них заботливо снимали мерки улыбчивые мастера, не просто шьющие одежду или обувь, а еще и подгонявшие ее под далеко не всегда стандартные ступни и фигуры. Если есть деньги, то зачем же мучиться в камзоле, который жмет в талии или узок в плечах, зачем стирать ноги сапогами, которые жмут?

В принципе, Штелер был привычен ко многому, поэтому мог и претерпеть небольшие неудобства, тем более что при его образе жизни одежда долго не держалась. Он мог бы пойти на один из рынков, где, не переплачивая втридорога за заискивающую лесть и лживые улыбки портных, подобрать себе довольно сносное платье и не очень стесняющие движение сапоги, однако подобная экономия, скорее всего, привела бы к беде. Одно дело превратиться из нищего бродяги в благородного господина на глазах у портного и парочки его подручных, не имеющих дурной привычки задавать не относящиеся к делу вопросы, и совсем иное – проделать подобное на глазах у целой толпы, в которой обычно водятся не только воры, но и иные личности, внимания которых опальному барону весьма хотелось бы избежать. Его разыскивали не только стража и слуги аристократов, нерадивым «детишкам» которых досталось в лесу от его сапога да меча. Хоть мнимый гердосский мятеж произошел более двух лет назад, вездесущие и не дремлющие, будто око господне, тайные агенты короля еще не оставили надежды поймать одного из главных зачинщиков колониальной смуты. Моррону было лучше избегать появления в слишком уж многолюдных местах, да еще при обстоятельствах, вызывающих непонимание и интерес.

Хоть мастерские портных открывались не ранее десяти, у Штелера в карманах позвякивал отменный набор отмычек, способный распахнуть любую дверь. Переодетому нищим барону стоило лишь показать горсть золотых монет недовольно таращившемуся на него сквозь смотровое окошко подмастерью, как глаза паренька расширились, а в замке запертой двери заелозил ключ. Его обслужили быстро, наговорили массу лестных слов о его хорошей фигуре и, главное, в течение каких-то пары часов создали довольно приличный по меркам провинциального города костюм. Конечно, показаться в таком наряде на балу у герцога было нельзя, но к светским развлечениям барон и не стремился. Переступив порог портняжной мастерской жалким оборванцем, Штелер вышел из нее господином: хоть и не аристократом, но человеком, без сомнений, благородного происхождения, не богатым, но со сносным достатком.

Однако задуманное превращение еще до конца не свершилось. Чтобы выглядеть дворянином, моррону было необходимо сделать еще три вещи: обзавестись сапогами, привести свои бороду и волосы в надлежащее состояние, то есть элементарно подстричь да побрить, а кроме того, повесить на перевязь меч или шпагу. Грязнуля-дворянин без сапог и оружия – такое же необычное и привлекающее к себе внимание зрелище, как светская дама, расхаживающая по городу пешком, а не разъезжающая в карете.

За срочность сапожник попросил двойную цену, моррону пришлось уступить. Цирюльник тоже постарался нажиться на необычном клиенте и утомил Штелера бесконечной надоедливой болтовней о его запущенных волосах. Выслушав совершенно неинтересные наставления по уходу за разросшейся шевелюрой, барон, не споря, отсчитал три золотых, хотя более одного работа брадобрея не стоила, и уже собирался мирно покинуть заведение, когда раззадоренный сговорчивостью доверчивого клиента мастер попытался всучить ему флакон якобы редкого, якобы эльфийского средства для удаления волос с недоступных бритве участков тела. Такая вопиющая наглость просто не могла остаться безнаказанной. Не говоря ни слова, Штелер вырвал флакон из слабеньких ручонок подстригателя усов да бород и вылил его содержимое мерзкому обманщику в штаны.

Под звучный аккомпанемент из визга, причитаний и стонов, а также дружного хохота недолюбливающих хозяина слуг барон покинул цирюльню и направился в оружейную лавку. Тут его постигло разочарование, притом не из-за убогости выставленного на продажу ассортимента. Захваченной с собой суммы не хватило. В кармане уныло позвякивали два золотых, а самый плохонький, сносный с виду, но ужасно грубо и даже небрежно выкованный меч стоил целых три с половиной. На поиски другой лавки Штелеру не хотелось тратить драгоценного времени, ведь мешок золота под телегой остался практически без присмотра, и чем дольше он там лежал, тем больше было шансов, что его случайно найдут. Дав слово оружейнику, что вернется чуть позже и доплатит недостающую сумму, барон повесил на пояс тяжелое и бесполезное в бою убожество и покинул лавку. Напоследок он мысленно осыпал проклятиями голову проходимца-кузнеца, кующего оружие не для ратного дела, а для вида и зарабатывающего на этом гораздо больше, чем действительно знающие свое дело мастера. Конечно же, почти любой на месте Штелера надул бы низкого обманщика, торгующего под видом оружия кое-как сделанным барахлом, но гость в родном городе твердо решил сдержать данное им слово. Он не мог отказать себе в удовольствии высказать свое мнение негодяю в глаза, а под конец пламенной речи из ругани и отборного сквернословия отходить его ниже спины плашкой проданного за тройную цену меча.

На этом, собственно говоря, неприятности моррона в то утро и закончились. Еще до полудня он вернулся к не обнаруженному никем тайнику и, забрав золото, отправился обратно в квартал Рэбара, где снял на два дня небольшую, но довольно уютную комнатку. Выбор места временного пристанища был обусловлен сразу тремя причинами. Во-первых, жилье в небогатом, но приличном квартале соответствовало его положению. Небогатые дворяне, прибывавшие на несколько дней в Вендерфорт, останавливались именно здесь. Казенные дела или хлопоты о наследстве заставляли их часто посещать Городскую Управу, находившуюся по соседству в квартале Виндра, да и до центра города отсюда было недалеко. Всего четверть часа неспешной пешей прогулки, и приезжий уже на площади перед храмом Мината, еще столько же, и он достиг площади Доблести, где находились особняки аристократов и прекрасные ресторации для знатных господ, «случайное» знакомство с которыми за бокалом вина бывает весьма полезным. Во-вторых, в домах по соседству жили семейства стражников, начиная от домочадцев сержантов и заканчивая родней низших офицерских чинов. Здесь он мог спокойно припрятать под кроватью мешок и не тревожиться, что в его отсутствие заявится вор. Городские преступники предпочитали лишний раз не докучать страже и появлялись вблизи от их домов крайне редко. И, в-третьих, никто бы не додумался, что разыскиваемый убийца поселится именно здесь, под самым носом у ищеек, до сих пор так и не взявших его след.

Полдень только прошел, до вечера было еще далеко, и моррон пока не знал, чем заняться, ведь он собирался проникнуть в родительский дом, а сделать это, скорее всего, ему пришлось бы тайно, под покровом ночи, следовательно, выходить на разведку следовало вечером, никак не раньше часов пяти. Пары часов моррону потребовалось бы, чтобы изучить окрестности и узнать в центре города, что изменилось за годы его отсутствия, затем не мешало бы посетить ресторации и послушать сплетни да слухи, а уж потом приступать к главному делу, по возможности не наживая новых врагов и не попадая в очередные неприятные истории.

Несколько часов Штелер мог провести развалившись на кровати, и барон не преминул воспользоваться этой возможностью, тем более что тем самым он совмещал приятное с полезным, надеясь не только отдохнуть после утомительного похода по лавкам да мастерским, но и досмотреть загадочный сон, посылаемый ему неизвестно кем и непонятно зачем.

* * *

Сны – словно кошки. Они лезут на руки к человеку в самый неподходящий момент и настойчиво требуют от хозяев внимания. Однако стоит лишь самому взять домашнего любимца на руки, как он, а еще сильнее она, тут же начинает вырываться, царапаясь острыми коготками, издает жалобные скрипучие звуки, отдаленно напоминающие мяуканье, и всем своим видом показывает, что не потерпит возмутительного насилия над ее кошачьей личностью. Как бы вы крепко ни держали своенравное существо, но оно все равно выждет подходящий момент и вырвется из рук, оставив на прощание кровавые отметины от мелких, но очень острых коготков. Самое поразительное, что в действительности никакая свобода кошкам и не нужна. Убежав от вас, питомец прячется в укромный уголок под кроватью и оттуда следит за вами, терпеливо ожидая, когда же вы займетесь делом и он сможет запрыгнуть вам на руки. Вот так же противно ведут себя и сны: они приходят, не спросив на то разрешения, но принципиально игнорируют ваше желание их увидеть.

Моррон основательно подошел к процедуре быстрого погружения в сладкую негу забытья. Он сделал все возможное, чтобы желанное видение пришло как можно быстрее. Разделся догола, предварительно заперев на засов дверь своей комнаты, вылил на себя два кувшина прохладной воды, чтобы освежить настрадавшуюся под слоем грязи кожу, а затем, осушив одним залпом полграфина довольно сносного вина, занырнул в кровать, устроился поудобнее и накрылся мягким, пахнущим свежестью лесных трав одеялом. Желанная дрема наступила уже через пару минут, а вот сон не пожаловал, точнее, барон увидел совсем не то, на что он рассчитывал:


ОНА не вышла, а ворвалась на сцену, обрушилась на зал бурной лавиной страстного до безумства танца. Прекрасная женщина, под стать богине, обворожительная танцовщица тридцати – тридцати пяти лет мгновенно пленила всех и каждого, зачаровала, околдовала и заставила притихнуть. Ее длинные белые прямые волосы жили собственной жизнью, гармонично дополняя и усиливая эффект ритмичных движений стройного гибкого тела, красоте и правильности форм которого позавидовала бы любая женщина. Свободное, полупрозрачное и нарочито простое красно-черное платье необычайно удачно сочеталось с белизной ее кожи и волос.

Зрелище парализовало, оно намертво приковывало к себе взгляд и не позволяло собравшимся думать ни о чем другом. Музыка была всего лишь невзрачным дополнением к чарующей красоте довольно простых, но импульсивных и страстных движений. Порой она даже мешала, не поспевая, не выдерживая сумасшедшего ритма пляски. Женщина не танцевала, она даже не говорила с залом на языке движений, она просто жила, повинуясь страсти и идущим из самого сердца эмоциям. Она то страдала, то радовалась, то держалась надменно, как герцогиня, то походила на развеселившуюся деревенскую простушку. Резкие контрасты, сочетание несочетаемого, энергия, боль, сила, страсть, немощь и страдания – все так перемешалось внутри одного короткого танца… Но вот музыка прекратилась, светловолосая красавица остановилась, повернулась к Штелеру прекрасным личиком и, одарив его презрительной и в то же время надменной ухмылкой, произнесла всего одно слово: «Ничтожество». Оно прозвучало как приговор, как команда «Пли!» – последнее, что слышит расстреливаемый.

Барон проснулся с криком и в холодном поту. Утирая мокрый лоб одеялом, Штелер пожалел, что израсходовал весь запас воды, хотел крикнуть прислужника, но потом передумал. Он больше не мог находиться в комнате один на один с предательски закопошившимися в голове мыслями. Он должен был срочно встать и пройтись, забить голову ненужными делами, срочно пуститься в какую-либо авантюру, пусть даже опасную, но только избавиться от нежелательных дум, навеянных сновидением.

Посылавший ему сны действительно не любил жуликов и, чтобы раз и навсегда отучить хитреца от нечестных проделок, послал ему в наказание не очередной эпизод из скитаний сержанта Жала, а напоминание о НЕЙ. Ведь к нему явилась не просто прекрасная танцовщица, а Лора, женщина, которую барон еще любил, с которой он совсем недавно был вместе и которая так хладнокровно и жестоко прошлась по его душе грязными сапогами.

Не желая вновь оказаться в плену горьких воспоминаний и печальных, бестолковых переживаний, от которых все равно ничего бы не изменилось, а настроение заметно ухудшилось, моррон поспешно оделся и отправился на прогулку в город примерно на три часа раньше, чем запланировал перед тем, как его посетил сон ужаснее любого кошмара и омерзительнее, чем нечищеные сапоги во время парада.

Свежий воздух и легкие прикосновения ласкового ветерка быстро расправились с печалями о былом. Они развеяли их и вселили уверенность, что жизнь хороша, несмотря даже на то, что порою в ней случаются мерзкие пакости и происходят вопиющие несправедливости… Барон не спеша, прогуливался по знакомым с детства местам, ведь именно сюда, в квартал Рэбара, он убегал из-под назойливого присмотра отцовских слуг. Обманув гувернера или заболтавшуюся с соседской прислужницей няньку, маленький Аугуст любил часик-другой погулять по шумным городским улочкам, наблюдая за бурлившей жизнью, как ему тогда казалось, простых людей. Это сейчас барон понимал, насколько наивны были его тогдашние представления о жизни, людях и достатке: каждого, кто был беднее и неродовитей отца, юный Штелер считал простым человеком, можно сказать из низов. Глаза мальчика открылись и увидели правду, лишь когда он уже стал юношей, почти мужчиной. Он попал в армию, точнее, в военную академию и наконец-то понял, что такое сословия и как важно не просто носить на боку меч, но еще и иметь грамоты, подтверждающие знатность твоего рода. Потом молодой офицер был приписан к полку, и его весьма удивило, что даже среди сержантов и солдат имеются свои гласные и негласные иерархии, ведь люди не могут и не хотят быть равными, они вечно пытаются поделить остальных на «выше или ниже, лучше или хуже меня…», они стараются определить свое место в жизни и вечно равняются на других, в то время как гораздо разумнее было бы судить о своих достижениях объективно, с точки зрения свершенных дел. Редко кто скажет: «Я живу хорошо» или «Я живу плохо», для подавляющего большинства людей предпочтительнее иные формулировки: «Живу не хуже других», «Я богаче соседей» или «Мой род древнее рода самого короля!»

Отдавшись плавному течению отнюдь не тревожных, а даже приятных мыслей о природе людской, барон и не заметил, как заблудился. Нет, он не зашел в глухую подворотню и не попал в безлюдный тупик, из которого не видно было выхода. Он по-прежнему шел по довольно оживленной улице, но только, к великому стыду, не понимал по какой и не знал, какого направления ему придерживаться, чтобы выйти к храму Мината, на площадь, названную в честь его славного предка, а уж затем, немного полюбовавшись величественным зданием храма, пойти дальше, ко дворцу герцога.

Когда заблудился, то куда проще спросить у прохожих дорогу, чем долго плутать по незнакомым улочками, теша мужскую гордыню ложным, смешным до абсурдности и неизвестно каким дураком выдуманным утверждением: «Настоящий мужчина способен найти дорогу сам, конечно, если он настоящий мужчина!» Штелер так и поступил, обратился за помощью, однако реакция окружающих повергла его в шок. Вместо того чтобы просто, пожав плечами, ответить «не знаю» или указать заплутавшему господину путь, люди испуганно шарахались в стороны, услышав невинное и привычное для них сочетание слов «площадь Сегиума». Наверное, меньший страх на подуставших под вечер горожан нагнали бы иные, более агрессивные комбинации слов, к примеру такие, как: «Гони кошелек!» или «Цыпочка, задирай юбку!»

Особо отличился низкорослый, толстоватый и почти совсем облысевший мужчина в строгом черном платье и с казенной папкой в руках. Писарь, а может, учетчик одной из городских управ, словно лягушка, отскочил от моррона на три-четыре шага назад и, зачем-то прикрывшись папочкой, заорал что есть мочи противным пискливым голоском: «Изменщик! На помощь! Стража!» К счастью Штелера, мимо проходил молодой офицер в мундире лейтенанта стражи. Он быстро утихомирил паникера и живо отослал обратно примчавшихся на крик, изрядно взопревших от бега в кирасах и шлемах солдат из патруля. Затем разумный не по годам, чрезвычайно рассудительный офицер учтиво и доходчиво объяснил приезжему дворянину, что уже два года, как площадь называется Храмовой, а имя когда-то народного героя и прославленного генерала, барона Сегиума ванг Штелера, лучше не употреблять как в публичных местах, так и в разговоре с малознакомыми людьми, если, конечно, оплошавший гость Вендерфорта не желает оказаться в маленьком уютном особнячке на пересечении Цветочной и Извозной улиц, а проще говоря, в местной штаб-квартире королевского тайного сыска.

Искренне поблагодарив молодого офицера за его полезный совет и благородное участие, Штелер мило раскланялся и пошел дальше, прилагая немало усилий, чтобы не показать, насколько он зол, как крепко вцепились отравленными когтями ему в горло обида и ярость и как он возненавидел в этот миг герканского короля вместе со всей сворой его придворных интриганов. Два года назад Штелер легко воспринял известие об опале и о вынесенном ему смертном приговоре, но он был искренне убежден, что королевская немилость коснулась только его, что венценосный самодур не осмелится переписать историю королевства и вычеркнуть из нее прославленные имена его предков. Подобное нельзя было простить, бывший полковник и бывший барон делать это и не собирался. Уже шагая по Храмовой площади, мимо величественного собора, на который кипевший от злости моррон не взглянул даже мельком, последний из рода ванг Штелеров дал себя клятву во что бы то ни стало отомстить покусившемуся на святое королю и восстановить честное имя предков.

Достигнув площади Доблести, на которой находился не только дворец герцога Вендерфортского, но и его собственный особняк, Штелер уже остыл, а его разум принялся просчитывать комбинации и строить планы будущей мести, для осуществления которой у него, как ни странно, имелось много возможностей. Даже неприятное зрелище, увиденное им у Стены Славы, не произвело на опального барона особого впечатления, он воспринял его отрешенно, как само собой разумеющееся, как должное….

Испокон веков в Вендерфорте существовала традиция вывешивать на огромный монумент, расположенный по самому центру площади, щиты отличившихся в боях и на мирном поприще дворян. Щит ванг Штелеров всегда висел на самом видном, самом почетном месте, а теперь он валялся в грязи, закрашенный черной краской, и каждый желающий мог пройтись по нему грязными сапожищами. Впрочем, за два года эта забава народу изрядно поднадоела, и хоть Штелер провел у Стены Славы около получаса, охотников потоптать его родовой щит он не заметил. Зато его неживой двойник – довольно точно изготовленное чучело в полковничьем мундире без эполетов и нашивок – пользовался огромным успехом. Чучело мерно раскачивалось на виселице, и любой желающий всего за пару жалких медяков мог запустить в него перезревший помидор, а за пять – пронзить толстое-претолстое пузо разжалованного полковника специально приставленным к виселице копьем.

Моррону вдруг стало смешно, хотя подобное зрелище должно было лишь еще сильнее разозлить его. Раньше он даже не представлял, насколько люди глупы и наивны, как искренне верят всему, что слышат с трибуны, и даже не ставят под сомнение слова королей, герцогов и иных вождей. Никакого гердосского мятежа не было, но это всем безразлично, ведь колония так далеко. Главного заговорщика не нашли, поэтому городские власти не придумали ничего глупее, чем исполнить смертный приговор, повесив чучело. С тех пор опальный барон похудел раза в два и заметно окреп в плечах, но никому не было до этого дела. Штелер даже подумывал заплатить пять медяков за удовольствие самому ткнуть себя в пузо копьем и вдоволь повеселиться над толпившимися вокруг виселицы горожанами, наверняка не узнающими его. Однако потехе не суждено было сбыться. Стоявшие поблизости кареты разъехались, и моррон увидел отцовский дом, находившийся вдалеке, на другом конце площади. Улыбка мгновенно слетела с лица Штелера, а в прищуренных глазах появилась тревога. Он пока еще не знал, стоит ему радоваться или горевать, но прежде всего ему следовало разобраться, что же сотворили вассалы герцога с его родовым особняком.

* * *

В детстве Штелер любил гулять в отцовском саду, где росли, наполняя воздух благоухающим ароматом, яблони и вишни. Он пропадал в нем часами, а если строгие родители были в отъезде, то и днями. Деревья были его лучшими друзьями, они выслушивали его истории, заботились о нем, укрывая листвою от жары и успокаивая мерным колыханием веток в самые трудные минуты жизни. Сюда малыш Аугуст убегал, получив от отца ремнем по розовой попке. К своим молчаливым друзьям он спешил, если его обижали старшие братья. Особо прекрасен сад был ранней весной, в ту пору, когда зимние холода отступали, наступали первые теплые деньги, только начинали радостно щебетать неизвестно откуда прилетевшие птички и цвели вишни. Штелер так любил их цвет, а теперь… теперь сада не было, на его месте чернела земля, на которой кто-то развел огромное кострище, а там, где росли деревья, торчали уродливые, обугленные стволы… все, что осталось от его верных молчаливых друзей.

Сад был полностью выжжен, а дом цел, хотя и он претерпел разительные изменения. Стены, балконы, окна и крыша пугали глаз своей чернотой. Они были перепачканы сажей, копотью и еще какой-то непонятной черной субстанцией, напоминавшей огромного расползшегося слизняка. В перекошенной железной ограде местами зияли бреши. Некоторые прутья решетки были так вывернуты и перекручены, что, казалось, по ним били тараном, а затем, поняв бессмысленность затеи, стали палить из пушек, притом не самого мелкого калибра. Подтверждений тому, что дом пережил и осаду, и настоящий артиллерийский обстрел, и последующий за ним штурм, было множество. Кое-где возле стен валялись ядра и мелкие шарики картечи, земля вокруг дома была вся в ямах и рытвинах, как будто безумный садовод, перед тем как предать дом с садом огню, решил выкорчевать и пересадить деревья. Штелер не мог понять, зачем и кому понадобилось так издеваться над домом и почему, если по особняку стреляли из пушек, стены остались целыми, ведь на них не было ни одной дыры, ни одной вмятины, да и окна не остались без стекол. Однако жалкий вид особняка был не самым удивительным, не самым нереальным зрелищем.

Верхом абсурда было то, что творилось вокруг, всего шагах в пяти от поваленной и перекошенной ограды. Дом окружал сплошной ров, заполненный грязной, мутной водою. За ним была возведена высокая земляная насыпь с обустроенными позициями для стрелков, настоящий полевой редут, которых бывший полковник перевидал на своем веку превеликое множество. По всему периметру окружавшего дом укрепления, с интервалом всего в десять шагов, были расставлены часовые, то ли охранявшие дом от гнева горожан, ненавидящих изменников ванг Штелеров, то ли, наоборот, оберегавшие жителей Вендерфорта от праведного возмездия дома, который мстил за то, что его пытались разрушить и сжечь.

Неподалеку виднелись армейские походные палатки. Штелер насчитал их с десяток, а значит, комендант города пригнал к особняку никак не меньше целой роты солдат. В землю вокруг насыпи были вкопаны большие, в полтора человеческих роста, ритуальные кресты, соединенные друг с другом серебряными цепями, на которых, как постиранное белье во время сушки, колыхались от каждого дуновения ветра иконы и выдернутые листки из Святого Писания. Кроме стражников, почему-то боявшихся не только пересекать отмеченную цепью границу, но и поворачиваться к дому спиной, моррон заметил еще пятерых священников, готовящихся к проведению какого-то сложного церковного обряда. Трое из них были одеты в черные балахоны святой инквизиции.

Самое поразительное, что вся эта нелепица (иного слова Штелер не мог подобрать) происходила не где-нибудь на задворках города, а в самом сердце Вендерфорта, в каких-то пятидесяти шагах от ограды герцогского дворца и в семидесяти-восьмидесяти шагах от площади, по которой неспешным, прогулочным шагом прохаживались отдыхавшие горожане. К тому же зачем кому-то понадобилось так измываться над добротным особняком? Не проще ли было королю пожаловать его новым владельцам, а не приказывать обмазать стены какой-то пакостью и устраивать бессмысленное представление «а-ля изгнание бесов»? В конце концов, бывшего полковника обвинили всего лишь в измене Короне, а не в продаже бессмертной души рогато-хвостатым купцам из преисподней!

Конечно же, Штелер пытался расспросить окружающих, что это еще за глупое представление. Да вот только обратиться было не к кому… Часовые не отвечали на его вопросы, а когда моррон сделал всего пару шагов в сторону палаток, то услышал за спиной грубый окрик и характерный щелчок взводимых курков. Служивый люд оказался крайне неразговорчивым, видимо, офицеры запретили солдатам пускаться в разъяснения. Прохожие на площади тоже не удосуживались снизойти до разговора с удивленным приезжим, а стоило лишь барону деликатно и учтиво задать гулявшим вопрос, как от него шарахались в сторону. Лишь двое из доброго десятка опрошенных скудно удовлетворили его любопытство: старенькая дама тихонечко прошептала зловещее слово «проклятье», а пробегавший с посланием в руках из дворца к палаткам вестовой прокричал на ходу «Карантин!».

Единственным местом, где он мог хоть что-то узнать, была ресторация «Доблесть и Честь», располагавшаяся на противоположной стороне площади, ее окна выходили как раз на обложенный со всех сторон, словно лисья нора, особняк баронов ванг Штелеров. Заведение было очень престижным и, как следствие, дорогим. Его посещали лишь представители самых знатных семей Вендерфорта, дворяне на службе у герцога и приезжие аристократы. Лиц неблагородного происхождения туда не пускали на порог, а дворяне с тощими кошельками уходили сами, как только улыбчивые прислужники давали им взглянуть на цены. Посещение «Доблести и Чести», бесспорно, ударило бы Штелера по кошельку, но зато там он мог разговорить кого-нибудь из обслуги, подслушать сплетни придворных и, самое главное, увидеть из окошка церковный ритуал, который вот-вот должна была начать святая инквизиция.

Глупо жалеть деньги, когда того требует дело. К тому же два золотых за бокал хорошего вина не такая уж и большая плата, если в придачу ты бесплатно получаешь ценные сведения.

* * *

Время – самый жестокий палач, оно убивает медленно, постепенно, растягивая муки выбранной жертвы на долгие годы, а то и на десятилетия или века. Все, что когда-то было могущественным и величественным, рано или поздно станет жалким, убогим и нелепым; все, что когда-либо процветало, когда-нибудь да обратится в прах.

Штелер только прибыл в город и не знал, когда точно начался упадок преуспевающей ресторации, но симптомы болезни, называемой людьми красивым словом «банкротство», заметил сразу, как только переступил порог. В дверях его не встретил улыбчивый слуга в белоснежном парике и ливрее цвета морской волны, а это уже был первый признак нависшего над заведением разорения. Сцена, на которой ранее денно и нощно сменяли друг друга певцы, музыканты и танцоры, развлекавшие своим нехитрым искусством откушивающих гостей, теперь была пуста, а на стульях скрипачей да виолончелистов виднелся такой толстый слой пыли, что барон сразу понял: выступления не предвидится, просиди он хоть до полуночи. В огромном зале, рассчитанном как минимум на пятьдесят-шестьдесят не привыкших к стеснению персон, обедало всего около десятка посетителей, причем по их одеждам сразу было ясно, что до аристократии им далеко. В основном это были приезжие, зашедшие в когда-то шикарную ресторацию по старой памяти, так же, как и моррон, весьма удивленные отсутствием прежнего лоска да блеска, но все-таки оставшиеся ненадолго перекусить. Если ранее около каждого столика стоял услужливый слуга, готовый быстро исполнить любой каприз посетителя, то теперь разносчиков блюд было всего шестеро на весь огромный зал, да и меню стало заметно проще, без изысков и деликатесов, хотя цены остались по-прежнему высокими. На стенах было пустовато, видимо, не сводящий концы с концами хозяин, избавившись от лишних слуг и прекратив подавать яства, которые заказывают не чаще раза в полгода, уже принялся продавать картины. Его можно было понять, расходы заведения остались высокими, а вот доходы заметно оскудели. Штелеру даже стало интересно, какой он по счету клиент до закрытия когда-то гремевшей на весь город «Доблести и Чести».

Прошествовав через зал, Штелер занял пустующий столик у окна и, поскольку все разносчики пока были заняты, стал наблюдать за проходившей возле его дома церемонией, немного напоминавшей освящение, немного – похороны. Под дружное песнопение священников, а может быть, просто под чтение стихов из Святого Писания, восемь солдат осторожно несли ко рву большой чан, наполненный какой-то кипящей жидкостью. Моррон предположил, что жидкость – смола, а иначе как можно было объяснить возникновение на стенах особняка огромных черных пятен, похожих на слизь. Однако его догадка оказалась неверной. Немного постояв перед рвом, наверное дожидаясь, пока священнослужители закончат молитву, стражники перевернули чан и вылили содержимое в ров. На этом, собственно, церемониал и закончился. Служивый люд оттащил чан обратно к костру, а священники, сняв ритуальные одеяния, скрылись в одной из палаток.

– Чего изволите, милостивый государь? – раздался рядом голос разносчика, оторвавший моррона от размышлений.

– Бутылку «Минфарэ», жареную куропатку и хозяина, – не отрывая глаз от окна, сделал необычный заказ Штелер.

– Простите? – удивленно переспросил слуга, которому показалось, что он просто не расслышал названия последнего блюда.

– Хозяина позови, поболтать с ним надо! «Минфарэ» принеси, а о куропатке можешь забыть, – упростил заказ посетитель.

– Видите ли, – замялся слуга, – наш хозяин не выходит к гостям.

Не желая тратить впустую время на глупые пререкания, Штелер небрежно бросил на стол серебряную монету, которая тут же исчезла в фартуке слуги, еще даже не успев коснуться скатерти. Парень мгновенно испарился, и, как показалось Аугусту, в направлении кухни, а это был хороший знак.

«Если хозяин находится на кухне, значит, он сам потеет возле котлов, следовательно, повар уволен или сбежал… Дела в заведении совсем плохи, а это хорошо… для меня хорошо, – размышлял моррон в ожидании заказа. – За несколько золотых отчаявшийся хозяин расскажет мне все, поделится всем, о чем другие почему-то молчат… Ох и надоела же мне эта таинственность!»

Не прошло и минуты, как возле столика появился невысокий толстячок, судя по мутным зрачкам и огромным мешкам под глазами, очень уставший и нормально не спавший несколько дней. Это было естественно, если учесть, в каком состоянии находятся дела заведения. Когда весь в долгах, то волей-неволей начнешь страдать от бессонницы.

– Изволили видеть, милостивый государь? – произнес хозяин ресторации, так спешивший на зов посетителя, что даже забыл снять перепачканный жиром и приправами фартук.

– Я еще и вино заказывал, – напомнил Штелер скромно притаившемуся за спиной хозяина разносчику. – Видите ли, уважаемый, я приезжий, но когда-то несколько лет прожил в Вендерфорте, – начал разговор моррон, как только любопытный парень побежал за вином. – Город изменился, люди тоже, да и ваше заведение уж совсем не то…

– Можете передать Монфьеру, что я отдам долг, послезавтра отдам! – резко и грубо перебил моррона хозяин и, повернувшись к посетителю спиной, отправился на кухню.

Звон презренного металла творит чудеса, он куда доходчивей объясняет серьезность намерений, нежели лишь сотрясающие воздух слова. Как только пять золотых покатились по пустому столу, хозяин остановился, а затем вернулся.

– Вы ошиблись, милейший, я не посланник от вашего кредитора, – поставил точки над «i» моррон, кивком головы указав хозяину на стул. – Мне хотелось бы получить лишь некоторую информацию, за которую я готов хорошо заплатить.

– И о чем же вы хотите узнать? – медленно произнес хозяин, чьи глазки забегали, попеременно глядя то на лицо собеседника, то на горстку золотых на столе.

– А как вы сами думаете, о чем? – Штелер ненадолго потерял терпение и чуть было не перешел на крик, так ему надоели сплошные загадки вокруг. – О том, что происходит в городе! О том, что случилось с вашим заведением и что, черт возьми, вот это такое?! – Штелер указал пальцем в направлении осажденного особняка за окном. – Что там такое творится: учения городской стражи или отпевают кого-то?! А может, Его Светлость герцог Вендерфортский решил фамильный склеп на месте особняка баронского соорудить и на всякий случай землицу освящает?!

– Тише, милостивый государь, умоляю вас, тише, – прошептал хозяин, испуганно озираясь по сторонам, – за одни только речи такие….

– Говори, что в городе происходит?! – перешел на шепот моррон и крепко сжал ладонь аж взопревшего со страху хозяина.

– Ничего я вам не скажу, а коли с вопросами глупыми не уйметесь, так и за стражей пошлю. Вон она где, близко совсем, – проявил упорство собеседник и выдернул ладонь из-под руки моррона. – Пейте ваше вино, и не забудьте за него расплатиться!

Штелер недооценил прыткость толстячка. Не успел моррон и опомниться, как собеседник уже удалился на несколько шагов от стола и быстро перебирал коротенькими, немного косолапыми ножками в сторону кухни. Несколько секунд посетитель провел в раздумье, стоит ли ему последовать за хозяином на кухню и там продолжить разговор, ведь с кастрюлей горячего соуса на голове люди куда сговорчивее, или все же не связываться с перенервничавшим толстячком.

Неизвестно, к какому решению пришел бы моррон, но буквально через секунду это уже не имело значения, поскольку произошло событие, в корне изменившее ситуацию и заставившее удивиться даже повидавшего многое на своем веку барона. Не успел толстяк скрыться за спасительной дверью кухни, как в зал вбежал запыхавшийся, раскрасневшийся слуга и, брызгая слюной во все стороны, в том числе и в тарелки посетителей, прокричал: «Хозяин, он… он идет!»

Довольно странное заявление сразу поделило присутствующих на две группы. Только что приехавшие в Вендерфорт господа оторвались от тарелок и удивленно уставились на сошедшего с ума прислужника. А завсегдатаи заведения быстро повскакивали с мест, запачкав при этом воротнички едой, и бросились врассыпную. В возникшей толчее и сумятице некоторые даже пытались, позабыв о приличиях и собственном достоинстве, ретироваться в окно. Однако они опоздали. Никто не успел покинуть зал, как дверь открылась и на пороге появился ОН.

Штелеру было чрезвычайно интересно увидеть того, чье приближение вызвало такой переполох. Он наделся узреть влиятельного вельможу, одного лишь кивка головы которого хватило бы, чтобы стража бросила всех присутствующих в темницу; задиристого наемника – грозу заведений подобного рода; на худой конец, прославленного убийцу, одного из тех мастеров меча и кинжала, о которых идет дурная молва и которые так предусмотрительны и хитры, что хоть все и знают об их преступлениях, но не могут отправить за решетку. На всякий случай моррон убрал правую руку под стол и положил ладонь на рукоять меча. В этот миг он очень пожалел, что до того, как отправиться на прогулку в эту часть города, не посетил лавку хорошего оружейника и не обзавелся достойным клинком.

Однако эта мера предосторожности оказалась излишней, ведь порог переступила не грозная личность, одним только видом внушавшая трепетный страх. В зал вошел бледный, как сама смерть, худой музыкант, с ног до головы закутанный в серый плащ и прижавший обеими руками к груди старенький, обшарпанный скрипичный футляр. Не обращая внимания на выкрики и хаотические перемещения по залу присутствующих, болезненный с виду юноша медленно прошествовал к сцене и, не снимая плаща, стал доставать свой инструмент.

– Прошу тебя, умоляю, ну, только не сегодня! – взмолился хозяин заведения, упав перед музыкантом на колени. – У меня дела едва-едва пошли на лад!

Юноша остался глух к уговорам толстячка, не обращал он внимания и на выкрики из зала. Одни молили его, другие осыпали проклятиями, но вот что удивительно, никто из тех, кто до появления музыканта пытался поспешно ретироваться, теперь не осмеливался покинуть заведение. Они обреченно расселись по своим местам, некоторые из них даже заплакали, в отчаянии обхватив голову руками. Парочка приезжих, для которых это зрелище было в новинку, собирались покинуть зал, но и другие гости, и слуги во главе с хозяином кинулись их уговаривать остаться.

– Сейчас нельзя, останьтесь, господа, а то еще хуже будет! – донеслась до моррона мольба трясущегося от страха и плачущего хозяина.

Хотя Штелеру было и противно смотреть на компанию глупцов, боявшихся непонятно чего, однако любопытство взяло верх, и он остался сидеть, желая досмотреть и дослушать концерт абсурда до конца. «Как знать? Быть может, этот бледный немощный юноша как-то связан с тем бардаком, что творится около моего дома?» – подумал барон, скрестив на груди руки и без особого восхищения слушая первые скрипучие звуки какой-то нудной мелодии, выдавливающей слезу жалости к страдавшему от не очень умелых движений смычка инструменту.

Юноша играл, хотя до того, как выходить на публику, ему не мешало бы попрактиковаться в каком-нибудь укромном уголке или в доме, где живут глухие. Одна музыкальная фраза была фальшивей другой, однако посетители почему-то слушали раздражающие слух ляпы затаив дыхание. Но вот смычок перестал терзать струны и медленно опустился. Начинающий музыкант обвел зал отрешенным мутным взором и заговорил.

– Ты, – сказал, словно выплюнул, юноша и ткнул смычком в сторону одного из гостей, – ты присвоил земли соседа, ты должен вернуть их, иначе твоя старшая дочь умрет…

Он вынес этот приговор и снова заиграл. Несмотря на полнейшую абсурдность заявления, вельможа, которому были адресованы слова музыканта, воспринял их всерьез. Его руки сжались в кулаки, а на глазах появились слезы.

Через пару движений смычком музыкальный пророк вновь замолк, а затем обратился к упитанному господину, прячущемуся за спиной своего соседа.

– Ты, Фэрдик ванг Граберг! Ты украл из казны пятьсот золотых… Даю тебе три дня, вернешь тысячу! – голосом, не терпящим пререканий, важно изрек юноша и вновь заиграл.

«Он просто сумасшедший проповедник, безумствующий мошенник, а эти дураки слушают разинув рты и верят каждому слову, – подумал моррон, вставая с места и направляясь к выходу. – А я-то, дурак, надеялся что-нибудь стоящее услышать…. Вот уж, действительно, нет конца и края людской глупости…»

– Ты! – резко выкрикнул музыкант, когда моррон проходил мимо, и, для того чтобы привлечь внимание покидающего зал неблагодарного слушателя, ткнул его смычком, чуть не попав Штелеру в ухо. – Ты скрываешься, ты трусливо прячешься под чужой личиной, вместо того чтобы встретиться с врагами лицом к лицу и восстановить свое честное имя! Ты безвольный слизняк, которому и меч-то не нужен! На тебя возлагали большие надежды, а ты бросил друзей и общее дело, позорно сбежал из колонии, когда тебя отвергла какая-то гулящая девка! Ты, барон Аугуст ванг…

До тех пор, пока юный безумец не стал говорить о нем, Штелер не воспринимал его слова всерьез. Любой землевладелец мечтает наложить лапу на земли соседа, некоторым даже это удается… Любой чиновник, достигший значимого поста, тащит из казны… Так можно ткнуть пальцем в каждого и не ошибиться. Однако юноша не мог знать, что Штелер прибыл из колонии, да и про то, что он пребывал в Вендерфорте инкогнито, на лбу у него не было написано. Моррон поверил музицирующему пророку и при иных обстоятельствах, наверное, вернулся бы на место и дослушал его речь. Однако Штелер не мог допустить прилюдного разоблачения, ведь юноша уже почти до конца договорил его имя… К тому же барон не на шутку разозлился: никто, никто на свете не имел права называть растоптавшую его сердце Лору гулящей девкой, хотя, по чести признаться, именно ею она и являлась. Он и только он мог осыпать имя бывшей возлюбленной оскорблениями, и то лишь про себя; Штелер никогда бы не отважился произнести вслух и половины эпитетов, которыми он щедро одаривал в мыслях так безжалостно поступившую с ним женщину.

Неизвестно, что стало основной причиной поступка моррона: то ли взыгравшая в его сердце ярость, то ли обычная боязнь разоблачения. Легко запрыгнув на сцену, он отвесил юноше звонкую затрещину, а затем, схватив за ворот плаща, собирался вышвырнуть его в окно. Но тут произошло чудо… настоящее чудо. Тощая фигурка тщедушного юноши вдруг рассыпалась в прах, старенькая скрипка со смычком упали на пол, а в руках у барона остался лишь потертый плащ.

На две, а может, и три секунды зал погрузился в гробовое молчание. На Штелера изумленно смотрели десятки пар испуганных глаз, в которых ясно читался один и тот же вопрос: «Что же ты, дурень, наделал?!» Затем тишина была прервана звуками падения на пол посуды, столов и стульев. Все, кто находился в ресторации: и слуги, и посетители – почти одновременно повскакивали с мест и, толкая другу дружку, рванулись к выходу. Не поддался общей панике лишь хозяин. Толстячок устало опустился на стул и, широко улыбаясь, заплакал, но эти слезы были не от горя, а от счастья….

– А ты знаешь, мил-человек, ты ведь мне удружил, – через пару секунд радостного рыдания обратился хозяин ко все еще стоявшему на сцене и державшему в руках пустой плащ моррону. – Такую услугу оказал! От проклятия меня избавил… Вот теперь я тебе все… все как есть расскажу!

Глава 6

Вендерфортский затворник

За окном ресторации чернели стены родного дома, казавшиеся особо зловещими в лучах угасающего, постепенно скрывающегося за крышами домов и башен солнца. Штелер уже несколько часов сидел за столом, пил заказанное вино, заедая его лучшими сортами сыра и все-таки принесенной ему не дожаренной впопыхах куропаткой. Зал ресторации был пуст, в нем не было даже слуг. Напротив сидел хозяин и без умолку тараторил, делая небольшие паузы лишь для того, чтобы протереть мокрым платочком взопревший лоб да смахнуть с глаз слезы, время от времени появляющиеся у него то ли от нервного напряжения, то ли от радости, что ему уже не грозит перспектива опуститься до незавидной участи корчмаря убогого придорожного трактира. Толстячок торопился, говорил поспешно, много и сбивчиво, порою путаясь в датах и названиях или забывая некоторые из таинственных событий, произошедших в Вендерфорте за последние три месяца.

Вроде бы желание моррона сбылось. Он уже получил и продолжал получать изобилующую подробностями информацию, к тому же совершенно бесплатно, ведь проявивший широту души хозяин отказался взять пять золотых за рассказ. Однако Штелер отнюдь не радовался, он уже начал потихоньку проклинать тот день, когда решил излечить любовный недуг посещением родного города. Его несвоевременный визит в Вендерфорт оказался как раз одним из тех лекарств, которое куда опасней уничтожаемой им инфекции.

Говорил рассказчик много, но слишком путано: часто отвлекался на излишние подробности или начинал болтать о знакомых, о которых барону и слышать-то не хотелось. Однако общение с купцами и прочим торговым людом приучило Штелера пропускать мимо ушей глупую болтовню, выделяя из множества слов лишь ценное и полезное. Был бы моррон странствующим музыкантом, написал бы балладу, которая, как пить дать, прославила бы его на всю Герканию; был бы сказителем – сложил бы сказку, и начиналась бы она примерно так:

Однажды ранней весною пожаловал в славный герканский город Вендерфорт убогий странник. Жалок он был и одежкой поношенной, и бородою с усами, которые год или более не чесал, не мыл и не брил. Ходил странник по людным местам, коих в городе имелось превеликое множество, и умы людские речами смущал, вроде бы с первого взгляда правильными, да только с подвохом…

Говорил о Добре и Зле, о том, что в согласии и любви с ближними жить должно, да только мало кто из горожан к его занудным речам прислушивался, поскольку научены уже были жители Вендерфорта… горьким опытом научены. Заявится вот такой праведник, сперва речи красивые ведет, потом учеников-сподвижников вокруг себя собирает да о миссии великой твердит, а через месяцок, глядь, последователи его с пустыми карманами да все в долгах оказываются, а просветителя безгрешного и след простыл…

Мошенников в ту пору было много, поэтому прогонять стали люди человека убогого, а слов его вовсе не слушали, уши себе затыкали. Трижды стражники проповедника за ворота выставляли, но он упертым был, каждый раз возвращался, и все за свое – речи, слуху противные, вести. Посадили дурня в тюрьму, а он и там не унимался. Бьют его палачи плетью, а он все о Добре, милосердии да сострадании толкует, совсем не желая понять, что слушать-то его никто и не хочет.

Неизвестно, как уж оно так получилось: то ли палачей праведник чересчур упрямством своим разозлил, то ли тюремщиков с заключенными нескончаемыми речами замучил, да только сгинул бродяга. Из тюрьмы тело его гробовщики ночью вывезли и в лесу подальше от города потихоньку закопали. Хотели, как и подобает, на кладбище городском схоронить, да только святые отцы супротив были, не разрешили прахом еретика землю освященную осквернять.

Не прошло и двух недель, как в Вендерфорт другой человек заявился, лицом и статью на покойного бродяжку похожий, да только совсем не тот… Красиво бородка была подстрижена, ус ладно закручен, а волос на голове гладко лежал. Одежей на купца богатейшего смахивал, а по манерам и повадкам ну точь-в-точь граф или маркиз. Поселился чужак в квартале Виндра и, поскольку, видать, дел у него особых не имелось, по городу днями и ночами бродить начал, но не просто гулять, а по площадям да улочкам не спеша прохаживался, всякое да разное примечая. Обронит кто кошель, а другой подберет, тут, откуда ни возьмись, господин иноземный появляется.

«Оставь, пусть лежит кошель, где лежал! Не твое ведь, подбирать негоже!» – говорил человек счастливчику, улыбаясь ласково, а в глазах его ехидство скрытое играло, наперед ведь знал, что не послушает его тот, кто кошель подобрал. Разное народ умнику отвечал, в основном обидно, а бывало, кое-кто и с кулаками на чужеземца набрасывался, да только побить его никому не удавалось, поскольку ловок злодей был да силен. А на следующее утро у каждого, кто на добро чужое позарился, волосы на голове выпадать начинали да зуд по коже неуемный шел.

Не только людишки, чужое присвоившие, без волос оставались, но и купцы, кто покупателей обирал, вдруг лавок своих да товаров лишались. Умирали родичи у господ благородных, кто крестьян оброками угнетал, и иные вещи необъяснимые в Вендерфорте вдруг твориться стали.

Много всяких случаев было, многие пострадали, пока не смекнули горожане, что приезжий – мерзкий колдун, да сходства с праведником погибшим не приметили. Тут-то как раз святые отцы и вмешались, приказали они гробовщикам место найти, где еретик закопан, да водицей святою окропить. Отправились мужички послушно в лес, а к вечеру, когда возвратились, со страху тряслись. Была могилка проповедника-самозванца пуста, а землица раскопанная как смоль черна…

Издал тут герцог указ колдуна-чужеземца изловить, повязать да, чтоб он народ честной более не портил, в полдень дня следующего на костре сжечь. Кинулись стражники волю правителя исполнять, да только исчез бесовский прихвостень, сколько ни искали, каждый закуток в городе проверили, а все без толку. Но вот лишь полночь наступила, колдун сам перед дворцом герцога появился. Встал, лиходей гнусный, подбоченясь важно, прямо посреди площади Доблести встал, и речь держать начал, да так звучно и громко, что не только стража, его окружившая, услышала, но и до самых отдаленных уголков Вендерфорта слова приспешника темных сил на крыльях ночи долетели:

«Глупы вы, люди, и злы от своей глупости! Каждого, кто к вам с добром пришел да по доброте своей на пороки ваши указывает, извести готовы! Не понимаете слов! Говорить с вами – лишь время впустую тратить. А коли так, я с утра завтрашнего за дело всерьез возьмусь! Каждый, кто нагрешит и ближнего своего обидит, по делам да получит!»

Как заклятие мерзкое слова колдуна прозвучали, и тут же гром с небес грянул да молнии засверкали. Испугались стражники, разбежались, а злодей, душой нечестивый, в дом на площади пошел и с тех пор там проживать начал. Денно и нощно наблюдает колдун из-за черных-пречерных стен за тем, что в Вендерфорте творится, за жизнью многих людей следит, и кто проступок какой совершает, пусть даже мелкий, тут же нещадно карает.

Так бы начиналась сказка, являвшаяся, к сожалению, былью, для которой пока не было написано счастливого конца.

– Напужались, значица, стражнички, но вскоре-то страх их прошел, – продолжал говорить хозяин, все вытирая и вытирая уже мокрым от пота фартуком лоб, – пришли они в храм Мината, чтобы святые отцы им с нечестивцем бороться помогли… Те, конечно же, согласились. А как же иначе, ведь это их забота – люд праведный от всякой погани защищать. Пока темно, к особняку баронскому соваться не стали, поскольку ночью чары колдовские сильны, а вот только утречка дождались, сразу же и отправились. Молитвы, как положено, сперва отчитали, а там и за факелы взялись… Загорелся дом ярким пламенем, да только горел-горел, а никак не сгорел…

– Это как? – спросил Штелер, брезгливо ковыряясь вилкой в остатках торопливо зажаренной куропатки.

– Да вот так… – повысил голос толстяк, но тут же, испугавшись, вновь перешел на вкрадчивый шепот: – Дымина валит, огонь пылает, стены аж жаром пышут, а не валятся, всё стоят и стоят, окаянные… Опоздали святые отцы, заколдован дом уже был, и сколько священники молитв ни читали, а чары нечестивые ни днем ни ночью снять не смогли. Подождали солдатики, пока пламя стихнет, да вовнутрь ворваться пытались, только двери все заперты накрепко, и сколько их выбить ни тужились, все зазря. Даже орудия подкатили, думалось мне, что в щепу дом проклятый разнесут, но ядра от стен, слизью мерзкой покрытых лишь отскакивали и обратно летели, чуть самих себя стражники не поубивали.

– Ох, дружок, что-то кажется мне, что ты слегка привираешь… Не может такого быть!

– Ага, а ты из окошка, мил-человек, выглянь да убедись! – разозлился обиженный недоверием толстяк. – Уж че токмо с доминой этим проклятым ни делали, каких только святош ни вызывали! Из самого Мальфорна святые отцы приехали, служители святой инквизиции пожаловали, да только все без толку, стоит домина, и все тут… Но вот что странно, – хозяин согнулся над столом так низко, что его жиденькая бороденка перепачкалась в жире многострадальной, давно остывшей дичи. – Колдун за попытки дом его разрушить совсем даже и не мстит… Ему как будто все равно, что его из пушек расстрелять да заживо запалить пытаются.

– Конечно, все равно, – презрительно хмыкнул моррон, – поскольку ничего у вас не выходит, да и дом-то не его, а баронов ванг Штелеров.

– Ты, мил-человек, нездешний, поэтому совет тебе добрый дам! Ты имя изменщика лучше не поминай, а то услышит кто не тот, в каталажку надолго попадешь, а то и на каторгу отправят… Что же особняка касаемо, так он уже года два как маркизу Варсану принадлежит… Повезло же вельможе, вовремя путешествовать отправился, а то в пленники к колдуну угодил бы. Слухи ходят, что нечестивец этот – сам барон ванг Штелер и есть, но только не изменщик, чье чучело на площади копьем пыряют, а один из предков его…

– А кто именно – не говорят: дед, а может быть, прадед?! – с насмешкой спросил барон.

Злость уже давно не душила Аугуста, она куда-то ушла, уступив место бессильной иронии. Что бы ни случилось в городе в ближайшие десять лет, во всем будут обвинять самого барона или его предков. Появился колдун – это покойный ванг Штелер из могилы поднялся и мстить за позор принялся; окажется дочь герцога незаконнорожденной – предатель полковник в юности пошалил…

– Вот чего не знаю, того не знаю, – на полном серьезе ответил хозяин, не почувствовавший в интонации вопроса издевку. – Может, Штелер, а может, и нет, только кажется мне, недаром он в особняке том поселился…

– Ладно, а дальше-то что? Колдун-то пошаливает или смирно в доме сидит? Как вы с ним боретесь?

– Знали бы как, так давно бы уже мерзавца извели, – с печалью вздохнул толстый трактирщик. – Дом его неприступной крепостью стал, и как в нее попасть или разрушить, никому не ведомо. Сам же он, ирод, над попытками стражи лишь насмехается. Говорит, что в дом сможет войти лишь хозяин, тот, кому он по праву принадлежит. Герцог за маркизом посылал, да только гонец, подлец, чересчур болтливый попался. Вельможа ведь не дурак – по доброй воле на верную смерть возвращаться! На люди злыдень-колдун не показывается, но все ведает, что в городе происходит, и людей за проступки жестоко карает: на кого порчу напустит, а на кого мертвецов натравит. Нет на него управы, только вот святая водица во рву да кресты с цепями серебряными чуток помогают… Слава Небесам, один из инквизиторов присоветовал.

– Это как? – удивился моррон, знавший о многих ритуалах инквизиции, некоторые из которых даже помогали бороться с нежитью, но о таком странном способе слышавший впервые.

– Ну, я толком не знаю, – развел руками корчмарь, – но вот шурин мой слышал, как святые отцы господам офицерам объясняли. В общем, колдун-то сам в доме сидит, а наружу по ночам чары посылает. Водица святая их впитывает и ослабляет, а цепи да листы из Святого Писания их обратно к колдуну отсылают. Если поутру листки пожухли совсем иль дотла сгорели, значица, чары колдовские чересчур сильны оказались и наружу проникнуть сумели, а если…

– Пусть так, – махнул рукою Штелер, отчаявшийся услышать что-нибудь толковое и уже порядком подуставший от додумок, выдумок и прочего бреда. – А герцог-то сам почему Вендерфорт не покинул или ему по нраву соседство новое пришлось?

– Да что ты, мил-человек! – интенсивно замахал руками корчмарь. – Да какому же честному человеку такое понравится, тем более ГЕРЦОГУ?! Как только напасть приключилась, так в первый же день все господа благородные, горожане уважаемые да купцы уехать пытались, да только куда там… колдун строго-настрого всем жителям запретил надолго из города отлучаться. А коли кто больше трех дней отсутствовать будет, так гнев на себя навлечет!

– Ага, запретил, а люди добрые нечестивца так и послушались, – усмехнулся Штелер, все меньше и меньше доверявший рассказчику.

– А деваться куда? Как тут не послушаться? – обиделся корчмарь. – Ты город покинешь, а он порчу вдогонку пошлет или с семейством твоим что сотворит. Силен колдун, от его чар и далече не скрыться! Боятся люди, да и я сам со страху трясусь. Вон глашатай его, что ко мне заходить повадился, – наконец-то хозяин заговорил о проклятье, постигшем его заведение, – слышал, поди, как он гостей в проступках уличил. Так ведь правда все, вот руку на отсечение даю, чистейшей воды правда, глашатаи чернокнижника проклятого никогда не врут! Попались господа хорошие, один на подкупе судьи, другой на краже… Ты что же думаешь, они проступки свои исправлять не кинутся? – хмыкнул корчмарь, активно жестикулируя и подпрыгивая на стуле. – Да завтра же побегут: один земли, у соседа отнятые, обратно отписывать, а другой казну из собственного кармана пополнять! Жизнь да душа бессмертная всяко дороже богатства!

– Ну а что же за грешок за тобой водится? От какого проклятья я тебя избавил? – спросил напоследок барон, решивший закончить изрядно поднадоевший разговор, из которого уже все равно вряд ли бы нашлось что почерпнуть.

– Да было дело, – потупив взор, замялся толстяк, но в конце концов не решился скрыть от спасителя правду. – Ты сам, мил-человек, слышал, как музыкантишка тот играл, инструмент лишь терзал… Просился он ко мне гостей развлекать, я же его прогнал. Потом еще раз пожаловал, на любую работу просился, бедняга, полы иль посуду мыть, фартуки стирать, видать, совсем жизнь его прижала. А я, дурень, злой на него был да чиновниками из управы задерганный, – в общем, велел я слугам парня взашей прогнать. Он же, как назло, с голодухи в тот день и преставился. Колдун, конечно же, меня в смерти его обвинил, ведь парень ко мне последнему за помощью обращался. Вот уже второй месяц пошел, как мертвец ко мне в гости захаживал да посетителей, мирно откушивающих, в грехах обличал. Как только господа благородные о том прознали, так сразу же сюда ни ногой! Кому же охота на себя проклятье накликать?

– А я, значит, глашатая по ветру распылил и, тебя тем самым от проклятья избавив, на свою голову его перевел, – догадался моррон.

– Выходит, что так, – развел руками хозяин ресторации, ничуть не опечаленный выгодным для него поворотом событий. Однако толстяк вовремя опомнился и, побоявшись получить кулаком по физиономии, быстро стер довольную улыбку с лица. – Хотя как знать, быть может, колдун ко мне другого мертвеца зашлет…

– Не боись, не зашлет, – ответил Штелер, поднявшись из-за стола, и, не сочтя нужным поблагодарить хозяина за бесплатное угощение, направился к выходу. – Повара поскорее найми, сам готовишь отвратно! – лишь произнес моррон на прощание.

* * *

«Проклятый корчмарь, решил меня отравить!» – подумал барон, выходя из когда-то лучшей ресторации в городе и с наслаждением вдыхая свежий ночной воздух. В привычном ко всякой еде животе моррона неприятно тянуло и громко урчало, а жуткая изжога не только заставляла пожалеть о том, что поел, но и мешала сосредоточиться. Возможно, хозяин и приготовил дичь в точности по рецепту, доставшемуся ему от сбежавшего повара, но вот только к котлам и кастрюлям толстяка не следовало подпускать.

«На месте властей я бы давно прикрыл заведение. Неизвестно еще, кто больше людям вредит: сумасшедший колдун, взявшийся учить горожан жить по совести, или недотепа-корчмарь, травящий их бурдой, называемой соусом», – задал сам себе философский вопрос Штелер и, понимая, что сколько бы ни старался, но так и не найдет на него ответа, откупорил бутылку вина, благоразумно прихваченную с собой.

Глоток приторно сладкой, едва дурманящей жидкости немного унял бушевавший в чреве огонь и вселил в моррона надежду, что, может быть, дармовой ужин и обойдется без нежелательных последствий в виде долгой и мучительной отсидки со спущенными штанами в кустах. Колокол на часовне пробил одиннадцать раз, до полуночи оставался целый час: слишком много времени, чтобы тут же отправиться к отцовскому дому, который Штелер во что бы то ни стало желал посетить; и слишком мало, чтобы как следует подготовиться к опасному визиту. Единственное, чем мог заняться моррон кроме выпивки, так только сидеть и размышлять, еще раз прогнать через голову дикую смесь из слухов, сплетен, баек и суеверных выдумок, которую напуганный корчмарь наговорил, и выделить из этого непотребного варева крохотные крупицы истины.

Не боясь привлечь к себе внимание расхаживающих взад-вперед по площади патрулей стражи, Штелер быстро дошел до извергающего в воздух многочисленные струи воды фонтана, грузно опустился на одну из пустовавших скамеек и могучим залпом ополовинил не такую уж и большую, как раньше казалось, бутылку вина. Тому, кто собирался вот-вот отправиться к черту в пасть, усачи-солдаты не страшны. Да и служивые вряд ли бы стали приставать с расспросами к слегка перебравшему господину, чей проступок состоял лишь в том, что он недооценивал опасность находиться так близко к логову чернокнижника, да еще незадолго до наступления полуночи.

Безусловно, рассказ корчмаря, подтверждаемый многими происшествиями, которые опальный барон видел собственными глазами, мог бы любого заставить затрястись от страха и очертя голову побежать в ближайший храм, чтобы укрыться за святыми стенами от мести могущественного мага-злодея. Однако если осмыслить все на холодную голову, отрешившись от мешающих здраво рассуждать эмоций, положение, в котором моррон да и, по большому счету, все жители Вендерфорта оказались, выглядело не таким уж и плачевным. Вот те факты, которые Штелер узнал из беседы с темным, неграмотным толстяком, пребывавшим, как и большинство людей, в плену глупых суеверий и не знавшим в жизни ничего, кроме необходимости улыбаться богатым гостям да торговаться за каждый грош с алчными чиновниками и жуликами-поставщиками.

Около трех месяцев назад неизвестно кто (давать определение существу, взвалившему на свои плечи тяжкий крест мессии, Штелер пока остерегался) решил научить людей жить по простейшим заповедям, доступно изложенным в Святом Писании.

"…Не укради, не убий, не вожделей, не возжелай, не возлежи… и т. д.» Их все знают наизусть, все чтят, но почему-то в жизни ими дружно пренебрегают. Местом осуществления великой миссии по какой-то пока неизвестной причине был избран герканский город Вендерфорт. Попытка вразумить людей Словом, конечно же, провалилась, и тогда бескорыстному доброжелателю пришлось взяться за Дело, общаясь с воспитуемыми глупцами на единственно понятном для них языке, языке «преступление – искупление или наказание». Добрый проповедник в городе не прижился, а вот злой колдун пребывал в здравии и благоденствии. Закрывшись в особняке барона, вполне вероятно ставшем его временным прибежищем совершенно случайно, лишь из-за выгодного местоположения, тот, кого горожане величали колдуном, по сути, стал верховным судьей. Он издавал законы и неусыпно следил за их соблюдением. За нарушение одних – карал сразу: «подобрал чужое, так лысей», в других случаях давал нарушителям шанс исправиться, искупить свою вину не покаянием, не раскаянием, а поступками, делами… Как понял моррон, в целом же затворник в жизнь города не вмешивался. Он не требовал от герцога издавать выгодные ему указы, не облагал никого данью и не оказывал иного воздействия. Любой, кто не совершал нечестных поступков: не крал, не воровал и не злодейничал каким-либо другим образом, – находился в безопасности от богомерзких чар. К тому же силы затворника были не столь уж и велики, как мнили горожане, а иначе он непременно покарал бы детишек вельмож, распоясавшихся недавно в лесу. По большому счету, чудак-моралист, принципиально отказывающийся понимать, что человеческую натуру не изменить даже колдовством, был безобиден и никому не мешал, разве что герцогу да епископу, чья власть над городом находилась под огромным знаком вопроса.

Если Штелер правильно понял логику поступков странного существа, то, во-первых, хозяин «Доблести и Чести» рано обрадовался и проклятье с него еще не было снято, а во-вторых, как раз моррону расплата и не грозила. Да, он уничтожил вестника воли колдуна: призрака, иллюзорный фантом или просто оживленного мертвеца, но сделал это случайно, по неведению, а не со злым умыслом. Даже если бы чудак-затворник и узрел в его поступке вину, то непременно дал бы шанс на искупление. Пока же к одиноко сидевшему возле фонтана барону не подошел ни живой, ни мертвый глашатай. Штелер мог бы благополучно покинуть город, да и вряд ли блюститель справедливости отважился бы связаться с морроном, с существом, которого не так-то и просто убить и за смерть которого обязательно отомстят собратья по клану.

Аугуста ванг Штелера держал в городе отнюдь не страх и даже не желание выгнать из-под отеческого крова захватчика-самозванца. Пока барон не вынудил короля восстановить его честное имя и вернуть конфискованное имущество, ему было без разницы, кто живет в особняке: возомнивший себя чуть ли не богом затворник или какой-нибудь придворный хлыщ, маркиз. Совсем другое дело, что защитники людей и поборники добра частенько испытывали многострадальные стены дома на прочность ядрами, огнем и картечью. Кто знает, какой способ изгнания скверны им пришел бы на ум завтра и выдержали бы новое испытание чары затворника. Кто бы ни выиграл в этой войне, но рано или поздно дом точно превратился бы в руины: в груду жалких, обугленных головешек и каменных осколков.

У моррона был лишь один выход уберечь свое бывшее и будущее имущество. Он должен нанести поборнику справедливости визит и любым способом, пусть даже применяя грубую силу, убедить его выбрать иное пристанище. Но для этого Штелеру нужно было хотя бы понять, с кем он имеет дело: с человеком, достигшим некоторых вершин познания, или с иным разумным существом, обладающим чудесными способностями?

Испокон веков все, что не укладывается в узкие рамки понимания, люди привыкли называть магией. Однако Мартин Гентар, моррон, которого церковь считала одним из наисильнейших колдунов и, пожалуй, самым зловредным чернокнижником, утверждал, что магии не существует вообще и что есть лишь знания, пока людям неизвестные, непонятные, поэтому и воспринимаемые как богомерзкие проделки темных сил. А святые отцы говорили, что демоны дарят своим приспешникам на земле «черные книги», чтобы те с их помощью творили мерзкие дела, изводя род людской и сея скверну. На самом же деле колдуном можно было считать обычного ученого мужа, получившего или самостоятельно открывшего знание, неизвестное другим, и иногда использующего его себе на благо.

Исходя из этой отнюдь не сказочно-мистической, а применимой к жизни точки зрения, Штелер с уверенностью сделал вывод – таинственный затворник мог оказаться кем угодно, но только не колдуном и не человеком, имеющим знания, недоступные другим. Жизнь человека довольно коротка, и ни один ученый не смог бы сделать за это время множество гениальных открытий и уж тем более довести свои подтвержденные экспериментами теории да гипотезы до стадии практического применения. Судя по всему, затворник отменно разбирался в лекарском деле, поскольку и порчу мог навести, и мертвеца из могилы поднять; он сумел защитить дом от огня и пушечных ядер, и запереть двери так, что никто не смог их открыть. Он мог слишком многое для человека, которому был отпущен жизненный срок в шестьдесят-восемьдесят жалких лет, добрую половину из которых он пребывает в детско-юношеской наивности или в старческом маразме. Чтобы сделать столько открытий, нужно прожить гораздо дольше…

Так называемый колдун явно был не человеком, а кем-то еще, одним из иных существ, обладающих, кроме врожденных способностей, еще и знаниями. Сочетания слов «ученый-вампир» или «исследователь-оборотень» почему-то не укладывались в голове моррона, как, впрочем, и «праведник-симбиот». Сувилы, как правило, притворялись только женщинами, но если бы вдруг одна из них и решилась сменить пол, то не смогла бы существовать под частым воздействием высоких температур и не прожила бы трех дней без высасывания соков из податливой человеческой плоти. Иссушенных же трупов ни в городе, ни в его окрестностях пока не находили. Если бы был хотя бы один, коллекционер сплетен – корчмарь обязательно о нем бы поведал. К тому же сувилы были настолько замкнуты сами в себе, что воспринимали людей исключительно в качестве пищи. Вряд ли хотя бы одна из них стала утруждать себя борьбой за справедливость.

Сколько ни ломал голову моррон, а результатом стали лишь два более-менее правдоподобных предположения. Затворник мог оказаться существом очень редкого вида, о котором никто пока не слышал, или (в это было еще труднее поверить) одиночкой-морроном, чье представление о долге бессмертных перед человечеством весьма расходилось с представлениями остальных легионеров. Штелер, конечно же, слышал о парочке подобных изгоев, но никогда не воспринимал всерьез возможность их повстречать. Они не любили людных мест и обходили стороной даже маленькие деревни, не то что города.

Когда голова занята мыслями, а желудок больше не страдает от рези, время летит незаметно. Аугуст был весьма удивлен, когда колокол ударил двенадцать раз, оповещая о наступлении полуночи. Кем бы ни был затворник, какими бы силами ни обладал, а моррон и не думал откладывать посещение осажденного дома. Он почему-то был уверен, что сможет найти с чудаком общий язык, а о таких мелочах, как оцепление перед домом, даже не волновался. Еще не взял в руки мушкета такой стражник, еще не надел сутану такой священник, которого нельзя было бы обмануть, притом не прилагая больших усилий.

* * *

– Стой, стрелять буду! – раздался грозный окрик часового, сопровождаемый щелчком взводимого курка, еще до того как Штелер приблизился к охраняемому солдатами рву на тридцать шагов.

Аугуст послушно остановился и даже поднял вверх ладонями руки, показывая, что, кроме меча на поясе, у него оружия нет, да и тем он пользоваться совсем не собирался.

– А кто таков – не спросишь? – опередил барон всего на долю секунды часового, как раз и собиравшегося задать этот вопрос.

– Умный, что ли? – задиристо произнес немного сбитый с толку и чуточку разозленный стражник, переведя дуло мушкета с груди нарушителя на его добродушно ухмылявшуюся физиономию.

– А те что за разница? – еще больше удивил часового барон и, кивнув головою в сторону светящейся палатки командира, вежливо попросил, по крайней мере такой была его интонация: – Офицера позови, деревенщина тупая! Устава, что ли, не помнишь? Перед тобой дворянин, значит, расспрашивать меня ты рожей не вышел, это дело начальства твоего… Что застыл? Давай, свисти офицера!

Несмотря на явное желание сначала выстрелить в нагло ухмыляющуюся физиономию, а уж затем позвать офицера, часовой не осмелился нарушить устав караульной службы, о котором незнакомец так много знал. Во-первых, потому, что командирская палатка находилась слишком близко и дежурный лейтенант мог слышать разговор, в который пока не считал нужным вмешиваться. Во-вторых, нарушитель говорил слишком уверенно, да и смотрел на солдата по-особенному: с дерзкой насмешкой, но в то же время и с отеческой заботой, как может смотреть лишь бывший или действующий офицер чином никак не ниже майора.

Не выпуская из рук все еще нацеленный на проходимца мушкет, часовой подобрал губами висевший на шее свисток и отрывисто свистнул три раза, подав условную команду, что крайне необходимо присутствие офицера.

– Кто таков, что нужно? – отрывисто и властно произнес почти тут же показавшийся из палатки лейтенант.

– Хозяин, иду за своим имуществом! – сперва огорошил офицера ответом моррон, а затем, во избежание излишних расспросов, достал из-за пазухи помятый лист бумаги и протянул его часовому.

Бедный караульный, видимо не наделенный природой сообразительностью, сначала не понял, чего от него хотят, и завороженно уставился на протянутый ему белый листок, сложенный в четыре раза. На помощь непонятливому солдату пришел офицер, точнее его грубый окрик, после которого часовой быстро выхватил бумагу из руки моррона и передал ее командиру.

Пока офицер читал неразборчивые каракули, выведенные Штелером при тусклом свете уличного фонаря всего несколько минут назад, дуло мушкета зловеще смотрело в лицо нарушителю, однако как только лейтенант умудрился разобрать размашистую писанину до конца, он тут же жестом приказал солдату опустить оружие. Бросив на чужака беглый взгляд, выражавший целую гамму противоречивых эмоций: восхищение, удивление, страх и презрение, – молодой офицер выказал недопустимую торопливость, выдающую его волнение, он почти побежал к палатке, в которой, судя по кресту над входом, находились священники. Именно на это моррон и рассчитывал, вопрос был слишком серьезным, чтобы какой-то лейтенант решал его сам. Дать разрешение на проход в оскверненный дом мог лишь глава кордона, как Штелер и предполагал, старший из инквизиторов.

Минуты ожидания протянулись, словно целая вечность. В светящейся палатке лишь колыхались тени, но не доносилось ни звука. Моррон не мог понять возникшую заминку, ведь составленный им впопыхах фальшивый документ давал святошам шанс, за который они просто не могли не ухватиться. Штелер уже начал подумывать, что его план провалился, как полотняные створки походной палатки распахнулись и из нее вышла и величественно поплыла к обманщику высокая зловещая фигура в черном одеянии магистра инквизиции. К счастью, Аугуст не увидел скрытого за блестящей маской лица грозы бесов и беспощадного палача приспешников темных сил. Зрелище вряд ли было бы приятным. Люди, проводящие большую часть жизни в кельях да пыточных камерах, сами походят на мертвецов, притом совершенно бесстрастных. Они даже хуже, чем разумная нежить вроде вампиров и оборотней, поскольку не жаждут ничего, даже крови, а в их потускневших зрачках отражается лишь холод небытия.

– Я, маркиз Луиджи Варсан, находясь в здравом уме и трезвой памяти, – начал монотонно читать текст фальшивой дарственной исходивший из-под маски голос; голос, сам по себе уже звучавший как смертный приговор, – передаю Аугусту Дарвингу Гронбергу, отставному капитану сто семнадцатого рейдового полка корпуса генерала Конфера, права владения моим особняком в Вендерфорте, а также всем движимым и недвижимым имуществом, находящимся в нем, – маска дочитала до конца, а затем, небрежно скомкав и без того помятый лист бумаги, перевела взгляд черных глазниц, в которых не было видно глаз, на лицо обманщика. – Что это значит, шутки шутить изволим, милостивый государь? Плохие шутки, в плохое время…

– А это значит, святой отец, что маркизику вашему стоило из-за стола выйти, коли карта не пошла, – рассмеялся моррон, делая вид, что не понимает намека на раскрытый обман.

Моррон не зря представился отставным капитаном. О головорезах Конфера ходила очень дурная слава, быстро распространившаяся не только среди герканских войск, участвовавших в окончившейся полгода назад намбусийской кампании, но и по всему королевству. В рейдовые полки набирали самых отчаянных и беспощадных мерзавцев со всей Геркании и наемников-перебежчиков из армий соседних королевств. Это был настоящий сброд, но сброд прекрасно обученный и весьма отчаянный. Они так хорошо сражались, что командование герканской армии закрывало глаза на бесчинства, творимые обезумевшими от жажды крови наемниками во взятых намбусийских городах. Поговаривали даже, будто Геркания выиграла ту войну исключительно из-за отваги головорезов-рейдовиков в бою и из-за их зверств, творимых после сражений. Врагу было проще уступить Геркании несколько богатых провинций, чем видеть, как безжалостно вырезают мирное население обезумевшие звери в мундирах. Как только война закончилась, снискавший дурную славу корпус Конфера был тут же распущен, а большинство наемников уже через месяц пополнили ряды висельников и каторжников. Они просто не могли остановиться, они и дня не могли прожить без насилия, грабежа и убийств…

Штелер не зря представился отставным капитаном рейдового полка, это была часть его плана. Только у отчаянного головореза, не боявшегося даже самого черта, не то что какого-то чернокнижника, был шанс войти в дом и если уж не выйти оттуда живым, то хотя бы нанести колдуну ощутимый урон. Теперь же моррону лишь оставалось вести себя соответствующе, что он успешно и делал.

– Какого черта, святой отец?! Меня пустят в мой дом или нет?! – перешел Штелер на крик, делая вид, что крайне взбешен. – Что у вас за город такой, что за порядки?! Попы в мирские вопросы влезают, вместо того чтоб душонки людские спасать!

Барон вдруг испугался, что перегнул палку и его грубость перешла границу, которую ни в коем случае нельзя было пересекать. В его затылок уперлось холодное дуло мушкета, а стоявший за спиной священника лейтенант обнажил меч, горя желанием собственноручно порубить на куски обнаглевшего мерзавца. Однако инквизитор не позволил свершиться заслуженной каре.

– Не богохульствуй, сын мой! Если хочешь, ступай, препятствий чинить не станем! – произнес инквизитор по-прежнему бесстрастно, без малейшего намека на то, что его оскорбили дерзкие слова. – Но знаешь ли ты о скверне, поселившейся под этой крышей?

– Знаю, уже о проклятье наслышан, народец здешний много чего болтает… – усмехнулся моррон. – Теперь-то я понимаю, почему хитрюга-маркиз такую домину на кон поставил, а ведь у подлеца еще деньжата в карманах звенели… Повстречаю, – убью!

– И что, известие о страшном проклятье тебя не пугает?

– Да я быстренько, святой отец! Одна нога здесь, другая там. Только осмотрюсь да вещички ценные заберу. Жить-то, конечно, под одной крышей с нечестивцем не стану… А то, чего доброго, еще перепутаете ненароком и вместо колдуна меня запалите! – мерзко рассмеялся не ведавший страха перед нечестивцами шутник и, воспользовавшись милостивым разрешением, ловко перелез через цепь, тут же перепрыгнул через ров и направился к черневшей как смоль двери дома.

– Послушайте, святой отец! – обратился к инквизитору офицер, не веривший своим глазам. – Но ведь эта бумажка явная фальшивка…

– Может, фальшивка, а может, и нет, – невозмутимо изрекла маска, наблюдая, как лжекапитан бойко шагает по обугленной земле, бывшей когда-то прекрасным садом. – Если он наврал, то колдун его не пустит. Забыли, что ли? Только хозяин дома может порог заколдованный переступить.

– Ну а если они с колдуном заодно? Если это его подручный?

– Если он выйдет, а колдун останется жив и чары мерзкие не развеются, то мы его сожжем, – невозмутимо вынес приговор инквизитор, как будто речь шла всего лишь о мухе на столе, которую следует прихлопнуть. – Послушайте, лейтенант, лгал ли он или говорил правду, представился собственным именем или нет, хозяин ли он проклятого дома или обычный вор, которому жажда наживы затмила рассудок, нам-то какая разница? Мы в любом случае ничего не теряем…

– То есть если он выйдет, а проклятье не спадет, то я должен… – пытался уточнить приказ запутавшийся офицер.

– Сожжем его, скверна не должна проникнуть за ров со святой водою! – тяжко вздохнув, ответил уже изрядно уставший от чрезмерной прямолинейности подручных инквизитор и скрылся внутри палатки.

Глава 7

Визит в преисподнюю

Как только нога моррона ступила на проклятую землю, серебряная цепь за его спиной задрожала, листки из Писания слегка заколыхались, а по воде во рву прокатилась волною рябь. Неизвестно, защищала ли еще освященная жидкость от чар колдуна или уже потеряла силу. Штелер решил не рисковать и с быстрого шага перешел на бег, стремясь как можно быстрее достичь двери и скрыться внутри дома. Почему-то ему казалось, что среди бывших когда-то родными стен затворнику будет труднее с ним расправиться, к тому же у обманщика-барона был еще один противник, не столь опасный, как колдун, но куда вероломней.

Инквизитор, скорее всего, не поверил фальшивой расписке, но позволил ему пройти, частично преследуя свою выгоду, а частично из любопытства. Кто знает, какие еще мысли блуждали под его блестящей, изображавшей благочестие маской? Он мог в любой момент передумать и приказать солдатам открыть огонь. Разрывающий плоть на огромной скорости свинец мог оказаться столь же разрушителен для тела моррона, как и уже начинающая искрить черная слизь на стенах дома. Штелер не знал, бессмертен он в данный момент или нет, можно ли было воспринимать посылаемые ему видения Зовом Коллективного Разума. Если да, то выстрелов можно было не бояться, хотя отлитые для армейских мушкетов пули доставили бы ему куда более неприятные ощущения, чем мелкая охотничья дробь. В противном случае его участь зависела от меткости смотревших ему в спину солдат. Один точный выстрел в затылок или в позвоночник мог надолго вывести его из строя или даже убить. Барон находился между двух огней, и это была очень невыгодная диспозиция. Уж лучше иметь дело с одним сильным противником, чем с двумя; уж лучше сражаться внутри дома, где можно и укрыться, где у единственного неприятеля куда меньше возможностей для маневра.

От шипящей и переливающейся разноцветными огоньками слизи на стенах неожиданно отделились пять комков. Всего на долю секунды они зависли в воздухе, а затем с оглушающим ревом понеслись в сторону приближающегося чужака. К счастью, Штелер бежал не по прямой, а петляя между ямами, обломками искореженной мебели и торчащими из земли погнутыми прутьями ограды. Хоть естественные препятствия и значительно замедляли передвижение, но зато мешали прицелиться, что стрелкам за спиной одиночки-беглеца, что плевавшейся в него слизи. Три комка пролетели мимо, от четвертого, летевшего ему точно в голову, моррон уклонился, так что неизвестной природы черная масса лишь слегка коснулась пряди волос на левом виске, а вот пятый, к сожалению, достиг цели.

Уже совершая последний, решительный рывок к черневшей в каких-то пяти шагах от него двери, моррон ощутил жуткую, свербящую резь чуть повыше левой коленки. Он не остановился, хотя пораженная конечность быстро немела, взлетел на крыльцо и тут же сел под дырявым навесом, плотно прижавшись спиной к хоть и черной под толстым слоем копоти, но не покрытой слизью двери. Еще как следует не отдышавшись, барон выглянул из-за крайне ненадежного укрытия и оценил ситуацию. Только убедившись, что стражники и не думали стрелять ему в спину, а слизь на стене успокоилась и перестала искрить, моррон позволил себе заняться осмотром свежей раны.

Комок слизи растекся ровным слоем по наружной стороне ноги от того места, куда попал, почти до самой ступни. Однородная, летучая масса уже не булькала и не шипела, а образовала на теле идеально гладкую, зеркальную поверхность, которая быстро твердела. Неизвестное вещество не только причиняло боль и привело к онемению, следовательно, и к снижению подвижности в предстоящем бою, но и попортило совсем новые, не проношенные и дня штаны. По краям ровной лепешки торчали обожженные лоскутки дорогой ткани. Слизь расправилась с материей всего за доли секунды, а вот повредить кожу сапога так и не смогла, поэтому просто затекла за голенище и намертво приклеила дубленую кожу к живой…

«А колдунчик-то не просто чудак, а еще и гуманист! – рассмеялся Штелер, почувствовавший вдруг необычайный прилив веселости и бодрости. – Стреляет эффектной гадостью, страшной с виду, да и жужжащей отменно… с завыванием, но совершенно бестолковой… Что толку в пакости, что даже кожу прожечь не может? Он не хочет убивать глупых людишек, только обездвиживает? Интересно, и от кого это затворник пацифизмом заразился? В какой такой „черной книге“ прочел, что людей убивать нельзя?! А может, я зря мучаюсь, может, просто в дверь постучаться и попросить, чтобы он на крылечко поболтать вышел? А что? Почему бы и нет! Интересно, а он с собой бутылочку винца прихватить догадается или все богомерзкие колдуны трезвенники? Вина не пьют; охотятся лишь на крыс, кидаясь в них тапками, трубки с намбусийской травой не курят, да и в женщинах видят лишь кухарок да постирушек…»

В голове смеющегося, никак не способного унять внезапно завладевшее им веселое настроение барона рождались идеи одна смешнее и глупее другой. Довольно скучная тема «Образ жизни ученых мужей» достигла апогея комичности и абсурдности. Но вдруг все прошло, разум прояснился, и глупые мыслишки в нем уже не появлялись. Уже через минуту Штелер смог рассуждать по-прежнему здраво и тут же понял, в чем крылся секрет черной слизи, которая, кстати, окончательно затвердев, начала покрываться трещинами, а затем и отваливаться с ноги небольшими кусками, оставляя на коже легко стираемые обслюнявленным пальцем отметины.

Примерно год назад, сидя за кружкой холодного филанийского пива в одном из кабаков Марсолы, он услышал от Мартина Гентара об искусственных, не встречающихся в природе веществах, способных оказывать на человеческий ум непродолжительные воздействия различного свойства. Стоит напоить человека одним отваром, и он мгновенно забудет, что с ним было вчера, стоит впрыснуть ему под кожу иглой другое зелье, и ему начнет казаться, что вокруг уродливые монстры, а не дружелюбно улыбающиеся соседи. Закрывшийся в его доме ученый муж использовал слизь как деморализующее, порождающее видения оружие. Попадая на ткань мундира или сталь доспеха, она уничтожала любой неживой материал, вне зависимости от его прочности, чтобы добраться до кожи живого существа и, просочившись через ее поры, попасть внутрь организма. Наверняка мерзкая с виду, но совершенно не вредящая здоровью слизь вселяла в солдат ужас и страх. Бросая оружие, они что есть мочи бежали прочь, гонимые витавшими в воздухе призрачными чудовищами.

На него же весьма гуманное по меркам любой войны оружие оказало совершенно иное воздействие, и в этом не было ничего удивительного, поскольку далеко не каждый день в гости к мечтающим об уединении и спокойствии затворникам жалуют морроны, существа, хоть и бывшие когда-то людьми, но все же от них разительно отличающиеся. Скорее всего, загадочное вещество действовало на обычного человека в течение нескольких часов, а вот более стойкий ко всяким воздействиям организм бессмертного изгнал инородную субстанцию всего за пару минут.

Осмыслив забавное происшествие (а по-иному охарактеризовать случившееся с ним моррон не мог), Штелер сделал три вывода. Первое, затворник, без сомнения, был мужем ученым и разбирался в природе живых и неживых тел куда основательней, чем напыщенная университетская профессура. Второе, быть может, это существо и было богомерзкой тварью, но отнюдь не задавалось целью извести род людской, а иначе не боялось бы не только убивать, но даже калечить людей. И, третье, пожалуй, самое печальное для моррона, он зря позабыл в Денборге коммуникационную сферу. Теперь он не мог связаться ни с одним из собратьев по клану, а занудные наставления и поучения Мартина Гентара были бы сейчас как никогда кстати…

Поврежденные мышцы еще не обрели былую упругость, но уже и не походили на кусок дерева. Штелер осторожно согнул ногу в колене и, убедившись, что способен ходить, поднялся и взялся за ручку запертой то ли на засов, то ли чарами двери. Сидеть на прежнем месте было не только бессмысленно, но и опасно. Наблюдавший за его пробежкой дежурный офицер явно неправильно истолковал довольно продолжительную остановку. Наверное, он подумал, что самозванец, собиравшийся обманом присвоить проклятый дом, смертельно ранен и умирает, поэтому и решил поспособствовать облегчению перехода заблудшей души в мир иной. Трое солдат, стоявших возле него, по краткой команде дружно вскинули мушкеты и прицелились, как догадался моррон, совсем не в выглянувшего из окна колдуна и не в растекающуюся по стенам дома слизь. Еще секунда, и ночную тишь нарушил бы залп из трех выстрелов, но, к счастью, со второго рывка дверь поддалась и с чудовищным скрипом открылась. Тот, кто самовольно поселился в особняке и так сильно запачкал чужое имущество, признал в бароне Аугусте ванг Штелере истинного, законного владельца.

* * *

Дом, милый дом, моррон так давно в нем не был! Чуть более двадцати лет назад, подобно красавцу-кораблю, юный Аугуст ушел в далекое плавание и даже не подозревал, что вернется в тихую гавань детства, став уже зрелым мужчиной и даже однажды умерев и воскреснув. С тех пор как его нога в последний раз ступала по начищенному до блеска паркету холла отцовского дома, прошло очень много времени. Все его семейство, жившее когда-то здесь, уже отправилось на Небеса, да и слуг, чьи лица он еще смутно помнил, явно уж не было в живых.

Определенно, новый владелец отцовского дома, маркиз, не был женат. Его супруга непременно поменяла бы устаревший по меркам нынешний моды декор, да и от мебели бы старой уж точно избавилась. Тогда барону было бы куда легче войти в свой бывший дом, его не мучили бы воспоминания детства, сентиментальные чувства, совсем неуместные в данный момент.

В простом убранстве хоть и небольшого, но довольно просторного холла ничего не изменилось, разве что со стен исчезли щиты и знамена с гербом его рода и появились новые, чуждо и как-то блекло смотревшиеся. Наверх вела широкая лестница. Там находились апартаменты барона и членов его семьи, гостевые комнаты, просторный кабинет отца и большой зал, нечто среднее между обеденным помещением и залом торжеств. Больше всего воспоминаний было связано именно со вторым этажом, но как раз туда Штелер пока идти не собирался. Вначале он хотел осмотреть первый этаж и подвал, где размещались кладовки, винный погреб и небольшая темница, или, как пошучивал его старший брат: «Гостевая для нежданных ночных визитеров». Традиции древних герканских родов строго предписывали не беспокоить власти по ничтожным пустякам, таким, как: наказание провинившихся слуг или заключение в темницу пойманного вора. Однако, кроме того, в темном, сыром подземелье имелась еще одна дверь, которая, собственно, и интересовала моррона. За нею скрывался узкий тайный проход, выходящий наружу где-то в квартале Виндра. Как бы ни был знатен род герканского аристократа, но в смутные времена никто не застрахован от нападок соседей и королевской немилости. Именно через тайный ход Штелер и собирался покинуть дом после разговора с существом, считавшимся колдуном. Выйти через парадный вход или дверь для слуг он вряд ли бы смог, ему слишком были знакомы нравы и привычки святой инквизиции. Во избежание распространения скверны они были готовы убить любого, кто находился слишком долго один на один с колдуном. Методы святых отцов весьма походили на предписания неуча-лекаря, который не знал, как лечить заразную болезнь, поэтому убивал всякого, у кого обнаруживал первичные симптомы.

«Перед тем как совершить вылазку, необходимо продумать пути отступления!» – это военное правило бывший полковник запомнил хорошо, поэтому, прежде чем «идти к волку в пасть», предусмотрительно собрался заняться поисками тайной двери. Только вот в чем беда, в детстве Штелер не так уж часто бывал на первом этаже, где располагались комнаты слуг, складские помещения и кухня. Он не помнил, какую из четырех совершенно одинаковых дверей следует открыть, чтобы добраться до винтовой лестницы, ведущей в подвал. Память отказалась ему помогать, поэтому барону ничего не оставалось, как воспользоваться правилом левой руки, то есть войти в крайнюю левую дверь, а если она не приведет туда, куда нужно, пройти и все остальные, строго слева направо.

Моррон решительно направился к выбранной двери, но всего за пару шагов остановился. В доме было тихо, даже чересчур тихо, а ведь колдун знал о появлении гостя. Штелер нутром ощущал чужое присутствие и приближающуюся опасность, только не мог понять, в чем же она заключается. Постояв немного, но так и не догадавшись, что же являлось источником тревоги, барон открыл дверь, но только не так, как это обычно делают люди, взявшись рукою за ручку, а по-армейски, изо всей силы ударив по ней кованым сапогом.

Дверь открылась, но в тот же миг в полу распахнулся и снова быстро захлопнулся люк. Штелер не успел заметить, что таилось внутри ловушки: утыканная острыми кольями яма или натянутая рыбацкая сеть, поэтому моррон так и не понял, хочет ли колдун его убить или просто поймать.

И в том, и в другом случаях бессмысленно было стоять и ждать, следовало продолжать поиски пути к отступлению. Ведь, возможно, затворника в доме вовсе и нет. За время своего пребывания в особняке он мог обнаружить тайный проход и каждую ночь выходить в город. Только так Штелер мог объяснить поразительную осведомленность колдуна и появление в Вендерфорте живых мертвецов, глашатаев его воли. Что оживить труп, что создать довольно точную иллюзию человека можно лишь в непосредственной близости от него. Если бы колдун проделывал нечестивые опыты в особняке, то тут бы призраки и летали. Как утверждал Гентар, иллюзии распадаются в душных и темных помещениях, там, где не хватает воздуха и света.

Осторожно перешагнув место, где в полу находилась ловушка, Штелер встал на пороге открывшейся двери. Он медленно, пядь за пядью, ощупал взглядом каждый уголок коридора, освещенного тусклым светом факела, и шагнул в него только после того, как убедился, что по крайней мере вблизи от двери его не поджидают новые сюрпризы: что пол не провалится, а на голову ему ничего не упадет.

По обеим сторонам коридора находились комнаты слуг, двери некоторых были не заперты. Штелер заглянул в парочку маленьких темных помещений, но входить не стал, поскольку там просто нечего было делать. Небольшой платяной шкаф возле кровати, статуя святого Артора, покровителя дома, возле завешенного пыльными шторами окна – вот и все убранство жилищ, более походивших на кельи монахов, нежели на опочивальни слуг преуспевающего, знатного господина. Оно и понятно, почему на полу, на стенах и предметах домашней утвари накопилось столько пыли да грязи. Перед тем как перейти в руки маркиза, дом пустовал почти десять лет, поскольку его тогдашний законный владелец служил в рядах славной герканской армии и ему было не до обустройства домашнего очага. Новый хозяин дома обходился меньшим количеством слуг, чем отец Аугуста, поэтому многие комнаты пустовали очень-очень долго.

Барон прошел коридор до конца, он закончился тупиком, точнее, замурованной дверью, над которой мерно горел один-единственный факел. Кто-то перегородил вход в другое помещение дома: на кухню или в кладовку. Штелеру ничего не оставалось, как вернуться обратно и попытать счастье в другом коридоре, но не успел он сделать и трех шагов, как одна из запертых дверей с шумом распахнулась и путь к отступлению перегородил грозный рыцарь, с ног до головы закованный в черные доспехи.

«Симбиот, – пришло в голову Штелера, но здравый смысл тут же отверг первое, ошибочное предположение. – Нет, это всего лишь иллюзия симбиота! Откуда ему здесь взяться, да и доспехи-то старые, в таких члены братства Лотара уже давно не ходят!»

Возможно, внезапно возникший противник и был всего лишь иллюзорным творением, но сделанным очень даже добротно. Тяжелые доспехи гулко загрохотали, когда видение, призванное лишь пугать суеверных людишек, выхватило из-за спины полуторный меч и, издав грозный боевой клич, быстро пошло, почти побежало к пятящемуся обратно в тупик незваному гостю. Обнажая оружие, Штелер уже не в первый раз горько пожалел, что перед тем, как отправиться в дом, не нашел лавку толкового оружейника и не обзавелся хорошим оружием, но в то же время и возрадовался, что не польстился на тонкую шпагу и купил хоть плохонький, но меч. Шпага хороша для боя на высокой скорости, когда есть возможность маневра. Здесь же, в узком коридоре, ему некуда было отступать, негде было кружить вокруг противника, сбивая его с толку. Здесь он мог лишь отражать удары полуторного меча неповоротливым клинком и наносить в ответ свои, и слава богам, что мог, поскольку как бы ни хороша была шпага, а ее лезвие непременно переломилось бы после второго, максимум третьего соприкосновения.

– Сдохни, моррон, сдохни! – проревел древний рыцарь и обрушил на голову противника тяжесть мощного меча, помноженную на чудовищную силу удара.

Предположение Штелера частично подтвердилось: рыцарь являлся кем угодно, но только не симбиотом. Приверженцы Лотара были надменны и спесивы, ничуть не уступали в этих качествах сказочным персонажам, эльфам. Они бы никогда не опустились до проявления грубости, свойственной лишь более низким существам, например человеку, и не стали бы выставлять напоказ свою ярость.

Моррон быстро отпрянул вбок, плотно прижавшись спиною к стене, и выставил вверх меч под углом так, чтобы громоздкое, тяжелое оружие рыцаря обрушилось на его клинок возле основания и соскользнуло с него, отлетев по инерции к противоположной стене. Тогда бы у барона был шанс, пока рыцарь вновь поднимает меч, нанести быстрый тычковый удар яблоком рукояти в опущенное забрало, а затем действовать по обстоятельствам, в зависимости от того, как повезет. Если рыцарь не устоит и отпрянет назад, то ударить мечом, лучше всего по стыку между шейными пластинами и левым наплечником; если же противник удержит равновесие, а забрало лишь слегка погнется, то попытаться прижать к стене руку врага, державшую меч, естественно, ногой, а не навалившись на нее всем телом. Сам рыцарь был выше Штелера почти на голову, значит, и тяжелее, да и доспехи его весили немало. Моррону нужно было во что бы то ни стало избежать боя на близкой дистанции, почти вплотную, ведь враг мог бы прижать его к стене и не только лишить подвижности, но и, переломав ребра, раздавить грудную клетку.

Однако планы редко когда сбываются в поединке, бой один на один – действо спонтанное, непредсказуемое, в котором хоть и можно что-то задумывать, но нельзя целиком отдаваться планам. Удар полуторного меча оказался куда сильнее, чем барон рассчитывал. Клинки лязгнули при встрече, высекли искру, а Штелер хоть и сжал рукоять своего меча изо всех сил, но так и не смог удержать его в руках. Меч упал, в правой кисти что-то хрустнуло, и моррону не оставалось ничего иного, как ударить по забралу противника неповрежденным, левым кулаком.

По пустому коридору пронесся глухой звук, похожий на угасающее гудение колокола. К несчастью, усилия были напрасны, враг ничего не почувствовал, даже не отпрянул назад, а вот сбитые в кровь и, возможно, поломанные костяшки левой руки сильно заболели. Почти в тот же миг рыцарь нанес второй удар, снизу. Если бы Штелер каким-то чудом не успел вывернуться, то широкое острое лезвие разрубило бы его пополам чуть повыше пояса.

Не зная, за какую руку держаться, поскольку обе жутко болели, барон отступил назад и прижался спиной к камням, которыми затворник заложил дверь. Рыцарь наступал, занеся меч для последнего удара. Фактически они уже не являлись противниками: один был бессильной что-либо изменить жертвой, а другой – безжалостным палачом. В сжавшемся сердце барона все еще теплился слабенький огонек надежды увернуться от удара, а затем, быстро проскользнув в узкую щелочку между рыцарем и стеной, позорно спастись бегством к находившейся сейчас за спиной у врага двери в холл. Но тут произошло невозможное, можно сказать чудо. Каменная твердь за спиной у моррона стала необычайно мягкой и податливой. Он прошел через стену, точнее, провалился сквозь нее и оказался лежащим на полу кухни.

Штелер не поверил глазам, когда доски заложенной с той стороны камнями двери, через которую он только что «просочился», вдруг заколыхались, как волны, задвигались, принимая зловещую форму меча и рыцарских доспехов. Могучий враг не остановился, пошел следом, но здесь, на пустой кухне, было куда больше пространства, а следовательно, у барона, гостя в собственном доме, появилось и существенное преимущество: противник двигался значительно медленней, а он хоть и потерял оружие, хоть и был ранен, но мог маневрировать. В этот миг только вскочившему на ноги и вооружившемуся кочергой и кастрюлей барону, было не до того, чтобы подумать и подивиться. Почему на кухне, в которую не ступала нога повара как минимум месяца два, нет ни паутины, ни пыли; почему в очаге горит огонь, а на крюках висят распотрошенные птицы, ободранные тушки кроликов и даже наполовину разделанная свиная туша?

Полетевшая в шлем только что прошедшему сквозь стену и дверь рыцарю кастрюля, к сожалению, не достигла цели. Рыцарь сбил ее на лету рукой, а затем тут же ударил мечом, разрубив на две почти ровные части только что висевшую за спиной моррона разделочную доску. Загнутая на одном конце кочерга была слишком короткой, чтобы воспользоваться ею словно копьем или крюком, да и от удара таким «оружием» по доспехам было мало толку. Штелеру не оставалось ничего иного, как избавиться из бесполезного инструмента в руках, и он бросил его… конечно же, не на пол, а во врага. Раздался звон, доспехи противника взяли высокую ноту.

– Морронятина, на гуляш порублю! – взревел разозленный противник, чьи уши (если они у него, конечно же, были) весьма пострадали от звона.

Рыцарь рассвирепел и обрушил на барона серию сокрушительных ударов, каждый из которых был способен разрубить его пополам. Однако Штелер быстро перемещался, ловко маневрируя между столами, табуретами и прочими препятствиями, пока наконец не добрался до заветной, волшебной двери. И вот тут Аугуста постигло горькое разочарование. Засов поддался, дверь открылась, но камни уже не дрожали, словно желе, а были твердыми. Наложенные на проход чары действовали лишь в одну сторону: попасть на кухню сражавшиеся смогли, а вот выбраться, увы, нет. Раздосадованный барон на секунду замер и чуть не поплатился за свою нерасторопность головою. По-прежнему мощный, как будто рыцарь совсем не уставал, удар раскроил на две половинки дубовую дверь и чуть не отсек голову вместе с левой рукой моррона.

«Бежать некуда… если здесь и есть выход, то мне его не найти – не успею!» – подумал Аугуст, судорожно ища хоть что-то, что могло нанести противнику урон, а до тех пор постоянно перемещаясь и от отчаяния швыряя во врага все, что только попадалось под руку: пустые кастрюли, половники, разделочные ножи, глиняные плошки, медные тазики, столовый фарфор и птичьи да кроличьи тушки. Нельзя сказать, что хаотичный обстрел был бесполезен: урона он рыцарю не нанес, но зато довел грубияна до вершины бешенства. Отбиваясь от летящих в голову предметов, рыцарь ругался, а каждый раз, когда металлический предмет звенел о его шлем, сотрясал воздух зловещими обещаниями лютой расправы.

Запас пригодных для метания предметов постепенно иссяк, крюки опустели, лишь на одном из них одиноко болталась свиная туша. И тут барона осенило. Это был шанс, хоть опасный, трудно осуществимый и необычайно рискованный, поскольку у него могло элементарно не хватить сил, но единственный. Выбор был прост: или схватиться за последнюю возможность спасения, или ждать, когда рыцарь настигнет жертву и воплотит в жизнь все, что наобещал, начиная от четвертования и заканчивая медленным поджариванием на еле тлеющих углях.

Подбежав к обезглавленной, аккуратно разрезанной вдоль и избавленной от внутренностей туше животного, Штелер схватил ее за задние лапы, что было сил рванул на себя и поднял над головою. Громкий крик боли вырвался из груди моррона, ему уже никогда не забыть, как сильно заныли поврежденные кисти, какая тяжесть одновременно обрушилась на дрожащие от напряжения мышцы рук, ног, спины и, казалось, разрывающегося на части живота. Чувствуя жуткую резь во всех конечностях, Аугуст не только высоко поднял за задние лапы свиную тушу над головой, но и, продолжая оглушать противника диким воплем, принялся ее раскручивать. Во время первых двух витков Штелеру казалось, что его руки вот-вот разорвутся в локтях и улетят вместе с тушей к камину, но затем барон вдруг перестал чувствовать боль, он вообще не ощущал страдающего от непосильной нагрузки тела. Напряжение мышц оказалось так высоко, что мозг заблокировал нервные окончания, сигнализирующие о боли.

С грозным жужжанием туша вращалась над головою наступающего на рыцаря моррона и с каждым витком увеличивала скорость вращения. Противник опешил и стал отступать, держа перед собою меч и никак не решаясь ударить. Но вот Штелер зажал в угол не догадавшегося вовремя изменить направление отступления рыцаря. Еще пара витков, еще два-три небольших шажка вперед, и разогнавшаяся туша проверила бы на прочность рыцарский шлем и наплечники.

Лжесимбиот понял, что рубящий удар навстречу не только не достигнет цели, но и навредит. Меч не сможет разрубить летящую на большой скорости тушу, в лучшем случае он прорубит ее лишь наполовину, застрянет между ребрами, и его вырвет из закованных в стальные перчатки рук, какими бы сильными они ни были. У рыцаря оставалась единственная возможность спастись, и он догадался ею воспользоваться. Не делая выпада, который мог бы стоить ему жизни, симбиот вложил всю свою силу, всю мощь своего длинного и острого меча в прямой, нацеленный точно в центр живота моррона укол. Едва стоящий на подкашивающихся ногах и с трудом удерживающий равновесие Штелер просто не мог ни отпрянуть назад, ни отскочить в сторону. Однако барон просчитал такую возможность, был готов к коварному уколу и знал, как его отразить, хоть это и было необычайно рискованно и физически трудно осуществимо.

Когда острие вражеского меча понеслось к животу барона, собираясь проткнуть его насквозь, как букашку, Штелер резко рванул тушу вниз, изменяя траекторию ее движения, и каким-то чудом все же сумел разжать одеревеневшие пальцы. Тяжелая свиная туша отправилась в последний полет, между делом ударив рыцаря по рукам ниже локтевых суставов, мгновенно выбив меч из сильных рук и отбросив оружие и его хозяина к противоположной стене. В следующий миг раздался чудовищный грохот: это летящая свинья ударилась о стену, за долю секунду до этого разбив в щепу навесную полку и раскрошив на мелкие черепки с сотню глиняных плошек, горшков да тарелок.

Сила инерции хоть закрутила барона, но он все же устоял на ногах, а вот рыцарь упал, и как только черные доспехи коснулись пола, они тут рассыпались на отдельные части. Симбиота внутри не оказалось, как и предполагал моррон, он сражался с фантомом, однако способным не только пугать звуком и видом, но и убивать.

– Сражаться свиньей?! – донесся откуда-то сверху знакомый голос симбиота, а затем послышался задористый, продлившийся никак не меньше минуты хохот.

– А ты сюда выйди… Я и тебя свининкой попотчую, – с трудом произнес Штелер, превозмогая спазмы в висках и терпя вернувшуюся боль во всех остальных частях ноющего, одеревеневшего тела.

– Ну вот еще! – хмыкнул в ответ голос, наверняка принадлежащий затворнику-колдуну. – Я с тобой по-людски обошелся, в дом впустил, а ты вместо того, чтобы мне визит нанести и прямиком в зал торжеств отправиться, как воришка недостойный, по уголкам укромным шарить начал, что-то выискивать… Злоупотребил гостеприимством, барон, так вот теперь и терпи!

– Да я ж думал… – пытался соврать Штелер, но невидимка вновь захохотал.

– Да ладно, я не сержусь… Ты меня даже позабавил, – честно признался затворник, а затем, слегка прокашлявшись, изменил голос на женский, причем Штелеру очень даже знакомый. – Будем считать, одну из четырех дверей ты прошел… Сам виноват, сам себе задачу усложнил, что, впрочем, тебе свойственно. Ох не ищешь ты, Аугуст, легких путей! – упрекнула барона его бывшая возлюбленная. – Ну что ж, начнем второй акт нашего многообещающего рандеву. Дорогуша, ты готов?

Прежде чем обескураженный барон успел хоть что-то ответить, голос Лоры торжественно объявил: «Акт номер два», и через стыки в плитах каменного пола на кухню стала быстро прибывать вода: не горячая, а теплая, как парное молоко… Боль внезапно покинула еще секунду назад нывшее тело, голова моррона закружилась и куда-то поплыла. Штелер понял, что его усыпили, что он теряет сознание, но он ничего не мог с этим поделать, сколько ни силился, а навалившейся дремы ему было не побороть. После закрытия глаз какое-то время губы еще шевелились, наконец с них слетело слово «дрянь», и барон Аугуст ванг Штелер окончательно погрузился в царство иллюзорных грез.

* * *

Сон продлился считаные секунды, а может, его и вовсе не было. Штелер только закрыл глаза, только погрузился в приятную дрему и тут же вышел из нее… полный сил, абсолютно здоровый, без разбитых костяшек на левой руке и, главное, без ноющей боли надорванных мышц по всему телу. Невероятным казалось также и то, что он лежал не на залитом теплой водою полу кухни, а в холле дома, возле парадной двери, откуда и началось его путешествие по особняку. Волшебные чары оказались настолько сильны, что смогли поднять далеко не легкое тело барона в воздух и переместить его на добрые полсотни шагов. Хотя как знать, быть может, невидимка-колдун действовал куда проще и приказал слугам перенести тело спящего гостя. Аугуст знал о противнике-моралисте так мало, что уже пожалел о слишком раннем, крайне опрометчивом появлении в доме.

«А вот обо мне, мерзавец, знает все, точнее, почти все… Явно умеет мыслишки людские читать», – пришел ко вполне логичному заключению барон, сев на пол и оглядевшись по сторонам, ища поблизости потерянный меч, который, возможно, хозяин решился вернуть гостю перед началом «второго акта» увлекательной игры в «кошки-мышки».

К сожалению, затворник не оказался настолько любезен. Возможно, он считал, что оружие моррону не понадобится, а может, просто решил оставить себе меч в качестве заслуженного трофея. Как бы там ни было, а что с мечом, что без него, положение барона оставалось незавидным, он стал безвольной марионеткой в чужой игре и волей-неволей должен был соблюдать правила, специально придуманные для него невидимым игроком. Штелер мог только догадываться, какие новые испытания и встречи ждут его за остальными дверьми. Затворник знал его жизнь, и следующим соперником мог оказаться кто угодно, любой персонаж из прошлого, хотя бы иллюзия Лоры, фантом маркиза Вуянэ или довольно точная копия усача Анри Фламера.

Аугуст испытывал не только злость, но и стеснение. Каково узнать, что какой-то негодяй изо дня в день подглядывает за вами в душе, копошится в грязном белье и читает тайный дневник, в который вы записываете самые сокровенные мысли? Однако у моррона оставалось и маленькое утешение. Мерзкому колдуну не удалось проникнуть в уголок сознания, в котором хранились тайные видения, посещавшие Штелера в последнее время. Коллективный Разум, а теперь моррон не сомневался, что сны из чужой жизни посылал именно он, умел защитить конфиденциальную информацию от посторонних глаз. Затворник не знал о снах ровным счетом ничего, а иначе… а иначе в узком коридоре ему бы повстречался не рыцарь-симбиот с полуторным мечом, а страшилище-орк с двумя топорами, наводящий ужас на врагов не только своим видом, но и смрадным запахом немытых годами потных ног и подмышек.

Впрочем, замыслы колдуна оставались столь же загадочными, как и его личность. Единственное, что барону удалось понять из краткого общения, так это то, что затворник не моррон-одиночка, не причисляющий сам себя к рядам Легиона. Какими существенными ни были бы разночтения в понимании долга перед человечеством, какими обидами ни был бы пропитан мозг изгоя, а он никогда не употребил бы (и не позволил бы подобной вольности своей марионетке) в адрес бывших собратьев по клану слова вроде «морронятина» или «сдохни».

– Ну и долго мы сиднем сидеть вознамерились? Что, приятно впустую чужое время тратить, барон? – раздался откуда-то сверху насмешливый голосок бывшей возлюбленной.

– Голосок смени, а то ненароком полы замараю… – решил немного поиздеваться над затворником моррон.

– Хорошо, – на удивление быстро согласился колдун уже голосом Мартина Гентара, – хотя я лично сильно сомневаюсь, что вы, человек… извините, моррон благородного происхождения, представитель такого знатного и славного рода, осмелитесь поганить полы в доме ваших предков… Фи!

– А ты еще Лоркиным голоском пропищи, и увидишь, что выйдет! – продолжал веселиться Штелер, которому было так приятно хоть ненадолго, хоть немного выйти за жесткие рамки отведенной ему роли подопытного кролика, на котором испытываются новые виды иллюзий.

– Второй раз «фи», господин барон! – с укором произнес затворник. – Как не стыдно так отзываться о когда-то любимой женщине? Она же вас все-таки любила, в определенном смысле, по-своему… – съехидничал напоследок враг.

– Все мы кого-то любим, я вот крольчатину обожаю, а дамочки разбитые сердца с пикантным соусом из скупых мужских слез деликатесом считают, что с того? – прокричал моррон в пустоту. – А время, время свое ты сам тянешь. Можешь не выходить, коль рожи своей стесняешься, давай так поговорим, но по делу!

– Нет у меня с тобой никаких дел и быть не может, – с тяжким вздохом произнес мерзкий колдун голосом Анри Фламера и замолк.

Сколько ни взывал моррон в пустоту, сколько ни пытался разозлить или задобрить колдуна, а ответом были лишь молчание и омерзительный запах, вдруг откуда-то появившийся в холле. Вначале Штелер принюхивался, пытаясь определить его природу и источник, но затем был вынужден оторвать от подкладки рваной штанины лоскут материи и заткнуть им нос, настолько сильными и отвратными оказались быстро распространившиеся по помещению флюиды. Колдуну надоело ждать, надоело, что гость просто сидит и не идет в новую западню, навстречу новому испытанию. Когда антракт между актами затягивается, служащий театра использует колокольчик, но затворник знал куда более действенное средство, чтобы заставить единственного актера выйти на сцену и продолжить прерванное представление.

Первым делом барон направился к лестнице, но не смог не только ступить на нее ногой, но даже взяться за перила. Путь наверх, к апартаментам и залу торжеств, преграждал невидимый барьер, который не могли преодолеть ни твердое, ни жидкое тело. О последнем экспериментируемый моррон узнал, поскольку с досады плюнул на лестницу. Не просто капля слюны – а символ досады и презрения – на секунду повисла в воздухе, а затем медленно поползла вниз, оставляя на прозрачной поверхности барьера неприятного вида след.

Крайняя дверь слева, ведущая к комнатам прислуги и в кухню, была запертой изнутри, так что барону пришлось отказаться от надежды подобрать потерянное в бою с иллюзией симбиота оружие. Из трех остальных дверей открылась лишь крайняя справа, и то не с первой попытки, как будто злодей-невидимка придерживал ее изнутри, решив в отместку немного поиздеваться над осмелившимся ему перечить подопытным.

Уверенность, что затворник проводит над ним жестокий эксперимент, все крепла и крепла в сознании моррона. Штелер правильно определил гнусные помыслы ученого мужа, но только ошибся с целью и задачами проводимого не без его активного участия исследования. Не знающий ни жалости, ни сострадания колдун не испытывал свои иллюзорные творения на прочность, а изучал особенности организма моррона, подвергая его различного рода воздействиям. Если за первой дверью он проверял смекалку и живучесть моррона в бою с превосходящим по силе и вооружению противником, то во втором «акте», точнее сказать, стадии эксперимента тело Штелера исследовалось на предмет воздействия различных ядовитых веществ и резкого перепада температур.

Едва барон переступил порог такого же темного, как и первый, коридора, ему на голову тут же свалилась скользкая, шипящая веревка, на поверку оказавшаяся виверийской гадюкой, чей яд был настолько опасен для человека, а повадки так непредсказуемы, что ловить ее отказывались даже самые опытные змееловы. Аугуст промучился с извивающимся, выскальзывающим из рук существом чуть больше минуты, прежде чем наконец-то сумел сбросить ее с себя и растоптать сапогами. За время борьбы гадюка укусила его четырежды: два раза в лицо, третий раз в руку и четвертый – за место, столь дорогое каждому человеку, которое любой уважающий себя мужчина никогда не выставляет напоказ ни в присутствии дам, ни в обществе кавалеров. К счастью, уже на третьем укусе яд гадюки иссяк, и барону не грозила боль в нижних полушариях, ему с лихвой хватило неприятных ощущений и в верхних…

Пораженная рука и щека мгновенно распухли, Штелер почувствовал, как невидимый огонь пожирает его изнутри, быстро распространяясь по телу и заставляя кости ныть, а мышцы произвольно сокращаться. Глаза моррона чуть ли не лопнули в попытке вылезти из орбит, а гортань так распухла, что вместо крика из нее вырвался лишь сдавленный хрип, напоминающий рычание кота, заметившего поблизости соперника. К счастью, мучения продлились недолго. Организм моррона быстро нейтрализовал агрессивное инородное вещество и вывел его наружу в виде обильного потоотделения. Наверное, увиденное весьма поразило экспериментатора, следившего за страданиями гостя и засекавшего время, за которое моррон справится с недугом. Подобное любопытство должно было определенно разозлить Аугуста, но вызвало лишь злорадную ухмылку на его лице. Дело в том, что ученый затворник не соблюдал чистоту эксперимента и, как следствие, получил сомнительный результат. Во-первых, все морроны разные, воскресли при сходных, но все же весьма отличающихся друг от друга обстоятельствах, и та энергия павших в боях, что возвратила к жизни и подпитывает их организмы, имеет целый набор отличий. Что проверено на одном, нельзя перенести на всех, так что усилия экспериментатора оказались бессмысленными. И во-вторых, Штелер и сам не знал, слышит он Зов Коллективного Разума или нет, можно ли воспринимать видения как сигналы, получаемые от высшей субстанции, объединяющей все человечество. Моррон, слышащий зов, и тот же самый моррон, но в обычное время – два различных существа с разительно отличающимися возможностями и степенью уязвимости.

Злорадство продлилось недолго, барон опомнился и, побоявшись, что наблюдатель сможет прочесть его мысли, убрав ухмылку с лица, изобразил на нем злость и попытался загнать весьма порадовавшую его догадку в самый далекий уголок сознания, туда, куда не смог бы добраться колдун. Буквально через пару шагов достойно выдержавшего смертельные укусы гадюки барона подстерегало новое испытание. Одна из дверей открылась, и на него набросились несметные полчища ядовитых пауков, скорпионов и каких-то мелких противных жучков. В борьбе за свою жизнь бывший полковник, как и подобало офицеру доблестной герканской армии, расправился со всеми тварями, но его нижняя часть тела распухла от укусов. Одним тварям удалось забраться по ногам и искусать Штелера от поясницы до колен, другие каким-то чудом сумели прокусить довольно прочную кожу сапог. На нейтрализацию яда организму моррона потребовалось чуть больше времени, чем после укуса змеи, болевые ощущения были примерно теми же, но вот что странно: едкая слюна насекомых вызвала побочный эффект. Барону вдруг захотелось женщин, не одну, не двух, а никак не меньше целой дюжины.

Борясь с похотливым желанием, которое все равно не было возможности удовлетворить, Аугуст дошел до конца коридора, где его ожидал финальный сюрприз. Сначала из стены полыхнуло пламя, от которого моррон успел уклониться и поэтому лишь слегка подпалил рукава да заработал пару несущественных ожогов, успевших пройти еще до того, как стены и двери покрылись толстой коркой льда, а в доме стало холодно, как в самую лютую зиму на далеком севере. И это испытание было пройдено успешно, Аугуст хоть и продрог до кости, но не замерз, а его тело не потеряло способности двигаться.

Видимо, затворник решил, что вторая фаза эксперимента закончена и перед тем, как приступить к третьей, увы не заключительной, не мешало бы выгнать «лабораторную мышку» из тупика в конце коридора. Для этого колдун также использовал температурное воздействие: он усилил мороз в тупике и ослабил его ближе к выходу, так что моррон был вынужден побежать обратно и снова выйти в холл.

Как только Штелер покинул коридор, дверь за ним тут же захлопнулась и, сколько он ни дергал за ручку, уже не открылась. Зато другая дверь распахнулась сама собой, приглашая подопытного барона зайти. Аугуст принял приглашение, поскольку ничего иного ему не оставалось. Он мог просидеть в холле и день, и два, но затворник все равно не выпустил бы его на свободу. Как ни странно, на бывшем складе оружия, одежды и домашней утвари моррона поджидало испытание не телесного, а душевного свойства. В одном углу красовался стол, изобилующий ароматно пахнущей едой, от вида которой слюнки текли, и изысканной выпивкой, уже разлитой в десятки кубков и бокалов. В другом уголке танцевали три прекрасные танцовщицы, призывно строя гостю глазки и покачивая аппетитными бедрами. В третьем углу высились полки со старинными книгами в кожаных переплетах и древние манускрипты, наверняка хранящие в себе сокровенные таинства. И, наконец, в четвертом (тут затворнику явно отказала фантазия) три сундука с откинутыми крышками поблескивали разноцветной россыпью драгоценных камней и золота.

Затворника интересовало, в какой из углов моррон прежде всего направится. Этим экспериментом он наверняка пытался определить, насколько значительные изменения претерпевает разум человека при перерождении его в моррона: насколько сильны врожденные инстинкты и в какой степени их контролирует здравый смысл. Яства с выпивкой, женщины и богатство прельщают животное, неразумное начало. Еще не успев подумать, любой мужчина сразу накинулся бы на одно из трех благ, умный человек предпочел бы богатство, поскольку золото и драгоценности способны на всю жизнь обеспечить его и едой, и женщинами, и многим другим, чего только не пожелает его пресытившаяся душонка. Существа же высшего порядка, каковыми считали себя многие эльфы, вампиры и ученые мужи, обратили бы свои взоры прежде всего к книгам, поскольку в толстых томах и полуистлевших манускриптах скрывались знания, способные дать не только богатство и долголетие, но и власть над другими людьми, а значит, и неограниченную свободу. Желание стать всесильным, как бог, и повелевать у высших форм разумных существ куда сильнее, чем примитивные инстинкты. Затворник явно хотел определить степень разумности морронов, но Штелер понял его замысел и из вредности разочаровал. Даже не глядя в сторону красоток, книг и злата, барон набросился на еду и стал жадно запихивать в рот руками большие куски мяса и зелени, жадно запивая снедь вином, большая часть которого оказалась на его потрепанном платье. Он вел себя, как животное, позабыв о приличиях и столовых приборах, и от души веселился, представляя, как разочарован сейчас колдун.

Созерцание обжорства очень быстро утомило наблюдателя, поэтому он решил закончить эксперимент, не дав гостю вдоволь насладиться яствами. Не успел Штелер и глазом моргнуть, как еда превратилась в уголь, стол в поленницу дров, сундуки со златом и драгоценностями – в мешки с истлевшим зерном, а обольстительные красавицы – в трех серых грязных крыс, подвешенных к потолку в клетке.

– Опять тебя поморозить или сам в холл вернешься? – милостиво снизошел до разговора весьма разочарованный, судя по голосу, результатом эксперимента исследователь.

– Ага, сам, – ответил Штелер с набитым ртом, – вот только угольком сейчас отплююсь и вернусь.

– Можешь не усердствовать, – не скрывая презрения, ответил колдун, – что к тебе в брюхо успело попасть, в уголь не превратилось…

– Вот за это спасибочки, – издевался моррон, – ужасно не люблю регрессивный процесс, ну то есть когда еду обратно….

– Я понял! – не выдержав, выкрикнул разозленный колдун, но потом быстро взял себя в руки и замолчал.

За четвертой дверью Штелера ожидало последнее и наверняка самое сложное испытание. Но, видимо, крайне разочарованный результатом предыдущего эксперимента колдун его отменил. Моррон беспрепятственно прошествовал через кладовку, ожидая, что вот-вот из-за мешков на него набросится страшная тварь или начнет обольщать иллюзорная красавица, и нашел дверь, как ни странно незапертую, за которой скрывалась винтовая лестница, ведущая в подвал. На всякий случай приготовившись к самому невероятному повороту событий, Аугуст спустился в темницу, озираясь по сторонам и прислушиваясь к каждому мышиному писку, вышел через нее в винный погреб и обнаружил отодвинутый в сторону пустой бочонок, за которым скрывалась дверь потайного прохода.

Возле двери лежал утерянный в схватке с рыцарем меч, знак того, что затворник его отпускал, однако барон не верил в добрые и бескорыстные помыслы как людей, так и иных существ, считавших себя высшими. Ни один ученый муж не способен отпустить «лабораторную мышку» на волю, даже если эксперимент уже завершен. Руководствуясь разумной бережливостью, он придержит подопытное существо до следующего испытания. К тому же моррон был отнюдь не беспомощной, безобидной мышкой! За помощью к инквизиторам он бы, конечно, обращаться не стал, и об этом затворник догадывался, однако оскорбленный барон мог доставить много неприятностей в будущем, например призвать в город собратьев по клану, чтобы расправиться с колдуном и вернуть себе дом.

Довольно долго Штелер колебался, не зная, идти ли в тайный проход, в котором наверняка имелись коварные ловушки, или остаться и поискать иной выход. К тому же, с одной стороны, цель его визита не была достигнута и следовало остаться, а с другой – колдун не желал говорить с ним и у моррона не имелось ни единого средства, чтобы принудить затворника к беседе. В конце концов, придя к разумному заключению, что его затея провалилась и остается только одно – как можно быстрее покинуть дом, барон с опаской шагнул в потайной проход. Иного тайного выхода могло и не быть, к тому же колдун так ловко обходился с живой и неживой материей, что, скорее всего, просто не дал бы барону вернуться из подвала в дом.

Около получаса Штелер промучился в кромешной мгле, постоянно запинаясь о торчащие из земли коренья и зарабатывая синяки да ссадины, натыкаясь на прогнившие доски, торчавшие из разрушенных временем деревянных стен. Затворник хоть и отдал напоследок меч, за что моррон был ему благодарен, но лучше бы оставил у выхода факел. Наконец-то впереди замаячила узенькая полоска света, вселившая в сердце барона надежду на скорый отдых в теплой и мягкой постели. Однако сон пожаловал к Штелеру в гости гораздо быстрее, чем он мог предположить. Как только он выдавил плечом такую же прогнившую, как и стенки, дверцу и сделал первый глоток свежего воздуха, голова барона закружилась, а не повинующиеся его воле глаза закрылись сами собой. Он заснул, даже не успев выбраться из подземелья.

Глава 8

Два неприятных снаи одна коварная иллюзия

Рука опять дрогнула, дрогнула в последний момент, когда он уже спускал тетиву. Короткая стрела с жалкими остатками оперенья, жужжа, подобно разозленной пчеле, отправилась в недолгий полет и уже через миг с хрустом вонзилась в ствол дерева. Сидевший на ветке тетерев вспорхнул и тут же скрылся в густой зелени крон.

Это был уже третий промах за день. Разозленный очередной неудачей Жал переломил о колено неповинный в его слабости лук и отбросил обломки в кусты можжевельника. Он не хотел больше стрелять, не хотел охотиться, поскольку его усилия все равно оказывались бесполезными, жалкими потугами раздобыть хоть немного еды. Еще вчера он винил в неудачах плохонький, рассохшийся лук, случайно подобранный где-то на улицах Кодвуса, и горевал, что при нем нет его арбалета, так неосмотрительно выброшенного на Стене. Но сегодня Жал посмотрел правде в глаза и честно признался себе, что причина промахов крылась в нем, а не в самодельном неточном оружии. Как бы ни слаба была натяжка тетивы, как бы ни изогнута была рассохшаяся древесина лука, а промазать в большую птицу с каких-то десяти шагов опытный стрелок просто не мог. Точно не мог, конечно, если он до этого не скитался по опустевшей чаще в течение трех мучительных дней, за которые ничего не ел, а пил лишь росу, слизывая холодные капли со стволов деревьев да пожухшей листвы. Отсутствие пищи истощало его и без того ослабевшее тело и весьма затрудняло охоту. Замкнутый круг, из которого был лишь один выход… долгая, мучительная голодная смерть.

«Это был тетерев! Огромный, жирный, вкусный тетерев! Он был здоров! Я точно видел, он был не плешивый… Мой шанс, мой последний шанс выжить, – бессильно опустившись на колени, бормотал Жал. – Я все испортил… Нужно было лишь собраться, на миг унять дрожь. Да я вслепую мог в него попасть, если бы не проклятая рука!»

Голод обостряет чувства. Тихо подкравшийся зверь не издал ни звука, не шелохнул даже ветки на разросшемся кусте, но отчаявшийся солдат вмиг почувствовал угрозу, исходившую из-за спины, почувствовал опасность, как будто у него на затылке открылся пресловутый третий глаз. Хищник резко оттолкнулся всеми четырьмя лапами от земли, на краткий миг взмыл в воздух в прыжке и чуть-чуть не успел приземлиться человеку на спину. «Чуть-чуть, едва, почти…» – как много глубокого смысла скрыто в этих простых словах!

Действуя скорее инстинктивно, нежели по расчету, Жал повалился на правый бок и выставил острием вверх выхваченный из ножен меч. Сильный толчок, и ослабевшая кисть сама собой разжалась, выронив окровавленное оружие. Однако дело было сделано… На сержанта повалилась рычащая, тяжелая, теплая, извергающая поток липкой горячей жидкости туша. Подобно телу убитого сержантом на Стене врага, умирающий зверь придавил человека к земле.

Жал с трудом скинул с себя еще дышащее тело, хотя хищник весил куда меньше того проклятого орка. Солдат, кряхтя, поднялся, сел, а только затем осмелился открыть закрывшиеся сами собой со страху глаза. Это был волк; огромный, матерый волчище, но, к сожалению, такой же плешивый, как большинство живности в этом гиблом, наверное проклятом орковскими шаманами лесу.

Несмотря на то что клыки испускавшего дух волка по-прежнему грозно скалились, а в его желтых глазах еще не угасла жажда крови и плоти, вид его вызывал отнюдь не страх и не гордость, что удалось одним точным ударом сразить такого опасного врага. Стоя над поверженным хищником и мерно пошатываясь на подкашивающихся ногах, Жал чувствовал лишь отвращение и жалость. Зверь был ослаблен, был обречен на смерть еще до того, как острое лезвие клинка вспороло его брюхо. Он страдал, причем не только от голода, но и от жуткой болезни, наверняка неизвестной людским эскулапам.

Темно-серая шкура волка была неестественно сальной, как будто кто-то ради шутки вылил на зверюгу ведерко жира или искупал его в чане с топленым маслом. Посеченные, поседевшие на кончиках волоски странным образом торчали вверх, словно иголки напуганного дикобраза. Волчий хвост, облезший до последнего волоска, от основания до кончика был покрыт гнойничковой коркой и, поскольку неподвижно лежал на траве, весьма походил на уродливый корень большого растения, неизвестно как и зачем высунувшийся из-под земли. На все еще вздымавшемся при дыхании боку отчетливо виднелись три покрытые узелками гноящихся язв залысины. Из распоротой брюшины сочилась кровь, но не красная, не багровая, а темно-зеленая, поскольку перемешалась с гноем, вытекающим из разрезанных мечом внутренностей.

Это были метки той страшной болезни, что пожирала не только лесное зверье, но и прошедшие через дикие чащи отряды воинственных орков. Впервые Жал натолкнулся на труп с такими отметинами два дня назад. Высокий и плечистый даже для обитателя Шермдарнских степей, воин сидел, опираясь спиной на молоденькую сосну. От тяжести его грузного тела бедное деревцо согнулось и почти касалось верхушкой земли. Орк был абсолютно лишен волосяного покрова, как будто его ради забавы обрили боевые товарищи. Могучие лапы покрывала гнойная, потрескавшаяся корка, а из-под надвинутого на лоб шлема и сползшего набок нагрудника сочилась точно такая же вязкая масса, отвратительная с виду и ужасно дурно пахнущая. С тех пор бывший сержант видел не один десяток изуродованных язвами трупов. Неизвестно откуда появившийся в лесу мор не щадил ни врагов, ни иной живности, но вот что странно: он как-то слабее, медленнее действовал на зверей и птиц, чем на вражеских воинов. За два дня скитаний по лесу Жалу еще ни разу не попадалась полностью облысевшая дичь.

«Дальше идти нельзя! Уж лучше с голоду сдохнуть, чем заживо сгнить, как тот орк! – все еще наблюдая, как медленно умирает волк, размышлял едва не теряющий от зловония сознание сержант. – Зараза идет по пятам могучей орковской армии и будет преследовать чужаков, пока не изведет их всех до последнего воина! Пока не поздно, пока сам эту дрянь не подхватил, нужно возвращаться в Кодвус… А что делать там? Куда отправиться дальше? Сколько я еще выдержу без еды? Не важно, пока это не важно… Быстрее прочь отсюда! Что бы ни случилось, что бы мне на роду написано ни было, я не хочу, чтоб мой труп выглядел ТАК!»

* * *

Похоже, змее, проползавшей по спине барона, не понравился запах, исходивший от потного, облепленного комочками земли тела, а быть может, она среагировала на резкое движение рукой, случайно совершенное спящим. Как бы там ни было, а проснулся моррон от боли, причиненной укусом маленьких зубок в шею. Новая порция яда быстро распространилась по организму, но потеряла свою силу еще до того, как ловко перевернувшийся с живота на спину Аугуст изловил обидчицу за скользкий хвост и, не раздумывая, защищалась ли тварь или вознамерилась полакомиться крохотными кусочками его плоти, свернул ей шею. Впрочем, Штелер мог и не совершать акт возмездия, поскольку змея и так умерла бы от десятой доли капельки его крови, попавшей при укусе в ее примитивнейший организм. Кровь моррона являлась смертельным ядом не только для вампиров, но и для всех насекомых, зверей и рептилий, вознамерившихся им полакомиться.

В первые мгновения в слегка одурманенной голове была пустота. Аугуст пытался понять, каким образом он очутился в подземном проходе, бывшем немного пошире лисьей норы. Наконец-то память вернулась, моррон вспомнил все, включая и очередную часть сна, которую Коллективный Разум милостиво позволил ему посмотреть. Не столько боясь, что отпустивший его затворник вдруг передумает и вышлет за ним в погоню свои творения, сколько устав лежать на сырой земле и смотреть на мир сквозь узенькие щелочки между прогнивших досок двери прохода, барон поднатужился, выдавил плечом старенькую, открываемую в последний раз лет десять назад, если не больше, дверцу и выбрался на поверхность.

Игравшие поблизости детишки дружно заголосили и убежали, наверное посчитав моррона ожившим мертвецом, выбравшимся из могилы. Впрочем, их страхи были напрасными, поскольку в сказках покойные оживают лишь по ночам, да и до кладбища было довольно далеко. Не обнаружив поблизости никого, кроме уже ретировавшейся с визгом детворы, Штелер поднялся в полный рост, стряхнул с себя землю, насколько это было возможно, и огляделся, пытаясь сориентироваться на давно позабытой местности и хотя бы приблизительно определить, где же он находится.

Как ни странно, задача оказалась довольно простой. Вокруг заброшенной землянки, откуда он так эффектно появился, разбив трухлявую дверь, простирался пустырь, заросший травой и заполненный всякой убогой всячиной, которая не могла пригодиться в хозяйстве даже нищенствующим беднякам. На западе и на севере гордо возвышалась крепостная стена, на юге виднелся большой водоем, с которого ветер приносил неприятные запахи стоялой воды, тины и гниения. Городская окраина начиналась на востоке, именно там, шагах в ста – ста пятидесяти портили вид крошечные приземистые хибарки, а за ними уже находились строения, которые можно было назвать домами. Примерно в миле к юго-востоку от места «появления на свет» моррона виднелась очень приметная, ярко-красная крыша со шпилями и развевающимися на них флагами. Это было здание Главной Городской Управы, расположенное в квартале Виндра. Из всего этого барон заключил, что прополз под землею около трех с половиной миль и сейчас находится на западной городской пустоши, чуть севернее знаменитого «гнилухиного» пруда, снискавшего свое название более двухсот лет назад, когда в Вендерфорте еще водились большие банды разбойников. Во время одной из облав стражники загнали в воду и потопили более полусотни злодеев. Потом мертвые тела вытащили на берег баграми, но, наверное, не все, поскольку с тех пор в пруду перестала водиться рыба, а в окрестностях водоема воцарился устойчивый запах гниения.

Результаты беглой рекогносцировки местности не только не обрадовали, но и крайне удивили бывшего офицера. Он не мог поверить, что проделал под землей такой длинный путь за такое краткое время, да и в детстве ему много раз говорили ныне покойные родственники, что тайный подземный проход ведет в квартал Виндра и выходит на поверхность в парке одного из домов. Штелер не мог напутать, что-что, а это воспоминание детства крепко засело у него в голове. Выходит, затворник чуть-чуть поиграл с пространством и временем, каким-то неизвестным науке образом удлинив проход и сократив время перемещения по нему моррона. Как бы там ни было, какими бы знаниями колдун ни воспользовался, а это оказалось весьма на руку барону.

Аугуст и представить не мог, что бы вышло, если бы он, ободранный, с ног до головы перепачканный землей и еще какой-то зеленоватой пакостью, выбрался бы на поверхность днем, в парке, по которому мирно прогуливались бы отдыхавшие парочки состоятельных горожан. Здесь же, на пустыре, его появление напугало лишь оборванцев-детишек, которым и в голову-то не придет звать стражу, а если и придет, то какой же дурак на этот зов явится и кто примет всерьез детский лепет про вылезающих из-под земли мертвецов?

Что ни говори, а пробираться к своему временному пристанищу по пустырю было гораздо безопасней и удобней, нежели по задворкам оживленного городского района. Судя по положению солнца на небосклоне, вечер только начинался и в квартале Виндра было сейчас не протолкнуться от спешивших по домам клерков и только начинающих свой вечерний променад благородных бездельников: богатых купцов, гордо именовавших себя «коммерсантами», и членов их степенных семейств, знатных и не очень родовитых дворян и, конечно же, высших городских чиновников, спешивших в ресторации и увеселительные заведения, чтобы в непринужденной обстановке за крылышком индюшки под бокал прекрасного вина и созерцание пластичных извиваний полуодетых девиц решить между собой самые важные служебные вопросы. Кому сколько дозволено своровать, каким образом облагородить акт присвоения казенных средств и кто в случае неблагоприятного стечения обстоятельств станет козлом отпущения?

Хоть путь с окраины до гостиного двора, в котором остановился Штелер, был чуток длиннее, но зато через пустырь можно было идти не таясь и не прячась, а следовательно, добраться до бутылки свежего вина и до бадьи с горячей водою гораздо быстрее, чем из состоятельного квартала. В данный момент быстрым армейским шагом направившегося на юго-восток барона тревожило совсем иное. Если снискавший славу колдуна ученый муж знал способ изменять пространство и время, то возникал вполне резонный вопрос: «А какой сегодня, собственно, день?» Моррон представления не имел, как долго продлилось его пребывание под отеческим кровом, бегство по тоннелю и последующий сон: чуть долее двенадцати часов или несколько суток? Если последнее, то Штелер вновь стал нищим, ведь он заплатил за комнату всего за два дня. Или новый постоялец, или гостиничная прислуга, которая будет приводить комнату в порядок, непременно обнаружит припрятанный под кроватью мешок с золотом. Виновного в краже можно будет быстро найти, а вот наказать и вернуть свое добро, увы, не представлялось легким делом.

Успешно добравшись до зловонного пруда и, зажав ладонью нос, обходя его стороной, Штелер вышел к покосившимся, едва не разваливающимся хибарам бедняков. Здесь его появление осталось почти незамеченным, поскольку счастливые обитатели этого места целиком сконцентрировались на мутном и пахнущем ничуть не лучше воды из пруда содержимом грязных стаканов, а те, кому еще не улыбнулась удача разжиться выпивкой, рыскали по городу в поисках сердобольных горожан, желающих поделиться с попрошайками мелочью. Зато, как только барон покинул трущобы и добрался до квартала Рэбара, к его персоне был проявлен недюжинный интерес. Одни почтенные горожане лишь косились на него с презрением, другие шарахались в стороны, боясь, что пьянчужка из числа опустившихся до бродяжничества дворян начнет выклянчивать деньги и затеет ссору, а то и того хуже – запачкает грязными лапищами их одежды.

Наверное, окажись барон на месте горожан, он и сам бы предпочел обойти благородного грязнулю стороной, поэтому не особо и злился, когда за его спиной раздавались смешки и нелестные реплики, а из открытых окон домов ему на голову лились помои и летели объедки. Люди есть люди, и их природу не изменить: простолюдины низко склоняли головы перед дворянами, но стоило лишь человеку благородного происхождения хлебнуть нищеты, как он становился всеобщим посмешищем. Впрочем, не все прохожие питали к быстро шагавшему по улице моррону одинаковые чувства, в сердце одного молодого человека вид ободранного замарашки вызвал не презрение, а лютую ненависть.

До спасительного гостиного двора оставалось каких-то двести-триста шагов, когда за спиной у чувствующего себя уже в безопасности моррона раздался душераздирающий, истошный крик захлебывающегося слюной и рвущего голосовые связки юнца: «Это он… ОН! Стража, на помощь! Убийца барона!» Штелер сразу даже и не понял, что взбудораживший и напугавший всю улочку пискливый крикун имеет в виду именно его, но когда моррон глянул через плечо, то, грязно выругавшись, быстро прибавил шагу, то есть, попросту говоря, перешел на бег. Чуть ли не бьющийся в истерике и что есть мочи зовущий служителей порядка юноша оказался не кем иным, как одним из участников лесного происшествия.

Учитывая, что один противник Штелера по стычке умер, а другой был сильно покалечен, а также принимая во внимание, что в деле была замешана репутация нескольких благородных, но отнюдь не благонравных дам, включая дочь самого герцога Вендерфортского, барону оставалось или немедленно заткнуть паникеру рот, или быстро ретироваться в ближайшую подворотню. Поскольку вдоволь наблажившийся рыцарь схватился за пистолет, а с обеих сторон улочки на помощь к нему уже спешили патрули, моррон выбрал второй вариант, то есть благоразумно сбежал.

Аугуст даже не ожидал, что после ночного приключения он еще способен на такие подвиги. Ловко перепрыгнув на бегу через небольшую ограду, моррон забрался на крышу сарая, после чего спрыгнул с нее и, грубо распихивая локтями удивленных прохожих, помчался в сторону небольшого парка, где и надеялся скрыться. Во время бегства за его спиною все время раздавался топот преследователей. Как ни странно, стражники проявляли недюжинную прыть. Несмотря на тяжелые, бряцающие на ходу доспехи, они хоть и отставали от преследуемого, но не слишком. Аугусту пока не удалось увеличить отрыв и скрыться из их поля зрения.

Кавалькада бегущих, состоящая в большинстве своем из стражников, не могла не привлечь внимания широких масс общественности. К погоне за затравленной дичью присоединилась парочка доброхотов из горожан, видимо решившихся погеройствовать, но это было еще полбеды. Тревога быстро распространилась по всему кварталу, и все находившиеся поблизости патрули поспешили присоединиться к погоне. Самое удивительное, что многие блюстители порядка даже не подозревали, что гонятся за убийцей молодого барона, они лишь знали, что преследуют опасного и вооруженного преступника. К счастью, чаще всего патрули опаздывали, они появлялись из подворотен через пару секунд после того, как их миновал моррон, и могли лишь присоединиться к уже основательно разросшейся толпе «охотников». Правда, некоторые солдаты ленились и вместо того, чтобы бежать, вскидывали мушкеты. Несколько раз пули пугали Аугуста зловещим свистом, одна даже царапнула мочку правого уха, но остальные, по счастью, проносились мимо быстро бегущей и постоянно вилявшей от дома к дому, от дерева к дереву цели.

Он почти успел. До спасительной ограды парка, в котором было бы необычайно легко затеряться, оставалось всего ничего, как путь беглецу перерезал отряд стражи. Солдат было слишком много, чтобы надеяться пробиться сквозь них, тем более когда за спиной более трех десятков разъяренных стражников, мечтающих содрать шкуру с мерзавца, заставившего их так побегать и порастрясти жирок. Штелеру не оставалось ничего иного, как вновь скрыться в подворотне и продолжить гонку через нескончаемые заборы, ограды и крыши каких-то построек.

Когда силы беглеца были уже почти на исходе, капризная госпожа Удача решила ему улыбнуться, но тут же, видимо устыдившись своей доброты, в отместку загнала осчастливленному острую шпильку в бок. В бесконечном лабиринте из плотно стоявших друг к дружке домов и сараев Штелер сумел оторваться от преследователей, но, к несчастью, закуток, в который он забежал, оказался тупиком. По бокам находились тыльные стены двух домов, впереди возвышалась высокая и гладкая каменная стена, через которую не перелезть, а перепрыгнуть ее мог бы лишь кузнечик, притом размером со взрослую лошадь. Моррону оставался лишь путь назад, но на улице возле подворотни уже появились преследователи, пока еще не понимающие, куда подевался беглец, а поэтому разделившиеся на небольшие группки и начавшие методично прочесывать окрестности.

С улочки вся подворотня была видна как на ладони. Единственной возможностью для барона скрыться от взглядов охотников стало довольно большое дерево с густой кроной, на вершину которого моррон тут же залез и притаился, боясь даже дышать и ни на секунду не отрывая глаз от небольшого отрезка улочки, на котором уже появились пятеро стражников.

Охотники не обнаружили загнанную на дерево дичь, надежно укрытую от их пристальных взглядов густой листвою. Они прошли мимо, но это отнюдь не значило, что опасность миновала. Маленькие группки блюстителей порядка в блестящих доспехах еще долго будут рыскать по окрестностям, пока или не найдут беглеца, или не поймут тщетность поиска, что, впрочем, было маловероятно. Теперь уже наверняка все участники травли знали, за кем они гнались, и представляли, каков будет размер благодарности герцога за голову опасного преступника.

Хоть Штелер уже отдышался, он решил не рисковать и отсидеться на дереве, по крайней мере до наступления темноты, тем более что сидеть на широких, раскидистых ветках было удобно, а листва была настолько густой, что его не увидели бы с земли, даже если преследователи подошли бы вплотную. Однако довольно миролюбивое поведение моррона, не желающего ни впустую размахивать мечом, ни устраивать драку со стражей, шло вразрез с планами иного существа, не только могущественного, но и ужасно зловредного.

– Ну что, так и собираешься до ночи кукушкой прикидываться? – внезапно раздался откуда-то сверху и чуть справа насмешливый голос. – Тогда хоть под дерево шляпу положи да табличку на ствол прибей: «Прокукую, сколько вам жить, всего за пару медяков. За точность предсказания отвечу головой!»

Моррон точно помнил, что, когда он карабкался по стволу, на дереве никого не было, да и сидел он почти у самой вершины. Выше ветки были тонкие и не выдержали бы вес даже пятилетнего сорванца, не то что взрослого человека, чей голос он сейчас слышал. Не скрывая удивления, Аугуст повернул голову в сторону, откуда прозвучали обидные слова, и на всякий случай положил правую ладонь на рукоять каким-то чудом не потерянного при бегстве меча.

Чудеса продолжались. Зловредный колдун преследовал сбежавшую «мышку» даже вне стен превращенного в лабораторию пыток дома. Около дерева мерно раскачивалось в воздухе прозрачное облако со слегка голубоватым отливом, в центре которого летучая материя неизвестной природы уплотнилась и образовала овал человеческого лица, правда, без четко прорисованных черт.

– Че те надо, мерзость колдовская? – проворчал моррон, нутром чуя, что затворник послал фантом неспроста и ему уготована очередная какая-то весьма неприятная пакость. – Решил разговор затеять? Так поздновато спохватился! Надо было болтать, когда я к те пришел, а сейчас уж, извини, не до тебя. Сам вишь – дела!

– Да уж! – захохотало облако. – Знаем мы ваши, морроньи, дела: одному кулаком в зубы, другому ногой в живот! Мордобою много, толку мало!

– Вот уж нет, чего-чего, а драться я как-то не собираюсь! – честно признался моррон, сквозь листья дерева пристально всматриваясь в даль, где вновь появился небольшой отряд стражников.

– А если придется? Тогда что? Многих покалечить да убить собираешься? – не унималось облако, видимо решив окончательно измотать барона своим занудством.

– Как выйдет, – буркнул в ответ моррон, даже не повернув головы.

– А тебя не смущает, что стражники ни в чем не виноваты? Они просто выполняют приказ герцога и ловят опасного преступника. Они ведь не в курсе того, что на самом деле случилось в лесу. Ты же сам был офицером, неужто ты способен убить солдат, чья вина состоит лишь в том, что они добросовестно и ревностно выполняют приказ?

– Да отстать ты от меня! Не видишь, никого я ни убивать, ни калечить не хочу, поэтому здесь и сижу, воробушка изображаю…

– Больно уж дерзко чирикаешь, – хмыкнул фантом, а затем переместился к земле и, мгновенно уплотнившись, принял форму человека в длинном плаще, уже знакомого Штелеру недоучки-скрипача. – Барон Аугуст ванг Штелер, слушай волю моего господина! – громко возвестил глашатай затворника, глядя на моррона, но в то же время как будто сквозь него. – Негоже офицеру в воинском звании высоком, подобно вору низкому, по деревьям да кустам прятаться! Мой господин приказывает тебе вступить в бой!

– Да пшел он со своим приказом борончуру под хвост! – прозвучало в ответ из ветвей излюбленное пожелание филанийских охотников из Марсолы.

– А когда сойдешься в потехе ратной, – не обратив внимания на грубо выраженный протест, продолжал вещать вестник воли колдуна, – приказывает тебе мой господин ни одной души человеческой не загубить! Калечить стражников тебе дозволено, но не сильно, – сделал поблажку глашатай.

– Полетел отсель быстрее, морда иллюзорная, пока я тебя в стакан не упрятал да в гнилухином пруду не потопил! – не выдержал подобной наглости Штелер. – Ишь ты, условия мне ставить, негодник, вздумал! А сам-то, трус, боится даже на глаза показаться! Ну что, что создатель твой мне сделает, если ослушаюсь?!

– А коли ты ослушаться вздумаешь, – нараспев возвестил фантом, – то постигнет кара суровая, но не тебя, а красавицу, которая к тебе чувства глубокие и нежные питает!

Заявление фантома обескуражило Штелера, оно прозвучало не только нереально, но и ужасно глупо. Единственная женщина, с которой барон общался в течение последних двух лет, была горячо любимая им Лора, но она не питала к нему абсолютно никаких чувств, а иначе… иначе он не застал бы ее в постели с кавалерийским капитаном и не услышал бы от нее чудовищные обвинения вместо оправданий.

Он был для нее всего лишь игрушкой, а когда «бравый солдатик» красотке наскучил, она безжалостно вышвырнула его, даже не простившись, как подобает бывшим возлюбленным, а унизила, растоптала его достоинство, выдвинув совершенно безосновательные обвинения: "…Негодяй, ничтожество, самовлюбленный мерзавец, придурок, корчащий из себя умника, скрытый альфонс, решивший паразитировать за мой счет…» Смысл последнего оскорбления Штелер долго пытался постичь, но его разум категорически отказывался понять, как альфонс может быть скрытым и как можно паразитировать на ком-то, чьи счета ты регулярно оплачиваешь? Нет, если красавица Лора и питала к нему чувства, то они были весьма далеки от глубоких и нежных! Скорее всего, она уже давно позабыла его и за время их разлуки сменила двух-трех страстных кавалеров.

– Да ты, я смотрю, шутник, – рассмеялся с дерева Штелер. – Ну что ж, валяй карай!

– Это не Лора, – произнес фантом, отчего моррону стало не до смеха. – Есть другая дама, которой ты небезразличен… Не важно, кто она, но ее жизнь в твоих руках! И только от тебя зависит, доживет ли она до восхода солнца! – изрекло иллюзорное творение и растворилось в воздухе, перед этим громко прокричав на всю округу: – Все ко мне! Он здесь, в подворотне… на дереве!

– Вот скотина! – со злостью прошипел Штелер, услышав ответные выкрики стражников, раздавшиеся со стороны улочки, и топот тяжелых сапог. – Так и придется кровь проливать…

Неизвестно, что и когда привиделось затворнику: принял ли он ругань Линоры при прощании в лесу за проявление чувств или сам факт путешествия моррона с дамами в одной карете был истолкован как подсознательная симпатия барышень к напившемуся чудаку, отбившему их у разбойников. Затворники странный народ: от одиночества и постоянного чтения мудрых книг оценка событий, происходящих в реальной жизни, весьма смещается. Колдуну определенно что-то привиделось, показалось, и он сделал скоропалительный вывод, настолько нелепый, что Штелеру стало даже смешно.

Как бы там ни было, а моррон воспринял угрозу, прозвучавшую из уст глашатая, всерьез. Барон решил принять бой, тем более что другого выхода из подворотни не было, и обещал сам себе приложить массу усилий, чтобы удержаться от инстинктивных, непроизвольных действий и ненароком не перерезать кому-нибудь горло. Его никто не любил, к нему никто не питал даже обычной, человеческой симпатии, но это отнюдь не означало, что кто-то должен из-за него пострадать, тем более женщина.

Поскольку отсиживаться в листве долее было бессмысленно, Штелер выхватил меч и спрыгнул на землю. Он приземлился удачно, на обе ноги, и даже не покачнулся при столкновении с мостовой, хоть высота была довольно приличной. Стражники не заставили себя долго ждать, четверо солдат вошли в подворотню практически в тот же миг, как ноги барона коснулись земли.

– Ну что, мразь, добегался! – прохрипел запыхавшийся сержант, расстегивая тугие ремешки шлема. – Меч на землю, пошли!

Вместо ответа Штелер просто покачал головою: порою скупые жесты выразительней слов.

– Может, пристрелим? – предложил стоявший от сержанта по правую руку солдат, доставая из-за пояса пистолет и взводя тугой спусковой механизм.

– Заткнись, дурень, – отдернул его за руку другой стражник, – за мертвого граф Норвес всего триста золотых даст, а живым он целую тысячу стоит.

– Тогда давай ребят крикнем, чтоб верняк…

– Ага, а награду тоже на всех делить? – постучал кулаком по шлему молодого стражника более старший и опытный товарищ. – Не дрейфь, возьмем чудака быстро, даже не покалечим, чтобы видок неподпорченный был…

– Вот уж не думал, что меня ценят… – тихо, но так, чтобы услышала стража, произнес Штелер, а затем, чтобы пуще раззадорить противников, добавил: —…так дешево.

– Я за тя и ломаного медяка не дал бы, но у господ свои причуды! – ничуть не испугался сержант, явно служивший не только в страже. – Ну коль по-хорошему не хочешь, воля твоя, давай по-плохому! Но только учти, я в корпусе генерала Корверга три года лямку тянул и в таких передрягах побывал…

По знаку сержанта трое остальных стражников достали мечи и стали медленно приближаться к Штелеру, обходя его полукругом. Запрет на убийство и нанесение тяжких травм значительно сужал набор имевшихся у моррона возможностей, но все же кое-что он мог сделать… К тому же стражников было всего четверо, а значит, у барона был шанс выбраться из подворотни живым и даже не очень сильно потрепанным.

– Пять лет… третий гердосский полк… под началом полковника ванг Штелера, – отрывисто произнес моррон, решивший немного поиздеваться над противниками. – Слышал о таком?

– Серьезно, – кивнул головою сержант, немного замедлив шаг. – Так, значит, ты у нас не только убивца, но еще и изменщик?! Ну что ж, тогда нам за тебя двойная награда выйти должна. Слышите, ребят, как нам подфартило?! Поскольку ты птаха у нас важная и сурьезная… – усмехнулся сержант, явно не желавший убраться подобру-поздорову. – Эй, Карв, Вител, поставьте-ка мятежника на колени!

Не только двое стражников, но и их третий товарищ почти одновременно взвели курки и выстрелили в Штелера, причем, как приказал сержант, по ногам. Первая цель моррона была успешно достигнута: три из четырех пистолетов оказались разряженными, а хоть ноги и пронзила острая боль, но они не подкосились и не потеряли возможности двигаться. Барону пришлось бы куда хуже, если бы блюстители порядка выстрелили позже и метились бы в совсем иное место, в грудь или в голову.

– Стойкий попался, надо же, – искренне удивился сержант, видя, как рычащий от боли сквозь сжатые зубы противник покачивается на окровавленных ногах.

Посчитав, что бой уже закончен и преступник вот-вот упадет, солдаты повеселели, и двое из них даже убрали в ножны мечи. Однако наибольшую ошибку совершил самый опытный стражник, сержант. Он подошел к Штелеру слишком близко и поднял пистолет на вытянутой руке, метясь моррону в предплечье.

Ни бывший солдат из корпуса генерала Корверга, ни его нынешние сослуживцы так и не поняли, что произошло и как единственный заряженный пистолет попал к заговорщику. В следующий миг что-то хрустнуло, сержант упал на колени, держась обеими руками за разбитое в кровь лицо, а затем прогремел выстрел, и всю троицу окутало облако порохового дыма. Второй стражник закричал и запрыгал на одной ноге, из ступни второй фонтаном хлестала кровь. Двое стражников мгновенно опомнились и выхватили мечи, но накинуться на врага смог лишь один. Борясь с приступом несусветной боли, подстреленный солдат случайно натолкнулся на своего товарища, и оба повалились на землю.

Штелер легко отразил незамысловатый рубящий удар меча стражника и, не тратя драгоценного времени на финты и сложные выкрутасы, ударил зажатым в левой руке пистолетом противнику в лицо. К счастью, вендерфортская стража носила открытые шлемы, деревянное оружие с острыми стальными деталями превратило физиономию стражника в кровавое месиво и заставило бедолагу поспешно выйти из боя. Последнему солдату наконец-то удалось скинуть грузное, да еще и в доспехах, тело подмявшего его под себя раненого товарища. Он не был трусом, едва высвободившись, тут же пытался подняться и вступить бой, но острое лезвие меча, приставленное к кадыку, заставило его передумать.

– Побереги силы, дружок, тебе еще на себе приятелей до казармы тащить! – обратился к единственному непокалеченному стражу порядка Штелер, сам пораженный, что ему удалось так быстро и без особых потерь выбраться из передряги.

Впрочем, радость барона оказалась преждевременной. Убедившись, что стражник его понял и не собирается вставать, пока он не покинет подворотню, барон медленно поковылял в сторону улочки. Две пули прошили мышцы насквозь и не остались в теле, а вот третья все-таки задела кость, которая до сих пор жутко болела. Пуля выходила мучительно, выдавливаемая наружу срастающимися мышцами. С одной стороны, моррону было бы лучше немного постоять и подождать, пока окровавленный свинец не шлепнется на мостовую, тогда бы каждый шаг не доставлял ему таких страданий, но, с другой стороны, он понимал, что на звук четырех выстрелов просто не может не сбежаться стража.

Так оно и случилось. Не проковылял моррон и десятка шагов, как впереди появился новый отряд стражи, на этот раз и лучше вооруженный, и более многочисленный. Штелер чертыхнулся, сплюнул и достал из ножен меч, собираясь снова вступить в бой и по возможности удержаться от убийства. Однако блюстители порядка повели себя странно, вместо того чтобы наброситься на преступника, они пробежали мимо него и принялись помогать раненым товарищам.

– Где он? – спросил у пришедшего уже в себя сержанта офицер, стоявший от обомлевшего Штелера всего в паре шагов.

– Он, он… – пришел на подмогу младшему командиру единственно не пострадавший в схватке стражник, – он в подворотню зашел… а тут уже вы… Растаял, мерзавец, как сквозь землю провалился…

«Все ясно, колдовские причуды продолжаются, – подумал про себя Штелер, все-таки дождавшись, когда искореженная пуля шлепнется на мостовую, а затем побрел прочь. – Видимо, затворник посчитал, что я уже справился с его наказом, и приберег ловкую подопытную мышку до следующего чудачества, накрыл меня чарами невидимости или солдатушкам пыли магической в глаза напустил. Интересно, что он еще придумает и долго ли я выдержу его забавы?»

Оставшийся путь до гостиницы прошел совсем без приключений и даже как-то скучно. Хозяин гостиницы хоть и выпучил глаза, необычайно удивленный шокирующим видом приличного постояльца, но возмущаться благоразумно не стал, выдал ключ от комнаты и робко пообещал как можно быстрее принести полотенца и горячей воды. У Штелера тоже не было желания пускаться в объяснения и врать про опрокинувшую его в грязь карету или про проделки разбойников с городской окраины. В знак благодарности барон кивнул и, едва перебирая ногами по необычайно узким и скользким ступеням, побрел к себе на второй этаж. Телу моррона за последние сутки изрядно досталось, оно многократно залечивало раны и в результате истощило запас своих сил. Аугусту был крайне необходим отдых, поэтому как только он вошел в комнату, тут же запер за собой дверь и, не снимая грязных одежд, плашмя упал на кровать. Помыться, выпить и поесть он смог бы потом, вначале моррону нужно было как следует поспать, провалиться в манящее небытие часиков на двенадцать, если не долее.

* * *

Он еле брел, едва передвигая непослушные ноги. Шесть дней без еды выдержит не каждый. Возвращаться в Кодвус было еще сложнее, чем пробираться в Филанию через лес. Та же самая дорога, но совсем иной настрой, да и сил почти не осталось. Шесть дней назад его вела Надежда, теперь она покинула сержанта, трусливо сбежала, оставив его один на один сражаться со Злодейкой-Судьбой. Жал уже не тешил себя иллюзией спастись, не согревал свое сердце желанием найти хоть какую-то еду. Последние два дня он пребывал в отчаянии и, как животное, как испуганный зверь, повиновался лишь основному инстинкту – инстинкту самосохранения. Он убегал от страшной болезни, прекрасно понимая, что в любой миг может умереть с голоду или стать добычей лесного хищника.

К концу шестого дня лесного скитания Жал вновь очутился возле крепостной стены разрушенного Кодвуса. Стервятники отпировали, над мертвым городом уже не кружились стайки воронья и не раздражали слух солдата своим зловещим карканьем. А в остальном все было по-прежнему, так же, как шесть дней назад: мостовая, заваленная трупами да хламом; разрушенные стены да сгоревшие дома; только вот зловоние стало куда сильнее. Санитары матушки-природы, падальщики, призванные пожирать все, что люди не успели захоронить, на этот раз не справились с возложенной на их черные крылья миссией. Война преподнесла угощение, оказавшееся не под силу даже очень прожорливым едокам. Птицы расклевали не более трети разлагающихся тел и улетели, как только почувствовали угрозу для собственных жизней. Трупы выделяли яд. Когда его концентрация стала слишком большой, вороны покинули Кодвус, оставив на улицах гнить множество изуродованных смертью и клювами объедков.

Голод мучил затуманенный рассудок солдата, но, несмотря на страшные спазмы разрывавшегося на части желудка, Жал не воспринимал изуродованные останки под ногами как еду, и дело было даже не в том, что куски мертвой плоти были когда-то людьми. Сержант дошел до такого состояния, когда не раздумываешь над тем, что за кусок мяса попал тебе в рот. Он был готов съесть лошадь, собаку, человека, орка, эльфа, таракана, лишь бы унять ноющую и все усиливающуюся резь внутри оголодавшего чрева. Если человек долго не ест, то он пожирает сам себя и в какой-то степени уже является людоедом. Но тот же самый инстинкт, что погнал его прочь из охваченного мором леса, не позволял ему притронуться к гниющему под жаркими солнечными лучами мясу.

Шатаясь и выделывая ногами замысловатые кренделя в попытках сохранить равновесие, сержант блуждал по пустынным улицам, выискивая подвалы, которые он случайно пропустил шесть дней назад. Такие местечки, конечно же, нашлись, но вот их осмотр не привел к желаемому результату. Еды в мертвом городе не было, как не было ее и в лесу. Изможденному не только голодом и жаждой, но и жарой со зловонием сержанту оставалось лишь сесть, закрыть глаза и погрузиться в манящее забытье, из которого не было бы иного выхода, кроме смерти. Не в силах больше бороться за жизнь, Жал уже сполз по стене на мостовую, когда к нему вдруг вернулась Надежда. Она пришла внезапно, как распутная девица, без приглашения являющаяся к мужчине в ночи; как неверная жена, почему-то решившая оставить красавца-соблазнителя и вернуться к опозоренному ею супругу.

Сначала слух уловил едва различимые звуки, отличные от шелеста листвы под дуновением ветра и трепыхания обрывков одежд на трупах. Прошло еще немного времени, и чуждые картине разрушения шумы усилились, проявили свою сущность. Сержант отчетливо различил цокот конских копыт, бьющих железными подковами по камням мостовой, скрип рессор, грохот колес старенькой, расшатанной телеги, позвякивание упряжи и голоса; не орочьи, вроде бы человеческие, но разговаривающие на неизвестном ему языке.

Отяжелевшие веки сержанта слегка приподнялись как раз в тот момент, когда небольшой конный отряд, сопровождавший всего одну подводу, вывернул с соседней улочки. Пятеро облаченных в доспехи людей и трое одетых в походные камзолы и серебристые плащи эльфов медленно проехали мимо Жала, видимо посчитав его одним из множества трупов, по случайности хорошо сохранившимся, не заклеванным птицами.

«Откуда здесь эльфы, да еще такие причудливые? Что делают в Кодвусе люди и люди ли эти всадники вообще?» – вдруг всплыла в замутненном сознании солдата весьма разумная мысль.

За время службы в армиях трех королевств Жал повидал множество эльфов: озлобленных, жестоких и трусливо-миролюбивых, лебезящих перед людьми, одержавшими давным-давно над ними верх; жалких, оголодавших и самодовольных, сытых, разбогатевших на торговле знаниями своего вымирающего народа; тосковавших по прежним временам господства «остроухих» над людьми и мечущихся в душевной агонии полукровок, тщетно пытавшихся осознать, кто же они, эльфы или люди. Однако таких спесивых, остроухих снобов, с явным пренебрежением взиравших на трупы людей и руины их нелепых построек, Жал еще не видывал. В их надменных лицах виднелись лишь презрение и надменность. Они до сих пор не смирились с нанесенным им поражением и не признали победы человечества, свершившейся многие годы назад. Сержанту показалось, что это не просто эльфы, не просто аристократы древнего народа, а эльфы из прошлого, далекие предки нынешних эльфов, при помощи магических чар переместившиеся в настоящее и с негодованием взиравшие на то, до чего довели мир их неразумные потомки. Всадники-люди показались притворявшемуся мертвецом сержанту тоже какими-то странными: слишком высокими, чересчур плечистыми, да и с кожей неестественного зеленоватого оттенка. Никто толком не знал, что творилось долгие годы за спасавшей людей Великой Кодвусийской Стеной, какие племена кочевали по огромной Шермдармской степи, возможно, среди них были и существа, весьма похожие на людей. Простому солдату было сложно строить предположения о происхождении всадников, да к тому же вскоре его сознание померкло, уступив место куда более могучей силе – всепоглощающему природному инстинкту.

Превращение из человека в животное произошло, когда мимо «трупа» прислонившегося к стенке сгоревшего дома прогрохотала телега с припасами. Необычайно обостренное обоняние голодавшего учуяло еду: ласкающий ноздри аромат сыра, душистые запахи колбасы, пряностей и свежего хлеба. Позабыв о смертельной опасности, исходившей от явно недружелюбно настроенных к людям чужаков, Жал «ожил», вскочил и одним прыжком оказался на самом верху телеги. Трясущимися от нетерпения руками, урчащий как зверь, солдат мигом разорвал довольно прочную ткань походного покрывала, а затем… затем впился зубами в чарующе пахнущую, разжигающую и без того бесновавшийся аппетит колбасу. Он терзал свежее мясо, яростно рвал его зубами, а потом глотал большими кусками вместе с толстой и жесткой кожурой.

Ах, какой это был сладостный миг! Пожалуй, самое лучшее мгновение в жизни солдата, жаль только, что продлилось оно недолго. Сильный удар тяжелого, тупого предмета – рукояти меча или кистеня – сотряс затылок позабывшего об осторожности воина. Жал тут же потерял сознание и лишь по счастливой случайности не подавился застрявшей в горле кожурой.

Глава 9

Злом за доброи добром за зло

Сон может прерваться по-разному: нежным прикосновением губ любящей женщины, ласкающих твое расслабленное тело, или ушатом холодной воды, вылитым все той же особой прекрасного пола. Но порой отдых прерывается криком, истошным, напуганным криком, и подобное начало нового дня не предвещает ничего хорошего…

Штелер еще не успел открыть глаза и понять, ночь на дворе или день, проспал ли он до раннего утра или только до позднего вечера, когда из коридора донесся пронзительный протяжный визг, сопровождаемый страшным, оглушающим грохотом и раздражающим слух металлическим лязгом. Только что очнувшемуся рассудку моррона потребовалось чуть больше доли секунды, чтобы понять характер и причину потревоживших его звуков: женщина кричала от испуга, какие-то мерзавцы выбивали ударами сапог дверь, и, скорее всего, в его комнату. Как ни странно, крепкие дубовые доски и добротный железный засов оказывали достойное сопротивление агрессивно настроенным чужакам, но, к несчастью, на петлях хозяин гостиницы сэкономил, их с гвоздями вырвало из косяка всего после второго удара.

Четверо вооруженных мужчин ворвались в комнату еще до того, как барон успел вскочить с кровати и выхватить из ножен меч. Сильный удар дубинкой по голове застал моррона врасплох и отбросил обратно, на перепачканное грязной одеждой одеяло. Налетчики действовали быстро и слаженно, сразу было понятно, что это далеко не первый их визит к заспанным постояльцам гостиницы. Двое схватили моррона за руки, плотно прижав их к кровати, а третий цепкими пальцами одной рукой вцепился жертве в горло, другой же достал из ножен и брезгливо отбросил в сторону его жалкий, вызывающий у настоящих бойцов лишь отвращение меч. Что делал четвертый разбойник, барон, пытавшийся сопротивляться, не видел, но понял, как только кисти правой руки сдавили крепкие путы. Его привязывали к кровати, а значит, не собирались убивать. На дюжих парнях не было формы стражи, следовательно, это были всего лишь грабители, позарившиеся на мешок с золотыми под его кроватью.

«Возьмут деньжата и уйдут! Не стоит мне пока дергаться, я после на них отыграюсь: на них и на шкодливом хозяине… Надо ж, сам золотишко присвоить не решился, так бандюг на меня натравил! Ничего, вы у меня все потом получите, и дюжину золотых из добычи потратить не успеете, как станете пищей для червей! Я уж об этом позабочусь», – здраво рассудил моррон, и поскольку сопротивление в данный момент ничего, кроме боли, ему не давало, расслабил мышцы рук и закатил глаза, притворившись, что потерял сознание.

Его спеленали по рукам и ногам примерно за минуту. Довольно плохой показатель, если учесть, что жертва грабежа уже не сопротивлялась, а работа велась вчетвером. После того как последний узел был благополучно затянут, один из налетчиков, как и предполагал моррон, полез под кровать за мешком, но вот остальные господа грабители повели себя странно: один куда-то ушел, второй задернул шторы на окне, а третий выплеснул барону в лицо холодную воду из кувшина. Штелеру показалось, что его собираются допрашивать, но только о чем вести беседы злодеям и жертве грабежа, когда добыча не где-то припрятана, а уже находится у разбойников в руках? К тому же ему не заткнули кляпом рот, хотя при обычном налете это делается в первую очередь.

Совокупность совсем не типичных для поведения разбойного люда фактов натолкнула моррона на довольно неприятную для него мысль. Поздний визит нанесли не обычные ночные злодеи, хоть от позвякивающей в мешке добычи посетители не отказались. Скорее всего, вооруженные дубинками и мечами бугаи состояли на службе у очень влиятельного и богатого господина, не стеснявшегося отдавать своим людям приказы, мягко говоря противоречащие всем нормам приличий и строгим положениям герканского закона. Какими бы дерзкими ни были лихие люди, какой бы безумной отвагой ни пылали их жестокие сердца, но они бы никогда не отважились открыто носить под одеждой кольчуги, а оружие прятали бы под полы длинных плащей. Кроме того, воры, налетчики и убийцы предпочитали совсем иное оружие. Их мечи были почти в два раза короче обычных клинков, они непременно носили с собою кинжалы, которые и к горлу жертвы удобней приставить, да и в замочной скважине при случае можно поковырять, а для бесшумного обезвреживания жертвы использовали удобные удавки. Дубиной по голове били в основном лишь начинающие лиходеи, боявшиеся неправильно накинуть петлю на горло и дать жертве возможность спастись.

Нет, определенно незваные визитеры не принадлежали к числу мастеров грабежа, но что они в таком случае хотели от Аугуста? Ответ на этот вопрос отыскался довольно быстро, его привел в комнату четвертый, отлучившийся на время наемник, и со всей галантностью, на которую был только способен, сопроводил до кровати со связанной по рукам и ногам жертвой. Пленник не поверил глазам, когда порог комнаты робко переступила прекрасная, хоть немного бледная и заплаканная Линора Курье.

«Неужто в женском сердце нет даже крохотного уголка, где могла бы приютиться благодарность? – с горечью подумал моррон. – Я спас красавицу и ее воспитанницу от бесчестия разбойников, я приютил их в своей карете, избавил от опасной пешей прогулки по лесу, не говоря уже о наказании распоясавшихся молодчиков. А что получил взамен, где оно, „скупое женское спасибо“? Дамочка выдала меня даже не властям, а слугам жаждущих моей крови сопляков, неспособных самим постоять за себя… Только вот как же она узнала, где я снимаю угол?»

На этот вопрос, по сути не столь уж и важный, барону пока не удалось найти ответа. Ему просто не дали времени пораскинуть мозгами. Как только прекрасная Линора увидела привязанного к кровати бывшего попутчика, стеснение ее куда-то исчезло, а робость сменилась пламенной яростью.

– Это он, он, господин Гербранд! Он похитил бедняжку Анвеллу! – выкрикнула мгновенно раскрасневшаяся красавица и, сжав маленькие кулачки, ринулась к кровати, явно намереваясь забить ими удивленного барона до смерти.

Наверное, разъяренная женщина могла бы его растерзать, но двое рослых слуг вовремя преградили ей путь и, деликатно подхватив под руки, повели обратно к двери.

– Он и господина барона убил, и лик господина Нарвиса обезобразил! – голосила все рвущаяся и рвущаяся в приступе праведного гнева к кровати Линора. – Пустите ж меня, я сама… собственными руками!

Что же именно с ним хотели совершить маленькие красивые ручки, созданные чтобы не бить, а ласкать, моррон так и не услышал. Двое мужчин вывели женщину, третий наемник тут же занял позицию возле выбитой двери, а тот, кто, видимо, был господином Гербрандом, тяжко вздохнув, уселся на стул и пронзил лежащего на кровати барона холодным, испытующим взглядом. В отличие от госпожи Курье старший из слуг не испытывал к пленнику злости. В его слегка прищуренных, внимательно изучающих моррона глазах не было ненависти, только бесстрастная решимость методично, со знанием дела довести поручение его господина до конца.

Штелер сразу понял, с кем его свела судьба. Такие люди не шумят, не сотрясают воздух пустыми угрозами лютых расправ, а просто задают вопросы и умело принуждают ответить на них. Слуга неизвестного барону господина хотел от него что-то узнать, а после… как только бы он получил нужные сведения, тут же перерезал бы пленнику глотку… Жалость, сомнения и сожаления – категории, свойственные людям, а перед Штелером сидел не человек, а расчетливая машина дознания и убийства.

– Мое имя Филлиол Гербранд, я служу Его Сиятельству графу Анвесту Норвесу, – учтиво представился будущий мучитель и палач. – Был бы ты обычным бандюгой, я бы с тобой не церемонился, совсем по-иному поговорил бы, но сразу видно, ты боец бывалый, а значит, и человек, достойный уважительного подхода. Так вот и ответь мне честно, как солдат солдату, ты зачем все это натворил?

– Что натворил? Когда? – попытался разыграть удивление Штелер, но резкий удар кулака в скулу заставил его передумать и оставить глупые игры в непонимание.

– Скажу тебе честно, – невозмутимо продолжил господин Гербранд, чьи жестокие действия никак не соответствовали спокойному и плавному течению его приятного, мелодичного голоса, – сынок графа – тот еще гаденыш! У меня самого давно кулаки чесались наглому сопляку зубы пересчитать, но, к сожалению, наши желания далеко не всегда соответствуют скудным возможностям… Я тебе искренне благодарен, – признался мучитель и картинно положил руку на сердце, – мне доставляет истинное наслаждение созерцать, как щенок Нарвис шамкает беззубым ртом. И если бы дело касалось только оскорбления, нанесенного непутевому сыну моего господина, я бы приложил к поискам тебя куда меньше усилий. Но ты перегнул палку и зашел уж слишком далеко. Продырявленный тобой Одо умер бы сам через несколько дней, так зачем ты пробрался к нему в дом и прирезал умирающего?

Обвинение прозвучало глупо и смешно, однако Гербранд не шутил, и барону тоже было не до смеху. Штелера обвиняли в бессмысленной жестокости, которую он вовсе не совершал, но самая абсурдная клевета еще поджидала его впереди.

– Ладно, шут с ним, с молодым барончиком, скользкий типчик, щеголь и хмырь, одним словом, особа, недостойная долгого обсуждения, хоть и мечом отменно владел, – изобразил презрение на лице мучитель. – Месть за его смерть – дело герцога и его родни, но вот баронессу ты напрасно обидел…

– Послушай, – пытался вставить слово Штелер, но второй, не сильный, но болезненный удар костлявого кулака, пришедшийся на этот раз по виску, заставил его закрыть рот.

– Я еще не договорил, – учтиво объяснил мотив своего поступка слуга графа Норвеса и мститель за его поруганную честь, – ты лежи-лежи, не волнуйся, я тебя очень внимательно послушаю, но когда придет твоя пора говорить… Не могу понять, если тебе баронесска юная понравилась, так чего же ты в лесу ее отпустил? Почему там не похитил, пока она до дома графа не добралась? Зачем тебе масса неприятностей из-за каких-то любовных глупостей? Или здесь не чуйствами попахивает, а чей-то хитрый расчетец замешан? Не сегодня, так завтра слух о похищении юной прелестницы весь Вендерфорт облетит, а через недельку и до Мальфорна доберется. Хорошего же при дворе будут мнения о моем господине: не смог ни сына своего от унизительных побоев уберечь, ни невесту его защитить. Репутация графа упадет ниже конского хвоста. – Прервав нить усыпляющих размышлений вслух, Гербранд вдруг перешел на крик: – А ну, признавайся, кто тебе приказал хозяина моего осрамить?!

Штелер не мог решить, что из услышанного являлось более нелепой бессмыслицей: уверенное заявление о его шашнях с юной Анвеллой; новость, что языкастый задира является женихом баронессы; обвинение в том, что он прикончил умирающего Одо; или безосновательное подозрение, что он был лишь инструментом исполнения воли врагов графа Норвеса? К сожалению, пораскинуть мозгами и спокойно взвесить степень абсурдности каждого из пунктов ложного обвинения Штелер не мог. Собеседник ждал от него немедленного ответа и в любой миг был готов превратиться в искусного мастера заплечных дел, а затем и в убийцу.

– Никто, – честно признался пленник и напряг скулы, ожидая, что кулак в третий раз опустится на его многострадальную голову.

Моррон ошибся, кулак не коснулся опухшего лица, но зато кованый каблук сапога быстро привставшего со стула собеседника вонзился ему точно в центр живота. Прикусив до крови нижнюю губу, Штелер был готов взвыть от боли, но, к счастью, удержался от опрометчивого поступка. Крики и стоны жертв лишь раззадоривают большинство палачей, а моррону не хотелось проверять на собственной шкуре, из их ли Гербранд числа. В конце концов, его участь могла быть и хуже. Каблук мог опуститься чуть ниже и повредить то, что каждый мужчина привык беречь с детства и до глубокой старости, поскольку не богатырские руки, не широкие плечи и даже не изрытый буграми крепких мышц торс, а именно эта маленькая, неприметная частица тела чуть пониже пояса и составляет мужскую суть.

– Я к тебе отнесся как к равному, но ты не оценил доброго отношения. Что ж, будь по-твоему, продолжай упорствовать… – произнес Гербранд голосом, полным разочарования и печали, а затем со злорадной ухмылкой добавил: —…сколько вытерпишь. А меня всего-то интересовало имя твоего хозяина и где ты прячешь малышку Анвеллу. Право, такие мелочи, мой друг…

Если бы Штелер знал, то непременно удовлетворил бы любопытство настырного собеседника, да только в похищении юной попутчицы он не участвовал, а хозяина у него отродясь не бывало, если, конечно, не считать, что все герканцы служат королю, а все морроны выполняют волю Коллективного Разума. Однако такое откровение вряд ли устроило бы весьма серьезно настроенного господина.

– Викер, – обратился Гербранд к подручному, что стоял у входа, – передай хозяину клоповника, чтобы никого наверх не пускал, затем позови Синра. Генатор пусть пока с госпожой Курье с полчасика в карете посидит, развлечет ее приятной беседой. Наш друг упорствует, придется чуток задержаться. Да, и скажи, чтоб Синр еще веревок с собой прихватил, этих, боюсь, не хватит…

– Так, может, с собой заберем? – робко спросил часовой, косясь на связанного пленника. – Дома-то оно сподручней, в нашей темнице любой соловьем запоет!

– Нет, – покачал головою командир, – нечего всякую дрянь графу под нос таскать… Его Сиятельство не за то нам платит, чтоб в собственном доме от криков по ночам просыпаться, да и сопляк Нарвис все дело испортить может, горяч больно, злобен и мстителен. Здесь спокойней и надежней! Второй этаж почти пуст, да и хозяин наш человек, не впервой ему, лишнего болтать не станет.

Часовой кивнул и быстро ушел. Штелер ненадолго остался с Гербрандом один на один, но так и не успел испытать выпавший ему шанс на освобождение. Веревки, которыми он был связан по рукам и ногам, оказались слишком тугими, и барону удалось лишь слегка их ослабить, когда в коридоре вновь послышалась тяжелая поступь кованых каблуков.

Усилия пленника пропали даром, поскольку двое вновь посетивших комнату наемников сами стали его отвязывать. Для того чтобы добиться от Штелера признания, им нужно было основательно потрудиться над его телом. Доморощенным палачам было куда сподручней, когда объект будущей пытки находится не в горизонтальном, а в вертикальном положении, например раскачивается вниз головою, привязанный за ноги к крюку, на котором совсем недавно висела люстра на восемь свечей.

Как только Синр и Викер развязали веревки на ногах, пленник попытался оказать сопротивление, но острие меча, приставленное смеющимся господином Гербрандом к его кадыку, заставило Штелера смириться с незавидной участью. Окончательно освободив жертву от прежних пут, мучители первым делом содрали с нее местами уже превращенную в жалкие лохмотья одежду, а затем вновь принялись вязать узлы, так ловко скрепляя руки и ноги между собой, что барону было больно даже пошевелить пальцами рук, не то что подвигать кистями да локтевыми суставами. Подготовка допрашиваемого к предстоящим мучениям продлилась не долее двух минут, а затем, как и предполагал Штелер, на его ногах затянули петлю, наемники сняли люстру и, перекинув другой конец веревки через крюк в потолке, подвесили моррона так, что его мгновенно налившаяся кровью голова находилась чуть выше уровня колен палачей.

Определенно, Штелер был не первым, с кем компания наемников проделывала подобный трюк. Работу палачей-самоучек можно было бы считать безупречной, если бы не один маленький, неучтенный впопыхах нюанс. Жертва не могла шевелиться, но могла раскачиваться, а не заткнутый кляпом рот давал ей возможность не только говорить, но и пустить в ход зубы. Когда один из парней приблизился к пленнику, чтобы подтянуть слегка ослабевшую веревку на его руках, барон быстро изогнулся, напрягая до спазмов мышцы живота, немного приподнял верхнюю часть тела, находившуюся в данный момент внизу, и, широко открыв рот, впился острыми зубами в штаны палача как раз чуть пониже ремня. Сперва парень закричал и замахал руками лишь от испуга, но уже через миг, когда резцам моррона удалось прокусить толстую ткань и добраться до плоти, мучитель заголосил и запрыгал по-настоящему.

В воцарившейся на несколько мгновений сумятице пленнику было все равно не спастись, а его жестокий поступок разозлил палачей. Барон прекрасно знал об этом, но, однако, отважился осуществить свой рискованный план. Пока Гербранд с подручным схватились за дубинки и стали методично превращать подвешенное вверх ногами тело в отбивную, Штелер все-таки успел обагрить рот вражеской кровью, правда, пожалел молодого парня и прокусил ему всего лишь пах, а затем тут же разжал зубы и умело притворился, что потерял от побоев сознание.

Обман удался, поскольку деревянные дубинки не только многократно прошлись по торсу пленника, но пару раз опускались и на его голову. Хоть дикий вой рьяно припрыгивающего на обеих ногах наемника и заглушал остальные звуки, но барон все же расслышал приказ Гербранда второму подручному:

– Отведи бедолагу вниз! Пускай хозяин к ране мокрую тряпку приложит да за лекарем быстрее пошлет… Сам при нем пока останься, здесь я один управлюсь…

Наемники быстро ушли, точнее, один утащил на себе другого. Штелер вновь остался с Гербрандом один на один, и хоть его раскачивающееся на крюку, как свиная туша, тело было по-прежнему окутано путами, шанс на освобождение все же оставался. Моррон не надеялся повторить свой случайно удавшийся трюк еще раз, хотя бы потому, что палач был настороже и держался на приличной дистанции от якобы потерявшей сознание жертвы. Слуга графа Норвеса допускал возможность, что пленник вновь попытается укусить за очень пикантное место, но не мог знать, что еще за два месяца до отъезда из Денборга Штелер тесно общался с морроном Мартином Гентаром и что хитрец-ученый, снискавший во многих королевствах славу зловредного колдуна, успел научить подопечного нескольким весьма пакостным и полезным в жизни фокусам.

Один из них мог быть весьма удачно применен именно в подобных ситуациях. Когда палач и жертва остались один на один, между их сознаниями, сознаниями простого человека и моррона, был установлен особый, бессловесный контакт. Для этого Штелеру даже не потребовалось открывать глаза, он просто сосредоточился, «нащупал» мысли находившегося поблизости человека, вклинился в них, подменил их своими и подавил чужой разум так быстро, что уже через какую-то минуту Гербранд превратился в безвольную марионетку, не раздумывая выполнявшую приказы недавнего врага.

Сначала палач освободил моррона и перерезал мечом путы, затем, беспрекословно повинуясь мысленному приказу, снял с себя всю одежду и отдал ее вместе с оружием потиравшей затекшие конечности жертве. В этот миг, миг блаженства и триумфа, барон все же ощутил легкое разочарование и обиду на несовершенство своей природы. К сожалению, этот трюк можно было проделать только с людьми, не чаще раза в год, да и то продолжительность мысленного воздействия, которое можно было бы при определенной степени допущения окрестить «чарами», была весьма незначительной, не долее пяти-десяти минут. Глава наемников вот-вот мог прийти в себя и наброситься на бывшую жертву с кулаками, поскольку оружия у него в руках больше не было.

Штелер не питал к выполнявшему приказ графа наемнику ни личной неприязни, ни иррациональной антипатии, поэтому и не стал доводить дело до примитивного мордобоя. В определенном смысле и Аугуст считал Гербранда «равным себе», поэтому, когда непродолжительная связь между их рассудками уже начала ослабевать, моррон отдал последний приказ, а человек его выполнил в точности и незамедлительно: лег на кровать, свернулся калачиком и заснул крепким сном не ведающего ни житейских забот, ни тревог младенца.

* * *

В Вендерфорте только-только стемнело. Начиналась очередная ночь, возможно готовящая опальному барону массу новых неприятных сюрпризов. Штелер не знал, заканчивался ли этот день или его прерванный налетчиками сон продлился более суток. Но это было не столь уж и важно. Время не имеет значения, когда ты свободен, независим от встреч, событий и дат, когда живешь вне человеческой общности и не имеешь ни перед кем обязательств. Ты сам себе господин и вершишь свою судьбу так, как считаешь нужным и правильным, как тебе советует внутренний голос, не важно чей, твой собственный или глас Коллективного Разума. Морроны не получают приказов ни от собратьев по клану, ни даже от своего создателя. Зов ведет их, лишь указывая направление движения, но никого не тащит на поводу. У воскрешенного бойца всегда есть выбор, был он сейчас и у барона ванг Штелера.

Он мог уйти через окно: выбраться на карниз и спрыгнуть вниз. Высота казалась не очень большой, при падении он не заработал бы даже небольшого синяка, не то что серьезного увечья. Путь к бегству, точнее, к очередному отступлению в войне, которую он вел в родном городе, был свободен, но что-то удерживало Аугуста, что-то не давало ему уйти от врагов, все еще находившихся на первом этаже гостиницы и не подозревавших о его освобождении. Больше его ничто не держало в Вендерфорте. Он выполнил задуманное, он посетил родной кров, и хоть свидание с безоблачным детством прошло совсем не так, как ему мечталось, но изменить Штелер ничего не мог. Барон был слишком слаб, чтобы в одиночку бороться с могущественным существом неизвестной природы, поселившимся в доме его предков, но самое удивительное, Штелер сомневался: а стоило ли идти против затворника вообще? То, что творил колдун в Вендерфорте, конечно, никак не укладывалось в узкие рамки привычной человеческой жизни, но в то же время жестокими методами преследовались благородные цели. Не воровать, не красть, не убивать… колдун как будто учил людей жить в мире друг с другом, и казалось, грешно ему было в этом мешать. Пусть его приемы борьбы за справедливость и были необычайно наивными, способными вселить страх в сердца людей, но не изменить их природу, но зачем бороться с ученым, пытающимся найти правильное решение сложной задачи методом проб и ошибок? Мартин Гентар как-то рассказывал, что ему однажды пришлось провести более сотни неудачных экспериментов, чтобы найти рецепт зелья от выпадения волос. Изменить человечество к лучшему – дело намного более сложное, а значит, и ошибок в будущем колдун допустит куда больше…

Признать за вендерфортским затворником право на поиск или нет, такую задачку Штелер не мог решить в одиночку. Он должен был выбраться из города и как можно быстрее связаться с другими легионерами. К несчастью, его коммуникационная сфера осталась в Денборге, но зато моррон знал, где искать собратьев по клану. И Анри Фламер, и Мартин Гентар пребывали сейчас в Альмире, столице соседней Филании, до которой было всего меньше недели пути.

Да, он мог свободно уйти, и слуги графа Норвеса не были ему помехой. Аугусту потребовался бы всего час, максимум два, чтобы раздобыть в ночном городе хорошего скакуна и, обманув стражу возле ворот, покинуть пределы родного Вендерфорта. Однако у него имелась веская причина остаться.

Колдун играл с ним, и истинная цель этой игры пока оставалась загадкой. Наверняка именно он, хитрый экспериментатор-затворник, подослал в дом графа фантом, выглядевший точь-в-точь как барон. Зачем ему понадобилось похищать юную баронессу ванг Банберг, зачем он учинил жестокую расправу над смертельно раненным бароном по имени Одо, полного имени которого Штелер даже не знал? Хотел ли таким образом колдун удержать свою «мышку» в городе или погубить чужими руками, а может, затворник все еще продолжал свои эксперименты, целью которых было изучение природы морронов, только перенес их из своей «лаборатории» на просторы городских улиц? Барон не знал ответа, но должен был его получить, прежде чем предстать перед остальными легионерами и рассказать им о странных событиях в Вендерфорте.

Итак, жребий был брошен, Штелер задернул шторы и, достав из ножен добротный, но чуть-чуть тяжеловатый для его руки меч, доставшийся ему в качестве трофея от мирно посапывающего на кровати Гербранда, вышел из комнаты в коридор. Он решил встретиться лицом к лицу с теми, кого он даже считал не врагами, а так, небольшими препятствиями на своем пути, крохотными лужицами, через которые можно перешагнуть, даже не замочив подошв сапог.

– Синру уже лучше! Сейчас ему примочку холодную тряпками подвяжут, и я его до кареты доведу, – отчитался перед морроном рослый парень, медленно потягивающий пиво за стойкой хозяина заведения. – А ты что так быстро? Неужто псюль кусючий таким дохликом оказался, неужто опять вырубился?!

Наемник графа Норвеса явно перепутал Штелера с Гербрандом, оно и не мудрено, ведь он сидел спиной к лестнице, и в крошечном холле гостиного двора не было никого, кто бы указал отдыхавшему подручному на его роковую ошибку. Хозяин, да и вся имевшаяся в доме прислуга находились в подсобке, оттуда наперебой доносились их громкие голоса, полные возмущения и одновременно сочувствия. Как нетрудно догадаться, сочувствием обитатели гостиницы прониклись к недавно укушенному наемнику, а свое презрение выражали, естественно, в адрес мерзкого негодяя, опустившегося в бою до использования зубов. Уж как только не окрестили хозяин и его подручные бедолагу барона, вынужденного в неравном бою пойти на крайние меры, какими только проклятиями низкие подхалимы не осыпали его грешную голову. «Подлец, негодяй, ничтожество, мерзкий прыщ, пес шелудивый…» – вот только некоторые из прозвучавших ругательств, притом самые безобидные.

– Ага, вырубился… – с хитрой улыбкой на лице ответил моррон, ничуть не ускорив свой медленный, можно сказать даже величественный спуск с лестницы. – Пару раз по почкам ударил, и хиляк готов…

– Мда, несурьезный народец пошел, здоровьицем хлипкий, – печально покачал головою подручный и поднес кружку с пенистой жидкостью ко рту, чтобы сделать следующий глоток.

И тут до безмятежно расслабившегося головореза вдруг дошло, что голос, прозвучавший у него за спиной, ничуть не похож на грудной баритон его командира, да и Гербранд не стал бы поощрять, что его подчиненные бездельничают, пока он трудится в поте лица, притом в прямом смысле этого слова. Не выпуская из рук кружки, наемник схватился за лежавший на стойке меч и собирался развернуться, однако не успел он и привстать с табурета, как его затылок сотряс удар тяжелого предмета. Штелер не стал метать удобную для броска дубинку, в этом просто не было необходимости. Противник обнаружил обман слишком поздно, и за это время барон успел подойти к недотепе вплотную.

Флегматично созерцая, как обмякшее тело сначала опустилось на стойку, а затем медленно сползло на пол, барон вложил в ножны свой меч и подобрал клинок наемника. В последнее время он слишком часто терял оружие, и небольшой запас смертоносной стали ему совсем бы не помешал.

Третий противник находился в подсобке, и хоть он был после недавней травмы совсем не опасен, но хлопотавшая возле него челядь могла натворить много бед. Вряд ли кто из трусливых прислужников во главе с самим хозяином двора осмелился бы напасть на вооруженного злодея, уже обезвредившего двоих умелых бойцов, но они могли поднять шум, едва он переступил бы порог заведения. А шум и суета, как известно, мешают творить великие дела!

Долго не раздумывая, поступает ли он хорошо или плохо, Штелер быстро перепрыгнул через стойку, захлопнул за спинами челяди дверь подсобки и задвинул тяжелый засов. Изнутри раздались возмущенные крики, лекари-самоучки оказались не только взаперти, но и в кромешной темноте, что, впрочем, ничем не грозило их здоровью, а следовательно, ничуть не могло потревожить расчетливое сердце моррона.

Немного прислушавшись к доносившимся из-за двери голосам, а также к интенсивной дроби кулаков по дубовым доскам, барон счел звуковой фон слишком громким и поэтому крайне нежелательным для проведения последней стадии пока успешно осуществляемой операции.

– Еще раз рявкнете, притон запалю! – предупредил моррон негромко, но уверенно.


Удары кулаков и ругательства мгновенно стихли. Видимо, его скромная персона уже снискала среди челяди определенную репутацию, и никто из прислуги не отважился сомневаться, что жестокосердный и крайне опасный преступник решится воплотить в жизнь свою угрозу. Сгореть заживо, да еще ни за что, никому не хотелось.

Задерживаться долее в холле Штелеру было незачем. Хоть барон еще не нашел отобранного у него мешка с золотыми, но вряд ли наемники отдали случайно попавшуюся им в руки добычу на сохранение хозяину гостиницы. Скорее всего, остаток его состояния мирно поджидал законного владельца в карете, стоявшей неподалеку от входа. Кстати, в ней же томилась в ожидании конца затянувшегося «мужского разговора» ненавидящая его всем сердцем Линора. Конечно же, скучавшую даму охранял бдительный кучер и еще один наемник, однако моррон твердо решил побеседовать с ворчливой воспитанницей баронессы, и парочка раззяв, пусть даже при оружии, не могла его остановить. Дело было даже не в том, что Аугусту хотелось изменить ложное представление о его персоне, сложившееся у весьма импульсивной, довольно вздорной и опрометчиво судящей о людях госпожи Курье. Ему нужно было узнать, что именно случилось в ночь похищения Анвеллы, что именно обвинявшая его в преступлении дама видела собственными глазами, а что лишь являлось ее досужими домыслами.

Хоть нога так и тянулась вышибить дверь заведения, в котором с ним так негостеприимно обошлись, барон сдержался и, взявшись за круглую ручку, как все приличные люди, открыл ее рукой. Лицо моррона ласково лизнул приятный вечерний ветерок, а колокол на часовне поприветствовал его съезд из гостиницы, пробив ровно десять раз. До полуночи, то есть до поры, когда в Вендерфорте начинали твориться нечестивые чудеса, оставалась еще добрая пара часов. Этого времени моррону вполне хватило бы, чтобы угнать карету вместе с ее прекрасной, но несдержанной на язык пассажиркой, привезти ее в ближайший укромный уголок и спокойно, вдали от посторонних глаз и ушей, побеседовать со вздорной наставницей, а там уж и решить, что ему следует дальше делать: немедленно покинуть город или благородно, но безрассудно отправиться на спасение юной баронессы?

Уверенным, однако небыстрым шагом Штелер направился к экипажу. Он не хотел спугнуть кучера, хоть и сонного, но все-таки по выработанной годами извоза привычке вполглаза наблюдавшего за всем, что происходило вокруг. Неспешные движения и расслабленная, вальяжная походка почти сделали свое дело. До поры до времени кучер не обращал на него внимания, барону удалось, не поднимая шума, проделать большую часть пути, однако, когда до кареты осталось совсем ничего, каких-то жалких пять-шесть шагов, бородатый часовой нелюбезно поднял тревогу. Наверное, глазастый мужик узнал камзол, до недавней поры принадлежавший господину Гербранду. Иного объяснения провалу затеи Штелер не нашел: в лицо кучер барона не мог знать, а неспешная походочка обманщика была безукоризненна.

Бросив поводья и даже не подумав воспользоваться висевшей на поясе дубиной, кучер спрыгнул с козел и тут же припустился во всю прыть наутек, нарушая тишину готовящегося ко сну города душераздирающими криками: «Стража, на помощь! Стража, режут! Мясник вернулся!»

«Во народ, лишь бы ярлык привесить! – с легкой иронией подумал Штелер, естественно не пожелавший гнаться за орущим дурнем, но ускоривший шаг, чтобы быстрее достичь дверцы кареты. – Чуть что – мятежник, а парочку мерзавцев утихомирил – сразу мясником нарекли… Не любят людишки копаться в сути вещей!»

Вопли беглеца существенно осложнили задачу, во-первых, потому, что в дальнем конце улочки появился быстро бегущий патруль, а во-вторых, поскольку дверца кареты открылась и оттуда моррону навстречу выскочил готовый к бою наемник. Штелер отдал противнику должное, тот был не трусливого десятка и кое-что умел.

Прежде всего охранник притихшей в карете госпожи Курье выстрелил из пистолета, разрядив оружие почти в упор моррону в живот. Расстояние было настолько малым, что барону не удалось уклониться от смертоносного свинца. Пуля разорвала ткань его нового камзола, а заодно и проделала довольно большое отверстие в добротном кожаном ремне. То, что злодей не упал, корчась и извиваясь от боли, а лишь слегка покачнулся и, скрежеща стиснутыми зубами, достал из ножен меч, хоть и смутило слугу графа, однако не повергло его в замешательство. Не дожидаясь, пока преступник ударит первым, наемник сделал выпад, и лезвие его меча быстро понеслось к груди моррона.

Барон не отпрянул, не ушел вбок и уж тем более не думал парировать удар, нанесенный с близкой дистанции, на это ему все равно не хватило бы времени. Вместо этого он резко присел, позволив лезвию пронестись у него над головою, а затем, развернув корпус вполоборота, выбросил вперед левую руку, ухватился за «рабочую» руку противника чуть повыше локтевого сустава и резко рванул на себя. Не успевший выйти из выпада наемник мгновенно потерял равновесие и упал, повалился, как тюк с мукой, наземь и уже в следующий миг не помышлял о сопротивлении, поскольку ему в лоб врезалась увесистая рукоять меча.

Моррон видел Линору. Она была так близко… бледная, сидела в карете и дрожала от страха, вполне разумно предположив, что «вендерфортский мясник» на этот раз пришел по ее душу. Штелеру хотелось бы как-то разубедить наставницу похищенной баронессы, найти нужные слова, чтобы привлечь ее на свою сторону и заставить рассказать о происшествиях прошлой ночи, но, к сожалению, эта задача была невыполнима при данных условиях. Трудно проявить чудеса красноречия, когда в простреленном животе бушует костер боли и адское пламя пожирает поврежденные внутренности. К тому же неусыпная стража была уже невдалеке, в каких-то жалких двадцати шагах от экипажа. Четверо солдат продолжали бежать, быстро приближаясь к месту схватки, а двое уже вскинули мушкеты и готовились угостить преступника новой порцией свинца.

В запасе у Штелера было не более пяти секунд. Как можно за такое краткое время завоевать доверие враждебно настроенного к тебе человека, да еще получить от него нужные сведения? Однозначно никак, поэтому моррон не стал попусту тратить время на нелепые заверения вроде: «Это не я!» или «Меня невинно оклеветали!» Линора никогда бы ему не поверила, тем более если она действительно хоть что-то видела собственными глазами. Подстраиваясь на ходу под неблагоприятно сложившиеся для него обстоятельства, барон решил изменить тактику разговора. Стараясь не думать, о разрывающей его изнутри боли, барон подбежал к приоткрытой дверце кареты, рывком распахнул ее и на одном дыхании выпалил в лицо испуганно сжавшейся в дальнем углу наставницы:

– Харчевня «Крылышко куропатки»… ровно в полночь. Жду одну! Не придешь иль с кем-то заявишься, Анвелла умрет!

Огорошив и без того напуганную женщину жестким ультиматумом, Штелер схватил лежавший на сиденье кареты мешок с золотом и быстро захлопнул дверцу. Барон понимал, что поступил крайне жестоко и недостойно, но зато был абсолютно уверен, что красавица придет на назначенную им встречу и не приведет с собой ни стражу, ни слуг графа Норвеса.

Преследователи были уже в каких-нибудь десяти шагах. К счастью, бегущие стражники мешали точно прицелиться стрелкам. Грянувшие один за другим выстрелы из мушкетов лишь сотрясли воздух и напугали уже надевавших ночные колпаки жителей, но не причинили вреда моррону. Пули пролетели совсем близко, одна даже шваркнула по дверце кареты, ободрав с нее краску, но не причинила живой мишени никакого вреда, разве что пара острых щепок вонзились барону в левую щеку.

Наверное, моррон мог бы победить в неравном бою с шестью стражниками, да только в кровопролитии не было смысла. Стражников в Вендерфорте великое множество, а он всего один и должен себя беречь для выполнения куда более важных задач, чем бессмысленные уличные потасовки.

Рыча и одновременно обливаясь слезами от выворачивающей кишки наизнанку боли, барон бросился бежать, надеясь скрыться от блюстителей общественного спокойствия в ближайшей подворотне. Никак не желавшая угомониться резь в животе необычайно замедляла его движения, но, к счастью, стражники изрядно подустали от долгой пробежки в тяжелых доспехах да так и не сумели его догнать. Забежав во двор небольшого дома, моррон довольно шустро, учитывая обстоятельства, залез на крышу старенького сарая, пробежался по ней, спрыгнул, еще пробежался, с грехом пополам перевалился через высокую ограду и только там позволил себе остановиться и немного перевести дух.

За деревянными досками забора царила абсолютная тишина. Он убежал, стража потеряла его след, а жители дома, на задворках которого он оказался, уже закрыли ставни и наверняка благополучно и благонравно, как это и полагается степенным горожанам, отошли ко сну.

До назначенной встречи в харчевне оставалось чуть меньше двух часов, а моррону еще нужно было успеть где-то раздобыть плащ. Человек, разгуливающий по городу с дыркой в животе и в залитом кровью камзоле, не может не вызвать подозрений, и дальше первого поста стражи он не пройдет.

Едва успокоив сбившееся во время бега дыхание, Штелер пытался собраться с мыслями и сообразить, что вернее: ограбить ли одну из уже закрывшихся на ночь лавок портных, влезть ли через окно в находившийся перед ним дом и тихонько покопаться в гардеробе спящих обитателей или поступить еще проще – сорвать плащ с припозднившегося прохожего.

К сожалению, оптимального решения этой непростой задачи он так и не нашел. Ослабевший после ранения организм настырно требовал отдыха, и барона совсем неожиданно потянуло в сон. Аугуст упорно пытался сопротивляться внезапно навалившейся на него дреме, но, кроме натертых глаз да век, его усилия ни к чему не привели. Голова закружилась, мышцы тела сами собой расслабились. Закрыв глаза, барон сперва сполз спиной по забору на землю, а затем, не в состоянии удержать свое тело даже в сидячем положении, бессильно завалился набок и тут же заснул.

* * *

В забытье не ощущаешь времени. Оно летит незаметно, и трудно сказать, сколько ты провел в беспамятстве: час, день, а может, и год. Когда Жал приходил в сознание, то ему далеко не всегда удавалось открыть глаза. Похоже, ему в веки влили свинец, такими они были тяжелыми. В эти мгновения он не ощущал окружающий мир, не знал, что творится вокруг и где лежит его обессиленное тело. Зато голова наполнялась мыслями, притом чужими, непонятными обрывками не связанных между собою фраз, звучащих почему-то на неродных для него или совсем неизвестных языках:

– При ковке главное – следить за работой мехов… Плавне, плавне на рычаг дави! – кричал рассерженный гном.

– Когда они в пехоте нашей завязнут, вот тут конница и ударит! – заглушил бас кузнеца-гнома мяукающий голос виверийского полководца.

– Хорошо пивко пробрало! Эх, девок бы щас! – коверкал слова филанийского языка охмелевший шевариец.

– Квендо армис непэра! Диатока монва осцело… къерг! – звонко смеялась молоденькая девица на языке, который сержант не только не знал, но даже ни разу в жизни не слышал.

– Гирб, точнее молотом бей! Эк чудо-секирка получится!

– Фланговые удары хороши под конец сражения! Если ударить раньше, то противник введет в бой резерв!

– Девки-то, девки-то где?! Мне б попышнее!

– Синета пиорва квол… Армис делока!

Вот такая забавная многоголосая чехарда творилась в голове Жала, когда он не мог приподнять отяжелевшие веки. В тех же случаях, когда ему все-таки удавалось открыть глаза, перед взором пленника представали смутные, расплывающиеся контуры и очертания: сырая, покрытая мохом и плесенью стена темницы, рука, подносящая к его рту чарку с пахучим отваром, распоротая брюшина и руки, копошащиеся в его внутренностях.

Посещали плененного солдата и совсем иные видения. Вот он куда-то бежит, обгоняя скачущую рядом лошадь; вот тренируется, ловко нанося удары мечом по троящемуся контуру противника в латах; вот таскает огромные камни на вершину горы, а затем спихивает их ногой обратно. Возникавшие в одурманенной голове картинки были одна абсурдней другой. Однако, когда они проносились перед взором Жала, он не чувствовал ни боли, ни усталости. Сержант не ощущал ровным счетом ничего, даже когда по чьему-то приказу усердно бился о каменную стену головой.

Он уже не был хозяином собственного тела, да и порой возникающие в голове мысли ему тоже не принадлежали. Собственным был лишь иногда посещавший сержанта страх, ужас, что он превращается в кого-то иного. В нем росло, росло неизвестное существо, подавляющее и постепенно, шаг за шагом, уничтожающее былую личность. Жал умирал, в его теле зарождался кто-то другой, как взрастали деревья на том месте, где были захоронены его боевые товарищи, защитники Великой Кодвусийской Стены.

Глава 10

Союзники поневоле!

Звон проклятого колокола вырвал Штелера из крепких объятий сна, когда моррон был так близко от разгадки. Наступила полночь. Прекрасная Линора уже наверняка переступила порог корчмы, а он все еще был здесь, лежал под забором, как последний пропойца, и судорожно пытался сохранить в памяти все до единой картинки последней части видения. До «Крылышка куропатки» было около получаса довольно быстрого хода, Штелер поспешно поднялся и тут же отправился в путь, однако не столь уж сильно и беспокоясь, что спесивая и несдержанная на язык дама соскучится без его компании и уйдет. Свидание, на которое он опаздывал, было прежде всего необходимо Линоре, а не ему, ведь именно близкий ей человек попал в беду. Барон лишь хотел помочь, притом не столько из соображений галантности, сколько преследуя свои меркантильные интересы. Он хотел постичь, какую игру затеял колдун, а спасение плененной юной особы было лишь тешащим мужское самолюбие, приятным дополнением к выполнению основной задачи.

Двигаясь почти на ощупь по темным извилистым проулкам, Аугуст полностью сконцентрировался на дороге и думал только о том, как бы не угодить в доходившую до колен лужу и не порвать и без того попорченную одежду о ржавые гвозди, угрожающе торчащие из гниющих досок заборов. Но когда барон покинул городские закутки и вышел на хорошо освещенную улочку где-то на границе между кварталами Ринктара и Рэбара, в его голове тут же зашевелились мысли, притом, как ни странно, весьма далекие от размышления над тем, где же раздобыть какой-никакой плащ и прикрыть залитую собственной кровью одежду. От него шарахались припозднившиеся прохожие, и первый же патруль непременно попытался бы задержать перепачканного кровью чудака, разгуливающего по ночным улочкам с дыркой от пули в животе, однако своенравный мозг упорно не желал решать практически значимую задачу и изо всех сил пытался углубиться в абстрактные размышления.

Успокоился он лишь, когда память моррона собрала воедино все части загадочного сна, разум проанализировал большое видение, наложил его на происходящее с бароном в реальной жизни и пришел к весьма поразившему Штелера выводу. Как ни крути, а выходило, что борющийся своеобразными методами за справедливость затворник являлся не кем иным, как многострадальным сержантом Жалом, точнее, тем существом, которое получилось из кодвусийского стрелка в результате эльфийских или чьих-то еще экспериментов.

Только приняв за правду эту гипотезу, Штелер мог ответить на многие «почему?». Почему сон так часто прерывался, притом на самых нелогичных, требующих продолжения местах? Коллективный Разум пытался предупредить своего верного порученца, с чем и с кем ему придется столкнуться в родном городе, однако хитрый колдун, наверняка перенявший многие знания своих создателей – эльфов, скорее всего, умел блокировать идущие к мозгу моррона сигналы. Постепенно набирая силу, его чары многократно прерывали видение, но поскольку Коллективный Разум человечества тоже был не так прост, нужная информация, хоть и в виде несвязных обрывков, в конце концов с грехом пополам все же достигала адресата. Только это предположение объясняло необычайное могущество колдуна и его нелюбовь к морронам, ведь именно благодаря Легиону была разрушена Великая Кодвусийская Стена и каким-то чудом выжившего сержанта Жала постигла незавидная участь. На закате своей цивилизации, когда уже все ресурсы для дальнейшей борьбы с набравшим силу человечеством были исчерпаны, древнему народу удалось создать грозное оружие. Однако почему оно не вступило в бой, моррону казалось необычайно странным. Возможно, эльфийские ученые не успели довести череду экспериментов до конца, а может быть, могущественное существо по какой-то случайности обратилось против них самих. Штелер был не силен в науке, но Мартин Гентар частенько рассказывал, что даже незначительное пренебрежение мерами безопасности в ходе исследовательских работ может привести к плачевным последствиям. У любого мага куда больше шансов отравиться неудачно сваренным зельем или взорваться при случайном опрокидывании колб с опасными жидкостями, чем сгореть на костре святой инквизиции.

По большому счету, Штелера не волновали события, произошедшие в далеком прошлом. Гораздо важнее было понять, что же так долго не показывающийся на людях колдун собирается делать теперь. Почему он объявился именно в Вендерфорте и зачем изучает природу морронов? Пока что барону на ум пришло лишь одно, самое правдоподобное объяснение. Бывший сержант Жал собрался мстить, но перед тем, как вступить в бой с действительно серьезными противниками, то есть старшими и куда более опытными, чем Штелер, легионерами, расчетливый и хладнокровный колдун решил немного попрактиковаться на несмышленом новичке, к тому же находящемся вдали от собратьев по клану. Борьба за справедливость в городе была лишь ширмой, за которой скрывались его грязные помыслы. Затворник хоть и выпустил моррона из особняка, но не прекратил эксперименты, а лишь перевел их в новую стадию. Теперь уже Аугусту казалось, что похищение баронессы понадобилось колдуну лишь для того, чтобы поставить перед безвольной «лабораторной мышкой» очередную задачу. Экспериментатора интересовало, ринется ли подопытный спасать юную красавицу или последует совету холодной, расчетливой логики, то есть попросту покинет город, в котором его уже ничего не держало.

Ощущать себя подопытным – дело малоприятное, однако барон не мог себе позволить оставить бедняжку в беде. Он переродился, превратился из человека в моррона, но в то же время не находил в себе сил отрешиться от людского прошлого. Как мужчина, он должен защитить женщину, а как единственный носитель прославленного имени ванг Штелер, просто обязан был вступить в борьбу за торжество справедливости. Бесстрастная логика заставляла делать барона одно, а честь и долг призывали к совершенно иному. Выбор был за ним, и моррон его сделал, хоть и понимал, что поступает глупо, подчиняясь крайне невыгодным правилам навязанной ему игры. Он решил спасти оказавшуюся по его вине заложницей колдуна баронессу и поэтому ускорил шаг, торопясь на встречу с Линорой.

Как однажды сказал мудрец, имя которого барон не только подзабыл, но никогда и не знал: "…самые сложные дела вершатся сами собой…» Штелер нашел плащ, когда его, собственно, еще толком и не искал. Осторожно крадучись по улочке и стараясь держаться поближе к стенам домом, чтобы в случае опасности успеть скрыться в подворотне, моррон заметил пару сапог, торчавших из веток раскидистого куста, недавно кем-то или чем-то примятых. Резонно отметив, что сапоги сами собой по улице не ходят, моррон допустил, что если подойдет ближе, то обязательно обнаружит в колючей зелени и их владельца. Так оно и случилось, хозяин стоптанных подошв и местами залатанных голенищ преспокойно храпел, широко раскинув конечности и пуская открытым ртом здоровенные пузыри. На руку, в которой были одновременно зажаты шляпа и почти пустая бутылка какой-то мутной гадости явно не коллекционного разлива, был намотан старенький плащ, хоть повидавший виды, но еще вполне пригодный для носки. Позаимствовав находку, Штелер из жалости оставил возле спящего золотой. Моррон по собственному опыту знал, что деньги весьма пригодятся бедолаге, когда он проснется: опохмеляться мерзким пойлом, от которого ты и впал в дурманное забытье, – не самая лучшая затея.

Последнее препятствие было удалено, теперь барон мог смело отправляться на свидание, хотя, говоря по чести, перспектива встречи с красавицей его ничуть не вдохновляла. Во-первых, какому же мужчине в здравом уме и трезвом рассудке понравится, когда его постоянно унижают и обвиняют в проступках и преступлениях, которых он не совершал? Госпожа Линора Курье была крайне остра на язык, и к Штелеру у нее уже сложилась устойчивая антипатия. Аугуст не сомневался, что первая часть разговора пройдет на повышенных тонах и он услышит многое, чего не хотел бы услышать. Барону не доставляла удовольствия незавидная участь – сидеть дурак дураком и изредка робко оправдываться. Во-вторых, и эта причина тоже была немаловажна, Штелеру не нравилось место, где он назначил встречу. Харчевня «Крылышко куропатки», которую он приметил еще в первый день по приезде, была излюбленным местом сборища городской стражи. Сюда приходили после дежурств уставшие блюстители порядка, а многие стражники, свободные от несения вахты, заявлялись перекусить даже со своими степенными семьями. Это было, пожалуй, одно из самых спокойных мест в городе. Закоренелые преступники и просто сброд обходили его стороной, и человеку, которого разыскивали, переступать порог заведения с аппетитным названием было необычайно опасно. Штелер понимал, что его могут узнать, но тем не менее назначил встречу госпоже Курье именно там осознанно, а не по неведению. Сколь ни велико было бы желание наставницы спасти воспитанницу, она вряд ли пришла бы одна, без сопровождения, в иное, менее спокойное место, да и ждать его слишком долго не стала бы. Моррон как чувствовал, что опоздает на встречу. К тому же к даме с такой эффектной наружностью всегда прицепится парочка-другая негодяев, а в «Крылышке куропатки» невзлюбившая его была как нигде защищена от пьяных домогательств. Конечно, сами стражники, тем более не на дежурстве, тоже изрядно любили пошалить, но для веселых утех выбирали иные заведения. Какой же дурак пустится в пьяные проделки на глазах у степенных семейств сослуживцев? Присутствие в харчевне хотя бы одной женушки офицера или сержанта напрочь отбивало у шаловливых гуляк настроение цепляться к случайным посетителям или посетительницам.

Барону оставалось лишь надеяться, что ни один из солдат – участников погонь за ним не придет сегодня в заведение промочить горло. Впрочем, одежда сильно меняет внешность человека, и его могли не узнать, ведь участники последней погони, видевшие его в костюме «от Гербранда», еще не сменились с дежурства и если бы даже появились в «Крылышке», то только ближе к утру.

Прикидывая в голове, в каком ключе следует начать беседу с Линорой, чтобы ее вступительная нотация продлилась не долее пары минут, барон и не заметил, как оказался возле харчевни. Колокол на часовне возвестил своим заунывным боем о наступлении половины первого ночи.

Вроде бы ничто не предвещало беды. Четверо стражников без доспехов в одних лишь привольно расстегнутых мундирах мирно болтали возле входа, распивая между делом бутылку вина. Приближение барона не заставило их встревожиться и хоть как-то проявить интерес к собиравшемуся посетить питейную обитель стражи чужаку. Ни один из них даже не одарил гостя пронизывающим насквозь, испытующим взглядом. Когда моррон взялся за дверную ручку, то не услышал за спиной ни вопроса, ни окрика, хотя был морально готов к проявлению к его персоне нездорового внимания.

Однако у Штелера все же возникло тревожное ощущение, что за ним наблюдает пара зорких глаз и что вот-вот начнется новый виток неприятностей, только непонятно, кто будет их виновником: то ли отдыхавшая после службы стража; то ли Линора, возможно все-таки не послушавшаяся его и пришедшая на встречу не одна; то ли зоркий колдун, каким-то образом умудрявшийся знать почти все, что происходило в городе и вблизи от его стен. Успокаивая себя мыслью, что ранее как-то выбирался из самых безвыходных передряг, что глупо бояться за жизнь, когда живешь во второй раз и уже однажды умер, Штелер переступил порог излюбленного блюстителями порядка заведения.

Как и ожидал барон, в этот поздний час в харчевне было многолюдно, но довольно тихо… без потасовок, оглушающей музыки и пьяных драк. Основную массу посетителей составляли солдаты, только готовящиеся заступить на долгое, двенадцатичасовое дежурство и отходящие за стаканчиком-другим доброго вина от двух-трехдневной спячки междусменья. За столами в зале сидели и пять дам. Три из них явно являлись женами низших чинов; одна была скучавшей офицерской вдовушкой, которую хоть и тянуло на приключения, но только в кругу своих, умеющих держать язык за зубами бывших сослуживцев мужа; и в последней особе барон тут же узнал притомившуюся в ожидании Линору. Одевшаяся во все черное, прямо как на похороны, красавица уныло ковыряла вилкой в миске с салатом и почти не притронулась к стоявшему на столе вину. «Похоже, моя задержка пошла ей на пользу, бойцовский дух иссяк, и дамочка не будет меня костерить уж слишком долго», – отметил про себя барон, отнюдь не торопящийся подойти к столику и тут же начать сложный разговор.

Харчевня была специфическим заведением, и это выражалось не только в своеобразности клиентуры, но и в довольно нетипичном для иных питейных мест антураже. На стенах не было ни гобеленов, ни картин с прекрасными видами, но зато, как в настоящем военном арсенале, повсюду были развешаны щиты, оружие, стяги и доспехи. Кроме того, на маленьком пятачке между стойкой хозяина и камином была устроена своеобразная экспозиция трофеев, когда-либо отнятых у наиболее выдающихся нарушителей правопорядка. Тут висели и самодельные кольчуги, обагренные кровью знаменитых преступников; и хитрые воровские приспособления для взлома замков и незаметного проникновения в чужие сокровищницы; а также прочие замысловатые вещицы, о назначении которых несведущему человеку оставалось лишь только догадываться. Однако внимание моррона привлекли два предмета, явно чуждые коллекции под названием «Из быта преступного мира».

Прежде всего, барона возмутил вид его собственного щита, прибитого к стене между копной волос остриженной перед казнью воровки и деревянной культей портового попрошайки, провинившегося перед законом тем, что он не только выпрашивал мелочь в неположенном месте, но и ловко срезал кошельки с ремней не дававших мзду зевак. Перечеркнутый крест-накрест герб древнего герканского рода смотрел на своего хозяина с молчаливым укором и молил о возмездии. Пьяная солдатня вытирала о щит сальные руки, а когда была особо навеселе, кидала в него кости, метясь в центр, где под черной краской позора еще проступали контуры свирепого герканского кабана, совсем недавно символизировавшего честь и доблесть прославленного рода ванг Штелеров. Хоть при взгляде на превращенный в унизительное посмешище щит сердце барона и сжалось от боли, но не только это далеко не самое приятное зрелище привлекло внимание посетителя и заставило немного повременить с беседой с давно уже поджидавшей его дамой.

Посреди хоть и забавного, но давно уже бесполезного хлама, выставленного напоказ, была одна очень ценная вещь, об истинном назначении которой, похоже, стражники и не догадывались. На железной трехногой подставке сиротливо возвышалась настоящая коммуникационная сфера, точь-в-точь такой же шар, какой Штелер забыл в Денборге. «Богомерзкий шар для вызова мертвяков и духов усопших, – гласила выведенная корявыми мелкими буквами надпись на стальной полосе, соединявшей подставку-треногу, – отобран у четвертованного, а затем сожженного колдуна-прорицателя Казимика, наводившего порчу на благочестивых жителей славного Вендерфорта…» Год казни приспешника темных сил не был указан: возможно, его не знали устроители экспозиции, но вполне вероятно, что на подставке просто не хватило места.

Рука моррона непроизвольно потянулась к шару и чуть было сама собой не легла на его гладкую хрустальную поверхность. К счастью, Штелер вовремя опомнился и отдернул руку назад. Если хотя бы один из присутствующих увидел, как засветилась разноцветными огоньками коммуникационная сфера при прикосновении к ней его вспотевшей ладони, то обвинения в колдовстве было бы не избежать. К тому же заявившегося в обитель стражи колдуна постигла бы участь куда ужасней, чем неизвестного ему шарлатана, использовавшего ценную вещь не по назначению. Аугуста не колесовали бы, не четвертовали бы, а незамысловато и просто разорвали бы на мелкие части испугавшиеся за чистоту своих бессмертных душ блюстители порядка.

«Потом я обязательно добуду ее, но потом, чуть позже… – успокоил себя моррон, направляясь к столу, где с нетерпением поджидала уже заметившая его появление Линора. – Никуда она от меня не денется. Примерно через час в харчевне не останется почти никого: стражники уйдут за доспехами да оружием в казармы, а их смена еще не закончит нести караул. Между двумя и тремя часами ночи здесь будет пусто, останется не более двух трех человек, и можно будет рискнуть…»

– Так вот вы каковы! Не только грубиян, пьянчужка, ничтожество, не гнушающееся ни похищением девиц, ни убийством, но еще и хам, каких мало! Вы, милостивый государь, не только вынудили меня явиться к вам на встречу одну, в поздний час, но еще и заставили ждать вашу необычайно важную особу! – вкрадчивым шепотом поприветствовала Линора подсевшего за ее стол сотрапезника. – Вы хам, милостивый государь, гнусный шантажист и хам! Бедняжка Анвелла, молю за нее Небеса!

Вкратце выразив свое нелестное мнение о партнере по предстоящей беседе, говорливая дама перешла к следующей части тщательно продуманной, но в ходе исполнения ужасно скомканной речи. В результате продолжительного ожидания красавица не только лишилась своего красноречия, но и подрастеряла душевные силы, так необходимые для точного изображения на лице соответствующих словам эмоций. Короче говоря, обвинительному вступлению пламенного монолога крайне не хватало страсти и куража, а при исполнении последующих причитаний, стенаний и заламывания рук было маловато слез. Конечно, дама не лицедействовала, не играла, а действительно чувствовала и страх за воспитанницу, и ненависть к пригласившему ее в харчевню барону. Однако моррон уже так устал от однообразного репертуара как будто живущей эмоциями и вечно недовольной им женщины, что не мог воспринимать ее слова и мимику всерьез. Аугусту не хватало сил, чтобы злиться, да и было лень искать слова, дабы что-то возразить, поэтому моррон и прервал выступление собеседницы в более приемлемой для него краткой и четкой манере…

– Заткнись! – с тяжким вздохом произнес Штелер, а затем учтиво добавил: – Будь любезна!

Как и следовало ожидать, наставница замолчала, а на ее красивом лице надолго отпечаталось выражение удивления. Она не могла поверить, что человек благородного происхождения, пусть даже опустившийся до пьянства, дебошей и похищения юных девиц, осмелился разговаривать с дамой в подобном тоне…

– Да, да… как вы осмелились! – Щеки прекрасной ворчуньи налились пунцовым, похоже, к ней пришло второе дыхание.

– Вы сами изволили назвать меня хамом, сударыня, вот я и пытаюсь соответствовать! – невозмутимо рассмеялся Штелер и залпом осушил стоявший на столе кубок, а затем без каких-либо церемоний принялся ковыряться чужим ножом в чужой тарелке, вылавливая из груды капустных листьев и прочего обилия зелени редкие куски мяса. – Если вы собрались сообщить мне, какой я гнусный тип, то, ради Небес, поищите иных, более достойных слушателей! Но мне почему-то кажется, что вы пришли сюда не за этим, а ради спасения вашей воспитанницы. Если я прав, то смените-ка тон и не смотрите на меня, как солдат на вошь!

– Как будто вам есть дело до того, как я на вас смотрю?! – единственное, что смогла прошипеть в ответ, обескураженная и растерянная Линора.

– Мне?! Мне совсем безразлично, – пожал Штелер плечами, – а вот стражники по соседству уже присматриваются к нашей парочке. Представляете, что будет, если они меня узнают?

– И что же страшного случится? Преступника настигнет возмездие? – в словах Линоры было все меньше гнева, но зато все больше злорадства и ехидства.

– Ага, – невозмутимо кивнул барон, – а поскольку, где находится баронесса, знаю только я…

– Довольно, – на лице госпожи Курье появилась решимость и одновременно испуг. – Чего вы хотите за освобождение Анвеллы? Деньги, драгоценности или вам нужно что-то еще?!

Хоть вопреки распространенному среди глупцов мужского пола мнению все женщины далеко не одинаковы, но многие из них грешат одним и тем же: говорят загадками да намеками, когда нужно выражаться просто и кратко. Штелер был озадачен словами наставницы и, хмуря лоб, долго пытался сообразить, что же крылось за этим таинственным «что-то еще» и что означали загадочные кивки головою в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, где, по всей вероятности, находились комнаты для приезжих. Минуты две моррон изображал изумленное изваяние, пока его наконец-то не озарила догадка, и тут барону пришлось приложить немало усилий, чтобы не рассмеяться и тем самым не обидеть самоотверженную женщину, готовую пойти на крайние, с ее точки зрения, меры ради спасения любимой воспитанницы.

– Нет, что вы, сударыня! Мне не нужно от вас ни одно, ни другое, ни третье! – произнес барон как можно серьезней, хоть его губы предательски и пытались растянуться в широкой улыбке. – Вообще-то мне нужен сущий пустяк, и в нашей встрече не было бы необходимости, если бы ваш кучер не оказался шустр да криклив.

– Так чего же вы хотите?! – потупив взор, произнесла Линора. Похоже, ей было стыдно за свое предложение и в то же время как-то обидно, что отпетый мерзавец его отверг.

– Вы утверждаете, что были свидетельницей похищения баронессы. Вот я и хочу, чтобы вы мне рассказали, как именно было дело, как я ее похитил.

– Невероятно! – чуть не задохнулась в приступе негодования наставница. – Вот мерзавец, каких еще поискать! Мало того, что у меня на глазах Анвеллу выкрал, так еще и рассказывать меня об этом заставляет! Что дальше?! Может, мне еще в балладе ваш мерзкий поступок воспеть прикажете?!

– Не стоит, вряд ли вы преуспеете в сложении рифм, слишком уж вспыльчивы и импульсивны, а служение музам, как известно, не терпит суеты! – почти прошептал моррон, но, чтобы задушить на корню нараставшую вспышку гнева, схватил руку женщины под столом и крепко сжал ее своей ладонью. – Я понимаю, что звучит моя просьба странно, но, знаете ли, у меня в последнее время провалы в памяти образовались. Видимо, беспробудное пьянство дает о себе знать, – уверенно врал моррон, резонно рассудивший, что сказать красавице правду пока рановато.

– А вы… вы не обманете?! Вы обещаете, что отпустите Анвеллу, если я все расскажу?! – была готова пойти на унизительную уступку Линора.

– Я обещаю, что я ее освобожу! – не покривил душою Штелер, хотя за его словами и крылся совсем иной смысл, нежели подумала наставница.

Линора начала рассказ, принесший барону лишь разочарование. Красавица не поведала ничего интересного, ничего, за что можно было бы ухватиться и разгадать загадку затворника. Штелер внимательно слушал, но не почерпнул для себя никаких полезных сведений и очень сожалел, что потратил впустую время и усилия на эту бестолковую встречу.

Похищение баронессы произошло чуть позже полуночи, то есть примерно в то же самое время, когда он только вошел в захваченный колдуном дом. Чародейская иллюзия, фантом, бывший довольно точной копией его собственной персоны, проник через окно в спальню Анвеллы и, не постеснявшись присутствия наставницы в покоях баронессы, утащил юную деву с собой, лицемерно заявив напоследок, что это расплата, расплата за несдержанность Линоры на язык и ее возмутительное злословие и что если бы она, то есть Линора, отнеслась к ее благодетелю, то бишь барону, более благосклонно в лесу, то он бы не похитил бедняжку.

Теперь Штелеру хоть стало понятно, почему госпожа Курье, превратно истолковавшая слова фантома о «благосклонности», так упорно намекала на перемещение разговора на второй этаж. С опозданием, с огромным опозданием она хотела загладить свою вину и умилостивить мерзавца – похитителя девиц. Все это могло бы показаться очень смешным, если бы не было таким грустным. Аугуст по-прежнему не знал причины, толкнувшей колдуна на похищение юной девушки, почти ребенка. Хотел ли борец за правду научить благодарности самовлюбленную, эгоистичную даму, чересчур высоко оценивающую свои прелести, или это был очередной шаг в игре, направленной против него и всего Легиона? Моррон предполагал, что скорее второе, хотя не исключал и первой возможности. В любом случае он чувствовал себя обязанным помочь попавшей в плен бедняжке, хотя и сомневался, что колдун ее обесчестит или натворит с ней иных непристойных дел.

– Спасибо, госпожа Курье, я полностью удовлетворен вашим рассказом, – соврал моррон и тут же опустился до второй, не менее возмутительной лжи: – Возвращайтесь домой и отдохните, на вас лица нет. Ну а за Анвеллу не волнуйтесь, к вечеру этого дня она будет свободна…

– Нет, – твердо заявила наставница и даже осмелилась тихонько стукнуть кулачком по столу. – Я пойду с вами, и вы при мне отпустите баронессу, милостивый государь!

– Вы меня притомили и кого угодно можете с ума свести вашими ершистостью и упрямством! – на этот раз не соврал барон. – Делайте, как я сказал, и не смейте перечить! Вы не в том положении, чтобы ставить условия!

Моррон не поверил своим глазам, когда своенравная дамочка поднялась из-за стола и покорно направилась к выходу. Наконец-то его слова прозвучали для нее убедительно и не спровоцировали желание перечить. «Вот ведь есть люди, все делают по-своему, наперекор, их хлебом не корми, дай лишь норов свой дурной проявить!» – подумал барон, чувствуя не только облегчение, но и некоторое расстройство.

В принципе, Линора была не только красивой, но и очень хорошей женщиной. Она могла осчастливить любого, кто бы умудрился подобрать к ее сердцу ключик и был бы способен противостоять ее вечно рвущейся в бой натуре. Как ни странно, поведение госпожи Курье напомнило барону о поступках колдуна. У них, совершенно разных существ, была одна общая черта – обостренное чувство справедливости. Однако если затворник ратовал за справедливость вообще, в глобальном смысле, то Линора боролась за справедливое отношение к себе, ставила себя в центр мироздания и поэтому, в отличие от могущественного чародея, производила впечатление не наивного чудака, а вечно недовольной всем и вся, сварливой особы. Причина же ее недовольства крылась не в событиях, происходящих вокруг нее, а в неудовлетворенности своим положением в обществе. Она была еще молода и красива, однако со смертью мужа потеряла смысл жизни и никак не могла найти новую партию. Детей у вдовушки не было, поэтому она не смогла превратиться в своеобразный гибрид орлицы и наседки, прикрывающей потомство от бед мира своим крылышком, но так плотно, что подросшие птенцы никак не могут вылететь из гнезда и до собственной старости не имеют ни малейшей возможности отвоевать право стать взрослыми. Мужчины происхождением ниже ее как потенциальные супруги красавицей не рассматривались, а высокородные господа, конечно же, не строили серьезных планов в отношении хоть и привлекательной, но бедной и не столь знатной, как они, особы. Линора, определенно, желала всем сердцем найти свое счастье, но глупые представления о положении и статусе подрезали крылья женской мечте. До одних она не могла опуститься, другие не предоставляли ей шанса подняться.

Аугусту было грустно наблюдать за мучениями норовистой красавицы, но планов насчет ее укрощения он не строил. У него элементарно не хватило бы сил для выполнения этой трудной задачи, к тому же он сам ни в коей мере не соответствовал представлениям женщины о выгодной партии. Изгой, лишенный рода и племени, не знающий, как проведет эту ночь и где окажется завтра. Такие, как он, не созданы для тихого семейного счастья, не для того его воскрешал Коллективный Разум, чтобы он коротал вечера у домашнего очага и обзаводился потомством!

* * *

Барон не ошибся. С момента ухода Линоры прошло всего полчаса, а в харчевне уже почти не осталось завсегдатаев в мундирах. Заведение вот-вот должно было закрыться, троица припозднившихся горожан у окна допивала последнюю бутылку, а намаявшиеся за день прислужники нехотя начинали уборку. Впрочем, торговля выпивкой и съестным замирала здесь ненадолго, всего на пару часов. В половине второго или в два часа ночи «Крылышко куропатки» закрывалось, а открывалось каждый день около четырех утра, когда уставшие после двенадцатичасовой вахты патрули стекались к казармам, а там, избавившись от натерших мозоли доспехов, стражники отправлялись в любимый уголок, чтобы пропустить по паре стаканчиков перед сном. Харчевня жила особой жизнью, дни в ней измерялись не восходами и заходами солнца, а расписанием вахт и дежурств вендерфортского гарнизона.

К тому моменту, как горожане наконец-то опустошили злосчастную бутылку и, слегка пошатываясь, поднялись из-за стола, Штелер уже доблестно расправился с фирменным блюдом. Побывать в «Крылышке куропатки» и не попробовать яство, созвучное названию, было нелепо и смешно. Отметив про себя, что местный повар неплохо готовил, но не продержался бы при придворных половниках и кастрюлях и пары жалких дней, поскольку вкусы и пристрастия изнеженной знати были куда тоньше и изысканней здорового аппетита простой солдатни, моррон осмотрел пустой зал и пришел к выводу, что настала пора действовать.

Конечно, стащить в пустой харчевне сферу и остаться при этом незамеченным было невозможно, но, с другой стороны, ни троица драящих швабрами пол и оттиравших жир со столов тряпками слуг, ни сам хозяин, неестественно худой да щуплый для корчмаря, при всем своем желании не смогли бы оказать вору достойное сопротивление. Единственной помехой мог бы стать детинушка-вышибала, но по вполне понятной причине как раз он-то в заведении и отсутствовал. Шанс, что кто-то отважится учинять бузу в зале, переполненном стражниками, был настолько мал, что хозяин разумно решил сэкономить пару-другую золотых в месяц на содержании верзилы.

Поднявшись из-за стола и щедро расплатившись за пришедшуюся по вкусу его животу еду, моррон быстро направился к экспозиции воровского хлама. Он собирался схватить покоившуюся на треноге сферу и тут же бегом броситься к выходу, до которого было не более трех столов и шести-восьми шагов. Скорее всего, прислужников настолько удивил бы странный поступок гостя, что никто не успел бы очухаться и преградить ему путь. Впрочем, если бы среди сонных парней и нашелся смельчак с хорошей реакцией, он бы все равно не смог противостоять натиску опытного солдата. Бывшему полковнику даже не понадобилось бы обнажать меч, чтобы подавить неумелое сопротивление привыкших к подносам и швабрам, а не к оружию и доспехам противников. План побега с добычей был необычайно дерзок и прост, но все же он не удался, и притом по причине, которую нельзя было ни предвидеть, ни просчитать.

Правая рука барона коснулась верхушки сферы, но вместо того, чтобы схватить ее, резко отдернулась назад. Сначала уже приготовившийся к бегству моррон почувствовал на ощупь, что что-то было не так, а уж затем его мозг осознал всю глубину его просчета. Поверхность шара была не столь гладкой, как должна быть у настоящей коммуникационной сферы, да и при прикосновении ладони внутри его не заискрились, не засверкали разноцветные огоньки. Шар был ненастоящим, довольно точной подделкой, и только… К тому же, скорее всего, сделанной из обычного стекла, а не хрусталя.

– Хороший муляж, не правда ли, господин? – раздался за спиной замершего в растерянности моррона дружелюбный голос корчмаря. – Это гордость моей коллекции, шар для вызова духов! – произнес приятный голос с едва заметной ноткой печали. – Эх, жаль, что только муляж…

– Надо ж, а выглядит как настоящий, – не покривил душой барон, а затем, побоявшись, что хозяин его самого может заподозрить в причастности к колдовскому делу, пояснил: – Лет десять назад заглядывал я как-то к одному прорицателю, так у него был точно такой же…

– С виду, господин хороший, только с виду… – не скрывая расстройства, вздохнул корчмарь. – Кто же позволит простому бедному корчмарю держать настоящую колдовскую вещь, да еще выставлять ее напоказ? А жаль, я не отказался бы от такой вещицы… магические штуковины редко встречаются и дорого ценятся… Но позвольте заверить, муляж сделан на удивление точно! – оптимистично заметил корчмарь, а затем перешел на вкрадчивый шепот: – Знаете, господин, ко мне пару недель назад настоящий колдун собственной персоной заглядывал; тот самый, от которого наш город страдает. Вы, видать, приезжий, но, поди, о колдуне-то нашем слыхивали?

– Слыхивал, слыхивал, – хмыкнул в ответ барон, оторвавшись от созерцания фальшивой сферы и повернувшись к хозяину харчевни лицом.

– Ну так вот, этот колдун как шар призраков поддельный увидел, так до того шибко его расхвалил, что мне аж страшно стало… душа в пятки ушла… Думал, накажет меня сейчас за то, что для любого чернокнижника мерзкого важную вещь подделывать решился. Думал и мне, и стеклодуву несладко придется… Ан нет, колдун не разозлился, а, наоборот, очень даже довольным остался и несколькими золотыми пожаловал за то, что шар точно изобразил… Приказал с мастером поделиться, я и поделился… Кто ж осмелится воли колдуньей ослушаться? Уж больно силен он…

– Мда, муляж на славу удался! Уж если даже сам колдун работу высоко оценил, то что тут скажешь? – решил польстить корчмарю барон. – Но вот только одно мне непонятно: как мастеру удалось шар в точности сделать-то? Ведь чтоб копию создать, оригинал видеть надобно, хотя б мельком…

– Обижаете, господин хороший, обижаете, – лукаво усмехнулся корчмарь. – Все вещицы у меня правильные, и если под ними что написано, так на самом деле и есть! Шар призраков настоящий мне, конечно же, стражники не пожаловали, поскольку такая вещь опасная в надлежаще освященном месте храниться должна. Но, как только колдуна Казимика казнили, на пару деньков мне ее одолжили. Я тут же к лучшему стеклодуву Вендерфорта обратился, к Манкрону из квартала ремесленников… Три цены за срочность с меня старый скряга содрал, но я не в обиде, его работа того стоит! – подбоченившись, с гордостью заявил корчмарь. – Уж коли не только люд честной, но и даже колдун богомерзкий не сразу подделку от настоящей вещи отличил…

Штелер почувствовал облегчение, у него появилась надежда, которую вселили слова корчмаря про «надлежаще освященное место». Вполне вероятно, что настоящая коммуникационная сфера до сих пор находится в одном из храмов города или в монастыре неподалеку, а не была уничтожена священной инквизицией. Моррон должен был расспросить корчмаря, но беседу надлежало вести крайне осторожно, поскольку заподозривший неладное коллекционер мог замолчать, и уж тогда никакими побоями от него не выведать правды.

– Так-то оно, конечно, так, – недоверчиво ухмыльнулся барон, – но вот если два шара рядышком поставить иль сначала на один, а затем на другой хотя бы мельком взглянуть, то оригинал от копии завсегда отличить можно…

– Уверяю вас, это не так! – разгорячился хозяин. – Мой муляж выглядит точь-в-точь как настоящий шар призраков. Вот недавно сам преподобный отец Милвар заходил, а он толк в богомерзких приспособлениях знает… Так он как шар увидел, чуть было в колдовстве меня не обвинил… Уж потом только разобрался, когда господин капитан Берварг, у меня тогда отдыхавший, ему все разъяснил. Но все ж на всяк случай молитву святую над шаром прочел и лишь тогда успокоился, когда экспонат в прах не обратился.

«Ага, посмотрел бы я, как настоящая сфера от молитвы рассыпалась бы!» – усмехнулся про себя моррон, уже изрядно подуставший от пустых суеверий и домыслов святых отцов.

– Впрочем, вы бы и сами, милостивый государь, в правдивости моего заверения убедиться смогли бы. До недавней поры настоящий шар для вызова духов в храме Мината хранился и преподобные отцы его всем прихожанам показывали, чтобы честные люди знали, как анструменты нечестивцев выглядят, и чтоб коли у кого из соседей такую вещицу приметят, то сразу оповестить о том праведников святых могли б!

– До недавней поры?! Почему «до недавней поры»?! – удивленно вскинув брови, переспросил моррон.

– Да потому, – шепот разоткровенничавшегося корчмаря стал еще тише, – что колдун наш слишком силен для святой инквизиции оказался, не могут его преподобные извести. А шар, черную силу в себя впитавший, даже такое святое место, как храм Мината, осквернить может. Вот и приказал епископ его уничтожить! О том даже прихожан известили, да только… – хозяин заговорщицки огляделся по сторонам, – да только неправда это! Тишвар, прислужник мой, разговор стражников недавно слышал… Они по приказу герцога и шар призраков, и еще кой-какие вещицы ценные из храма в подвал дома графа Норвеса тайно свезли. Говорят, не только епископ, но и сам герцог о том распоряжение отдал…

– Выходит, дом какого-то графа святее храма будет? – выразил недоверие барон.

– Вы, милостивый государь, о графе так не говорите! Графа Норвеса весь город почитает, да и в Мальфорне….

– Ладно-ладно, – примирительно похлопал Штелер корчмаря по руке. – Род Норвесов и знатен, и славен, в том сомнения нет, но почему к нему в дом трофеи колдовские свезли?

– А мне почем знать? – пожал плечами корчмарь. – Но только предки Норвеса в походах святых участвовали и в жилах их течет кровь борцов за дело Добра и Света…

– Спасибо, милейший, – прервал дальнейшее, по большому счету, пустое объяснение барон, бросив на стол золотую монету. – Разговор с вами – прекрасный десерт к сытному ужину! Не забудь выразить повару мое почтение!

Не слушая благодарный лепет в ответ, Аугуст быстро направился к выходу. Судьба опять сыграла с ним злую шутку. Если бы он знал, что шар всего лишь подделка, а настоящая сфера пылится в подвале особняка питавшего к нему недобрые чувства графа, то не отпустил бы так быстро Линору. Госпожа Курье гостила в доме Норвеса, он мог бы ее расспросить и получить массу полезных сведений о том, как незаметно проникнуть в особняк, затем, минуя часовых и просто мучающихся от бессонницы домочадцев, пробраться в тайную кладовую подвала и завладеть вещью, так ему сейчас необходимой. Моррона не терзали угрызения совести, хоть его помыслы с первого взгляда и были недалеки от примитивного грабежа, да еще со взломом. Ни граф Норвес, ни его прославленные предки, ни уж тем более святые отцы не были настоящими владельцами так называемого несведущими обывателями колдовского шара. Наверняка случайно оказавшаяся в Вендерфорте коммуникационная сфера в прошлом принадлежала одному из морронов. Неизвестно, сколько незаконных владельцев сменил злополучный шар, пока не оказался в грязных руках шарлатана Казимика? Сейчас же барон не планировал низкое воровство, он только хотел забрать то, что принадлежало Легиону по праву.

* * *

Ночной воздух хоть и привел в порядок сумбурные мысли, но не поспособствовал возникновению в голове даже отдаленного подобия плана. Штелер потерял еще одну ночь, а значит, должен бесцельно пробыть в Вендерфорте как минимум еще один день. Посещение особняка графа Норвеса было возможно лишь в темноте, а вскоре уже начнет светать. Вдобавок ко всему моррон даже не знал, где следует искать жилище аристократа.

Испокон веков знатные семейства селились в самом центре города, их дома располагались на площади Доблести, а также невдалеке от дворца герцога и храма Мината. Однако граф Норвес был приезжим, его семейство относительно недавно перебралось в Вендерфорт, по крайней мере Штелер не помнил, чтобы во времена его безоблачного детства щит графского рода Норвесов украшал Стену Доблести города, да и имя-то у вельможи было не герканское, а слегка отдавало филанийским душком. Среди потомственных аристократов из Вендерфорта да и всей Геркании считалось зазорным продавать родовые дома в городах, в отличие от замков и усадеб, которые довольно часто меняли владельцев. И хоть большая часть особняков в центре Вендерфорта пустовала десятилетиями, ни один из их хозяев, проживавших в Мальфорне или в иных городах королевства, даже в случае крайнего стеснения в средствах не осмелился бы продать родовое гнездо. Подобный поступок считался в обществе столь же позорным, как продажа фамильного перстня, что бывший барон совсем недавно без зазрения совести и совершил. В немилость же к королю аристократы в последнее время попадали крайне редко, за последние полсотни лет во всем королевстве лишь род ванг Штелеров был лишен имущества. Граф Норвес, как бы его ни уважал герцог, не мог ни купить, ни получить в подарок чужой дом, следовательно, он мог его лишь построить, притом не в центре, где уже давно не возводились строительные леса и не стучали молотки по весьма банальной причине отсутствия свободного места. Скорее всего, его особняк находится где-то невдалеке от дворца герцога, в северной или северо-восточной части города, то есть в квартале Лукторы или на площади Пяти Торговых Постов. Туда моррон и направился, как только покинул харчевню, но поскольку путь был неблизким, район поиска являлся довольно большим, а ночью трудно найти, у кого спросить дорогу, Штелер не тешил себя пустыми надеждами, при самом удачном стечении обстоятельств он смог бы отыскать графский дом лишь к утру.

Искренне сожалея, что неосмотрительно поспешил отделаться от компании ненавидящий его Линоры и что даже не поинтересовался, где сиятельный граф Норвес вместе с его языкастым сынишкой изволят проживать, моррон медленно брел по пустынной ночной улочке. Он не знал, куда идти, лишь придерживался направления на северо-восток и инстинктивно шел поближе к спящим домам и спасительным при встрече со стражниками подворотням. Ведь близилось самое опасное для разгуливающего по улочкам преступника время – пора смены патрулей и постов. Освободившиеся от несения вахты стражники могли узнать его по пути к харчевне, и началась бы очередная погоня, от которых моррон уже основательно подустал. Трудно быть даже шустрым зайцем, если приходится разгуливать среди стай оголодавших волков.

Проходя мимо одной из подворотен, барон вдруг услышал тихий звук, не похожий ни на сдавленный крик, ни на шелест листвы, ни на скрип неплотно прикрытой ставни, раскачивающейся под дуновением ветра. Штелер уж было подумал, что ему померещилось, и собирался продолжить путь, как странный звук повторился. Его природу моррон по-прежнему не сумел определить, но зато мог поклясться, что ему не послышалось и что странный то ли скрип, то ли шелест исходит именно из подворотни. Непонятное одних пугает, а других привлекает. Барон оказался особой любознательной и, решив ненадолго отложить свое путешествие на северо-восток города, свернул в небольшой закуток между двумя домами, заканчивающийся выходом на параллельную улочку.

В царившей вокруг темноте было трудно что-либо разглядеть. Штелеру пришлось подолгу всматриваться в каждый куст, в каждую доску гнилого забора, но его усилия не увенчались успехом, и лишь когда моррон поднял вверх глаза, то не только понял природу странного звука, но и обнаружил его источник.

– Ночки вам доброй, госпожа Курье! – не смог сдержаться и все-таки рассмеялся барон при виде сидящей на ветке степенной дамы, запутавшейся в разодранных полах собственного платья. – Коль в следующий раз надумается вам детство вспомнить и по деревьям полазать, советую надеть поменьше юбок! Уж больно они в ночной тиши шебуршат, да и карабкаться без них сподручней. Сам не пробовал, но мне так почему-то кажется!

Обнаруженная в убежище среди густой листвы Линора ничего не ответила, лишь обиженно поджала губки, и в этот миг она стала очень походить на раздосадованного домашнего зверька, кошку, пришедшую утром позавтракать, но не обнаружившую в своей миске ни кусочка рыбки, ни свежего молока.

Глава 11

В западне

Любовь в определенном смысле схожа с безумством, временным помешательством, заставляющим пораженных ею разумных существ творить абсурдные, непостижимые здравым смыслом поступки. Только безумцы способны так увлечься беседой, чтобы бродить по опасным улочкам ночного города и мило ворковать, не обращая внимания на зловещую темноту, презирая возможно притаившуюся в ближайшей подворотне опасность и ничуть не беспокоясь, что о них подумают встретившиеся по пути люди, например промышляющие ночною порой разбойники или патрулирующие улицы стражники. Но вот что странно, сама Удача как будто покровительствует влюбленным парочкам, оберегая их от губительных встреч с лиходеями и просто подонками.

Патруль прошел мимо. Солдаты даже мельком не взглянули на шагавших под ручку и премило беседующих мужчину и женщину. А зря… ведь если бы они пригляделись повнимательнее, то сразу бы поняли, что последнюю пару часов оба «голубка» провели в делах, весьма далеких от любовных утех с романтическими воздыханиями. Подол платья женщины был разорван во многих местах, и из дыр не только просвечивала белая ткань нижних юбок, но и торчали небольшие обломки веток то ли куста, то ли дерева. На не прикрытой чепцом голове «вошедшей в самый сок» красавицы творилось невообразимое безобразие, которое даже в темноте никак нельзя было спутать с прической. Половина застежек на платье была оторвана. Волосы женщины были растрепаны, торчали в разные стороны, и между ними местами тоже застряли листья. На щеках и на лбу дамы красовалось несколько свежих царапин, левая сторона лица возле глаза слегка припухла, а из краешка нижней губы едва заметно сочилась кровь. Галантно ведущий ее под руку кавалер выглядел с первого взгляда куда лучше, но лишь потому, что усиленно прикрывал полами плаща переднюю часть своего дорогого наряда, скрывая от посторонних взоров довольно большую дыру с опаленными порохом краями и пропитанную кровью ткань. Оба спутника хоть неотрывно и глядели друг на друга, но в их взорах не было ни восхищения, ни умиления, да и разговор, который они тихо вели, никак не напоминал слащавое воркование влюбленных.

– Да перестаньте вы руку мою сжимать! Мне больно! Куда вы меня тащите, милостивый государь?! – почему-то боявшаяся привлечь внимание проходивших мимо стражников, Линора яростно возмущалась, но шепотом.

– Я не тащу, я лишь провожаю вас до дому, сударыня! Час поздний, по пути всякое может приключиться, всякий сброд может встретиться.

– Сброд мне уже встретился, это вы! И откуда мне знать, что ваши намерения чисты?! А вдруг вы затащите меня в подворотню и?..

– Я вас в подворотне и нашел, – невозмутимо опроверг смелое и далеко не лестное для мужского достоинства предположение спутницы Штелер, – для этого «и» совсем не стоило тащить вас куда-то силком, достаточно было остаться на месте и свершить то, в чем вы меня упрекаете. Не волнуйтесь, – усмехнулся моррон, – одну красавицу я уже похитил, а на вторую в моем возрасте и силушки-то не хватит…

– Ослабьте вашу хватку, мне больно, – видно принявшая приведенный аргумент всерьез, сменила тему упреков Линора, – гляньте, что вы и так со мной сотворили!

– Я?! – искренне удивился барон, все же немного ослабивший хватку. – Мне кажется, вы переоцениваете мои скромные заслуги. Я всего лишь ловил вас, когда вы весьма неудачно спрыгивали с дерева… Кто же вас просил потом еще дергаться?! Какой шаловливый бес нашептал на ваше прекрасное ушко, что нужно лезть обратно да еще дрыгать ногами как сумасшедшая?! Вполне естественно, что я вас немного не удержал…

– Не надо было руки распускать! Ловить – вовсе не значит за грудь пятернею хвататься! – надменно заявила дама и ткнула в бок барона острым локотком.

– Как получилось, так и поймал, – превозмогая боль и смех, ответил моррон. – К тому же вы мне так и не объяснили, зачем на дерево забрались.

– Так получилось, – раз в пятый, если не более, дала все тот же ответ наставница, но затем, решив, что не стоит долее скрытничать, осмелилась рассказать правду, естественно не упустив возможности обвинить в своем довольно банальном для ночной поры злоключении моррона. – Между прочим, как кавалер, хотя бы краем уха слышавший, что такое галантность, могли бы сразу догадаться проводить меня до дому. Я вышла из харчевни и отправилась домой, но тут впереди показалась компания. Молодые люди были довольно сильно пьяны, они направлялись в какой-то кабак и хотели силой затащить меня с собой. Я вырвалась и убежала, залезла на дерево. Они меня не нашли, потом появились вы…

– Ага, и это «потом» растянулось примерно на полчаса, – недоверчиво покачал головою барон.

– Что?! – удивленно вскинув брови, переспросила Линора.

– А то, сударыня, – пустился в разъяснение моррон, – что между охотой за вами подвыпившего молодняка и моим появлением прошло около получаса, если не более…

– Ну знаете ли, милостивый государь! Это уже переходит все границы! Вы осмеливаетесь в чем-то меня обвинять?! В вас нет ни капли такта, ни капли сочувствия! – возмутилась Линора и резким рывком выдернула свою руку из ладони спутника. – Как вы осмеливаетесь меня еще и допрашивать?! Разве непонятно, что я просто потеряла счет времени… Посмотрела бы я на вас, окажись вы, господин невежественный сухарь, на моем месте!

– Ну, на вашем месте мне никогда не бывать! За мной-то пьяная компания вряд ли погонится, – усмехнулся моррон, отметивший про себя, что хоть спутница и освободилась, но не помышляла от него бежать. – Я как-то не представляю интереса для пьяных молодчиков… разве что для морячков, но порт, к счастью, далече!

Шутка не удалась, поскольку предназначалась отнюдь не для нежных ушек чопорных наставниц юных благородных особ. Линора лишь презрительно хмыкнула и отвернулась от спутника, хотя и не ускорила шаг, чем ненавязчиво намекнула, что при сложившихся обстоятельствах она согласна и на такого бестактного, грубого провожатого, как он. Аугуст благоразумно принял новые условия игры и долее не докучал обидевшейся даме разговорами. Во-первых, по большому счету, говорить-то им было и не о чем, любая тема все равно свелась бы к упрекам, а во-вторых, Линора, сама того не подозревая, и так оказывала ему огромную услугу. Красавица думала, что это он сопровождает ее, хотя на самом деле она вела барона к дому, который он хотел найти.

Как и предполагал барон, они продвигались на северо-восток города и, довольно быстро обойдя с юга центральную его часть, вошли в квартал Пяти Торговых Постов. Наверняка до конечной точки путешествия оставалось совсем недалеко, когда наставница баронессы вновь заупрямилась и продемонстрировала во всей красе свой необузданный норов.

– Все, милостивый государь, дальше сопровождать меня не стоит, мы уже почти пришли, – гордо заявила красавица и, выразив благодарность всего лишь легким и даже немного оскорбительным кивком, быстро зацокала каблуками по мостовой, удаляясь от моррона вдоль освещенной фонарями улочки.

При иных обстоятельствах Штелер был бы куда настойчивей и напросился бы в провожатые до самой двери, точнее, ворот графского особняка, которого, кстати, поблизости не было видно. Однако, учитывая упрямство спутницы и имея некоторые подозрения насчет ее «случайного» пребывания на дереве, барон решил уступить требованию дамы.

Он сделал вид, что пошел прочь, а затем, незаметно перебравшись через ограду одного из домов, быстро вскарабкался по водостоку на крышу и, стараясь не тревожить сон горожан громыханием кованых каблуков по черепицам, отправился за красавицей следом. Продвигаться поверху оказалось довольно удобно и, как ни странно, вполне безопасно, поскольку дождя давненько не было и черепицы были нескользкими, а крыши оказались относительно пологими. К тому же из-за нехватки места стены и, соответственно, крыши домов в этой части города вплотную примыкали друг к дружке. Штелер не спускал с Линоры глаз, а она хоть несколько раз и оглядывалась, но так и не заподозрила, что навязчивый провожатый за ней до сих пор следит. Оставался барон невидимым и для патрулей, время от времени появляющихся на улочке. К счастью, стража пока не додумалась прохаживаться ночами по крышам, а бредущие по мостовой солдаты редко задирали головы вверх.

Наконец-то глазам моррона предстал и дом графа Норвеса, точнее, не дом, не особняк, а целое поместье, занимавшее почти всю северную окраину далеко не последнего по площади квартала в городе. Даже с крыши барон не разглядел наверняка великолепное здание – его заслоняла сплошная зеленая завеса из крон деревьев недопустимо большого по городским меркам парка. Только действительно очень богатый и влиятельный вельможа мог позволить себе подобную роскошь. Парк вокруг дворца самого герцога казался убогим садиком по сравнению с представшим глазам моррона зеленым великолепием. Естественно, массив величественных деревьев был отделен от города высокой оградой, и хоть бывший полковник и не увидел расхаживающих вдоль нее часовых, но не сомневался, что охранники графа Норвеса предприняли все меры предосторожности, чтобы воришки из города и иные злодеи не проникли в дом господина и не нарушили его покой. Наверняка по парку ночью разгуливали не кормленные несколько дней сторожевые псы или, как это недавно стало входить в моду у герканской знати, диковинные зверушки с огромными клыками и когтями, специально привезенные морем из далеких южных земель. Кроме того, ночами явно не спали и сами охранники. Барон помнил неприятную встречу с господином Гербрандом и мог поручиться, что вояки, подобные его незадачливому мучителю, основательно подходят к любому делу. В парке незваного визитера, вне всякого сомнения, поджидали не только звери, но и другие не менее опасные сюрпризы.

Соваться во владения графа Норвеса без предварительной разведки было крайне неосмотрительно и просто глупо, Штелер отдавал себе в том отчет, но на сбор сведений об охранных ухищрениях обитателей странного дома ушло бы не меньше недели даже у самого опытного армейского разведчика, которым полковник, к сожалению, не являлся. Жестокая необходимость и необычайно сжатые сроки толкали бойца-одиночку на необоснованно высокий риск, однако куда большему риску он бы подверг и себя, и всех остальных морронов, если бы долее задержался в городе. Колдун что-то замышлял против Легиона, Аугуст просто обязан был как можно быстрее сообщить о его происках одному из собратьев по клану, любому, кто первым ответит ему во время связи через коммуникационную сферу.

Отвлекшись на наблюдение за бескрайними зелеными просторами, которые ему в скором времени предстояло посетить, Штелер всего на минуту выпустил из виду крохотную фигурку в потрепанном черном платье. И каково же было его удивление, когда отвергшая его компанию дама направилась отнюдь не к воротам имения. Она осторожно шла вдоль ограды, затем резко остановилась, огляделась по сторонам и, убедившись, что за ней никто не следит, а поблизости нет даже случайных прохожих, каким-то чудным образом просочилась сквозь прутья решетки и скрылась за деревьями.

«Во шельма! Всего пару дней в доме, а уже тайный лаз нашла!» – подумал пораженный Штелер, восхищаясь находчивостью и проворством с виду простой, неброской и ничем не выдающейся, кроме красоты, особы. Госпожа Курье не переставала его удивлять, барон уже всерьез призадумался о роли наставницы в этой истории. Ее поведение и, главное, поступки были весьма нетипичны для женщин, тем более склонных к злословию и истерикам. Для моррона до сих пор оставалось загадкой, как Гербранд и люди его так быстро вышли на него в весьма многолюдном городе, каким, бесспорно, являлся Вендерфорт. У Линоры хватило храбрости одной прийти на встречу в харчевне, причем не к безобидному воздыхателю, а к убийце и похитителю юных девиц. Хоть Штелер и не дал ей особого выбора, но все же предполагал, что поблизости от «Крылышка куропатки» его будут поджидать слуги Норвеса. А ее лазанье по деревьям переходило все допустимые границы. Аугуст, конечно же, не поверил бредовому рассказу обнаруженной в засаде лазутчицы о домогательствах пьяной компании. Во-первых, даже именитые господа предпочитали для фривольных похождений менее благополучные кварталы, а во-вторых, если жертва несостоявшегося насилия скрылась, то одурманенные винными парами сластолюбцы не стали бы искать ее долее пяти-десяти минут: жажда острых ощущений взяла бы свое, и они бросились бы искать новую, менее прыткую красотку.

Его попытка расспросить Линору не увенчалась успехом, разговор, как обычно, свелся к бесконечным стенаниям, сетованиям, обвинениям и ворчанию, именуемыми кратко среди мужчин «истерикус бабус обыкновенус». Люди всегда со снисхождением относятся к несдержанным, импульсивным глупцам, особенно женского пола, поэтому очень прозорливые и умные хитрецы порою разыгрывают из себя дураков и не владеющих собственными эмоциями дурочек. Линора всегда сводила на нет любой из разговоров, которые барон пытался с нею завести, однако во время беседы в корчме она проявила поразительную терпимость. Дело было важным, дело касалось ее, и поэтому хитрая женщина не проявила типичных для нее эмоций, выслушала Штелера до конца, а не набросилась на него с кулаками еще в середине разговора. Но все это казалось ерундой, все это меркло перед тем, что Штелер увидел собственными глазами буквально с минуту назад. Пробывшая в чужом доме не более двух дней, ничем не примечательная наставница, по сути лишь слегка приподнятая над остальной прислугой служанка, смогла найти тайный лаз и гуляла по усеянному ловушками для ночных гостей парку, как по собственной спальне.

Логика подсказывала, что следует обождать, отказаться на время от опасной затеи и попытаться пробраться в дом только после того, как выяснится, что собой представляет Линора. Штелер допускал вариант, что женщина была никакой не наставницей, а тайным агентом королевской разведки, разыскивающим его как мятежника, а возможно, и принадлежала к остаткам братства Лотара. Впрочем, моррон не исключал и элементарной паранойи, затуманившей его рассудок. Однако во всех этих случаях лучше было обождать с проникновением в дом, сперва собрать информацию, а уж затем… хотя этого «затем» у Штелера не было и не могло быть. Колдун задумал что-то неладное, у вступившего в противоборство с ним барона не было в запасе даже лишних часов, не то что нескольких дней. В который раз Аугусту пришлось положиться на удачу и компенсировать отсутствие стратегически продуманного плана умелыми тактическими действиями, а говоря проще, рисковать, рисковать и еще раз рисковать, но при этом проявлять крайнюю бдительность и осторожность!..

Спуск с крыши не занял много времени, а вот для того чтобы подобраться к ограде, моррону пришлось прождать около четверти часа. Дело в том, что путь ему преградили сразу два патруля стражи. Встретившиеся на пересечении двух маршрутов солдаты о чем-то болтали и никак не хотели продолжать путь. Видимо, до окончания их дежурства оставалось совсем немного: ну как тут не позволить себе отдых и за вяло протекавшим разговором не потянуть время? Кстати, не только свое. Штелер злился, но приходилось ждать. А тем временем небо уже заметно посветлело, начинались предрассветные сумерки… странная пора, когда еще не наступил день, но еще и не окончилась ночь.

К счастью, всему на свете приходит конец и люди устают от всего, в том числе и от шевеления языками, в которых на самом деле нет костей. То ли исчерпав темы для болтовни, то ли побоявшись получить нагоняй от давно поджидавшего их возвращения офицера, стражники лениво разошлись, уже не неся на плечах, а устало волоча по мощенной камнем мостовой свои грозные с виду, но медлительные и весьма неточные мушкеты.

Мысленно поклявшись, что если ему доведется когда-нибудь стать комендантом вендерфортского гарнизона, то он первым делом заменит устаревшее оружие стражи более скорострельными и точными образцами, а второй его указ будет направлен на то, чтобы отправлять с каждым патрулем сержанта или офицера, отвечающего головою за соблюдение графика передвижения, барон наконец-то добрался до места, где Линора пробралась сквозь ограду. Лаз он сразу нашел, точнее, даже не лаз, а просто местечко, где прутья располагались чуть дальше друг от друга. Если поднапрячься, поднатужиться и как следует втянуть живот, то через прутья мог проникнуть и худощавый вор, и стройная женщина, каковой, бесспорно, являлась Линора, но только не широкоплечий, крепко сложенный мужчина, да еще опоясанный мечом.

Ограда оказалась высокой, а прутья чересчур скользкими, так что через преграду было не перелезть, по крайней мере, барон на такой подвиг не отважился. Штелеру оставалось лишь попытать счастья и протиснуться между прутьями, но для этого, прежде всего, ему пришлось не только отстегнуть меч, но и раздеться по пояс и даже снять сапоги. Первым делом моррон отправил по ту сторону ограды одежду и оружие, затем поджался и как-то втиснулся сам, скрежеща зубами от боли, когда обдирал о решетку мгновенно пошедшую красными пятнами кожу. Минут пять он промучился, заработал несколько кровоподтеков и синяков, но в конце концов свершилось чудо, и незваный гость оказался в парке.

Среди деревьев было неимоверно тихо и темно; не слышалось ни лая сторожевых псов, ни пения ночных птиц, ни даже шелеста листьев, хотя легкий ветерок и холодил вспотевшую спину быстро натянувшего сапоги, а затем и одежду барона. Когда утренний туалет на свежем воздухе был наконец-то окончен, Штелер на всякий случай заранее обнажил меч и осторожно, стараясь не трещать валявшимися под ногами ветками и держаться поближе к деревьям, стал пробираться в глубь огромного парка. Именно в этом и состояла его роковая ошибка. Как только Агуст коснулся рукой ствола, то тут же почувствовал, что прилип. Ужасаясь глупости садовника, которого угораздило погубить дерево, перепачкав его липкой, вязкой гадостью наподобие смолы, Штелер напряг мышцы руки, но это не привело к желанному результату. Моррон прилип, и еще до того, как он попытался повторно освободиться, лишившее его свободы дерево вдруг ожило. Оно загудело, как будто подавая сигнал, что поймало нарушителя, а из гладкого и ровного ствола внезапно появились руки; много рук, настоящих, человеческих кистей, но только покрытых древесной корою. Они крепко вцепились в замешкавшегося от неожиданности и не успевшего отскочить в сторону барона и с силой притянули его к стволу. Штелер сопротивлялся, вырывался изо всех сил, так что трещали швы на камзоле, извивался всем телом и даже прокусил одной из кистей большой с указательным пальцы. Но все его потуги оказались напрасными, многорукое древо крепко прижало чужака к себе и, продолжая гудеть, удерживало пленника до прибытия к месту хозяев. Впрочем, Штелеру не довелось увидеть, как примчались на зов бдительного стража слуги графа. Одна из кистей изловчилась, добралась до его горла и пережала холодными скользкими пальцами сонную артерию.

* * *

Его разбудил звук, пронзительный и недолгий рев рожка, означавший, что пришло время кормежки. С трудом поборов желание спать, он открыл глаза, и мутному взору предстала все та же картина, что и вчера, позавчера… что и много-много дней назад. Темные стены подземелья, поросшие плесенью да грибком; вода, стекающая по ним с растрескавшегося потолка едва заметными глазу ручейками и образовавшая уже довольно большую лужу на полу его маленькой темницы.

Где-то возле ног стояла кастрюля с несвежими объедками, которыми его изволили потчевать хозяева. Он еще не поднимал головы и не видел своего ужина, но уже определил по запаху, из чего состоит протухшее яство. Немного человеческого и орочьего мяса, не отделенного от кожи и с мелкими фрагментами костей, обычно застревающих между зубами; гниющая зелень, собранная из-под господских столов; небольшие ломти черствого хлеба и несколько крохотных огрызков яблока. Вся эта снедь, которой добрый хозяин не накормит даже собаку, была свалена в одну старенькую, не мытую с месяц кастрюлю, слегка перемешана и залита прокисшей жидкостью грязного серого цвета, бывшей ранее или разбавленной водой сметаной, или молоком. Его обоняние уже давно стало настолько чутким, что он еще ни разу не ошибался и всегда точно определял все ингредиенты тошнотворных смесей, бывших для него единственно доступной едой.

Раньше он пытался бежать, тешил себя надеждой наперекор злодейке-судьбе вырваться на свободу и отомстить своим мучителям. В краткие промежутки между пребыванием в забытье он тщетно силился сокрушить стены темницы, но его руки были слишком слабы и хоть били изо всей силы по камням, но не причиняли им вреда. Это было весьма странно, ведь по воле иногда выводивших его из темницы хозяев он не раз одними лишь кулаками крушил твердый монолит горной породы и ломал как щепки столетние дубы. Там, под неусыпным надзором хозяев, он был непобедим и почти всесилен; здесь же, в сырой темнице, жалок и немощен, как грудное дитя.

Человек привыкает ко всему, и любая мерзость рано или поздно кажется изысканным яством. Пленник медленно поднялся, сел, поджав под себя ноги, и потянулся за едой. Хоть до сих пор он испытывал к ней отвращение, но всегда поглощал ее без остатка, а затем еще и тщательно вылизывал опустевшую кастрюлю. Ему нельзя было не есть, ведь в противном случае во время испытаний, которые хозяева устраивали почти тут же после кормежки, он почувствует голод и будет страдать. Так уже было несколько раз. Как только истощенному организму не хватало сил, в его животе быстро разгоралось адово пламя, пожирающее внутренности и причиняющее жуткие мучения. Он ел не потому, что был голоден, а чтобы потом, во время предстоящего, десятого или сотого по счету испытания, не почувствовать ту страшную, сводящую с ума боль… единственный вид боли, который он еще ощущал.

Рука Жала по привычке потянулась за зловонной кастрюлей, но так и не дотронулась до перепачканной жиром и копотью ручки. Наступил его час, ему улыбнулась удача. Уходя, принесший ужин охранник забыл запереть за собой дверь, и теперь бывший сержант наконец-то мог осуществить то, о чем мечтал дни, месяцы, а может, и долгие годы… ведь превращенный в чудовище пленник уже давно потерял счет времени.

Пошатываясь на подгибающихся под весом тела коленях и, чтобы не упасть, держась ослабевшими руками за липкие и скользкие стены темницы, Жал быстро, как только мог, пополз к выходу. Впервые за долгое время в одурманенной зельями да снадобьями голове возник страх. Солдат боялся не успеть воспользоваться ошибкой охранника, который в любой момент мог опомниться и вернуться, чтобы запереть за собой дверь. Нет ничего хуже, чем едва почуяв надежду, тут же ее потерять.

Жалу повезло, он достиг дверного проема и из последних сил открыл казавшуюся ему неимоверно тяжелой дубовую дверь. Трезво оценив свое плачевное физическое состояние, сержант призадумался, а стоит ли ему совершать побег, ведь его вскоре хватятся, а уползти далеко он вряд ли сумеет. Однако стоило лишь пленнику миновать порог, как произошло настоящее чудо: к нему вновь вернулись прежние силы.

«Видно, в стенах темницы сокрыт какой-то секрет. Хозяева сложили их из особого камня… Хотя какие они мне хозяева?! Они мои самые ненавистные враги! – подумал Жал, легко поднявшись на ноги и тут же воспарив над полом узкого, темного и такого же сырого, как и ненавистная темница, коридора, – …и сегодня наконец-то пришла ночь их смерти!»

Уже не столько ощущая стремление к свободе, сколько движимый жаждой крови, бывший сержант мгновенно превратил свое тело в бесцветную эфирную субстанцию и быстро поплыл по узкому коридору на свет одиноко мерцающего во тьме факела. Ему не надо было ни произносить молитвы, ни читать сложные заклинания, чтобы мгновенно совершить со своим телом небывалую метаморфозу. Для существа, которым он не по своей воле стал, превратиться в туман было так же естественно и просто, как для обычного человека вытянуть руку и слегка пошевелить кончиками пальцев.

Коридор темницы закончился. Просочившись сквозь замочную скважину обитой железом двери, Жал оказался в небольшом помещении, где, положив на стол голову и руки, мирно дремал широкоплечий и рослый охранник. Это был не человек, хотя издали и напоминал мужчину, только очень крупного и сильного, какими бывают лишь тяжелые латники да кузнецы. Толстая кожа с чуть зеленоватым оттенком, скуластое лицо, неестественно широкий лоб и острые зубы, обильная растительность на голове и руках… Жал уже видел с десяток, если не более, таких странных существ. В них было что-то от человека, но и что-то от орка. Хозяева называли их «шэконьэссами» или как-то похоже… Его мучители не говорили на человеческих языках, будь то мягкий филанийский или картаво-каркающий герканский, а их язык Жалу изучить не позволили.

Воин был могуч, в его спящем теле чувствовалась и завидная сила, и ловкость, и дарованная природой выносливость. Однако он был не страшен пленнику, который играючи мог расправиться и с десятком, и с сотней широкоплечих и рослых бойцов, ловко орудующих острыми саблями. К тому же хоть ненависть и клокотала внутри освободившегося существа, но обращена она была лишь на господ. Полукровки человека и орка были всего лишь слугами, почти такими же безвольными созданиями, как и он… запертый в темницу безвольный раб. Разве можно питать ненависть к мечу, вспоровшему тебе брюхо, или к стреле, даже если она и впилась тебе между ребер? На инструменты войны, какими, бесспорно, являлось оружие, нельзя злиться, к ним вообще невозможно испытывать чувства, их нужно отбирать у врагов и самим умело использовать. Что, собственно, Жал и собирался совершить.

«После расправы над хозяевами эти солдаты будут служить мне! – решил Жал и тут же устыдился, что по старой привычке до сих пор именует „хозяевами“ своих мучителей. – Они не хозяева, отныне я свободен! Пора отвыкать от унизительного слова! Они враги, они будут уничтожены без жалости и сожаления… Но перед смертью они на собственных шкурах, мерзких, холеных и пахнущих благовониями шкурах почувствуют, что такое страдания, как разрушителен страх!»

Судьба вражеских слуг была решена, но уже через миг Жал отказался от своего намерения и милостиво даровал охраннику и остальным шаконьессам свободу. Чтобы понять сущность существ, ходивших в услужении у бывших господ, да и разузнать расположение комнат здания, в котором он находился, фантом проник в мысли спящего. Это было довольно легко, один из самых простых трюков, которым его учили. И тут, почти позабывший, что такое быть человеком, сержант вдруг испытал изумление… чувство, которое уже давно было ему чуждо.

Охранник всю свою жизнь страдал от унизительной доли слуги. Он мечтал о свободе ничуть не меньше Жала, но должен был смириться с незавидной участью прислужника, поскольку хозяева были сильнее, да и его соплеменники шаконьессы не поддержали бы идею о бунте. Он не по забывчивости, а специально оставил дверцу темницы открытой, чтобы вырвавшееся на свободу чудовище наконец-то прекратило мучения, разрывающие его душу на части. Шаконьессы хотели свободы, но боялись ее обрести, боялись пойти войной против тех, кому испокон веков подчинялись. Три бутылки вина, валявшиеся теперь пустыми под столом, помогли отважившемуся на самоубийство охраннику впасть в последнее забытье.

«Оружие» оказалось разумным, и поэтому Жал не посчитал возможным его использовать. Тот, кто добился свободы, как никто иной поймет другого раба. Бесцветный туман, в форме которого пребывал Жал, сгруппировался, и в его центре появилась рука, бесшумно и плавно вытащившая из ножен охранника обоюдоострый кинжал. «Спасибо», – вырезал пленник на доске стола по-геркански, но затем, вспомнив, что не знает, на каком из человеческих языков разговаривали зеленокожие существа, повторил ту же самую надпись три раза: по-филанийски, по-виверийски и шеварийски… Других языков, к своему великому стыду, Жал не знал.

Оставив охранника досматривать дурманные сны, туман вновь стал однородным и бесцветным, а затем, сложив все отдельные картинки помещений в единое целое и мгновенно составив план здания, оказавшегося замком, помчался учинять расправу. Вряд ли кто из спящих на широких кроватях шаконьессов заметил легкое дуновение ветра, быстро пронесшегося по притихшей казарме и, усыпив стражников на посту, ворвавшегося в ту часть замка, куда могли входить лишь их ученые господа. Большая часть апартаментов оказалось пуста. Шумно, светло и людно было лишь на кухне да в просторной зале, где шел пир, похожий скорее на обычную оргию с вакханалией. Обнаженные танцовщицы услаждали не только взор охмелевших ученых мужей, за чревоугодием, пьянством и плотскими утехами отдыхавших от тяжких раздумий и изнурительных экспериментов. Их была ровно дюжина, здесь собрались многие, но далеко не все из тех, кто издевался над Жалом.

Лица мужчин изменились, и дело было не только в том, что взопревшие лбы да щеки раскраснелись от прилившей к головам крови, а взоры стали невыразительными, мутными. Они разительно поменялись внешне: сотворили себе новые черты лица и заметно укоротили когда-то остроконечные уши. Представители древнейшего в мире народа возжелали походить на глубоко презираемых ими людей. И, как ни странно, Жал тут же догадался почему. Последняя надежда возвратить эльфийское господство покинула безумных ученых, однако это не означало, что они были согласны уйти в прошлое. Отнюдь, они собирались и дальше жить, процветая, и мстить, ненавидя людей и изводя их тайно, исподтишка, не забывая, однако, о собственной безопасности и сытости живота.

Возможно, у группы эльфийских ученых, последними покинувших пределы бескрайних Шермдарнских степей, и были большие планы на будущее, но Жал не позволил их осуществить. Пребывая по-прежнему в бестелесном состоянии, искусственно созданное существо стало разделяться. Процесс копирования самого себя из редких воздушных частиц остановился, лишь когда количество полноценных боеспособных двойников стало соответствовать числу пировавших в зале мужчин. Затем бестелесные, невидимые фантомы зависли за спинами каждого из врагов. Жал мысленно отдал приказ «Пора!», и его двойники, все как один, обрели вес, цвет и форму. Дюжина протяжных, душераздирающих криков мгновенно слились в один громогласный хор безумствующих голосов, слегка усиленный испуганными женскими криками. Двенадцать возникших из воздуха фантомов одновременно накинулись на свои жертвы и голыми руками принялись разрывать бьющуюся в агонии плоть на части. Обнаженные, перепачканные брызгами крови танцовщицы бегали кругами и визжали, а по залу летали ошметки горячей плоти. Этот миг показался Жалу кратким мгновением его долгожданного триумфа. Натерпевшаяся жертва наконец-то расправилась со своими палачами. Однако радость была омрачена еще до того, как стих последний стон. В зале находились не все… далеко не все мучители. Бывший сержант знал, где их искать, и примерно представлял, какие мерзкие замыслы против людей вызревали в их головах, но вот что плохо: умирающие злодеи каким-то непостижимым образом умудрились послать тревожное предупреждение остальным соплеменникам. Теперь враги ведали о постигшей их товарищей участи и о том, что их творение вырвалось на свободу. Они узнали то, что не должны были знать, и первым делом надежно обезопасили себя. Сержант перестал их мысленно чувствовать, хотя до этого момента прекрасно знал, сколько эльфов и где притаились не только вблизи, не только в одном королевстве, а на бескрайних просторах всего континента.

* * *

Его разбудил звук: пронзительный и недолгий рев рожка. Испугавшись, что страшный сон был явью, Штелер вскочил, сел, широко расставив голые ноги, и, щурясь, стал озираться по сторонам. К счастью, видение не продолжалось. Барон успокоился, ведь темница была другой, не той, в которой провел дни, месяцы, а может, и годы бедолага Жал, да и под ногами не стояла зловонная кастрюля. Впрочем, несколько общих черт у двух узилищ имелось: их стены были похожи, по стенам, как во сне, так и наяву, текли тонкие ручейки воды, образовавшие на полу лужу, и двери были один в один: крепкие, дубовые, которые было не выбить ногой и не высадить плечом не только обычному человеку или моррону, но и могучему богатырю из детских сказок, способному в одиночку отправиться на целое войско и извести врагов, даже не обнажив меча.

Видение, бесспорно, давало почву для раздумий, и Коллективный Разум наконец-то решился открыть своему слуге, с кем ему довелось столкнуться в родном городе. Аугуст узнал тайну затворника, хоть и многого из увиденного откровенно не понимал. К примеру, что сталось с эльфийскими учеными и почему бывший их пленником колдун собирается бороться не со своими мучителями, а с морронами. Сон ответил только на один вопрос, но это была лишь жалкая кость, ради издевки брошенная оголодавшей собаке. Ответ породил множество новых вопросов, разбираться с которыми было, однако, не время и не место. Штелер был заперт в темнице, не помнил, как в нее попал, но что более всего поразило моррона, на его перепачканном грязью и зеленью теле не было даже жалкого лоскута одежды. Он был гол как сокол и, кроме стыда, испытывал еще и физический дискомфорт. Каменный пол, на котором он восседал, не был ни теплым, ни сухим, а так ведь недолго и заработать болячку, которой весьма боятся мужчины.

Барон вдруг с ужасом и великим стыдом осознал, что пребывает в полнейшей растерянности. Единственное, что он мог сделать и тут же сделал, так это поднялся на ноги и заходил взад-вперед по темнице, растирая ледяные ягодицы ладонями. Наверняка зрелище было комичным, но только вот зрителей, к большой радости пленника, не наблюдалось.

Нарезая по комнате круги и стараясь не ступить босыми ногами в лужу, Штелер попытался собраться с мыслями и прежде всего понять, кто же его тюремщики. На ум приходили лишь два варианта. Его пленил колдун, перехватив при попытке проникнуть в дом вельможи с филанийским именем, и тогда получалось, что стражи-деревья ожили благодаря его чарам или граф Норвес сам знатно разбирался в колдовстве. Хоть первое предположение и казалось наиболее логичным, но в нем было два существенных «но». Штелер не мог понять, почему затворник не похитил его еще до проникновения в парк, да и зачем было охотиться за тем, кого сам же и отпустил на свободу? С другой же стороны, на первый взгляд абсурдная мысль, что именитый и влиятельный вельможа опустился до богомерзкого колдовства, занятия унизительного для аристократа и не соответствующего его положению, все крепла и крепла в сознании барона. Выходцу из Филании, пусть даже в пятом-шестом колене, было крайне трудно влиться в среду герканской знати, хотя он и был родовит и богат. Герканцы всегда презирали соседей из западных земель, а теперь же, когда королевства находились в состоянии очень близком к войне, филанийского вельможу не пустили бы на порог приличного дома. Однако графу Норвесу жилось в Вендерфорте довольно вольготно. Сам герцог был с ним на короткой ноге и позволил выстроить посреди города целое поместье, дерзкий сынок Норвеса творил что хотел, а весьма придирчивые в вопросах веры священники решились хранить отобранные у чернокнижников трофеи не где-нибудь, а именно в подвалах дома родовитого иноверца. Пусть даже сам граф и исповедовал Единую Веру, но его филанийские предки были индорианцами, а этого, с точки зрения святых отцов, уже вполне достаточно, чтобы смотреть на вельможу с подозрением. Вопрос, как графу Норвесу удалось так быстро завоевать положение в обществе, не давал моррону покоя и в конце концов привел к заключению, что без колдовства тут не обошлось и, следовательно, его темница находится в подвалах графского дома. С одной стороны, это было хорошо, ведь тогда коммуникационная сфера где-то совсем рядом, возможно в соседней комнате, но, с другой стороны, узнику стоило ожидать самой жестокой расправы. Граф Норвес не простил бы ему ни унизительного уродства своего сына, ни расстройства свадьбы своего нерадивого отпрыска и уж тем более отомстил бы за похищение из своего дома баронессы ванг Банберг, нанесшее сокрушительный урон его наверняка не такой уж и безупречной репутации.

Одним словом, положение было плачевным. Бежать не представлялось возможным. Аугусту оставалось лишь надеяться, что при допросе, на который его рано или поздно поведут, будет присутствовать кто-нибудь из слуг герцога. Тогда он сможет назваться собственным именем, и это непременно приведет к столкновению интересов правителя Вендерфорта и пригретого им вельможи-колдуна. Герцог ни за что не отказался бы от награды за поимку опасного заговорщика, мятежного барона ванг Штелера. Тогда бы слуги герцога вырвали его из рук врага и посадили в обычную тюрьму, пусть даже под самым усиленным надзором. Оттуда он смог бы бежать еще до того, как за ним прибудет конвой из Мальфорна; бежать, покинуть город и тут же направиться к филанийской границе, скорее достигнуть Альмиры и рассказать Гентару с Фламером обо всем. Штелер уже корил себя, что пошел по легкому пути и, позарившись на коммуникационную сферу, так глупо угодил в западню.

Внезапно снаружи донеслись шаги: сначала едва различимые, а затем все громче и громче. Как ни странно, пришедший за ним, а может, и за кем-то еще тюремщик был один. Зловещая поступь стихла где-то совсем близко, скорее всего, перед его дверью. Аугуст не только замер на месте, но и затаил дыхание, в голове судорожно забилась надежда на побег. С одним-двумя охранниками он сумеет справиться даже голыми руками, на это моррон и рассчитывал, притаившись сбоку от двери. Как только тюремщик войдет, барон на него набросится и задушит еще до того, как беспечный недотепа обнажит оружие.

Снаружи призывно зазвенела связка ключей, затем заскрежетал металл в замочной скважине, и наконец-то заскрипел тугой, видимо давно не смазываемый засов. Дверь дернулась, слегка приоткрылась. Аугуст приготовился для броска, но охранник, то ли нутром почувствовав опасность, то ли просто неожиданно повредившись в уме, так и не вошел. По тюремному коридору вновь загрохотали кованые каблуки, а затем наступила тишина, как ни странно напугавшая моррона. Реальная жизнь все больше и больше походила на только что виденный сон. Кто-то открыл дверь, кто-то выпускает его на свободу, и опешившему моррону оставалось только догадываться, с какой целью.

Глава 12

В когтях ястреба

Похвально, когда палач жалеет жертву, а тюремщик радеет о здоровье узников. Штелер открыл дверь и тут же чуть не споткнулся о собственные сапоги, заботливо выставленные у порога. Неизвестный освободитель, которого барон, конечно же, уже не увидел, положил на каменный пол перед дверью темницы еще одну важную часть конфискованного гардероба, а именно штаны, хоть и запачканные зеленью и все от пояса до колен в мелких крошках древесной коры – следах столкновения с многорукими стражами, – но зато очень теплые. Такая забота была как нельзя кстати. Поспешно облачающийся барон мысленно поблагодарил таинственного доброжелателя, но в то же время и пожурил его за то, что тот поленился или не догадался заодно уж прихватить плащ, камзол и ремень с перевязью, которые явно хранились там же, где и возвращенные трофеи.

Коридор узилища был темен и пуст, а со стороны винтовой лестницы, ведущей наверх, не доносилось ни звука, кроме мерного потрескивания едва горевшего факела. Определенно, у графа Норвеса водилось немало врагов, по крайней мере, в его домашней темнице было с дюжину камер. Все дубовые двери были заперты на крепкие засовы, но, к счастью, решетка, преграждавшая путь к лестнице, была не только открыта, но и распахнута настежь, как будто моррона весьма деликатно и уважительно приглашали прошествовать наверх и вернуть себе свободу. Такое радушие не могло не насторожить, но Аугусту не оставалось ничего другого, как только принять странное предложение. Все-таки не веря в искренность намерений таинственного благодетеля, барон осторожно прокрался к лестнице, ожидая какого-либо каверзного подвоха. В любой миг на него мог обрушиться потолок или под ногами открыться потайной люк. Не исключал барон и возможности, что вот-вот распахнется одна из дверей и ему предстоит новая схватка или с одетым в древние латы симбиотом, или с огромным намбусийским львом, или с кем-то еще, клыкастым, зубастым и чрезвычайно голодным. Тюремщики во все времена питали слабость к кровавым развлечениям, в особенности если пленника следовало умертвить жестоким и мучительным способом. У графа Норвеса накопился к нему большой счет, однако наверняка имелась и потребность в допросе. Это немного успокоило Аугуста, но не настолько, чтобы он перестал всматриваться в темные углы плохо освещенного помещения и прислушиваться к каждому шороху. За время, пока он спал, ситуация могла измениться, баронесса чудесным образом найтись и, следовательно, необходимость в допросе с пристрастием отпасть.

Стараясь бесшумно ступать вновь обретенными сапогами по каменным плитам пола, Штелер подобрался к лестнице и осторожно взглянул в темноту уходящего ввысь проема. Конечно, куда проще было снять сапоги и пройти весь путь босиком, но моррон так промерз, что не собирался подвергать свое тело новому испытанию сыростью да холодом.

Вверху никого не было, по крайней мере, так пленнику показалось, и он, резонно рассудив, что в любом случае должен подняться, стал осторожно продвигаться наверх, где, как выяснилось, его действительно не поджидал неприятный сюрприз – кинжал или удавка в руках палача. Лестница вывела к двери, за которой находился небывало широкий коридор, расходящийся в дальнем конце на два рукава правильной буквой «Т». Здесь не имелось ни дверей, ни окон, но зато было светло как днем, частично из-за света более десятка горевших лампад, но большей частью потому, что местами потолок вовсе отсутствовал, вместо него вверху виднелись толстые прутья решетки, над которыми шумела листва уже плачевно знакомых моррону деревьев-стражей. Дивясь, какой же сумасшедший зодчий додумался построить эту нелепую темницу, барон прошествовал до конца длинного коридора и остановился точно на развилке. Проход, ведущий направо, был относительно недлинным, хорошо освещенным и заканчивался широким проемом без двери, за которым виднелись все те же оживающие деревья и находившаяся примерно в двадцати-тридцати шагах от выхода из темницы ограда парка. Там был путь к свободе, путь к спасению. Штелер непроизвольно сделал шаг в сторону проема, но тут же остановился. «Игры, опять эти проклятые игры! – появилась в голове у моррона тревожная мысль. – Не может быть, чтобы меня выпустили так легко… Здесь кроется какой-то подвох. То ли деревья опять облапают, то ли сторожевые псы порезвятся, за мной гоняючись, то ли хозяин дома решил устроить веселую охоту. Засел где-нибудь поблизости с подвыпившими гостями и, как только я на просторах парка окажусь, тут же начнут по мне из охотничьих ружей палить… Отпустить все равно не отпустят, но всего свинцом усеют. Во, удивятся же Его Сиятельство и остальные мерзавцы, когда мелкая дробь из спины у меня полезет!»

При воспоминании о том, как это бывает болезненно, когда поврежденные мышцы срастаются и выталкивают наружу мелкие инородные предметы, барона непроизвольно передернуло, и он, не то чтобы специально, скорее по педантичной привычке все доводить до конца, взглянул и в другую сторону коридора. Там тоже был коридор, но только более длинный и заканчивающийся закрытой дверью. Заперта она была или нет, моррон не знал, но решил проверить.

Дверь поддалась легко, открылась без усилий и даже малейшего скрипа, но вот за нею не было ни коридора, ни комнаты, ни даже узенького прохода, только небольшое пустое пространство, посреди которого стоял низенький стол, а на нем… (Штелер не поверил глазам) лежал его меч. Не то противное и глазу, и руке убожество, с которым он ходил в течение последних дней, а ЕГО меч; меч, по нелепой случайности и похмельной забывчивости оставленный на лесной поляне. Соблазн вновь обрести заветное оружие был велик, и Штелер даже не пытался с ним бороться. Он подошел к столу и взял в руки клинок, расставание с которым было чуть менее болезненным, чем с любимой женщиной. Пока он держал на весу меч и любовался блеском его гладко отполированного лезвия, все было в порядке, но как только ладонь моррона коснулась рукояти, произошло то, на что беглец никак не рассчитывал. Дверь за его спиной внезапно захлопнулась, и из-за нее послышался скрежет засова. Больше всего угодившего в ловушку пленника поразило то, что с наружной стороны двери засова-то как раз и не было. Затем комнату слегка тряхнуло, и раздался грохот, в пустом коридоре что-то пришло в движение. Взяв на изготовку меч, барон встал в оборонительную позицию и начал озираться по сторонам, готовый к любому сюрпризу. Неизвестно, какая изощренная казнь, какое изуверство могло прийти в голову решивших немного «поиграть» тюремщиков.

Вскоре леденящие сердце звуки стихли, и кто-то снаружи отпер засов. Ничего особенного не произошло, из гладких каменных стен не выскочил ни противник, ни зверь, а высокий потолок не обрушился на голову пленника. Наступила абсолютная тишина. Уже ничто не предвещало беды, но барону было все же не по себе. Наверное, с минуту он стоял на месте, просто прислушиваясь, но слышал лишь биение собственного сердца да треск пламени единственного факела, освещавшего его новую темницу, в которой вроде бы его никто и не держал, но которую он опасался покинуть.

Наконец-то он решился… Левая ладонь пленника медленно легла на круглую дверную ручку и осторожно потянула ее на себя, естественно, из правой руки моррон не выпускал рукоять приготовленного к бою меча. Дверь поддалась, так же беззвучно отъехала в сторону, и удивленному взору барона предстал коридор… все тот же, но одновременно и изменившийся до неузнаваемости. Кто-то могущественный свершил то, что было не по силам даже самому плечистому силачу. Он раздвинул стены коридора в стороны и тем самым увеличил помещение в два, а то и в три раза. Собственно, теперь это уже был не коридор, не длинная, вытянутая буква «Т» из железа и камня, а правильной формы квадрат без малейшего намека на спасительный проем, сквозь который приветливо махали ветвями деревья, да и на винтовую лестницу, по которой барон выбрался из подземной темницы. Но больше всего поразило Аугуста то, что посредине огромного каменного мешка неподвижно стоял закутанный в черный плащ человек.

Даже выйдя из комнаты и приблизившись к неизвестно откуда появившемуся незнакомцу на пару десятков шагов, моррон так и не смог понять, кто же стоит перед ним: призрак или человек; жаждущий его крови слуга графа или очередная колдовская иллюзия затворника. Одежда была не видна под едва колышущимся от дующего по ногам сквозняка плащом, а лицо молчаливого незнакомца скрывала черная маска. Аугуст не знал, кто перед ним, но зато с первого же взгляда узнал эфес пока что покоящегося в ножнах оружия. Это была шпага, шпага смертельно раненного им и добитого посланцем затворника вельможи по имени Одо. Штелер не мог ошибиться. Как можно позабыть оружие, которое ты возжелал, но так и не смог присвоить себе?

– Кто ты? – прошептал барон, надеясь, что услышит хоть что-то, но ответом стал лишь лязг покидающего ножны оружия.

Шпага летает быстро, в особенности если находится в руке проворного бойца. Прежний владелец вожделенного бароном клинка был весьма неплох, а нынешний просто поражал быстротой и четкостью ударов. Он не сделал ни одного лишнего движения, нанеся моррону молниеносный укол, лишь по счастливой случайности пришедшийся не в обнаженную грудь не успевшего отпрянуть назад бойца, а чуть левее – в последний момент подставленное плечо.

Несусветная боль пронзила тело барона, но, как ни странно, не парализовала, а, наоборот, придала ему сил, мгновенно мобилизовав не только резервы давно требующего отдыха организма, но и накопившуюся в душе Штелера злость. Быстро отпрыгнув вбок, барон соскочил с холодной стали клинка и ударил мечом снизу. Тяжелое и острое лезвие должно было отрубить руку противнику чуть пониже согнутого локтя, но лишь просвистело в воздухе и ушло вверх. Впрочем, расстроенный удачным маневром врага барон тут же укротил силу инерции и направил ее в русло нового, быстрого, мощного и очень опасного косого удара по голове противника. Как ни странно, враг успел ускользнуть, а острый меч даже не коснулся его верткого тела, но зато проделал в черном плаще большую, идущую четким зигзагом дыру.

Удивленный барон на долю секунды застыл, и эта заминка стоила ему дорого. Инициатива в схватке вновь перешла к противнику, и тот не замедлил ею воспользоваться, нанеся несколько ударов, нацеленных в голову морона и по его рукам. Три удара Штелеру удалось отбить, от одного барон ушел, уклонившись в сторону, а вот в пятый раз кончик шпаги полоснул по левой щеке. К счастью, это была всего лишь царапина, настоль неглубокая, что вряд ли потом от нее остался бы шрам, будь барон даже не морроном, а обычным человеком.

Напор рвущегося в атаку противника крепчал, а хоть в зале и было много места для маневра, но Штелеру так и не удалось увеличить дистанцию. Враг действовал быстро, постоянно преследовал его, не давая даже секундной передышки, следствием которой стала бы контратака. Из множества ударов, большинство которых Штелер все-таки или отбил, или блокировал клинком, еще два достигли цели. На предплечье правой руки барона кровоточил свежий разрез, а в его животе, чуть пониже и левее пупка, появилась неглубокая, но очень болезненная рана. Обычный человек уже опустил бы оружие, истек кровью и лишился сил, но Штелер по-прежнему стоял на ногах и, быстро перемещаясь по залу, отражал следующие одна за другой атаки. Впрочем, это нисколько не удивило противника, скорее всего знавшего, кто перед ним, а вот личность самого закутанного в плащ бойца для барона по-прежнему оставалась загадкой.

Наконец-то противник совершил ошибку, проведя очередную серию из трех опасных ударов, он решил обмануть моррона и сделал финт, однако весьма неудачный. То ли боец устал, то ли ладонь, державшая шпагу, слишком вспотела и работа кистью не удалась. Обманное движение вышло чересчур неуклюжим и медлительным, чем тут же воспользовался барон. Резким прыжком сократив дистанцию вдвое, Штелер ударил средней частью меча по основанию шпаги противника, чуть повыше эфеса. Поскольку его меч был намного тяжелее, а сила удара большой, оружие вылетело из руки не ожидавшего контратаки противника. Вот так всегда и бывает, в бою не стоит мудрить! Любая даже самая красивая и изысканная комбинация может быть прервана банальным, заурядным ударом чуть более расторопного противника.

Лишившись оружия, незнакомец на секунду застыл, а затем резко отпрянул назад, но было уже поздно. Он запоздал на какое-то краткое, но, однако, решившее его судьбу мгновение. Недолго думая, Штелер просто и незамысловато полоснул оппонента по горлу острой кромкой меча, причем во время движения немного повернул кисть, так чтобы разрез получился косым и рваным. В следующее же мгновение кровь брызнула фонтаном из разрезанного горла, и несколько брызг попали барону в лицо.

Как и полагается человеку, получившему подобное ранение, враг схватился обеими руками за горло и, издавая гортанные хрипы, повалился на колени. Но вот то, что произошло в следующий миг, уже никак не вписывалось в ожидаемый и закономерный ход событий. Он не упал, не завалился, как положено, набок, а, пытаясь сдержать ладонями хлеставшую из горла кровь, закачался из стороны в сторону. В то же время из-под его внезапно поблекшего плаща повалили клубы дыма, как будто одежда под ним горела и плавилась. Смертельная рана, пугающая своим видом не только новичка, но даже опытного, привыкшего к виду крови бойца, вдруг начала быстро затягиваться.

– Проклятье! Это же симбиот! Как он сюда добрался?! – хотел про себя выругаться Штелер, но не сдержался и произнес свои мысли вслух.

Догадка оказалась верной. Рана совсем даже не умиравшего бойца быстро затягивалась, а в его плаще стали появляться дыры. Так лечиться могли лишь симбиоты, те существа, которых моррон частенько встречал на другом берегу Удмиры, но совсем не ожидал увидеть одного из них здесь, в родном городе, за многие мили от колониальных границ.

Раздумье в бою всегда чревато последствиями: то удар пропустишь, то враг сбежит. Аугуст слишком поздно отошел от удивления и не успел добить противника, который, как только чуток пришел в себя, тут же трусливо обратился в бегство. По-прежнему зажимая ладонями уже едва кровоточащую рану, враг поднялся из лужи собственной крови и, оставляя на каменных плитах пола мокрые багровые следы, кинулся прочь от места схватки. Барон помчался за ним, но не сумел догнать, недобитый противник просто исчез, растворился в воздухе, а на полу, на том самом месте, на которое только что ступили его сапоги, возникло ярко-синее, дрожащее и гудевшее пятно из какой-то однородной блестящей субстанции.

«В портал сбег, подлец!» – догадался барон и, не желая оставлять преследование, сам вступил в скользкую и липкую массу неизвестного происхождения. По ногам моррона прокатились волны тепла и вибрации, но ничего не произошло, он не перенесся вслед за врагом, но зато на полу стала медленно вырисовываться кровавая надпись. Как будто в зале присутствовал кто-то еще, но только невидимый, и теперь он макал незримую кисть в лужу из крови сбежавшего симбиота и тщательно выводил букву за буквой. «Брось меч!» – прочел моррон еще до того, как таинственный наблюдатель за схваткой успел начертать восклицательный знак.

Барону не хотелось расставаться с только что обретенным мечом, тем более сейчас, когда он находился среди врагов, но выбора у него не было. Иной выход из каменного мешка, возможно, и имелся, но его не было видно, да и липкая масса, уже просочившаяся в сапоги, приклеила к полу его ноги. Отброшенный меч звякнул, ударившись о плиты пола, и в тот же миг в теле моррона возникла не то чтобы боль, а неприятное ощущение, как будто кто-то косточка за косточкой перебирал его скелет и бесцеремонно копошился внутри живота. Потом не было ничего. Аугуст вдруг очутился в кромешной темноте и почувствовал, как какая-то неведомая сила с огромной скоростью несет его сквозь наполненное черной пустотой пространство.

* * *

Он не помнил ни большей части самого полета в кромешной мгле, ни его окончания. Момент приземления выпал из памяти, несмотря на то что он наверняка был необычайно болезненным. Когда Штелер очнулся, то лежал на полу лицом вниз и, хоть на членах не было тяжелых оков, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Глаза видели, но перед ними была лишь пыльная каменная плита, весьма неинтересное зрелище, зато слух порадовал моррона множеством разнообразных звуков. Потрескивание пламени камина, приятная музыка, звучащая где-то недалеко, но негромко, шорох подолов платьев, тихий и совсем не раздражающий слух скрип деревянной мебели и голоса, мелодичные, спокойные и совершенно невозмутимые.

– Ты слишком увлекся сложными комбинациями… Не спорю, выглядело это красиво, но в бою главное – результат, а он чаще всего достигается быстротой и незамысловатостью, – поучал кого-то приятный мужской баритон, в котором барон не сразу, но все же узнал голос Гербранда. – Меньше обманных финтов и разворотов корпусом, больше реальных, эффективных действий! Работай кистью, а не с плеча, хотя, признаюсь, твои выпады были неплохи, но ускорь время выхода. Ты еще очень медлителен.

– Побыстрей, чем он, – прохрипел собеседник, а затем нарушил гармонию нежных звуков отрывистым кашлем.

– Быстрее, не спорю, но не настолько быстр, как мог бы! – невозмутимо поучал наставник. – Ты еще не вошел в свою лучшую форму, и доказательство этому – результат поединка… Ты позволил себя ранить!

«Он позволил себя убить! – мысленно поправил Гербранда моррон, поскольку был не в состоянии говорить. – Ах, если бы не этот проклятый трюк с телепортом! Я бы непременно добил ублюдка!»

– Да хватит тебе! – прервал наемника незнакомый Штелеру голос, прозвучавший по-хозяйски вальяжно и в то же время властно. – Дай бедолаге Одо отдышаться! Не шутка ведь, две такие удручающие неприятности за каких-то три дня! Глянь, на юноше лица нет, да и наша дама устала слушать твои поучения. Давайте лучше поговорим о приятных мелочах! Не помните, когда истекает срок ультиматума шеварийскому королю?

Услышанное поразило моррона настолько, что на какое-то время он даже прекратил попытки оторвать руки от пола. Выходило, что юнца по имени Одо никто не убивал, что, впрочем, было проблематично, учитывая то обстоятельство, что он являлся симбиотом. Пронзенный насквозь живот юноши, а затем и перерезанное противником горло казались одному из участников странной беседы всего лишь «удручающими неприятностями», но не более того. Судя по словам учителя, что в первый, что во второй раз Штелер сражался с одним и тем же бойцом, но насколько разительны были перемены и в скорости, и в технике ведения боя. Одо в лесу и в подметки не годился Одо, напавшему на него в подземелье.

– Да пес с ним! Как дураком был, так дураком и помрет! Сынок его старший уже давно на престол заглядывается, надо бы поддержать потуги мальца! – ответил баритон, точно принадлежавший господину Гербранду. – Ваше Сиятельство, этот вроде еще не очухался… помочь?

Вторым участником беседы, как понял моррон, являлся граф Норвес собственной персоной. О том, что глава охранников подразумевал под презрительным «этот» именно его, Штелер догадался, но в данный момент барона интересовала совсем не собственная участь. Граф упомянул, что рядом находится дама. «Неужели это Анвелла? Если и ее никто не похищал, то к чему Норвесу было устраивать представление?» – подумал моррон и тут же ощутил неимоверную легкость в членах. Неведомая сила не только освободила пленника от невидимых оков, приковавших его к полу, но и помимо воли моррона стала медленно поднимать его в воздух, а затем резко перевернула, так что он принял желанное вертикальное положение, но только не стоял, а висел примерно в метре от пола.

– Можно я пойду? – робко подала голос скромно сидевшая на стуле в уголке комнаты дама, оказавшаяся не юной баронессой ванг Банберг, а ее наставницей Линорой, непривычно бледной и молчаливой.

Яркий свет и сочные краски, царившие вокруг, на какой-то миг ослепили повисшего в воздухе моррона, но резь быстро прошла, и, когда мутная пелена упала с глаз, Штелер во всем великолепии узрел помещение, в котором он не по своей воле очутился. Это был скорее зал, нежели комната, большое помещение, где царили комфорт и режущая глаз полнейшая безвкусица в невообразимых сочетаниях красок и цветов. Барельефами батальных и мирных сцен были украшены не только серые стены и колонны, но даже закопченные стенки камина. Дорогая мебель из красного дерева выглядела бы куда более эффектно, если бы на ней не было ярко-зеленой обивки, совершенно не сочетающейся с богатой палитрой красных тонов, которыми был окрашен зал. Больше всего резали глаз огромные полотнища стягов, не только свисавших с потолочных перекрытий и прикрывавших колонны, но и развешанных на стенах вместо картин и гобеленов. На всех до единого знаменах, да и на кое-где видневшихся щитах было изображено одно: черная лапа хищной птицы, пугающая взгляд позолотой огромных когтей, на фоне ярко-красного поля. Немудрено, что у пленника тут же заслезились глаза и он не сразу разглядел лица присутствующих четырех господ и одной дамы. Скромно приютившаяся у камина группа из трех музыкантов и парочка стражников у двери были не в счет, их плененный моррон воспринял как неотъемлемую часть аляповатого интерьера, на который было явно потрачено множество средств и который определенно нуждался в основательной переделке профессионалами-оформителями.

– Куда шпешишь? Не лишай наш швоей компании! – прошамкал беззубым ртом юноша, сидевший возле камина, в котором моррон не сразу узнал изувеченного им сынка графа.

Мерзавцы неспособны к обучению, они не извлекают пользу даже из самых жестоких уроков. Хоть Штелер и изуродовал негодяя в лесу, но это не помогло, ничуть не повлияло ни на его ехидство, ни на грязные помыслы, ни на наглость зарвавшегося молодца. Всего через несколько дней после инцидента он чувствовал себя по-прежнему комфортно и уверенно. Юнец вел себя вызывающе, а взгляды, устремляемые им на гостившую в доме его отца наставницу невесты, были весьма откровенными и совершенно непристойными. Однако это ничуть не смущало присутствующих. Барон также с прискорбием подметил, что сынок графа лишь слегка шепелявил, в то время как не должен был пока совсем говорить. Это обстоятельство опечалило моррона, но в то же время и не удивило. Ведь если Одо был симбиотом, значит, к братству принадлежат и все остальные.

– Кажется, не к тебе обращались, так заткнись и не смеши меня своим шамканьем! – к радости Штелера, урезонил молодца Гербранд, на секунду оторвавшись от партии в шахматы, которую он вел с графом.

– Не забывайся, это все же мой сын! – заступился за нерадивого отпрыска вельможа, но как-то вяло, как будто исполняя давно наскучившую ему формальность.

– А я и не забываюсь, Ваше Сиятельство! Если бы не родство с вами, я бы уж давно…

Гербранд так и не озвучил своих несбыточных желаний в отношении не в меру агрессивного и наглого юноши, но граф, худощавый мужчина с виду сорока пяти – пятидесяти лет, и без слов понял отношение наемника к его сыну. Наверняка Гербранд не в первый раз нелестно высказывался о юном виконте. Такое проявление неуважения к его роду со стороны слуги почему-то ничуть не смущало седого графа, он даже не дернул остроконечной бородкой, услышав возмутительное заявление, а его тонкие пальцы, украшенные перстнями, даже не сжались в кулак. Впрочем, между присутствующими были явно особые отношения, разительно отличающиеся от отношений между обычным слугой и хозяином. К своему великому стыду, Штелер мало знал о жизни симбиотов, он их встречал лишь в бою и впервые попал в их обитель.

– Вот и наш гость пришел в себя, предлагаю отложить партию! – произнес граф Норвес, величественно одарив зависшего над полом Штелера презрительным взглядом.

– Нет, я сдаюсь, – покачал головою Гербранд и, взяв собственного короля, швырнул его в огонь камина.

– Зачем? – вскинул брови граф, явно удивленный таким абсурдным поступком.

– Король в шахматах что генерал на поле боя. Раз проиграл, должен погибнуть! – четко и ясно объяснил свой поступок наемник. – Выкупать из плена стоит только солдат. Нельзя ставить во главу войска однажды сдавшегося полководца, а куда его девать?

– Мой друг, но это лишь шахматы, фигуры, а не люди!

– Не скажите, Ваше Сиятельство, тут важен принцип! Может войти в дурную привычку… Да и склонивший голову король – дурной талисман…

– Вот уж не подумал бы… – видимо, пытался съязвить сынок графа, но лежавший на кушетке поблизости Одо на миг оторвал голову от подушки и запустил в приятеля сапогом.

Смертельно раненный симбиот быстро приходил в себя, чему во многом способствовали небольшие камни, аккуратно разложенные слугами по кушетке. Если организм морронов восстанавливался сам по себе, постоянно подпитываемый энергией павших, то тела симбиотов исцелялись за счет разложения соединений живой и неживой природы. Особенно «питательными» для них были камни и металлы, к сожалению, не известных ни морронам, ни людям пород. Возможно, братство избрало своим пристанищем Вендерфорт именно потому, что руда и камень, добываемые в этой местности, обладали не только неприятным для взгляда грязно-серым оттенком, но и целебными свойствами. Еще немного, и Одо вновь был бы на ногах, а вот положение Штелера никак нельзя было назвать завидным. Несмотря на то что раны его срослись еще во время полета, Аугуст был беспомощен, как дитя. Он висел в воздухе, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, но, кроме того, даже рот барона не открывался. На него наложили чары, притом настолько могущественные, что проделки колдуна казались теперь лишь простейшими цирковыми фокусами. Но больше всего бесило моррона то, что собравшиеся в зале совсем не обращали на него внимания. Нет, они говорили о нем, но при этом не пытались с ним общаться, вели себя так, будто пленник был мебелью или, в лучшем случае, домашним любимцем, о котором можно поговорить, но разговаривать с которым так же глупо, как вести научный диспут с декоративной рыбкой. Впрочем, не один он не вписывался в компанию симбиотов. Сжавшейся в комочек Линоре тоже было не по себе. Женщине явно было страшно, и она многое бы отдала, чтобы покинуть дом графа Норвеса, да и Вендерфорт.

– Не обращай внимания, Гербранд! Он юн и горяч, заслуживает взбучки, но… от моей руки, – успокоил граф Норвес наемника, резко развернувшегося в сторону языкастого юнца, причем говорил о собственном сыне, словно о какой-то собаке, наказывать которую и кормить должна лишь одна рука, рука хозяина. – Итак, давай вернемся к делам и подытожим, что мы имеем. Перед нами, бесспорно, моррон, представитель так называемого Одиннадцатого легиона. В бою мы увидели, как быстро заживают его раны, притом подпитка происходит сама собой, значит, он не из братства Лотара.

За недолгое время пребывания в воздухе, Штелер хорошо уяснил, что на него смотрят как на вещь, а скорее даже как на препарируемого лягушонка, привязанного за лапки к лабораторному столу. К этому он уже привык и больше не удивлялся странной манере общения его тюремщиков, но вот то, что он сейчас услышал из уст самого графа, его не просто удивило, а сразило наповал. До недавних пор враги не знали, кто он, и уж тем более изумительно было, что они сперва приняли его за посланца из братства Лотара, а ведь именно так именовали себя симбиоты. Тогда возникал вопрос: а кто же, собственно, сами они?

– Еще до приезда в город моррон подранил двоих, он бросил вызов. Спрашивается, зачем? – продолжал рассуждать вслух седой граф, даже не поворачивая головы в сторону пленника.

– Я ж говорил, это случайность! Твой отпрыск чересчур несдержан на язык! – прохрипел с кушетки вновь приподнявший голову Одо. – Любой бы на его месте… – внезапно вступился за барона противник, но, заметив блеск недовольства в прищуренных глазах вельможи, посчитал уместным обойти опасную тему. – Ты приказал его охранять, вот я и исполнил приказ. Сам видишь, что из этого получилось…

– Вижу, вижу, тебе по заслугам воздам! Сейчас важно другое, – внял словам юноши граф, нисколько не рассердившись на фамильярное обращение. – Инцидент в лесу опустим, но вот его появление в городе… – Норвес затеребил бородку, – явно нельзя назвать случайностью! Морроны Вендерфорт не посещали лет двести, если не больше, а тут на тебе, гость дорогой пожаловал, а через три месяца и этот появился.

Поскольку граф Норвес кивнул головою в сторону пленника лишь при слове «этот», Штелер понял, что под «дорогим гостем» граф имел в виду совсем не его. Указанный срок в три месяца и последующая речь вельможи подтвердили смелое предположение барона, что речь шла о колдуне-затворнике.

– Ох, собственными руками задушил бы того шаконьесса, который гиндала на свободу выпустил! Такой удачный эксперимент был, а что в итоге вышло?! Оружие полезно, когда оно в твоих руках, а не разгуливает на свободе, – отвлекся граф, но быстро восстановил цепочку прерванного рассуждения вслух: – Мало того, что моррон в город пожаловал, так он тут же визит гиндалу нанес. И тот его не отверг… пустил, а может, все-таки они заодно? Эх, если все же попробовать разузнать у мерзавца, о чем они беседу вели?

На этот раз Норвес смотрел на него, поэтому Штелер понял, что допросить вельможа хотел именно его. Пронизывающий насквозь пытливый взгляд Норвеса напомнил плененному барону взор хищной птицы, пикирующей с небесной выси на испуганно мечущуюся на земле добычу. Наверняка тюремщики знали, что он их слышит, но не стеснялись говорить открыто, значит, его участь уже решена. А держали его здесь лишь для того, чтобы немного полюбоваться унижением побежденного противника. Зато ни граф, ни его окружение не догадывались, что Штелеру была известна их истинная суть, что благодаря снам он знал и кто такие шаконьессы, и что гиндалом они наверняка именовали несчастного сержанта Жала, и кем были они, когда-то ученые-эльфы, а ныне замаскировавшиеся под людей мерзавцы. Они были могущественны, умели лечить раны, как симбиоты, но не принадлежали к недавно разгромленному братству Лотара.

– Не стоит, – покачал головою Гербранд, явно лучше разбирающийся в природе морронов и искусственно выведенного существа, которое граф называл гиндалом. – Возиться уж больно долго, да и толку никакого. Морроны упрямы и правду вряд ли скажут даже под самыми суровыми пытками. К тому же не исключено, что гиндал наложил на него чары и мы услышим лишь то, что он хотел бы, чтобы мы слышали. Меня вот другое смущает…

– И что же? – поинтересовался граф.

– Его поймали деревья. Когда мы дали ему шанс бежать, он взялся за меч, опасаясь многоруких стражей. Он не знал, что днем они безопасны, что оживают лишь под светом луны! – заявил Гербранд так торжественно, как будто открыл смысл жизни, притом для каждого живого существа в отдельности.

– Ты прав, – закивал головой граф, – ты абсолютно прав! Теперь я понимаю, почему ты настоял на этом испытании… Гиндал не рассказал ему о стражах, значит, не рассказал и о нас… О чем же они тогда говорили?

«Я бы на твоем месте, балда, призадумался, зачем я вообще в дом к тебе заявился!» – подумал про себя моррон, которому уже изрядно поднадоел переставший быть интересным разговор, в конце которого его наверняка ждала смерть или, что еще хуже, вечное заточение в какой-нибудь сырой яме глубоко под землей.

– Боюсь, нам этого никогда не узнать, – покачал головою Гербранд, – пытки не дадут результата. Чары гиндала способны скрыть то, что не следует знать посторонним ушам, мы его этому обучали. Придется довольствоваться малым. Мы перехватили моррона и заманили к себе в дом до того, как он связался со своими.

– Да, признаюсь, историю со сферой ты здорово придумал, – похвалил граф слугу, а затем обратил взор на притихшую наставницу баронессы. – А вы, сударыня, очень нам помогли, так умело его заманили… Премного благодарен! – напоследок граф изобразил что-то вроде легкого кивка.

– Я только хотела спасти Анвеллу, – робко произнесла Линора из своего закутка, но на ее реплику беседующие не обратили внимания.

– Хозяин корчмы тоже хорошо подыграл! Правда, мне это стоило… – намекнул глава наемников на возросшие расходы.

– А, деньги ерунда, – отмахнулся вельможа, делая вид, что не понимает намека. – Важен результат, а мы его получили!

«Так, значит, я, как последний дурак, попался на выдумку! Коммуникационной сферы не только у графа в доме, но и в Вендерфорте никогда не было!» – с горечью подумал моррон, но последующие слова Гербранда пролили бальзам на свежую рану.

– К счастью, я надежно припрятал сферу, и ему до нее не добраться, – самодовольно заявил наемник. – Но вот только зачем мы ее храним? Бесполезный хлам, не проще ли было бы…

– Не сметь! – неожиданно вышел из себя граф и даже ударил по столу кулаком, отчего на пол посыпались резные фигурки пешек, ладей и лошадок. – Не смей учить меня, что стоит, а что не стоит! Не смей сомневаться в правильности моих поступков!

– Извините, Ваше Сиятельство, – вспомнив о субординации, низко склонил голову Гербранд, но только ненадолго, на какой-то миг. – Что прикажете делать дальше?

– А что делать? Да ничего, следить, чтобы новые гости в Вендерфорт не пожаловали, – развел руками граф, на удивление быстро справившийся с приступом гнева. – Гиндал силен, но для нас слаб, ему не проникнуть в дом Ястребов, да он уж более и не решится. Посидит у себя в логове, посидит, ослабнет, да и сбежит, откуда пришел. Главное, чтобы он с морронами иль лотаровскими недобитками не успел связаться.

– Но как покинет Вендерфорт, так ведь свяжется! – возразил Гербранд.

– Ну и пусть! Мы уже будем очень-очень далеко! – усмехнулся граф, а затем с сожалением покачал головою. – Такой славный городок, мне здесь так нравилось. Вот создали же на свои головы твореньице, что и убить-то никак не можем. Хорошо еще, что он расквитаться с нами не в силах, а то бы уж давно все были мертвы…

– А как с ней поступим? – Гербранд кивнул головою в сторону Линоры.

– Одо! – позвал граф уже залечившего рану и теперь громко посапывающего на кушетке молодого человека.

– Да, Ваше Сиятельство! – мгновенно проснувшись и вскочив с удобного лежака, вытянулся Одо по стойке «смирно».

– Возьмешь ее себе для забав! – прозвучало распоряжение графа, неожиданное не только для мгновенно вскочившей со стула и захлопавшей ресницами наставницы, но и для юного Норвеса.

– Как же так, отец?! Я тоже с ней пошалить хочу! – возмутился обделенный рабыней юнец.

– Хватит уже, нашалился, с барышнями благородными накуролесил, – проворчал Его Сиятельство. – Да и что, тебе Анвеллы мало?! Вот отобьем ее!

– А если не отобьем?! Да и жена – одно дело, а для потех… – едва сдержал слезы жалкий и с виду, и по сути своей юнец.

Гербранд и Норвес, не сговариваясь, переглянулись и разочарованно покачали головами. Наследник славного рода был готов унижаться и выпрашивать со слезами на глазах, выклянчивать часть добычи, которая ему вовсе не причиталась. Жалкое зрелище!

– Не позорь мои седины своей глупостью! – ответил опечаленный поведением недостойного сына отец. – Честь Анвеллы ванг Банберг запятнана похитителем, ты не можешь взять ее в жены, а отпускать домой девицу нельзя… Слишком много она видела, а вдруг у нее язык такой же длинный, как твой, окажется? Будет твоей рабыней… – постановил граф Норвес, а затем тихо добавил: – Если у гиндала ее в целости отобьем.

Далее моррон ничего не услышал. Гербранд очертил рукой в воздухе большой круг, и мир вокруг пленника погрузился в абсолютную тишину, если, конечно, не принимать в расчет легкого гудения в ушах. Фигурки «людей» двигались, перемещались по залу, разговаривали между собой, но пленник не слышал ни звука, только мог догадываться, о чем они беседуют. Вот заметно повеселевший и окончательно оправившийся от ранений Одо приблизился ко вжавшейся в угол Линоре, быстро поборов ее сопротивление, грубо облапал и потащил красавицу за собой. Вот мерзкий юнец, которого Штелер возненавидел еще больше, беззвучно прокричал что-то вслед своему облагодетельствованному хозяином дома дружку: то ли мерзкие пошлости, то ли просьбу поделиться добычей. Тем временем Норвес и Гербранд продолжали беседу, ничуть не обращая внимания на забавы полного сил молодняка, и задумчиво глядели в его сторону, видимо решая сложную задачу, какой же лютой смерти предать пока подвешенного в воздухе врага. Судя по ехидной ухмылке имевшего личные счеты с бароном наемника, он нашел подходящее решение. Граф Норвес внимательно выслушал его и кивком головы выразил свое одобрение.

Как только это случилось, легкие Штелера тут же почувствовали нехватку воздуха. Его медленно душили, но не для того, чтобы умертвить. Смерть врагов бывших эльфийских ученых, живущих вот уже не одну сотню лет среди людей и именующих себя Ястребами, не могла быть такой быстрой и легкой, тем более если жертва была ненавистным им морроном. Они еще не отомстили Легиону за падение Великой Кодвусийской Стены, поставившее много веков назад точку в длительных и кровопролитных эльфийско-человеческих войнах.

Глава 13

Побег

Покинув зал, в котором он пребывал в качестве то ли экспоната, то ли декоративного дополнения к когтистым стягам, то ли наглядного примера «так будет с каждым», барон на собственной шкуре убедился в несправедливости поговорки «Голь на выдумки хитра!». На самом деле завидную изобретательность могут показать не только нищие, но и благородные господа. К тому же у них куда больше свободного времени на выдумки всяких изощренных пакостей и больше возможностей по их незамедлительному воплощению в жизнь. Попадись моррон в руки обычных разбойников, его бы просто и незамысловато закопали в землю живьем, предварительно крепко связав по рукам и ногам. Черви и прочая мелкая подземная живность глодали бы его все еще живое тело в течение долгих лет, но продолжительные физические мучения были бы не самым страшным наказанием. Каково это – вечность пребывать в кромешной мгле и ждать, долго-предолго ждать, пока тебя случайно откопают? Бесспорно, наказание жуткое, но то, что придумал Гербранд, было куда тоньше и изощренней. Мстя за свое унижение, наемник не только обрек врага на вечные страдания, но и цинично вознамерился извлечь пользу из растянутой на столетия казни.

Штелер очнулся. После того как он потерял сознание в зале, его связали и перенесли в помещение, находившееся глубоко под землей. Темницей место, где он очутился, назвать быль нельзя, у темницы есть стены и двери, здесь же был лишь потолок, опирающийся на две опорные балки, а еще – уже затухающий факел, оставленный палачами лишь для того, чтобы пришедший в сознание пленник видел, какая участь его вскоре постигнет. Аугуст лежал на полу небольшой ниши, находившейся в конце какого-то подземного прохода. В земляных стенах не было червей, но виднелось множество корней, тянувших к моррону свои разветвляющиеся уродливые отростки. Замысел врагов удался, Штелер понял, что ему предстоит, и сердце барона сжалось от страха. Как всяким живым существам, в том числе и растениям, стражам-деревьям необходимо чем-то питаться. Так уж заведено природой, что чем сложнее организм, тем больше пищи он поглощает. Привычные удобрения эффективны лишь для подпитки обычных деревьев, а для растений-стражей требовалось что-нибудь более питательное, чем, собственно, моррон и должен был вот-вот стать. Еще секунда-другая, и корни обвились бы вокруг его связанного тела и медленно, постепенно принялись бы высасывать из него жизненные соки. Простой человек вряд ли прожил бы дольше четверти часа, но, к несчастью, организмы бессмертных регенерируются, получая подпитку в виде потоков энергии павших воинов. Деревья разрушали бы его телесную оболочку, а Коллективный Разум ее упорно воссоздавал бы, тем самым делая мучения барона вечными. Унизительно ощущать себя бездушным предметом мебели, но еще страшнее осознавать, что ты стал всего лишь куском мяса, который можно долго-предолго жевать, но так и не съесть…

Как только первые отростки обвились вокруг обнаженных рук и груди, Штелер убедился в правильности своего предположения. Моррон почувствовал, что его принялись есть, хотя непривычные ощущения нельзя было назвать болью. Их вообще нельзя было ни с чем сравнить, разве что с ощущениями быстрого опустошения переполненного мочевого пузыря. Примерно то же чувствует мужчина, перебравший вина и, к своему великому счастью, наконец-то нашедший укромный уголок, где тут же принимается избавлять организм от избытка жидкости. Страданиями это, конечно, назвать нельзя, но если процесс длится долее пяти минут, то это изрядно утомляет.

Барон неподвижно лежал и терпел примерно с четверть часа, а затем его одолела слабость. Медленно поедаемый организм постепенно лишался сил, и моррона стало клонить ко сну. Взор затуманился, и Штелер уже перестал различать однообразную картинку освещенного угасающим факелом подземелья. Он видел лишь расплывчатое красно-желтое пятно на фоне кромешного мрака и слушал лишь тишину, в которую вдруг ворвалась громкая, раздражающая слух поступь. К одному световому пятну вскоре прибавилось и другое, более яркое и сильнее колышущееся. Темнота пришла в движение и стала неоднородной. Разум Штелера понимал, что это всего лишь пришел посмотреть на его мучения один из палачей, но помутившийся взор так и не смог выделить из темноты расплывчатые очертания фигуры. Воздух колебался, приблизившийся вплотную палач что-то делал возле него, но моррон уже не мог ни понять, ни увидеть, что именно.

Вскоре колебания воздушных масс прекратились, окружающая пленника темнота вновь стала однородной. Одно красно-желтое пятно исчезло, но вот второе разгорелось еще ярче. Присматривающий за ним слуга графа зачем-то заново зажег факел, вместо того чтобы его загасить. Это обстоятельство удивило ослабевший разум моррона, но гадать пришлось недолго. Через несколько секунд Штелер почувствовал, что неприятные ощущения куда-то исчезли: его уже не ели, а окружающий мир постепенно стал возвращаться. Сначала в тишину вновь ворвался треск огня, жадно пожиравшего воздух в душном и сыром подземелье, а затем контурам предметов вернулась былая четкость.

Моррон неожиданно понял, что неизвестный посетитель был не мучителем, а благодетелем. Он не только вернул ему свет, но, избавил его тело от мерзких отростков, а заодно и от пут. Несмотря на то что в руках и ногах ощущалась прежняя тяжесть, но веревки на них были перерезаны. Из земляных стен торчали обрубки мертвых корней, густо политые какой-то зеленой светящейся жидкостью, а пол по всей подземной нише был усеян тонкими шевелящимися отростками, еще живыми, но уже безопасными. Сюрприз был приятным, хоть и оставалось загадкой, кому же понадобилось его освобождать. Но совсем иное больше всего удивило озадаченно озиравшегося по сторонам барона. У входа в темный проход, как раз под прикрепленным к балке факелом, лежал его меч и какой-то круглый предмет, плотно обернутый толстой холстиной.

Любопытство взяло верх над усталостью, да к тому же освобожденному пленнику все равно нужно было как можно быстрее покинуть место неудавшейся казни. Вслед за нежданным союзником в любой миг могли нагрянуть враги. И пусть они не бессмертны, как он, но с познавшими таинство симбиотов эльфами было трудно бороться, уж слишком умело они на практике применяли знания, называемые людьми магией, уж слишком быстро залечивали смертельные раны и наносили удары.

Борясь со слабостью, все еще сковывавшей его тело, барон поднялся на ноги и первым делом поднял с земли меч. Затем моррон вслушался в тишину подземного прохода и, лишь убедившись, что в нем никого нет, взял в руки довольно увесистый сверток. Холстина была обернута вокруг круглого предмета в несколько слоев, и это раздражало, но зато, когда она упала наземь, барон не смог сдержать вырвавшийся из его груди радостный крик. В его руках сияла сфера, настоящая коммуникационная сфера, а не жалкий муляж, который он видел в харчевне. Наконец-то он мог сделать то, чего уже давно желал, то, чего так сильно боялся Норвес и его сподвижники. Моррон мог связаться со своими и попросить о помощи. И пусть подмога пришла бы не сразу! Он бы выждал, он сумел бы спрятаться в бедняцких кварталах города и до-ждаться Гентара вместе с Фламером, а там… там бы на зов собрата о помощи подтянулись бы и остальные: те, кто остался на землях колонии, и многие-многие другие морроны, которых он даже не знал, которые были разбросаны по всему континенту и незримо для людей, не заботясь о почестях и славе, защищали человечество от нависших над ним бед и угроз.

Недостаток любого везения в том, что оно уж слишком быстро заканчивается, поэтому на него никогда не стоит полагаться. Сколько бы ни тер барон грязными от земли и пота руками поверхность сферы, а внутри ее так и не засветились в полную силу разноцветные огоньки. Из тускло мерцающего шара доносились лишь треск и раздражающие слух шумы. Видимо, корни деревьев были длинными, а его узилище находилось глубоко под землей, так глубоко, что сквозь толстый слой плотного грунта не могли пробиться эфирные волны. Резонно рассудив, что ему придется поменять местами пункты своего бесхитростного плана и сначала выбраться на свободу, а уж затем призвать на помощь собратьев, Штелер перестал тереть выкраденный для него из кладовой графа шар и аккуратно завернул «подарок» в валявшуюся под ногами холстину. Разгадывать загадку, кем был его освободитель, а заодно и выяснять, каким таким чудесным раствором таинственному доброжелателю удалось прижечь корни деревьев, не было времени. На счету у моррона была каждая минута или даже секунда. В любое мгновение враги могли заметить гибель волшебного сада, да и сам освободитель, хоть и проник незаметно в городское поместье графа, вряд ли бы смог из него так же легко выбраться. Если бы на него набросилась стража, а такой шанс был весьма велик, барон счел бы своим долгом прийти на помощь союзнику, следовательно, ему стоило поспешить.

Бережно прижимая левой рукой к груди коммуникационную сферу, Штелер долго размышлял, что взять с собой: факел или меч? С одной стороны, в темном проходе, возможно бывшем лишь частью огромного подземного лабиринта, он бы легко сбился с пути или угодил в ловушку. С другой стороны, факел далеко не лучшее оружие, тем более если он случайно затухнет. Выбор был сложным, но прийти к решению помогла элементарная логика. «Если незнакомец принес меч, значит, так нужно! Не напрасно же он его тащил?» – подумал моррон, и, надеясь, что не освещена лишь часть прохода, ближняя к тупику, в котором он находился, подобрал меч и шагнул в темноту подземного коридора.

Рассуждения и здравый смысл часто помогают людям в жизни. Не подвели они и барона. Не прошел Штелер вслепую и пятидесяти шагов по узкому извилистому тоннелю, как впереди забрезжил свет и беглец услышал голоса, что весьма его огорчило. Стараясь не поскользнуться на мокрой рыхлой земле и ненароком не выронить сферу, барон медленно опустился на четвереньки и осторожно пополз, пока не достиг границы между тенью и светом.

И беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы оценить ничтожность перспективы незаметно выбраться на свободу. Проход, в котором он прятался, выходил не наружу и даже не в подвал одной из построек, а в огромную нишу с высоким потолком, освещенную светом десятка, если не более факелов. Из своего укрытия Штелер увидел четыре прохода, подобных тому, из которого он только что выполз, и широкий проход с каменными стенами, идущий наверх. Большая часть подземного зала была занята бочонками, корзинками и мешками. Возле противоположной стены стояли три армейские пирамиды, но только вместо мушкетов, алебард да мечей на них были развешаны крестьянские вилы, грабли, лопаты и прочий огороднический инструмент. Посреди помещения стояли в кружок видавшие виды лежаки, на которых сидели четверо крепких, давно немытых и небритых мужиков, которые, громко бранясь, а в промежутках просто сквернословя, играли то ли в кости, то ли в карты. Пока одна смена отдыхала, другие садовники подземелья распарывали мешки, смешивали их содержимое с пахучими растворами из бочонков, а затем, нагрузив зловонную смесь на носилки, уносили ее в глубь тоннелей. Судя по витавшим в спертом воздухе запахам, по разбросанным по полу крохам удобрений, да и учтя события, произошедшие недавно с ним, Аугуст тут же разобрался, что к чему. В доме графа явно к чему-то готовились. Рабочие, использовавшие подземный зал в качестве кладовой и места для отдыха, подкармливали питательными составами деревья, желая ускорить их рост, а может быть, для того, чтобы наделить растения-стражи особыми, пока не имеющимися у них свойствами. Оставалось только гадать, то ли граф Норвес боялся затворника и пытался таким образом усилить защиту своего дома от чар колдуна, то ли, наоборот, сам хотел атаковать и извести когда-то созданного им гиндала. Впрочем, второй вариант совсем не сочетался с услышанным во время беседы Его Сиятельства и Гербранда. Хотя, с другой стороны, порой ситуация так быстро меняется, что за нею не уследить. Моррон не знал, к чему именно готовятся граф и его сподвижники, но в данный момент его мысли были заняты совсем иным.

Прячущемуся в темноте барону оставалось только подивиться, каким таким чудным образом освободителю удалось прокрасться к нему через добрую дюжину людей и выбраться обратно, не привлекая внимания отдыхавших рабочих. Сначала Штелер подумал, что он прикинулся одним из подкармливающих деревья «садовников», но тут же отмел это предположение за полной абсурдностью и несостоятельностью. Ведь его освободителю нужно было не только пройти через весь зал, но и пронести с собой в тоннель оружие со сферой, а это казалось маловероятным, учитывая тот факт, что именно в проход, где засел барон, удобрения и не носились. К чему тратить ценные питательные вещества, когда есть более эффективный и не затратный стимулятор роста – моррон?

Личность спасителя и способ его проникновения в стан врагов барона оставались загадкой, но сейчас Аугуста больше волновало другое, а именно, как ему действовать самому. Сидеть и ждать удобного случая для побега было не только глупо, но и опасно. Шанс незаметно прошмыгнуть наверх, возможно, и был, но казался настолько малым, что трудно было решиться. К тому же если рабочие заметили бы, как он прокрадывается в каменный коридор, идущий наверх, то он попал бы между двух огней: с одной стороны коридора его бы поджидала явно дежурившая на выходе стража, а с другой – путь к отступлению преградили бы разъяренные мужики с вилами да граблями. Меч у него был, но разве легко справиться с окружившей тебя толпой, тем более что вилы в крепких мужицких руках порой куда опасней быстрой шпажки в ладони придворного франта? «Бежать или напасть, вот в чем вопрос», – долго мучил себя тревожными раздумьями моррон, пока наконец не выбрал, какой из двух этих незавидных вариантов наименее рискованный. Опыт подсказал бывшему полковнику – не оставлять врагов за спиной и пойти на прорыв методично: огнем и мечом расчищая путь, и не страдая неуместной при данных обстоятельствах гуманностью. К тому же фактор неожиданности всегда способствовал успешному осуществлению самых дерзких, почти безумных операций.

Аккуратно отложив в сторону сферу, которая не только мешала бы ему в бою, но и могла случайно разбиться, моррон ринулся из темноты укрытия на врагов, естественно не забыв сорвать на бегу со стены факел. Мужик, сидевший к проходу лицом, даже не успел вскочить с лежака, как к компании отдыхавших подскочил обнаженный по пояс моррон и без грозного крика или боевого клича, быстро и хладнокровного срубил голову ближайшему рабочему, а другому, который только-только собрался закричать, ткнул в лицо горящий факел.

Своды зала мгновенно содрогнулись от душераздирающего крика забившегося в конвульсиях здоровяка; сквозь щели в деревянном потолке посыпались комья земли; а в воздухе появились новые, еще более зловонные ароматы – запах паленой плоти и вспыхнувших, как сухая солома, волос. Третий игрок в кости успел вскочить, но оказался недостаточно шустрым. Уже в следующее мгновение он упал, а сквозь разрез на спине, идущий через всю рубаху, хлынула багровая кровь. Четвертого, сидевшего дальше всех от него противника Штелер успел бы достать мечом, но, как назло, именно в этот момент из одного прохода появились двое рабочих. Один громко закричал, призывая стражу, а другой – легко, как пушинку, поднял над головой пустые носилки и, издав надрывное кряхтение, запустил их в барона, на долю секунды замешкавшегося.

Гудение, изданное носилками, пронесшимися над головою успевшего присесть барона, и последующий затем грохот, когда они разбились о бочку, не только привлекли внимание остальных рабочих и дремавшей наверху стражи, но и, по сути, были символом, знаком, что первая стадии схватки окончена, преимущество, данное эффектом неожиданности, безвозвратно утеряно, а инициатива в бою окончательно и бесповоротно перешла в руки отошедшего от испуга и перегруппировавшегося противника.

Любитель кидаться тяжестями, недолго думая, схватился за бочку (Аугуст понадеялся, что пустую). Случайно выживший игрок подскочил к ближайшей пирамиде и выхватил из нее вилы. Из двух проходов прибежали еще четверо мужиков, но самое страшное крылось не в этом. На крик и шум в подземелье спешила стража. Моррону оставалось лишь надеяться, что еще не появившиеся, но уже бегущие на помощь рабочим охранники окажутся обычными бойцами, а не долгожителями-эльфами, умело маскирующимися под людей и перенявшими множество ценных в бою качеств от симбиотов.

Вопреки надеждам барона бочка оказалась не пустой. Она пролетела в воздухе, разбрызгивая по залу зловонную темно-желтую жидкость, от одного запаха которой можно было сойти с ума. Похоже, совсем недавно в нее дружно помочились все до единого окрестные коты. Несколько брызг попало на Штелера, и барон тут же почувствовал, как что-то заныло внизу живота, а к горлу подкатил ком тошноты, что, конечно же, не способствовало поднятию его боевого духа, а вот работавшим днями и ночами напролет с удобрениями мужикам запах тот был уже привычен.

Первым на моррона набросился избежавший расправы игрок, но капризная госпожа Удача ему тут изменила. Недотепа пытался примитивным ударом вспороть брюшину беглеца и поддеть его на вилы, но промахнулся, а уже в следующий миг катался по полу, держась обеими руками за обожженное лицо, о которое барон затушил до этого момента еще горевший факел. Четверо пришедших на помощь рабочих, побросав поклажу, кинулись к пирамидам за вилами. Моррон поспешил наперерез, чтобы преградить им путь, но допустил ошибку, а именно всего на один краткий миг выпустил из вида фигуру любителя покидаться бочонками. Широкоплечий и высокий здоровяк, видимо слегка подуставший от поднятия тяжестей, решил заняться чем-нибудь более легким и пустил в ход кулаки. Его первый же удар был сокрушителен и точен, он обрушился на скулу зазевавшегося моррона и, как пушинку подняв его в воздух, отбросил к противоположной стене.

Проехавшись спиной по двум-трем тюкам, сломав ногою корзинку с вязким и очень пахучим содержимым, Штелер завершил свой полет, пробив головою большую дыру в одном из бочонков, который, по счастливой случайности, оказался пустым. Тело предательски заныло, моррон почувствовал боль в треснувшей скуле и острую резь в поломанных ребрах. Но все же ему повезло, потому что, во-первых, подобные мелочи не могли заставить его прекратить схватку, а во-вторых, во время полета он выронил только факел, но каким-то чудом удержал в руке меч. Клинок ему тут же и пригодился. Полулежавший-полусидевший барон блокировал им удар мгновенно подскочившего и намеревавшегося рассечь ему голову лопатой противника.

Здоровяк сперва тихо ойкнул, а затем жалобно заскулил, когда кованый каблук сапога моррона погрузился в его мягкую плоть чуть пониже мускулистого и потного живота. Завершив дело ударом рукояти меча, пришедшимся точно между глаз силача, Штелер отпихнул обмякшее тело в сторону и тут же доставившим массу неприятных ощущений прыжком поднялся на ноги, чтобы встретить лицом к лицу четверых новых противников.

Когда ты опьянен азартом боя, то не замечаешь, что творится вокруг, но ловко уходящему от тычков вил и быстро перемещающемуся по залу в надежде не дать себя окружить четверым оставшимся на ногах противникам барону пришла в голову странная мысль. Из каменного коридора до него все еще доносилась тяжелая поступь бегущей стражи, но пока еще ни один охранник не пришел на подмогу его противникам. Моррона заинтересовало почему: то ли они находились уж слишком глубоко и пробежка была долгой, то ли неизвестный доброжелатель помогал ему и сейчас, каким-то непостижимым образом удерживая солдат на лестнице и удлиняя их спуск.

В который раз бывший полковник убедился, что на войне главное не соотношение сил, не умение владеть оружием, а маневры. Пока он быстро перемещался по залу, то прячась между бочонками да тюками, то неожиданно выскакивая из-за них и нанося растерянным противникам удары, он был хозяином положения. Силы запыхавшихся мужиков быстро таяли, да и их число сократилось до трех. Одного нападавшего барон все-таки умудрился вывести из строя, оглушив его рукоятью меча. Более выносливый и привычный к затяжным схваткам беглец медленно, но верно побеждал, но тут произошло непредвиденное. Нелепая случайность чуть не стоила моррону жизни. Во время беготни по залу кто-то, скорее всего один из рабочих, хотя Штелер не исключал и возможности, что это был он сам, опрокинул на пол корзинку с вязкой и липкой массой, по цвету и запаху весьма напоминавшей помет. Аугуст поскользнулся и, выронив меч, упал на живот. На него тут же, как ястребы, слетелись обрадованные мужики и еще до того, как беглец поднялся на четвереньки, утыкали его спину вилами. К счастью, зубья были деревянными, а не стальными. Парочка обломались о крепкую мускулистую спину, а те семь или восемь, что пронзили плоть, вошли неглубоко. Они хоть и достали до внутренних органов, но не прошили моррона насквозь, не пригвоздили его к полу.

К великому удивлению торжествующих рабочих, их враг не умер и не потерял сознание, а, злобно рыча и осыпая их нечесаные головы грубыми проклятьями, приподнялся на руках и, скользя по липкой жиже на полу, начал вставать на ноги. Видимо, мужики не догадывались, у кого ходят в слугах и какой чудесный сад взращивают, однако это не привело их ко вполне естественному замешательству и не заставило застыть в шоке. Крестьяне – крепкий народ, с очень здоровой психикой. Если враг встает, значит, его надо добить, а уж затем поражаться его живучести и выносливости. На голову моррона, на его спину, а также и остальные части тела посыпались удары босых ног, болезненные и очень-очень обидные. Возможно, Штелер вновь бы упал и уже не поднялся, но злость придала ему силы. За все на свете нужно платить или расплачиваться. Вот «садовники подземелья» и расплатились за подобное неуважение и дерзость. Нельзя пинать грязными ногами в лицо того, кто еще совсем недавно носил титул барона.

Один из мужиков взвыл и тут же задергался в конвульсиях, когда Штелер по-собачьи поймал на лету его ступню зубами и хоть не прокусил ее насквозь, но содрал с нее кусок мяса и кожи. Мучения одного сказались и на остальных. Запрыгав на здоровой ноге, рабочий не только поскользнулся и повалился сам, но и сбил с ног товарищей, с треском и грохотом повалившихся в склизкую, зловонную массу. Недолюбливая бои в партере, моррон предпочел подняться, и пока его противники, чертыхаясь и сквернословя, барахтались в грязи, взялся одновременно сразу за три дела: пинал врагов кованым каблуком левого сапога, балансировал, удерживая равновесие, на правой ноге, и вытаскивал окровавленными пальцами из собственной спины довольно крупные обломки зубьев.

Как ни странно, Штелер успешно справился со всеми тремя задачами и даже ни разу не упал в грязь. Вскоре последний крестьянин затих, упокоившись в зловонной массе, зуд в спине почти прошел, а собственная кровь перестала затекать барону в штаны тонкими и горячими ручейками. Битва была выиграна, но из коридора до сих пор доносились шаги бегущих и позвякивание оружия. У барона не осталось сил гадать, в чем же кроется секрет такой долгой пробежки охранников. Подобрав перепачканный в птичьем помете меч и дожидавшуюся его в углу сферу, Штелер устало поковылял к выходу, прижимая левый локоть к болевшему боку и как-то умудряясь прихрамывать сразу на обе ноги.

Чем выше поднимался моррон по выложенному плитами покатому полу, тем отчетливей становились звуки погони, идущей непонятно за кем. Довольно широкий коридор был окутан клубами густого тумана, снижавшего видимость до расстояния вытянутой руки. Несколько раз мимо него пробегали охранники (кажется, их было трое), но почему-то солдаты в кольчугах под одеждами и с обнаженными мечами не обращали на беглеца никакого внимания. Увлеченные погоней, они проносились мимо и исчезали у моррона за спиной, а через пару секунд вновь появлялись впереди и продолжали безумный бег по замкнутому кругу. Искусно наложенные чары не только не позволяли им уже какую минуту преодолеть короткое расстояние в тридцать-сорок шагов (примерно столько составлял путь от подземного зала до железной решетки, за которой виднелся винный погреб графского дома), но и увидеть убегающего пленника, парочку раз чуть не сбитого ими с ног.

Затворник почему-то помогал ему, другого объяснения Штелер просто не находил, хоть, впрочем, он не очень-то и усердно утруждал свой мозг размышлениями. Пока он не выбрался из владений графа Норвеса и не связался через сферу с собратьями по клану, все силы следовало отдать побегу, а не отвлекаться на несущественную ерунду: кто кого ненавидит, кто кому мстит и какие цели преследует. Хоть могущественный союзник у барона внезапно и появился, но он был временным и в любой миг мог превратиться в опаснейшего врага.

* * *

Успешно миновав винный погреб и даже не натолкнувшись на парочку захмелевших слуг, тайно сцеживающих из бочонков хозяйское вино, Штелер вышел в главный коридор огромного подвала и очутился перед дверью, ведущей наверх. Обитатели были так уверены в невозможности проникновения чужака внутрь графского дома, что даже не выставляли часовых и не запирали на засовы крепкие дубовые двери, и это было моррону на руку. Легко взбежав по винтовой лестнице наверх, Аугуст очутился в просторном и все так же безлюдном холле. Слева виднелась красивая парадная дверь с искусными витражами и резными украшениями. Возле нее не было не то что охранника, но даже раззявы-лакея. Из открытых настежь окон в холл врывались потоки свежего воздуха. За окном был парк, мощенная булыжником дорожка и главные ворота, возле которых дежурила троица подуставших от однообразия службы охранников. За окном была свобода! Барону оставалось лишь открыть дверь, пробежать двадцать-тридцать шагов по дорожке, подавить наверняка не очень-то уж и сильное сопротивление охранников, и он вновь оказался бы в городе. Побег мог успешно завершиться всего через пару-другую минут, но Штелер почему-то задумался, а затем, так и не сделав ни первого, ни последующих шагов к заветной двери, побежал направо, к лестнице, ведущей на второй этаж особняка, то есть в совершенно противоположную сторону.

Так уж непрактично и странно устроен каждый порядочный мужчина, что не может оставить женщину в беде, даже если она, мягко говоря, довольно глупая истеричка и ничего ему не принесет, кроме ругани, бед и разочарований. Штелер пожалел Линору, несмотря на то что не без ее участия угодил в западню. Ведь, по сути, она была лишь безвольной пешкой, неспособной постичь игру, в которую угодила. Наставница хотела спасти воспитанницу, поэтому и пошла на поводу у графа и его приспешников. Она помогла им найти моррона в городе, а затем сообщила о месте их тайной встречи. Граф оказался хитрее, чем рассчитывал барон, и вместо того, чтобы послать в харчевню с десяток своих лучших людей, просто подкупил трактирщика и заставил его рассказать чудесную историю о магической сфере. А тем временем исполнявшая приказ графа Норвеса Линора и не думала спешить домой. Она специально поджидала барона, чтобы отвести его к западне, специально забралась на дерево и так же не случайно зашуршала платьем, чтобы привлечь его внимание. Доверявший женщине барон был обманут, обведен вокруг пальца и оказался в дураках, но что получила взамен прекрасная обманщица? Когда ловушка захлопнулась, надобность в ее услугах отпала, и граф обошелся крайне жестоко с бывшей союзницей. Ее ждала унизительная участь рабыни, практически такой же постельной принадлежности, как подушка или одеяло. Наверное, находившемуся всего в шаге от обретения свободы барону стоило позлорадствовать, но он не был способен на подобное. Кроме того, он не находил в себе сил оставить недальновидную и в душе трусливую госпожу Курье в беде, ведь она искренне полагала, что делает доброе дело, что спасает любимую воспитанницу, а не заманивает не раз выручавшего ее Аугуста в западню. Так уж непрактично и странно устроены благородные мужчины, что им часто приходится страдать из-за чужой глупости и выручать тех, кто им ранее навредил.

Примерно около часа Штелер блуждал по огромному дому, тщетно пытаясь найти госпожу Курье. Он мог бы управиться куда быстрее, если бы не приходилось таиться и прятаться за колоннами, шкафами и прочими предметами богатого убранства, как только поблизости открывалась одна из дверей. На дворе был день, дом жил своей жизнью, и вполне естественно, что обитатели сновали туда-сюда, погруженные в свои текущие хлопоты. Больше всего неудобств доставляли моррону горничные. Прибираясь в господских апартаментах, взбивая подушки и меняя простыни, они не только все время сновали по коридорам и открывали настежь двери, но, часто встречаясь, начинали без умолка трещать языками, обсуждая любовные похождения благородных обитателей особняка и прочие несущественные мелочи. Например, пока барон прятался в одном из чуланов в правом крыле здания, он почерпнул из разговора двух болтушек множество интригующих, но совершенно бесполезных сведений о пристрастиях членов графской семьи.

Хоть герканский закон и запрещал иметь более одной жены, у графа Норвеса их было пять, причем все они жили под одной крышей в загородном замке аристократа и прекрасно ладили между собой. Точного числа прямых потомков вельможи и плодов мимолетных шалостей – байстрюков не знали даже дворовые сплетницы, но статус наследников получили лишь двое: его непутевый старший сынок и Одо, хоть и имевший титул барона, но предпочитавший зваться, как простолюдин, просто по имени, нежели носить родовое имя ненастоящего отца, обесчещенного когда-то графом и заколотого потом на дуэли небогатого барона из Линдера. В последние годы пристрастия хозяина дома заметно изменились, он редко посещал замок, но был частым гостем в монастырях, черпая вдохновение в совращении юных монашек.

Его старший и самый зловредный сынок, которого не могла терпеть даже привычная ко многому прислуга, был юн, дерзок и избирателен во многом, в том числе и в выборе партнерш для плотских утех. Лишь три категории женщин удостаивались внимания взбалмошного виконта: гулящие девки, притом или уличные, или из самых грязных кабаков, юные и избалованные дочурки вельмож и их зрелые служанки. Если бы Линора не имела несчастья быть наставницей его похищенной невесты, то она даже не привлекла бы внимания сластолюбца.

Как оказалось (а может, наивные горничные лишь так думали), возглавляющий охрану вельможи Гербранд являлся дальним родственником Норвеса. Он никогда не приводил женщин в дом своего хозяина, но зато часто отлучался, а когда появлялся, то казался изможденным и сонным, а на самых красивых прислужниц смотрел лишь с усталостью и отвращением.

Незаконнорожденный, но милостиво пригретый графом Одо был, так сказать, всеяден: его привлекали женщины всех сословий и возрастов, но сами любовные утехи молодца выходили далеко за рамки общепринятых и дозволенных. Некоторых женщин, которые имели несчастье появиться в его комнатке под крышей, уже больше никто и никогда не видел.

Из трескотни двух милых болтушек моррон сделал вывод, что ему следует поторопиться, поскольку своенравную госпожу Курье угораздило попасть не просто в рабство, а в очень нехорошие руки. К счастью, он теперь знал, где следовало искать апартаменты его противника по двум поединкам. Барон чувствовал, что грядет третья, решающая схватка, и хоть до сих пор он каждый раз побеждал, в сердце моррона закралась тревога.

Наконец-то горничные ушли, и хоть во время дальнейшего пути барону попадались навстречу охранники да служители, так долго он на одном месте уже не задерживался. Всего за четверть часа, а может, даже раньше, барон обнаружил лестницу, ведущую на мансарду, а значит, и к апартаментам жестокого сластолюбца. Ошибки быть не могло, из-за двери наверху раздавались протяжные стоны и крики. Он нашел тех, кого искал, и сгорал от нетерпения поскорее закончить расправу и вернуться к своим делам, то есть, попросту говоря, завершить затянувшийся побег.

Воспитанные люди стучатся, прежде чем войти, а если их руки заняты, изыскивают иные способы оповестить хозяев о своем присутствии. В правой руке барона был зажат меч, а левая держала замотанную в холст сферу, поэтому, недолго думая, Штелер ударил по замку ногой, не только вежливо оповестив Одо о своем визите, но и избавив молодого человека от необходимости отрываться от важного дела и открывать дверь. Хоть створки и были крепкими, а врезанный замок и выглядел внушительно, но они не смогли выдержать резкого и мощного удара, в который барон вложил всю злость и обиду, накопившиеся за последние дни. К тому же Штелер устал. Ну сколько можно убивать одного и того же противника, становящегося к тому же после каждого воскрешения все сильнее и ловчее?

Дверь распахнулась, а левая створка слетела с петель и ударилась об пол, отчего по всему помещению под крышей прокатился гулкий звук, протяжный и заунывный. Нога моррона переступила порог, через который часто проходили женщины, но никогда мужчины, кроме разве что самого сластолюбца Одо и старшего сынка графа, наверняка время от времени принимавшего участие в пикантных развлечениях своего братца.

Глазам барона тут же предстала странная картина, увидеть которую он совсем не ожидал. Довольно большой и хорошо меблированный чердак представлял собой нечто среднее между экстравагантной спальней юного любовника, вечно витавшего среди облаков романтических настроений, комнатой неряшливого солдафона, забывающего чистить кирасу и сапоги, и камерой опытного палача, использующего вместо пыточного стола широкую трехспальную кровать и знающего множество хитрых приспособлений, чтобы обездвижить жертву и причинить ей максимум телесных страданий.

Посреди кровати лежала привязанная за руки Линора. Из всего многослойного платья на наставнице осталась лишь искромсанная ножом нижняя юбка. Однако не необычное убранство комнаты и отнюдь не обворожительная нагота прекрасного женского тела привлекли внимание моррона и поразили его настолько, что он застыл в дверях. Посреди груды раскиданных по полу лоскутов изрезанного платья в луже собственной крови лежал широко раскинувший руки мучитель. Одо еще не умер, грудь юноши едва заметно вздымалась, а из его разбитой головы текла кровь. Как только удивление прошло, моррон мгновенно воссоздал в голове картину несчастного, а может, и счастливого случая (в зависимости от того, как посмотреть). Увлекшись срезанием одежды с новой рабыни, мучитель позабыл об элементарных мерах безопасности и не зафиксировал веревками ее ноги. В результате один-единственный толчок ноги сопротивлявшейся жертвы привел к трагичным для него последствиям. Ярость и отчаяние придают людям силы, и женщины, которыми хотят овладеть, вопреки их воле, отнюдь не исключение из этого правила. Удар красивой ножки отбросил потерявшего бдительность юнца далеко от кровати, и при падении Одо налетел затылком на острый угол стенки камина. Все было просто, но в то же время и необычно. Штелер приготовился к сражению и никак не ожидал, что дамочка, способная лишь ворчать да бросаться безосновательными обвинениями, выполнит за него большую и самую опасную часть работы благородного освободителя.

– Я убила его… я убила! – испуганно затараторила красавица, как только увидела барона в дверях. – Боже мой, я его убила!

Как ни странно, но вполне естественная реакция напуганной собственным поступком женщины весьма удивила моррона и чуть ли не привела к новому замешательству. Он так привык, что, едва завидев его, Линора или недовольно ворчит, или вываливает на его многострадальную голову целую корзину обвинений, что ее поведение и отсутствие враждебности в голосе казались столь же странными, как честность скупщика краденого, которого он недавно посетил.

– Нет, успокойтесь! Вы его не убили! – покачал головою пришедший в себя моррон.

Еще до того, как Линора успела открыть рот и что-то пролепетать в свое оправдание, Штелер подошел к неподвижно лежавшему, но все еще живому юнцу и осторожно, чтобы не перепачкаться брызнувшей кровью, нанес мечом четкий и резкий удар в самое горло. Одо не издал ни звука, лишь его тело подернулось в последней конвульсии и затихло. Поскольку юноша изначально находился без сознания, он не мог излечиться, да и целительных камней поблизости не было. На этот раз противник упокоился окончательно и бесповоротно. Штелер был настолько уверен в успешном завершении дела, что посчитал излишним отрубить трупу голову.

– Это я его убил! Пусть ваша совесть будет чиста! – обратился моррон к притихшей и вот-вот готовой разрыдаться Линоре.

Он устал спорить с красавицей и не стал объяснять ей, что такое жизнь воинов, жизнь настоящих мужчин, в чем заключается истинное благородство и что порой кажущиеся ужасными поступки на самом деле творятся во благо ближним. Меньше всего в данный момент барон желал выслушивать нотации и нелепые рассуждения о том, как благородный человек должен был бы поступить, вместо того чтобы пойти на поводу у примитивных, звериных инстинктов. Однако упреков не последовало, привязанная к кровати жертва восприняла жестокий поступок как должное.

– Что дальше? – не произнесла, а почти прошептала Линора, сжавшись под пристальным взором приблизившегося к кровати мужчины, который, кстати, не отрывал взора от ее обнаженной груди и ног. – Что вы собираетесь делать дальше?

Наверное, Линора боялась, что мужчина воспользуется ситуацией и попытается завершить начатое юнцом, но барон лишь ограничился созерцанием ее красивого тела. Это был его утешительный приз, и он не видел причин от него отказываться.

– А дальше все просто! – наконец-то произнес моррон, осторожно, чтобы не повредить руки пленнице, перерезая острием меча путы. – Либо вы остаетесь здесь, либо идете со мной! Иного выхода я не вижу… Выберемся вместе из владений графа, а там ступайте на все четыре стороны!

– Нет уж! – неожиданно выкрикнула Линора, быстро вскочив с кровати и пряча свою красоту под тканью бархатного покрывала. – Я с вами до конца! Надеюсь, вы не забыли, что обещали освободить бедняжку Анвеллу?! Да и куда мне в Вендерфорте без денег и платья податься?! Мне идти некуда! Если в вас еще осталась хоть капля благородства…

Неугомонная моралистка опять взялась за свое. И если наставница, даже не поблагодарив спасителя, вновь принялась читать нотации и настойчиво требовать внимания к своей неповторимой персоне, значит, уже пришла в себя после сильного потрясения. Штелеру оставалось лишь печально ухмыльнуться и направиться к выбитой двери. Есть люди, которые ничему в жизни не учатся, их не способны изменить даже самые опасные ситуации. Кто изначально считает себя центром мироздания, тот не видит рядом с собой других людей и уж тем более не признает за ними вполне естественного, элементарного права на чувства.

Глава 14

Преддверие грозы

На белом свете много суеверных людей, верящих в якобы защищающие от злых чар талисманы и прочую иррациональную ерунду. Раньше Штелер гордился, что был не из их числа, но бегство из дома графа Норвеса заставило его усомниться в истинности своих прежних убеждений. Закутанная в покрывало красавица, семенившая следом за ним, явно приносила пользу и удачу. Линора не только подсказала самый короткий путь до холла, и они сэкономили примерно с полчаса, которые точно проплутали бы по извилистым коридорам и небольшим проходным залам, но, кроме того, компания разгуливающей во фривольном виде красавицы помогла избежать крайне нежелательных встреч. Нет, конечно, им по пути встречались слуги, но так уж получалось, что люди на службе у графа либо не замечали их, либо были настолько поглощены своими заботами, что не обращали на парочку полураздетых чудаков внимания. Тревога непременно бы поднялась, попадись беглецам хотя бы один охранник, но все наемники как будто исчезли из дома, и моррон не мог понять почему. Естественно, это его тревожило, но не настолько, чтобы прервать побег и начать разбираться в сути проблемы. Свои интересы всегда важнее, чем абстрактная и, по большому счету, никому не нужная истина, а первоочередной задачей барона было как можно быстрее покинуть владения врагов и найти в городе укромный уголок, где он наконец-то мог бы заняться добытой сферой.

У входной двери так и не появилась охрана, да и сам двор был совершенно пуст. Спящий возле ворот стражник был не в счет, его так утомила неимоверно скучная без напарника вахта, что он даже не приоткрыл глаз и не прервал могучего храпа с обильным выделением слюны, когда заскрипели открываемые бароном ворота.

И хоть свобода поприветствовала бежавших пленников ненастной, ветреной погодой и мерзким моросящим дождем, настроение у обоих было приподнятое. Даже оказавшаяся посреди улицы в непривычном для нее неглиже госпожа Курье изволила улыбнуться, чем весьма удивила барона, ожидавшего, что вот-вот спутница вспомнит о своих старых привычках и начнет надувать губки и занудно ворчать.

Как обычно и бывает, обретшие свободу не знают, что с нею делать. Примерно в таком же положении пребывал и Аугуст. Он знал, что должен побыстрее использовать сферу, но у него не было ни укромного уголка, где это можно было спокойно сделать, ни денег, чтобы его снять хотя бы на час. Все его имущество, все его богатство, умещавшееся в довольно внушительном кошельке, было или присвоено слугами Норвеса, или утеряно во время схватки с деревьями-стражами – точно моррон уже не помнил. На нем не было одежды, если не считать штанов с сапогами, да и спутница его выглядела, мягко говоря, непристойно. При всех ее манерах и гордо вскинутой головке закутанную в покрывало красавицу можно было легко перепутать с обычной гулящей девкой, успевшей выпрыгнуть из окна во время пожара на дешевом постоялом дворе. Одним словом, в таком удручающем виде дальше первого же патруля им не уйти, поэтому барон и решил рискнуть выйти на связь с собратьями незамедлительно, в походно-полевых условиях ближайшей подворотни, а уж затем расходовать драгоценное время и силы на поиски одежды и еды. В желудке моррона подсасывало, Линора тоже не выглядела сытой, поэтому чем следует разжиться в первую очередь – платьем или тарелкой наваристой мясной похлебки – еще стояло под огромным знаком вопроса.

Прекрасно понимая, насколько опасно задерживаться возле городского поместья Норвеса, барон все же схватил пытавшуюся скрыть под покрывалом не только прелести, но и голые плечи красавицу под руку и, игнорируя мгновенно посыпавшиеся вопросы «Почему?» да «Зачем?», потащил ее в подворотню. Хоть Линора весьма экспрессивно выражала изумление вперемешку с недовольством, надо отдать ей должное, на этот раз она удержалась от обвинений и оскорбительных домыслов касательно вызывающих у нее подозрения намерений спутника. Штелера не обвинили, по крайней мере вслух, в неблагородном желании воспользоваться ситуацией для удовлетворения своей похотливой мужской сущности, он был рад и этому.

В квартале города, где проживают лишь богачи, неимоверно трудно найти тихую подворотню, захламленную мусором и всякой отжившей свой век всячиной, где можно было бы скрыться от посторонних глаз. Одни хозяева домов исправно выплачивают жалованье сторожам и дворникам, но более разумные предпочитают выкупить небольшой участок земли за домом и разбить на нем некое подобие сада, естественно огородив высокой решеткой искусственно созданный рай от грязных сапог чужаков. Однако госпожа Удача, сколько бы ее ни обвиняли в легкомысленности и коварстве, на самом деле чем-то походит на мудрого крысолова, который никогда не станет злить загнанную в угол, обезумевшую от безвыходности крысу. Дела у барона шли из ряда вон плохо, и хоть он еще не впал в отчаяние, но был близок к тому, по крайней мере, так посчитала ветреница-фортуна, решившая одарить его своей улыбкой.

Первая же подворотня, в которой решили уединиться беглецы, хоть и просматривалась со всех сторон, но все же в ней имелся закуток, недоступный чужим глазам. В самом центре двора на вкопанных в землю деревянных опорах стояла разобранная карета, вокруг которой были аккуратно разложены отдельные детали и инструменты. Видимо, что-то стряслось с задней рессорой, и ее требовалось срочно заменить. Но как это часто бывает, чем богаче хозяин, тем больше любит экономить на мелочах. Вместо того чтобы приказать оттащить непригодный для поездок экипаж на ближайшую кузню, он заставил возиться с ремонтом кучера, по-господски рассудив, что тот, кто управляет лошадьми, справится и с колесами. Не посвященный в тонкости кузнечного дела возница, конечно же, напортачил, о чем свидетельствовали треснувшая ось и несколько поломанных деталей. Наверное, он побежал упрашивать знакомого кузнеца оказать ему бесплатно услугу или, что более вероятно, отправился разыскивать товарищей по цеху, у которых можно было и совета спросить, и нужную детальку незаметно позаимствовать. Как бы там ни было, а разобранная карета с добротным, просторным салоном осталась без присмотра, что не могло не порадовать моррона, стремящегося уединиться со спутницей, которая, впрочем, не разделяла желания своего спасителя и даже была изумлена его настойчивым приглашением залезть внутрь.

– Зачем?! Что вы задумали?! – удивленно вскинула брови Линора и отдернула руку, когда барон галантно распахнул перед ней дверцу кареты и жестом пригласил пройти.

– Не беспокойтесь! Совсем не то, о чем вы подумали, – скороговоркой пробормотал Штелер и, боясь, что красавица будет сопротивляться до последнего и задавать банальные вопросы, вместо того чтобы просто довериться ему, легко приподнял строптивицу за локотки и усадил в карету.

Быстро оглядевшись по сторонам и убедившись, что в окне дома не видно растерянных физиономий зевак, Аугуст запрыгнул в экипаж сам, после чего тут же захлопнул дверцу и задернул шторку. Еще до того, как открывшая было ротик Линора собралась озадачить спасителя новой серией неуместных вопросов, барон развернул сферу и приложил к ее поверхности вспотевшую ладонь.

Коммуникационный шар, который непросвещенные обыватели наделяли колдовскими свойствами, тут же ответил на прикосновение моррона разноцветным сиянием. Когда же в тиши кареты послышались первые тихие эфирные шумы, из груди изумленно наблюдавшей за таинственным действом Линоры непроизвольно вырвался тяжкий вздох. Бесспорно заинтригованная увиденным, но быстро пришедшая в себя красавица уже вознамерилась задать спутнику парочку-другую неуместных вопросов, как на фоне монотонного, звучащего то громче, то тише шума стал отчетливо слышен нарастающий треск. Через несколько секунд треск прервался. Изнутри блестящей разноцветными огнями сферы донесся едва разборчивый, часто пропадающий, но все же отличимый от множества помех мужской голос.

– Аугуст, драная ты подстилка из плешивого борончура! Какого беса… сферу… нборге забыл?! Пьянь ты подзаборная… Да разве так можно?! Мы с ума пос…или, – сквозь шум помех отчитывал барона издалека маркиз Вуянэ, более известный среди морронов как Живчик. – Тебя вот уже… дней… Мартин…искивает. Попадись мне только, шкуру спущу, трясину болотную жевать заставлю!

Маркиз находился далеко, очень далеко. Он остался в Марсоле, столице филанийской колонии, и между ними были сейчас многие и многие сотни миль. Однако при звуках его недовольного голоса в тесной карете повеяло чем-то родным, близким и теплым… Штелер не выдержал и, не обращая внимания на присутствие рядом дамы, позволил себе прослезиться. Вранье, наглое вранье, что настоящие мужчины не плачут! Они ревут, как белуги, и рыдают, как дети, только делают это редко, очень редко, и их слезы стоят куда дороже, чем соленая жидкость, почти каждый день выделяющаяся из глаз воспринимающих мир через эмоции женщин. К счастью, госпоже Курье хватило такта, а может, благоразумия сидеть молча и не докучать барону ни расспросами, ни замечаниями о его непристойном для мужчины поведении. Даже привыкшие устраивать по нескольку раз на дню истерики женщины чувствуют, когда следует не открывать рта и притвориться, что ничего не происходит.

– Аугуст, ты меня слышишь?! Я уже на корабле… Через несколько дней буду, держись! Сейчас попытаюсь связать тебя с Мартином! – озадачил моррона странным заявлением голос собрата по клану и исчез.

Из коммуникационной сферы доносился лишь треск и позвякивание, как будто кто-то водил железным бруском по прутьям ограды. Живчик исчез из эфира, оставив Штелера пребывать в растерянности и недоумении. Сколько ни силился, Аугуст так и не смог понять, зачем его разыскивал Мартин Гентар и что любитель диких лесов, а не бурных вод Живчик делает на корабле. Что значило его «Держись!» и почему он спешил к Аугусту? Откуда маркиз Вуянэ узнал, где сейчас находится тайно покинувший колонию барон? В голове озадаченного короткой беседой моррона крутилось еще много вопросов, которые, к сожалению, некому было задать, а найти на них ответ самостоятельно не представлялось возможным. Штелеру оставалось лишь надеяться, что вскоре он услышит Мартина и старый занудливый ученый, маг и колдун с чернокнижником в одном лице, сможет хоть как-то прояснить непонятную причину беспокойства легионеров за его персону.

В сфере что-то трещало, шумело, позвякивало и шкваркало, как масло на сковороде, но внезапно все до единого звуки стихли, и воцарилась такая тишина, что барон со спутницей даже услышали, как снаружи, во дворе, дворник ругал на чем свет стоит нерадивого садовника, разбросавшего повсюду срезанные с кустов ветки. Аугуст уж подумал, что внутри сферы что-то сломалось, но вдруг раздавшийся голос Мартина Гентара развеял его беспокойство.

– Аугуст, ты слышишь меня? – ясно и отчетливо прозвучал в тиши голос мага, как будто не находившегося где-то далеко, а сидевшего рядом в карете.

– Слышу, Мартин, притом очень хорошо! – не сразу ответил Штелер, а выждав пару секунд.

– Это неудивительно! Живчик еще на корабле, плывет по Удмире, а я уже миновал герканскую границу и нахожусь очень близко от Вендерфорта! – произнес маг быстро и деловито, даже чересчур деловито. – Связь может оборваться в любой миг, так что говорим кратко и без эмоций! За то, что ты, раззява эдакий, сферу в Денборге оставил, потом тебя отчитаю, еще успеется!

– Откуда ты знаешь, где я?! – не смог удержаться барон и все-таки задал волновавший его вопрос, который, возможно, был и не к месту.

– Не откуда, а от кого! От гиндала, конечно… Он связался со мной, он попросил о помощи! – сразил Штелера наповал неожиданный ответ. – Послушай, у нас действительно очень мало времени, чтобы растекаться мыслью по древу! Сообщу лишь главное! Тот, кого в Вендерфорте считают колдуном, на самом деле гиндал, очень редкое, а сейчас уже единственное существо, созданное симбиотами много веков назад…

– Не симбиотами, а эльфийскими учеными, – не смог удержаться от уточнения Аугуст.

– Они не эльфы! – раздался из сферы оглушающий крик раздраженного тем, что его постоянно перебивают, мага. – Они симбиоты, но не из братства Лотара! Это очень древняя и могущественная общность симбиотов, именующих себя Братством Ястребиного Когтя! Полагаю, ты уже ощутил на себе их хватку! Подробней тебе сам гиндал расскажет, он наш союзник!

– Да-а-а?! – протянул Штелер с таким удивлением, что находившийся далеко маг понял сомнение, одолевающее его собрата.

– Да, он наш союзник! Ты, дурья башка, будешь меня слушать или нет?! – вновь прокричал Гентар, торопящийся сказать главное и из-за этого то и дело терявший терпение. – Враг наших врагов, наш друг! Надеюсь, тебе не надо разжевывать смысл этой давней истины?! – произнес маг со злорадной издевкой. – У него с «Ястребиным Когтем» давние счеты. Он не мог уничтожить их всех сразу, сил не хватало, поэтому он столетиями разыскивал небольшие группки симбиотов и уничтожал их по отдельности, а затем исчезал, уходя от возмездия. В Вендерфорте он впервые не рассчитал! Тандем Норвес и Гербранд оказался ему не по зубам. Он ослабел, он очень ослабел, борьба истощила его силы, и ему пришлось укрыться в твоем родовом особняке. Вот-вот симбиоты начнут штурм, вот-вот мы лишимся союзника, без которого в будущем не сможем ни найти, ни раздавить симбиотскую мразь! Ты должен прийти ему на помощь! Твоего меча, твоего бессмертия и тех сил, что у гиндала еще остались, должно хватить, чтобы вы смогли продержаться всего пару дней!

– А ты… а ты хоть знаешь, что этот «союзник» надо мной издевался, эксперименты ставил и насмехался?! А мне, значит, теперь ему помогать?! – не смог удержаться барон.

– Знаю, – невозмутимо ответил маг. – И что с того? Он проверял тебя, только и всего! Он хотел знать, насколько мы сильны, и, видимо, результаты проведенных над тобой экспериментов его устроили. Будь мудрее, отрешись от обид и рассуди трезво! Тому, кто столетиями воевал в одиночку и полагался лишь на себя, очень сложно переступить через свои привычки и обратиться к кому-то за помощью, а еще труднее доверять союзникам! Нам же прямая выгода его поддержать! С его помощью мы сможем избавить человечество от очень могущественных врагов! Да кому я объясняю… Разве ты не слышал Зова?! Разве Коллективный Разум не посылал тебе видений?!

– Пусть так! – хоть это было и трудно, но Штелер все же усмирил бушевавшую внутри его злость. – Но что я могу сделать?! Один?!

– Продержаться, – ответил маг, – всего лишь продержаться, притом не так уж и долго! Я прибуду в Вендерфорт завтра ближе к полудню… Анри будет в городе вечером, Живчик через два дня! Вот-вот к нам присоединится еще дюжина морронов! Мы раздавим врагов, ты, главное, продержись! На твой меч вся надежда! Исход этой битвы решат не дни, а часы, а может, даже минуты! Торопись, не теряй время попусту!

– Легко сказать, – замотал головою и замахал руками Аугуст, но затем, вспомнив, что через сферу можно только слышать собеседника, но не видеть, оставил бесполезную жестикуляцию, лишь пугающую притихшую в уголке кареты Линору. – Видел бы ты их деревца, да и сами симбиоты такое творят!..

– Иди к гиндалу, помоги ему, он наш союзник! Иди к гиндалу, помоги! – не обращая внимания на весомые аргументы Аугуста, сомневающегося, что его помощь затворнику окажется действенной, повторил голос Мартина Гентара дважды, а затем затих.

Вот так всегда и бывает! Сначала ты к чему-то упорно стремишься, не жалеешь ни сил, ни времени для достижения цели, а когда получаешь вожделенный приз, то не испытываешь ровным счетом ничего, кроме, конечно же, разочарования и горечи. Штелер так рассчитывал на этот разговор и последующую за ним помощь собратьев, а вышло все с точностью до наоборот. Это он должен незамедлительно помочь Легиону, это он срочно должен вступить в битву, шансы на выигрыш в которой были гораздо ниже нулевой отметки. Барон был обескуражен, раздавлен и испытывал страх. Он боялся выйти из кареты, ведь как только его нога коснется мостовой, он должен будет принять решение: или послушаться Мартина и вступить в войну на стороне весьма сомнительного союзника, который при удобном случае сам, не задумываясь, ударит в спину и предаст, или немедленно покинуть Вендерфорт, чтобы спастись. Естественно, второй вариант был более заманчивым, но тогда какая бы его ожидала жизнь? Он мог пойти против своих собратьев, он мог даже навсегда потеряться на бескрайних просторах Континента, но от возмездия Коллективного Разума ему не уйти, по крайней мере, барон не слышал, чтобы когда-нибудь кому-нибудь из морронов подобная затея удавалась.

Штелер долго молчал, взирая на погасшую коммуникационную сферу, внутри которой уже не бегали разноцветные огоньки и из которой слышались лишь шумы. Рядом сидела Линора. Ей нужно было срочно что-то соврать. Но какая ложь могла хоть как-то оправдать только что услышанное? Возможно, при иных обстоятельствах Аугуст и смог бы выкрутиться, но сейчас его голова отказывалась придумывать правдоподобную историю, маскирующую правду о Легионе, о симбиотах и о сумасшедшем гиндале, оплошавшем со своей местью и уже фактически втянувшем морронов в войну, без которой пока можно было бы и обойтись.

Штелер не знал, что сказать, поэтому просто взял в одну руку сферу, а в другую – меч и, выйдя из кареты, быстро пошел прочь. Вначале его постыдное бегство удалось, но не успел барон покинуть подворотню, как за спиной раздалось звонкое пошлепывание по лужам маленьких босых ножек. Линора увязалась за ним, и это было очень некстати.

– Ну куда ты?! Не ходи за мной! – резко развернувшись, обратился барон к наставнице, изобразив на своем лице самое что ни на есть суровое выражение. – Ты и представления не имеешь, с кем ты связалась и в какую кучу… неприятностей угодила! Не ходи за мной! Возвращайся к ванг Банбергам! Денег дать на дорогу не могу, извини, – развел Штелер локтями, демонстрируя обескураженной женщине, что, кроме меча да сферы, у него ничего нет. – Я не могу тебя больше защищать! Ты что, не поняла?! Я же практически смертник! Тебе со мной нельзя, погибнешь!

– Ах вот, значит, как, милостивый государь! – по привычке подбоченившаяся и принявшая строгий вид наставница, в отличие от барона, не забыла об этикете и, хоть ситуация не располагала к соблюдению формальностей, обратилась к Штелеру, как и было положено, на «вы». – Вы вырвали меня из рук мерзкого насильника и считаете, что на этом ваша миссия благородного спасителя окончена?! А как же ваше обещание освободить бедняжку Анвеллу?! Вот интересно, вы хоть подумали, а что мне делать теперь, куда податься?! Я одна, вдали от дома, у меня нет денег, на мне нет даже платья! И вы готовы бросить меня, оставить на произвол судьбы! Нечего сказать… Вы настоящий мужчина! Вот оно, лицо истинного благородства!

– Вы хоть понимаете… – пытался взять инициативу в свои руки барон, но Линора не собиралась давать спасителю слова.

– Нет уж, милостивый государь! Война с Норвесом и помощь богомерзкому колдуну – это ваши дела! Я не спрашиваю, с кем вы общались по чародейскому шару, и мне без разницы, почему ваш собеседник называл вас бессмертным… Но извольте, коль уж взялись, довести начатое до конца и, прежде чем бросаться с головой в омут, позаботьтесь о моей безопасности! Настоящий благородный человек никогда не оставит женщину в затруднительном положении, да и слово свое привычен держать! Обещали спасти Анвеллу, так извольте действовать! И пока я не увижу несчастную баронессу, я от вас не отстану!

– Я иду на верную смерть, а бессмертие мое – это преувеличение! – не в силах что-то объяснять и уж тем более спорить, кратко ответил моррон. – Я не бросаю вас, наоборот, забочусь о вашем благополучии! Я направляюсь туда, где…

– …где, проклятый колдун держит в холодной страшной темнице бедняжку Анвеллу! Нам по пути, я иду с вами! – перебила барона прекрасная в гневе наставница. – Прошу не тратить время на пустые споры, бесполезно! Я не отстану от вас, пока…

На этот раз настал черед Штелера проявить неуважение и перебить тираду собеседницы, но сделано это было без слов, по-мужски. Барон устал от пустых пререканий и вместо того, чтобы и дальше убеждать спутницу в ее неправоте или опуститься до благих угроз, угроз, которые были бы дурехе только на пользу, развернулся и, даже не попрощавшись, пошел прочь. Однако от спесивой Линоры было не так-то просто отвязаться. Не прошел Аугуст и десяти шагов, как позади вновь раздалась мягкая поступь босых ножек. Уже в какой раз наставница проявила упорство, которому бы позавидовала самая упрямая ослица. Она шла за ним, шла на верную смерть, туда, где вот-вот должно было начаться сражение пострашнее любой войны.

«Ну и пусть за мной тащится! – сдался барон, пытавшийся сберечь силы для выполнения предстоящей задачи, а не растрачивать их на пустяки вроде споров со своенравными дамочками. – Я спас ее от разбойников! Я вырвал ее из грязных ручонок сопливого мерзавца! Все, хватит быть добреньким! Пусть кто-нибудь другой возьмется спасать дуреху от нее самой! В конце концов, я сварливой вдовушке в охранники не нанимался!»

Ускорив шаг, моррон отправился на площадь Доблести. Его вновь ожидала встреча с родительским домом. Позади, едва поспевая за ним, семенила утиравшая слезы Линора. Прохожие таращились на странную парочку, но не удивлялись, поскольку считали, что невольно стали свидетелями обычной семейной ссоры. Ведь это не редкость, когда уставший от словесных перепалок с женой муж уходит из дома на все четыре стороны, прихватив с собой что под руку попадется, а сообразившая, что перегнула палку, супруга бежит за ним следом в неглиже и упрашивает вернуться. Видимость всегда обманчива, она, как первое впечатление о человеке, никогда не бывает верной, поскольку мы оцениваем лишь внешность, преподносимую нам оболочку, а не вникаем в суть событий и не проникаем в глубины чужой души.

* * *

Жизнь в городе меняется, когда в него входят войска регулярной армии. Насколько эти перемены бывают разительными, Штелер смог убедиться еще до того, как они вместе с Линорой добрались до площади Доблести и увидели родовой особняк барона, в котором последние часы отсиживался неугодный ни властям, ни церкви, ни уж тем более братству «Ястребиный Коготь» затворник.

По улицам Вендерфорта без залихватских песен и барабанной дроби маршировали отряды четырнадцатого пехотного гекленбергского полка. Лица солдат, как водится, были угрюмы и выражали полнейшее безразличие. Они шли на площадь, ведомые офицерами, различными улочками сходились к месту предстоящего штурма, и бедный барон не сомневался, что после победы, вне зависимости от того, одержит верх колдун при его участии или ополчившееся на затворника Герканское Королевство, от дома, родимого дома останутся лишь жалкие воспоминания. Впрочем, моррон не тешил себя иллюзией победы. Чары чарами, колдовство колдовством, но солдаты регулярной армии – это не увальни стражники, перед их дружным напором, перед могуществом закаленных в битвах мечей еще никому не удавалось выстоять. Штелер не знал, как он сможет помочь гиндалу, но, исполняя долг перед Легионом, все равно шел туда, где вскоре должен был сложить голову.

Мирные горожане из окрестных домов благоразумно предпочли отсидеться за запертыми дверями и наглухо закрытыми ставнями. Те же, кто был поумнее, решили на некоторое время воссоединиться с природой и отлучиться из превращенного в арену боевых действий города. К сожалению, Аугуст не мог последовать их примеру, хотя, несомненно, ему этого и хотелось. Они с Линорой были, пожалуй, единственными чудаками, еще расхаживающими по улицам и спешившими не к городским воротам, а в обратном направлении, туда, где вскоре тишину разорвут пушечные выстрелы, ружейные залпы и боевые кличи.

Когда до площади оставалось не более трехсот шагов, на их пути возникло препятствие, казавшееся на первый взгляд непреодолимым. Улочку, по которой все еще маршировали колонны войск, преграждал усиленный кордон стражи. Военных, естественно, служители порядка пропустили, а вот сомнительных полуголых личностей одарили издалека такими красноречивыми взглядами, что барон тут же понял – лучше не приближаться. Остановившись и подождав, пока до него досеменит следовавшая за ним упрямица, барон схватил ее под руку, нечаянно чуть ли не сдернув с красавицы еле державшееся на теле покрывало, и потащил в ближайшую подворотню, где забился вместе с нею в кусты в самом укромном уголке и приказал ждать.

Почти четверть часа, проведенные в томящем молчании, были далеко не самым лучшим временем в жизни моррона, да и его спутницы тоже, но зато их мучения вскоре вознаградились сторицей. Стражники тоже люди, хоть в стальных доспехах и напоминают живые машины големов. Караульная служба утомляет, а пыль, поднятая сотней-другой армейских сапог, забивается во все возможные щели и прежде всего в нос и гортань. Пересохшее, запыленное горло следует промочить, а коль жидкость попала в живой организм, то рано или поздно непременно попросится наружу. Руководствуясь этой примитивной, но в то же время весьма мудрой житейской логикой, Штелер и сделал расчет, который не обманул его ожиданий.

Вскоре в безлюдную подворотню завернули четверо подпрыгивающих на ходу стражников. Их беда состояла в том, что они хоть и трепетали при упоминании о колдуне, но не воспринимали проводимую операцию всерьез, не осознавали опасности, грозившей им в тылу, на приличном расстоянии от главной городской площади, превращенной в плацдарм перед штурмом. Если бы было иначе, то хотя бы один служивый немного потерпел и посторожил облегчающихся товарищей, но стражники были настолько уверены в собственной безопасности, что, отставив алебарды, почти одновременно заняли исходную позицию возле стены и, не сговариваясь, дружно «открыли огонь» по и без того сыроватой стене сарая.

Справиться с раззявами было просто, того, кто отставил оружие, можно и не убивать, так что Штелер решил на этот раз удержаться от проявления чрезмерной жестокости. Отдав на время Линоре сферу и меч, барон выскочил из кустов и напал на опорожнявшихся бойцов сзади. Не прошла и минута, как все четверо уже лежали на земле, а из-под их кирас все еще продолжали бить небольшие фонтанчики.

– Чего сидим?! Добро пожаловать одеваться, сударыня! – стаскивая с одного из стражей кирасу и шлем, поторопил моррон замешкавшуюся в кустах наставницу.

– Одеваться?! В это?! – возмутилась брезгливо поморщившаяся Линора и презрительно указала пальчиком на огромное мокрое пятно, расплывшееся по штанам отдыхавшего без сознания солдата.

– Нет, возможно, красота и спасет мир, но брезгливость красавиц его точно погубит! – тяжко вздохнул Штелер, не в силах убеждать спутницу, что ради благой цели стоит немного и потерпеть неприятный запах и сырость в нижней части тела.

Поскольку моррон не принялся ее уговаривать, а, наоборот, выказывая всем своим видом полнейшее безразличие, пойдет ли красавица с ним или нет, продолжил облачаться в тяжелые доспехи, госпожа Курье сочла возможным усмирить свое отвращение и сменить подмоченную репутацию разгуливающей по городу почти нагишом особы на просто мокрую одежду. Естественно, она провозилась слишком долго, и, когда Штелер был уже готов появиться на улице в отменно сидевших на нем доспехах, Линора лишь отстегнула ремешки кирасы и начала неумело дергать за ремень, чуть ли не приведя в сознание оглушенного солдата. Аугусту пришлось ей помочь: сперва ударить ногой по лицу слегка приподнявшего голову бедолагу, а затем, стащив с него «опозоренную одежду», умудриться облачить в нее разразившуюся стонами и ворчанием Линору.

Мужское платье всегда смотрится на женщинах с крупными формами нелепо: выпирает в одних местах, чуть ли не разрывая ткань, и забавно отвисает в других. Увидев спутницу в облачении стражника, бывший полковник чуть не покатился со смеху, но, вспомнив о приличиях, вовремя удержался и лишь искривил губы в улыбке. К счастью, госпожа Курье была так занята разглаживанием своего топорщащегося маскарадного костюма и одергиванием впившегося в широкие бедра поясного ремня, что беззвучный смех барона остался незамеченным.

Как во многих иных, и не только герканских, городах, вендерфортские стражники носили открытые шлемы, поэтому, когда парочка вновь появилась на улице и стала продвигаться в сторону кордона, обманщикам пришлось низко опустить головы, что, в свою очередь, чуть ли не привело к плачевным последствиям. Шедшая по правую руку от спутника Линора не заметила двигавшегося навстречу ей стражника и едва не налетела на него. К счастью, столкновения шлемами не произошло, поскольку настоящий служивый вовремя отпрянул в сторону, а наказание растяпы, то есть госпожи Курье, ограничилось лишь несильным тычком в плечо и парочкой нелестных словечек, которыми вряд ли кто-нибудь до этого даму награждал.

Пока злоумышленники отсиживались в подворотне, войска уже промаршировали на площадь. И теперь по улице тянулась длинная вереница подвод, перевозящих бочки с порохом, картечь, ядра, заряды для громоздких, но весьма эффективных осадных катапульт и, конечно же, сами катапульты, но только в разобранном виде. Видимо, герцог да и граф Норвес не желали посвящать в подробности проведения предстоящей операции посторонних людей. Наверняка они хотели использовать в бою с затворником средства, о которых простым горожанам было лучше не знать, поэтому вместо обычных грузчиков и возниц перевозкой снарядов занимались непривычные к подобной работе стражники. Естественно, то там, то тут возникали сумятица да путаница: то телегу тряхнет и ядра раскатятся, то колесо на булыжнике сломается или крепежная веревка порвется. Поскольку вокруг то и дело что-то да происходило, а стайки запыхавшихся стражников без устали сновали между подводами, обманщикам не составило труда смешаться с кишевшей, находящейся в постоянном движении толпой и, успешно миновав кордон, оказаться на площади.

Вот тут-то Штелера и постигло настоящее разочарование. И дело было даже не в том, что площадь изменилась до неузнаваемости, все дома вокруг, включая герцогский дворец, были превращены в фортификационные сооружения, а из их окон угрожающе смотрели в сторону его особняка жерла полевых орудий. Всю площадь занимали войска, готовые при первом же сигнале походной трубы начать наступление. Беда крылась в том, что на штурм пристанища колдуна должны были идти солдаты-гекленбуржцы, стражников, в которых они с Линорой были переодеты, не пускали дальше площадки для трех катапульт, находившихся чуть ли не на противоположной стороне площади.

Незаметно приблизиться к особняку не представлялось возможным, любого стражника, пройди он дальше положенного, тут же изрешетили бы пулями часовые, получившие от своих командиров четкий приказ не подпускать к месту предстоящего сражения никого, даже герцога или вельможу из его свиты, не то что каких-то недотеп-стражников, неспособных поддержать порядок в собственном городе.

Как голодный кот, расхаживающий возле миски со сметаной, Штелер ходил из одного конца в другой по площадке, на которой стража устанавливала из привезенных частей катапульты, и пытался придумать, как бы им проникнуть в дом и при этом ограничиться как можно меньшим уроном. Линору он решил оставить на площади, но сообщать ей об этом не стал. Барон уже подустал от бестолковых препирательств со своенравной красавицей, да и, в конце концов, дамочка не была настолько глупа, чтобы, когда он пойдет на прорыв, последовать за ним под шквальный огонь мушкетов.

Осматривая площадь и расположившиеся на ней отряды, бывший полковник отметил несколько странных особенностей. Во-первых, все солдаты и офицеры оказались примерно одного роста и одинаковой конституции, что было бы вполне понятно, если бы речь шла об отборной гвардейской части, а не о линейном пехотном полку. Во-вторых, перед атакой солдаты обычно болтают без умолку, пытаясь скоротать минуты, а иногда и часы тягостного ожидания, ведь для кого-то даже самый легкий и быстрый бой может стать последним, и нервишки у служивых шалят. Гекленбуржцы же сидели на мостовой, словно каменные изваяния: никто не болтал, никто не осматривал перед штурмом оружие, да и расположились-то они как-то странно, не кружками, а как будто в сидячем строю. В-третьих, и это было самое поразительное, их мундиры, доспехи и, главное, сапоги выглядели как после парада, а ведь от Гекленбурга до Вендерфорта далекий путь. Неужто командир полка сделал привал в окрестностях города, чтобы уставшие, измотанные долгим переходом солдаты смогли начистить кирасы перед тем, как промаршировать через ворота Вендерфорта? Конечно же нет. Ни один полковник, даже самый отпетый карьерист, не додумался бы до подобной глупости! Совокупность перечисленных фактов заставила моррона внимательней приглядеться к лицам солдат, и тут ему стало не по себе, ведь не каждый день увидишь пять-шесть сотен близнецов, сидевших ровными рядами посреди площади.

Вывод напрашивался сам собой, хотя и был абсурден. Это не настоящие войска, но кто или что? Если глазам барона, да и всех жителей Вендерфорта предстала иллюзия, то это было самое поразительное и могущественное колдовство, которое когда-либо люди видывали! Какой же силой, каким же могуществом должен обладать колдун или ученый, способный сотворить такое?

Штелеру стало страшно, но в то же время моррон почувствовал и облегчение. Иллюзии иллюзиям рознь, и некоторые из фантомов так же опасны в бою, как и живые солдаты, но, с другой стороны, искусственные творения необычайно глупы, они неспособны мыслить самостоятельно и лишь выполняют приказы хозяина. Наверняка в одном из домов засел граф Норвес со своими сторонниками и оттуда руководит подготовкой к сражению, управляя бездумными массами. В этом и был шанс барона! Он сможет проделать большую часть пути до дверей особняка, прежде чем кто-нибудь из симбиотов заметит странного стражника, зашедшего туда, где ему быть совсем не положено, то есть приблизившегося к объекту предстоящего штурма.

Ситуация изменилась, объективные обстоятельства, как ни странно, стали благоприятствовать замыслам, но перед тем как начать опасный путь, Аугуст решил предупредить свою компаньонку.

– Скоро начнется, держитесь, пожалуйста, в стороне и за мной не ходите! – прошептал барон на ушко не отходившей от него ни на шаг Линоры.

– Не беспокойтесь, я не дура под пули лезть! – приятно удивила барона красавица, чье благоразумие наконец-то взяло верх над спесивостью. – Но только не думайте, что так легко от меня отделаетесь. Я буду здесь, и когда вы выйдете…

– Хорошо, – кивнул напоследок Штелер и, боясь, что наставница передумает, тут же приступил к реализации своего бесхитростного плана.

«Когда вы выйдете… Для того чтобы выйти, нужно сначала войти, да и в доме самом, чую, жарко придется!» – подумал барон, быстрым шагом направляясь к дому и стараясь держаться как можно дальше от уже вставших в линию и приготовившихся к атаке передовых отрядов.

Его замысел почти удался, но «почти», к сожалению, не означает «полностью». Лжестражник уже почти добрался до окружавшего дом рва, уже почти приблизился к месту, на котором раньше стояли палатки инквизиции, как за спиной у него грянул первый залп. Не тратя времени на окрики и предупредительные выстрелы, противник открыл по нему огонь, и, в отличие от живых солдат, фантомные вояки стреляли на удивление метко. В спину барона вонзились несколько дюжин разъяренных ос. Барон почувствовал, как пули разрывают в клочья недостаточно толстую сталь кирасы, дырявят ее, как решето, и вонзаются в мгновенно пронзенную болью спину. Сила множества толчков слилась в один мощный удар и сбила моррона с ног. Пролетев пару шагов вперед, Штелер упал в грязь, но, превозмогая боль, приложил все усилия, чтобы подняться и поспешить укрыться за спасительной дверью. Следовало поторопиться. Время шло, время работало против него, и, пока он боролся с пронизывающей все тело болью, враги перезаряжали мушкеты.

Изгибаясь и извиваясь всем телом, барон все же заставил ноющие от боли и произвольно сокращающиеся мышцы работать. Кое-как он успел доковылять до рва и рухнуть в мутную, застоявшуюся воду, перед тем как грянул второй залп. До цели пробежки было еще далеко, и Штелер не знал, удастся ли ему преодолеть остаток пути и не потерять сознание. Но тут дом, его родной дом пришел моррону на помощь. До этого момента мерно мерцавшая слизь на стенах вдруг ожила, задвигалась, и из нее повалил туман, огромные клубы тумана, всего за несколько секунд достигшие рва, в котором отлеживался раненый моррон. Видимо, затворник действительно являлся союзником и поспешил прийти на помощь пробиравшемуся к нему бойцу-одиночке.

Третий залп сотни, а то и двух сотен мушкетов сотряс воздух, но солдаты-фантомы стреляли наугад, так что, когда Штелер вылез изо рва и побежал к едва различимым очертаниям видневшейся вдалеке двери, в его спину вонзилось гораздо меньше свинца. Последние метры пробежки были нелегкими. Измученное тело отказывалось слушаться и постоянно пыталось сложиться на бегу пополам. Но все же моррон достиг заветной двери и уже собирался ударить по ней кулаком, подавая знак, чтобы затворник, прикрывший его марш-бросок под пулями, впустил его внутрь, как дверные створки вдруг сами собой распахнулись, неведомая сила подняла моррона над землей и буквально впихнула внутрь дома. Весьма обрадованный таким поворотом событий барон еще не успел упасть на пол, как дверь за его спиной захлопнулась и вокруг воцарилась невероятная тишина.

Глава 15

Капля правды в море выдумок и лжи

Далеко не всем, даже из тех счастливчиков, кто видит вещие сны, удается сначала узреть море из сотен живых фантомов, а затем, только выплыв из него, тут же попасть в призрачное царство грез наяву, туда, где сны сливаются с явью и творения чар неотличимы от обычных реалий мира. Штелеру повезло, он узрел то, что не было дано видеть другим, но только почему-то барон был не особо обрадован выпавшей на его долю честью. Единственное, о чем он мечтал, оказавшись в собственном доме, так это просто не сойти с ума, сохранить четкость восприятия и трезвость рассудка хотя бы до той поры, пока все не закончится, пока он не погибнет или пока не выполнит возложенную на него собратьями по клану задачу. Хотя, впрочем, моррон не сомневался в своей бесполезности и беспомощности, он по-прежнему считал себя никчемным балластом в жестокой войне, ведомой диковинными методами шайкой ученых-симбиотов и одиночкой-гиндалом. Сойтись в бою с живыми противниками, пусть даже несколькими, – одно, а противостоять силам, которые выше твоего понимания, – совсем иное. Аугуст искренне недоумевал, как же он сможет помочь затворнику-чернокнижнику, но более его в данный момент поражало то, что творилось вокруг, буквально у него перед глазами.

Наружных стен у дома не было, точнее, они имелись, но были совсем прозрачные, так что находившийся в холле дома барон видел все происходящее снаружи до мельчайших подробностей и чувствовал себя малюсенькой рыбкой в огромном стеклянном аквариуме, только с точностью до наоборот. Он видел и солдат, и их командиров, а вот глазам военных, точнее, фантомов в армейской форме, представала лишь черная слизь, покрывавшая стены дома.

Граф Норвес, герцог Вендерфортский, Гербранд, а может, и иное лицо, командовавшее операцией, отдал приказ о начале штурма. Барон видел, как снаружи взвивались клубы дыма над батареями полевых орудий и как извергали в небесную высь огромные камни могучие катапульты. Снаряды, ядра и рой пуль, выпущенных залпом из сотни-другой мушкетов, неслись к единственной цели и точно попадали в стены дома, но не причиняли ему вреда, лишь сбивали с поверхности комки слизи и, потеряв силу, отлетали назад, обильно покрывая собою огромное пространство мертвой земли, бывшее когда-то давно прекрасным садом. Снаружи перемешались между собой грохот, вой и рев. Если бы Аугуст находился по другую сторону двери, то у него уже давно полопались бы барабанные перепонки. Однако внутри дома царила поражающая тишина, лишь изредка прерываемая тихим скрипом половиц, лязгом раскачивающихся цепей, на которых висели люстры, и негромким завыванием сквозняка, вальяжно разгуливающего среди запыленных комнат, в которые уже давно не ступала нога человека.

Моррон не только не слышал грохота идущего полным ходом массированного обстрела, но и совсем не чувствовал тряски, даже когда ядра, пули и картечь врезались в стену дома в непосредственной близости от того места, где он стоял. К этому небывалому зрелищу и ощущениям нужно было сначала привыкнуть, и у барона ушло более десяти минут, прежде чем он освоился в странном месте, куда попал. Лишь затем, немного свыкнувшись с невероятными реалиями, Аугуст уделил внимание убранству дома и тому, что творилось внутри.

В последний раз Штелер посетил отеческий кров всего несколько дней назад, но с тех пор все внутри разительно изменилось, как будто прошло более сотни лет. Стены облуплены, с осыпающейся штукатуркой, а местами и с дырами в кладке. Доски дверей, столики, стулья и лестничные перила растрескались, к тому же с них слезли последние остатки лака и краски. Гобелены изъела коварная моль, шторы на окнах выцвели и протерлись до дыр. В лестнице на второй этаж отсутствовала большая часть ступенек. Повсюду висела паутина и лежала пыль, а по всему холлу медленно летали маленькие частицы какого-то серого вещества, весьма напоминающего золу после пожарища, но только не оседающую на пепелище, а парящую в воздухе и перемещающуюся лишь строго в горизонтальном направлении. Даже воздух внутри дома казался каким-то особенным… живым. Он то уплотнялся, и из него проступали причудливые формы диковинных зверей и непонятных предметов, то, наоборот, становился разреженным, так что видимость заметно улучшалась, но зато становилось почти невозможно дышать. Все вокруг, кроме разве что самого моррона и стен, находилось в постоянном движении, и это, мягко говоря, весьма тлетворно влияло на рассудок.

– Ну, чего застыл в дверях? Ждешь, пока я за тобой лакея пришлю? – прозвучал откуда-то сверху и в то же время со всех сторон насмешливый голос, на этот раз походивший на давно не слышанный, но незабытый голос отца барона. – Поднимайся в зал, я тебя жду. Надеюсь, помнишь, где он находится?

Как можно забыть голос человека, нянчившего тебя в детстве? Как можно забыть место, с которым было связано столько приятных и не очень теплых воспоминаний? Конечно же, Штелер помнил, где находится зал, который братья в шутку называли тронным. Однако барон не пошел наверх, а лишь сделал несколько шагов вперед и остановился, глядя на огромный проем в лестнице и прикидывая, а сможет ли он его перепрыгнуть и не треснет ли верхняя ступенька, на которую он приземлится всей тяжестью своего тела.

– Извини, не учел мелочь! Никак не могу привыкнуть, что ты почти человек и пустяки подобного рода имеют для тебя значение, – учтиво извинился как будто прочитавший мысли моррона затворник.

В следующий миг воздух возле лестницы пришел в движение и уплотнился как раз в том месте, где зияла огромная дыра. Из невесомых и невидимых воздушных частиц, буквально из ничего на глазах у барона возникли ступеньки, но только не цвета древесины, а прозрачные. Это была, естественно, лишь иллюзия, но иллюзия необычайно прочная. Ступеньки выдержали осторожно прошествовавшего по ним хозяина дома, а затем растворились так же внезапно, как и возникли.

– Советую поспешить, господин барон! Первый акт жалкого трагифарса, устроенного моими давними «дружками», уже заканчивается, и вы рискуете пропустить начало второго действа, а оно обещает быть более интригующим! – вновь прозвучал из ниоткуда голос гиндала, хоть и насмешливый, но без ноток издевки. – Да, кстати, хорошее местечко я для вас приберег. Увидите все, ничего не упустите!

– Мне б на рожу твою сперва глянуть, – едва слышно прошептал, почти беззвучно пошевелил губами моррон, но его реплика каким-то странным образом достигла ушей вездесущего собеседника.

– О-о-о, это пожалуйста, сколько угодно! – с задором и звонко рассмеялся затворник, видимо пребывавший в хорошем расположении духа, даже несмотря на то, что в его дверь усердно «стучались» незваные и нежеланные гости. – У меня их много, какую желаешь узреть? Есть рожи, тебе знакомые, есть совсем неизвестные. Красивые рожи, безобразные физии, полный набор омерзительных морд, которые и человеческими даже трудно назвать… Рожи прыщавые, рожи рябые…

– Заткнись! – выкрикнул барон, изрядно подуставший от выслушивания пустой болтовни и немного запутавшийся в замысловатом переплетении многочисленных коридоров. – Настоящую рожу твою видеть хочу! Уж пойди на уступку, раз мы с тобой теперь союзники!

Насколько Штелер помнил, раньше добраться до главного зала было куда проще. Моррону оставалось только гадать, изменил ли планировку верхнего этажа его покойный отец или он стал жертвой очередного чудачества гиндала, специально усложнявшего его путь.

– Сейчас направо, а затем дважды свернешь налево, – ничуть не обидевшись на грубость зашедшего в гости хозяина дома, подсказал дорогу затворник. – И смотри не напутай, а то еще забредешь туда, где тебе не выжить! Что же личины моей истинной касаемо, то ладно уж, так и быть, предстану в первозданном обличье, хотя, по правде говоря, оно мне не нравится… поднадоело как-то за сотни безрадостных лет.

Насчет «безрадостности» своей жизни затворник, конечно же, слукавил. Быть нелюдимым вовсе не равнозначно зароку вести образ жизнь монаха-аскета и отказывать себе в маленьких удовольствиях. Штелер понял это сразу, как только достиг зала и открыл его дверь. Как и весь дом, зал для торжеств претерпел значительные изменения. Барон даже не сомневался, что виновником перестановок и нового обустройства был именно гиндал, а не ныне покойный отец Аугуста, и уж тем более не последний хозяин, получивший особняк по милости Его Величества, герканского короля. Ни у одно