Book: Слезы Марии-Антуанетты



Слезы Марии-Антуанетты

Жюльетта Бенцони

Слёзы Марии-Антуанетты

ПРОЛОГ

Июльская ночь была теплой и довольно светлой.

В старой, почти полностью разрушенной крепости Стене [1], за одним из внутренних строений притаился маленький человечек, не сводивший глаз с двери, за которой только что исчез офицер со шкатулкой под мышкой. Увидев, что в соседнем окне зажегся свет, человечек осторожно подобрался поближе, надеясь заглянуть внутрь. Свеча у кровати освещала бедно обставленную комнату. Офицер сидел на постели и, позевывая, раздевался. Ему не пришло в голову прятать шкатулку: она стояла на столе, заваленном бумагами, рядом с чернильницей и гусиным пером. Как будто это была ничего не значащая вещь! Маленький человечек побледнел от негодования.

Ведь совсем недавно, когда маркиз де Буйе[2] увидел у него в руках эту шкатулку и поинтересовался ею, маленький человечек, передавая ее маркизу, сказал, что в ней хранятся любимые украшения королевы. Де Буйе забрал шкатулку, заявив, что решит позже, как с ней поступить. Но вместо того, чтобы позаботиться о сокровищах должным образом, он вручил ее молодому адъютанту на хранение. Маленький человечек хотел было выразить протест в связи с таким небрежным обращением со столь ценным предметом… но не посмел. И сейчас он лихорадочно обдумывал способы вернуть шкатулку себе. Уж он-то знает, что с ней делать!

Едва покинув свое укрытие с намерением внимательно осмотреть спальню адъютанта, он вдруг увидел другого молодого офицера, который крадучись шел вдоль дома. Он был высокого роста, с непокрытой головой, но в маске. В его крепко сжатом кулаке блеснуло лезвие кинжала. У маленького человечка замерло сердце, и он поспешно отступил к спасительной стене…

Внезапно высокий офицер ринулся в комнату, с грохотом распахнув дверь, которую адъютант, согласно требованиям устава, не запер на ключ. Тут же послышался шум схватки, и маленький человечек вновь подбежал к окну. Оба противника, опрокинув шаткую походную кровать, ожесточенно боролись друг с другом и, казалось, не замечали, что происходит вокруг. Для маленького человечка это был шанс: шкатулка находилась в трех шагах от него! С неожиданной для себя смелостью он проскользнул в спальню, схватил вожделенный предмет и выскочил наружу — все это заняло не больше нескольких секунд… и никто, похоже, не увидел его.

Он промчался по двору, перелез через полуразрушенную стену и побежал к кабриолету, который спрятал в роще, привязав лошадь к дереву. Через пару минут, сбросив черный плащ и даже треуголку, он погнал свой легкий экипаж к границе. Позади остались и крепость Стене, и городок Варенн, где прошлой ночью король Людовик XVI с семьей был опознан, арестован и задержан в доме Соса[3], хотя до Монмеди[4] беглецам оставалось проехать всего несколько километров…

Но обо всем этом маленький человечек не хотел больше думать. До сих пор он каждый день прислуживал Марии-Антуанетте[5] и даже обрел статус ее доверенного лица. Она считала его настолько незаменимым, что велела ему поджидать ее появления в Монмеди.

Чтобы выполнить это требование, он позволил «похитить себя» — именно такое слово следовало употребить! — герцогу де Шуазелю[6], который не разрешил ему даже зайти домой за вещами, необходимыми в путешествии, и предупредить о своем отъезде квартирную хозяйку мадам де Лааж, так что она, наверное, до сих пор надеется на его возвращение.

Маленький человечек успокоился: если рассуждать здраво, то все складывалось для него не так уж и плохо. В Париже становилось тревожно: эти бесконечные приступы народного гнева до добра не доведут. Но он теперь был свободен — свободен и богат, потому что заполучил настоящее сокровище! Перед ним открывалась новая жизнь! Маленький человечек с наслаждением вдохнул теплый воздух и подхлестнул лошадь, продолжив свой путь без сожалений, без единой мысли о королеве, благодаря которой он стал знаменит и которую бросил на пути в ад.

Это произошло 22 июня 1791 года.

Маленького человечка звали Леонар Отье.

С того момента, как он перестал быть парикмахером Марии-Антуанетты, прошли сутки.


Часть первая

ВЕРСАЛЬСКИЕ УБИЙСТВА

Глава 1

«МАГИЯ КОРОЛЕВЫ»

Все предвещало невероятный успех!

При взгляде на огромную толпу, которая осаждала прекрасную внутреннюю лестницу Малого Трианона[7], размахивая пригласительными билетами, возникало естественное предположение, что эти карточки размножились по собственной воле — благодаря той хитроумной алхимии, которой во все времена как огня боятся устроители светских приемов, посвященных значительным событиям в мире искусства.

— Сколько же мы на самом деле разослали приглашений? — жалобно спросила мадам де Ла Бегасьер, председательница Организационного комитета выставки «Магия королевы».

Устраивать мероприятие ей помогала дюжина старых дев аристократического происхождения, чей почтенный возраст обеспечивал выставке должную основательность и исключал любые фривольные поползновения со стороны ее участников. Первенствовала среди них блистательная Мари-Анжелин дю План-Крепен, исполнявшая самые разнообразные функции при маркизе де Соммьер, которая пошла на большую жертву, уступив ее на время комитету. В обычное время Мари-Анжелин была для маркизы домашней чтицей, компаньонкой со многими талантами, беззаветно преданной наперсницей и бездонным кладезем слухов, почерпнутых большей частью на утренней шестичасовой мессе в церкви Святого Августина. Именно мадемуазель дю План-Крепен без колебаний ответила главе комитета:

— Ровно триста двадцать восемь, помимо тех, что были вручены послам, проявившим интерес к выставке, — их около десятка…

— …надеюсь, это не вы включили в их число посла Внешней Монголии[8]? — раздался, словно бы ниоткуда, насмешливый голос, который обе женщины тут же узнали, но отреагировали по-разному: мадам де Ла Бегасьер стала пунцовой, а Мари-Анжелин хмыкнула, наморщив свой острый носик.

И в этом не было ничего удивительного.

Где бы ни появлялся Альдо Морозини, он притягивал к себе взгляды женщин и вызывал любопытство — впрочем, не всегда доброжелательное! — мужчин.

Венецианский князь, разоренный Великой войной[9], он стал антикваром и превратил первый этаж своего дворца на Большом канале в магазин, ставший центром притяжения и для просвещенных любителей, и для снобов двух континентов. Этому, несомненно, способствовала специализация, в которой он не знал себе равных: старинные, большей частью знаменитые украшения, происхождение которых имело глубокие исторические корни, и, главное, редкие драгоценные камни. Он был не только коллекционером, но и признанным экспертом по обе стороны Атлантики. Людей влекло к нему и неотразимое обаяние: ему было около пятидесяти, его густые темные волосы слегка серебрились на висках, надменное выражение породистого загорелого лица смягчалось ослепительной, но не лишенной иронии улыбкой, которой соответствовал насмешливый взгляд светлых глаз. Высокую, стройную (благодаря регулярным занятиям спортом) фигуру Морозини можно было встретить в самых разных странах мира. Он всегда был безупречно элегантен в превосходных костюмах от лучших портных Лондона. Добавим, что он — к великому горю своих многочисленных обожательниц — был женат и абсолютно верен своей прекрасной жене Лизе. Впрочем, нельзя сказать, чтобы это обстоятельство лишало поклонниц надежды.

Мари-Анжелин дю План-Крепен от подобных глупостей была далека. Пережив вместе с Морозини множество волнующих приключений, она прониклась к нему безграничным восхищением и чисто сестринской любовью, часть которой перешла и на Лизу.

— Как вы здесь оказались, Альдо? — воскликнула она, оправившись от изумления. — Я полагала, что вы в главной гостиной?

— Я и был там, но вернулся назад через апартаменты королевы и служебную лестницу. Что до упомянутого посла, клянусь вам, он действительно здесь. Очень напоминает Чингисхана, но от него так разит запахом лошадей и дегтя, что вокруг этой персоны образовалось некоторое свободное пространство. Я бесстрашно подошел к нему и поздоровался, выразив благодарность за интерес к королеве Марии-Антуанетте. Взглянув на меня своими раскосыми глазами, он ответил при посредстве секретаря: «Не знаю такой!» — «В таком случае, почему вы почтили выставку своим посещением?» — «Украшения! Великолепные украшения! — произнес он, метнув взгляд на витрины, где лежат драгоценности. — У любой королевы их всегда много!»

Наступила короткая, но глубокая пауза: обе женщины с ужасом переглянулись, и Морозини без труда прочел их мысли.

— Не беспокойтесь, витрины очень прочные, и стекла затянуты дополнительной стальной сеткой. Больше всего меня огорчает такой наплыв публики: несчастные билетерши «на контроле» не в силах справиться со всеми желающими попасть на выставку.

Должно быть, какой-то ловкач ухитрился подделать приглашения…

— С голубым тиснением монограммы Марии-Антуанетты и золотыми французскими лилиями? — вскричала мадам де Ла Бегасьер. — Это стоило бы ему бешеных денег…

— Не сомневайтесь, он продал поддельные приглашения еще дороже! Билеты просто рвали из рук. Вы же знаете, что украшения королевы возвращаются в ее любимый Трианон впервые с 1867 года, когда императрица Евгения[10] устроила сходный прием по случаю Всемирной выставки в Париже. Но размах тогда был совсем не тот, что теперь!

Кто бы сомневался! Императрице действительно удалось вернуть на прежнее место несколько предметов мебели, в том числе изумительное бюро с подписью Ризенера[11], и собрать некоторые вещи, имеющие отношение к памяти о королеве. Но в этот раз за организацию выставки взялся в высшей степени представительный — версальский и международный — Организационный комитет, почетными председателями которого стали Джон Д. Рокфеллер, семь лет назад уже пожертвовавший крупную сумму на спасение версальских дворцов, и княгиня Бурбон-Пармская. Они совершили настоящий подвиг, убедив многих владельцев предоставить для экспозиции личные украшения Марии-Антуанетты. Среди этих коллекционеров были Альдо Морозини и его тесть Мориц Кледерман, чрезвычайно богатый банкир из Цюриха. Оба хотели доставить удовольствие бабушке Лизы, графине фон Адлерштайн, входившей в число почетных членов комитета, а Морозини — еще и своему другу Жилю Вобрену, владельцу антикварного магазина на Вандомской площади, специалисту по французскому XVIII веку и неутомимому собирателю всего, что имело отношение к Версальскому дворцу.

Вобрен, можно сказать, оторвал от сердца столик для игры в триктрак[12] с драгоценным «маркетри»[13]: это была одна из ценнейших вещей в его коллекции, но он не сумел устоять перед обольстительной улыбкой прекрасной Леоноры, роскошной итальянки, вышедшей замуж за лорда Кроуфорда. Этот уже пожилой шотландец был неслыханно богат и почти столь же загадочен, о нем знали только то, что в его семье издавна царит подлинный культ Марии-Антуанетты, а сам он владеет многими вещами, которые некогда принадлежали королеве-мученице. Он ежегодно проводил несколько месяцев в Версале и стал инициатором выставки «Магия королевы», а также одним из самых активных членов комитета, в котором по настоянию его жены получил место и Жиль Вобрен.

Новая страсть друга забавляла Альдо. Закоренелый холостяк, Жиль регулярно становился жертвой своей любви с первого взгляда. Эти вспышки были неистовыми, но недолгими: Леонора стала третьей за неполные два года пассией Вобрена, сменив изумительную американку Полину Белмонт, к которой сам Альдо в свое время почувствовал «слабость», и цыганскую танцовщицу из балета «Шахерезада». Возможно, подобная ветреность имела простое объяснение: два первых увлечения антиквара остались безответными, хотя он был готов даже жениться, а вот прекрасная Леонора, по всей видимости, оказалась более доступной. Уловив на лице своего друга притворно скромное выражение и выслушав его полупризнания, Альдо пришел к убеждению, что роман уже разгорелся.

Как бы там ни было, желая угодить своей красотке, Вобрен начал так «обрабатывать» Морозини, что тот согласился отдать на выставку пару подвесок из алмазов розоватого оттенка — одну из лучших вещей своей коллекции. Собственно, с такой же просьбой к нему обратилась и старая графиня, поддержанная Лизой, поэтому он сопротивлялся только для вида — чтобы оценить силу чувств Вобрена. Сейчас эти восхитительные украшения занимали центральное место в одной из витрин, рядом с парой браслетов, принадлежавших Морицу Кледерману, жемчужным ожерельем и одной сережкой — великолепной «слезой», подвешенной к алмазу поразительной чистоты. Под всеми этими драгоценностями были указаны только номера, отсылавшие к роскошному каталогу. Но и там владельцы обозначались инициалами: леди Х.Х. — ожерелье, князь А.М. — подвески, месье М.К. — браслеты, мадемуазель К.О. — «слеза». И так далее… Менее значительные украшения, такие, как перстни, запонки, заколки, были разложены вокруг главных экспонатов. Дополняли ансамбль два застекленных шкафа. В одном были представлены небольшие ценные вещицы: вазочки для сладостей, табакерки, гребни, флаконы, веера, — почти все инкрустированные драгоценными камнями, с вензелем королевы. Любопытно, что центральное место второго шкафа было отведено тому знаменитому ожерелью, которым королева никогда не владела, хотя само название оказалось навеки связанным с ее именем… В шкафу можно было увидеть великолепную копию драгоценности, подаренной Людовиком XV своей любовнице мадам Дюбарри. Экспонат удачно дополняли два других изумительных украшения: диадема леди Крейвен и ожерелье герцогини Сазерленд, в которые были вставлены алмазы, вырванные из алчных рук графини де Ламот[14]. Эти драгоценности совершили путешествие во Францию под бдительной охраной Скотланд-Ярда, на смену которому пришла Сюрте[15].

По правде говоря, некоторые члены комитета, в том числе председательница, супруги Мальдан, сам Морозини да и Жиль Вобрен, выступали против этой экспозиции, ссылаясь на то, что «Магию королевы» следует оградить от темного дела, бросившего тень на французский трон и особенно на Марию-Антуанетту. Но лорд Кроуфорд стал яростно и страстно отстаивать другую точку зрения: по его словам, у каждой магии есть свои темные стороны, которые лишь выгодно подчеркивают ее яркий блеск. Безвинно обвиненную королеву эта история только возвысит. Кстати, о ней невозможно умолчать, поскольку она бесконечное количество раз упоминается в многочисленных мемуарах. Шотландец сумел убедить сомневающихся. Немалую роль сыграл и его личный вклад в выставку — более чем значительный. Альдо не стал возражать, но неприятное ощущение у него все же осталось. Хотя ему очень нравились английские украшения, он хмурился каждый раз, когда его взгляд останавливался на огромном ожерелье.

— Конечно, я знаю, что это копия, — доверительно сказал он Вобрену, — но ничего не могу с собой поделать, мне кажется, эта штука приносит несчастье.

— Слушай, ты уже надоел мне своей манией видеть зловещие приметы в любой мало-мальски исторической драгоценности! Леди Крейвен и герцогиня красуются в подлинных алмазах, заимствованных из «хомута», — потому что это страшилище больше похоже на конскую сбрую, чем на ожерелье, — и ничего, обе прекрасно себя чувствуют. А Леонора восторгается этим украшением и хотела бы заполучить подлинник, ведь копия принадлежит ее супругу!

— Женщины безумны! — вздохнул Альдо и пожал плечами. — Мало того, что она выставила бы себя на посмешище с такой грудой алмазов на шее, у меня нет уверенности в том, что Кроуфорд осилил бы подобные траты даже при его состоянии.

— Красивая женщина имеет право грезить о невозможном, — заметил антиквар слащавым тоном, который в его устах звучал очень забавно.

Жиль Вобрен отличался внушительной статью и своими заметными залысинами, крупным носом, властностью напоминал бы, в зависимости от освещения, Наполеона или Людовика XI, если бы те одевались в Лондоне. Он был всегда элегантен, верен друзьям и обладал большим чувством юмора, которое изменяло ему лишь в тех случаях, когда хоть в чем-то задевали даму его сердца. В такие моменты он становился страшен.

Сейчас, неожиданно объявившись в коридоре в поисках Морозини, он просто лучился радостью:

— Прибывают официальные лица! Тебе надо подняться! И, наверное, придется задержать толпу, пока они не обойдут все салоны, — добавил он, указывая на нескончаемую очередь истинных или ложных приглашенных, которая тянулась по двору, как вереница муравьев.

— Ты прав. Скажи этим типам из охраны, чтобы они остановили людей.

— Это будет нелегко! И откуда только они все набежали?



Когда посетителей при входе на выставку попытались приостановить, послышался шум протестующих голосов. Вобрен взял слово, чтобы воззвать к разуму: все смогут пройти, но немного позже. Народу в залах уже слишком много, и надо хотя бы церемонию открытия провести в гармоничной обстановке. В конечном счете его красноречие возобладало над эмоциями толпы, и он вместе с Альдо вновь вернулся в гостиную.

Малый Трианон, стоявший в глубине двора, благодаря гению своего архитектора Габриэля был возведен таким образом, что с южной стороны к аристократическим салонам нужно было подниматься на второй этаж, тогда как на западной стороне они занимали слегка возвышающийся над землей первый этаж, поэтому в них входили по ступенькам разной высоты. Фасад с четырьмя выступающими коринфскими колоннами, которые служили обрамлением для трех больших окон из пяти, был самой прекрасной частью этого изящного особняка из бежевого камня — быть может, самого совершенного из всех шедевров архитектуры второй половины XVIII века. Отсюда был виден французский сад, протянувшийся до круглого пруда, над которым возвышался очаровательный павильон. Со всех сторон Трианон окружали великолепные пейзажи. Высокие своды дворцовых окон выходили на сады: цветочный на севере и ботанический на юге. Так захотел Людовик XV, просвещенный любитель редких растении. Аттик[16], имевший собственную балюстраду, находился над этажом для приемов. Там располагались личные апартаменты. Этот маленький дворец кубической формы совсем не выглядел тяжеловесным, напротив, он был чудесным образцом изящества и элегантности. Юная Мария-Антуанетта, получив его в подарок от мужа, была так очарована, что проводила в нем сначала целые дни, потом, все чаще и чаще, и ночи. В Трианоне она принимала только самых близких друзей — ту самую «клику», которую ей постоянно ставили в вину, занималась перепланировкой садов и приказала построить Деревушку[17] — красивую игрушку для взрослой девочки! В сущности, она покинула свой Трианон лишь тогда, когда ее заключили в тюрьму по требованию народа, который считал этот восхитительный уголок местом развратных оргий…

Альдо тоже обожал дворец королевы. Воздавая должное изумительному Версалю как несравненному шедевру архитектуры и памятнику истинного величия, он проникся нежностью к этой маленькой «драгоценной шкатулке», деликатная грация которой была способна покорить и молодую королеву, и мужчину с хорошим вкусом. Во многом по этой причине — в числе прочих — он решился показать публике столь дорогие ему сокровища.

Облокотившись о балюстраду, он смотрел, как длинная черная машина с шофером и лакеем на подножке останавливается у ступенек, где по распоряжению комитета дежурили лакеи в напудренных париках и в ливреях цветов королевы. Из машины вышли двое: сначала посол Соединенных Штатов Майрон Т. Херрик, старый и верный друг Франции, представлявший одновременно свою страну и мецената Джона Рокфеллера, а затем почетная председательница, которой он галантно помог покинуть автомобиль. За первой черной машиной последовала вторая — председателя Совета министров Андре Тардье[18], приехавшего без всякого официального эскорта.

Силуэт белокурой прелестной княгини Сикст де Бурбон-Пармской, урожденной Эдвиги де Ларошфуко, чьей золовкой была императрица Зита[19], прекрасно соответствовал общей атмосфере выставки благодаря платью из креп-жоржета того нежно-голубого оттенка, к которому питала особое пристрастие Мария-Антуанетта. Этого нельзя было сказать о ее спутнике в строгом черном пиджаке — только седые, словно бы напудренные волосы и яркие голубые глаза дипломата имели некоторую связь с событием дня. Казалось, они были в восторге друг от друга и продолжали оживленный разговор, завязавшийся, очевидно, еще в машине.

Поднявшись на верхнюю ступеньку, где их дожидались члены комитета, княгиня все еще заразительно смеялась, и это задало тон всей церемонии открытия. Раздавались приветствия и комплименты, мужчины целовали дамам руки, и праздничный гомон затих лишь тогда, когда хранитель Версальского дворца Андре Перате произнес короткую приветственную речь, в которой блеснул эрудицией. Затем уже премьер-министр счел своим долгом выразить признательность „Соединенным Штатам Америки и их послу, на что последний, естественно, ответил лестными словами в адрес Франции, и лишь после этого княгиня разрезала голубую ленту, которая преграждала доступ к выставке. Публика с приглашениями столпилась в прихожей и гостиной, доступ в которые был ограничен шнурами из красного бархата. Официальный осмотр начался…

На выставке были в изобилии представлены изображения королевы: картины, бюсты, рисунки. Прекрасное надменное лицо было запечатлено в мраморе, бронзе, алебастре или на полотнах живописцев. Мебель также принадлежала к той эпохе и была взята либо из дворца, либо одолжена у коллекционеров. Книги с гербом или монограммой Марии-Антуанетты вернулись в комнату, которая была библиотекой, а на стенах, затянутых по этому случаю шелком, были размещены ее записочки на бумаге с золотым обрезом и три акварели ее работы. В витринах выставлялись веера, флакончики и очень трогательный экспонат — книжечка с образчиками тканей всех нарядов Марии-Антуанетты. Каждое утро фрейлина приносила ее королеве, которая листала ее и с ее помощью выбирала себе одежду. Искусные портные сумели восстановить по этой книжечке два платья, представленные теперь на манекенах в кружевных перчатках и атласных туфельках. В выставочных залах можно было видеть детские игрушки и маленькие стаканчики, зеркальца, щеточки, гребни, кувшинчики и флакончики из севрского фарфора или серебра. А рядом лежал дорожный несессер, который Марии-Антуанетте так и не пригодился, потому что, в отличие от всех других французских королев, она жила только в Версале и, главным образом, в Трианоне.

Посетители послушно двинулись за хранителем, проводившим экскурсию, а Вобрен, совершенно забыв о выставке, отчаянно любезничал с Леонорой. Альдо оставил их вдвоем и вновь направился в апартаменты королевы. Это были три расположенные рядом комнаты, в каждой из которых стояла витрина с украшениями. Мебели здесь почти не осталось, зато были расставлены торшеры, в свете которых драгоценные камни переливались особым блеском. Витрины располагались таким образом, что охране было отлично видно любого, кто к ним приближался.

Больше всего Альдо стремился попасть в будуар Марии-Антуанетты. Здесь были выставлены самые ценные украшения, и он хотел внимательно рассмотреть алмазную «слезу», лежавшую рядом с его подвесками и браслетами тестя.

Приехав из Венеции только накануне, он вручил свой футляр принцу де Полиньяку, прославленному члену комитета и признанному в высшем свете композитору, которому пришлось на время отвлечься от музыкальных грез. Он был главой семьи, снискавшей некогда особое благоволение королевы Марии-Антуанетты, поэтому ему было поручено принимать будущие экспонаты от коллекционеров в присутствии вооруженных полицейских. Очевидно, подавленный такой ответственностью, принц воспринимал свой долг как неприятную обязанность, от которой не мог отказаться, но жаждал скорее избавиться. Морозини же рассчитывал встретиться со знаменитым ювелиром Шоме, создававшим экспозицию, или хотя бы с его представителем, чтобы при осмотре выставки услышать профессиональные комментарии специалиста. Но сделать этого, к сожалению, не удалось, и теперь Альдо надеялся хотя бы осмотреть экспонаты в одиночестве.

Как он и предполагал, будуар был пуст, если не считать двух полицейских, стоявших в напудренных париках у витрины. Благодаря прихоти королевы будуар стал самым надежным местом во дворце. Избрав бывшую «кофейную гостиную» Людовика XV в качестве своего интимного уголка, она велела закрыть все окна большими зеркалами, стоявшими на полу, и тем самым добилась совершенного спокойствия, потому что из сада невозможно было рассмотреть абсолютно ничего. Здесь установили особый механизм, освещавший будуар исключительно с помощью электричества.

Войдя в комнату, Альдо подумал, что грезит наяву. Королева была здесь! В роскошном атласном платье с кружевами, с плюмажем из страусиных перьев, который был вставлен в высокую напудренную прическу и заколот алмазной булавкой, с веером в руке, она зачарованно смотрела на камни, блиставшие на черном бархате витрины. Эта женщина была такой прекрасной и стройной, величественной и изящной одновременно, что Морозини невольно воскликнул:

— Ваше величество!

«Мария-Антуанетта» вздрогнула и обернулась.

— Господи, как вы меня напугали! — с улыбкой сказала она.

— Простите меня, мадам, я очень сожалею. Впрочем, я мог бы ответить вам тем же. Иллюзия полная…

Действительно, когда она обернулась, он сразу узнал лицо, которое видел на многих фотографиях: это была актриса Марсель Шанталь, сыгравшая несколько месяцев назад роль Марии-Антуанетты в одном из первых французских звуковых фильмов — «Ожерелье королевы». Улыбка молодой женщины потеплела.

— Спасибо. Простите, но могу ли я узнать, кто вы? Я знакома не со всеми членами комитета, — добавила она, увидев сине-белый знак на отвороте его пиджака.

— Я только вчера приехал… вот с этим, — добавил он, указав на подвески нежнейших розовых тонов, — и…

— О! Так вы венецианский чародей, полагаю? Князь Морозини?

— Я чрезвычайно польщен тем, что мое имя известно… Вашему величеству, — сказал он, склоняясь к протянутой ему руке в перчатке.

— Не скромничайте! Вы хорошо знаете, что о вас грезят все женщины с хорошим вкусом! Остальные, впрочем, тоже… Я бы с величайшим удовольствием поболтала с вами, но толпа уже приближается, и мне надо занять свой пост. Я «главный сюрприз» дня! — со смехом добавила она.

Как только актриса направилась навстречу гостям, Альдо вернулся к витрине, наклонился как можно ближе к интересующей его вещице и вынул из кармана ювелирную лупу, с которой никогда не расставался. К нему тут же бросился один из охранников:

— Что это такое?

— Не ключ, не стамеска… просто лупа…

Морозини был опечален: даже на таком расстоянии мощное увеличительное стекло подтвердило возникшее у него подозрение — восхитительное украшение было фальшивым. Одно из всех. К тому же эта «слеза» лежала на самом почетном месте! Неслыханно!

Сунув маленькую лупу в карман, он решил потребовать объяснений от Шоме, который сопровождал приглашенных. Не может быть, чтобы один из величайших ювелиров мира позволил так себя провести! По всей видимости, на это были какие-то причины! Но следовало подождать: уже слышались звуки многочисленных шагов и звучные, четкие пояснения Андре Перате. Толпа приблизилась к апартаментам: изумленные восклицания свидетельствовали о том, что на пороге их встретила реверансом актриса — роскошный двойник королевы. Раздались крики «браво!». В общем хоре заметно выделялся громкий голос премьер-министра: в скором времени прекрасной Марсель Шанталь суждено будет вытеснить из его пылкого сердца столь же красивую, но не столь импозантную Мари Марке, приму «Комеди Франсез»!

Тардье поцеловал ей руку, и его примеру с энтузиазмом последовали другие. Это привело к некоторой сутолоке у входа, и организаторам пришлось приложить усилия, чтобы толпа плавно, по пять человек за один заход, проследовала мимо витрин. Альдо покинул свой наблюдательный пост и пристроился в хвост, высматривая Шоме, но так его и не увидел.

— Он только что уехал, — сообщила мадам де Ла Бегасьер. — Его попросили к телефону, и он выглядел чрезвычайно взволнованным.

— Он ничего не сказал?

— Да нет же. Впрочем, я ни о чем его не спрашивала. Умоляю вас, князь, позвольте мне насладиться этим мгновением покоя, — добавила она, обмахиваясь пригласительным билетом, как веером. — Не забывайте, что сейчас мне предстоит вывести эту веселую компанию в английский сад, где можно будет выпить шампанского. И я боюсь, что на всех не хватит, ведь такого наплыва мы не ожидали!

— Послушайте! Ведь у вас под рукой Полиньяк и, стало быть, шампанское «Поммери»[20]. Попросите

.его срочно доставить еще несколько ящиков! Что же касается печенья…

— Этим занимается Мари-Анжелин! Она уже помчалась к кондитеру за добавкой! Эта святая дева — истинное сокровище! Никогда не устану благодарить маркизу де Соммьер за то, что она нам ее «одолжила».

— И будете совершенно правы, — одобрил Морозини, которого забавляла мысль о том, как изумилась бы любезная дама, узнав о других, совсем не мирных талантах упомянутой святой девы.

В ожидании он решил выкурить сигарету в английском саду, где и в самом деле был натянут огромный тент в сине-белую полоску, под которым располагался буфет, защищенный от любых ударов стихии.

На время выкинув из головы дело о фальшивой «слезе», которое выглядело просто оскорбительным по отношению к тем, кто, подобно ему, героически расстался с подлинными сокровищами, предназначенными лишь для созерцания их владельцев, он мысленно перенесся в свой венецианский дворец, где месяц назад Лиза с поразительной легкостью родила маленького Марко. Всего полчаса страданий, и мальчуган явился на свет — пухленький и громкоголосый. Он сучил ножками, и его рыжие кудряшки позволяли надеяться на возможное сходство с матерью, в отличие от старших, Антонио и Амелии, смуглых черноволосых близнецов — несомненных Морозини. Малыш был настолько мил, что все пришли в полный восторг. И Альдо был первым — едва крошечная ручонка обхватила и зажала его палец. И совсем уж чудо — внезапное преображение близнецов. Стоило им научиться ходить, как отцовский дворец наполнился их криками, играми, беготней, выдумками (не всегда похвальными) и — по мере освоения речи — ораторскими баталиями. В четыре года это была самая сплоченная и самая инициативная парочка в стране, если не во всей Европе. Но когда дверь в материнскую спальню закрылась перед тайной рождения новой жизни, наступила полная тишина: близнецы больше не шумели! Ходили только на цыпочках, а когда им впервые показали Младенца, уставились на него с необычной серьезностью. И Антонио объявил:

— Заботиться о нем буду я! Как старший брат.

Амелия с негодованием возразила:

— Ты ничуть не старше меня!

— Нет, старше, потому что я мальчик!

Династический конфликт пришлось улаживать отцу. Альдо терпеливо объяснил им, что они во всем равны с точки зрения старшинства, но роли у них разные: защита — со стороны Антонио, нежная забота — со стороны Амелии.

— Так вот, — заключил он после пятнадцатиминутной речи, — вы должны быть для этого малыша тем же, что и мы с мамой. Конечно, в уменьшенном варианте. Главное, чтобы вы это понимали. В той мере, в какой вам это доступно, — добавил он, увидев, что дети притихли.

Сначала молчание близнецов его встревожило, но потом он совершенно успокоился. Зато много беспокойств ему стала доставлять жена. До сих пор Лиза была образцовой матерью, проявляя к детям столько внимания и ласки, сколько требуется, но никогда не впадала в крайности. А с появлением этого младенца ее будто подменили. Лиза была чрезмерно нежна с малышом, заявила, что хочет кормить сама — с близнецами это было невозможно! — чем повергла Альдо в состояние глухого недовольства. Он по-прежнему был без ума от жены и испытывал эгоистический страх, что ее восхитительная грудь пострадает от неустанных атак маленького обжоры. Но не посмел ничего возразить, потому что фиолетовые глаза Лизы начинали лучиться, едва один из ее розовых сосков исчезал в жадном ротике младенца. Удрученный супруг в такие минуты удалялся в свой рабочий кабинет с чувством, будто его обкрадывают прямо на глазах.

Вполне естественно, что, когда настало время уезжать в Париж, Лиза категорически отказалась сопровождать мужа:

— Ты должен понять, что я не могу оставить Марко, а он слишком мал для долгого путешествия на поезде!

— Мы, Морозини, привыкли вступать на дорогу приключений, едва открыв глаза! — проворчал Альдо. — Добрая пинта молока, и можно поднимать парус!

Лиза расхохоталась:

— Ты не преувеличиваешь?

— Ну разве совсем чуть-чуть! Но ведь и ты перебарщиваешь: нам предстоит поездка не в вагоне для скота, а в «Восточном экспрессе».

— Я знаю, но у меня может пропасть молоко из-за самого пустячного происшествия! А младенцу оно необходимо…

— В таких ситуациях из тебя вылезает истинная швейцарка! — разочарованно вздохнул Альдо.

— Тебя это не устраивает? — осведомилась Лиза, и глаза ее вспыхнули гневным огнем.

— Ты хорошо знаешь, что меня устраивает все, но эта выставка будет чем-то вроде семейного собрания: помимо тетушки Амели и Мари-Анжелин, которым не терпится взглянуть на наше сокровище, практически согласился приехать твой отец, и не исключено, что твоя бабушка тоже отважится на поездку! Так что, по-прежнему нет?



— По-прежнему нет. Я боюсь за Марко, он такой слабенький…

— Восемь фунтов при рождении! Неужели мало?

— Да нет… но что-то подсказывает мне: нам лучше остаться здесь. Папа и бабушка смогут заглянуть к нам на обратном пути!

— Насчет нашей дорогой старушки я еще могу согласиться, но Морицу это совсем не с руки. Я никогда не слышал о том, что кратчайший путь из Парижа в Цюрих проходит через Венецию!

— Не беспокойся! Он к нам приедет. Хотя бы в сентябре, на крестины!

Настаивать было бесполезно. Побежденный и поэтому еще более недовольный Альдо отправился в Париж один, в очередной раз доверив магазин дорогому Ги Бюто, своему бывшему наставнику, который теперь чрезвычайно успешно управлял делами Морозини, и секретарю — Анджело Пизани. А также жене, которая в течение нескольких лет была самой превосходной его сотрудницей в облике голландки Мины Ван Зельтен, плохо одетой и блеклой девицы с обширной эрудицией[21]… С той поры многое изменилось, из куколки выпорхнула бабочка, теперь Лиза была женой, возлюбленной, лучшей подругой, советчицей и матерью троих его детей. Он питал к ней безграничную любовь, хотя два раза все же пробил небольшую брешь в их браке[22]. Альдо было очень горько, что его лишили первенства из-за бутуза ростом в пятьдесят сантиметров, который вольготно расположился в завоеванной стране — при молчаливом одобрении всех близких, распростертых ниц. Он ведь и сам входил в их число. Это был «его сын», он им гордился. Вот только в свою спальню Лиза его не допускала — как же, молоко! — и он очень страдал от этого…

Сигарета, о которой он забыл, догорев, обожгла ему пальцы, и это вернуло Альдо к реальности. К тому же громко зазвучали голоса людей, вырвавшихся из дворца и устремившихся к полотняному павильону — всем хотелось подкрепиться!

Светские приемы всегда казались ему очень странным социальным феноменом. Едва на горизонте возникал буфет, как самые элегантные и воспитанные люди слетались к нему, словно стая саранчи. Конечно, после долгих церемоний наподобие аристократической свадьбы, бесконечных заседаний и нудных речей пустота в желудке возникает почти у каждого, и это служило неким оправданием. Вот как сейчас: гости, завершив официальный осмотр выставки, хлынули в английский сад столь плотными рядами, что Морозини едва успел встать за дерево из опасения, что его просто сметут. Посетители Трианона, вынужденные молчать довольно долгое время, пока академик излагал им научные факты и гипотезы, теперь не закрывали рта. Все это напоминало гудящий рой, изгнанный из улья… И вдруг сквозь неясный шум множества голосов прорезался отчаянный крик. Все замерли…

Секундное оцепенение сменилось хором громких возгласов и даже воплей. Некоторые женщины рыдали. Одна лишилась чувств, а толпа, расступившись, образовала подобие круга. Морозини устремился вперед, без излишних церемоний пробивая себе дорогу, и оказался рядом с Вобреном, стоявшим в первом ряду.

— Что происходит?

Но он уже и так увидел: в центре круга на земле ничком лежал человек с кинжалом в спине… Странное дело: лезвие вонзилось в тело жертвы через карнавальную полумаску из черного бархата, как будто прикрепленную к его спине. Удар пришелся в одно из отверстий для глаз. Заинтригованный Альдо склонился и протянул руку, но молодой человек из тех, кто обеспечивал — кстати, не слишком успешно! — охрану порядка, остановил его:— Не надо ничего трогать, месье. Следует дождаться полиции…

— Я знаю, но мы должны убедиться, что этому человеку уже нельзя помочь, что он на самом деле мертв…

— Не сомневайтесь. Достаточно посмотреть, откуда торчит нож. Он вошел в сердце…

Безмолвие неподвижной потрясенной толпы раздражало Морозини. Ему хотелось что-то предпринять! Жиль хотя бы утешал заливавшуюся слезами Леонору. Он отвел ее к каменной скамье, бережно усадил на нее и нежно похлопывал по руке. Между тем муж красавицы сохранял полное бесстрастие. Стоя в двух шагах от Альдо и небрежно опираясь на трость, он поглядывал на премьер-министра и хранителя, которые спокойно беседовали, в то время как охранники выставки торопились занять все ключевые позиции в ожидании коллег из полиции Версаля. Те не замедлили явиться. Альдо же подошел к шотландцу, чье поведение выглядело по меньшей мере странным: он даже не пытался помочь своей прекрасной супруге, а предоставил эту возможность другому мужчине, не скрывавшему своих истинных чувств.

Кроуфорд был рослым массивным человеком, у которого фигура и голова как будто принадлежали к разным историческим эпохам. Великолепно сшитый и, несомненно, английский костюм вполне соотносился с XX веком, а седеющие волосы, обрамлявшие большую лысину и спадавшие на ворот пиджака, крупный нос и живые глаза за стеклами маленьких круглых очков в золотой оправе придавали ему явное сходство с Бенджамином Франклином[23]. Такой контраст нисколько не смущал Кроуфорда, напротив, он это подчеркивал и уверял даже, что трость с золотым набалдашником, необходимая ему из-за легкой хромоты, когда-то принадлежала отцу громоотвода, с которым он находится в отдаленном родстве.

Увидев рядом с собой Альдо, он взглянул на него поверх очков, улыбнувшись одними губами.

— Странная история, не находите? Не выпить ли нам чего-нибудь покрепче, чтобы прийти в себя?

— Почему бы и нет? В этом желании мы не одиноки…

Действительно, многие жаждущие, на короткое время забыв о буфете, поспешили вспомнить о нем. Жиль Вобрен в числе первых раздобыл бокал шампанского и теперь бережно отпаивал свою даму сердца.

Кроуфорд и Альдо едва успели опрокинуть по стаканчику, как за ними явился полицейский: на место преступления только что прибыл комиссар Лемерсье, который желал видеть всех свидетелей драмы.

— Вы здесь присутствовали, — громко заявил он. — Следовательно, не может быть, чтобы никто ничего не видел. Особенно те, кто находился рядом с несчастной жертвой. Поэтому я и мои инспекторы допросим вас поочередно, чтобы сравнить ваши показания. Это займет некоторое время, за что я прошу у вас извинения, но обойтись без этого невозможно!

Никаких возражений не последовало. Шеф версальской полиции был круглым, как шар, и с котелком на голове, что придавало ему некоторое сходство с грушей. Он был энергичен, хотя находился в дурном настроении. Поговорив всего несколько минут с премьер-министром и американским послом, он отпустил их и заявил, что ему нужны члены комитета, которые должны подняться вместе с ним в Трианон, где их допросят при закрытых дверях, чтобы никто не мешал.

Пока все возвращались к маленькому дворцу, Мари-Анжелин подобралась к Альдо и повисла на его руке с блаженной улыбкой, совершенно неуместной в данных обстоятельствах.

—Убийство! Здесь, в Версале! — весело проговорила она. — Разве это не потрясающе?

— Счастье еще, что вы не сказали «чудесно»! Неужели вам не совестно, Мари-Анжелин?

Она сморщила свой длинный нос, одновременно придерживая на завитых волосах, делавших ее похожей на барашка, соломенную шляпку, которая едва не съехала под порывом ветра.

— Вовсе нет! Я предчувствую, что нас ждет одно из наших любимых приключений!

— Говорите уж лучше «ваших». И я не вижу ничего романтичного в убийстве довольно пожилого человека, который, весьма возможно, решил просто полюбоваться на дворец.

— Ничего романтичного? А черная маска, которую комиссар положил в карман, что вы об этом скажете? Я уверена, на обороте что-то написано.

Хуже всего было то, что она, похоже, говорила правду, и Морозини сам об этом задумывался. Одаренная богатым воображением, всегда готовым воспламениться, План-Крепен, как называла ее маркиза де Соммьер, всего лишь высказывала вслух его собственные мысли. Разве не он несколько минут назад инстинктивно протянул руку к маскарадному атрибуту, появившемуся столь драматическим образом? Насколько он мог судить, жертвой оказался человек ничем не примечательный, одетый вполне прилично, чтобы не слишком выделяться в столь элегантном обществе, но без каких-либо знаков отличия. Обычная комплекция, заурядная и, пожалуй, неблагородная внешность, никаких ленточек в петлице… Кто это мог быть?

Альдо быстро понял, что на комиссара Лемерсье в разгадке тайны рассчитывать не стоит — с посторонними лицами тот не поделится никакой информацией. Полицейский с холодной вежливостью задавал краткие четкие вопросы различным членам комитета, и это было в некотором роде подвигом, потому что все порывались заговорить одновременно, правда, без видимой пользы. Никто не видел момента убийства.

— Людей было великое множество, — пояснил Морозини, когда очередь дошла до него, — и на подступах к буфету даже возникла давка. Этим и воспользовался преступник. Какое-то мгновение тело, видимо, оставалось на ногах, поскольку его невольно поддерживали другие присутствующие. — Как случилось, что произошел подобный наплыв публики? Любая выставка такого рода, особенно в Версале, предназначена только для… элиты.

Последнее слово комиссар произнес с презрительной гримасой. Очевидно, он разделял левые идеи… или досадовал на то, что не получил приглашения. Это была явная ошибка устроителей, ведь к его услугам пришлось прибегнуть еще до открытия выставки. Возможно, существовала даже какая-то связь между безумным скоплением народа и тем фактом, что шеф версальской полиции отсутствовал на этом мероприятии. Впрочем, комиссар требовал ответа.

— Комитет разослал триста сорок приглашений, — сказал Альдо. — Но, похоже, в типографии напечатали больше…

— Что это за типография?

Пояснения дал Жиль Вобрен: типография принадлежит господину Кроуфорду.

— Я поговорю с ним, — произнес Лемерсье. — Однако вернемся к вам, — добавил он, с явным раздражением повернувшись к Альдо. — Если я правильно понял, здесь выставлены и ваши драгоценности?

— Да, совершенно верно! Наверху находится пара алмазных подвесок из моей личной коллекции.

— И вы к тому же… венецианец?

Еще один вопрос, который не слишком понравился Альдо, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы ответить миролюбивым тоном:

— Это так. Вас что-то не устраивает?

— Может быть, некая аналогия… У вас ведь это в большом ходу? — спросил Лемерсье, вынув из кармана маску.

— Во время карнавала — безусловно, но не в повседневной жизни. Мы нормальные люди, комиссар. Могу я взглянуть на нее?

— Разумеется, нет! Это важная улика. Стало быть, вы… коллекционируете драгоценности? Это требует больших средств…

О! Морозини обладал весьма чувствительным слухом и прекрасно уловил сильное раздражение, сквозившее в голосе шефа версальской полиции, но ответить не успел: Мари-Анжелин, чьи предки совершали Крестовые походы, всегда держала наготове горячего скакуна, чтобы броситься на помощь тем, кого любила. И она без промедления вскочила в седло:

— Мой кузен — самый известный в Европе эксперт по историческим украшениям…

— И не только в Европе, — вставил Вобрен. — Нет ничего странного в том, что у него есть своя коллекция. Следовало бы удивляться, если бы ее не было…

Полицейский скривил рот, что означало у него улыбку, в которой, однако, не было и тени любезности.

— Что ж, вас тут, кажется, очень ценят, месье! Напомните мне ваше имя?

— Морозини!— Именно так! Если вы позволите, я хотел бы взглянуть на драгоценности. В частности, на те, что принадлежат вам. Как вы их назвали?

— Подвески! — бросил Альдо, которому показалась подозрительной эта внезапная забывчивость. — Иными словами — серьги… Не путайте с подвесками для канделябра.

Эта реплика вылетела у него неожиданно, и ответом ему был ледяной взгляд, обладавший цветом и прочностью гранита.

— Спасибо за то, что вы снизошли к моему невежеству. А теперь пройдемте туда.

Все направились к главной витрине, возле которой по-прежнему дежурили псевдолакеи в напудренных париках. Альдо протянул руку, чтобы показать свое сокровище, и вдруг отдернул ее с возгласом:

— «Слеза»! Она исчезла!

Действительно, между подвесками Морозини и браслетами Кледермана зияла пустота, осталась только карточка с номером украшения в каталоге. Между тем двойные защитные стекла со стальной сеткой были нетронуты — ни малейшей трещины… Лемерсье среагировал сразу:

— Какая слеза?

— Лежавшая здесь драгоценность: сережка без пары, сделанная из двух очень красивых бело-голубых алмазов… Вы куда-нибудь отлучались отсюда? — спросил он, повернувшись к охранникам, но комиссар тут же перехватил инициативу: (

— Прошу вас! Вопросы здесь задаю я, и это моя работа! Ну? Так вы куда-нибудь отлучались?

Лжелакеи стали пунцовыми, Один из них с видимым смущением пробормотал, что на минутку отлучался в туалет. Второй, еще более багровый, признался, что подбежал к окну, когда раздались крики…

— Но я отошел всего лишь на десять метров…

— Этого вполне достаточно! И, разумеется, вы никого не видели?

— Ну… в общем, нет! Я смотрел в сад…

— А в это время кто-то пришел сюда с ключом от витрины, открыл ее, забрал то, что хотел, и спокойно улизнул? Браво! Хорошенькая охрана! Об этом мы еще поговорим. Пока же надо выяснить, кто имеет ключи…

Ювелир Шоме выступил вперед.

— Хранитель и я. Две связки с тремя ключами. Вот мои. Возможно, кто-то сделал копии. Добавлю, что все это меня удивляет. К чему столько трудов, чтобы украсть только одну драгоценность… к тому же фальшивую!

— А, значит, я не ошибся, когда заподозрил подделку, — вставил Альдо. — Копия действительно прекрасная, но не скрою от вас, друг мой, мне крайне неприятно, что фальшивка занимала почетное место между двумя украшениями, истинность которых подтверждается как самой историей, так и качеством камней…

— Это означает, что вор прельстился блеском! Однако мне непонятно, почему он унес столь жалкую добычу и пренебрег драгоценными подвесками этого господина, — саркастически произнес Лемерсье, тщательно выговаривая все слова. — Или этими великолепными браслетами. Кому они принадлежат?

— Швейцарскому банкиру Морицу Кледерману, — не подозревая подвоха, ответил ювелир. — Сам он отсутствует, но его здесь представляет зять, князь Морозини…

— Неужели? Как интересно! В таком случае в ближайшем будущем нас ожидают долгие и плодотворные беседы…

Глаза у него заблестели, как у кота, увидевшего поблизости упитанную мышку. Он чуть было не облизнулся. Альдо подавил вздох, пытаясь в очередной раз угадать, чем именно он вызывает рефлекторную неприязнь у любого полицейского во всех уголках мира. Естественно, кроме Венеции и Нью-Йорка, где он прекрасно ладил с Филом Андерсоном, шефом местной полиции. Правда, в Лондоне и в Париже он тоже в конечном счете завязал прочную дружбу с суперинтендантом Уорреном и дивизионным комиссаром Ланглуа, но это стоило ему неимоверных трудов. Прямо рок какой-то! С этим Лемерсье он определенно не желал вступать в какие бы то ни было отношения, но следовало ответить на брошенный ему вызов.

— С удовольствием, — заявил он. — Добавлю, что мне хотелось бы узнать, по какой причине эту фальшивую «слезу» допустили на выставку.

— Ваш интерес понятен, но позвольте мне сохранить это в тайне! У нас будут другие темы для разговора. А пока извольте сообщить свои координаты присутствующему здесь инспектору Бону и явиться завтра после полудня ко мне в управление полиции, адрес которого вам сообщат. Ровно в три часа!

— Но послушайте, комиссар, — взорвался Жиль Вобрен, — вы что же, действительно полагаете, будто князь Морозини связан с этой странной кражей или с убийством? Мы все можем поклясться, что он находился в саду вместе с нами… весьма далеко от места преступления… идет ли речь об ударе ножом или о воровстве!

— Это правда! — веско подтвердил Кроуфорд. — Я тоже могу поклясться, как и моя жена… и все прочие…

Лемерсье сморщил нос и неучтиво фыркнул.

— Благодарю вас, но я один вправе решать, какое направление примет расследование. Можно быть преступником, даже не прикоснувшись к орудию убийства или к отмычке! Итак, месье Морозини, я жду вас завтра, как условлено. А вы, господа, не волнуйтесь, ваша очередь тоже наступит!

С этими утешительными словами комиссар Лемерсье нахлобучил котелок и направился в сад к своим сотрудникам, которые опрашивали мелких сошек, так как важные персоны давно были отпущены! Включая, естественно, и защищенного своим дипломатическим статусом посла Внешней Монголии, хотя тот обозвал полицейских «желтозубыми псами» и засмеялся, вернее, залаял в лицо самому Лемерсье!


Глава 2

ПОЯВЛЕНИЕ СТАРОГО ДРУГА

Сверкающий медными заклепками старинный черный лимузин фирмы «Панар amp;Левассор», за рулем которого сидел Люсьен, шофер маркизы де Соммьер, двигался по направлению к парку Монсо. Сидевшая рядом с Альдо Мари-Анжелин замкнулась в совершенно непривычном для нее молчании: обычно она изливала свое негодование многословно, но сейчас не произнесла ничего! Ни единого слова! Держась очень прямо и ухватившись рукой в перчатке за голубую петлю, которая позволяла сохранять равновесие при толчках автомобиля на дорожных выбоинах, она с суровым видом смотрела, как мимо окна проплывает знакомый пейзаж. Альдо сначала немного удивился, но потом возблагодарил Бога за эту милость: он готовился к бурному сольному концерту на тему о нынешних варварских временах, а его наградили божественным безмолвием, и ему даже удалось вздремнуть…

Как только машина остановилась во дворе фамильного особняка, План-Крепен вынырнула наружу и устремилась в дом. Морозини спокойно последовал за ней, удивляясь тому, что не слышит ее пронзительного голоса: пролетая через анфиладу комнат, она обычно излагала хронику текущих событий и сейчас должна была приступить к филиппике о происшествии в Трианоне. Неужели тетушки Амели нет дома? Но нет, вот и прозвучало ее контральто:

— Прекрасно! А теперь успокойтесь!

Она и в самом деле была здесь, восседая в своем ротанговом кресле из Манилы, на подушках, обитых цветастым ситцем, посреди зимнего сада, с бокалом шампанского в руке — все согласно ритуалу. Ибо это действительно был самый настоящий ритуал: после пяти вечера маркиза де Соммьер, ненавидевшая чай, заменяла его тем, что называла «напитком королей», который, впрочем, охотно делила с любым гостем, навестившим ее в этот священный час. Подойдя к ней, Альдо получил свой бокал, который наполнила Мари-Анжелин. Взяв руку тетушки в кружевных митенках[24] «шантильи», он поцеловал тонкие пальцы, унизанные алмазными перстнями, которые стоили целого состояния.

— Садись и передохни!

— О, я уже вполне передохнул, тетя Амели! Мне хватило времени, проведенного в машине. Вам никогда не приходила в голову мысль поменять автомобиль?

— Поменять коллекционную вещь на кучу бездушных железок только ради удовольствия приехать на пятнадцать минут раньше других… или вообще никуда не приехать, разве что в клинику? Это разбило бы сердце моему старому Люсьену… и даже мое сердце, если хочешь знать. Однако хорошо же тебя вознаградили за твое великодушие! Лучше бы ты последовал примеру тестя и поручил своему секретарю сопровождать эти камешки.

— Нет. Как только они покидают сейф, я должен наблюдать за ними сам… и еще я подумал: может быть, вам будет приятно увидеть меня?

Маркиза взяла инкрустированный изумрудами; лорнет, который висел среди ее многочисленных цепочек, пристально взглянула на своего внучатого племянника, потом улыбнулась.

— Как будто ты этого не знаешь, — произнесла она с нежностью, которую редко выказывала открыто. — И замечу тебе, что ты меня не поцеловал.

— Похоже, к вам сегодня приходил парикмахер, и я боялся испортить это великолепное произведение искусства, — сказал он, показав на валик серебристых волос с рыжеватыми прядками, благодаря которому маркиза напоминала Сару Бернар в расцвете славы. — Но если вы мне позволяете…

Он встал и поцеловал напудренную щеку старой дамы, которая чмокнула его в ответ.

— Ммм! Всегда приятно целовать такого красивого молодого человека! — удовлетворенно хмыкнула она. — Итак, на чем мы остановились?

— Вы говорили, что…

Альдо не успел закончить: дворецкий Сиприан принес визитную карточку на маленьком серебряном подносе. Взяв ее, маркиза де Соммьер радостно воскликнула:

— Пусть войдет, боже мой! Пусть войдет поскорее!

Мгновение спустя в зимнем саду появился дивизионный комиссар Ланглуа, который был встречен тремя улыбками. Полуседой, стройный, в элегантном костюме цвета морской волны и с васильком в петлице, он вполне оправдывал свое прозвище «денди с набережной Орфевр[25]». Поцеловав руку сначала маркизе, потом Мари-Анжелин, он обменялся рукопожатием с Альдо.

— Счастлив вновь видеть вас, Морозини! Но я был бы еще счастливее, если бы за вами не тянулись всегда эти невозможные истории! Такое впечатление, что вы их приманиваете…

— Я ничего не приманиваю, дорогой мой. Они сами на меня валятся! Кто бы мог подумать, что тупой полицейский заподозрит меня непонятно в чем из-за выставки, в которой я принимаю участие как один из благотворителей! Но каким образом, черт возьми, вы узнали об этом?

— Это работа План-Крепен! — объяснила маркиза. — Она позвонила мне из Версаля и рассказала о том, что происходит, после чего я обратилась за советом к моему старому другу Ланжевену, вашему «доброму наставнику», дорогой Ланглуа… и вы не сочли за труд явиться лично! Это очень мило.

— В прошлом году ваш племянник «не счел за труд» сделать гораздо большее и очень мне помог. Гак что это вполне естественно! Как поживает княгиня Лиза?

— Она нянчится с младенцем! — проворчал Альдо. — И так увлеченно, что у меня порой возникают сомнения, существую ли для нее я!

— Вам это не повредит! — смеясь, возразил полицейский. — Женщины всегда слишком баловали вас! А теперь поговорим о том, из-за чего я пришел сюда! Прежде всего, не совершайте ошибку и не принимайте моего коллегу Лемерсье за идиота. У него жуткий характер — недаром его прозвали «старым дикобразом», но он превосходный полицейский с изумительным чутьем…

— В таком случае он подхватил насморк! — буркнул злопамятный Альдо. — Я находился в километре от будуара королевы и от места убийства. Сверх того, — даже если допустить, что я действовал через подручных, как намекнул Лемерсье, — какой интерес представляет для меня, безусловно, очень красивое, но фальшивое, по словам самого Шоме, украшение? Чтобы зачислить меня в подозреваемые, ему хватило одной гениальной мысли: я родом из Венеции, как и бархатная полумаска, пришпиленная к спине несчастного, о котором я не знаю ровным счетом ничего…

— Его звали Гаспар Тизон, и он работал в версальских архивах, — уточнил Ланглуа.

— В списке гостей он не фигурировал, — бросила Мари-Анжелин. — И, следовательно, оказался в Трианоне по одному из тех из фальшивых приглашений, которые так прекрасно скопированы с настоящих. К тому же мы не знаем, откуда они взялись! Типограф, которому позвонила мадам де Ла Бегасьер, был категоричен: напечатано триста сорок билетов и ни одним больше!

— Значит, их напечатали в другом месте, — сказал Альдо, — но заказать их мог только член комитета…

— Это дело Лемерсье, — отрезал Ланглуа, — и не советую вам вмешиваться. Хорошо уже и то, что он соблаговолил поделиться со мной как с коллегой некоторыми сведениями! Вероятно, вы не знаете, но полиция департамента Сены и Уазы никак не зависит от парижской. Я подчиняюсь столичной префектуре, Версаль — префектуре департамента, и так же обстоит дело со всеми региональными центрами. Аналогичное положение и в сфере юстиции: все знают, что версальские суды отличаются большей жесткостью в сравнении с парижскими.

— Несомненно, — произнесла маркиза, вновь наполнив свой бокал шампанским, — но ведь и Министерство внутренних дел, и хранитель печати находятся в Париже. Разве это не верховная власть?

— Полностью согласен с вами. Но поймите… мы стараемся не мешать друг другу и соблюдать некоторую автономию. Которую порой некоторые полицейские ревностно отстаивают — именно так обстоит дело с Лемерсье.

— Понятно, — вздохнул Альдо. — Значит, завтра мне придется явиться в полицию по его вызову. Адвоката с собой брать?

У него была такая унылая физиономия, что комиссар рассмеялся.

— В этом нет необходимости. Что до «вызова», естественно, вы можете его игнорировать. Но я бы вам очень советовал пойти на встречу с Лемерсье. Выказав любезность по отношению к нему, вы, может быть, пробудите в нем желание зарыть топор войны.

— Будем надеяться, что вы окажетесь правы!


Но Ланглуа ошибся: этого не случилось. Ровно в три часа Морозини вошел в очень красивое административное здание на Парижском проспекте, где размещалось полицейское управление Версаля. Он подумал, что этот особняк XVIII века должен занять почетное место — наряду со Скотланд-Ярдом и другими памятниками во славу защиты прав человека — в его будущей документальной книге о полицейских участках в разных странах мира. Материала у него набралось уже более чем достаточно!

Восхитительный особнячок — просто восхитительный, хотя и не в самом хорошем состоянии! Полицейский в униформе доложил о приходе Морозини, и когда тот оказался в начальственном кабинете, ему пришло в голову, что делать здесь ремонт — пустая трата денег. Ланглуа, облагородивший свою резиденцию благодаря великолепному ковру и расставленным повсюду цветам, превратил бы в конфетку эту комнату с высокими окнами и элегантными панелями на стенах. А тут они были оклеены мерзкими серыми обоями!

К счастью, утопающий в бумагах письменный стол, за которым усердно что-то строчил Лемерсье, не был подписан именем Ризенера, что стало для Альдо некоторым утешением. Он получил возможность свободно оглядеться, потому что хозяин кабинета, казалось, не заметил его прихода и продолжал как ни в чем не бывало работать с документами. Благоразумно подавив желание сесть на стул и закурить сигарету, Альдо с поистине римским стоицизмом застыл напротив великого человека и позволил себе раздраженно кашлянуть только через минуту. Лемерсье наконец поднял голову.

— А, это вы!

— Вас это удивляет? Мне кажется, вы сами назначили…

— Да, но я, откровенно говоря, не ждал вас…

— Когда мне назначают встречу, комиссар, я имею привычку являться в условленное время. Или же вы оказали мне честь забыть меня?

Любезная улыбка не могла скрыть дерзости тона, что прекрасно уловил полицейский. Его карие глаза еще больше округлились, а брови сдвинулись.

— О нет! Присядьте! Я буду к вашим услугам через минуту…

Это было сказано почти вежливо, и Альдо начал думать, что дело идет к примирению. Он уже был готов рискнуть и попросить разрешения закурить, но тут зазвонил телефон.

— Простите! — сказал Лемерсье и, отложив ручку, взял трубку.

Вдруг лицо его побагровело, и он завопил:

— Что вы говорите? Где? Хорошо, еду! Трубка жалобно пискнула, когда ее с размаху шмякнули на место. Альдо встал.

— Какие-то затруднения? Я могу зайти позже… или в другой день? — вкрадчиво произнес он.

Ему показалось, что Лемерсье готов вцепиться в него, однако комиссар внезапно успокоился и обрел свой естественный цвет лица.

— Нет! Я попрошу вас поехать со мной. Вам это будет интересно.

Они мгновенно спустились во двор, где их уже ждал полицейский автомобиль — в двух шагах от такси, на котором приехал Морозини. Полицейский метнул иронический взгляд на своего спутника:

— Вы не отпустили машину? Кто вам сказал, что вы на ней уедете, и что я не задержу вас?

— На всякий случай! Я об этом даже не подумал! — небрежно бросил Альдо.

— Так отпустите ее! Я же сказал, что забираю вас с собой.

— Куда вы меня отвезете? В тюрьму?

— Нет. В Трианон. Произошло еще одно убийство…


На сей раз жертвой стал один из садовников. Он лежал ничком возле прелестного Французского павильона, расположенного на краю сада с тем же названием. Его соломенная шляпа отлетела к тачке с клубнями левкоев, из спины торчал кинжал, пробивший насквозь карнавальную полумаску черного бархата…

— Опять? — воскликнул Морозини, увидев ее. — Должно быть, убийца держит лавку карнавальных принадлежностей!

Человек, стоявший около трупа на коленях, — несомненно, судебный медик, — знаком призвал к молчанию:

— Он умер всего лишь час назад. Тело еще теплое… Врач осторожно вытащил орудие убийства — обыкновенный кухонный нож — и положил на поданный комиссаром платок. Затем он перевернул полумаску и, прочитав надпись на обороте, присвистнул от удивления.

— Боже милосердный! В первый раз вижу такое! Лемерсье, проглотив ругательство, протянул маску Морозини:

— Что скажете?

— Садовник стал жертвой оплошности. А что было написано на первой маске?

— Сейчас она в лаборатории, но текст ее, написанный, как и этот, заглавными буквами, гласил: «Маски спадут, и королева наконец будет отомщена!»

— Вот как? Я бы сказал, это удивительно. Действительно, послание выглядело точно таким, как и первое, — за исключением того, что вторая фраза была зачеркнута, а сверху имелась приписка: «Сожалею! Это ошибка!»

— Ошибка! — бушевал Лемерсье. — Значит, этот тип избрал жертвой не того человека и слишком поздно заметил это?

— Видимо, так и есть, — отозвался врач. — Под маской есть вторая рана.

— Иными словами, — добавил Морозини, — нас ждет продолжение. Как зовут несчастного?

Ответил ему главный садовник, успевший прибежать на место преступления:

— Его зовут… звали Анель, Фельсьен Анель, тридцати лет от роду. Он работал здесь недолго, но проявил себя очень хорошо…

— Женат? Есть дети?

— Насколько мне известно, нет!

— Но как же можно ошибиться в выборе жертвы? — возмутился Альдо. — Это означает, что убийца не знаком с тем, кого хочет заколоть? Или же его ввела в заблуждение эта соломенная шляпа? Он же напал сзади…

— Если мне понадобится знать ваше мнение, я поинтересуюсь им! — рявкнул комиссар. — А пока необходимо задержать на входе всех этих людей, которым не терпится узнать, что здесь произошло…

Действительно, в интересах следствия в Малый Трианон временно не пускали посетителей, поэтому пришлось закрыть Сент-Антуанские ворота, которые вели к дворцу и к Деревушке королевы. Но огромная толпа, движимая любопытством, легко обошла препятствие, пройдя через парк, дворец и Оружейную площадь. Разъяренный Лемерсье встал стеной на пути зевак и приказал немедленно поставить заграждения. Доступ был разрешен только членам Организационного комитета, и вскоре появились трое — мадам де Ла Бегасьер, Квентин Кроуфорд и леди Мендл. Опасаясь за судьбу выставки и находясь поблизости, у самой кромки парка, они хотели удостовериться, что все экспонаты охраняются должным образом, и оказать посильную помощь, если в таковой появится необходимость.

Мадам де Ла Бегасьер рыдала, но продолжала сквозь слезы спорить с Кроуфордом, который пытался успокоить ее.

— Нам лучше как можно скорее закрыть «Магию королевы» и вернуть коллекционерам их драгоценности. Иначе все это кончится катастрофой! — воскликнула она.

— Это было бы безумием! Мы столкнулись с ужасным стечением обстоятельств, но отказываться от выставки нельзя. Подумайте, каких трудов нам стоило создать ее! И не забывайте о том, что Версалю необходимы средства для реставрации обоих Трианонов и Деревушки королевы!

— Я думаю, что ваше «несчастное стечение обстоятельств» могло бы даже принести определенную пользу, — заметила леди Мендл. — Закроем экспозицию на несколько дней, пока полиция не закончит свою работу, а потом начнем пускать посетителей вновь. Два убийства, произошедшие за короткое время на прилегающей к выставке территории, принесут грандиозные сборы!

— Как вы циничны, дорогая! Просто невероятно циничны, — простонала графиня, сморкаясь в платок. — Использовать для получения прибыли такую драму! Я убеждена, милый князь, — добавила она, повернувшись к Альдо, — что вы хотите как можно быстрее забрать то, что принадлежит вам… и вашему тестю.— Никакой спешки нет! Но вот что мне хотелось бы узнать: что-то было украдено, когда убийца совершал свое второе, «ошибочное», преступление?

— Мы все проверили, ничего не пропало, — заявил инспектор Бон, только что закончивший осмотр витрин.

Кража по-прежнему оставалась полной загадкой, поскольку все, кто имел связки ключей, утверждали, что держали их либо у себя в кармане, либо в собственном кабинете…

Полицейские, завершив необходимые следственные действия, распорядились унести тело садовника. Место преступления отгородили ленточкой, и Лемерсье, отдав распоряжения своим людям, предложил Альдо подвезти его.

— Тогда на стоянку такси, ведь свою машину я отослал по вашему приказу.

— Вы так торопитесь? — вмешалась леди Мендл. — Мне кажется, что комитету — по крайней мере, той его части, что действительно работает! — следует срочно собраться. Напоминаю вам, что через две недели должен состояться концерт и праздничный ужин в Деревушке. Полагаю, отменить их будет трудно: приглашения давно разосланы, и почти все гости подтвердили свое согласие на участие в мероприятии.

— Да, это же истинная правда! — простонала мадам де Ла Бегасьер. — А я совсем забыла. Что мы будем делать? Вообразите, что этот преступник, который не способен даже понять, кого убивает, вновь примется за свое грязное дело во время празднества!

Эта бедная женщина, которая обладала прекрасным характером и в обычные дни была отличным организатором, теперь совсем потеряла голову и сломилась под тяжестью случившегося. Ей ответил лорд Кроуфорд:

— Нет никаких причин отменять концерт и ужин. Слишком много средств было потрачено. Но надо обязательно отправить приглашение комиссару Лемерсье.

Когда тот дал согласие, леди Мендл предложила всем собраться завтра у нее за ужином.

— Я живу на вилле «Трианон», на краю парка. Вы к нам присоединитесь, комиссар?

Лемерсье поклонился:

— Благодарю вас, мадам, но боюсь, у меня будет слишком много работы. Как бы там ни было, держите меня в курсе ваших решений. А теперь едем, князь, если вы не раздумали. Я прикажу, чтобы вас доставили домой, — торопливо добавил он.

Альдо охотно задержался бы, но ему совсем не хотелось перечить комиссару, который вроде бы смягчился, поэтому он попрощался с членами комитета и последовал за Лемерсье. Он уже садился в машину, когда леди Мендл крикнула ему:

— Если Адальбер в Париже, привезите его! Морозини взглянул на нее с удивлением:

— Адальбер? Вы имеете в виду Видаль-Пеликорна?

— У меня только один знакомый с таким именем! — смеясь, ответила она. — Полагаю, у вас тоже. И я его знаю с давних пор! Будьте же добры, приезжайте вместе с ним.

— С удовольствием!

Это и в самом деле была хорошая новость! Он собирался расспросить комиссара об этой англичанке, которую впервые увидел накануне открытия выставки, но Адальбер расскажет ему гораздо больше, поэтому он решил воспользоваться наметившимся благоприятным сдвигом в отношениях с шефом версальской полиции и затронуть еще одну занимавшую его тему.

Действовать следовало с осторожностью, и он начал издалека:

— Если это не помешает вашему расследованию, мне хотелось бы узнать…

— …историю с фальшивым украшением, которое так заинтересовало вас.

— Браво! Вы просто читаете мысли…

— Большой заслуги тут нет: это единственное, что могло бы иметь для вас значение, раз вы никак не связаны с кражей… и убийством. Что ж, я вас удивлю. Во время подготовки к выставке ювелир Шоме получил письмо от некоей мадемуазель Каролин Отье. Она сообщала, что ее семье принадлежало алмазное украшение Марии-Антуанетты, которое было затем украдено, и осталась только копия, сделанная ее дедом. Мадемуазель Отье попросила выставить эту копию вместе с другими драгоценностями в надежде, что вор или, по крайней мере, нынешний владелец как-то обнаружит себя, увидев на выставке «слезу». Украшение было приложено к письму: по словам отправительницы, она должна срочно уехать во Флоренцию, где заболела ее близкая родственница. Следовательно, ответа дождаться не может и во всем доверяется месье Шоме. Если он откажется выставить копию, она не будет к нему в претензии и просто заберет свою вещь, когда вернется в Версаль.

— Поскольку уже было принято решение показать копию знаменитого ожерелья, — задумчиво сказал Морозини, — не было, конечно, никакого резона отказываться и от этого предложения.

— Да, но надежда, что вор или нынешний владелец объявится, кажется мне несколько легкомысленной.

— Не такой уж и легкомысленной. Тщеславие коллекционеров не знает границ. Им невыносима мысль, что какой-то самозванец смеет объявлять себя владельцем сокровища, которое находится в их руках. Мне об этом кое-что известно, — вздохнул он, подумав о «Розе Йорков», старинном алмазе, из-за которого пролилось столько крови. — Коллекционер не может удержаться от искушения, хотя и действует более или менее скрытно. Но он всегда проявляет себя. Полагаю, Шоме дал вам адрес мадемуазель Отье? Подлинная или фальшивая эта «слеза», но она украдена — и девушку следует предупредить…

— Все, что мы можем сделать, это опустить на всякий случай повестку с вызовом в полицию в почтовый ящик. Мадемуазель Отье живет в старом доме, который стоит на отшибе и пребывает, похоже, в весьма плачевном состоянии. И, как она объяснила, сейчас там никого нет.

— А слуги? Соседи?

— Абсолютно никого! — проворчал Лемерсье, которого начинали раздражать вопросы Альдо. — Видимо, в золоте она не купается, поэтому можно понять, почему ей так хочется отыскать подлинные камни…

— Вас не затруднит… дать мне этот адрес?

— Разумеется, затруднит! — внезапно побагровев, взревел комиссар. — Чтобы вы полезли в дело, которое вас не касается? Об этом и речи быть не может! Вот что, на стоянке два такси. Берите машину и возвращайтесь к себе! Сегодня я провел с вами уже достаточно времени!

— А… как насчет ближайших дней?

— Ведите себя тихо и ни в коем случае не уезжайте из Парижа. Не забывайте, что вы свидетель… пока. Поэтому будьте у меня под рукой! Вообще-то, я даже подумал, не лучше ли вам поселиться в Версале на время расследования.

— Но это совершенно не входит в мои планы! Я ведь коммерсант и приехал всего на несколько дней…

— Сожалею, но вы мне нужны здесь. Ведь вы, кажется, весьма ценный специалист по украшениям…

— Я предпочитаю слово «эксперт», — сухо поправил Морозини. — Это мой официальный титул…

Небрежным взмахом руки Лемерсье отверг это возражение.

— Не вижу большой разницы! Как бы там ни было, вы вроде бы превосходите всех в этой области: по крайней мере, так утверждает мой коллега Ланглуа. Кажется, ему случалось использовать ваши таланты. Ну, это его дело! Сам я вас не знаю, но если вы представляете такой интерес, мне не с руки гоняться за вами до самой Венеции. И даже до Парижа, если вы мне понадобитесь срочно. Кроме того, почти все члены вашего комитета живут в Версале. У них достаточно места, и кто-нибудь из них с радостью разместит вас у себя!

— Я терпеть не могу беспокоить других людей! — заявил Морозини. — Раз вы принуждаете меня остаться, я предпочитаю гостиницу…

— У нас имеется превосходный отель — «Трианон-Палас». Впрочем, вам это, может быть, не по средствам? — съязвил Лемерсье, совершенно не подозревая, что собеседник умирает от желания набить ему физиономию. — А теперь выходите!

И не дав Альдо времени даже вздохнуть, комиссар высадил его рядом с первым такси и крикнул шоферу:

— В Париж!

Они расстались, пробурчав друг другу что-то невнятное вместо слов прощания. Альдо ощущал некоторое удовлетворение: ему надо было подумать, что было трудно сделать в присутствии этого злобного полицейского, с которым он никак не мог найти общий язык. Ясно было одно: Лемерсье его невзлюбил и, бог весть почему, желал бы приобщить его к этому странному Делу с местью за давно казненную королеву. Несомненно, мысль эта была порождена выставкой в Трианоне. Этот «дикобраз», наверное, не отступился бы от своих первоначальных намерений, если бы не вмешательство Ланглуа и, возможно, тот факт, что своим вызовом в полицейское управление он сам обеспечил Морозини безупречное алиби во время второго убийства.

Впрочем, Альдо признавал и свой промах: попросив адрес мадемуазель Отье, он недвусмысленно показал, что и в самом деле собирается «лезть в дело, которое его не касается». А ведь было намного проще выяснить это у Шоме.

Его размышления прервал голос шофера, раздвинувшего стекло, отделявшее его от пассажира, и пробасившего с сильным русским акцентом:

— Париж большой! Едем на улицу Альфреда де Виньи или на улицу Жоффруа?

— На набережную Орфевр, — машинально ответил Морозини, прежде чем успел осознать услышанное. — Но… откуда вам известны эти два адреса?

Шофер, остановив машину, обернулся, и Альдо сразу узнал под фуражкой с лакированным козырьком веселое бородатое лицо. Борода была уже с заметной проседью.

— Полковник Карлов! Англичанин назвал бы это «куском удачи»[26]! Но что вы делаете в Версале? — спросил Альдо и, быстро выйдя из машины, пересел на переднее сиденье рядом с бывшим казачьим офицером.

Мужчины обменялись крепким рукопожатием. Морозини был счастлив вновь встретиться с соратником — надежнейшим! — по одному из самых опасных своих приключений, где он оказался на волосок от смерти[27].

— Я только что высадил клиента-американца перед аукционным домом. Там было закрыто, но он решил остаться. Наверное, в надежде, что скоро откроют? Эти люди все еще верят, что французское правительство будет по-прежнему сбывать по дешевке обстановку дворца. Что до меня, я бы задрал флажок[28]прямо у носа этого проклятого шпика, если бы сразу не узнал вас…

— Вы знакомы с Лемерсье?

— Можно сказать и так! Мне всегда казалось, что он ненавидит весь человеческий род, но особо выделяет русских. Я живу теперь недалеко отсюда, в скромном домике, унаследованном моей женой от дяди, который умер лишь в прошлом году! Старому черту исполнилось сто три года, когда он выхлебал последнюю бутылку водки! Тогда мы уехали из Сент-Уана и поселились здесь. Для меня далековато, и по ночам я теперь не работаю, чтобы не оставлять Любу одну в этом слишком уединенном месте. В общем, это осложняет мою жизнь, но она так рада иметь свой домик с садом! Впрочем, и я тоже рад! Куда приятнее жить по соседству с земляникой, чем с Блошиным рынком. И у меня появились клиенты в «Трианон-Палас»… А что вы собираетесь делать на набережной Орфевр?

— Вы имеете что-то против?

— Да… нет! Просто я не могу отделаться от ощущения, что комиссар Ланглуа принял меня за старого дурня, когда мы с вашим другом Видалем… как бишь его… ввалились к нему на рассвете после той памятной прогулки в Сен-Клу.

— Вы так много полезного сделали, что он сердился на вас недолго. Кстати, вы не видели Адальбера в последние дни?

— Не видел с тех пор, как мы переехали. Почему вы меня спрашиваете об этом? Не знаете, где он?

— Знаю, что он в Бельгии, не больше! Я приехал только два дня назад, на выставку в Трианоне…

— В Трианоне? Клянусь святым Владимиром, вы никогда не изменитесь! — вскричал Карлов с гомерическим хохотом, от которого задрожали стекла в окнах машины…

— Вы находите это таким забавным? А вы знаете, что произошло убийство… даже два, не считая кражи?

— Два? — переспросил Карлов, тут же став серьезным. — Неплохое начало! Но я смеялся потому, что это меня не удивляет. Вы и Видаль… как бишь его…

— Пеликорн! Не так уж и сложно!

— Как вам угодно! Просто у вас обоих прямо-таки талант влипать во всякие невероятные истории. Кого убили на этот раз?

— Садовника… но, кажется, по ошибке.

И Альдо рассказал обо всем, что произошло после открытия выставки.

— Любопытная история! — отозвался полковник, подкрутив усы. — И то, что вы в это время были у Лемерсье, ни о чем не говорит. У меня предчувствие, что он от вас не скоро отстанет… Но если вам понадобится помощь, я к вашим услугам, не сомневайтесь! Днем и ночью я в вашем распоряжении. По крайней мере, у вас здесь будет свой человек. Сейчас я дам вам мой адрес…

— Превосходная мысль! Знаете что, оставим в покое набережную Орфевр и поедем на улицу Альфреда де Виньи! Тетушка Амели будет счастлива видеть вас…

— С великой радостью!

И полковник, который вел машину на умеренной скорости, — что было совсем на него не похоже! — весело нажал на грушу клаксона. Это было нечто вроде боевого клича! Автомобиль рванулся вперед, как пришпоренная лошадь, как будто Карлов вновь повел в атаку своих неистовых казаков. Когда он влетел на мост Сен-Клу, величественно пренебрегая всеми правилами дорожного движения, Альдо закрыл глаза и препоручил душу Богу, хотя прекрасно знал, что полковник — водитель столь же умелый, сколь отчаянный. Но никому не ведомо, что ждет его за поворотом…

Он вновь открыл глаза, когда триумфальный визг тормозов возвестил о том, что фантастическая гонка завершилась.— Как вижу, вы ведете машину с прежним юношеским пылом, — выдохнул он. — В Версале тоже?

— Естественно!

— Тогда я начинаю понимать, почему вы не ладите с Лемерсье, и за что он вас не любит. Тут дело не в национальных предубеждениях.

— Этому мужлану недоступна радость жизни…

Когда Альдо достал бумажник, чтобы расплатиться, Карлов смерил его тяжелым взглядом и гордо выпрямился, потом снял серую куртку с фуражкой и аккуратно сложил их под задним сиденьем. Затем вынул оттуда пиджак, шляпу и перчатки. Альдо наблюдал за ним с интересом. Сменив обличье шофера на цивильный костюм, полковник торжественно заявил:

— Когда я иду с визитом к светской даме, у меня нет обыкновения брать деньги с того, кто доставил мне это удовольствие!

Альдо в ответ лишь поклонился: вместо таксиста перед ним предстал вельможа, каким полковник и был в прежние времена.

Их появление в саду было встречено тройным возгласом облегчения. Тройным, поскольку в ритуале распития вечернего шампанского принимал участие и Адальбер.

— Наконец-то! — вскричал он. — Мы уже гадали, не пора ли собирать тебе передачу в тюрьму.

— Да уж, сразу видно, как ты изнываешь от тревоги! — проворчал Альдо, желая скрыть радость при появлении старинного друга. — Почему ты не был на открытии? Тебе же послали приглашение!

— Это все из-за моей машины. Я возвращался из Брюсселя, куда поехал навестить коллегу-археолога, но в Бове она отказалась ехать дальше. Пришлось посылать в Париж за деталью, необходимой для ремонта, и я не успел на твою выставку. Заметь, теперь я искренне об этом сожалею… после всего, что случилось!

— Значит, к старости ты стал кровожаднее? В таком случае не беспокойся: ты проворонил только лишь пролог. Сегодня произошло еще одно убийство!

— Что? — хором воскликнули маркиза и План-Крепен, радостно приветствовавшие полковника Карлова и лишь теперь сменившие объект своего внимания.

— Да, да! На сей раз убили садовника, но, судя по всему, по ошибке…

Когда Морозини завершил свой рассказ о печальном событии, желтые глаза Мари-Анжелин сверкали, подобно золотым луидорам:

— Потрясающе! Просто потрясающе! Чувствую, что нас ожидают волнующие необыкновенные приключения!

— Не думаю, что вам доведется принять в них участие, — вздохнул Альдо. — Наш дорогой комиссар желает — лучше сказать требует! — чтобы я на время следствия поселился в Версале. Мне очень жаль, тетя Амели, но я вынужден переместиться в «Трианон-Палас».— Отличная мысль! — возликовал Карлов. — Я ведь вам говорил, что постоянно работаю с клиентами гостиницы. Значит, я всегда буду у вас под рукой…

— При условии, что вы позволите мне оплачивать поездки…

Внезапно Альдо осознал, что в зимнем саду воцарилось безмолвие, которое обычно предвещает великую катастрофу. Действительно, План-Крепен горестно понурилась, а маркиза с интересом наблюдала за ней. Потом старая дева жалобно простонала:

— О нет! Вы не можете так поступить! Альдо подошел к ней и нежно взял за руку.

— Но я же еду не на край света, Анжелина! Кроме того, вы практически каждый день появляетесь в Трианоне, где у вас очень много дел…

— И я буду возить вас туда, когда пожелаете, — подхватил Адальбер. — Моя машина теперь в превосходном состоянии, и вы доберетесь куда быстрее, чем на…

— …моей старой развалине? Смелей, Адальбер, не стыдитесь своего мнения! — воскликнула маркиза. — А вы, План-Крепен, возьмите себя в руки, черт возьми! У вас такой вид, словно вам на голову рухнуло небо…

— Можно сказать и так! — плаксиво пробормотала Мари-Анжелин, уткнувшись носом в платок.

— Да ведь она и зарыдать способна! Ну же, План-Крепен, не теряйте бодрости духа! Неужели вы забыли, что без ваших предков вряд ли бы состоялись Крестовые походы? Напомните-ка мне ваш девиз!

— «Защити нас, Господь, и смерть врагам!»

— Ну вот! Найдите этому девизу практическое применение и для начала спуститесь в швейцарскую, чтобы позвонить.

На улице Альфреда де Виньи телефону нашлось место только у консьержа, ибо маркиза не могла себе представить, что ей можно позвонить, как простой служанке.

— Куда?

— В «Трианон-Палас», разумеется! Я уверена, что полковник знает номер.

— Седьмой в Версале! Но я могу забронировать комнату для Морозини на обратном пути.

— Спасибо. Этого недостаточно! План-Крепен, закажите для нас сьют.

— Для нас? Мы тоже хотим поехать в Версаль? — пролепетала Мари-Анжелин, чуть не задохнувшись от волнения, хотя это никак не повлияло на ее манеру говорить о своей хозяйке и кузине исключительно в «королевском» множественном числе.

— А почему бы и нет? Мы уже побывали во многих отелях по всему миру, а об этом совсем забыли. Вероятно, потому, что он слишком близко. Это ошибка, ведь он расположен в парке рядом с дворцом, в двух шагах от Трианонов… которые я буду счастлива увидеть вновь!

— Мне казалось, вы не любите Марию-Антуанетту? — шутливо спросил археолог.

— Это правда. Я предпочитаю ее супруга, куда более человечного… О, конечно же, я преклоняюсь… истинно преклоняюсь перед королевой-мученицей, но напудренная пастушка из Деревушки действует мне на нервы. Эта «ветреная голова», как говорила моя матушка, наделала столько глупостей, что спасти ее было уже невозможно! А теперь не окажете ли вы любезность, господа, отужинать со мной?

Полковник отклонил приглашение: его ждала жена, которая легко впадала в тревогу. Он сразу попрощался. Зато Адальбер остался на ужин с большой охотой. У него, правда, был свой несравненный Теобальд, незаменимый «Мэтр Жак»[29], но он весьма ценил и таланты Евлалии, кухарки маркизы. Кроме того, они с Альдо не виделись уже очень давно, и у них накопилось множество новостей друг для друга.

Мари-Анжелин, вернувшись из комнаты консьержа, буквально сияла.

— Все устроилось! — воскликнула она. — Нас ожидают завтра, и, хотя из-за выставки народу очень много, мне удалось заказать сьют. Я займусь багажом сегодня же вечером. Надо поспешить с ужином!

Все остальные уже сидели за столом, и она атаковала спаржу под взбитыми сливками с такой решимостью, словно от этого зависела ее жизнь!

— Боже мой, План-Крепен, да успокойтесь же! Вы меньше возбудились бы, если бы мы решились отправиться в плавание на пароходе или на «Восточном экспрессе»! Мы всего лишь едем в Версаль!

— Всего лишь? — задохнулась от возмущения старая дева. — Сейчас Версаль — это центр мира! Впрочем, для меня он всегда был таковым, но теперь еще и эта тайна! Просто фантастика!

— Кстати, в связи с Версалем, ты ведь знаком с некой леди Мендл? — спросил Альдо у своего друга.

— Весь Париж знаком с ней. Твой приятель Вобрен тоже. Он, несомненно, влюбился бы в нее, будь она чуть помоложе. Я несколько раз встречал ее у общих друзей. Она не интересуется Египтом, хотя и бывала там несколько раз, участвуя в коротких экскурсиях, например осматривала дом Мена в Гизе или старый Асуанский водопад. Но это женщина замечательная, образованная, страстная поклонница красоты. Она обожает Версаль…

— Англичанка, конечно?

— И да, и нет. По рождению она американка, но английского происхождения. Ее девичье имя — Элси Вулф. Она очень рано прониклась истинной страстью к Франции в целом и к Версалю в частности… Кажется, ей было двадцать, когда она купила виллу «Трианон» вместе с двумя подругами, мисс Морган и мисс Марбери: первая — миллиардерша, а вторая — театральный импресарио. В отличие от них, Элси не обладала большим состоянием, но поскольку у нее всегда был изумительный вкус, она стала лучшим в мире декоратором интерьеров и благодаря этому разбогатела. Потом она встретила сэра Чарльза Мендла, советника при британском посольстве в Париже, и вскоре они поженились — говорят, это был фиктивный брак, а теперь она вдова. Вот и все! А где будет этот ужин? Полагаю, на вилле «Трианон», поскольку она, если я не ошибаюсь, живет в своем парижском доме на проспекте Йены только зимой.

— Превосходно! Стало быть, я могу рассчитывать, что ты отвезешь меня туда, если, конечно, твой болид будет вести себя прилично!

Состоявшийся на следующий день переезд занял немало времени, поэтому Альдо и Адальбер прибыли на ужин с изрядным опозданием. Черно-красный «Амилькар» остановился у крыльца виллы «Трианон», атмосфера которой сразу показалась довольно унылой, вопреки уверениям Видаль-Пеликорна, который всю дорогу расписывал роскошь — самое уместное слово! — приемов Элси Мендл, любившей поразить своих гостей, даже если их было совсем немного. Археолог говорил, что дом всегда блистает огнями, в гостиных царит веселье и празднество обычно перемещается в парк. Но сейчас был освещен только первый этаж, доносившиеся голоса звучали приглушенно, и, главное, никто не смеялся.

— Мы последние, Хиггинс? — обратился Адальбер к безупречному дворецкому, встречавшему обоих друзей у входа в вестибюль.

— Да, месье. Все уже здесь.

Действительно, около десятка человек уже расположились в салоне, обитом голубой и золотой тканями, где изумительные кресла эпохи Регентства великолепно гармонировали с очень красивой меблировкой, относящейся к французскому XVIII веку. Гости пили коктейли и негромко беседовали, словно в доме был больной. Смокинги мужчин не сильно контрастировали с вечерними платьями женщин, которые предпочли темные цвета, но все же надели очень красивые драгоценности.

Хозяйка дома, отдавшая предпочтение черному бархату[30] и жемчугу, двинулась навстречу опоздавшим, опираясь на трость по причине уже слегка шаткой походки. Небольшого роста, тонкая и хрупкая, леди Мендл — ей было трудно дать ее возраст, больше шестидесяти! — всегда привлекала взоры своими прекрасными черными глазами и серебристыми волосами, которыми очень гордилась. Постарев, она перестала краситься в синий, зеленый или красный цвета согласно своей фантазии.

— Я надеялась принять вас в более радостной атмосфере, — сказала она, протянув руку, которую оба гостя поочередно поцеловали, — но у нас настоящая катастрофа. Это к вам не относится, дорогой Адальбер, ведь вы не член комитета, но я знаю, что вы всегда даете хорошие советы и очень близки с князем Морозини…

— …который тоже не входит в состав комитета, — с улыбкой уточнил Альдо.

— Предоставив нам украшения, вы автоматически вошли в него, а мы как никогда нуждаемся в помощи. Вы знакомы со всеми присутствующими, не так ли?

Это было справедливо в отношении четы Кроуфордов, Жиля Вобрена, мадам де Ла Бегасьер и генерала де Вернуа с супругой. С остальными знакомство состоялось уже здесь: граф Оливье де Мальдан с набережной Орсэ[31], его жена и старый, очень известный архивист — профессор Аристид Понан-Сен-Жермен, который мирно дремал в своем кресле. Ему пришлось трижды повторить имена вновь прибывших, прежде чем он приветствовал их подобием гримасы, после чего тут же заснул вновь.

Когда взаимные представления были закончены, Альдо опустился в кресло, указанное ему хозяйкой дома, и спросил:

— Вы только что упомянули о катастрофе, леди Элси. Надеюсь, речь идет не о…

— Именно об этом. Произошло еще одно убийство. Теперь в Деревушке, где нашли тело водопроводчика.

— Тоже заколот ножом?

— Через черную полумаску.

— Комиссар Лемерсье скоро обзаведется коллекцией. Он позволил вам прочесть надпись на обороте?

— Да. Такая же, как и другие, но с припиской: «На сей раз ошибки нет».

— А имя жертвы известно?

Вместо леди Мендл ответил Кроуфорд, который предварительно заглянул в вытащенную из кармана записную книжку:

— Арель, Фердинан Арель. Аналогия с именем предыдущего — Фелисьен Анель — совершенно очевидна, да и физическим обликом оба мужчины сходны: одинаковый рост, сутулая спина, светлые волосы…

— И эти люди будто бы являются врагами королевы? Убийца это понимает именно так? Это люди, ненавидящие ее и выражающие свое отношение публично — своими поступками или сочинениями — я думаю о старом архивисте! — или очерняют ее память тем или иным способом. Или же…

Альдо умолк, услышав странный звук, походивший на карканье и одновременно на шум скатывающегося по лестнице ореха. Все обернулись к источнику: это был профессор, который наконец проснулся и громко смеялся, стуча зубными протезами. Едва не задохнувшись, он побагровел и закашлялся. Леди Мендл поспешно подала ему бокал шампанского, и, пригубив шипучего вина, он заговорил хриплым голосом:

— История, господа! Лишь история может дать вам ответ. Надо хорошо ее знать! Вы вспоминаете прекрасные времена Версаля и Трианона, балы, празднества, украшения, но о черных часах забываете! Вы знаете великие имена, а о незначительных не ведаете…

Приступ кашля прервал его речь. Он пригубил еще один глоток шампанского, шмыгнул носом и продолжил:— Незначительных, говорю я! Об именах тех гадин, которые ползали в тюремной грязи! Тизон…

Арель… Вам они ни о чем не говорят?

— Ей-богу, нет! — ответил Вобрен. — Вы же сами сказали, профессор, что это самые обычные фамилии! Я знаю только одну Арель, оставившую след в истории, — это нормандка, придумавшая камамбер!

Шутка лишь слегка разрядила атмосферу. Кроуфорд внезапно нахмурился:

— Кажется, я понимаю: Тизоны — это супружеская пара шпионов, которых будто бы приставили к королевской семье в тюрьме Тампль, чтобы они отравляли жизнь заключенным. Что до Ареля…

За него договорил Адальбер:

— Это гнусный полицейский с женой-мегерой, не так ли? Ведь именно она провалила заговор Ойе в тот самый момент, когда королева уже готова была покинуть тюрьму?

Кустистые брови профессора удивленно поползли вверх.

— Правильно! — подтвердил он.

— Браво! — сказал Морозини. — А я-то думал, ты не замечаешь других королев, кроме Нефертити, Нефертари, Хатшепсут или Клеопатры.

— Я француз и потратил немало времени, чтобы изучить историю родной страны. Особенно тогда, когда дела у нее шли неважно… Месье Мальдан, — добавил он, повернувшись к дипломату, — ведь вашим предком был один из трех гвардейцев, которые сопровождали королевскую семью во время злополучного путешествия в Варенн?

— Верно. Он ехал верхом позади берлины[32], чтобы защищать тех, кто сидит сзади. Потом это стоило ему жизни…

— Я вспомнил, что читал об этом…

— Но послушайте, — простонала мадам де Ла Бегасьер, — несчастные жертвы ни в чем не виноваты, это их предки — если предположить, что это действительно их предки, — вели себя преступно!

— Для того, кто их убивает, важна только их наследственность, их фамилия. Пусть отвечают за грехи своих отцов. «Отцы ели зеленый виноград, а у детей на зубах — оскомина», — с некоторой торжественностью процитировал библейскую истину Альдо.

— Аминь, преподобный отец! — с иронией произнес Адальбер. — Кому-нибудь известно, есть ли поблизости другие люди с опасными фамилиями?

— Можно даже телефонный справочник просмотреть, — предложил один из гостей.

Снова раздался похожий на скрежет смех профессора.

— При условии, что известны фамилии самых злокозненных персонажей, но мне кажется, что присутствующие на сегодняшнем вечере не слишком осведомлены в этом вопросе. Даже если предположить, что вы овладели кладезем премудрости, удастся ли вам подсчитать всех людей, которых зовут Симон? Ну как? Симон! Очень распространенная фамилия! Как найти того, в чьих жилах течет кровь жуткого сапожника из Тампля[33], пресловутого «воспитателя» дофина, назначенного Комитетом общественного спасения? И нет никаких доказательств, что он сейчас в Версале. В таком случае придется следовать девизу: «Убивайте всех, Господь распознает своих!»

— Он прав, — сказал Альдо, закурив сигарету и неторопливо выдохнув струйку дыма. — Наш убийца не будет устраивать массовое побоище…

— Вы можете быть в этом уверены, юноша! — подтвердил старик. — Наш персонаж хорошо знает свою роль. Должно быть, он уже давно все обдумал и карает лишь тех, кого отобрал заранее, — добавил он, воздев указательный палец к лазурному потолку.

Вошел Хиггинс с известием, что в гостиной накрыт стол для миледи и ее гостей. Все направились туда с нескрываемым удовольствием и, заняв свои места, уже готовились воздать должное булочкам с гусиной печенкой, когда послышался звонок в ворота.

— Возможно, это наш друг Полиньяк, — сказала леди Мендл. — Я почти вырвала у него обещание заглянуть к нам.

Гости прервали трапезу с похвальным единодушием, но через мгновение дворецкий возвестил о приходе Лемерсье. Хозяйка дома поднялась и нашла в себе силы улыбнуться:

— Вы все же решились принять мое приглашение, комиссар? Хиггинс, еще один прибор!

Мрачное лицо полицейского просветлело только на секунду.

— Благодарю вас, мадам, но я заглянул к вам лишь на мгновение. Поскольку я знал, что версальские члены комитета собрались у вас, мне показалось разумным немедленно сообщить вам последние новости…

— Еще один труп? — встревожился генерал де Вернуа.

— Нет: вот это!

Лемерсье вытащил из кармана пакетик и вытряхнул на белоснежную скатерть некий предмет, сверкнувший яркими бликами при свечах, расставленных на большом блюде посередине стола. Одновременно раздался общий вздох изумления: это была алмазная «слеза», похищенная из Трианона.

Все привстали, чтобы получше ее рассмотреть, однако Лемерсье поторопился убрать улику в пакетик.

— Это не все, — объявил он. — Имеется также сопроводительное письмо. Естественно, без подписи и опять заглавными буквами. Наш вор имеет наглость жаловаться, что стал жертвой обмана. Он возвращает нам фальшивое украшение… требуя, чтобы мы вернули ему подлинное!

— Это безумие! — вскричал Морозини. — Где же мы его возьмем, если собственница решила выставить копию именно с целью найти настоящую сережку!

— О, это он прекрасно понял. И заявил, помимо прочего, что является обладателем второй «слезы». Он убежден, что подлинная первая по-прежнему находится у девицы, которая пошла на эту хитрость, чтобы дополнить пару. Он дает ей три дня, чтобы она вернула оригинал… а об условиях передачи ее известят в нужное время.

— Не понимаю, как она может это сделать, если по-прежнему находится в Италии? — спросил Вобрен.

Броня самоуверенности комиссара, должно быть, дала трещину под воздействием этого удара, ибо он провел по глазам слегка дрогнувшей рукой, что не укрылось от внимательного взора Альдо.

— В этом вся загвоздка! — проворчал он. — Я послал своих людей к ней на улицу Плато Сент-Антуан. Там нет никаких признаков жизни. Дом стоит на отшибе, но одна из соседок сказала, что хозяйка, по ее мнению, вернется еще не скоро…

— Почему она так считает? — мягко осведомился Альдо, настолько мягко, что Лемерсье даже не обратил внимания, от кого исходит этот вопрос. Он пожал плечами.

— Это ее внутреннее убеждение, — сказал он, пожав плечами. — Дамы и господа, теперь вы знаете все, что знаю я. Решайте сами, как вам поступить, но я бы настоятельно советовал вам закрыть эту чертову выставку…

Он уже собирался уходить. Оливье де Мальдан удержал его за рукав,

— Секундочку, комиссар! Что произойдет, если — как нетрудно предположить — убийца не получит «слезу» в ближайшие три дня?

— Не знаю! Он сказал только, что мы об этом сильно пожалеем!

И недовольный «дикобраз» удалился, едва поклонившись на прощанье, что лучше всяких слов говорило о состоянии его духа.


Глава 3

БУРНАЯ НОЧЬ

Адальбер вел свой маленький автомобиль без верха на умеренной скорости, чтобы в эту прекрасную майскую ночь можно было надышаться запахом деревьев и скошенной травы. Шофер и его пассажир молчали: каждый размышлял о своем. Только когда показался освещенный вход «Трианон-Палас», Альдо спросил:

— Ты ведь хорошо знаешь Версаль?

— Как сказать! Что ты имеешь в виду — дворец или город?

— Город и его окрестности. Например, знаешь ли ты, где находится улица Плато Сент-Антуан?

Вместо ответа Адальбер остановился на обочине и повернулся к своему другу:

— Слушай, я вижу, куда ты клонишь. Именно на этой улице живет обладательница «слезы», вернее, ее копии?

— Да, девушка, о которой все время говорят и которую никто не видел. Не знаю почему, но мне хотелось бы посмотреть на ее дом…

Археолог засмеялся:— Великие умы сходятся: именно об этом думал и я. Пустые жилища всегда давали нам много полезной информации. Но я не знаю, где это, так что нам следует раздобыть план города. А в такой час… Разве что обратиться к ночному портье в гостинице, однако он может найти это странным… мы ведь не в Париже. Подобный вопрос может вызвать подозрения у служащих этого респектабельного отеля. Уже час ночи… может быть, стоит заняться этим завтра?

— Иначе говоря, ты намерен пойти спать?

— Ты-то уже устроился здесь, а между мной и моей постелью целых семнадцать километров…

— Адальбер, друг мой, ты стареешь! Что ж, возвращайся домой, я справлюсь и без тебя. Вышло так, что Карлов живет на этой самой улице…

Видаль-Пеликорн отшвырнул только что раскуренную сигарету и нажал на педаль газа.

— Ты не мог сказать об этом раньше? Попроси портье объяснить тебе, как можно до него добраться — под предлогом, что тебе нужно срочно переговорить с ним…

Через несколько минут шумная машина вновь отправилась в путь. Путь оказался довольно простым: нужно было повернуть налево от «Трианон-Палас», выехать на большой Королевский бульвар и двигаться прямо, пока не покажется церковь Святого Антония Падуанского. Нужная улица берет начало от ее правого угла.

Должно быть, этот квартал был очень тихим даже днем, а в такой поздний час здесь было совсем без людно и вдобавок — по мере удаления от церкви — плохо освещено. Автомобиль на малой скорости въехал на улицу, где стояли скромные дома с маленькими садиками. Три или четыре из них были старинными, их стиль отдаленно напоминал о королевских временах. В одном из таких домов жили Карлов с женой. Ставни там были закрыты: обитатели, несомненно, спали крепким сном. Альдо с улыбкой подумал, что бывшему казачьему полковнику здесь явно тесновато и он наверняка сожалеет о Сент-Уане, где совсем недалеко бурлил ночной Париж — с его кабаре, подгулявшими посетителями и уличными девицами. Все это вносило некоторую остроту в скучное эмигрантское существование.

Отъехав на некоторое расстояние от этого мирного жилища, Адальбер заглушил мотор перед решетчатыми воротами, на столбах которых красовались полуразрушенные скульптуры. В глубине довольно большого тенистого сада с высокими деревьями стоял домик, который некогда, очевидно, служил охотничьим павильоном. Это было одноэтажное строение, к высоким окнам, доходившим почти до земли, вели ступеньки. Ночь не позволяла изучить все детально, но наблюдатели обладали острым зрением и пришли к выводу, что дом если и не запущен, то содержится не самым лучшим образом. Между ступеньками пробивалась трава, в саду было больше диких зарослей, чем культурных растений. Розовые кусты с яркими цветами хаотично тянулись к балюстраде на крыше. Ночной воздух был насыщен восхитительным запахом огромного тополя.

— Мне кажется, это здесь, — шепнул Адальбер. — Не спрашивай почему, но именно в таком доме могла бы жить семья, обладающая старинным украшением…

— Я охотно согласился бы с тобой, будь дом пустым. Но там кто-то есть, в одной из комнат горит свет.

Действительно, сквозь приоткрытую дверь-окно на крыльцо с тремя ступеньками пробивались желтые лучи.

— Неужели мадемуазель вернулась? Мне хочется взглянуть!

— Хорошо же ты будешь выглядеть, если тебя встретит злобный тип, который решил выкурить последнюю трубочку за кроссвордом…

Но старый демон авантюры уже завладел душой Альдо. Выйдя из машины, он подошел к ограде и смерил ее взглядом: не слишком высоко, залезть можно без проблем. Выбрав опорные точки, из которых самыми надежными были заросли на гребне стены, он устремился на штурм и через пять секунд уже сидел верхом на ограде, покрытой густым ковриком из мха. Мгновение, чтобы перевести дух, — и он исчез за стеной. Легкий шум возвестил о его благополучном приземлении. Адальбер, в душе проклинавший женатых отцов семейства, которые принимают себя за Арсена Люпена[34], тоже выбрался из машины и подошел к воротам. Сквозь прутья решетки он увидел, как Альдо с кошачьей осторожностью пробирается по травяной дорожке, отграниченной двумя горшочками с геранью, входит затем в лучик света и, выпрямившись, пристально смотрит в окно, очевидно удивленный тем, что предстало его взору.

Завершив внутреннюю борьбу между любопытством и нежеланием карабкаться вверх в смокинге и лакированных ботинках, Адальбер все же бесстрашно одолел стену и через несколько секунд присоединился к другу. Увиденное заставило его открыть рот в безмолвном изумленном возгласе: это было чрезвычайно печальное зрелище.

Сидя на табурете для пианино спиной к инструменту, какая-то девушка беззвучно рыдала посреди разгромленной гостиной. Прежде это была, вероятно, премиленькая комната: стены, затянутые узорчатой шелковой тканью, зеркало на камине в виде головы пастуха, какими их представляли некогда в Трианоне, люстра с хрустальными подвесками, потускневшими из-за легкого слоя пыли. Но сейчас все выглядело так, как если бы здесь пронесся ураган. Вся мебель была опрокинута: на полу валялись ящики из шкафов и множество мелких предметов, два глубоких и три обычных кресла были вспороты, так же как и канапе Людовика XVI, портреты и картины сорваны со стен. Девушка, обхватив руками колени, созерцала этот разгром с ужасом: из ее зеленых глаз текли слезы, но она и не думала их вытирать. Строгий костюм, фетровая шляпка, сумочка, перчатки и туфли, а также чемодан служили доказательством того, что хозяйка только что вернулась из путешествия и застала свой дом разоренным.

— Мы подоспели вовремя! — прошептал Адальбер. — Это, конечно, та, кого мы ищем, а по дому как будто Аттила прошелся.

— Надо в этом убедиться и посмотреть, что можно сделать.

Машинально стряхнув с себя пыль, Альдо постучал в стеклянную дверь-окно и направился к жертве неизвестных вандалов:

— Прошу вас извинить меня! Вы ведь мадемуазель Отье?

Он заговорил очень мягким тоном, но она вздрогнула, подняла голову, и мужчины увидели ее лицо — совершенно восхитительное! — с горящими гневом глазами.

— Кто вы? И что делаете в моем доме? Вы пришли завершить свою работу?

С этими словами она вскочила и яростным жестом сорвала с себя шляпку, открыв волосы того же светло-медового оттенка, что и кожа. Высокий рост, длинные ноги, тонкая и одновременно сильная фигура — девушка была так красива, что гости едва не задохнулись от изумления. Адальбер опомнился первым.

— Боже мой, нет! Мы люди светские, и вандализм нам чужд. Мы просто… хотели помочь вам.

— Чем? Прибраться в доме? И как вы проникли сюда?

— Стена, — объяснил Альдо, указав на исцарапанные черные лаковые туфли. — Признаю, мы поступили неординарно, и у вас есть все основания не доверять нам. Но я даю вам слово дворянина, что мы желаем вам только добра…

— Дворянина? Наверное, джентльмена удачи?

— Несколько раз удача мне улыбалась, но, полагаю, такого титула я не заслуживаю. Меня зовут Альдо Морозини, я венецианец, эксперт по драгоценным камням и князь в придачу. Что до моего друга…

Он не успел договорить. Девушка, быстро нагнувшись, схватила бронзовую статуэтку, валявшуюся у ножки пианино, с очевидным намерением превратить ее в орудие защиты…

— Эксперт по драгоценным камням, да? И вы смеете говорить мне это в лицо… Вон!

— Не вижу причин скрывать этого. Я просто хотел, чтобы вы поняли…

— Нечего мне понимать! Вон! Убирайтесь немедленно, или я вызову полицию, — добавила она, подняв свободной рукой с пола телефонный аппарат и водрузив его затем на крышку пианино.

— Что ж, — спокойно заметил Адальбер, — это замечательная мысль, поскольку полиция сама вас ищет! Не забудьте позвать к телефону комиссара Лемерсье! Вы увидите, это превосходнейший человек!

Слегка смутившись, Каролин Отье ослабила оборону.

— Да? Если вы те, за кого я вас принимаю, вам будет трудно это оценить! Разумеется, вы тоже занимаетесь украшениями? — повернулась она к Адальберу.

Тот ответил ей ангельской улыбкой:

— Время от времени, но нечасто. Меня занимают более габаритные вещи. Например, пирамиды, гробницы и саркофаги. Одним словом, мадемуазель, я египтолог…

— В самом деле? И что же делает египтолог в чужом доме в два часа ночи? И как вас, собственно, зовут?

— Адальбер Видаль-Пеликорн, к вашим услугам. Нужно перечислить ордена и университетские звания?

— Нет, я уверена, что ваше воображение не знает границ…

— А вот вам не хватает последовательности. Кажется, вы хотели звонить в полицию?

Альдо в раздражении снял трубку и попросил немного сонную телефонистку соединить его с версальским комиссариатом. Та не замедлила это сделать, и через минуту он уже говорил с полицейским, но не со старым «дикобразом», который, вероятно, иногда отступал перед смехотворной человеческой привычкой ложиться в постель.

— Будьте добры, запишите сообщение для него. Передайте комиссару Лемерсье, что мадемуазель Отье вернулась… Сообщение от князя Морозини… М-о-р-о-з-и-н-и! Именно так! Спокойной ночи…

Эта бесстрашная выходка слегка осадила юную фурию. Она переводила взгляд с Альдо на Адальбера, словно стараясь понять, насколько можно им доверять. Их манеры и элегантность — вполне очевидная, невзирая на следы, оставшиеся после штурма стены! — на мгновение заставили ее подумать о тех светских грабителях, которые стали очень модными благодаря романам Мориса Леблана. Она и сама читала запоем истории о приключениях Арсена Люпена! Но странное послание, переданное в полицию этим человеком, который назвался князем, привело ее в смятение. К тому же она изнемогала от усталости: сначала долгое путешествие, затем ужасный разгром в доме… Не говоря ни слова, она пересекла комнату и исчезла за дверью на кухню, налила себе стакан воды и смочила лицо холодной струйкой. После этого Каролин вернулась в гостиную, где незваные гости уже водрузили на место некоторые предметы обстановки. Адальбер галантно придвинул к девушке кресло со вспоротой подушкой.

— Зачем этому комиссару приходить сюда? — спросила она устало.

— Во-первых, для того, чтобы зафиксировать это разорение, — ответил Альдо. — Надеюсь, вы собираетесь подать жалобу?

— Естественно, но…

— И вы еще не знаете, какой ущерб вам нанесли. Добавьте к этому исчезновение сережки, которую вы доверили Шоме. Ее похитили из Трианона, где она была выставлена вместе с другими украшениями Марии-Антуанетты…

Он осекся, увидев величайшее изумление в ее широко раскрытых зеленых глазах.

— Я? — выдохнула она. — Я доверила какую-то сережку какому-то… как вы его назвали?

— Шоме, ювелиру с Вандомской площади. До вашего отъезда во Флоренцию… Вы ведь были во Флоренции, если я не ошибаюсь?

— Да, и еще в Риме. Я провела там целый месяц.

— Так вот, перед отъездом вы послали ему копию — кстати, очень красивую — алмазной серьги на подвеске, которая входила в число личных украшений королевы. Вы попросили оказать вам любезность и выставить фальшивую драгоценность в надежде, что это позволит выйти на след того, кто украл у вас подлинную вещь два года назад!

— Это какая-то безумная история! У меня никогда не было этой… как вы ее назвали? Алмазной подве… подвески?

— Да. Или серьги. Она представляет собой алмаз с висящей на нем «слезой», тоже алмазной! Секундочку!

Вынув из кармана книжечку в черном кожаном переплете и золотой механический карандаш, он сделал быстрый набросок драгоценности в натуральную величину.

— Вот. Масштаб такой же, и я довольно точно изобразил украшение.

Девушка взяла записную книжку, чтобы рассмотреть рисунок вблизи.

— Вы говорите, что это сережка? И ее носили в ушах? По виду она очень тяжелая.

— Я видел и более крупные серьги. А почему вы спросили?

— Потому что у моего деда был кулон, напоминающий этот… даже очень похожий, если верить портрету, который висит у меня в спальне… в общем, висел до сегодняшнего вечера, — добавила она, взволнованно вскочив с кресла, и открыла еще одну дверь, но не ту, которая вела на кухню.

Мужчины без колебаний последовали за ней в коридор, куда выходили двери спален. Каролин вошла в ближайшую, включила свет и горестно вскрикнула. Комната, сама по себе прелестная — тканые обои «жуи»[35] в голубой рисунок и кровать в стиле Директории серого цвета с голубым орнаментом в технике «решампи»[36] — подверглась такому же опустошению, как и гостиная. Все валялось на полу… за исключением висевшего над постелью овального портрета в позолоченной раме: на нем была изображена дама в шелковом темно-фиолетовом платье, причесанная и декольтированная по моде Второй империи, явно гордая тем, что на груди у нее висит на бархатной фиолетовой ленте алмазный кулон — точная копия в цвете рисунка, сделанного Альдо. Хотя художник не был большим мастером и обслуживал скорее всего буржуазные семьи XIX века, он сумел очень точно изобразить драгоценность. Возможно, и внешность своей модели? Вряд ли ему были за это благодарны. Ведь на портрете у этой дамы были тусклые светло-русые волосы, тяжелый взгляд, самодовольная и одновременно ханжеская улыбка — по отдельности черты ее лица нельзя было назвать неприятными, но в целом она производила гнетущее впечатление… Взглянув на девушку, Альдо невольно спросил:

— Ваша родственница?

— Моя бабушка… вернее, вторая жена дедушки, но их обоих я не знала.

— Это очень хорошо! Было бы жаль, если бы вы походили на нее. Но зачем вы держите эту картину в своей спальне? По правде говоря, эта дама не вызывает симпатии.

— Из-за кулона. Он всегда казался мне таким красивым. Девочкой я просто грезила о нем. Читала сказки Перро и воображала себя героиней «Ослиной шкуры» в платье лунного цвета и с этим украшением на шее… И, естественно, ждала прекрасного принца!

— А он-то хоть появился? — спросил Адальбер, поднимая секретер, выпотрошенные ящики которого валялись на ковре.

Девушка тут же закрылась, как устрица.

— Полагаю, вас это не касается!

— Не сердитесь! — взмолился Альдо. — Глядя на вас, невозможно сомневаться в том, что у вас обязательно должен быть жених.

— Его у меня нет! А теперь будьте любезны удалиться и оставить меня в покое. Я очень устала!

— Вы всерьез намерены лечь спать посреди этого хаоса? Ведь матрасы тоже вспороты!

— Есть еще три спальни. Возможно, хоть одну из них пощадили.

Но везде царило такое же разорение, даже в ванной комнате и в двух туалетах. Лишь кухня осталась в целости и сохранности… Было очевидно, что мадемуазель Отье находится на пределе. Лицо ее осунулось, под глазами появились круги.

— Вы же видите! — произнес Альдо, полный сочувствия, но сгоравший от нетерпения вернуться к «кулону», от которого его отвлек необдуманный вопрос Адальбера. — Если бы вы согласились принять совет, мы бы заперли дом и отвезли вас…

— Я никуда с вами не поеду! — закричала Каролин, у которой явно сдали нервы. — Я вас не знаю и не желаю знать! Быть может, это вы все здесь и перевернули, кто мне скажет? Убирайтесь!

Она побежала в гостиную, и мужчины пошли за ней следом. Тут же выяснилось, что появился новый персонаж: комиссар Лемерсье стоял посреди комнаты, опираясь одной рукой на трость и держа вторую в кармане.

Альдо вздохнул: вероятно, лечь спать сегодня не придется…

— Похоже, я пришел как раз вовремя? — с иронией произнес полицейский. — Эти люди досаждают вам, мадемуазель, после того как перевернули вверх дном ваш дом? По крайней мере, если верить своим глазам?

— Поразмыслите две секунды, комиссар, — взорвался Альдо, у которого лопнуло терпение. — Именно я оставил вам сообщение, чтобы известить о возвращении мадемуазель и о краже со взломом…

— Я знаю. Это было очень ловко с вашей стороны, ведь вы полагали, что я уже в постели. Это придавало вам облик ангела-хранителя… и одновременно вы могли спокойно довершить начатое… Вот только у меня есть привычка оставлять строжайшее распоряжение: меня должны уведомлять обо всех необычных фактах, причем в любое время суток. Может быть, вы соблаговолите объяснить, что вы оба здесь делаете?

Вкрадчивый тон не предвещал ничего доброго. Надо было отвечать. Желая дать Альдо время успокоиться, Адальбер взял инициативу на себя:

— Обыкновенное любопытство, комиссар. Если бы вы лучше знали нас, Морозини и меня, вам было бы известно, что в нас дремлет и временами просыпается вторая натура, испытывающая острый интерес ко всему, что касается драгоценностей с богатой историей.

— Полагаю, — вставил Альдо, — месье Ланглуа вам кое-что объяснил? Или я ошибаюсь?

— Возможно, — нехотя согласился «дикобраз». — Но вы просто решили заняться поисками настоящего украшения…

— И устроили этот погром? — сказал Альдо, с презрением пожав плечами. — Ланглуа, несомненно, сообщил вам, что мы не грабители.

— Это никоим образом не объясняет, почему вы оказались здесь.

Боясь, что Альдо снова вспылит, Адальбер поспешно заговорил:

— Объясняю. Только что, у леди Мендл, вы неосторожно назвали адрес мадемуазель Отье. Нам не хотелось спать, и мы решили заглянуть в этот квартал, чтобы посмотреть на дом. Мы знаем по опыту, что жилище может очень многое поведать о своих обитателях.

— И что же оно вам поведало?

— Что мадемуазель Отье принадлежит к старинной семье. Это порядочные люди, имевшие определенный социальный статус, но затем фортуна отвернулась от них. В этом доме все вещи ценные и качественные, но они несут на себе следы времени, следы упадка…

— Без отступлений, пожалуйста! Вы приехали, посмотрели на дом… и вошли в него. Почему? Вы позвонили?

— Нет,— злорадно сказала девушка. — Они перелезли через стену. Посмотрите на них. Особенно на их смокинги. Если вы виделись с ними сегодня вечером, то должны были заметить, что одежда у них была более свежей.

Внезапно Лемерсье расцвел, как засыхающая бегония под струйкой воды из лейки.

— Вы совершенно правы! Ну, джентльмены, у ваг оригинальная манера входить в дом! Мой мизинчик подсказывает мне, что вы какое-то время погостите у меня… что бы там ни говорил наш элегантный дивизионный комиссар. Мой мизинчик говорит также, что вы пришли за драгоценностью, которую требует убийца… Обыщите их! — внезапно приказал он своим людям, которые немедленно исполнили распоряжение.

Альдо, стиснув зубы, стерпел это унижение. Ему не впервые приходилось ощущать на своем теле пальцы полицейских, но его возмущала нелепость ситуации, в которую они с Адальбером попали. Естественно, у них ничего не нашли.

— Столько трудов и все зря? — резюмировал комиссар, жестом обводя комнату. — Вы уверены, что не проглотили камень?

Совершенно неожиданно Адальбер расхохотался.

— Что? «Слезу» королевы? Вы же видели, какого она размера! Один из нас к этому моменту уже стал бы задыхаться… Или мы раскололи камень на две части, и каждый взял свою долю? Вам придется сделать нам рентген, комиссар.

— Решение будет принято позже. Уведите их!

Обоих друзей в наручниках повели в сад. Обезумев от ярости, Альдо обернулся к девушке, которая вновь забилась в кресло и сидела, закрыв глаза.

— Чего вы ждете, глупенькая? Скажите ему, что никто не сможет ничего найти, потому что и искать нечего…

— Как это нечего искать? — проворчал Лемерсье.

— Спросите у нее! Несмотря на «страшную усталость», возможно, она найдет силы, чтобы поведать вам свою историю. Она утверждает, что у нее никогда не было «слезы», ни фальшивой, ни подлинной и, следовательно, никаких контактов с Шоме…

— И еще, — проворковал Видаль-Пеликорн, — вам следовало бы взглянуть на портрет, который находится в ее спальне. Кроме того, милая девушка сережку именует кулоном, вот вам предмет для размышления.

— Оставь, Адальбер! — посоветовал Морозини. — Комиссар уверен, что обладает двойным зрением, и верит лишь тому, что сам придумал. Готов держать с тобой пари, что он страстный поклонник Арсена Люпена…

— Я посмотрю, как вы будете смеяться на суде! — прорычал взбешенный полицейский. — На вашем месте я бы задумался об адвокате! Наверное, среди ваших влиятельных знакомых найдется хоть один?

— Даже несколько, но не думаю, что нужно будить их в такой поздний час…

Показная веселость египтолога несколько уменьшилась, когда на улице, где стояли полицейские машины, он увидел свой маленький автомобиль, к которому был нежно привязан.

— Моя машина! — воскликнул он. — Вы же не собираетесь оставить ее здесь?

— Так эта красная штучка принадлежит вам? — осведомился Лемерсье, который вышел из дома, чтобы присутствовать при отправке арестованных.

— Да, моя! И она мне очень дорога!

— Очень хорошо, мы о ней позаботимся! Легри! — позвал он. — Права при тебе?

— Да, шеф!

— Отгони ее в наш двор!

Адальбер с явным беспокойством следил за действиями полицейского, который сел за руль и стал рассматривать щиток приборов. Он с облегчением вздохнул, когда мотор сразу завелся, но при переходе на первую скорость рокот сменился жутким скрежетом.

— Идиот! — разъярился кроткий Адальбер. — Водить не умеете! Вы где раздобыли свои права? В мешке Деда Мороза?

— Успокойся, — с улыбкой сказал Альдо. — Мы и не такое видывали!

Через полчаса на улице вновь воцарилась тишина: драгоценный «Амилькар» обрел приют во дворе полицейского управления, а оба друга очутились за решеткой камеры в компании смертельно пьяного бродяги, который развалился на скамье, предназначенной для отдыха заключенных. И вновь прибывшие провели остаток ночи, сидя на полу.

Полы в этом помещении, которое в былые времена явно служило конюшней какого-нибудь аристократа, мало располагали ко сну, зато способствовали размышлению. В то время как Адальбер, давно привыкнув к отсутствию комфорта на археологических раскопках, свернулся клубком и сразу заснул, Морозини прислонился спиной к стене и закурил, обнаружив при этом с досадой, что у него остается только одна сигарета. В голубоватой струйке дыма, поднимающейся к потолку, перед ним вновь возникало трогательное юное лицо с громадными глазами цвета морской волны — двумя прозрачными и вместе с тем непроницаемыми озерами. Почему она, казалось, уже примирившись с незваными гостями и даже позволив им войти в свою спальню, внезапно ополчилась на них?

Только потому, что Адальбер упомянул ее вероятного жениха? Но это предположение совершенно невинно — ведь девушка так красива. Конечно, одета она бедновато — ее серый костюм напомнил Альдо немыслимые одеяния Лизы, когда та под именем Мины Ван Зельден исполняла при нем функции безупречной секретарши. Да, эта девушка явно не была богатой. Но дешевенькая ткань и дурной покрой не могли скрыть длинных ног и изящной фигуры: к стыду своему, Альдо тогда неожиданно ощутил острое желание познать тайны ее тела. Сейчас он корил себя за это, понимая всю опасность подобных порывов. Видимо, воздержание, которому подвергла его жена, уже начинало сказываться.

Осознав, что его мысли постоянно возвращаются к этой жгучей теме, он попытался разбудить в себе гнев. Эта девушка не только донесла на них вопреки всякой логике — если бы они разгромили дом, то не стали бы тупо дожидаться возвращения хозяйки, — она еще и жалобу на них подала! Хорошо еще, что не обвинила их в изнасиловании! Об этом Альдо даже сожалел: по крайней мере, он знал бы, за что сидит, и сохранил бы сладостное воспоминание, которое помогло ему коротать время в тюрьме. Но девушка не испытывала никакого страха перед незваными гостями! Почему же тогда она отказалась от предложенной помощи? Он готов был поклясться, что Каролин чем-то напугана. Испуг этот был давний и, видимо, не покидал ее.

Адальбер в это время захрапел дуэтом с бродягой, и Альдо встал, чтобы слегка размять ноги в тесной камере. На ходу он пнул своего друга пониже спины, и тот, не просыпаясь, сменил модуляцию, перейдя на минорные тона. Альдо чувствовал себя грязным, у него болела поясница, и он в раздражении стал свистеть. Адальбер никак не отреагировал, а бродяга открыл один глаз и, прищелкнув языком, объявил:

— Пить хочу!

Повернувшись к стене, он снова заснул. На сей раз беззвучно, что все-таки означало некоторое улучшение. Тем не менее Морозини ощущал нарастающую тоску: он вновь сел спиной к стене и закурил последнюю сигарету.


Около восьми утра бродягу, еще толком не проснувшегося, выпустили на свободу — его обвиняли только в нарушении ночной тишины, — и он отправился досыпать на первой же скамье, явившейся его неверному взору. Двум другим обитателям камеры великодушный тюремщик принес по чашке «кофе» неопределенного цвета и по ломтю заплесневелого хлеба. Почти сразу после этого явился комиссар Лемерсье с вопросом, не желают ли они признать свою вину, а на их дружный возмущенный протест ответил, что в таком случае им придется иметь дело со следователем.

— Это позор! — завопил Видаль-Пеликорн. — Вы превысили ваши полномочия, и я требую адвоката! Немедленно!

— Отказать я вам не имею права. Как его имя?

— Мэтр Моро-Жафери. Для нас обоих! Он живет…

— Соловей суда присяжных? Похоже, вы очень предусмотрительны! Я думал только об исправительном суде, но если вы хотите подняться рангом выше, попробую вам помочь!

— Вместо того чтобы преследовать нас, комиссар, вы бы лучше занимались ультиматумом, который предъявил убийца! — вскричал Альдо. — Остается всего два дня!

«Дикобраз» саркастически улыбнулся:

— Я этим и занимаюсь, дорогой мой! Только этим и занимаюсь! И внутренний голос говорит мне, что послезавтра ничего не произойдет!

— Послушайте! — прорычал Альдо, позеленев от злости. — Думайте что хотите, но извольте хотя бы известить мою семью в «Трианон-Палас». Речь идет о моей тетушке, маркизе де Соммьер, пожилой даме, которая сейчас сходит с ума от тревоги…

— О! Это продлится недолго. Уже завтра она все узнает из газет!

С этими словами полицейский вышел из камеры.

— Господи! — простонал Адальбер. — Чем мы провинились перед тобой, что ты отдал нас во власть тщеславного идиота… и этой потаскушки?

— Что-то здесь не складывается, — произнес Альдо после секундного раздумья. — Вспомни, что сказал Ланглуа: Лемерсье — не дурак. И даже вроде бы хороший полицейский.

— Почему же он ведет себя как последний олух?

— Возможно, это его устраивает… И я подозреваю, что он невзлюбил меня с первой встречи…— Ты хочешь сказать, что он не поддался твоему знаменитому обаянию?

— Хуже того: он меня не выносит! Что до девушки, не думаю, что она потаскушка. Вчера вечером она почти доверилась нам, но что-то ее испугало. Остается узнать что. У тебя случайно сигареты не найдется?

— Ты слишком много куришь! — ответил Адальбер, протянув ему портсигар и никак не отозвавшись на слова друга, хотя ему не слишком понравилась снисходительная оценка, которую Альдо дал молодой Каролин.

Он говорил о ней так, словно других женщин на свете не существует! Впрочем, египтолог хорошо знал Морозини: не хватало только, чтобы он, разочарованный Лизой, которая на время предпочла ему своего младенца, влюбился в эту девицу! Конечно, девица очень хороша — Адальбер это признавал! — но доверия совершенно не вызывает, как любой человек, отвергший бескорыстно предложенную помощь.

Остаток утра и начало дня прошли без изменений. Ни одна важная персона не удостоила узников своим вниманием. Не пришел к ним ни затребованный адвокат, ни комиссар Лемерсье. Только охранник принес кувшин воды и сэндвичи, но, естественно, пожал плечами и отмахнулся в ответ на все их вопросы.

Для обоих это заключение было вовсе не первым опытом. Альдо, попав в плен во время войны, оказался в застенках одного старого австрийского городка, а во время других своих приключений познакомился с довольно грязными турецкими тюрьмами[37], и это не считая пресловутой шахты в Сен-Клу. Что до Адальбера, то он побывал в неволе в Египте, а потом испытал на своей шкуре гостеприимство мускулистого американского шерифа в Ньюпорте[38]. Но вот делить одну камеру на двоих им пришлось впервые. Хотя тюрьма была французской и даже версальской, это ничего не меняло, напротив. Более того, им казалось, что они брошены всем миром — причем в своей собственной стране. Альдо и в самом деле ощущал себя таким же французом, как Адальбер, поскольку его покойная мать Изабелла, дочь герцога де Рокмора, родилась в одном из лангедокских замков. Время шло, никаких изменений по-прежнему не происходило. Морозини становился все спокойнее, если не сказать флегматичнее, Адальбер же все более походил на кипящий котел, готовый вот-вот взорваться.

Вот почему, когда около пяти часов вечера их мучитель величественно приблизился к камере, он бросился к решетке с воплем:

— Почему до сих пор нет моего адвоката? Это произвол и беззаконие, черт возьми! И если вы будете по-прежнему держать нас здесь, не занимаясь толком своей работой, я подниму такой шум, что меня услышит весь квартал, и…

Он осекся. Комиссар жестом приказал своему подчиненному открыть дверь и направился к выходу, бросив через плечо:

— Вы свободны! Можете выметаться!

Не удостоив их больше вниманием, он вышел. Альдо и Адальбер, устремившись за ним, настигли его в кабинете, где комиссар уже сидел за столом и просматривал бумаги. Морозини, положив руки на стол, наклонился к нему и спросил:

— Быть может, вы все-таки объяснитесь? К мадемуазель Отье вернулся разум?

— Объяснять здесь нечего, — ответил полицейский с почти осязаемой неприязнью. — Жалоба была отозвана.

— Божьим соизволением?

— Вас это не касается. А теперь убирайтесь! Я уже устал от вас. Сейчас вам вернут ваши вещи!

— Надеюсь, вы не забыли о моей машине, — проворчал Адальбер.

— Не вижу причин держать ее у нас. Вот ваши ключи.

Адальбер схватил ключи и ринулся во двор. Через минуту он вернулся в полном бешенстве:

— Две шины проколоты, а у меня только одно запасное колесо! Я хочу знать, чьих рук это дело! — рявкнул он. — Ладно бы одна шина, но две? Это злой умысел…

— Просто невезение!

— И что я должен делать? Взвалить машину на спину и тащить ее до ближайшего гаража?

Альдо, отлучившись во двор, вновь появился в кабинете.

— Идем, — сказал он. — Тетушка Амели прислала за нами Люсьена. При гостинице есть гараж, твоей машиной займутся.

— Никто ничего не будет делать. Я не клиент отеля!

— Клиент, по крайней мере на сегодняшний вечер. Завтра вернешься в Париж свеженьким и чистеньким…

Смирившись, Адальбер последовал за другом. Действительно, во дворе их ждали сверкающий «Па-нар» маркизы, Люсьен и Мари-Анжелин, державшие в руках пыльники, которые призваны были скрыть грязную помятую одежду недавних узников.

— Анжелина, я вас расцелую, когда от меня не будет скверно пахнуть, — сказал Альдо, со вздохом облегчения надевая плащ. — Каким образом вы оказались здесь?

— Наша маркиза расскажет вам все сама и рассердится на меня, если я лишу ее такого удовольствия…

— У вас случайно не найдется расчески и одеколона? — спросил Адальбер. — Несмотря на эти одинаковые пыльники, публика, без всякого сомнения, обратит внимание на наш внешний вид. В холле наверняка пасется парочка журналистов?

— Не тревожьтесь! Мы пройдем через кухню…


Часом позже бывшие узники версальских застенков, приняв душ, побрившись и облачившись в вещи из гардероба Альдо, вошли в небольшую гостиную, где их поджидала маркиза. На столе стояло ведерко с бутылкой шампанского.— Я распорядилась приготовить бутерброды-канапе, чтобы вы смогли дождаться ужина. Этот полицейский, должно быть, морил вас голодом?

— Не совсем, но близко к этому, — сказал Адальбер, который не заставил себя просить дважды и тут же атаковал поднос.

— А ты, Альдо, разве не хочешь есть? — спросила она, увидев, что тот закуривает сигарету.

— Я могу немного потерпеть. Мне хочется узнать, как вы сумели за такое короткое время вырвать нас из когтей человека, который уже видел Адальбера и меня на скамье подсудимых в суде присяжных! Ведь эта молодая дуреха заявила, что мы проникли в ее дом с целью ограбления, хотя там и до нас все было перевернуто вверх дном и полицейские не нашли абсолютно ничего ни у нас в карманах, ни в машине Адальбера. Если бы вы видели этот хаос! По дому будто тайфун пронесся…

— Так я все видела, малыш, я видела собственными глазами! — сказала маркиза де Соммьер с лучезарной улыбкой.

— Да, мы видели, — подтвердила План-Крепен, — потому что мы там были.

— Но кто же вас туда отвез? — изумленно спросил Альдо.

— Наш дорогой полковник Карлов, разумеется!


Подобно всем, кто привык работать по ночам, бывший казачий офицер не мог засыпать рано. Он радовался этому маленькому домику на окраине Версаля прежде всего из-за своей жены Любы, которая была счастлива иметь свой сад и жить в более приличном, чем Сент-Уан, квартале. Об этом он сказал Альдо при первой же их встрече, но умолчал, что означает дом для него самого. Он был счастлив, что у спутницы его жизни будет неплохая крыша над головой, когда ему придется отправиться — как можно позже, разумеется! — на небеса, в голубые степи, где ждут его эскадроны кентавров, которых он так часто в своей жизни водил в атаку с шашкой наголо с лозунгом «За Царя и Отечество!». Карлов никогда не отправлялся в постель до полуночи. Если позволяла погода, выкуривал последнюю трубочку под единственным вишневым деревом, которым так гордилась Люба, наблюдал, как растут на грядках капуста и зеленая фасоль. В плохую погоду он оставался в крошечной гостиной, устроившись в удобном кресле, стоявшем между камином и столиком для самовара. Полковник прочитывал газету от корки до корки, вплоть до подписи выпускающего редактора, не забывая, естественно, кроссворда и подкрепляясь очень крепким чаем, в который подливал немного водки. Благодаря этому коктейлю он, добравшись до своей спальни, засыпал легким сном на пять-шесть часов. Люба находилась в соседней комнате, и он знал, что не потревожит ее. В доме было три спальни — настоящая роскошь! Конечно, это мало напоминало их особняк на Мойке, где они жили до Октябрьского переворота и имели не меньше пятнадцати лакеев. А теперь Любе с ее ревматизмом помогала лишь одна служанка — разумеется, русская! — которая приходила каждый день убираться или стирать, распевая при этом «Очи черные», «Ямщик, не гони лошадей» и другие прекрасные песни, но начинала всегда с заветного гимна «Боже, Царя храни!».

Итак, Карлов никогда не забывался глубоким сном и при малейшем шорохе садился в постели, прислушиваясь к тому, что происходит вокруг. А в эту ночь полицейские подняли изрядный шум, когда наводнили дом их соседки, о которой полковник знал лишь то, что она молодая, хорошенькая, одинокая и зарабатывает на жизнь уроками музыки. В пижаме и домашних тапочках он вышел на улицу, присоединившись к небольшой кучке любопытных, которых полицейские удерживали на расстоянии. Впрочем, не таком отдаленном, чтобы нельзя было не узнать Морозини и Видаль-Пеликорна: полковник увидел, как их ведут в наручниках и сажают в полицейскую машину. Соседи перешептывались, что этих грабителей схватили прямо на месте преступления.

— Грабители в смокингах и с орденом Почетного легиона (последнее относилось к Адальберу)? — негодующе спросил он. — Вы много таких видывали?

— А почему бы и нет? — возразила кумушка в бигуди и в розовом бумазейном халате. — Уловка, чтобы вызвать доверие. К тому же у этих жуликов столько денег!

Не желая вступать в полемику, Карлов проследил за тем, как увозят машину Адальбера, но не обратился за дополнительной информацией к полицейским, что было бы явной ошибкой. Он вернулся к себе, умылся, побрился и оделся, стараясь не разбудить Любу. Потом, пренебрегши самоваром, сварил очень крепкий кофе, чтобы не впасть в дремоту на рассвете, как это с ним иногда случалось. Жене он оставил записку, что должен заехать за ранним клиентом в «Трианон-Палас». Сел в свое такси, заправился на бензоколонке, сделал круг по Версалю, чтобы проехать мимо полицейского участка и убедиться, что во дворе стоит «Амилькар», потом двинулся к кварталу Нотр-Дам и устроил свой наблюдательный пункт в бистро, где был завсегдатаем. Там он провел некоторое время, дожидаясь, в соответствии с правилами приличия, удобного часа для нанесения визита знатной даме, остановившейся в роскошной гостинице. Скоротать время ему помогли газета «Пти Версай» и пара круассанов с тремя рюмками кальвадоса. Наконец на ближайшей церкви пробило полдевятого, и он, бодрый и свежий, как огурчик, тихонько поехал Королевским бульваром к отелю «Трианон-Палас». Встав под деревьями, отграничивающими место для парковки, он предусмотрительно не стал снимать кожаный колпачок со своего флажка, чтобы никто не занял такси, вышел из машины, пересек вход с колоннами и, оказавшись в холле, полы которого были выложены плитами черного и белого мрамора, решительным шагом направился к стойке портье.

Поскольку Карлов уже год обслуживал клиентов гостиницы, человек с золотыми ключами хорошо знал его и, понимая, с кем имеет дело, ни словом не возразил на необычную просьбу об аудиенции у маркизы де Соммьер, невзирая на утренний час.

— Завтрак ей подают в восемь, — сказал портье, сняв трубку телефона. — Следовательно, она уже проснулась. Я спрошу ее секретаршу, когда она сможет принять вас. Возможно, придется подождать.

Но ждать не пришлось. Через три минуты из лифта в страшном возбуждении вылетела Мари-Анжелин.

— Что случилось? Какие-то неприятности?

— Боюсь, что да. Морозини и Видаль… как бишь его… арестованы!

Оставалось только подняться наверх. Карлов склонился в поклоне перед маркизой де Соммьер, которая приняла его в домашнем халате из лилового батиста с белыми кружевами и чепце того же цвета, сохранявшем ее прическу ночью. Еще через полчаса он вновь сидел за рулем своего такси, чтобы показать дорогу старому Люсьену, так как маркиза предпочла отправиться к мадемуазель Отье в собственном автомобиле. Кроме того — и эта мысль принадлежала полковнику! — было желательно, чтобы девушка пока не знала о его связях с кланом Морозини. Так будет легче наблюдать за ней.

Проезжая мимо дома, Карлов дважды нажал на клаксон и, не останавливаясь, продолжил путь, тогда как Люсьен поставил машину возле решетчатых ворот. Он пошел звонить, а Мари-Анжелин тем временем помогала маркизе выйти. У входа не было ни одного полицейского, но зоркий глаз старой девы сразу же заметил на противоположной стороне улицы водопроводчика, который сидел на багажнике своего велосипеда и чистил ногти с видом человека, кого-то поджидающего.

— Надо быть полицейским, чтобы такое придумать, — иронически заметила она. — Кто видел, чтобы водопроводчики чистили ногти?

— Почему нет? У моего отца в замке Фешроль они приходили на работу в лайковых перчатках… Звоните же сильнее в колокольчик! Похоже, мы приехали в час уборки.

Действительно, самая легкая мебель была выставлена в сад. Посетительницы услышали гудение пылесоса — столь мощного, что он вполне мог заглушить звон колокольчика. Но звонок все-таки был услышан, пылесос перестал гудеть, и к воротам вышла хозяйка дома — в большом фартуке, тапочках и косынке, прикрывающей волосы.

— Вы мадемуазель Отье, я не ошибаюсь? — любезно осведомилась тетушка Амели.

— Да, это я. С кем имею честь?

— Я маркиза де Соммьер, а это моя кузина, мадемуазель дю План-Крепен, которая состоит членом Организационного комитета выставки «Магия королевы». Не могли бы вы уделить нам немного времени, чтобы обсудить злополучные события вчерашнего вечера?

Девушка ответила не сразу. Машинальным жестом она сняла свою косынку, растерянно оглядывая знатную даму — это не вызывало никаких сомнений! — величавую и все еще очень красивую, в длинном платье бежевого гипюра, очень напоминавшем наряд королевы Александры Английской в начале века. Одеяние маркизы дополняли дюжина драгоценных ожерелий на шее, замшевые перчатки в тон платью и широкополая, шляпа с муслиновыми розами. Этот наряд вовсе не казался смешным — напротив, при взгляде на него возникало ощущение, что современная мода сбилась с верного пути. Полноту картины завершала сверкающая старинная машина с шофером в ливрее.

— Вероятно, мы вам помешали, — продолжила маркиза, чьи глаза блистали таким же зеленым огнем, как у самой Каролин, — но, быть может, вы позволите нам войти, чтобы поговорить с большими удобствами, нежели через решетку?

— Мы беседуем, словно в приемной монастыря… или тюрьмы, — сурово добавила кузина, вид которой несколько поблек на фоне маркизы.

— Прошу вас извинить меня. Проходите, пожалуйста.

Она впустила обеих женщин, тщательно закрыла за ними ворота и провела их в гостиную, которая уже обрела более-менее пристойный вид… Было очевидно, что девушка трудилась не покладая рук с самого рассвета. Если она вообще ложилась спать, ибо на лице ее читались явные следы усталости. Но держалась она хорошо, предложила гостьям два плетеных стула, не пострадавших во время разгрома, и спросила, чем может помочь.

— Вы можете исправить несправедливость, — улыбнулась маркиза, отогнув вуалетку к полям шляпы. — По крайней мере, мне кажется, таковая имела место. Я хотела бы, чтобы вы нам рассказали, что произошло вчера вечером в этом доме. Кажется, вам нанесли визит?

— Такой, какого я никому бы не пожелала… Поезд пришел с опозданием, я вернулась из путешествия позже, чем ожидала, и обнаружила, что весь мой дом перевёрнут вверх дном!

— Что у вас украли?

— Насколько я могу судить, ничего: не пропало даже чайной ложки. У меня есть несколько красивых безделушек, оставшихся от родителей… и все на месте.

— Иначе говоря, — заключила Мари-Анжелин, — у вас не нашли того, что искали. Вы предполагаете, что это могло быть?

Мадемуазель Отье, слегка поколебавшись, ответила:

— Понятия не имею!

— В таком случае, — вновь заговорила маркиза де Соммьер, — как случилось, что по вашей жалобе были арестованы мой племянник и его друг? Надеюсь, вы не приняли их за грабителей?

На лице девушки мгновенно появилось выражение недоверия:

— Именно так я о них и подумала, мадам! Как вы назовете людей, которые проникают в дом, перебравшись через ограду?

Маркиза засмеялась:

— Может быть, исследователями? Вы не представляете, сколько подобных вылазок совершили эти двое молодцов, с тех пор как познакомились восемь лет назад. Но они никогда не работали ради личного обогащения. Только в защиту невинной жертвы или во имя правого дела.

— Это означает, что за ними стоит некий мозговой центр, главарь банды, направляющий их действия?

— Вы понимаете, о чем говорите? — вскричала План-Крепен, настолько возмущенная, что забыла о необходимости держать язык за зубами. — Да вы хоть посмотрели на них? Один из них — известный археолог, знаменитость, другой — эксперт по драгоценностям, преимущественно княжеским или королевским, признанный специалист в среде профессионалов! Он владеет дворцом в Венеции, женат на дочери богатейшего банкира, и у него трое детей! А вы отправили их в тюрьму, не дав себе труда немного подумать!

Каролин стала пунцовой от гнева:

— Обычно так и поступают, когда в разгар ночи видят в своем доме совершенно незнакомых людей. Вы не скажете мне, зачем они явились?

— Не знаю, но они должны были рассказать вам об этом, прежде чем вы вызвали полицию!

— О, наговорили они много чего! Превосходный и очень слаженный дуэт! Речь шла о сережке Марии-Антуанетты, вернее, о копии, которую я будто бы доверила ювелиру Шоме, чтобы тот выставил ее в Трианоне, в надежде отыскать подлинную! Безумная история!

— Вы так полагаете? А комиссар Лемерсье не сказал вам ни словечка, прежде чем наброситься на моего кузена?

— Да, — неохотно признала девушка. — Я даже должна явиться сегодня в управление полиции, чтобы… подать жалобу и ответить на вопросы.

— Прекрасно! — сказала маркиза. — В таком случае лучше не откладывать это. Переоденьтесь, мы вас отвезем. Меня ждет машина…

— Я не нуждаюсь в том, чтобы мне указывали, как себя вести! И я не понимаю, зачем мне ехать с вами.

— Потому что это довольно далеко, — мягко произнесла маркиза де Соммьер, — а мой автомобиль стоит у ворот. Это избавит вас от лишних хлопот и трудов, которые вам совершенно ни к чему. Ведь вы очень устали! Или я ошибаюсь?

— Нет! Я… я больше не могу!

С этими словами она вдруг бросилась на канапе, из которого вылезали клочья черной шерсти, и зарыдала. Гостьи благоразумно не стали вмешиваться: было очевидно, что малышке нужно выплакаться.

— Пусть она успокоится, — шепнула тетушка Амели, — а вы взгляните, нет ли в доме чего-нибудь тонизирующего. Потом вы поможете ей собраться, и мы увезем ее с собой.

Старая дева метнула взор на бронзовые настенные часы, выглядевшие исправными:

— А мы знаем, что скоро полдень? Комиссар отправится обедать.

— Ну и что? Мы поступим так же. Хороший обед пойдет бедной девочке только на пользу… Она почувствует себя лучше и сможет выдержать визит в полицию.

— Будем надеяться, что она согласится, — пробормотала Мари-Анжелин. — С ней не так легко иметь дело.

— А вы вообразили, что она бросится нам шею, хотя час назад даже не знала о нашем существовании? О, не забудьте перед отъездом сказать водопроводчику, что с маникюром можно заканчивать. Он тоже имеет право на обед…


— Вот и все! — заключила тетушка Амели. — Дальше все пошло как по маслу. Малышка Отье в конце концов согласилась перекусить с нами, после чего мы отправились в полицейское управление, и она в результате… я бы сказала, весьма оживленной дискуссии… отозвала свою жалобу. Мы отвезли ее домой. Я предложила ей пожить с нами несколько дней в гостинице, чтобы отдохнуть от треволнений, но она отказалась: утверждает, что никак не может покинуть свой дом!

— Раз вы так долго общались с ней, быть может, вам удалось прояснить историю с кулоном? — спросил Адальбер. — Прежде чем отдать нас на поругание полиции, она показала нам портрет…

— Этой ужасной женщины! — промолвила План-Крепен, содрогнувшись.

— Вы в этом ничего не понимаете, деточка! И, главное, не знаете, что уродливая, но желанная женщина способна поработить мужчину надежнее, чем королева красоты. Несомненно, так и произошло со второй супругой дедушки Каролины. Между прочим, она обожала это украшение, с незапамятных времен называемое в семье кулоном, и перед смертью взяла с мужа клятву, что драгоценность похоронят вместе с ней, сохранив это в полной тайне. Тогда она будет уверена, что никто не потревожит ее вечный сон. Убитый горем супруг обещал, что выполнит последнюю просьбу своей жены. Когда он тоже скончался, Каролин, разбирая бумаги, обнаружила его дневник и таким образом узнала этот давний секрет.

— И она не потребовала эксгумации, хотя явно нуждается в деньгах? — с удовлетворением спросил Альдо. — Это героическая девушка!

— Полагаю, она обладает многими достоинствами, — задумчиво произнесла тетушка Амели. — Даже удивительно, что никто до сих пор не подумал жениться на ней, при ее-то внешности!

— Возможно, она сама этого не хочет! — вставил Адальбер. — Посмотрите на меня: целибат — мое призвание.

Морозини засмеялся:

— Не очень-то убедительное доказательство! Разве не был ты несколько раз опасно близок к отречению от своего драгоценного целибата?

— Как мило с твоей стороны напоминать мне об этом! Конечно, плоть слаба, но Господь оградил своего служителя от искуса! — нараспев произнес Адальбер, воздев к потолку молитвенный взор. — И я не устану благодарить его за это!


Глава 4

КЛАДБИЩЕ НОТР-ДАМ И БАССЕЙН «ДРАКОН»

Сделав всего несколько звонков по телефону, Морозини сумел собрать тем же вечером в гостиной своей тетушки, что обеспечивало полную конфиденциальность, наиболее активных членов комитета: мадам де Ла Бегасьер, Оливье де Мальдана, генерала де Вернуа, леди Мендл и Квентина Кроуфорда, с которым маркиза была когда-то знакома, профессора Понан-Сен-Жермена, а также комиссара Лемерсье. Последний был крайне изумлен, но приглашение принял. Адальберу же пришлось вернуться в Париж, чтобы переодеться.

Полицейский для начала извинился за то, что дурно обошелся с ними, упирая главным образом на нехватку времени, поскольку убийца поставил ультиматум и оставалось всего два дня, чтобы отдать ему подлинную «слезу» королевы.

— Возможно, мы найдем ее скорее, — сказал Альдо.

— Стало быть, вы знаете, где она? — проворчал «дикобраз», и в глазах его вспыхнуло подозрение.

— Полагаю, что знаю, благодаря маркизе де Соммьер, пригласившей нас сюда. Сегодня утром она имела очень обстоятельную беседу с мадемуазель Отье…

Лемерсье тут же вскочил с кресла, словно подброшенный рессорой.

— Почему же эти дамы ничего не сказали мне, когда явились, чтобы вытащить вас из камеры?

— Зачем им было все вам рассказывать? — спокойно произнес шотландец в своей несколько тягучей манере. — Вы занимаетесь убийствами, комиссар, а не кражей украшения, которое, кстати, вернули. Кроме того, вы же здесь? Следовательно, не жалуйтесь, что вас обходят вниманием!

— Я сам удивляюсь: что я здесь делаю!

— Просто вы нужны нам, вот и все! — заключил Альдо, поблагодарив Кроуфорда улыбкой.

— Для чего?

— Для того, чтобы быстро получить от прокурора республики разрешение на эксгумацию. «Слеза», ставшая кулоном, должна находиться в склепе семейства Отье на кладбище Нотр-Дам.

Присутствующие, которых Мари-Анжелин обходила с подносом, предлагая шампанское, обменялись изумленными взглядами. Послышался возглас профессора:

— И эта… девица не предприняла попытки заполучить драгоценность? Видимо, она богата…

— Она дает уроки игры на фортепьяно, — сказала маркиза. — Судите сами!

— Хм! Тогда она идиотка… или великая душа! — бросил Понан-Сен-Жермен.

— Кем бы она ни была, — отрезал полицейский, — без ее согласия прокурор нам откажет. На вскрытие могилы необходимо согласие члена семьи!

За категоричным заявлением комиссара последовала пауза. Каждый взвешивал этот не подлежащий отмене приговор.

— Вероятно, надо попросить ее об этом? — предложила маркиза де Соммьер. — Я готова сделать это, поскольку мы уже познакомились. Мадемуазель Отье не любит покойницу, хотя никогда ее не знала. И если сказать ей, что она тем самым спасет одну… или несколько человеческих жизней, она вполне может согласиться…

— …отдать такое сокровище в руки шантажиста и вдобавок убийцы, не получив за это ни гроша, тогда как вы сами утверждаете, что она живет в довольно стесненных обстоятельствах? Вы грезите, дражайшая дама!

— Не думаю! — возразила маркиза, пригвоздив Лемерсье к месту взглядом через лорнет. — У меня, знаете ли, есть некоторый опыт общения с людьми, и я неплохо разбираюсь в человеческой природе!

— Кроме того, — заметил Альдо, — мы могли бы предложить ей определенное возмещение, чтобы подсластить пилюлю! Ведь все вместе мы способны собрать кругленькую сумму, не так ли? Со своей стороны, я готов способствовать…

— Вы шутите! — усмехнулся профессор. — Конечно, вы настоящий Крез, но ко мне это не относится. Я беден, как крыса с помойки.

— Я всегда считал, что крысы с помойки процветают, — сказал Кроуфорд, взгляд которого загорелся лукавым огнем. — У них ни в чем нет недостатка, и они очень упитанные.

— Какой ужас! — воскликнула леди Мендл. — Вам следовало сослаться на Иова, профессор! По крайней мере, это всем известный персонаж… А предложение князя Морозини я поддерживаю и готова участвовать…

— Кстати! А есть ли другие члены семьи? — спросил Оливье де Мальдан.

— Девушка утверждает, что родственников у нее нет, — сообщил Лемерсье. — Кроме одного двоюродного или же троюродного брата. Она не видела его много лет и не знает, жив ли он… В данном случае нас это не должно интересовать: он, кажется, внучатый племянник дедушки, сын его сестры, что не дает ему права голоса в настоящих обстоятельствах.

— К тому же искать его сейчас бесполезно, — решительно сказала маркиза де Соммьер, — ведь время поджимает. Я предлагаю позвонить мадемуазель Отье и спросить, сможет ли она принять через полчаса комиссара Лемерсье, лорда Кроуфорда и меня. Правда, я не член комитета, но, надеюсь, никто из вас не против? План-Крепен, возьмите это приспособление и позвоните девушке, — добавила она, получив всеобщее одобрение.

Возразил один лишь Альдо:

— А почему не я?

— Потому что твое присутствие представляется мне нежелательным. Ты уверен, что несчастной девушке будет приятно увидеть тебя после того, что произошло?

Через пару минут трое доверенных лиц комитета погрузились в машину комиссара, оставив прочих членов на попечение Мари-Анжелин, которая воспользовалась этим, чтобы обсудить пресловутый вечерний прием в Трианоне, намеченный на следующую неделю. Откровенно говоря, никто не знал, как с этим быть…

Ожидание было недолгим: через полчаса делегация вернулась с искомым разрешением.

— Мадемуазель Отье согласилась сразу, — сказала маркиза, пока племянник помогал ей снять просторную бархатную накидку. — Бедная малышка! Это и в самом деле очень милая девочка… Благодарение Богу, она не обязана участвовать в этой тягостной процедуре, поскольку никогда не видела покойную, разве что на портрете. Однако она намерена присутствовать!

— Через двадцать лет мало что осталось для опознания, — проворчал Альдо, который не мог смириться с тем, что он отошел на второй план.

На следующий день ближе к вечеру все общество собралось на кладбище Нотр-Дам, после двух часов закрытом для посетителей. Погода стояла ужасная, и хотя был май месяц, создавалось впечатление, что уже наступила осень. И крайне неприятная осень. Шел проливной дождь, пронзительный порывистый ветер швырял капли воды в лицо. На улицах было совсем немного народу, когда те, кому предстояло присутствовать при печальной церемонии, начали потихоньку собираться у решетки, под тентом которой дежурил сторож. Дело было тайным, и ни один журналист, к счастью, не пронюхал о нем. Их штаб-квартира располагалась у Сент-Антуанских ворот, через которые публика проходила к Деревушке и Трианонам. Некоторые держали под прицелом гостиницу, но бдительная администрация присматривала за ними и старалась держать в отдалении от холла, чтобы они не докучали клиентам. Поэтому журналистская братия либо собиралась в баре, либо торчала на Королевском бульваре. Альдо и Мари-Анжелин отправились на место сбора пешком, покинув отель через служебный выход. В непромокаемых плащах, под зонтом, они ничем не отличались от служителей гостиницы. Тетушке Амели строго было предписано оставаться в номере.

Все потянулись к приземистому строению, напоминающему сарай и примыкающему к домику сторожа. Там стояли козлы, освещенные светом ацетиленовой лампы, отбрасывающей зловещие отблески. Недавние жертвы версальского правосудия сразу увидели Каролин Отье, стоявшую рядом с комиссаром и походившую на призрак в своем черном пальто и низко надвинутой шляпке, которая почти полностью скрывала ее лицо. Она была необыкновенно бледна. Заметив, что девушку бьет дрожь, Мари-Анжелин подошла к ней и крепко взяла за руку. Каролина отблагодарила ее подобием улыбки.

Сразу после закрытия кладбища, как только разошлись последние посетители, могильщики принялись за работу. Промокшие до нитки, они вошли в сарай, неся тяжелый гроб, запачканный землей, но, судя по всему, достойно вынесший испытание временем. Поставив гроб на козлы, они по знаку Лемерсье стали отвинчивать проржавевшие болты, что удавалось им не без труда.

Альдо отвел глаза. Ему всегда было тягостно смотреть на то, как мертвец возвращается из земли в мир живых, но сегодня все казалось особенно гнетущим. Он вспоминал ночь в Богемии, когда они с Адальбером раскопали в чаще леса заброшенную могилу, чтобы вынуть из нее одну из самых злокозненных драгоценностей и вернуть усопшему покой. Тогда природа словно окутала их своим непроницаемым безмолвием. Возможно, поэтому сегодняшнее испытание, в присутствии определенного количества свидетелей, нервировало его куда больше. Он потихоньку огляделся, и его взгляд задержался на Каролин. Она в ужасе прижималась к мадемуазель дю План-Крепен, не могла без дрожи взглянуть, на старый гроб и крепко сжимала руку своей спутницы. С ее стороны было сущим идиотизмом приходить сюда, пусть даже она — единственная родственница покойной дамы. Лемерсье, стоявший рядом с ней, казалось бы, дремал, но на самом деле из-под тяжелых век он пристально следил за ходом работы. Массивный и бесстрастный Кроуфорд делал вид, что все происходящее его совершенно не интересует. Он спокойно курил сигарету, и Морозини тут же последовал его примеру. Генерал де Вернуа бросил на него негодующий взгляд, что заставило Оливье де Мальдана усмехнуться. За время своей уже достаточно долгой карьеры дипломат, вероятно, неоднократно присутствовал при подобных церемониях. Альдо подумал о том, что этот человек ему симпатичен. Возможно, потому, что они слегка походили друг на друга. Оба небрежно-элегантные, не склонные драматизировать неприятные события и придавать им слишком большое значение. Один только профессор Понан-Сен-Жермен был целиком поглощен зрелищем: несомненно, он сгорал от нетерпения и постоянно потирал руки, вытягивая свою длинную шею из воротника со срезанными углами, что делало его похожим на грифа, высматривающего добычу.

Болты никак не удавалось отвинтить… Время шло. Чтобы избавиться от неприятных впечатлений, Альдо мысленно воззвал к жене. Должно быть, она думала, что он порхает по ярко освещенной гостиной, целуя ручку дамам и беседуя с каким-нибудь важным лицом. Или же ужинает в роскошном ресторане вместе с Адальбером. Ей не могло прийти в голову, что у него мерзнут ноги — в проклятом сарае было холодно! — в ожидании, когда же наконец могильщики откроют гроб! Впрочем, скорее всего она ни о чём подобном не думала, если маленькому Марко хоть что-то понадобилось…

Упрямая крышка с хрустом поддалась. Все, кроме женщин, шагнули вперед. Полицейский, вынув из кармана фонарик, включил его и направил луч света на черноватую массу, лежавшую на некогда белой атласной подстилке. Покойница, одетая в расшитое золотом синее бархатное платье с металлическими завитками, походила на мумию, и ее иссохшая кожа плотно облегала скелет… На костях рук и пальцев сохранились золотые браслеты, три довольно красивых перстня, но никакого кулона на пергаментной шее не было…

Раздраженно щелкнув языком, Лемерсье обратился к Каролин Отье:

— Кулона здесь нет, мадемуазель! Как вы это объясните?

Она взглянула на него испуганно и тревожно.

— Что я могу вам сказать, комиссар? Вероятно, кулон украли.

— Не тронув другие украшения? Это невозможно!

— Я так не считаю, — вмешался Кроуфорд. — Когда речь идет о такой драгоценности, все прочее меркнет. Вору, если таковой вообще был, нужна была алмазная «слеза», и только она одна.

Отойдя в сторонку, Лемерсье коротко переговорил с могильщиками, затем вновь вернулся к козлам:

— Эти люди выражают категорическое мнение, совпадающее с моим. До сегодняшнего вечера никто не вскрывал гроб. Это означает, что усопшую похоронили именно в таком виде, как она предстала пред нами сейчас, следовательно, ее воля была нарушена. Но ведь вы говорили нам иное? — обратился он к Каролин.

— Ну да, — еле слышно пробормотала девушка, готовая разрыдаться. — После ее смерти дедушка велел принести портрет, засмеялся и сказал мне: «Не трать время на розыски этой драгоценности. Моя дорогая Флоринда так любила кулон, что незадолго перед кончиной пожелала, чтобы я его надел ей на шею. Она отошла в мир иной с этим кулоном… Я сам проследил, чтобы украшение было на месте, когда закрывали крышку гроба. И сам прикрыл его шелковым шарфиком, чтобы он не попался на глаза похоронным служителям».

— Это тупость, — взорвался Морозини, — и дурно понятая любовь! Ведь вы жили с дедом и были, безусловно, более достойны носить такую чудесную вещь, чем эта женщина!

— Дедушка так не думал. Он страстно любил свою жену. А меня нет. Кроме нее, он никогда никого не любил! И моего двоюродного брата Сильвена тоже не любил! Прогнал его из дома, обозвав нищим попрошайкой…

— А как же ваши отец и мать? Первая жена?

— Он никогда не скрывал своих чувств к ним. Первую жену он взял за ее богатство. Он был очень красив, а у нее было большое состояние. Их сын слишком походил на нее, и когда его убили в начале войны, дедушка и слезинки не проронил. Похоже, он был даже доволен, но еще больше его обрадовала смерть моей матери, которая вскоре умерла от горя, как он мне рассказывал. Это был ужасный человек! Господи, зачем я все это рассказываю? — вскричала она, заметив, как внимательно слушают ее все эти незнакомые люди. И разразилась слезами.

Лемерсье не успел и рта раскрыть, чтобы продолжить допрос, как вмешалась Мари-Анжелин:

— Вы не думаете, что на сегодняшний вечер достаточно, комиссар? Да посмотрите, где мы находимся, черт возьми! Холодно, льет дождь, а вы истязаете эту бедную девочку? Пойдемте, милая, мы вас отвезем, — добавила она заботливо, но благодарности не дождалась.

— Спасибо, но в этом нет нужды, — сказала вдруг Каролин Отье, отстранившись от старой девы. — Меня привез месье Лемерсье, полагаю, он окажет мне любезность и доставит обратно домой.

— Конечно, конечно, — поспешно подтвердил тот. — Я только отдам несколько распоряжений, и мы едем! Дамы и господа, спасибо за то, что вы присутствовали при эксгумации. Прошу вас явиться завтра в управление… скажем, часов в одиннадцать, и мы, возможно, придем к каким-то выводам…

— Мы зря потеряем время, — возразил Кроуфорд, — все выводы уже сделаны: нам нечего вручить убийце. Завтра в этот час у вас будет еще один труп на руках. Как вы надеетесь предотвратить трагедию?

Комиссар пожал плечами:

— У меня нет ни единой мысли на сей счет, сэр Квентин, именно поэтому я хочу видеть вас всех в своем кабинете завтра в одиннадцать. Говорят, утро вечера мудренее: возможно, кому-то из вас придет в голову какая-то идея. В конце концов, именно вы и ваша треклятая выставка стали причиной этой серии убийств! Желаю всем спокойной ночи!

Предоставив могильщикам и сторожу заняться восстановлением прежнего порядка вещей, он проводил девушку к машине, на которой оба они приехали на кладбище, помог ей сесть, и автомобиль укатил под дождем, который так и не прекратился.

— Нам лучше последовать их примеру, — визгливо заявил профессор. — Такая влажная погода не пойдет на пользу моему ревматизму, к тому же я чувствую, что у меня начинается насморк. Не будет ли кто-нибудь так любезен доставить меня до дома?

— Моя машина к вашим услугам, — любезно отозвался Кроуфорд. — Я могу довезти вас, а также мадемуазель дю План-Крепен и князя Морозини.

Но двое последних, не сговариваясь, ответили отказом. «Трианон-Палас» был недалеко, и они предпочитали вернуться туда пешком. Им по-прежнему не хотелось встречаться с журналистами. Тогда Кроуфорд предложил свои услуги генералу. Что касается Мальдана, то он жил в двух шагах от кладбища…

Альдо взял Мари-Анжелин под руку, а та раскрыла свой огромный зонт. И оба храбро вышли из сарая под ливень, который хлестал теперь с удвоенной силой, так что под ногами у них хлюпала вода. Погода отнюдь не благоприятствовала разговорам, к тому же машина, прошедшая мимо них на приличной скорости, обрызгала их с ног до головы.

— Вот осел! — возмутилась План-Крепен и тут же сменила тему: — Что вы думаете о Каролин Отье?

— А что я должен о ней думать?

— Вы не находите ее несколько капризной и даже непредсказуемой? В ту ночь она хорошо приняла вас с Адальбером, но, едва увидев полицию, развернулась на сто восемьдесят градусов и подала на вас жалобу. Сегодня вечером она цеплялась за меня, пока открывали этот зловещий ящик, а когда я предложила ей помощь, прямо-таки устремилась в объятия этого старого «дикобраза», шарахнулась от нас, словно от зачумленных!

— О да, я это заметил! — подтвердил Альдо, но не стал говорить, что заметил и еще кое-что: девушка отводила глаза каждый раз, когда он смотрел на нее. — Не будем забывать, какой тяжелый момент ей пришлось пережить. Кроме того, она чувствовала себя неловко в моем присутствии, ведь она, можно сказать, отправила меня в тюрьму! Или у нее действительно возникли сомнения в моей невиновности, — добавил он с оттенком грусти, который не ускользнул от его спутницы.

Мари-Анжелин нахмурилась.

— Похоже, вас это задело?

— Вовсе нет, — солгал Альдо.

— Все же немного задело! Ну, если вы хотите знать мое мнение, скажу вам, эта «прелестная» особа не столь невинна, как кажется…

— Почему вы так решили?

— Не знаю… пока не знаю. Мне надо многое выяснить. Допустим, у меня сложилось такое впечатление. Мне жаль ее, а с другой стороны, я ей не доверяю. Вот смотрите: она срочно едет во Флоренцию к заболевшей крестной матери и остается там на целый месяц…

— Болезнь может быть затяжной.

— Ее крестная мать болела неделю и сразу после выздоровления повезла свою дорогую крестницу в Рим.

— Что же здесь удивительного? Приходить в себя после болезни лучше в приятной атмосфере, и, когда надышишься запахом лекарств, хочется ощутить аромат апельсиновых деревьев…

— Во-первых, это далеко. Во-вторых, у Каролин нет денег, она зарабатывает на жизнь уроками музыки. Вы понимаете? Этим занимаются девушки из хорошей семьи, когда у них за душой нет ни гроша! Я хорошо знаю, что это такое, представьте себе!

— Вы тоже давали уроки? — спросил заинтригованный Альдо. — И чем только вы не занимались в жизни!

— Не я! А моя кузина Изолин. Поверьте мне, если только вы не профессор консерватории, вам приходится иметь дело с самыми отвратительными клиентами: это родители милых малюток, которых вы учите безошибочно брать ноты. Они отменяют уроки, не предупредив вас, под самыми вздорными предлогами, но если вы позволите себе взять недельную передышку, обвиняют вас во всех смертных грехах и безжалостно отказываются от ваших услуг. И, к несчастью, у них есть огромный выбор. Ну как?

— Что я могу сказать? — ответил Морозини, пожав плечами. — Возможно, мадемуазель Отье сумела завоевать себе более солидную репутацию… или же у нее больше средств, чем мы предполагаем, Анжелина! Этой проблемой можно заняться и позже, а сейчас у нас есть другая неотложная задача. Что произойдет завтра, когда трианонский убийца не получит того, что требует?

— Кажется, у меня есть идея на сей счет!

— Какая?

Они подошли к гостинице, не столь освещенной в этот поздний час. Мари-Анжелин закрыла зонт и решительно направилась в холл.

— Вот мы и пришли! Я вам расскажу завтра. Сейчас я должна узнать, заснули ли «мы» или «нам» нужно немного почитать…

— Заснула? Тетушка Амели заснула тогда, когда мы ступили на тропу войны? Она наверняка в такой ажитации, что вам придется читать ей Пруста до рассвета!

Вернее и не скажешь! Маркиза де Соммьер еще даже не легла. Облаченная в атласный халат цвета слоновой кости и тюлевый ночной чепец того же оттенка, с бантами по старинной моде, она восседала в кресле у окна. Перед ней лежала коробка с шоколадными конфетами, которых уже изрядно поубавилось, на коленях — раскрытая книга. Увидев их, она вздохнула с облегчением и тут же осведомилась:

— Ну, как?

— Ничего! — ответил Альдо. — У покойной дамы перстни на пальцах, браслеты на руках, но никакого кулона на шее!

— Я готова была поклясться в этом! Кто-то знал, что она унесла в могилу целое состояние, и сумел похитить «слезу»…

— Нет. Могильщики вполне уверены, что до сегодняшнего вечера никто не вскрывал гроб. По моему мнению, дедушка в последний момент решил, что хоронить такую чудесную вещь просто глупо, и распорядился ею иначе.

— Думаешь, он продал ее?

— Разве что на «черном» рынке, потеряв при этом половину цены. Но это крайне сомнительно. Эта пара серег исчезла в момент бегства Людовика XVI и его семьи, 20 июня 1791 года.

— Королева держала их при себе?

— Нет. Часть ее личных драгоценностей находилась на пути в Брюссель, где их должна была получить эрцгерцогиня Мария-Кристина, сестра королевы. Остальные она передала с помощью своего незаменимого парикмахера Леонара герцогу Шуазелю, а тот должен был отвезти их в Монмеди, где король надеялся обрести убежище под защитой верных ему войск. В числе сокровищ были также коронационная мантия Людовика XVI и украшения мадам Елизаветы. Часть вещей позднее нашли, но алмазные «слезы» пропали бесследно. А ведь Мария-Антуанетта, как ни странно, любила их больше всего…

— Что же здесь странного?

— Потому что сначала она, можно сказать, возненавидела эти серьги.

— Позвони, пожалуйста, дежурному по этажу.

— Зачем он вам понадобился?

— Я чувствую, что ты сейчас расскажешь целую историю, и мне бы хотелось выпить немного кофе…— О нет! — запротестовала План-Крепен. — Если мы выпьем кофе, то не сомкнем глаз до завтрашнего вечера… а я ужасно хочу спать! — призналась она, бессильно опустившись в кресло.

— В любом случае эта история не будет долгой. Когда эрцгерцогиня Мария-Антуанетта прибыла из Вены на свадьбу с дофином, сердцем и душой Людовика XV владела графиня Дюбарри. Она была всемогущей, но в Версале ее поддерживали далеко не все. Некоторые принцы, многие представители высшей знати видели в ней врага и с радостью встретили маленькую принцессу, которая, естественно, стала их знаменем…

— Я не слишком сильна в истории, но об этом знаю, — проворчала маркиза. — Раз ты отказываешь мне в чашечке кофе, будь краток!

— Слушаюсь! Дюбарри была очень неглупа и поняла, что ей следует привлечь на свою сторону супругу дофина Людовика. Когда ее ювелир принес две изумительные и не отличимые друг друга алмазные «слезы», она подумала, что средство найдено. И приказала сделать из них пару сережек, которые затем послала Марии-Антуанетте, присовокупив очень любезное письмо. Ей казалось, что этот ее подарок примирит их.

— И ты утверждаешь, что она была неглупа? Нужно быть полной идиоткой, чтобы вообразить, будто супруга дофина бросится ей на шею! Полагаю, Мария-Антуанетта отослала их обратно?

— Да, но с большим сожалением. Пара была такой красивой, что она не устояла. И призвала своего ювелира Бемера, сказав ему, что ей понравились «слезы», но только «пуговки», на которых они висят, ее не устраивают: их надо заменить другими камнями, чтобы придворные отчетливо видели разницу. Так и было сделано. Королева часто носила серьги — особенно когда в ее волосах сверкал бриллиант «Санси»[39]. Ей очень хотелось показаться в этих серьгах в Монмеди, но они туда так и не попали.

— Куда же они делись? — спросила Мари-Анжелин, которая зачарованно слушала.

— А вот этого никто не знает. Известно только, что парикмахер Леонар, которому Шуазель вручил одну из шкатулок с драгоценностями, передал ее маркизу де Буйе, который был в то время комендантом крепости Стене. Леонар направился к границе, а Буйе поручил своему адъютанту охранять шкатулку. Этот офицер ночью был убит, и с тех пор никто не знает, чем закончилась история с алмазными «слезами»… Вот и все, тетя Амели, теперь вам известно столько же, сколько мне. А сейчас я пойду спать. Дражайший комиссар вызвал нас завтра в полицейский участок к одиннадцати часам…


На следующий день пятеро мужчин вошли в кабинет Лемерсье. У всех были мрачные лица — в полном согласии с отвратительной погодой. Дождь, взявший передышку на рассвете, стал хлестать с новой силой, и принес его ледяной ветер с севера, проникавший сквозь двери и окна, слишком старые и оттого неплотные. Руки и ноги застывали так же быстро, как и в разгар зимы.

Едва кивнув в знак приветствия, комиссар предложил им сесть в кресла, расставленные полукругом перед его столом. Было ясно, что со вчерашнего вечера настроение его ничуть не улучшилось, и все заняли свои места в полном молчании. Затем генерал, пользуясь привилегией возраста и личного знакомства с Лемерсье, произвел первый выстрел:

— Вы не могли бы сказать, чего ожидаете от нас, комиссар? Напоминаю вам, что наступил третий день…

— Уж не думаете ли вы, что я забыл об этом? А ожидаю я от вас, что вы подскажете мне, как выбраться из ловушки, в которой мы оказались.

— Почему «мы»? — возразил Мальдан. — Я всегда считал, что раскрытие преступлений — это дело полиции.

— Для этого нужно, чтобы полиция обладала необходимыми сведениями. Сведения же эти в ваших руках, поскольку именно вы организовали эту выставку, источник всех наших бед…

— Сначала скажите нам, — попросил Морозини, — сообщил ли наш шантажист, где и когда мы должны передать ему подлинную «слезу», при условии, что мы ее раздобудем?

— Этого я пока не знаю. Он собирается уведомить меня в «подходящее время». Несомненно, в самый последний момент, чтобы мы не смогли расставить там своих людей… во всяком случае, как-то затруднить процесс передачи. Как бы там ни было, «слезы» у нас все равно нет, так зачем об этом спрашивать?

— Мы могли бы сделать вид, что она у нас есть. Мысль эта принадлежит не мне, а мадемуазель дю План-Крепен, я лишь скромный посредник. Она полагает, что фальшивую драгоценность, которую нам вернули, следует поместить в красивую коробочку и согласиться на встречу… Конечно же, шантажист потребует, чтобы никаких полицейских поблизости не было, и тогда в дело можем вступить мы, все здесь присутствующие, а в резерве у нас будут ваши люди. В общем, кузина моя полагает, что таким образом есть шанс вступить в контакт с этим негодяем или с его подручными, если таковые имеются.

— Да, подручные у него есть! Мне сообщили из лаборатории, что мы имеем дело не с одним убийцей, а с тремя…

— Что вы хотите сказать? — спросил Кроуфорд.

— Это же так легко понять, — с насмешкой ответил комиссар. — Тизона, Анеля и Ареля убили разные люди, и разные люди писали послания заглавными буквами. Маски же, судя по всему, были подготовлены заранее, потому что текст везде одинаковый, если не считать приписки «Сожалею, это ошибка!». Как видите, ситуация осложняется…

— Вы правы! — согласился Мальдан. — Тем не менее идея мадемуазель дю План-Крепен кажется мне совсем неплохой. И сам я готов сыграть роль шпика…извините, я хотел сказать «полицейского», под вашим руководством. У меня даже есть велосипед, поэтому я смогу преследовать преступника…

— Не знаю, как я буду выглядеть на велосипеде, — со смехом сказал генерал, — но учиться никогда не поздно. А как вы, профессор?

— Я? Никогда об этом не задумывался… не имел дела с этими двухколесными устройствами. В качестве средств передвижения меня вполне устраивают трамвай и поезд. Но, может быть, у вас найдется велосипед-тандем или трехколесный?

— Почему бы не самокат? — пробормотал Альдо. — У этих людей наверняка имеются автомобили. В любом случае решать вам, комиссар, и я, как и эти господа, целиком в вашем распоряжении…

— Ну что ж, почему бы и нет? — вздохнул Лемерсье после минутного раздумья. — Другого выхода у меня нет, и даже если это не очень законно, шанс надо использовать. Тем более что он в данный момент единственный. Я принимаю ваше предложение, но вы не можете оставаться здесь до того момента, как будет получен ответ. В этом и затруднение: каким образом быстро собрать вас?

— О, это просто, — сказал Оливье де Мальдан. — Я живу в двух шагах отсюда, и если господа согласны… разыграть партию в бридж или в покер, мы будем вместе ожидать вашего звонка и ваши инструкции…

На этом совещание закончилось. Было решено, что каждый зайдет к себе, чтобы переодеться в подходящий для предстоящей операции костюм. Договорились встретиться у Мальдана в четыре часа. Учитывая возраст профессора, его освободили от участия в засаде.

Кроуфорд во время обсуждения не проронил ни слова, что насторожило Альдо.

— Вы не высказали своего мнения, сэр Квентин! Вы против нашей вылазки?

Шотландец засмеялся:

— Мое мнение вы уже знаете. Согласно французской максиме «молчание — знак согласия»! Поддерживаю ваш замысел целиком и полностью, но я, видите ли, не слишком склонен к разговорам… хотя инициативу вашу одобряю. Возможно, это будет даже забавно, — добавил он. — Самое трудное — это помешать Леоноре увязаться за мной. У моей жены авантюризм в крови…

— Я тоже знаком с такой женщиной…

По дороге в гостиницу Альдо размышлял над тем, каким образом обрисовать положение дел, чтобы Мари-Анжелин не вздумалось оседлать своего боевого коня, — он даже склонялся к мысли вообще не говорить на эту тему! Подойдя к «Трианон-Палас», он заметил припаркованный под деревом красный «Амилькар» Адальбера. Вот уж кем пренебрегать никак не следовало!

Из-за плохой погода столики на украшенной цветами террасе пустовали, и свою «семью» Морозини обнаружил в баре, где укрывались от дождя и другие клиенты. Среди них он сразу заметил двух самых хватких парижских журналистов — Бертье из «Фигаро» и Матье из «Матен». Они были ведущими светских хроник, и никто не мог им запретить посещать наиболее популярное место в гостинице. Сидя на высоких табуретах за стойкой, они играли в Занзибар[40] и смаковали свои коктейли с совершенно безразличным видом, но можно было не сомневаться, что они прислушиваются к любому слову и замечают практически все. Альдо помахал им рукой, и они тут же откликнулись на его приветствие. Он уже несколько раз встречался с журналистами и знал, что на них можно положиться, — бестактности они себе не позволят. Действительно, оба даже не предприняли попытки подойти к столу, за которым сидели его близкие.

— Я приехал, чтобы пообедать с вами и подышать свежим воздухом, — улыбнулся Адальбер своему другу, который уселся в одно из небольших кресел, обитых голубым бархатом…

— Погода тебя вряд ли обрадует, а вот обед тебе гарантирован, нам будет очень приятно. Ты соскучился?

— Представь себе, да! Версаль всего в семнадцати километрах от Парижа, но с тех пор как вы поселились в здешнем отеле, мне кажется, что моя парижская улица находится на краю света.

— «Un seul être vous manqué et tout est dé peuplé»[41], — иронически произнес Альдо. — Однако нас трое! Почему бы тебе не спросить у администратора, есть ли еще свободные номера?

Видаль-Пеликорн, пошарив в кармане, извлек оттуда ключ с золотым жетоном и положил его на стол:

— Уже сделано! Мой чемодан в номере 28… напротив тебя, дружище!

— Какой приятный сюрприз! — сказала маркиза де Соммьер, поднимая бокал с шампанским. — Добро пожаловать в наш клуб, дорогой Адальбер.

— Чем больше безумцев, тем больше смеха, — вставила явно обрадованная Мари-Анжелин. — Ну, что произошло на встрече у комиссара?

Альдо рассказал все, но тут же добавил:

— Должен сразу предупредить вас, Анжелина! Сегодня вечером в деле примут участие только мужчины.

— Почему же? — возмутилась она.

— Потому что это не вполне законно. Такими делами занимается полиция, и хотя Лемерсье принял наше дружеское предложение, вашего участия он не потерпит.

— Тем более что это может быть опасно, — добавила маркиза, захрустев подсоленным миндалем. — А я не желаю оставаться в одиночестве и кружить по комнате, не помня себя от волнения! Вы моя чтица, черт возьми! Почитаете мне «Монте-Кристо». Это вас развлечет!

— Да, но…— Никаких но! И передайте мне меню! Я хочу есть.

Обед сопровождался беседой. Ресторан был полон, и столики стояли ближе друг к другу, чем в баре. Кроме того, их группа очень выделялась среди посетителей и привлекала к себе внимание. Многие просто откровенно глазели на них. Поэтому Альдо сообщил лишь то, что к четырем часам приглашен на партию в покер у Мальдана — в чисто мужской компании! — к которой может также присоединиться Адальбер.

— Мальдан живет на улице Принцессы, — добавил он. — Можешь не брать машину. Это недалеко, мы пройдемся пешком.

Проводив маркизу и ее чтицу до лифта, Альдо и Адальбер достали из гардероба непромокаемые плащи с каскетками и уже хотели выйти из отеля, как к ним подошел Мишель Бертье:

— Не хотелось бы докучать вам, господа, но мне нужно сказать вам всего одно словечко…

— Хоть два! — проворчал Адальбер, давно невзлюбивший прессу. — «Здравствуйте» и сразу после этого «прощайте». И все будут довольны!

— Да ладно вам, месье Видаль-Пеликорн! — улыбнулся журналист. — Не притворяйтесь более злобным, чем вы есть на самом деле. Вы же знаете, что среди нас встречаются порядочные люди!

— Редко!

— Но это как раз то самое исключение, что подтверждает правило, — вмешался Альдо. — Чем могу быть вам полезен, месье Бертье?

— Я хочу понять, что происходит… если что-то вообще происходит.

— Три трупа за четыре дня вам недостаточно?

— Их даже слишком много, если учесть… общую атмосферу. Выставка по-прежнему открыта, будто ничего не случилось, и с умножением числа жертв успех ее только возрастает. Если это реклама, то весьма дурного толка! Почему вы не закрываетесь? Комитет…

— …в котором я не состою! Выставлены лишь мои драгоценности. А решения принимает полиция. Обратитесь к комиссару Лемерсье!

— Чтобы он выкинул меня за дверь? Это самый неуживчивый человек, какого я только встречал… а список у меня довольно длинный! Вот почему я решил встретиться с вами. Что сейчас предпринимает полиция?

— Что она может предпринимать? — нервно огрызнулся Адальбер. — Убийцу ищет!

— Убийц, — поправил Морозини. — Вот вам новая информация: по мнению полицейской лаборатории, все убийства совершены разными людьми!

— Ага! Это уже кое-что! А вы не знаете, полиция вышла на их след?

— Спросите у нее! Я только слушаю, что мне говорят, и делаю то, о чем меня просят…

— Лемерсье «попросил» вас поселиться в «Трианон-Палас», чтобы держать под рукой? Я слышал, он вас подозревал?

— Для человека, который ничего не знает, вы слышали слишком много, — язвительно проговорил Адальбер. — Нет ничего удивительного в том, что князь Морозини желает лично наблюдать за своими драгоценностями, переданными на выставку. А живем мы здесь ради собственного удовольствия. Версаль великолепен, и я никогда не устану любоваться этим уникальным дворцом, которому нет равных в мире…

— Даже когда идет дождь? — насмешливо спросил Бертье.

— В дождь особенно! Толпы туристов сразу исчезают. Остаются только журналисты, которые обожают докучать порядочным людям!

— И вы идете… любоваться достопримечательностями Версаля?

— Мы могли бы и этим заняться, — иронически отозвался Альдо, — но сегодня у нас другие дела, мы попросту приглашены к друзьям на партию в покер!

Журналист насторожился, как боевой конь при звуке трубы:

— В покер? Да это же моя любимая игра! Вы не возьмете меня с собой? В вашем великолепном городишке скука смертная!

— Только не говорите, что среди этих шныряющих повсюду господ не найдется кого-нибудь, кто составил бы вам компанию!

— О, с этим затруднений нет! Но ставки всегда очень маленькие. С вами же, естественно…

— Вы полагаете, что нас будет легче обчистить? — засмеялся Адальбер. — Ну, так вы ошибаетесь. По крайней мере, в отношении меня: я сижу без гроша.

— Вы думаете, я вам поверил? Ну что ж, желаю вам приятно провести время!

Выйдя из гостиницы, друзья заметили, что полковник Карлов ждет клиентов в своем такси. Альдо хотел дать ему знак, что они пока не нуждаются в его услугах, но Адальбер вдруг предложил:

— Подожди! Давай сядем к нему в машину…

— Но это совсем рядом!

— Вот именно. Даже слишком близко! Оба сели в такси, и археолог сказал:

— Дорогой полковник, нам нужно на улицу Принцессы, но прежде мы хотели бы прокатиться по городу или вокруг парка. На ваш выбор…

— Понял! — лаконично ответил Карлов.

Через двадцать минут он остановил машину перед элегантным домом дипломата и спросил:

— Подождать вас?

— Почему бы и нет? — ответил Альдо. — Но наш визит, возможно, затянется.

В двух словах он обрисовал предстоящую операцию, в которой они с Адальбером собирались принять участие.

— Уверен, что смогу быть вам полезным. Время значения не имеет. Недалеко отсюда есть тупик: я там припаркуюсь…

На старинной улице Принцессы Мальданы занимали двухэтажный особняк, украшенный фигурками сидящих собак и гирляндами между окнами. Построен он был около 1730 года для одного из придворных музыкантов. За прекрасной лакированной дверью темно-зеленого цвета гостей встречал уже пожилой слуга, принимая у них непромокаемые плащи и накидки, а затем провожая их по вестибюлю, выложенному белым мрамором в черных точках, в сине-золотую гостиную — несомненный стиль Людовика XVI. Великолепная мебель той же эпохи удачно дополняла роскошный интерьер. Воздух был насыщен запахом стоящих в многочисленных вазах роз старинных сортов со множеством лепестков. В овальных рамах — портреты двух женщин: одна с прической «королевская птичка», вторая в шиньоне с длинными буклями, которые так нравились императрице Евгении. На других стенах — гравюры Кармонтеля[42]. Чуть поблекший ковер «Савонри»[43] покрывал драгоценный версальский паркет и доходил до кабинета-библиотеки, которая явно была рабочей комнатой хозяина дома, что подтверждали распространяющиеся оттуда струйки голубоватого сигарного дыма. И Мальдан был не один: развалившись в удобных черных кожаных креслах «Честерфилд», Кроуфорд с генералом по его примеру безмолвно курили и пристально следили за тем, как он отвечает кому-то по телефону. Возможно, слово «отвечать» не совсем подходило к данной ситуации, потому что посол не произносил ни слова, приветствуя вновь прибывших улыбкой и жестом. Пока все присутствующие обменивались рукопожатиями, в кабинете царила полная тишина.

Наконец Мальдан, с явно озабоченным видом, выразил согласие с невидимым собеседником и повесил трубку.

— Дурные новости? — осведомился шотландец.

— Не то чтобы очень, но и хорошими их не назовешь. Лемерсье получил приказ подойти — естественно, без сопровождения! — сегодня вечером в одиннадцать к фонтану Дракона, в саду при дворце. Признаюсь, я бы предпочел какое-нибудь другое место, в городе или в окрестностях…

— Но ведь затруднений не будет? — спросил Альдо. — Поздним вечером в саду и парке людей уже нет.

— Естественно. Но это означает, что преступник имеет возможность попасть в дворцовый комплекс, что доступно далеко не всем, и даже мы такого разрешения не имеем.

— Для комиссара и его людей — если он их все же возьмет с собой — такой проблемы не возникнет. Перед ним все двери открыты и ночью, и днем, — заметил генерал. — Он что-нибудь придумал?

— Да. Мы должны прямо сейчас поодиночке отправиться во дворец, взять билеты, как обычные посетители, и затем, словно бы прогуливаясь, подойти к северным боскетам[44] — «Триумфальной арке» и «Трем фонтанам». За ними расположен нужный нам бассейн. Там мы, разделившись на две группы, спрячемся в боскетах и будем ждать.

— Сейчас только пять часов! — простонал Адальбер. — Это означает, что до одиннадцати нам придется стоять под мокрыми деревьями?

— Почему бы и нет? — сказал Альдо. — Мы видывали и худшее!

— Конечно! Но ты-то живешь в городе на воде и понять меня не можешь, а я сильно опасаюсь ревматизма, столь пагубного для гибкости суставов…

— Либо мы соглашаемся, либо нет! — улыбнулся Мальдан, вновь протянув руку к сигаре.

— Ответ ясен, — заметил Альдо, — но я совершенно не понимаю, почему нужно действовать в обход… Ведь «Дракон» находится рядом с бассейном «Нептун», если мне не изменяет память?

— Кажется, я уловил вашу мысль. «Нептун» почти примыкает к Королевскому бульвару, следовательно, располагается напротив гостиницы «Трианон-Палас». Еще до вашего прихода я сказал об этом Лемерсье, но ему как раз и не нравится, что это слишком просто. Мы же не знаем, какими средствами для слежки располагают наши враги, поэтому лучше изображать из себя туристов.

— Почему вы думаете, что нас не засекут? — спросил генерал де Вернуа. — Очень странно выглядят версальцы, которых внезапно обуяло безумное желание осмотреть дворец, знакомый им до мельчайших деталей!

— Вам никогда не случалось прогуливаться там, размышляя о нашем великом прошлом?

— Ну да… время от времени!

— Вот видите! Господа, мне очень жаль, что вы были моими гостями так недолго, однако нам пора идти. Встретимся в боскете «Триумфальная арка» как можно ближе к бассейну и там займем свои места согласно указаниям комиссара… Полагаю, вы вооружены?

Все ответили утвердительно, и на этом было решено разойтись. Альдо и Адальбер ушли первыми, чтобы предупредить Карлова: сегодня вечером его услуги, пожалуй, не понадобятся. Конечно, он может подвезти их ко дворцу, хотя это совсем недалеко. Но когда ему объяснили ситуацию, он решил, что в одиннадцать часов встанет на краю улицы Резервуар, рядом с театром Монтансье, в непосредственной близости от решетки «Дракона».

— Садитесь, господа, я высажу вас у дворца! — заявил Карлов.

Через несколько минут два друга, соблюдая дистанцию, пересекли огромный двор. Морозини направился ко входу в королевские апартаменты, а Видаль-Пеликорн — к тем покоям, которые открывались в сад. Он прошел по деревянным мосткам к Южному партеру и обогнул почти весь дворец, чтобы выйти к Северному партеру, переходившему в два боскета, за которыми находились бассейны «Дракон» и «Нептун».

Каждый из добровольных помощников полиции так талантливо исполнял свою роль и столь убедительно изображал туриста, что лишь к шести часам все собрались перед величественным творением Ленотра[45], который находился тогда в плачевном состоянии. С трех железных дверей арки облезла позолота, то же самое произошло как с боковыми фонтанами, посвященными Победе и Славе, так и четырьмя обелисками, венчающими благородный парковый ансамбль, походивший на декорацию из деревьев. В конце дождливого дня все здесь было проникнуто глубочайшим унынием. Находившийся чуть дальше боскет «Три фонтана» также не избежал ударов судьбы: мох, плесень, лишайники…

— Подумать только, — вздохнул Оливье де Мальдан, — что какой-то идиот делает все, чтобы сорвать выставку, которая должна принести нам кругленькую сумму! И эти деньги так нужны для реконструкции чудесного версальского парка!

— Пока нам не на что жаловаться, — заметил генерал, — зрители валят толпами. Тот факт, что Малый Трианон оказался местом преступления, никого не пугает. Напротив! Сами посмотрите! Мы надеялись на успех, а это подлинный триумф…

— Если только нас не вынудят закрыть выставку! — проворчал Кроуфорд, нашаривая в кармане портсигар.

— Несколько лет назад в Лувре, в отделе египетских древностей, произошло убийство, — напомнил Адальбер. — И народ просто хлынул к нам. Люди съезжались отовсюду: и из Западной Европы, и даже из Соединенных Штатов! Ничто так не возбуждает, как запах крови! Советую вам продлить выставку… Держу пари, что вы еще увидите массовый десант американцев…

— А если те, кто предоставил драгоценности и другие вещи, заберут их?

— Что касается меня, то я не собираюсь этого делать, — заявил Альдо. — И мой тесть тоже, я с ним говорил по телефону. Быть может, он приедет посмотреть, как здесь обстоят дела. Полиция заверила его, что охрана будет усилена и Париж пришлет сюда своих сотрудников.

— Это истинная правда, — подтвердил генерал. — Я заходил на выставку утром, прежде чем отправиться к Лемерсье: днем и ночью витрины находятся под охраной вооруженных полицейских.

Адальбер засмеялся:

— Чертовски привлекательно для vulgum pecus[46]! Нужно создать у посетителей впечатление, будто они принимают участие в массовке какого-нибудь фильма…

— Господа, господа! — призвал всех к порядку Морозини. — Мы здесь для того, чтобы устроить засаду убийце. Сейчас не время затевать весьма спорную дискуссию!

— Он прав! — согласился Кроуфорд. — Займем наши места! Как распорядился Лемерсье?

— Морозини и Видаль-Пеликорн должны ждать в этом боскете, мы с генералом и вы, сэр Кроуфорд, укроемся в «Трех фонтанах». Давайте разделимся!

Искусственная роща, служившая фоном для «Триумфальной арки» и ее безмолвных фонтанов, была густой, как лес. Альдо и Адальбер обосновались за ближайшими к месту встречи деревьями и кустами, чтобы видеть все, но самим при этом оставаться невидимыми. Быстро наступившая темнота делала это место таким мрачным, что невозможно было разглядеть даже циферблат часов, хотя бассейны отчетливо выделялись во мгле. Посреди совершенно круглого бассейна «Дракон» располагалась скульптура агонизировавшего чудовищного зверя, пронзенного стрелами многочисленных амуров, подплывающих на лебедях в сопровождении дельфинов. За ним, уровнем ниже, сверкала гладь очень широкого, разделенного на три части бассейна «Нептун»: там морское божество, вынырнув по пояс из воды вместе с Океаном и Протеем, вздымало свой трезубец, и эти черные силуэты в сумраке после дождливого дня порождали какую-то смутную тревогу.

— Не знаю, видел ли ты уже здешнее «Великое водное представление»? — спросил Адальбер.

— Нет, к несчастью. При мне его не случалось.

— Жаль! Это поистине магическое зрелище. Завершается представление именно здесь. Из пасти дракона вырывается сноп воды длиной в тридцать метров, а вокруг изо ртов дельфинов плещут фонтаны поменьше. К «Нептуну» же стекаются воды из всех верхних бассейнов — посреди бьющих вертикально струй. Тебе даже представить трудно, какое это великолепие… После полудня, в хорошую погоду, кормилицы и няньки всегда приводят сюда малышей. Они входят через решетку, которая виднеется вон там. К сожалению, здесь довольно влажно и в такой дождливый день, как сегодня…

— Можешь радоваться, дождь уже не идет!

— Только не в этом проклятом боскете! На деревьях осталось столько воды, что мы промокнем до нитки! Который час?

— Вроде бы пробило восемь!

— Этот чертов Лемерсье мог бы собрать нас попозже! Ты понимаешь? Нам придется шлепать в этой грязи еще три часа!

— Смотри, какой толстый корень высунулся из земли. Садись рядом со мной!

Прижавшись друг к другу, они устроились поудобнее и закурили: Альдо предпочитал сигареты, Адальбер — сигары. Среди влажной листвы было прохладно, и пальцы их рук хоть немного согревались огоньками. Время текло медленно, только издалека слышались звуки совсем близкого городка. Никому из них не хотелось говорить. Им казалось, что они выпустят внутреннее тепло, если откроют рот. Но внезапно Адальбер, не сдержавшись, чихнул.

— Будь здоров! — шепнул Морозини.

— А тебе пожелаю горячей ванны и кипящего грога! Ты не замерз?

— Да нет, не слишком!

— Надо же! Ведь именно у тебя такие чувствительные бронхи! Мир перевернулся! — проворчал египтолог и вытащил носовой платок, чтобы как можно тише высморкаться, ибо шуметь было никак нельзя…

Наконец в церкви Нотр-Дам пробило одиннадцать часов.

Едва прозвучал последний удар колокола, как послышался звук решительных шагов. Решетка «Дракона» скрипнула, и наблюдатели различили в темноте массивную фигуру комиссара, который спокойно шел к бассейну, засунув руки в карманы и низко надвинув шляпу на лоб. После дождя небо расчистилось, и оба друга, глаза которых уже привыкли к темноте, видели теперь все почти так же ясно, как если бы светила полная луна.

Полицейский уже подходил к бассейну, когда откуда-то появился грум из гостиницы — хотя никто не заметил его прихода! Было слышно, как он спрашивает, действительно ли это комиссар Лемерсье. Услышав утвердительный ответ, мальчуган протянул письмо.

— Что это такое? — спросил комиссар.

Грум, не сказав ни слова, повернулся и помчался к открытой решетке. Адальбер сделал движение, чтобы ринуться за ним, но Альдо крепко ухватил его за руку:

— Спокойно! Мы должны выйти только в случае опасности! Да и не догонишь ты его.

Тем временем Лемерсье, вынув из кармана электрический фонарик, распечатал письмо. Было очевидно, что текст ему не понравился: он побагровел и стал поминать имя Божье с яростью, в которой не было ничего от религиозных чувств. Потом он крикнул:

— Нас переиграли! Выходите все!

Альдо с Адальбером подбежали к нему первыми. Он протянул им письмо и фонарик:

— Вот, держите! Можете прочесть.

Почерк был тонким, мелким и убористым, но вполне понятным. Разобрать его не составило никакого труда:

«Вы и в самом деле поверили, что меня можно заманить в столь неумелую западню? Вы разочаровали меня, комиссар! А теперь ступайте в боскет «Зеленый круг». Там вы найдете мой ответ. Мститель королевы».

Очевидная напыщенность этой подписи вызвала у Морозини презрительную усмешку:

— Занятная мания у преступников — драпировать в романтизм свою жестокость и жажду наживы!

— А я скажу, что он издевается над нами! — мрачно заметил Адальбер.

— А я, что он удивительным образом осведомлен обо всех наших действиях, — добавил подошедший к ним Кроуфорд. — Кто-то проговорился… или у стен комиссариата есть уши!

— Ну уж это я постараюсь выяснить! — проворчал полицейский, словно бы случайно устремив взгляд на своих бывших жертв. — Пока же надо посмотреть, что это за ответ…

Боскет «Зеленый круг» начинался сразу за «Тремя фонтанами». Некогда здесь был водный театр, самый настоящий зал для представлений на воде, где расцвело искусство Ленотра и Франсина, строивших фонтаны для Людовика XIV. От былого великолепия не осталось ничего, кроме громадного овального газона, окруженного столетними деревьями, под кроной которых так приятно было укрыться в знойные летние дни. Участники засады подошли сюда через пару минут. Долго искать им не пришлось: на траве ничком лежал человек, сложивший руки крестом, с торчащим в спине кинжалом. Все сразу увидели, что удар был нанесен сквозь черную карнавальную полумаску.

— Прошу вас оставаться на аллеях, господа! — приказал комиссар. — Никто не должен подходить и к чему-либо притрагиваться! Только я и мои люди.

Он трижды просвистел в свисток, и на эти пронзительные звуки явился инспектор Бон с пятью полицейскими в униформе.

— Я полагал, что присутствие полиции исключается, — сказал Мальдан с легкой иронией.

— Поэтому в парке их не было, они стояли рядом с театром Монтансье в полной готовности и прибежали по первому сигналу, в чем вы сами только что убедились. Неужели вы думали, месье де Мальдан, что я целиком положусь лишь на вас и ваших друзей?

— Как приятно это слышать! — произнес в нос Адальбер, явно подхвативший насморк. — Когда мы сляжем с сильнейшим бронхитом, который подхватили, переминаясь часами с ноги на ногу в этих проклятых мокрых боскетах, нам будет приятно сознавать, что это была простая инсценировка! Большое спасибо!

— Оставьте ваши размышления при себе! Все свидетельствует о том, что мы имеем дело с организованной бандой, поэтому дюжина помощников, пусть даже неопытных, никогда не бывает лишней. Итак, благодарю вас, но сейчас вы можете возвращаться домой!

— Скажите хотя бы, кто этот несчастный? — сухо спросил Морозини.

Это удалось выяснить очень быстро, поскольку бумажник остался у жертвы. В документах значилось: дворцовый гид по имени Люсьен Друэ.

— Так звали хозяина харчевни в Сент-Менеу, который опознал Людовика XVI, когда тому меняли лошадей. Именно он поскакал верхом через поля и успел предупредить жителей Варенна, где королевскую семью арестовали! — с горечью заметил Мальдан, когда добровольные помощники полиции шли к решетке «Дракона». — Я ожидал чего-то подобного!

— Но это же безумие! — взорвался Кроуфорд. — Не могу поверить, что все потомки людей, сыгравших роковую роль в трагической судьбе Людовика XVI и Марии-Антуанетты, выбрали местом жительства именно Версаль!

— Это и в самом деле было бы невероятным совпадением! — сказал Морозини. — Думаю, наш Мститель — раз ему угодно называться таким именем! — попросту использует однофамильцев.

— Вполне возможно, — согласился Адальбер, — но как же нам узнать, есть ли здесь другие? Наверное, следует изучить телефонный справочник, списки избирателей или что-то в этом роде?

— А еще необходимо, — добавил генерал де Вернуа, — очень хорошо разбираться в истории королевской семьи. — Вы, вероятно, знаток, сэр Квентин?

— В некотором роде, но меня и сравнить нельзя с прадедом. Вот он действительно знал все. И был, как и его супруга, хорошо знаком с Акселем фон Ферзеном[47]. Они оба принимали участие в подготовке бегства, столь злополучно провалившегося. Эстафета перешла ко мне, но у меня большие лакуны в знании этого предмета. А как вы, Мальдан?

— Я храню семейные предания, письма, воспоминания. Я глубоко чту память наших несчастных монархов, но… Но вы забываете, что у нас есть нужный человек, и это — старый безумец Понан-Сен-Жермен. Он исповедует настоящий культ Марии-Антуанетты. Как мне рассказывали, у него есть верные последователи, они устраивают настоящие церемонии и все такое прочее!

— Вы никогда их не видели? — спросил Морозини.

— Нет, хотя, по слухам, зрелище весьма живописное. Если вас это интересует, обратитесь к мадам де Ла Бегасьер. Именно она и рекомендовала профессора в члены комитета. И именно по причине его огромных познаний. Он оказался нам очень полезен.

— Может быть, окажется полезным и сейчас, — бросил Видаль-Пеликорн, а потом шепнул Альдо: — Постарайся узнать, где он живет! Я охотно нанесу ему визит, и мы поговорим с ним как… коллеги!

— Мария-Антуанетта не имеет отношения к археологии!

— Ты ничего не понимаешь! Параллель между его возлюбленной королевой и царицей Нефертити, например, имеет все шансы на успех. Особенно в моем изложении!

Выйдя из парка, все распрощались. Кроуфорд объявил, что комитет соберется завтра в полдень в доме председательницы, и попросил Морозини известить об этом мадемуазель дю План-Крепен.

— Дата ночного празднества приближается, — вздохнул он. — Нам нужно принять решение. Очень не хочется отменять это мероприятие, но против нас ополчится пресса, обвиняя в том, что мы затеяли пляски на крови…

Последнее рукопожатие — и шотландец удалился, тяжело опираясь на трость.

— Симпатичный человек, — заметил Альдо. — Но можешь ли ты сказать мне, почему я вспоминаю о статуе командора из «Дон Жуана» каждый раз, когда вижу его?

— О, это из-за его монолитной фигуры! Кстати, ты не видел, куда уехал Карлов?

Действительно, и полковник, и его машина исчезли. Это было совсем не похоже на старого служаку… Альдо и Адальбер поднялись по улице Резервуар вплоть до дворца, обошли кругом театр, но все было тщетно — они никого не нашли.

— Он сам признался, что больше не работает по ночам, — сказал Альдо. — Неужели все-таки взял клиента?

— Вероятно, полиция его вспугнула. Они с Лемерсье не слишком почитают друг друга… В любом случае он всегда хорошо знает, что делает. Вернемся туда, где сухо… и горло не мешало бы промочить. Мне чертовски хочется пить!

— Тем более что нам еще предстоит докладывать. Тетушка Амели и ее верная чтица вряд ли спят ангельским сном, такое даже и представить невозможно! Может быть, Карлов присоединится к нам позже.

Однако полковник так и не появился — ни в эту ночь, ни на следующее утро.

Друзья обратились с расспросами к администратору гостиницы, и тот сказал, что сам очень удивлен: к нему обратился клиент с просьбой вызвать такси, но Карлов не только не был на стоянке, как обычно, но и по телефону не отвечал. Не сговариваясь, оба друга бросились к маленькому черно-красному «Амилькару»…


Глава 5

ПРИЗЫВ О ПОМОЩИ

Через несколько часов комитет в полном составе — парижан вызвали по телефону! — собрался на чрезвычайное заседание в доме графини де Ла Бегасьер. Гостеприимная хозяйка преобразила его в обед, повинуясь хорошо известному закону, что самые горькие пилюли легче проглотить под блюда изысканной кухни и вина, тщательно отобранные под надзором метрдотеля, которого желал бы переманить у нее весь Версаль.

Она жила на улице Независимости Америки, в одном из старинных особняков, выстроенных из кирпича и белого камня, чтобы гармонировать с близлежащим дворцом — с той его. стороной, которая называлась «Крыло Принцев» и занимала часть улицы напротив здания Общественного призрения[48]. Из ее окон открывался вид на оранжерею, что многие считали настоящей привилегией. Во всяком случае, это мнение разделяли те, кому не посчастливилось жить в самом прекрасном квартале старого Версаля, сердцевине королевского города, расположенного между часовней Святого Людовика и дворцом Короля-Солнца.

Оставив Адальбера развлекать тетушку Амели, Альдо с Мари-Анжелин отправились в дом графини пешком. Погода стала более милосердной, хотя голубоватый воздух был холодноват для этого времени года. Идти нужно было около километра. Оба наслаждались прогулкой по благородным улицам. Вымытый дождем и посвежевший, Версаль сверкал и благоухал ароматом травы, земли и мокрых листьев, смешанным с легким дымком от растопленных каминов. План-Крепен обожала совершать моцион. Что касается ее спутника, он не считал футинг[49] своим любимым видом спорта — хотя способен был одолеть большую дистанцию! — зато любил бродить без определенной цели, если его что-нибудь тревожило.

Когда Адальбер заглушил свой шумный мотор перед домом Карлова, послышалось молитвенное пение. Два женских голоса — один тонкий, другой басовитый — выводили по-русски нечто похожее на гимн скорби.

— Надеюсь, до похорон дело еще не дошло? — пробормотал Альдо.

Не на шутку встревоженный, он открыл садовую калитку и направился к дому. Его терзали опасения, что эти женщины читают молитвы над безжизненным телом, как это обычно делается в России. Дверь была не заперта, он вошел и тут же застыл на пороге довольно большой комнаты, которая, очевидно, служила и гостиной, и столовой. В дальнем углу, вокруг большой иконы Казанской Божьей Матери, располагалось несколько икон поменьше. Перед ними с рыданием нараспев читали молитву две коленопреклоненные женщины — примерно одного возраста, но столь же разные, как их голоса. Первая, походившая на гренадера ростом и басом, была на голову выше второй — субтильной и деликатной. Из-под фиолетового чепца изящной дамы, завязанного под подбородком, выбивались седые волосы. Несомненно, это и была супруга полковника, хотя рыдала она гораздо тише первой.

Пришлось подождать, пока они закончат пение, потом женщины, бормоча молитву, еще несколько раз опустились на колени и осенили себя крестом. Только после этого более внушительная особа помогла подняться своей хрупкой спутнице и повела ее к столу, на котором дымился самовар. Тут обе и заметили гостей.

— Вам чего надо? — спросила дама-гренадер, скрестив могучие руки на пышной груди и явно не обременяя себя излишней вежливостью.

— Поговорить с мадам Карловой, — ответил Альдо, поклонившись маленькой женщине. — Конечно, если она не возражает. Это месье Видаль-Пеликорн из Института[50], а меня зовут Альдо Морозини: Мы друзья полковника и хотели бы…

Крупная женщина, испустив пронзительный вопль, повернулась к иконам с очевидным намерением вновь упасть на колени и затянуть еще одно песнопение, но хозяйка сразу остановила ее:

— Довольно, Марфа! Мы еще успеем помолиться. А сейчас я хочу выслушать этих господ, возможно, мы хотя бы что-нибудь поймем! Я знаю, кто вы, — добавила она, пытаясь улыбнуться, но из этой отчаянной попытки ничего не вышло. — Садитесь, пожалуйста! И скажите мне, известно ли вам, где мой супруг?

Она указала им на кресла, и они заняли место за столом, куда Марфа водрузила самовар и расставила чашки, согласно обычаям русского гостеприимства.

— Мы надеялись найти его здесь, мадам, но он, как я понимаю, не вернулся домой?

— Нет… и впервые в жизни я не знаю, где он находится. Даже работая по ночам, он всегда находил способ предупредить меня, что задержится. Вчера он сказал мне, что вернется поздно, но больше я ничего не знаю.

— Нам известно немногим больше, мадам, — ответил Адальбер. — В последний раз мы видели его, когда он припарковал машину возле театра Монтансье, чтобы оказать нам помощь, если мы начнем преследовать некоего загадочного персонажа, с которым у нас была назначена встреча у бассейна «Дракон»… при участии полиции, кстати…

— Он ускользнул от вас и мой муж погнался за ним?

— Нет. Этот человек так и не появился. Гнаться было не за кем, но когда мы решили предупредить полковника, что наша встреча не состоялась, его не оказалось на месте. Прошу вас, однако, не терять надежды, — поспешно добавил Альдо, увидев, как потемнели голубые глаза Любы Карловой. — Вы знаете его лучше, чем мы, и вам должно быть известно, что он, напав на след, добычу не упускает. Возможно, он что-то увидел, пока ждал, и захотел прояснить ситуацию! В сущности, он задержался всего на несколько часов.

Морозини, пытаясь успокоить жену Карлова, старался убедить и самого себя в благоприятном исходе событий, потому что внезапно почувствовал, что не может вынести горя этой пожилой женщины, которая, несомненно, была когда-то очень хороша собой и до сих пор сохранила следы былой красоты… Нет, с безудержным полковником не должно случиться несчастья! Эта пара прошла через ад Октябрьской революции. Они не могут, не должны разлучаться. По крайней мере, не сейчас! Торопливо допив поданный ему чай, он встал и поклонился с чарующей улыбкой:

— Мы немедленно оповестим комиссара Лемерсье о случившемся и сами также займемся поисками…

Когда Морозини произносил эти слова, ему внезапно пришла в голову мысль настолько простая, что он упрекнул себя за рассеянность. В машине он поделился своим открытием с Адальбером:

— Грум, который принес письмо! Быть может, полковник последовал за ним?

— Зачем? Это грум из «Трианон-Палас»… или из другой гостиницы, исполнивший поручение клиента, которого, вероятно, и не видел даже…

— Все же надо узнать, что думают об этом в полиции… и сообщить об исчезновении полковника.

К несчастью, Лемерсье встретил последнее известие с явным раздражением, поскольку неукротимый таксист был, по его мнению, способен на что угодно, лишь бы привлечь к себе внимание. А вопрос о груме его сразу обозлил.

— Как вы полагаете, на что я трачу свое время? — рявкнул он. — Я подумал об этом гораздо раньше вас, дражайший князь! Мальчика допросили: он работает в «Трианон-Палас» и вчера, придя на службу, обнаружил в кармане форменного пиджака запечатанное послание, записку с инструкциями и банковский билет. Неизвестный клиент добавил, что он получит столько же, когда исполнит поручение. Так и произошло… А теперь дайте мне спокойно работать!

Зная по опыту, какая реакция последует, друзья благоразумно воздержались от вопроса, как зовут грума.

— Если Лемерсье его нашел, я тоже найду! — заверил Адальбер. — Но займусь этим попозже! Ну, ступай на заседание своего комитета…

Обо все этом и размышлял Альдо, шагая по версальским улицам бок о бок с План-Крепен, и сложившаяся в его воображении картина выглядела не лучше, чем бледное, осунувшееся, скорбное лицо Любы. Он был глубоко потрясен тем, что несчастье приключилось с таким могучим жизнелюбивым человеком, как Карлов. И уже представлял себе, как с тяжелым сердцем сообщает печальное известие его вдове!

Когда они пришли, все уже собрались. Активных членов комитета было полтора десятка, и шелест их голосов заполнял анфиладу комнат, хотя местом собрания стала последняя из них. Несмотря на свои тревожные мысли, Альдо по достоинству оценил восхитительную обстановку особняка графини де Ла Бегасьер. Деревянные панели, выкрашенные в бледно-зеленый цвет с золотыми «решампи», занавеси на дверях кисти Буше и Греза, роскошные трюмо. Мебель была из ценных пород дерева, кресла обиты вышитым атласом неярких тонов. Лаковые миниатюры из Китая и терракотовые фигурки Клодиона[51] служили фоном для прелестного клавесина, покрытого «Верни Мартен»[52] с прорисованными на нем персонажами китайских сказок. Пурпурные розы и белоснежные пионы в вазах. Шелковые ковры и сверкающие хрустальные люстры во всех гостиных. А в библиотеке, где участники заседания собрались перед обедом, Альдо залюбовался рядами книг в переплетах из светло-коричневой кожи с золотым тиснением.

— Поистине, у вас чудесный дом, графиня, — сказал он, целуя руку хозяйке, — и если бы я жил не в Венеции, наверное, поселился бы здесь. Вероятно, это последний город, где можно жить, предаваясь мечтам.

— Особенно если вспомнить, какой ущерб нанесли ему абсурдная революция и великие идеи доброго короля Луи-Филиппа! Прямо дрожь пробирает, когда подумаешь, что представлял бы собой Версаль, если бы всего этого не случилось! — воскликнул Жиль Вобрен, на мгновение отвлекшись от прекрасной Леоноры, уютно устроившейся в глубоком кресле.

— Разве ты явился сюда не за тем, чтобы вывезти какую-нибудь безделушку? — со смехом сказал Альдо. — Меня даже удивляет, что ты еще этого не сделал!

— Быть может, и сделаю!

Когда Альдо с Мари-Анжелин, сделав тур по гостиным, взяли по бокалу шампанского, они уже ничем не отличались от остальных гостей. Но вскоре стало очевидно, что, несмотря на улыбчивую приветливость хозяйки дома и ее усилия разрядить атмосферу, обстановка оставалась тягостной. Никто не мог отрешиться от мысли, что убийства продолжаются. Один Вобрен искрился счастьем, но он был влюблен и наслаждался обществом своей красавицы, буквально упиваясь ею.

Когда же все расселись за изысканным столом, где ярко-красные тарелки времен Ост-Индской компании соседствовали с хрустальными бокалами с золотым ободком, лорд Кроуфорд первым коснулся темы, которая занимала умы всех присутствующих. Он дождался первой перемены блюд и, когда было покончено с божественной бараниной, запеченной со спаржей, громко пробасил:

— Смиренно прошу прощения у нашей очаровательной хозяйки, но мне кажется, что нас ожидает не минуемая катастрофа. По состоянию на сегодняшнее утро мы имеем четыре трупа…

Альдо открыл рот, чтобы добавить: «и одно исчезновение», — но вовремя прикусил язык. Полковник не подавал о себе вестей всего лишь с прошлой ночи, и говорить о его исчезновении было слишком рано. Кроме того, не следовало подливать масла в огонь и усиливать очевидное смятение некоторых членов комитета — например, хозяйки дома, которая явно желала, чтобы ее как можно скорее освободили от обязанностей председательницы, потому что звание, столь почетное прежде, теперь приводило ее в ужас. Этой любезной женщине даже нынешний обед казался похожим на поминки: слишком уж печальными выглядели гости. Преамбула Кроуфорда ей понравилась: она ожидала, что шотландец в заключение потребует попросту закрыть выставку. Но быстро поняла, что напоминание о катастрофе стало доводом в пользу усиления охраны Трианона и парка.

— Как вы намереваетесь это сделать? — желчно осведомился генерал де Вернуа. — Рогатки поставите? Призовете на помощь армию? Протянете километры колючей проволоки?

— Почему бы не выкатить и парочку пушек в придачу? — засмеялась Элси Мендл. — Маленький дворец Марии-Антуанетты, как мне кажется, вполне надежно защищен силами полиции и жандармерии. Охрана не торчит на виду, но со своей задачей справляется успешно… Думаю, наш друг Кроуфорд должен пояснить, что он понимает под усилением охраны?— Усиление изнутри, так сказать… И вот тут профессор Понан-Сен-Жермен мог бы оказать нам неоценимую помощь, ведь он знает людей, окружавших королеву на протяжении всей ее жизни, лучше любого из присутствующих здесь.

Занятый отлавливанием хвостика спаржи, уцелевшего на тарелке, профессор ответил на это обращение невнятным мычанием, за которым последовал — бог знает почему! — хитрый смешок. Все переглянулись, но он ничуть не смутился, тщательно вытер рот салфеткой, допил бокал «шабли», удовлетворенно вздохнул и обвел сидевших за столом довольным взглядом:

— Стало быть, я вам нужен?

— Полагаю, да. Нам следует попросить у месье Перате, любезного хранителя, список обслуживающего персонала — во дворцах, садах, парке и в Трианонах. Вы изучите его и отметите имена, которые имеют хоть какое-то касательство к Марии-Антуанетте. Возможно, людей, чьи фамилии могут привлечь внимание преступников, больше нет, но возможно все-таки, что имеются, и тогда их следует временно удалить из Версаля и позаботиться об их охране. Вследствие чего мы, вероятно, будем чувствовать себя немного спокойнее…

— Э, уж очень вы торопитесь! — проворчал старик. — Я знаю далеко не все! За тридцать семь лет, прожитых королевой, вокруг нее побывало множество людей!

— Незачем начинать с детских лет. Люди, от которых она пострадала, могут появиться только с 5 октября 1789 года, когда Версаль был захвачен парижским народом…

— Вы так считаете? Они были и до того! Как вы обойдете дело об ожерелье?

— Его участники не имеют потомков и однофамильцев. Больше не существует таких имен, как Ламот-Валуа или Рето де Вийет[53]… или Калиостро или…

— Роаны[54] существуют, как в прежние времена, — насмешливо бросил Понан-Сен-Жермен, поднимая свой пустой бокал, чтобы его наполнили.

На сей раз в атаку бросился Альдо:

— Наверное, не стоит повторять злобные наветы! Кардинал Луи де Роан, влюбленный в королеву, никоим образом не хотел навредить ей, а после его смерти семья выплатила за ожерелье, украденное мадам де Ламот, все до последнего сантима! Кроме того, мне трудно себе представить, что один из Роанов скрывается в толпе посетителей, преследуя цель убить скромных служителей дворца!

— Вы не думаете, что проще было бы все-таки закрыть «Магию королевы»? — робко спросила графиня де Ла Бегасьер.

— О нет! — возразила мадам де Вернуа. — Вы же видели, сколько народу толпится каждый день у решеток, чтобы посетить нашу выставку. Это настоящее чудо, признайтесь, и сделать что-либо подобное удастся лишь через десятки лет…

— И это еще не все! — воскликнул Жиль Вобрен. — Мне известно из надежного источника, что с каждого парохода, прибывающего в Гавр, сходят американцы, и среди них есть весьма значительные персоны. Это нормально, ведь нашим почетным председателем является Рокфеллер. И мы закроем ворота прямо перед их носом?

В голосе его прозвучала нервозная нотка, и Морозини насторожился. Склонившись через плечо Клотильд де Мальдан к своему другу, он спросил:

— Ты знаком с кем-то из них?

— О да, — ответил антиквар, воздев взор к потолку. — С Дианой Лоуэлл, например! Она даже хотела присутствовать на открытии, но ее задержали дела. Послезавтра прибывает! — добавил он с тяжким вздохом.

Морозини невольно улыбнулся: миссис Лоуэлл из Бостона была сущим кошмаром, который достался бедняге Жилю в прошлом году во время их совместного путешествия в Америку[55]. Вобрен хотел купить доставшееся ей по наследству кресло от письменного стола Людовика XV. Для этого он почти два месяца проявлял чудеса дипломатического искусства, торгуясь часами, словно индеец племени сиу с ирокезом. Разница была только в антураже: вместо костра совета — обтянутый розовым атласом будуар. А трубку мира хитроумная дама заменила потоками черного чая, который помогал французу пропихивать в себя ненавистные ему сэндвичи с огурцами. Да и вожделенное кресло он получил только в комплекте с милейшей дамой Лоуэлл, которая вырвала у него обещание с выгодой продать маленький столик, принадлежавший ее любимице — маркизе де Помпадур. Вот почему, проводив её в Гавр и посадив на пароход, он испытал чувство подлинного освобождения. Какое счастье было — наблюдать, как «Левиафан» выходит за пределы порта в открытое море! И вот теперь она возвращается! Какой ужас!

Унылая мина приятеля рассмешила Морозини:

— Не повезло тебе, старик! Совершенно негаданная неприятность! Слушая твои рассказы о пребывании в ее доме, я даже подумал, не собирается ли она женить тебя на себе!

— Ты что, заболел?

— О, как это забавно! — сказала Клотильд де Мальдан, которая сидела между друзьями, и ей пришлось бы приложить сверхчеловеческие усилия, чтобы не слышать их разговор. — А что собой представляет эта дама? Надеюсь, это не слишком нескромно с моей стороны?

— Вовсе нет, — мрачно ответил Вобрен. — Она богата, как золотоносная жила, и жутко уродлива! Мне предстоят тяжелые деньки, — вздохнул он, устремив томный взгляд на Леонору Кроуфорд, сидевшую напротив.— По моему мнению, у тебя есть только один выход — бегство. Ты встретишь ее на вокзале Сен-Лазар с букетом роз, поцелуешь ручку, посадишь в такси, а сам возьмешь другое, до Лионского вокзала, где сядешь в поезд до Рима… или до Венеции! Слушай, поезжай навестить Лизу! Она тебя очень любит и прекрасно поймет твое положение! К сожалению, она не сознает только того, — мысленно добавил он с глубокой печалью, — что мне она нужна так же, как нашему сыну!

— Я совершенно не хочу уезжать отсюда, хотя обожаю твою жену. Ведь приезжают и другие, среди них есть клиенты. И еще… Полина, — добавил он, понизив голос, но продолжая смотреть на леди Кроуфорд.

Альдо, слегка занервничав, положил нож с вилкой на тарелку.

— Полина? — переспросил он.

— Белмонт! Полагаю, ты не забыл ее?

— Нет, конечно…

Ответ прозвучал сухо, но Вобрен, захваченный сюжетом, столь дорогим ему до встречи с Леонорой, не обратил на это внимания и ударился в лирические воспоминания:

— Кстати, я рассказывал тебе, что после драмы в Ньюпорте она приехала ко мне в Бостон, чтобы помочь, как она выразилась, пережить это тяжкое испытание? Благодаря ей Диана Лоуэлл показалась мне почти сносной и даже…

— Давай прекратим этот диалог, который, конечно, наскучил мадам де Мальдан, — резко оборвал его Альдо.

— О, вы мне совсем не наскучили, напротив! — весело сказала молодая женщина. — Когда Оливье был атташе при посольстве в Вашингтоне, мы встречались с Белмонтами. Кажется, это одна из самых значительных семей в Нью-Йорке. И чрезвычайно живописная!

— Совершенно верно, — подтвердил Жиль, обретая былой энтузиазм. — Но я знаю их меньше, чем Морозини. Он жил в их поместье на Род-Айленд, где они построили дом, похожий на уменьшенную копию дворца Мезон-Лафит…

— Мы тоже побывали в Ньюпорте во время сезона! Просто невероятно, сколько там замков, можно сказать дворцов, скопированных по французским, английским или итальянским образцам! Что до тамошних празднеств, они бывают великолепными или же бредовыми в зависимости от артистического вкуса хозяев. Помню, как мы присутствовали…

Поскольку разговор теперь завязался между Клотильд и Жилем, Альдо смог сосредоточиться на своих мыслях, чтобы оценить, какой отклик в его душе вызвало имя Полины Белмонт. Память услужливо воскресила ее такой, какой она впервые явилась перед ним на палубе парохода «Иль-де-Франс», сразу после отплытия из Гавра. Высокая, породистая, в высшей степени элегантная в сером дымчатом ансамбле, дополненном большим муслиновым шарфом, который на манер нимба окружал ее голову без шляпки. Волосы, черные и блестящие, словно шерсть чистокровной лошади, стянутые на затылке в шиньон, серые глаза, очень красные чувственные губы, слишком большой, притягательный, как грех, рот, нарушающий безупречные пропорции ее удивительно подвижного лица. Недавно овдовев после смерти мужа, австрийского барона, пристрастившегося к крепким напиткам, Полина возвращалась тогда в свой прекрасный дом на Вашингтон-сквер в Нью-Йорке, чтобы вновь начать жизнь, более соответствующую ее артистическим вкусам, и обрести мастерскую, где она занималась ваянием и уже проявила себя как талантливый скульптор.

Но отчетливее всего он видел ее такой, какой она оказалась в его объятиях в конце костюмированного бала в доме своего брата в Ньюпорте, — изумительной китайской императрицей, оставшейся в наряде из одних приколотых к волосам орхидей, когда к ее ногам упало длинное атласное платье лунного цвета. И от императрицы осталась только Полина. Связь была краткой, но бурной, и Альдо знал, что никогда о ней не забудет.

Немного позже они простились без надежды увидеться вновь, подчинившись обоюдному стремлению задушить в зародыше то, что могло бы стать настоящей страстью. Но было ли это стремление обоюдным? Тогда он прочел сожаление в прекрасных глазах Полины, и вот она возвращается в Европу!

Альдо не был фатом, чтобы убеждать себя, будто именно он стал причиной этого приезда. Полина наверняка полагала, что он находится в Венеции, рядом с женой и детьми? Хотя нет! Как только стало известно, что на «Магии королевы» будут выставлены драгоценности Марии-Антуанетты, она должна была догадаться, что он как-то причастен к этой затее…

Вобрен громко рассмеялся, и это вернуло Альдо на землю. Жиль в какой-то момент так безумно влюбился в Полину, что их старая дружба едва не пала жертвой этого чувства. Да и только что, сообщая ему о приезде молодой женщины, антиквар смотрел на него с явным вызовом. Нет, это просто игра воображения! Вобрен был теперь «в плену» у прекрасной Леоноры… или же он просто пытался обмануть себя? Альдо знал, что Полину забыть нельзя, и начинал не на шутку опасаться того момента, когда вновь увидит ее.

Что же делать? Самое разумное — покинуть Версаль до ее приезда. Деловой человек его уровня всегда мог бы подыскать для этого благовидный предлог. Но, в конце концов, угроза существует только в его воображении и еще в желании встретиться с ней, которое он ощущал помимо собственной воли. Постоянство дочери свободной Америки сомнению не подвергалось. Полина Белмонт не лукавила с собой и тем более с другими. Она ясно дала понять Морозини, что любит его, но никогда не давила на него. В момент расставания она сказала ему «прощай» с улыбкой, которую никак нельзя было назвать натянутой. Он умирал от желания увидеть эту улыбку вновь, но сохранила ли она свое чувство к Альдо?

Воцарившееся за столом молчание вернуло его к реальности. Он увидел, что все смотрят на него, и на секунду испугался, что стал вспоминать вслух…

— Неужели князь Морозини забыл нас? — произнесла мадам де Ла Бегасьер тоном ласкового упрека. — А ведь его мнение обладает особой ценностью для нас всех…

— Мое мнение? Тысяча извинений, графиня! Кажется, я замечтался.

— Держу пари, что мечта была хорошенькой, — засмеялась мадам де Мальдан. — На кошмар это не походило…

— Заключайте пари, мадам, и вы получите заслуженный выигрыш, но я не хочу заставлять ждать нашу хозяйку и прошу ее повторить свой вопрос. Если речь идет о продолжении выставки, я уже говорил, что согласен.

— Мы обсуждаем не саму выставку, а предстоящее празднество в Деревушке, намеченное на ближайшую среду. Мы уже хотели отменить его, но Элси Мендл предложила нам решение, позволяющее соблюсти правила приличия и одновременно не лишиться финансовой поддержки, на которую мы так рассчитывали. Часть средств можно будет пожертвовать семьям жертв. Конечно, нельзя танцевать там, где погибли четыре человека. Но концерт старинной музыки будет вполне уместен, поскольку атмосфера подобных выступлений взывает к тишине и сосредоточенности. Остается вторая часть — ужин и бал. Мы подумали было перенести их в «Трианон-Палас», но гостиницу от клиентов освободить невозможно. Кроме того, это разрушит очарование празднества, посвященного памяти королевы.

— Если вы хотите узнать мое мнение на сей счет, мадам, признаюсь, мне нечего сказать. Проблема выглядит неразрешимой.

— И, однако же, выход найден благодаря леди Мендл: она предлагает открыть свой собственный сад, который выходит в парк, и устроить ужин именно там, а бал можно и отменить. Все мы знаем ее талант декоратора, поэтому приглашенные легко перейдут из одного места в другое, не нарушая общий тон мероприятия. Вот почему я спросила вас, как вы к этому относитесь.

— Естественно, самым положительным образом. Полагаю, все согласны?

— Полностью согласны!

— Почему же вы предположили, что я думаю иначе? Признаюсь, великодушный жест леди Мендл переполняет меня восхищением.

— Не так уж я его заслуживаю, — ответила Элси, смеясь. — Я обожаю приемы, а создать соответствующую обстановку смогу без проблем. Достаточно будет перенести некоторые элементы декора и придумать другие — я искренне надеюсь, что все получится.

— Мы в этом не сомневаемся, однако уверены ли вы, — спросил, не скрывая беспокойства, Оливье де Мальдан, — что не появятся, как в первый день, поддельные билеты? Это не только осложнит дело, но может его попросту погубить.

— Кстати, я так и не поняла, — добавила его жена, — зачем кто-то счел нужным допечатывать приглашения? На открытии была такая толкотня!

— Именно для того, чтобы убийца мог затеряться в толпе, — объяснил Кроуфорд. — Будьте уверены, как только удастся выяснить, кто заказал эти дополнительные пригласительные билеты, мы сможем схватить мерзавца.

— Несмотря на упрямство и предвзятость Лемерсье, думаю, это от него не ускользнуло и он занялся всеми типографиями региона, — сказал генерал, когда гости встали из-за стола и направились в гостиную, где уже подали кофе…

— Если под регионом вы понимаете Париж с его ближайшими и даже дальними окрестностями, комиссару придется попотеть! — рассеянно отозвался Аль-до, который пристально наблюдал за необычными маневрами Мари-Анжелин.

Старая дева не только вела оживленную беседу с профессором Понан-Сен-Жермен за ужином, но даже ухватила его под руку и повела, как ни в чем не бывало, к стоящему в глубине маленькому канапе, чтобы спокойно продолжить разговор, казавшийся очень оживленным. Заинтригованный Альдо уже хотел подойти к ним, однако Вобрен, оставив ненаглядную Леонору в обществе ее законного супруга, задержал его.

— Если я не ошибаюсь, новость о приезде Полины стала для тебя шоком? — спросил он полусерьезно-полунасмешливо.

— Шоком? А у тебя воображение не разыгралось?

— Не думаю. Ты замолчал и, кажется, даже размечтался, разве не так?

Альдо дерзко поднял бровь:

— Ты, значит, следишь за мной? А я-то считал, что ты занят только красавицей Леонорой! Но на твой вопрос я отвечу. Скажем так: новость меня удивила. Когда мы оба познакомились с ней на пароходе, идущем в Нью-Йорк…

— И во время пребывания в Ньюпорте, где ты был один…

— И в Бостоне, где меня не было, я понял с ее слов, что она окончательно возвращается в родную страну и Европа потеряла шанс увидеться с ней вновь. Кстати, ведь это ты предложил устроить выставку ее скульптур в Париже?

Внезапно Жиль Вобрен расхохотался:

— Я все время забываю, что у тебя потрясающая память! Верно, мы об этом говорили, и когда она приехала в Бостон, чтобы помочь мне, я повторил свое предложение. Именно это и стало главной причиной ее приезда, а вовсе не Мария-Антуанетта, которую она, как мне кажется, недолюбливает. Хотя Версаль обожает… И я радуюсь возможности привезти ее сюда!

У Альдо неприятно кольнуло сердце при мысли, что все его фантазии оказались пустыми, но он обладал достаточной властью над собой, чтобы ничем не выдать себя.

— Похоже, в ближайшее время ты будешь очень занят, дружище?

— Чем же?

— У тебя слишком много дел. Выставка Полины, новый виток американского кошмара в лице требовательной миссис Лоуэлл. И где здесь место для прекрасной леди Кроуфорд?

Жиль напустил на себя фатовской вид, что совершенно ему не шло, и Морозини захотелось как следует стукнуть его.

— Я сохраняю надежду уладить все эти дела с присущей мне ловкостью. Если хочешь знать правду, мне будет приятно видеть Полину и Леонору одновременно.

— Чтобы сравнивать их? Надо же, сколько в тебе отваги! Забавно было бы на это посмотреть, но, увы, этого удовольствия я буду лишен…

— Ты возвращаешься в Венецию?

— Не завтра утром, но мне пора об этом подумать. Невзирая на все эти убийства, выставка имеет огромный успех, и я не собираюсь неделями следить за моими алмазами. Охрана настолько усилена, что им уже ничего не угрожает.

Выпив кофе и обсудив последние детали предстоящего праздника, гости стали прощаться с любезной хозяйкой, принимавшей заслуженные похвалы. Альдо направился в гостиницу вместе с Мари-Анжелин, которую за весь вечер ему так и не удалось отвлечь от оживленного разговора с профессором. Это обстоятельство никак не улучшило его настроения.

— Что на вас нашло, План-Крепен? К чему вам идиллические отношения с этим старым безумцем?

— Во-первых, он не старый безумец, а подлинная сокровищница знаний, если дело касается Версаля в целом и Марии-Антуанетты в частности. Он сообщил мне много нового, — вскинулась она, сразу устремившись в атаку. — И не называйте меня «План-Крепен»! Только наша маркиза имеет на это право. В устах всех прочих это звучит для меня оскорбительно!

Альдо, тут же раскаявшись, нежно взял старую деву под руку:

— Простите меня, Анжелина! Вся эта история подействовала мне на нервы. Думаю, пора уже возвращаться в Венецию.

Она резко остановилась и взглянула ему прямо в глаза.

— Нет, вы этого не сделаете! Разве можно уезжать в тот момент, когда начинается самая потеха?

— Четыре убийства? У вас странное понятие о развлечениях!

— Я неудачно выразилась: в тот момент, когда начинается самое интересное. Посмотрите на меня, Альдо, и скажите, неужели вы действительно хотите уехать, так и не узнав, чем закончится эта история? Не выяснив хотя бы того, что случилось с полковником Карловым?

— Послушать вас, так я собираюсь дезертировать перед лицом врага.

— Именно так я и подумала! Кроме того… если вы уедете, ваша тетушка Амели захочет вернуться на улицу Альфреда де Виньи, и мне придется последовать за ней!

— Тем самым ваш роман с Аристидом Понан-Сен-Жерменом будет задушен в зародыше!— Перестаньте говорить глупости! Я хочу побольше узнать о нем и особенно о созданном им союзе приверженцев королевы. Не спрашивайте почему, но мой нос подсказывает мне, что эти фанаты — по моим сведениям, эта веселая банда вполне заслуживает; именно такого наименования, — могли бы оказаться очень полезными для нас.

— И об этом вам поведал нос?

— Если вы позволите себе хоть малейший намек на его длину, я перестану с вами разговаривать!

— Ну-ну, Анжелина, — улыбнулся Альдо и высвободил руку, чтобы удобнее было идти. — Вы все-таки не Сирано де Бержерак, так что шпагу из ножен не выхватывайте. А вообще, — добавил он, вновь становясь серьезным, — будьте осторожны! Эти люди, конечно, полоумные, но любой фанатизм — вы сами произнесли это слово! — может оказаться опасным. Поэтому держите меня в курсе!

— Значит, вы остаетесь! — возликовала она. — Не представляю, как я стала бы рассказывать вам о последних событиях по телефону или по телеграфу.

— Разумеется. Но у вас есть Адальбер, мое второе «я». И, знаете, он тоже хочет нанести визит профессору под предлогом, будто существует некая параллель между Марией-Антуанеттой и Нефертити…

— Это полный идиотизм, Понан-Сен-Жермена не следует принимать за глупца! В любом случае, — добавила она, наморщив нос, — и комиссар Лемерсье не давал вам разрешения на отъезд!

Альдо не хотелось затевать новую дискуссию, и он оставил за Мари-Анжелин привилегию последнего слова.

Когда они вернулись в отель, портье передал ему два письма. Одно с венецианской маркой, в конверте из голубоватой веленевой бумаги[56]: адрес написан размашистым элегантным почерком Лизы. Второе — без почтового штемпеля: просто записочка, сложенная по старинной моде и запечатанная зеленым восковым кружком с изображением розы. Очень романтично.

— Примерно час назад его принес какой-то мальчик, — объяснил портье, ответив на безмолвный вопросительный взгляд своего клиента.

Естественно, первым Альдо вскрыл именно это послание. Внутри оказался следующий текст:

«Приходите сегодня вечером или, если это невозможно, завтра около одиннадцати, но приходите один! Мне нужна помощь. Каролин Отье».

И ничего больше! Ни намека на вежливую просьбу или на причину, побудившую девушку обратиться к нему. Только две не слишком ободряющие строчки! Призыв о помощи, скорее походивший на приказ, а Морозини не терпел, когда ему приказывали. Особенно если приказывает особа, без колебаний отправившая его в тюрьму! Кроме того, он должен был прийти один. Почему? Это напоминало ловушку. Впрочем, он не привык отступать, напротив, авантюрный дух вкупе с любопытством побуждал его отправиться на свидание. Да и сама эта обворожительная, хрупкая Каролин принадлежала к числу тех женщин, которым очень легко превратить человека чести в своего защитника…

Чтобы ослабить впечатление от странной записки, Альдо вскрыл второй конверт в надежде,,что жена извещает его о своем приезде. Это было бы лучшей новостью. Если прекрасная Лиза будет рядом, Альдо сумеет хладнокровно встретить любое искушение… даже встречу с Полиной. Он вспомнил свои муки, когда она, обуреваемая ревностью и оскорбленная в лучших чувствах, надолго отлучила его от себя, вообразив, будто он влюбился в графиню Абрасимову[57]. Вторая такая история может окончиться неминуемым разрывом.

Прежде чем вынуть письмо из конверта, Альдо прижал его к губам и взмолился:

— Скажи мне, что ты едешь, Лиза! Скажи, что тебе невыносимо жить вдали от меня! Мне нужны твои глаза, улыбка, тело… Так приезжай!

От бумаги пахнуло ароматом ее духов, а также цветов, срезанной травы, леса и песчаного пляжа. Как он все это любил! Закрыв глаза, он долго наслаждался этими пьянившими его запахами и никак не мог решиться развернуть письмо, прочесть его…

— О нет! — простонал он.

Лиза сообщала ему о своем отъезде… в Австрию: «Первая жара упала на нас, как мокрое одеяло. Венеция задыхается, и для детей это вредно. Особенно для нашего малютки Марко, ведь доктор Личчи считает, что у него слабые бронхи. Конечно, оснований для сильной тревоги нет, но я все же, как только Антонио с Амелией окажутся в Рудольфскроне, повезу его в Цюрих на консультацию к профессору Гланцеру. И только тогда успокоюсь… А там посмотрим! Как видишь, любимый, судьба против нас. Я уже было собралась к тебе в Париж, но сейчас это неразумно, да ты и сам бы не обрадовался, потому что я бы извела тебя своими страхами. Надеюсь, впрочем, ты не станешь задерживаться в столь нездоровом месте. Ваша выставка превратилась в сущий кошмар, и бабушка, когда звонила мне, очень сожалела, что побудила тебя ввязаться в это дело…»

Далее следовал список поручений, который Альдо пробежал с раздражением. Из строк письма просто вылезала мать-наседка! Где страстная возлюбленная его ночей — да и многих дней тоже! — память о которых все так же испепеляла его? Похоже, рождение малыша Марко пробудило в Лизе ту здравую, логическую, сухую сторону ее натуры, о которой он никогда не подозревал. Альдо уже стал с тоской вспоминать о временах Мины Ван Зельден. По крайней мере, Мина не теряла чувства юмора! И какой несравненной была сотрудницей!

В конце письма Лиза настоятельно просила мужа приехать к ней либо в Цюрих, где она рассчитывала провести несколько дней в гостях у отца, либо в Ишль, где целительный воздух озер Зальцкаммергута «будет чрезвычайно полезен его бронхам курильщика…».

— Что на нее нашло! — в ярости воскликнул Аль-до, скомкав письмо и едва не швырнув его в мусорное ведро. — Если так будет продолжаться, она начнет заворачивать меня в кашне при малейшем порыве ветра и потребует, чтобы зимой я носил длинные кальсоны, ночные колпаки и теплые домашние тапочки. А кальсоны непременно бумазейные! В ожидании, когда меня можно будет вывозить на прогулку в коляске!

Он был настолько взбешен, что ему необходимо было излить душу понимающему собеседнику. Такому, как маркиза де Соммьер. Он постучался к ней и обнаружил, что она уже готова пригубить свой первый вечерний бокал шампанского.

— Ты пришел составить мне компанию? Очень мило с твоей стороны. План-Крепен внезапно захотелось послушать вечернюю мессу в Нотр-Дам…

Внимательно всмотревшись в племянника, она спросила:

— Что случилось? Почему у тебя такой взъерошенный вид?

— Вот! — произнес он патетическим тоном, протянув ей послание, которое он постарался разгладить, хотя и не совсем успешно.

— Что это? — осведомилась она, отставив бокал и выбрав среди своих цепочек крохотный лорнет, инкрустированный изумрудами. — Похоже на письмо, с которым обошлись не слишком деликатно!

— Так оно и есть! И это письмо от Лизы! Да вы прочтите!

Альдо следил за выражением лица старой дамы и сразу заметил, что уголки губ у нее потихоньку приподнимаются.

— Кажется, вы находите это забавным?

Она подняла на него искрящиеся лукавством глаза:

— Чрезвычайно! Но я достаточно хорошо знаю тебя, чтобы понять, как это тебе не нравится! Здоровый воздух кроткой Гельвеции[58] не для тебя, ты же привык жить в вихре страстей! Аквилон, мистраль, самум — вот что тебе нужно. Тихий бриз озера Леман для тебя невыносим. А вот твоей жене он очень подходит.

— Да нет же! Разве вы не помните, сколько приключений мы пережили с Лизой, находясь рядом или в разлуке? Она жаждет страстей так же, как и я!

— Ты жаждешь, без сомнения, но вот она… Вспомни, сколько твоя жена вынесла, и именно в разлуке с тобой! Перечислить?

— Не стоит! У меня хорошая память.

— Постарайся, чтобы она была еще и объективной! Лиза принимала участие во всех твоих приключениях. Сначала как секретарь, затем как подруга, наконец, как жена. Сейчас она мать… и это чертовски большая разница!

— Не для меня! Она была беременна, когда мы с Адальбером гнались за «Священными Судьбами». Близнецы уже появились на свет, когда Лиза угодила в ловушку, расставленную этим демоном из Гималаев…

— И вновь беременна, когда ты преследовал убийцу-садиста во время роскошных приемов в Ньюпорте! Теперь у вас трое детей, и я полагаю, ей хочется немного передохнуть! Она знает, что твоя страсть к знаменитым камням часто подвергает тебя опасности, и я уверена, что Лиза провела больше бессонных ночей, чем ты можешь себе вообразить. Сейчас она думает, что твоего ремесла достаточно, чтобы приправить жизнь перчиком, который тебе так необходим, но она-то мечтает — для детей и для тебя, кстати, тоже — о теплом очаге, о тихой гавани, где ты можешь обрести покой после битвы. Кроме того, — жестко сказала тетушка Амели, — подобно твоим друзьям, ты не молодеешь, помни об этом!

Несмотря на насмешливую улыбку, сопровождавшую эти слова, Альдо получил оглушительный удар прямо в лицо.

— Что ж, — произнес он, задыхаясь от обиды, — вы умеете поднять ослабевший дух!

— Не смотри на меня так! Да, хоть ты старше жены на полтора десятка лет, она вовсе не считает тебя развалиной, и я убеждена, что отец новобрачной завоюет сердца всех дам, когда твоя дочь Амелия будет выходить замуж. И ты сам об этом знаешь!

— Теперь еще и это! Свадьба Амелии! Знаете ли вы, тетушка Амели, что скоро я начну бояться ближайшего дня рождения?

— Разве я боюсь? Мне скоро восемьдесят, и я, черт возьми, горжусь этим! Словом, перестань говорить глупости, отправь жене самое нежное послание, скажи ей, что полностью ее одобряешь и…

— Одобряю то, что она мчится в Швейцарию, стоит одному из детей чихнуть? Ну, нет! У нас тоже есть превосходные врачи!

— …что ты полностью ее одобряешь, — повторила маркиза, возвысив голос, — любишь и ужасно скучаешь по ней. Ты влюблен в Лизу, как в первый день… и страдаешь, что тебе приходится спать без нее. Разве не так?

— Да, и она это знает. Я рассказал ей о том, что здесь происходит, и попросил приехать ко мне вместе с младенцем и няней. Погода прекрасная, город утопает в зелени…

— Но коровьих колокольчиков не слышно! И даже если бы в Деревушке по-прежнему были коровы, Лиза наверняка заявила бы, что их молоко не соответствует строжайшим требованиям гигиены! Что ты хочешь, она швейцарка!

— Мне как раз и хотелось бы, чтобы она не была швейцаркой до такой степени!

Разговор прервался с приходом Адальбера, который вернулся с выставки. Красный и запыхавшийся, он тяжело опустился в кресло.

— С ума сойти, сколько там народу! — бросил он. — Еще два-три трупа — и вы можете продлевать показ хоть до Рождества. Естественно, больше всего публику привлекают драгоценности и платья. Подойдя к витринам, люди буквально прилипают к ним, и их нужно уводить силой. К счастью, полицейские — парни крепкие, и их более чем достаточно! Вы не окажете мне милость в виде бокала шампанского, дорогая маркиза?

— Теперь вы понимаете, почему я отказалась идти с вами? — сказала тетушка Амели, выполнив просьбу Адальбера. — Вы меня представляете в таком состоянии? А вот вам срочно нужно принять душ!

— Чтобы опять стоять? Ну, нет! Мне нужна ванна, горячая ванна с ароматом ливанского кедра, в которой я буду наслаждаться сигарой! Кстати, как прошел твой обед? — спросил он, повернувшись к Альдо.

— Я тебе расскажу, пока ты будешь изображать одалиску в ванной комнате.

— Но, видишь ли… я могу задремать.

— Выбирай, старина: или ты куришь, или спишь. Сигара мне не помешает. Надо поговорить! — добавил он сквозь зубы.

Оба прошли в комнату Адальбера, и пока археолог наливал воду в ванну, высыпав в нее целый флакон ароматических солей, Альдо уселся на край постели, сунул письмо Лизы в карман и достал записочку Каролин.

— Я только что получил это послание, и мне хотелось бы узнать, что ты об этом думаешь!

Выйдя из заполненной паром ванной, Адальбер взял записку, пробежал по ней глазами и поднял брови.

— Письмо выглядит слишком угрожающим, чтобы скрывать западню… но я бы предпочел пойти с тобой… на всякий случай!

— Я тоже, поэтому и решил переговорить с тобой. Но она хочет, чтобы я пришел один. Что ты предлагаешь?

— Мы пойдем пешком — моей машине трудно остаться незамеченной! — ты войдешь в дом и узнаешь, что хочет Каролин, а я тем временем буду прогуливаться по улице и сразу прибегу, если потребуется. Постарайся только оставить открытой решетку ворот: мне все меньше и меньше нравится лазить через стены…

Было чуть больше половины одиннадцатого, и дождь лил как из ведра, когда два друга, запахнув макинтоши, подняв воротники и нахлобучив до бровей каскетки из твида, покинули «Трианон-Палас». От услуг гостиничного шофера они отказались.

— Нам надо пройтись, — доверительно сказал ему Адальбер.

— Под таким ливнем? Разумно ли это? — встревожился шофер, озабоченный здоровьем клиентов. — Возьмите хотя бы зонты!

— Не все, что разумно, приносит удовольствие, а дождевая вода отлично тонизирует кожу…

Именно эту фразу, слово в слово, повторила шоферу еще одна фигура в черном непромокаемом плаще — на сей раз женская. Это была Мари-Анжелин, устремившаяся следом за друзьями, которой показалось подозрительным внезапное обоюдное желание Альдо и Адальбера лечь спать сразу после вечерней чашки кофе. Правда, князь сослался на то, что хочет перед сном написать длинное послание Лизе.

У Мари-Анжелин в это же время вдруг начался сильный приступ мигрени, вынудивший ее принять таблетку аспирина и прилечь в темной комнате. Маркиза де Соммьер не стала возражать, хотя все прекрасно поняла и сказала на прощание:

— Наденьте плащ и резиновые боты. Кажется, начинается дождь…

— Нам не слишком досаждают мои постоянные отлучки? — спросила План-Крепен, покраснев до ушей.

— Знаете, позволив вам влезть в эту историю с выставкой, связанную с моим племянником и его обожаемыми камнями, я подготовилась к тому, что мне придется провести несколько одиноких вечеров.

Затем она спросила совсем другим тоном:

— Интересно, куда они отправились?

— Это я и хочу выяснить.

— Я тоже. Поэтому не забудьте зайти ко мне, когда вернетесь… и будьте крайне осторожны!


Глава 6

ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ

Безлюдный и печальный под дождем, Королевский бульвар напоминал длинную черную атласную ленту. Ни одного человека, ни единой кошки, ни какой-либо машины, ни малейшего признака жизни! Даже круги света под фонарными столбами выглядели сюрреалистически из-за тени, которую отбрасывали на них деревья.

— Если эта проклятая погода сохранится в ближайшие дни, хорошенький у нас получится праздник, — пробормотал Адальбер, сойдя с тротуара и тут же промочив ноги до лодыжек.

— Зачем же выходить на улицу в лакированных туфлях, когда льет как из ведра? — упрекнул друга Альдо, чувствовавший себя очень комфортно в ботинках на толстой резиновой подошве. — Раньше ты был куда практичнее…

— Кроме них, я могу надеть только старые охотничьи сапоги, потому что в другой обуви, даже сшитой по мерке, у меня при долгой ходьбе начинает зверски болеть мозоль на правой ноге…

— Найди китайского специалиста по педикюру — и все будет в порядке!

— Терпеть не могу, когда чужие руки колдуют над моими ногами…

— Тогда страдай!

Когда они свернули на улицу, где жила Каролин, ситуация ничуть не улучшилась. Небеса словно разверзлись, с наслаждением поливая землю, а спрятаться от дождя было негде, кроме козырька над входной дверью в трехэтажном здании, которое находилось примерно на равном расстоянии между домиком полковника Карлова — о котором по-прежнему не было никаких известий! — и жилищем Каролин Отье. К счастью, дверная амбразура оказалась достаточно глубокой, чтобы Адальбер смог укрыться и даже присесть.

— Сойдет,— объявил он. — Если ты закричишь, я тебя услышу, только не забудь оставить открытыми ворота!

Они и не были заперты. Альдо, лишь слегка толкнув их, оказался в совершенно темном саду — все окна дома были темными. Создавалось даже впечатление, будто здесь никто не живет. Морозини нахмурил брови и инстинктивно нащупал в кармане браунинг, который всегда брал с собой во время вылазок, представляющих хоть какую-то опасность. Держа руку в кармане, он сделал несколько шагов вперед и вдруг услышал:

— Я здесь!

Обернувшись, он увидел, что Каролин сидит на старой каменной скамье под большим черным зонтом, судорожно сжимая в ладонях ручку.

— Что с вами? — удивленно спросил он. — В такую погоду лучше не выходить из дома!

— Я… сей… сейчас объясню! Сядьте рядом со мной. Здесь хватит места!

Он присел на скамью и сразу почувствовал, что она трепещет как лист, несмотря на то что было сравнительно тепло.

— Да вы дрожите! Если вам холодно, не стоит сидеть тут, под дождем…

— Мне не холодно… мне страшно…

— Чего вы боитесь?

— Лучше послушайте!

В темном доме действительно раздавались глухие звуки, словно на пол падали тяжелые предметы.

— Кто-то забрался к вам? Вы его видели?

— Как мне ответить вам? Никого нет, разве что… но вы подумаете, что я сошла с ума!

— Вы никогда не казались мне сумасшедшей, а в своем письме попросили о помощи. Поэтому я и пришел. Говорите же!

Глаза Альдо привыкли к темноте, и он видел лицо девушки, тесно прижавшейся к нему и дрожавшей всем телом. Она была смертельно бледна, по щекам ее катились слезы, взор блуждал. Не получив никакого ответа, Альдо мягко сказал:

— Если в вашем доме привидения, вы можете смело признаться в этом. Я знаю по опыту, что такое бывает и что в загробном мире обитают не только лучезарные души, не только ангелы с белоснежными крыльями, которые поют хвалу Богу у подножья небесного трона.

— Вы верите в призраки? Вы? — с изумлением прошептала она, и Альдо почувствовал в ее голосе облегчение.

Сняв перчатки, он взял Каролин за руку — совершенно ледяную! — и стал согревать ее в своих ладонях.

— Мне приходилось с ними встречаться… и я вполне готов увидеть их вновь. Дверь заперта на ключ?

— Да… но вы же не собираетесь входить?

— Я не вижу другого выхода. Мы должны выяснить, что там происходит… Подождите меня: я скоро вернусь… И дайте мне ключи!

Она неохотно протянула ему ключи, потом уцепилась за него:

— Не оставляйте меня одну!— Никто не мешает вам пойти со мной. Кстати, почему вы потребовали, чтобы я пришел один?

— Я и так уже чувствую себя смешной, — ответила она, отвернувшись. — А у вашего друга вид такой, будто он над всеми насмехается.

— Он производит такое впечатление, но, будучи египтологом, непоколебимо верит в загробный мир и его обитателей. Ну что, идем?

Свернув зонт, поскольку ливень внезапно прекратился, Каролин ухватила Альдо за руку и безропотно последовала за ним. Князь открыл дверь и стал нашаривать справа электрический выключатель. В то же мгновение какой-то метательный снаряд, природу которого он не успел определить, пролетев в сантиметре от его носа, стукнулся о стену и с металлическим звоном упал на пол. Действительно, это был серебряный кофейник, обычно стоявший — рядом с сахарницей, молочником и несколькими перевернутыми чашками — на круглом столике между двумя креслами в стиле Регентства. Каролин нервно всхлипнула:

— Вы… вы видите? Никого нет!

Это была истинная правда. Альдо быстро осмотрел всю комнату: за занавесками и диванчиками было пусто. Впрочем, пока он занимался розысками, подставка для дров внезапно опрокинулась, последовав примеру своей пары, которая уже валялась по другую сторону камина, в котором, к счастью, огня не разводили. Альдо машинально перекрестился.

— Здесь следует провести сеанс экзорцизма[59]! — резюмировал он, обойдя комнату, где все картины, сорванные с петель, лежали на полу.

Хрупкие предметы тем не менее оставались на своих местах. Бушевавшее в доме существо ополчилось только на более тяжелые объекты. Черное крыло пианино было опущено, как и крышка, причем ключ от нее исчез.

— Это вы закрыли пианино? — спросил он девушку, которая свернулась калачиком на канапе и дрожала так сильно, что было слышно, как у нее стучат зубы.

— Нн…ет!

— А вы не знаете, где ключ?

Она покачала головой с таким нескрываемым ужасом, что Альдо решил найти для нее что-либо подкрепляющее, но обнаружил на кухне только молоко и сельтерскую воду. Тогда он вышел в сад и позвал:

— Адальбер! Явись!

И Видаль-Пеликорн, подобно джинну из лампы, материализовался в темноте.

— Что случилось?

— Я тебе сейчас объясню. Ты захватил фляжку с коньяком? Тут кое-кого срочно требуется подбодрить, — сказал он, не дожидаясь ответа, который знал заранее.

Через минуту Альдо, держа в руках стакан, на треть заполненный драгоценной жидкостью, влил в рот Каролин сначала несколько капель, а потом дал ей выпить полный глоток. Девушку сильно передернуло, но потихоньку она стала успокаиваться. Адальбер тем временем осматривал гостиную.

— Вернулся взломщик? — спросил он и тут же добавил, ответив на свой собственный вопрос: — Нет, во время нашего первого визита сценарий был другой. Ничего не сломано…

— Ты прав, — отозвался Альдо, растирая девушке руки. — На сей раз мы имеем дело с призраком…

— Ты шутишь?

— Ни в коей мере.

Он объяснил, как нашел мадемуазель Отье сидящей под дождем в саду, тогда как из дома доносился шум какой-то невообразимой возни. Естественно, девушка перепугалась до полусмерти.

— Странно! — заметил Адальбер. — Она прислала письмо с просьбой о помощи днем. Стало быть, знала о том, что произойдет?

Каролин, немного придя в себя, тихо плакала. Но вопрос услышала.

— То же самое было прошлой ночью… и позапрошлой тоже… Обычно это случается только раз в году, в определенный день…

— Какой же?

— 15 октября. Сначала я подумала, что умру от страха. Затем, в последующие ночи, ничего не происходило, и я уже решила, что мне померещилось, но когда через год это повторилось, я спряталась в мастерской…

— Что за мастерская?

— Мастерская дедушки, где он лепил скульптуры. Это за домом, я вам покажу. И каждый год 15 октября я проводила там ночь.

— Сколько это продолжается?

— Пять лет. В тот день, 15 октября, он умер. И тогда я подумала, что это он возвращается, но никому ничего не сказала, потому что боялась прослыть сумасшедшей. Но сейчас весна! К тому же раньше никогда не было такого буйства, как в последние три ночи… Умоляю вас, помогите мне!

Вновь зарыдав, она укрылась в объятиях Альдо, который непроизвольно обнял ее. Растроганный неподдельным отчаянием девушки, он шептал ей слова утешения, уверяя, что позаботится о ней, и, забывшись, нежно гладил светлые волосы, пахнувшие свежей сиренью.

Адальбер некоторое время смотрел на них, затем укоризненно поднял брови и вышел из комнаты, чтобы осмотреть весь дом. Вернулся он почти сразу и лаконично бросил:

— Взгляни-ка!

Альдо бережно усадил Каролин на канапе и пошел вслед за своим другом в спальню девушки. И тут вещи тоже валялись на полу, открытое окно хлопало от порывов ветра, но самое удивительное зрелище являла собой постель. Она была застлана покрывалом, и на подушке в наволочке из ткани «жуи» лежал портрет «красавицы-бабушки». Морозини, ужаснувшись, протер глаза: ему показалось, что женщина удовлетворенно улыбается, отчего ее образ стал ему еще более антипатичен.

— Что скажешь? — спросил Адальбер, закрывая окно.

— Если бы я не видел, как в сантиметре от моего лица пролетел кофейник, а подставка для дров свалилась на пол сама по себе, я бы подумал, что это злая шутка, автор которой покинул дом через окно, но сейчас мне пришла в голову другая мысль. Эксгумация на кладбище Нотр-Дам состоялась вчера, а сегодня эта жуткая женщина заняла кровать Каролин. Значит, призраком может быть не только ее супруг, но и она…

— Возможно! И что же мы будем делать?

— Очень просто: либо проведем ночь здесь, либо возьмем мадемуазель Отье с собой. Нельзя оставлять ее наедине с призраками: она действительно повредится рассудком.

Адальбер занялся картиной: портрет Флоринды следовало снова повесить на гвоздь. Альдо направился в гостиную и обнаружил, что Каролин заснула. Секунду он смотрел на нее: она была такой юной, такой хрупкой! Своим маленьким покрасневшим носиком, следами от слез и кругами под глазами — что ничуть не вредило ее красоте! — она пробудила в Морозини рыцаря, всегда готового вступить в бой ради прекрасной дамы. А Каролин была так трогательна! Когда пришел Адальбер, он прижал палец к губам и шепнул:

— Поскольку у нас нет машины, чтобы отвезти ее, пусть она поспит здесь. Я останусь рядом…

— Вот как?

Альдо метнул на него испепеляющий взгляд:

— Избавь меня от грязных намеков! Если ты хочешь взять это на себя, милости прошу. Я вернусь завтра на такси…

— Она попросила о помощи именно тебя! Значит, ты и займешься ее охраной! А пока мне хотелось бы взглянуть на мастерскую дедушки. Она где-то за домом…

— Пойдем!

Они вышли и, с радостью убедившись, что дождь окончательно прекратился, обогнули дом. Позади него находилась большая площадка с утоптанной тропинкой, которая вела к строению, похожему на сарай. В реальности это оказался павильон с тремя окнами — уменьшенная копия главного дома. Павильон был заперт. Альдо знал, что ни одна закрытая дверь не является препятствием для ловких пальцев его друга, но тот просто запустил руку под наличник и сразу нашел то, что искал.

— Когда речь не идет о чем-то особо ценном, — пояснил он, — ключ чаще всего лежит именно там.

Он открыл дверь.

В помещении друзья увидели материалы, свидетельствующие об увлечении хозяина: ведерко с большим куском засохшей глины, из которой что-то уже начали лепить, но характер скульптуры определению не поддавался — то ли гриб, то ли голова. Несомненно, смерть помешала художнику обозначить свой замысел яснее. К удивлению Альдо и Адальбера, художник этот не был лишен таланта. Среди его творений выделялась рука с поднятым указательным пальцем, стоящая на сундуке с изображением головы какого-то молодого человека. Несколько барельефов с фавнами, играющими на флейтах, явно были вдохновлены римским искусством. И главное — бюст покойной супруги на обломке колонны. Больших размеров, чем в реальности, и, очевидно, приукрашенный: женщина выглядела не такой неприятной, как на полотне. Ее обнаженные плечи, должно быть, много раз оглаживали, потому что они были отполированы до блеска, как и полные груди, между которыми висел кулон, воспроизведенный с тройным увеличением. Эта скульптура возвышалась в центре помещения, затмевая собой все остальные, по бокам от нее стояли канделябры с уцелевшими огарками свечей. Нетрудно было догадаться, что этому идолу скульптор в буквальном смысле слова поклонялся. Флоринда и в самом деле напоминала какую-то языческую богиню. Она казалась еще более внушительной благодаря подобию конической тиары на голове.

— Эта женщина не была красавицей, — тихо сказал Адальбер, — но обладала великолепным телом, и муж, несомненно, стал ее рабом…

— Даже самые хорошенькие создания не всегда порождают любовь и желание в сердце мужчины, — заметил Альдо. — Но я не могу понять, почему Каролин по роковым датам искала спасение в двух шагах от этой штуки, — добавил он, указав на диван с тремя подушками и меховым одеялом.

— Она не так богата, чтобы позволить себе гостиничный номер! Именно по этой причине ты и нашел ее сегодня в саду. А вот меня занимает другой вопрос. Что же все-таки сделал с треклятым украшением обожатель этой женщины и почему не исполнил ее волю, не похоронив кулон вместе с ней?

— Я разделяю твое недоумение, но все же попытаюсь угадать. Камень, помимо своей красоты, сохранял для него запах ее кожи.

— Это означает, что он где-то спрятал драгоценность… если только ее не украли после смерти Флоринды. Как бы там ни было, можно пожалеть, что Лемерсье не имеет права обыскать дом и все прилегающие строения. Хотелось бы мне посмотреть на его рожу при виде этого шедевра… кстати, не понимаю, почему Каролин не избавилась и от него, и от ужасного портрета?

— Какие-то чары, быть может? Ладно, хватит разговоров! Возьмем на себя то, чего не сделал комиссар, и, пока это прекрасное дитя спит, прочешем насквозь дом с мастерской.

— Это займет всю ночь, а утром я схожу за такси, чтобы отвезти твою протеже в гостиницу.

— Положительно, ты не хочешь оставлять меня с ней наедине!

— О, я слишком хорошо тебя знаю… За работу!

Поиски украшения заняли у них целых два часа, после чего друзья встретились вновь на кухне и уселись по обе стороны старого дубового стола в ожидании, пока сварится смолотый Альдо кофе. Обоим нужно было подкрепить силы: поиски оказались тщетными. Вымотавшись, они молчали, словно боясь нарушить благословенную тишину, в которую погрузился теперь дом.

— Наверное, дух разрушения смутил наш приход, — сказал наконец Адальбер, задумчиво размешивая сахар в чашке кофе. — Но сколько продлится это затишье?

— Скорее всего до вечера… Или тут ничего не происходит в отсутствие мадемуазель Отье?

— Это я и предлагаю выяснить: отвезем ее в гостиницу, отдадим на попечение тетушки Амели и Мари-Анжелин, а сами с наступлением темноты вернемся сюда. Сторожить будем по очереди.

— Думаешь, она согласится? Вспомни, что до сих пор она всегда отказывалась!

— Да, но сейчас девушка очень испугана.

— Еще одно затруднение: отель забит до отказа!

— Я уверен, что наша План-Крепен охотно разделит с ней свою комнату. Поставить вторую кровать… вот и все!

— Да, но это не может продолжаться долго. Рано или поздно Каролин все-таки придется вернуться в свой дом. Она им дорожит, и это вполне понятно!

— Нужно что-то предпринять! В крайнем случае обратиться к версальскому епископу с просьбой провести сеанс экзорцизма… У меня сомнений нет: это настоящий дом с привидениями. Один раз в год это еще можно вынести, но не каждую ночь!

— А если организовать сеанс спиритизма? Я уверен, что План-Крепен устроит это отлично! И прежде чем выгнать этот дух с помощью святой воды, не лучше ли узнать, чего он хочет?

— Это мысль! — одобрил Морозини. — И внутренний голос подсказывает мне, что Мари-Анжелин обладает способностями медиума. Иногда у нее бывают подлинные озарения!

— Ты смеешься? Такая набожная — чуть ли не ханжа! — да она и слушать нас не станет!

— Не уверен! А теперь, Адальбер, пришло время раздобыть нам машину!

Когда Видаль-Пеликорн ушел, Альдо нашел чемодан и заполнил его подобранными по своему разумению вещами, а потом как можно более деликатно стал будить девушку. Должно быть, она совсем измучилась, потому что это удалось ему не без труда. Наконец она открыла все еще затуманенные сном глаза и, видимо, от усталости не стала протестовать — даже против того, что ее багаж собрал Альдо.

— Если вам будет чего-то недоставать, мы за этим сюда вернемся, — заверил он, — но мне кажется, что вам сейчас нужнее всего настоящий отдых. Признаюсь вам, я просто не понимаю, как вы могли спать в этой кошмарной мастерской!

— А, так вы туда заходили?

— Естественно! У вашего дедушки был талант, но зачем вы сохранили этот бюст, который мне представляется непристойным и даже в какой-то мере жутким?

— Я не имею права избавиться от него. В завещании дедушки сказано, что мастерская должна оставаться в том виде, в каком он ее оставил, иначе меня лишат наследства. Когда я там пряталась, то накрывала бюст простыней, которая утром всегда оказывалась на полу.

Громкий автомобильный выхлоп прервал их разговор. Альдо понял, что Адальбер вернулся на своем «Амилькаре».

— Ты весь квартал разбудишь! — с упреком сказал он. — Который час?

— Чуть больше четырех утра… и я не видел ни одного такси. Зато мне удалось раздобыть номер для мадемуазель Отье: обитавшая в нем желчная баронесса вчера съехала со скандалом, потому что обнаружила в ванной таракана! Это позволило ей не платить по счету, ведь улику она выложила прямо на стол управляющего.

— Ей надо было потребовать, чтобы он лично вызвал для нее такси, — со смехом сказал Альдо.

— Разумеется, но несчастного едва не хватил удар.

Троица кое-как расположилась в маленьком автомобиле. Каролин заняла место рядом с шофером, в заднюю часть кузова поставили чемодан, на который Альдо сел верхом, и машина покатила в «Трианон-Палас» на разумной скорости, чтобы не слишком шуметь. В гостинице горничная повела девушку в освободившуюся комнату, а портье тем временем сообщил Альдо и Адальберу, что их желает немедленно видеть маркиза де Соммьер…

Сразу встревожившись, они бросились к ней в номер, дверь которого она открыла сама. Лицо ее было белей, чем домашний халат с лиловыми лентами.

— Я видела из окна, как вы подъехали. План-Крепен не с вами?

— Нет, — ответил Альдо. — А почему одна должна быть с нами?

— Когда вы вчера вечером ушли, она последовала за вами. Вы же знаете ее: как только вам одновременно захотелось пойти спать, она не смогла сдержать любопытства. И «снарядилась», чтобы выследить вас!

— Да, она вполне способна на такое, — проворчал Видаль-Пеликорн, — где же она может быть?

— Я бы тоже хотела это знать, — прошептала старая дама с нескрываемой тревогой. — Не надо было ей участвовать в этой выставке, такие вещи сводят ее с ума!

— Не упрекайте себя, тетя Амели! Вы же знаете, когда она загорается какой-то идеей, переубедить ее невозможно… На каком расстоянии от нас она держалась?

— Мари-Анжелин не хотела терять вас из виду. Но было темно, и шел дождь. Не думаю все же, что она сильно отстала.

— А мы не видели ни одной живой души, — подумал вслух Адальбер. — Но вот что мне пришло в голову, — тут же добавил он. — Когда мы проходили мимо дома Карлова, в окнах горел свет. Мари-Анжелин, выяснив, куда мы идем, могла зайти к его жене, чтобы узнать, нет ли новостей!

— Ты прав! — одобрительно сказал Альдо. — Едем!

Однако, когда Адальбер остановил свой автомобиль перед домом Карлова, там не было ни света, ни каких-либо других признаков жизни. Альдо взглянул на часы:

— Слишком рано. Мне совестно тревожить сон — несомненно, чуткий — этой несчастной женщины! Если бы Карлов вернулся, такого унылого безмолвия здесь бы не было…

Сидя в машине, они наблюдали, как светлеет небо, которое со временем стало переливаться розовыми бликами. Альдо закурил сигарету.

— Заря! — прошептал он, выпустив струйку дыма изо рта. — Радуга и заря, любимейший мой свет. Она предвещает ясный день…

— Или ветреную погоду, — пробурчал Адальбер, набивая трубку. — Что будем делать?

— Никаких идей! — устало произнес Морозини. — Кажется, у тебя тоже?

— Можно медленно проехаться по улицам Версаля. Может быть, обнаружим какой-то след? Смотри-ка, ласточки! — добавил он, указывая на двух полицейских на велосипедах, кативших прямо к ним в своих больших развевающихся плащах, из-за которых их так и прозвали.

Первый из них, притормозив около пассажирского окошка, наклонился и тронул двумя пальцами свою плоскую каскетку.

— Можно узнать, что вы тут делаете, господа? — вежливо осведомился он.

— Мы уезжаем, — ответил Видаль-Пеликорн. — Нам не пришло в голову, что для визита к даме слишком рано…

Полицейский взглянул на дом, чтобы уточнить его номер.

— Вы хотели повидать мадам Карлову?

— Именно так! Это супруга нашего друга, который недавно исчез…

— Ваши документы, пожалуйста.

— Вот, — сказал Адальбер, вытащив бумажник. — Правда, не понимаю, зачем они вам понадобились. У нас самые чистые намерения…

— В таком случае вы нам поможете, — сказал полицейский, тогда как его товарищ, проверив бумаги Альдо, направился к крыльцу и стал энергично дергать за колокольчик.

Морозини почувствовал, что бледнеет.

— У вас новости о полковнике? Он не…

— Умер? Нет. Два часа назад его доставили в больницу с кошмарной раной на голове…

Адальбер вспыхнул:

— И вас послали предупредить его жену? Неужели Лемерсье не мог найти машину? Ведь несчастная женщина, конечно же, захочет отправиться к мужу. Вы посадите ее на раму велосипеда?

— Нас послали, чтобы известить о случившемся, а не заниматься транспортировкой!

— Что ж, к счастью, здесь оказались мы, — сказал Адальбер, покидая свое водительское место.

Видимо, обитатели дома спали куда более крепким сном, чем предполагали друзья. Полицейским пришлось долго звонить, прежде чем приоткрылась одна из ставен и в окне показалась Марфа в платке. Убедившись, что это полиция, толстуха поспешно спустилась к входной двери, но ее причитания вкупе со звоном колокольчика привели к тому, что из соседних окон высунулись головы — всклокоченные или в папильотках.

— Займись, мадам Карловой! — бросил Адальбер. — Ей понадобится участие, а от полицейских этого трудно ожидать. Я пойду искать такси. Нам придется отвезти в больницу обеих женщин, а у меня не автобус.

— Договорились.

И Альдо, как только плачущая служанка открыла дверь, вошел в дом вслед за «ласточкой». Он подоспел вовремя. Когда они оказались в прихожей, мадам Карлова уже сходила вниз по лестнице, опираясь на перила. Марфа бросилась к ней, что-то быстро говоря по-русски и постоянно осеняя себя крестным знамением, отчего хозяйка дома заметно пошатнулась. Альдо без колебаний оттолкнул служанку, крепко ухватил Любу за руку и помог ей спуститься. Она смотрела на него полубезумным взглядом:

— Скажите мне правду! Мой Николай умер?

— Нет, только ранен. Возможно, серьезно, я знаю не больше, чем вы, но он жив, не сомневайтесь! Сейчас мы отвезем вас в больницу, только попросите служанку дать вам пальто, на улице свежо, — добавил он, заметив на ее плечах легкую трикотажную шаль.

— Да, да, вы правы! Марфа, будь добра! Адальбер выказал проворство и через несколько минут приехал в сопровождении такси, в котором разместились Альдо и обе женщины — служанка и слышать не хотела о том, чтобы остаться дома! Люба с Марфой сидели среди вороха пижам и домашних халатов, обмениваясь пугливыми предположениями и тяжко вздыхая. Машина быстро доставила их к больнице, расположенной рядом с рынком Нотр-Дам, то есть совсем недалеко. Санитарка повела Любу в палату к мужу, а всем остальным вежливо, но твердо приказали подождать в приемном покое. Альдо не очень хотелось слушать жалобные причитания Марфы, и он уже вознамерился предложить своему другу пойти покурить во двор, как вдруг оба в едином порыве бросились в комнатку с застекленной дверью.

— Анжелина! — вскричали они хором. — Что вы здесь делаете?

Это и в самом деле была она. Смирно присев на краешек скамьи в своем черном, блестящем от воды непромокаемом плаще, она неотрывно смотрела на свои колени и машинально теребила перчатки. При виде обоих мужчин она сильно вздрогнула, и лицо ее просветлело.

— Ах, это вы? Я очень рада, — со вздохом сказала она.

— Что же вы не поторопились оказаться в нашем обществе раньше! Вы знаете, что тетушка Амели умирает от волнения и вас ищут повсюду? — проворчал Альдо.

— Но, прежде всего, — добавил Адальбер, — каким образом вы оказались в приемном покое больницы?

— Очень просто: это я нашла полковника Карлова… И вы не представляете, как я беспокоюсь за него!

— Мы вам охотно верим, но где же вы его нашли? Судя по последним новостям, вы помчались по нашим следам! Черт бы побрал ваше любопытство!

— Мое любопытство вам много раз помогало! — оскорбилась старая дева. — И вам следовало бы поблагодарить меня, а не метать громы и молнии! Это правда, я шла за вами, но в отдалении, и собиралась перейти через круглую площадь в конце Королевского бульвара, когда прямо на меня, можно сказать, налетела какая-то черная машина с выключенными фарами. Она чуть меня не сбила, и меня спасло лишь то, что я поскользнулась. Упала носом на асфальт, но, к счастью, ничего себе не сломала. Поднялась, правда, с трудом, и вас уже не увидела, вы исчезли. Зато в свете фонаря разглядела, что поблизости, всего в нескольких метрах, лежит какой-то человек, прижавшись лицом к. земле. Естественно, я бросилась к нему: он не шевелился, седые волосы окровавлены. Но он был жив: на шее еле заметно пульсировала артерия. А вокруг никого не было, даже кошки куда-то попрятались! Собрав все силы, я сумела его перевернуть и узнала полковника. Можно было догадаться и раньше по его серой блузе, но она насквозь промокла. А дождь все лил и лил! Я растерялась, не зная, что делать. Я позвонила в одну дверь, потом в другую, но безрезультатно. Совсем отчаявшись, я подтащила полковника к козырьку над входом и пошла искать помощи. Поверьте мне, это было нелегко! После девяти вечера Версаль закрывается, как театр, в котором окончилось представление…

— Вы правы, — задумчиво кивнул Адальбер. — Американцы говорят о некоторых городках на восточном побережье: «Тротуары сворачивают и убирают до утра!»

— Я позвонила даже в домик смотрителя на кладбище Нотр-Дам. И ничего не добилась! Его интересуют только покойники. Тогда я побежала по улицам наугад и в конце концов встретила двух полицейских на велосипедах. Они поехали со мной к полковнику, потом один отправился в больницу за машиной «Скорой помощи», а второй остался. Он даже предложил мне уйти, но я очень беспокоилась за полковника. Сказала, что это старый друг и мне надо выяснить, насколько плохи его дела. Они любезно проводили меня до больницы, и с тех пор я жду здесь!

— Но ведь есть же телефон? — укоризненно спросил Альдо. — Почему вы не могли предупредить тетю Амели?

Она повернула к нему такое измученное лицо, что Альдо устыдился своего, хотя и очень мягкого, упрека.

— Вы переутомились. Адальбер отвезет вас в гостиницу, вам надо отдохнуть. И он расскажет все тетушке Амели. А я останусь здесь. Хотя бы для того, чтобы помочь мадам Карловой, — добавил он, увидев, как Люба, поддерживаемая Марфой и санитаркой, входит в приемный покой.

— Эта дама отказывается ехать домой, — объяснила санитарка, помогая Любе сесть на скамью. — Она хочет дождаться конца операции.

— Что за операция? — спросил Адальбер, взяв под руку Мари-Анжелин.

— Трепанация черепа. Раненый очнулся, проявил сильное беспокойство и заговорил на непонятном языке…

— Должно быть, по-русски?

— Нет. У профессора Дебре одна из ассистенток — беженка из России, но она ничего не поняла. Конечно, у него сильный жар. А эту даму мы с великим трудом убедили подождать здесь: она не хотела отходить от двери в операционную. Вы не будете так. любезны присмотрель за ней?

— Конечно, я позабочусь о ней, не беспокойтесь! Впрочем… можно ли дать ей и ее спутнице по чашечке кофе?

— Чаю! — прорычала Марфа. — Очень крепкого чаю!

Санитарка посмотрела на нее с таким отвращением, слово она попросила мышьяку.

— В больнице есть только кофе!

— Очень хорошо! — примирительно сказал Морозини. — Им надо выпить что-нибудь горячее.

Его обаятельная улыбка произвела обычное действие. Санитарка растаяла, как масло на солнце.

— А вам? — промурлыкала она.

— Не откажусь. Большое спасибо!

Ожидание длилось почти три часа. Оно показалось бы Морозини нестерпимым, несмотря на кофе с цикорием, очень полезным для здоровья, но для него ненавистным, если бы в конце второго часа не появился комиссар Лемерсье.

— Как, опять вы? — осведомился он с присущей для него любезностью.

— Да!

— А в каком качестве, позвольте узнать?

— Я пытаюсь утешить мадам Карлову. Боюсь, без особого успеха, — со вздохом объяснил Альдо, бросив взгляд на расстроенное лицо Любы, по которому текли горькие слезы.

Марфа же, выпив чашку кофе, забормотала свою бесконечную молитву, напоминавшую жужжание пчел.

— Кажется, Карлову сильно досталось? И мне сказали, что обнаружила его ваша кузина. Любопытно, что ей понадобилось на этой пустынной улице, в полночь и под проливным дождем?

Альдо с трудом подавил отвращение к этому человеку. Комиссар был способен подвергнуть Мари-Анжелин допросу с пристрастием, и его следовало отвлечь любыми способами.

— Мадемуазель дю План-Крепен — ревностная христианка и, где бы она ни находилась, каждое утро, в шесть часов, ходит на мессу. У нее великодушное сердце, и она остро чувствует страдания других людей. Вчера вечером, под влиянием искреннего порыва, она решила навестить мадам Карлову. По дороге к ее дому она увидела, как похитители выбросили полковника из машины, будто мешок с мусором. Полагаю, остальное вам известно…

— И вы не проводили ее? В такую-то погоду…

— Ни я, ни месье Видаль-Пеликорн даже не подозревали о ее намерении. Как всякий порядочный человек, она не афиширует свои милосердные деяния, — сурово пояснил Альдо, и это произвело должное впечатление.

«Дикобраз» заметно смягчился:

— Она сумела разглядеть машину похитителей? Это было такси полковника?

— Полагаю, что ей, несмотря на сильный испуг, удалось это сделать. Мари-Анжелин очень наблюдательна…

— Я обязательно повидаюсь с ней. После обеда! Надо думать, сейчас она спит?

— Благодарю вас за понимание, комиссар!

Восхваляя достоинства Мари-Анжелин, Альдо. нисколько не преувеличивал. Он сам удивился, когда она детально описала комиссару Лемерсье машину: это был черный «Рено», еще не старый, дверцы украшены черно-желтой вязью, напоминающей рисунок на плетеном стуле. К несчастью, номер, заляпанный грязью, ей разглядеть не удалось.

— Весьма предусмотрительно, — прокомментировал Адальбер, — но явно недостаточно. По вязи на дверцах машину легко опознать, тем более что это редко встречается…

— Возможно, машина была просто украдена, — ответил Альдо.

Такого же мнения придерживался и Лемерсье. Комиссар уже собирался уходить, когда Альдо придержал его за рукав.

— Никаких новостей об убийце? — спросил он, понизив голос, чтобы не услышали Люба и Марфа.

— Никаких. Новых требований он не предъявлял, что меня, признаюсь, очень удивляет.

— Возможно, он все-таки не полный идиот? И должен был понять, что ему не дают того, что он вымогает, по очень простой причине: у нас просто нет этого украшения. Или ему нужно время, чтобы подготовиться к чему-то другому?

— Он уже совершил что-то другое. Я готов поклясться, что похищение Карлова — дело его рук.

— Карлов никак не связан с выставкой в память Марии-Антуанетты, — сказал Альдо с притворным удивлением, которое не обмануло комиссара.

— Возможно, зато он очень тесно связан с людьми, для которых эта выставка имеет огромное значение… например, с коллекционерами, любителями драгоценных камней.

— Давайте не будем преувеличивать! Он просто предложил помощь своим друзьям, мне и Видаль-Пеликорну, вот и все. А мы хотим выяснить, кто с ним так обошелся и куда делось его такси. Вы не нашли машину, не так ли?

Лемерсье пожал плечами и водрузил на голову котелок.

— Здесь полно прудов… Нам пришлось бы искать до дня Страшного суда!

— Это означает, что у Карлова, если он выкарабкается, не будет средств к существованию, — серьезно сказал Альдо. — Вам следовало обыскать все, не дожидаясь, пока мы все предстанем перед вечностью!

— Не суйтесь не в свое дело! Я свое ремесло знаю.

И Лемерсье, в ярости нахлобучив котелок ударом кулака, что отнюдь не пошло на пользу головному убору, ринулся к двери.

Когда операция завершилась, Любе позволили подойти к мужу и поцеловать его. Голова полковника почти полностью утопала в бинтах. Карлову выделили отдельную палату, поскольку Альдо объявил, что оплатит все расходы. Раненый все еще находился под воздействием хлороформа. Жене разрешили вновь прийти к нему только завтра, а когда она подняла на хирурга затуманенные слезами глаза, тот постарался подбодрить ее:

— Все прошло лучше, чем я ожидал, учитывая тяжесть ранения. Невзирая на возраст, он человек могучий, с твердым черепом, и могу заверить вас, мадам, что у него очень неплохие шансы на выздоровление… А сейчас ему нужен прежде всего покой… Судя по всему, и вам тоже, — добавил он, мягко отнимая руку, которую бедная женщина поцеловала, не в силах произнести ни слова.

— Будьте спокойны, доктор, — вмешался Альдо. — Я беру это на себя и завтра привезу сюда мадам Карлову. И зайду вечером, чтобы узнать, в каком состоянии больной.

Вернувшись в гостиницу, он обнаружил маркизу де Соммьер с развернутой в руках газетой, наполовину прикрывающей ее лицо. Услышав, как он вошел, она бросила газетный лист на пол.

— О! — удовлетворенно произнесла она. — Наконец появился кто-то, еще способный стоять на ногах и, если мне немного повезет, разделить со мной обед.

— Значит, кроме меня, здесь никого нет? А где все остальные?

— Спят! Может быть, и тебя клонит в сон?

— Да нет, не слишком. Зато я хочу есть.

— Слава богу! Ты-то мне и нужен!

Он помог ей приколоть к волосам шляпку, без которой приличная дама не имеет права появиться на трапезе в публичном месте. Пусть даже речь идет о кусочке фетра или бархата размером с почтовую марку. Выйти «простоволосой» — верх вульгарности! Головной убор маркизы походил на поднос из тонкой лавандовой соломки, украшенный белыми шелковыми розами, — в тон к платью и перчаткам. Вопреки или, быть может, благодаря осознанной архаичности своего наряда старая дама была ослепительной, и Альдо, предложив ей руку, не преминул сделать комплимент:

— Вы выглядите как королева, тетя Амели!

Метрдотель гостиницы, явно разделяя это мнение, церемонно провел их к столику рядом с высоким окном, выходившим во французский сад, за которым виднелись благородные боскеты королевского парка.

Вокруг царили порядок, красота, покой. Усаживаясь за стол, Альдо почувствовал истинное умиротворение и удовлетворенно вздохнул.

— Надо делать это чаще!

— Что именно, мой мальчик?

— Обедать или ужинать вдвоем! Вы действуете на меня в высшей степени благотворно, дорогая тетя Амели!

— Всегда приятно это слышать. Но расскажи же мне, что с бедным Карловым? У него есть шанс выкарабкаться?

— Профессор Дебре надеется на это. Только бы не было никаких осложнений…

— Это было бы ужасно! — пробормотала она, придвинув к себе тарелку с крабовым салатом. — Что с ними будет; если Карлов не сможет работать?

— Я и сам постоянно думаю об этом. С тех пор как нас обволокла эта атмосфера ужаса и роскоши, я решил придерживаться простого принципа: «Каждому дню — своя задача». Тем более что есть еще юная Каролин и ее дом с привидениями.

— Там действительно пошаливают привидения?

— Насколько я мог убедиться, это истинная правда. В любом случае мы с Адальбером собираемся провести там следующую ночь.

— Иисус милосердный! Только не берите с собой План-Крепен. С тех пор как убийца ополчился на версальцев, она словно парит между двумя мирами, и я стала опасаться, что нить, привязывающая ее к земле, может оборваться!

— Будьте спокойны! Мы доверим ее попечению мадемуазель Отье. Этого ей вполне хватит…

Им уже подали на десерт пирожные с персиком, когда в ресторане появилась чета Кроуфордов: он — заметно озабоченный, она — как всегда сногсшибательная в своем платье из китайского крепдешина кораллового цвета, с ниткой тонкого жемчуга на шее и крохотной шляпкой с пучком бело-красных перышек. Заметив мадам де Соммьер и Морозини, лорд Квентин указал метрдотелю на соседний с ними столик, который только освободила какая-то семейная чета.

— Какое счастье, что мы вас встретили! — воскликнула Леонора своим певучим голосом (казалось, в любой момент от разговора она готова перейти к исполнению оперной арии!). — Я убедила мужа прийти сюда, а не оставаться дома. С самого начала выставки потолки словно падают нам на голову, рассыпаясь на куски!

— У вас неприятности? Но почему? — спросила маркиза.

— Именно я был инициатором торжеств в память королевы, и мне хотелось сделать их блистательными, — вздохнул Кроуфорд. — Вы видите, что из этого получилось? Я начинаю думать, что у кого-то на меня зуб. Надо вам пояснить, — продолжил он, залпом осушив поданный ему бокал шампанского, — что примерно месяц назад у меня угнали одну из моих машин в предместье Сент-Оноре, рядом с посольством Англии…— У вас же есть шофер, который должен присматривать за автомобилем в ваше отсутствие, — удивился Морозини. — Как это могло произойти?

— У Филдза с утра болели зубы, и я отпустил его. Впрочем, мне нравится водить самому. И я приехал всего лишь для краткого разговора с атташе по культуре, поэтому не стал заезжать во двор. Кроме того, я спешил…

— И когда вы вышли из посольства, машины не было! — заключил Альдо, сначала поразившись тому, что богатейший шотландец плачется по поводу автомобиля, украденного месяц назад, а потом испытав внезапное озарение: — А какой фирмы ваш автомобиль?

— К счастью, не «Роллс-Ройс», — ответила Леонора, — но все-таки вещица красивая: заказная модель «Рено». Черный с…

— …желтым плетением на дверцах, — договорил ее супруг.

«Я попал в точку», — подумал Морозини, а вслух произнес:

— И вы недавно узнали, что вашу машину не только видели вновь, но что она стала орудием преступления? Или нечто подобное!

— Вы совершенно правы! — воскликнула Леонора. — Нам позвонил комиссар и рассказал эту ужасную историю. Мы просто потрясены!

— Мы озадачены! — поправил сэр Квентин. — У моей жены слишком богатое воображение. Впрочем, признаю, что это весьма неприятно… К тому же я не понимаю, кому мог помешать несчастный водитель такси?

— Этот несчастный водитель такси командовал казачьим полком на царской службе в России, — сухо уточнил Альдо, оскорбленный пренебрежительным тоном шотландца. — Вдобавок он мой друг… и друг Видаль-Пеликорна…

— И мой, кстати, тоже! — эхом откликнулась мадам де Соммьер.

— …И он прикрывал нам тыл во время операции «Бассейн Дракона». Именно тогда его, видимо, и схватили.

— О! Прошу вас простить меня! Я не знал…

— Но это же изумительно интересный человек! — воскликнула Леонора. — Я обязательно навещу его в больнице!

Глаза молодой женщины зажглись огнем, и Морозини мысленно посочувствовал своему другу Вобрену. Эта дама легко увлекалась, и роман с Жилем мог быстро закончиться! Что за мания набрасываться на первый же блестящий камешек, принимая его за алмаз!

Вдруг Альдо заметил, что в поле его зрения появился новый персонаж. Склонившись над плечом Кроуфорда, молодой человек лет двадцати пяти что-то шептал тому на ухо. Писаный красавец! Тициановский «Юноша с перчаткой», в безупречном английском костюме! Тетушка Амели рассматривала его в лорнет с чисто аристократической дерзостью. А черные бархатные глаза Леоноры затуманились — прямо-таки океан нежности… Между тем Кроуфорд встал и с извиняющейся улыбкой поклонился старой даме:— Прошу простить меня, маркиза, но я должен немедленно вернуться домой. Мой секретарь — Фредерик Болдуин — сообщил мне о неожиданном визите…

— А как же обед? — простонала Леонора. — Нам уже подают на стол!

— Вы можете остаться, дорогая! Машина будет ждать вас у входа. Мы возьмем такси.

Он быстро расплатился по счету, кивнул всем присутствующим и покинул зал ресторана. Секретарь следовал за ним, соблюдая почтительную дистанцию в три шага. Тем временем маркиза дала знак метрдотелю перенести на свой столик прибор Леоноры, которая рассыпалась в благодарностях:

— Как это мило с вашей стороны! Я терпеть не могу обедать в одиночестве, и Квентин это прекрасно знает!

— Он, конечно, понимал, что мы не лишим себя удовольствия насладиться еще немного вашим обществом…

В устах Морозини это был банальный комплимент, но Леонора тут же приняла кокетливый вид и шаловливо похлопала его по руке.

— Замечательно сказано! — промурлыкала она. — Нам следует познакомиться поближе, ведь пока мы встречались только в толпе… А я так много слышала о вас! Я безумно люблю…

Слегка приподнятые брови тетушки Амели и тень улыбки, скользнувшая по ее губам, были более красноречивыми, чем любая пространная речь. Альдо же лишь сухо спросил:

— В самом деле?

— В самом деле! Я безумно люблю драгоценности, особенно те, у которых есть интересная история, а вы — признанный авторитет!

— Князь прекрасный специалист и в других, более мелких вещах, — проговорила маркиза де Соммьер. — Но скажите мне, давно ли этот молодой человек служит у лорда Кроуфорда?

— Фредерик? Около пяти лет. Он очарователен, правда? И у него множество талантов!

Слушателям хватило такта не спрашивать, что это за таланты, но молодая женщина, желая продолжить явно дорогую ее сердцу тему, пустилась в объяснения. Она рассказала, что происхождение молодого англичанина никому толком не известно, но сам он «дает понять», что в жилах его есть несколько капель королевской крови — естественно, речь идет об английских монархах! Супруг Леоноры встретил его в казино Монте-Карло, точнее говоря, на прибрежных скалах, где он собирался совершить последний прыжок в Средиземное море, после того как вдрызг проигрался, оставив все свои деньги на зеленом сукне карточного стола…

— Как вы знаете, мой муж коллекционирует произведения искусства, а Фредерик, несомненно, относится к ним. Квентин спас ему жизнь и ввел в наш дом, где он быстро стал незаменимым. Он мастер на все руки, и у него такая прекрасная душа! — довольно неожиданно заключила она и тут же занялась шоколадной шарлоткой, которую поставил перед ней официант.

По лукавому взгляду тетушки Альдо догадался, что она умирает от желания выяснить некоторые подробности истории столь редкого образчика человеческой породы, но леди Кроуфорд, быстро расправившись с шарлоткой, взяла в оборот Альдо. Она стала расспрашивать его, сколько в точности украшений было у Марии-Антуанетты, хотя на этот вопрос никто не смог бы ответить, ведь какие-то драгоценности юная эрцгерцогиня привезла с собой из Австрии. Особо интересовали Леонору украшения из личной шкатулки, поскольку злополучная судьба драгоценностей Короны была известна всем.

Вопросов было слишком много, и Альдо отделался от любознательной особы, сославшись на то, что их с маркизой ждут ее старые знакомые. Он проводил Леонору к ее «Роллс-Ройсу», а затем поднялся в номер к тетушке, которую застал сидящей в кресле. Амели так глубоко задумалась, что даже не сняла шляпки с белыми шелковыми розами.

— Что-то не так?

— Да… или все же нет! Этот молодой человек… у него слишком обольстительная наружность!

— Странный способ выразить неодобрение.

— Он напоминает мне Люцифера. Который тоже был обольстителен… и ты знаешь, куда это его привело?

— Если верить традиции, он вроде бы не роптал на судьбу. Но если вдуматься, вы скорее правы. Надо бы поговорить с Мари-Анжелин. Она должна его знать, ведь ей приходится принимать участие в заседаниях комитета.

— Кого я должна знать? — спросила мадемуазель дю План-Крепен, войдя в гостиную именно в этот момент. Одета она была безукоризненно, но с трудом подавляла зевоту.

— Вы должны знать некоего Фредерика Болдуина…

— …восхитительного секретаря лорда Кроуфорда? Увидевший его хоть один раз больше не забудет, — со вздохом добавила она.

— План-Крепен! — вознегодовала маркиза. — Только не говорите мне, что вы влюбились!

Старая дева вспыхнула, стала искать платок в рукаве, не найдя его, порылась в подушках на канапе и также не нашла, шмыгнула носом, словно напав на след, и вышла из гостиной. Через несколько секунд она вернулась, уткнувшись в большой квадратный кусок батиста.

— Какие новости о полковнике? — невинно осведомилась она.

— План-Крепен, я задала вам вопрос.

— Правда? Ах да, припоминаю…

— Ну и?

— Ну и нет! Во взгляде этого молодого человека есть нечто… нечто невыразимое, но очень напоминающее падшего ангела… Вы сейчас поедете в больницу, Альдо?

Положительно, она не хотела поддерживать эту тему!

— С вашего позволения, я хотел бы пару часов поспать. Предстоящая ночь будет долгой… Нет, Анжелина, — добавил он, увидев, как в ее глазах с белесыми ресницами вспыхнул огонек, — сделайте мне одолжение и останьтесь с тетей Амели. Мы с Адальбером вполне справимся… А новости о полковнике вы можете узнать по телефону. Его лечащий врач — профессор Дебре…

Уже собираясь выйти, он вдруг вспомнил:

— Главное же, позаботьтесь о мадемуазель Отье! Она уже проснулась?

— Я заглянула к ней в спальню: она спит, как сурок!

— Как любой человек, который ночью не сомкнул глаз! Что ж, это очень хорошо!


Глава 7

ПИСЬМО ИЗ БУЭНОС-АЙРЕСА

Поставив машину в саду Каролин под рябиной, чтобы укрыть ее от любопытных глаз соседей, Адальбер с Альдо направились к дому. Оба не чувствовали себя в должной форме, хотя и отдохнули днем. Перед визитом в дом мадемуазель Отье они заехали в больницу и узнали, что полковник вне опасности. Но мажорная составляющая этой новости была омрачена минорной нотой: вследствие удара, нанесенного по голове, Карлов потерял память. Он не узнавал никого, даже жену. И когда два друга подошли к его постели, он вежливо поздоровался, но не выказал при виде их никакой радости. Словно никогда не встречался с ними. И совершенно забыл собственное имя!

— Возможно, это временное явление, — ответил хирург на вопрос Морозини. — Но не исключено, что и надолго. Все зависит от того, как пойдет выздоровление.

— Вы оставите его в больнице или отдадите на попечение жены?

— Через несколько дней он сможет вернуться домой. Хотя он был захвачен насильно — на запястьях следы веревок! — на его физическом состоянии это не отразилось. Быть может, в привычном окружении он придет в себя быстрее.

— Что ж, остается только молиться! — заключил Адальбер.

Это уже усердно делали Люба и Марфа. Когда друзья проходили мимо их дома, до них донеслись те молитвенные песнопения, которые составляют особенную красоту православной службы.

Любопытно, что этот музыкальный речитатив, разносившийся в теплом воздухе сада, повлиял на обоих друзей благотворно. Дождь прекратился. И словно унес с собой все невзгоды последних дней. Память о них сохранялась только в запахе мокрой травы, смешавшемся с благоуханием жимолости и ароматом роз… Поэтому Адальбер, войдя в дом, сразу бросился к окнам, открыл их, чтобы быстрее выветрилась затхлая влажность, и с наслаждением вдохнул воздух сада. Альдо закурил сигарету и сел в кресло рядом с пианино. Он курил, откинув назад голову и стараясь ни о чем не думать, сосредоточившись только на доходивших до него звуках.

Под порывом ветра хлопнуло окно. Адальбер закрыл его и сел напротив своего друга.

— Ну, что будем делать? Ждем вместе в этой комнате или расходимся порознь? Один здесь, другой в спальне…

Альдо взглянул на стенные часы. Они показывали полдвенадцатого.

— Скоро полночь. Надо разделиться, ты прав. Оставайся здесь, а я пойду в спальню.

Адальбер кивнул, открыл захваченный с собой сафьяновый портфель и, вынув из него серебряную фляжку и пакет с кофе, протянул их своему другу.

— Возьми-ка и сделай нам божественный напиток! В этой халупе кофе такой, что пить невозможно. Сколько же людей не понимают одну простую истину: чтобы сварить хороший напиток, надо покупать хорошие зерна.

— Звучит почти как истина «Ла Палис»[60], но ты совершенно прав!

Вскоре из кухни донесся аромат, который так благотворно влиял на расшатанные нервы и делал честь талантам Морозини. Друзья выпили по две чашки, но полночь приближалась, и пора было расходиться по своим постам: Адальберу — в гостиную, Альдо — в спальню Каролин. Оба держали под рукой револьверы, а заодно и маленькие крестики, полученные в дар от План-Крепен, которая освятила их в церкви Нотр-Дам во время вечерней мессы. Они выключили свет и стали ждать…

Но ничего не происходило. В конце концов они просто заснули, и разбудил их хриплый крик петуха в соседнем курятнике. Заметив солнечный луч, Альдо встал и, не включая свет, прошел в гостиную к Адальберу. Тот уже сидел на канапе, заспанный и взъерошенный.

— Ну что? — спросил Морозини.

— Да ничего! У тебя тоже, полагаю.

— Полное спокойствие. Не будь я сам очевидцем того, что творилось здесь прошлой ночью, подумал бы, что Каролин это приснилось. Тем не менее…

— Тем не менее ты знаешь не хуже меня, что такие вещи случаются. Ты знаешь это даже лучше меня, ведь тебе выпала честь встретиться с призраком императора[61]. Но, может быть, загадочный дух нападает только на Каролин? И вообще, не отторгает ли ее этот дом?

— А такое бывает?

— Конечно! Слушай, уже совсем рассвело. Пойдем на кухню, ты сваришь нам кофе, а я расскажу тебе одну историю…

Чуть позже, намазывая апельсиновый джем на булочку — продукты были предусмотрительно захвачены с собой, — Адальбер приступил к своему повествованию:

— Друг моего отца, знаменитый адвокат, потерял жену. Он очень тяжело переживал утрату, потому что боготворил ее, да она и вправду была прелестной женщиной! Одновременно у него пропало желание жить в обществе, особенно в Париже. А детей у них не было. Адвокат жаждал уединения, можно сказать затворничества, чтобы пребывать в покое и тишине, лелея свои воспоминания. Он нашел в Перше[62] старинное аббатство, которое его очаровало, но требовало больших восстановительных работ. Хотя здание это фигурировало в списке исторических памятников Франции, бывшие владельцы запросили за его реставрацию вполне умеренную цену. Итак, адвокат произвел необходимые работы, которые обошлись очень дорого, потому что ему хотелось реконструировать все подлинные детали. Это было сделано не без труда, и в ходе строительства произошло два несчастных случая. Ему даже пришлось удвоить заработную плату рабочим, которые уже готовы были покинуть строительную площадку. Естественно, до этого человека доходили разные слухи и советы провести в аббатстве сеанс экзорцизма, но он был атеист, верил только своим душевным страданиям и своей потребности одиночества. В сущности, ему отчасти нравилась сомнительная репутация этого дома — меньше будут досаждать. Ему показалось, что территорию монастыря будет прекрасно дополнять чудесный сад, и он приказал разбить его. Наконец пришел день, когда все было готово и все вещи расставлены по своим местам. Теперь адвокат мог затвориться в этом аббатстве, отгородившись от внешнего мира. С давнего времени ему прислуживал вывезенный из Ливана камердинер, который стал единственным его компаньоном… На следующий день после вселения местные жители, с любопытством наблюдавшие за домом, увидели распахнутые настежь двери. Оказалось, что друг моего отца лежал мертвым в своей постели: его раздавил камень, непонятным образом выпавший из свода потолка. Стены были покрыты копотью, как если бы в спальне полыхал пожар. Что касается слуги, то сельский полицейский нашел его за пределами аббатства, в полях, полностью обезумевшего…

— Брр! — пробурчал Альдо, выпив одним глотком первую чашку кофе и наливая себе вторую. — Твоя история слишком уж зловещая.

— Зато правдивая! — ответил Адальбер с непривычной серьезностью. — Этот бывший монастырь, вероятно, утратил свою святость из-за какого-то человека, подпавшего под власть сил мрака. С той поры аббатство отторгало чужаков…

— Что с ним сталось?

— Он стал пристанищем бродяг, которые его полностью разграбили. Двое из них решили там поселиться. Они погибли в огне, когда разожгли камин. С тех пор монастырь стоит заброшенным и постепенно превращается в руины, на его территории ничего не растет, кроме колючек и дикой травы. Здесь все не так трагично, но я убежден, что происходит нечто похожее.

— Но мы провели в этом доме целую ночь, и с нами ничего не случилось!

— Потому что целью является Каролин. Если не «очистить» этот дом, он будет постоянно отторгать ее… если не произойдет чего-нибудь похуже. Думаю, все это связано с эксгумацией бабушки… Ладно! Надо прибраться и уходить! — заключил Адальбер и поставил чашки в раковину, собираясь помыть их.

Альдо вернулся в спальню, чтобы забрать оставленные там вещи. И вдруг закричал:

— Иди сюда, взгляни!

— На что?

— На портрет этой женщины! Вчера ночью, перед тем как лечь, я снял его и поставил лицом к стене. Никак не привыкну к этой физиономии! А теперь посмотри!

Дама Флоринда заняла свое прежнее место, с вызовом взирая на пришельцев, и взгляд ее был еще более неприятным, чем когда-либо.

— Может, сожжем его? — предложил Морозини.

— Как бы это не привело к совсем уж драматическим последствиям! Вдобавок тогда надо уничтожить и бюст в мастерской. Если План-Крепен, наша домашняя праведница, знакома с кем-нибудь в архиепископстве, самое время обратиться туда за помощью. Пойдем отсюда! Мне нужен холодный душ. И тебе тоже!

Они ликвидировали следы своего присутствия, тщательно закрыли ставни и окна. В тот момент, когда Адальбер выводил машину, Альдо заметил, что в почтовом ящике, приваренном к решетке, лежит письмо. Оно было адресовано мадемуазель Отье и пришло из Буэнос-Айреса. Никаких данных об отправителе на конверте не было. Твердый почерк говорил в пользу предположения, что автором послания был мужчина.

— Я так и знал, что у нее есть любовник! — заявил Адальбер. — Иначе оставалось бы только удивляться, ведь она такая красивая девушка!

— Почему обязательно любовник? Вполне возможно, что это… просто деловое письмо!

Адальбер расхохотался.

— Неужели ты настолько задет?

— Девушка несчастна, это очевидно! Если бы у нее была какая-то любовная история, пусть даже и в Аргентине, она выглядела бы совершенно иначе.

— Возможно, она потому и несчастна, что ее возлюбленный далеко… или женат?

— Хватит! Прекрати кропать скверный роман и заводи машину!

— В любом случае ты увидишь, какое впечатление произведет на Каролин это письмо, когда передашь его ей. Или ты доверишь это мне?

— С чего бы? Его нашел я, а не ты!

Смех Адальбера слился с рокотом мотора. Альдо откинулся на спинку сиденья, скрестил руки на груди и упрямо сжал губы. Отвечать он не собирался. Бывали моменты, когда дражайший Адаль доводил его до белого каления…


Спустя некоторое время Альдо позвонил по внутреннему телефону в комнату мадемуазель Отье. Трубку сняла План-Крепен: Каролин ушла прогуляться по парку.

— Попробую отыскать ее, мне нужно с ней поговорить, — поспешно сказал он, опасаясь, что любопытная кузина увяжется за ним.

Близость гостиницы к Трианонам и Деревушке королевы была не единственным ее преимуществом. Этим утром стояла чудесная погода. Солнце согревало листву и лужайки, по которым только что прошлись граблями садовники. Для посетителей выставки время еще не пришло, и парк наслаждался покоем… можно сказать, королевским! Гулять в нем было настоящим счастьем. Пение птиц обычно заглушало неприятный хруст гравия под ногами и надоевшие комментарии, чаще всего лишенные даже тени поэзии, которая одна могла бы передать красоту, изящество и величие этого уникального места, неотрывно связанного с историей. Чем изрекать банальности, лучше уж помолчать. Разве тишина — не лучший способ уловить далекие отзвуки времени?

Сначала он пошел по аллее, ведущей к обоим Трианонам, потом свернул направо, к любимому дворцу королевы, рядом с которым и увидел Каролин. Он восхитился тем, как прекрасно гармонирует с бежевыми камнями ее стройная фигурка в шелковом костюме, с развевающимся на ветру лазурным шарфом. Она шла медленным шагом, шелковистые волосы, вопреки нынешней моде, свободно струились по плечам, и Альдо пожалел о величавом размахе прежнего кринолина, хотя короткая юбка позволяла видеть ее восхитительные ножки…

Услышав шаги, она инстинктивно обернулась и впервые одарила Морозини искренней улыбкой.

— Я знала, что вы вернулись. Я видела вашу машину перед гостиницей. Мне стало легче, потому что я была очень встревожена.

— Чем, боже мой?

— Тем, что дом мог сделать с вами. Порой он бывает… ужасен.

Улыбка исчезла, губы дрогнули и скривились. Она хотела закрыть рот ладонью, но Альдо опередил ее: бережно взял за руку и поцеловал тонкие пальцы.

— Как в тот раз, когда вы сидели под зонтиком в саду? Так вот, мы с Видаль-Пеликорном провели очень спокойную ночь.

— Правда? Ничего не случилось?

— Ничего… точнее, ничего, кроме одного, совершенно невинного происшествия. Я расположился в вашей спальне, но гранитный взор дамы Флоринды раздражал меня. Тогда я снял портрет и поставил на пол, лицом к стене. Признаюсь вам с некоторым стыдом, на вашей постели я спал ангельским сном. Вдыхал аромат ваших духов, что, наверное, и оградило меня от дурных снов. Это было чудесно. А кошмар вернулся только утром, когда я увидел, что портрет вновь висит над кроватью.

— О господи!

Глаза ее вновь наполнились тревогой, и Альдо внезапно ощутил желание обнять ее, успокоить, передать ей свою силу. Но он удовлетворился тем, что взял ее под руку и предложил:

— Может быть, пройдемся? Здесь мы слишком на виду, а мне нужно поговорить с вами.

Она позволила вести себя, как потерявшаяся маленькая девочка. Альдо чувствовал, как дрожит ее рука. Девушка крепче прижалась к нему, и это еще больше сблизило их. Не говоря ни слова, они обогнули Малый Трианон слева, прошли вдоль искусственного озера и поднялись на небольшой холм, окруженный деревьями. На его вершине стояла элегантная мраморная ротонда с куполом на двенадцати коринфских колоннах и со статуей в центре. Внутри была скамья из белого камня, на которую они и сели. Лицо девушки осветилось улыбкой.

— Вы привели меня в храм Любви? Почему?

— Я задумался, и это получилось случайно. Увидел скамью и повел вас к ней без всякой задней мысли. Вам это неприятно?

— Вовсе нет! Я даже считаю… что здесь очень хорошо, — сказала она, с наслаждением вдыхая утренний воздух, уже прогретый солнцем.

— Я очень рад. Это поможет мне кое-что предложить вам, Каролин. Вы позволите мне называть вас так?

Девушка кивнула, и он продолжил:

— Каролин, даже если вам это кажется трудным, вам нужно отказаться от своего дома!

— Что за нелепая мысль! Мой дом переживает тяжелый период, и я стыжусь, что поддалась минутной панике.

— Вы пытаетесь найти разумные доводы, но не питайте иллюзий: этот дом опасен…

— Не надо преувеличивать! Вы только что сказали, что спали там ангельским сном!

— Мы с Адальбером пришли на одну ночь, и дом знал об этом. Я глубоко убежден, что вы не должны там жить… и Адальбер думает так же! Вам грозит безумие… или что-нибудь похуже…

— Не вижу, что может быть хуже…

— Смерть. В вашем возрасте это явно преждевременно…

— Повторяю, вы преувеличиваете, и я теперь жалею, что позвала вас на помощь. Взгляните на ситуацию здраво: если я откажусь от своего дома, то лишусь средств к существованию. Я живу не воздухом, а трудом.

— И вы можете давать уроки музыки только там? Мне кажется, если вы продадите дом, у вас будет достаточно средств, чтобы приобрести жилье. В этом городе очень просторные квартиры, вам хватит места и для пианино, и для мебели…

— Но там не будет ни сада, ни мастерской!

— Готов согласиться с первым доводом, но зачем вам мастерская? Вы так за нее держитесь? Она вам так дорога, что вы не замечаете ее… дьявольской атмосферы?

— Вы правы: я не люблю ее, но обязана сохранить. Как и все прочее. Это категорическое требование моего деда, который завещал все свое имущество мне. Если бы я отказалась, наследником стал бы мой кузен Сильвен.

— Вы, кажется, говорили, что ваш дед выгнал своего внучатого племянника, не пожелав больше видеть его?

— Да, конечно, но он отдал бы предпочтение ему, лишь бы помешать распродаже. И установил бы для него такой же запрет!

Каролин вдруг встала и посмотрела на Альдо. Глаза ее сверкали от гнева и и слез.

— И потом, какое вам дело До всего этого? Почему вы заботитесь о моем будущем? Мы познакомились случайно, и вы уже претендуете на то, чтобы руководить моей жизнью! По какому праву? Вы здесь не живете! Вы даже не француз! Вот и возвращайтесь к себе в Венецию, в ваш дворец, к жене и детям!

Она разрыдалась и рванулась прочь, но слезы туманили ей глаза: она споткнулась о корень дерева и упала бы, если бы Альдо не поддержал ее… и не прижал к себе.

— Даже если это правда, вам не стоило так говорить. Вы же не знаете моих мыслей. Бывает, что незнакомка проникает в вашу жизнь и внезапно занимает в ней определенное место. Все становится иным, чем прежде, и я понимаю, что не смогу жить спокойно, если вы будете страдать или… окажетесь в опасности! Нет, Каролин, хотите вы того или нет, я теперь думаю о вас… о вашем счастье!

Он обнял ее за плечи, и она не стала сопротивляться.

— А если… если это счастье зависит от вас? Если это необходимое условие?

Альдо на мгновение словно ослеп, опьяненный признанием юной красавицы. Он чувствовал, как дрожит прижавшаяся к нему Каролин — такая прелестная и притягательная! Как сладко было бы поддаться этому упоительному искушению, но что-то мешало ему потерять бдительность. Что-то или кто-то. И когда его губы уже готовы были прикоснуться к виску Каролин, он откинул голову назад и мягко отстранился от девушки.

— Вы так молоды! Вы не думаете, о чем говорите…

— Напротив, думаю постоянно! И не упоминайте разницу в возрасте! Вы тот мужчина, о котором мечтают девушки. И я мечтаю о вас. Вы мне нужны, и я знаю, что нравлюсь вам! Не бросайте меня.

При этих словах в голове Альдо что-то щелкнуло, и он увидел себя в купе «Северного экспресса», идущего из Варшавы. Это было несколько лет назад. Он журил тогда молодую полячку, столь же прелестную, как и эта девушка, а та умоляла его бежать с ней, чтобы они могли пожениться. И он поддался уговорам красавицы при обстоятельствах, которые заставили его возненавидеть обворожительную соблазнительницу. Тогда все закончилось драмой, а Каролин некоторыми своими чертами очень походила на Анельку. И тут же, словно противоядие, перед ним во всей своей невероятной чистоте возникло лицо Лизы. Его пронзила мысль о том, что он может потерять ее, — и одновременно ему стало безумно стыдно. Неужели он готов поддаться чарам первой же попавшейся юной прелестницы из-за того, что в разлуке с женой ему просто необходима женщина? Альдо разомкнул свои объятия.

— Вас слишком легко полюбить, Каролин!

И ведь это он тоже говорил Анельке! Тряхнув головой, словно желая прогнать наваждение, он продолжил:

— Но вы знаете так же хорошо, как и я, что долгие отношения между нами невозможны, потому что я люблю жену. Это не означает, что я намерен вас бросить, — торопливо добавил он, услышав гневный возглас девушки. — Я буду присматривать за вами, пока это необходимо, а вы должны обещать мне вести себя разумно и ничего не предпринимать, пока не разъяснится дело с убийствами.

— Вы говорите ерунду! Здесь нет никакой связи!

— Я в этом не уверен. Чутье подсказывает мне…

— Всякий вздор! Я уеду из этой гостиницы, которая мне не по средствам… мне претит жить за ваш счет!

— Вас пригласил не я. Вы гостья маркизы де Соммьер, которая обеспокоена вашей судьбой. Отвергнув ее гостеприимство, вы нанесете ей оскорбление. Кроме того, насколько я знаю Мари-Анжелин, она заявится к вам, прихватив ведро освященной воды, кропило и десяток молитвенников. Так что проявите немного терпения! Меня вы будете видеть, только если пожелаете…

Он отступил на несколько шагов, поклонился и хотел уйти, как вдруг вспомнил, что в кармане у него лежит письмо.

— Простите меня, я чуть не забыл о том, что нашел в вашем почтовом ящике.

При виде конверта Каролин сильно вздрогнула, глаза ее расширились, но она все же протянула руку за письмом. Рука немного дрожала. Альдо готов был поклясться, что девушка побледнела.

— Вам пишут издалека, — негромко сказал он. — Надеюсь, новости хорошие?

— Вас это совершенно не касается!

И, не читая, она сунула письмо в карман. Альдо оставалось только удалиться. Что он и сделал, мысленно называя себя идиотом. Так легко было вскрыть конверт при помощи ножа, над струйкой пара из чайника, а потом заклеить вновь! Вот только такого рода поступки совершенно невозможны, если носишь фамилию Морозини. И это чертовски жаль!

Предоставив девушке возможность продолжать прогулку в одиночестве, он вернулся в гостиницу. После секундного колебания он решил зайти к тетушке и предупредить, что отныне Каролин переходит на ее попечение. Альдо не исключал того, что Каролин захочет поговорить с маркизой, и хотел ввести ее в курс дела, чтобы исключить малейший риск.

Мадам де Соммьер была занята раскладыванием пасьянса, и он извинился за то, что помешал. Тетушка Амели улыбнулась и быстро смешала карты.

— Я просто убиваю время! В любом случае пасьянс не выходил, а ты разгоняешь скуку лучше. Ты что-то хочешь мне сказать?

— Вы угадали. Это касается мадемуазель Отье… В нескольких словах он пересказал свой разговор с девушкой. Впрочем, маркиза не дала ему закончить.

— Я всегда именно так и понимала это дело, — сказала она с легкой укоризной. — Ты же не думал, что я позволю тебе заплатить за нее? Неужели тебе хочется прослыть ее любовником?

— Тетя Амели! — протестующе воскликнул он, с яростью чувствуя, что краснеет.

Маркиза залилась смехом.

— Возможно, и хочется? Она очень красивая девушка, и все бы отнеслись с пониманием… к любому другому, кроме тебя. Например, к Адальберу…

— Почему, извольте объяснить?

— Это очевидно: вас с Лизой связывает любовь, которая умрет только вместе с вами. Но у тебя есть одна слабость, мой мальчик, ты все никак не забудешь приятную холостяцкую жизнь, поэтому любое прелестное создание, оказавшись в опасности, пробуждает в тебе не только рыцаря, но и… ценителя, скажем так! Тем не менее пока это создание не поддается твоему шарму…

Она взглянула на него и приподняла брови.

— Или уже поддается?

— Да… и это меня выбивает из колеи!

— А я в восторге! Вместе с тем мне надо подумать и обсудить с План-Крепен, как достойно выйти из этого положения…

— Кстати, а где она?

— Во дворце. Этот Понан-Сен-Жермен, от которого она без ума, собирает своих почитателей в саду, где собирается произнести нечто вроде мини-лекции, кажется, даже в ее честь! Если я, конечно, сумела правильно ее понять, ведь она находилась в таком возбуждении…


Мари-Анжелин действительно очень удивилась, когда в ответ на ее просьбу о возможности посещать лекции-прогулки профессора, посвященные Марии-Антуанетте, тот назначил ей свидание в боскете «Королева», куда следовало прийти этим утром, в одиннадцать часов. Она думала, что он пригласит ее к себе, в свой старый дом у площади Гоша[63], но профессор предпочитал занятия на свежем воздухе, что показалось План-Крепен вполне разумным. Тем более в такую изумительную погоду… Надев самые удобные туфли на низком каблуке, прихватив детальный план дворца и парка, она вышла из гостиницы на целый час раньше, чтобы не торопясь пройтись пешком. Действительно, такая прогулка требовала времени, поскольку нужный ей боскет располагался напротив Малого Трианона, в конце диагональной аллеи, делившей на две части сады «Короля-Солнца».

По такому случая Мари-Анжелин облачилась в полотняное платье синего цвета «а-ля Натье»[64], который особенно любила королева, на голову водрузила соломенную шляпку-канотье с приколотыми к ней барвинками и не забыла о длинном белом зонте с рукоятью из слоновой кости, служившем ей тростью, когда солнце не слишком палило.

Войдя в сады через решетку «Дракона» — все члены комитета «Магия королевы» имели постоянный пропуск, — она не отказала себе в удовольствии пройти вдоль всего огромного дворца, потом остановилась на террасе, возведенной архитектором как некий дар солнцу, и залюбовалась великолепной перспективой: от бассейна «Латона» к горизонту устремлялась голубая лента Большого канала. Царивший здесь воистину королевский покой усиливал впечатление величия, и старая дева с горделивой радостью подумала о том, что в течение трех царствований ее предки не покидали этот дворец, эти сады, этот парк и их обувь оставила следы на этой земле. Приверженность Версалю практически разорила их, но никто — даже она! — не выразил сожаления по этому поводу, это было бы дурным тоном. На мгновение она вообразила себя одетой в атласное платье с кружевами, с прической «королевская птичка» или «дитя»; ее пышный шлейф волочился по мелкому гравию, она обмахивалась веером, расточала улыбки и кланялась этим сверкающим призракам, которые так ясно предстали ее воображению… Ей показалось, что совсем рядом прошел король — Людовик XV, а не Людовик XIV, которого она не любила, — величественный, в унизанном алмазами камзоле, в треуголке с белым плюмажем. Одной рукой он опирался на высокую трость, а другой вел смеющуюся даму в голубом переливающемся шелковом платье. Уму непостижимо, сколько ярких образов возникает в легком золотистом тумане, который поднимается от деревьев и водоемов, предвещая жаркий день…

Безлюдные в этот час лестницы «ста ступеней», уходящие вниз вдоль оранжереи, в очередной раз вызвали у нее прилив восторга, и по спине пробежала дрожь удовольствия. Сколько прославленных людей спускалось по ним! Ей чудилось, будто она слышит звук их шагов, шелест придворных платьев. Вверху огромное небо, внизу озеро Швейцарцев, где зимой катаются на коньках…

В соборе Святого Людовика пробило одиннадцать, и Мари-Анжелин очнулась от своих грез. Она заторопилась. К счастью, последние ступеньки были уже близко. Теперь надо было свернуть направо и пойти по диагональной аллее, ведущей к месту встречи. Вот и круглая лужайка, обсаженная редкими породами деревьев, такими, как тюльпанное дерево из Виргинии или ливанский кедр, в центре белая статуя Венеры… к которой прислонился профессор в желтоватом чесучовом пиджаке, в жилете горчичного цвета и с галстуком в виде черного витого шнурка. Около тридцати человек образовали полукруг перед своим руководителем. Заметив новую поклонницу, Понан-Сен-Жермен без особых церемоний прошел сквозь этот строй ей навстречу, а она сконфуженно пролепетала:

— Боюсь, я опоздала, профессор!

— Вовсе нет, вовсе нет! Напротив, вы явились точно в назначенное время. Я попросил своих друзей прийти на несколько минут пораньше, чтобы объявить им о вашем присутствии на лекции. Разумеется, мы не в полном составе: некоторые работают. Как правило, во дворце. Вы познакомитесь с ними позже. Вот, друзья мои, перед вами мадемуазель Мари-Анжелин дю План-Крепен, принадлежащая к древней пуатевинской знати. Она пожелала присоединиться к нам, чтобы принять участие в почитании культа нашей королевы-мученицы!

Он представил ей нескольких человек. Это были в большинстве своем пожилые мужчины и женщины, но на всех лицах застыло одинаковое выражение — удовлетворенное и одновременное экстатическое чувство принадлежности к особому клану людей, чьи благородные устремления намного возвышают их над другими смертными. План-Крепен обменялась рукопожатием с некоторыми из них: баронесса, виконтесса, удалившийся от дел доктор, мужчина без какой бы то ни было профессии, вдова обойных дел мастера, работавшего во дворце…

В целом она познакомилась с десятком человек, однако профессор заверил, что позднее у нее будет время узнать и всех остальных.

— Приступим! — провозгласил Понан-Сен-Жермен. — Вас это может удивить, — добавил он специально для План-Крепен, — но тех, кто хочет к нам присоединиться, мы принимаем именно здесь, а вот заседания обычно проводим у меня, хотя все зависит от погоды…

— Очень поэтичная мысль, — вкрадчиво произнесла Мари-Анжелин, допущенная отныне к таинствам. — Мы ведь находимся в боскете «Королева»?

Густые брови профессора сдвинулись, образовав седоватую поросль над запылавшими гневом глазами.

— Никоим образом! В то время боскет носил имя Венеры! — воскликнул он, нежно похлопав ногу статуи. — Не говорите мне, будто вы не знаете о том, что произошло на этом самом месте!

Мари-Анжелин поняла, что ей лучше не высовываться с вопросами. Казалось, всем этим людям нанесли личное оскорбление.

— Ах да! Боскет «Венера»! И именно здесь…

Зная любовь профессора к объяснениям, она надеялась, что он договорит за нее. И не обманулась в своих ожиданиях.

— …была разыграна гнусная комедия, потрясшая основы трона и открывшая дорогу мерзкой революции, которая принесла столько бед нашей возлюбленной государыне. Именно здесь подлая Жанна де Ламот, посмевшая называть себя Валуа, окончательно поработила кардинала де Роана, вынудив его преклонить колени перед девкой в одеянии королевы, на которую та, по ужасной воле рока, была так похожа! Это позволило негодяйке украсть пресловутое ожерелье, копия которого представлена на нашей выставке. Здесь все началось, и здесь же мы приступим к тому, что я не побоюсь назвать нашим крестовым походом, имеющим благороднейшую цель: пусть современники наши спустя десятилетия осознают наконец, какую вопиющую несправедливость допустили люди по отношению к самой трогательной из жертв, какое преступление против нее совершили…

—. Браво, браво! — захлопал маленький господин с седой бородкой, элегантно одетый и с гвоздикой в петлице. — Меня только смущает, что мы никогда не говорим о короле! А ведь его казнили первым!

— Я хоть и не скажу, что король этого заслуживал, но если бы он действовал иначе, не погубил бы свою семью! Он наделал множество глупостей, и вы это прекрасно знаете…

— Постарайтесь быть честным! Если так рассуждать, то их немало совершила и Мария-Антуанетта — коль скоро мы заговорили об этом! Не забудьте, что к вашей авантюристке она отнеслась более чем снисходительно и, спрятавшись за листвой в этом самом боскете, с удовольствием наблюдала, как выставляют на посмешище человека, которого она ненавидела!

— Ах, вы опять принимаетесь за свое! Вам известно, что я думаю об этом вздорном происшествии, слухи о котором, к сожалению, распространяют отдельные историки! И я удивлен тем, что вы делаете среди нас, бывший атташе по культуре при посольстве Австрии. Ведь вы больше, чем другие, должны благоговейно поклоняться Марии-Антуанетте!

Старый элегантный господин засмеялся.

— Да я и остаюсь ее поклонником, дорогой профессор, остаюсь! Но истина никогда никого не бесчестила. Королева, увы, не была святой, как вы хотите доказать, бедняжка была просто женщиной со своими слабостями, именно это и делает ее столь привлекательной!

— Женщина! Со слабостями! Привлекательная! Что это за риторика, недостойная нашего культа?

— Как раз слово «культ» я и нахожу чрезмерным!

— В таком случае не вижу причин терпеть ваше присутствие среди нас, маркиз дез Обье! Ваши предки наверняка позорно бежали сразу после 4 августа[65]!

— Для столь ученого человека вы поразительно невежественны: мои предки, любезнейший, погибли на эшафоте! Все… кроме одного, совсем ребенка, которого спрятали, что и позволило ему в дальнейшем возродить нашу семью. Не будь его, не было бы и меня!

По рядам присутствующих пробежал шелест — то ли одобрения, то ли осуждения, понять было нельзя. Мари-Анжелин своих чувств ничем не выдала, дожидаясь продолжения. И последствия не заставили себя ждать. Понан-Сен-Жермен, побагровев от ярости, возопил:

— Обстоятельство, заслуживающее сожаления! Как достойно сожаления и то, что вам позволили присоединиться к нам! В нашем едином хоре не должно быть ни единой фальшивой ноты, поэтому…

Он почти задохнулся, но жестом отдал распоряжение. Тут же, к великому удивлению новообращенной, появились два молодых человека атлетического сложения… и, подхватив нарушителя спокойствия за руки, вывели его за пределы того места, где он совершил святотатство. Вероятно, даже за пределы садов, потому что он так и не вернулся. Между тем профессор постепенно успокаивался, утирая лоб большим платком и пытаясь изобразить благостное выражение на еще пылающем лице.

— Увы, нам случается порой совершать ошибки! — вновь обратился он к Мари-Анжелин. — Этот персонаж, принятый совсем недавно, являет собой прискорбный пример нашей недальновидности. Чтобы развеять атмосферу, нужно исполнить наш гимн.

И он затянул на латыни собственную занятную версию молитвы Ave Regina caelorum[66], которую все присутствующие хором подхватили. Верная прихожанка парижской церкви Святого Августина слушала их в полном изумлении. Конечно, она любила Марию-Антуанетту, но изгонять Богородицу, чтобы заменить ее королевой, — это уж слишком!

Когда отзвучали последние звуки гимна, приступили к церемонии посвящения. Сначала надо было принести клятву верности королеве — что ж, это ни к чему особенному не обязывало. Профессор, приколов к трепещущей груди Мари-Анжелин синий значок, в центре которого находился вензель Марии-Антуанетты из позолоченной латуни, расцеловал новообращенную и вручил ей текст гимна, попросив выучить его наизусть. После этого все «братья и сестры» пожали ей руку. За исключением двух «вышибал», которые больше не показывались. Наконец слово вновь взял Понан-Сен-Жермен и сообщил, что 16 октября, в годовщину казни королевы, в часовне состоится торжественная месса, а до этого предполагается провести несколько заседаний, о дате которых будет объявлено дополнительно. На этом все стали прощаться, но вдова обойщика, выполнявшая обязанности казначея, не преминула попросить пятьдесят франков — ежегодный взнос! — у новой сестры. Собравшиеся разбились на небольшие группы, из которых самой значительной была та, что имела во главе «мэтра», и никто больше не обращал внимания на Мари-Анжелин.

Она воспользовалась этим, чтобы отстать от других, и, оставшись в одиночестве, обогнула весь боскет, внимательно разглядывая искусственные рощицы, расположенные вокруг. Молодые люди, которые так решительно разобрались со старым маркизом, могли находиться только в двух из них — стоящих друг против друга! И там ей удалось обнаружить окурки от сигарет разных марок, вдавленных каблуком в землю. В лучшем стиле Шерлока Холмса она, нагнувшись, собрала их и завернула в носовой платок. Потом взглянула на часы и решила, что пора возвращаться. Выйдя через решетку оранжереи в надежде поймать такси, она остановила машину, как раз проезжавшую мимо, и быстро добралась до гостиницы.

Там она пустилась на поиски Альдо и обнаружила, что он сидит, погруженный в свои мысли, на террасе под тентом, скрашивая одиночество сигаретой и бокалом лимонада, который вовсе не принадлежал к числу его любимых напитков. Услышав шаги Мари-Анжелин, он встал и придвинул к ней ротанговое кресло.

— Все так плохо? — спросила она, показывая на полный бокал.

— Хуже, чем вы думаете! Мадемуазель Отье хочет вернуться в свой дом. Не знаю, что делать, как удержать ее. Выпьете что-нибудь?

— Охотно! То же, что и вы!

— Тогда возьмите мой бокал: я к нему не притрагивался и, вообще-то, предпочел бы что-нибудь покрепче!

Он подозвал официанта и заказал коньяк, тогда как Мари-Анжелин уже неторопливо потягивала лимонад через соломинку.

— Неужели ее тяготит наше гостеприимство? — спросила она после паузы. — Можно понять: мы для нее совершенно посторонние люди.

— Почему же она тогда обратилась ко мне за помощью?

— Мне нечего вам ответить, дорогой Альдо. Возможно, на это были свои причины.

— Она получила письмо из Аргентины, которое мы с Адальбером обнаружили в почтовом ящике, и я ей его передал.

— Не прочитав?

— Анжелина! А вы бы разве прочли?

— Без колебаний! Есть ситуации, когда необходимо знать всю подноготную тех, с кем имеешь дело. Кстати, меня только что приняли в веселую компанию профессора Понан-Сен-Жермена! Видите? — сказала она, вытащив синий значок из сумочки.

— И как?

— Весьма странно… Да вы лучше послушайте!

Благодаря своей поразительной памяти она почти дословно воспроизвела все, что было сказано в боскете «Королева», не забыв упомянуть о происшествии со старым маркизом, которого вышвырнули вон так своевременно возникшие крепкие молодые люди.

— Любопытный образ действий в отношении мирного собрания поклонников Марии-Антуанетты! Мэтр обзавелся телохранителями, и я убеждена, что помимо этих двоих у него имеются и другие!

Достав платок и развернув его, она показала Альдо четыре окурка, которые разделила пополам своим тонким пальчиком.— Вот эти я нашла в рощице, откуда появились двое молодых людей, зато эти находились в другой, стоящей напротив первой.

— Да ведь вы начитались Шерлока Холмса! — вскричал изумленный Альдо. — Но работу вы сделали прекрасно, потому что все окурки разные. Значит, по меньшей мере четыре человека следили за вашим посвящением! А зачем?

— Вот это и следует выяснить! Почему этому старому безумцу понадобилась охрана? Полагаю, прятать ему нечего?

— А этот… маркиз дез Обье, вы с ним не знакомы? Вы же состоите в родстве с половиной людей, упомянутых в гербовнике?

— Нет, я его не знаю, но, быть может, наша маркиза? Вместе с ней мы выйдем далеко за пределы трех четвертей…

Спустя несколько минут маркиза де Соммьер задумалась над вопросом, а потом объявила:

— Нет, мы не состоим в родстве, но я с ним знакома. Вернее, была знакома, когда он служил в Вене. Очаровательный человек, который, если мне не изменяет память, трепетно относился к Людовику XVI, его семье и особенно к королеве — ее он просто боготворил. Все позволяет предположить, что он живет в Версале, и было бы интересно возобновить с ним знакомство. Разыщите мне его адрес, План-Крепен!

— Возможно, лучше отдать предпочтение случайной встрече, — дал совет Альдо. — Званый вечер состоится послезавтра, и мы все приглашены. Он наверняка тоже?

— Мы это скоро узнаем! После обеда я загляну в список приглашенных…

Хотя стояла солнечная погода и был выбран столик под деревьями, обед оказался невеселым. Каролин сразу же поблагодарила маркизу де Соммьер за гостеприимство и предупредила, что собирается вернуться в свой дом еще до вечера. Бури протестов не последовало. Альдо сохранил полную невозмутимость, так как это не было для него новостью. Мари-Анжелин, мысленно сочинявшая роман о боскете «Королева», лишь вопросительно подняла брови. Адальбер же отсутствовал, поскольку ему пришлось на короткое время вернуться в Париж по важному делу. Только маркиза, которая редко демонстрировала доброту, лежавшую в основе ее характера, не стала скрывать изумления:

— Вы уверены, что сможете вынести жизнь в доме, который совсем недавно внушал вам самый настоящий ужас?

— Там не впервые происходят странные вещи, и до сих пор я выносила их без особого труда. Сама не понимаю, что на меня нашло в этот раз. Несомненно, нервы сыграли со мной дурную шутку, но благодаря вам я вновь чувствую себя спокойной и могу вернуться к привычной жизни.

Она говорила ровным тоном, без всякого выражения, словно читала наизусть выученный урок. Это Привело в раздражение Морозини.— Неужели нет никого, кто мог бы поселиться вместе с вами? Больше всего нас тревожит ваше одиночество.

— Вы ошибаетесь, я люблю одиночество, — ответила она с улыбкой, которую он счел искусственной, потому что устремленные на него глаза остались пустыми. — И дом свой я тоже люблю. Кроме того, мне уже недолго оставаться одной. Письмо, которое вы мне передали, пришло от кузена Сильвена. Он сообщает мне, что скоро вернется…

На этот раз ей удалось поразить всех своих собеседников.

— Ваш кузен Сильвен? Я полагал, что вы давно потеряли его из виду и не знаете, что с ним сталось. По крайней мере, так вы объяснили полиции?

— Именно потому, что это полиция. Он был так далеко, что искать его не имело смысла, это только осложнило бы дело, не принеся никакой пользы.

— Но вы сказали это и нам, — сурово возразил Альдо.

— В сущности, я вам не солгала. Долгое время мне было неизвестно, где он и что с ним. Южная Америка очень большая, и только сегодня утром положение прояснилось. Теперь все хорошо… И мы с ним скоро поженимся.

Даже эта новость прозвучала в устах Каролин как выученный урок. Девушка говорила равнодушным тоном, словно важнейшее событие в жизни любой женщины не вызывает у нее ни малейшей радости. Маркиза де Соммьер, внимательно наблюдавшая за ней, поддержала игру:

— Ну, хоть одно приятное известие! И мы можем не тревожиться за вас, поскольку вы обретете защитника и покровителя, — добавила она, вопросительно взглянув на Альдо, который ответил еле заметным пожатием плеч. — Вы, конечно, любите его?

— О да! Он очень красив! — сказала она, но прозвучало это не слишком убедительно.

Такое странное поведение изумило Мари-Анжелин, которая, прервав свои размышления, перешла от романтических иносказаний к практическим вопросам:

— И когда же возвращается ваш красавец-кузен? Кстати, у вас нет его фотографии?

— Нет… Сильвен всегда ненавидел фотографии. Он говорил, что… что они крадут душу. По крайней мере, отчасти… Моей фотографии у него тоже нет. Мы решили, что так будет лучше!

— Вы не ответили на вопрос мадемуазель дю План-Крепен! — сухо прервал девушку Альдо. — Когда он обещает приехать?

— Я думаю, скоро… Сейчас он, должно быть, уже в море!

Маркиза де Соммьер заметила, что путешествие из Буэнос-Айреса через Атлантический океан требует времени, поэтому Каролин могла бы остаться с ними еще немного… Тогда мадемуазель Отье встала из-за стола, хотя десерт еще не подавали.

— Нет, нет… я должна вернуться домой, и как можно скорее, — с неожиданной нервозностью сказала она. — Благодарю вас за доброту, дорогая маркиза! Я соберу вещи и вызову такси…— Не стоит труда. Вас отвезет мой шофер! Аль-до, предупреди Люсьена, чтобы он подал машину.

— Еще раз спасибо!

Альдо даже не успел встать, как она ринулась к двери. Вышла в холл гостиницы и тут же исчезла.

— Что вы об этом думаете? — удивленно спросила Мари-Анжелин. — Не может дождаться конца обеда, говорит спасибо и спасается бегством, как будто мы собираемся преследовать ее. И даже не прощается!

— Очевидно, что у этой девушки что-то с психикой! Она изменилась так внезапно! — заметила маркиза де Соммьер.

— Это все чертово письмо! — проворчал Морозини. — Мне надо было отказаться от своих великих принципов и ознакомиться с его содержанием, прежде чем передавать его Каролин…

— Несомненно! — согласилась старая дама. — План-Крепен, помогите ей собрать чемодан. Если я хорошо вас знаю, то вы сумеете найти это любовное послание и заглянуть в него, не так ли?

— Разумеется! Вы совершенно правы. Иду к Каролин.

Она вышла из-за стола вместе с Альдо, который отправился предупредить Люсьена. Тетушка Амели, оставшись в одиночестве, заказала «Сент-Оноре»[67]с кремом и с наслаждением съела его под последний бокал шампанского. В каком-то смысле она была довольна, что эта девушка решила сжечь мосты между собой и Альдо, хотя всего три часа назад уверяла, что любит его. Неважно, что он будет уязвлен в своем мужском самолюбии, все-таки она уж очень хорошенькая и… Замечательно! Лучше поберечь душевное спокойствие Лизы: меньше риска — больше пользы!

Альдо вернулся довольно быстро, а Мари-Анжелин успела лишь ко второй чашке кофе. Вид у нее был озабоченный.

— Ну, как? — спросил Альдо.

— Она отказалась от моей помощи, сославшись на то, что справится сама, так как вещей у нее очень мало. Конечно, за дверь она меня не выставила. Чтобы выиграть время, я попыталась уговорить ее переменить свое решение. Естественно, без всякого успеха, но я надеялась раздобыть письмо. В этом я тоже не преуспела. Зато, пока Каролин складывала юбки в чемодан, я выудила из корзинки для мусора вот это…

— Конверт? И что мне с ним делать?

— Внимательно изучить его. И сказать мне, когда именно он попался вам на глаза в почтовом ящике.

— На рассвете, когда мы уже уходили.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы почтальон приносил в подобный час что-либо, кроме телеграмм?

— Нет, но…

— Повторяю, рассмотрите его как следует! Если это письмо доставлено из Аргентины и вообще проходило через какую-либо почту, то я приехала из Соединенных Штатов!

Альдо взял конверт и всмотрелся в него.

— Черт возьми, верно! Марка настоящая, но штемпели, которых и разобрать почти нельзя, совершенно фантастические. Подумать только, — вздохнул он, — эта подделка была у меня в кармане, и я ни о чем не догадался.

— Это понятно, — сказала маркиза. — Ты был слишком занят. Боролся с искушением аккуратно вскрыть конверт. Внутренняя борьба отнимает много времени…

— Вам легко говорить! А вот я чувствую себя идиотом. Письмо, весьма возможно, написано здесь, в Версале, и кузен Сильвен тоже обретается где-то рядом. Хоть Каролин и сказала, что собирается за него замуж, я вижу в нем какую-то угрозу. И девушка явно нуждается в защите! Жить одной в таком доме — просто безумие!

— Составь ей компанию! — едко вымолвила маркиза, нервно раздавив в пепельнице сигарету, которую любила выкурить вместе с кофе. — Она только об этом и мечтает!

Мари-Анжелин догадалась, что кое-какие детали от нее ускользнули. Внимательно посмотрев на обоих, она мгновенно вернула себе обличье тишайшей старой девы:

— Нет, мы не можем предлагать это всерьез! Это было бы неприлично. В крайнем случае эту роль могла бы исполнить я…

— …а мне хотелось бы знать, при ком вы состоите чтицей и секретаршей?— взорвалась маркиза. — С тех пор как я позволила вам торчать в этом чертовом комитете, вас можно увидеть во всех закоулках Версаля, но только не у меня! Я близка к тому, чтобы вернуться на улицу Альфреда де Виньи!

— Успокойтесь, тетя Амели! — шутливо сказал Альдо. — Ни один из нас туда не пойдет, но я сделаю так, чтобы дом был под наблюдением…

Сначала он хотел прибегнуть к услугам Лемерсье, но, зайдя в бар, чтобы пополнить запас сигарет в портсигаре, он заметил журналиста Мишеля Бертье, который, привалившись к стойке красного дерева, потягивал из пузатого стакана какой-то непонятный напиток и, по всей видимости, смертельно скучал. Морозини направился прямо к нему.

— Вы еще здесь? У вас, однако, не так много информации, чтобы передать в газету?

— И не говорите! Об убийце больше ничего не слышно, полиция суетится, но сама, похоже, ничего не понимает, а мой патрон начинает терять терпение. Я дождусь послезавтрашней вечеринки, может, хоть там что-то произойдет. А потом…

— Что это вы пьете?

— «Мари Бризар»[68] с водой.

— Это для барышень! Возьмите лучше рюмку коньяка! Здесь он просто превосходный, и я составлю вам компанию.

У журналиста заблестели глаза.

— Вы мне что-нибудь расскажете?

— Ну… при условии, что вы будете об этом помалкивать, особенно в присутствии ваших собратьев по перу!

— Даю слово! — воскликнул Бертье, сразу став серьезным.

— Дом с привидениями, напротив жилища бедняги Карлова. И наблюдение за хорошенькой девушкой в придачу. Ну как, интересно?

— Еще бы!

— Тогда слушайте!


Часть вторая

МЕСТЬ

Глава 8

ВНОВЬ ПОЛИНА

Это было зрелище редкой красоты, и время словно отступило вспять. Проезжая через Сент-Антуанские ворота, машины останавливались у Трианонов, от которых тянулся бесконечный красный ковер, терявшийся под деревьями. Ветви их были украшены венецианскими фонариками, и приглашенные, забыв о грохочущем XX веке с его бесчинствами, попадали в таинственный, влекущий мир магии, словно стирающей грани между целыми столетиями. «Безумные тридцатые» куда-то исчезли, стоял Божьей милостью 1784 год, и королева Мария-Антуанетта готовилась принять шведского короля Густава III, прибывшего инкогнито под именем графа Гага…

Этому впечатлению способствовало, главным образом, скрытое от глаз электрическое освещение. Лампы были установлены в садах, и от них исходил очень мягкий свет. Рядом с каскадом восстановили большие искусственные витражи, как в былые времена: расписанные темперой, они изображали высокую траву, кусты с фантастическими цветами, пальмы и скалы. Персонажи в сверкающих белых одеяниях, казалось, порхали на фоне темной листвы.

Белоснежные цвета, впрочем, стали неотъемлемой частью общего фона представления, как это было на последнем празднестве, устроенном королевой в своем английском саду. Все женщины явились в белых платьях: это было подлинное пиршество атласа, бархата, муслина, крепдешина, парчи, кружев и перьев — и на их фоне самые прекрасные алмазы, самые роскошные жемчужные ожерелья, которые только могли извлечь из футляров для драгоценностей столь же прекрасные приглашенные.

Что касается антуража, леди Мендл и главный декоратор оперы создали настоящее чудо, создав подобие театральной сцены из Деревушки, расположившейся полукругом на берегу искусственного озера. Ее центральными элементами стали дом королевы, к которому можно было подойти со стороны двора, и стоявшая перед молочной фермой башня Мальборо, доступная со стороны сада. Весь ансамбль слегка подсветили невидимыми лампами, чтобы не бросались в глаза следы, оставленные безжалостным временем на изящных деревянных и глиняных постройках. Напротив, у подножия бельведера[69], сверкающего как золото, расставили низкие трибуны, затянутые бело-голубой тканью. Они предназначались для приглашенных. На самом озере установили плот для оркестра: музыкантов выбирала графиня Греффюль[70]. Естественно, все они были в костюмах второй половины XVIII века. Предполагалось, что спрятанные в кронах деревьев прожекторы будут освещать музыкантов, оставив в относительном полумраке окружавшие плот лодки. Доносившаяся словно бы ниоткуда мелодия флейты в ночной темноте звучала феерически… Было тепло, темное небо усеяли многочисленные звезды.

Необычно тихим оказалось начало этого празднества! Гости, сознавая драматизм ситуации, негромко приветствовали друг друга и тихо переговаривались, молодые люди в бело-голубых ливреях провожали их к местам, обозначенным в приглашениях.

Маркиза де Соммьер, как всегда блистательная, появилась под руку с племянником. Ее длинное кремовое платье с белыми кружевами «шантильи»[71] и коротким атласным шлейфом привело в восторг всех присутствующих. Привычный стоячий воротник на каркасе из китового уса она заменила широким ожерельем— «ошейником» из длинных алмазных подвесок в тон к серьгам. Множество тоненьких алмазных браслетов посверкивало на кружевном отвороте ее правого рукава, а на левой руке не было других украшений, кроме обручального кольца и перстня с великолепным камнем голубоватого цвета в окружении двух поменьше. Альдо с изумлением обнаружил его перед самым уходом из гостиницы, когда накрывал ей плечи шарфом, а она натягивала перчатки.

— Я никогда не видел у вас эту драгоценность. Откуда она у вас?

— Я достала ее из своего сейфа, где она пролежала с момента твоей свадьбы. Ты по понятной причине ее тогда не заметил, поскольку смотрел только на Лизу, что вполне естественно.

— Но это же…

Привычным жестом Альдо потянулся за своей карманной ювелирной лупой, но тетушка остановила его:

— Не трать времени! Камень называется «Мазарини», и его носила Мария-Антуанетта. Именно это украшение я выбрала для сегодняшнего вечера. Мне показалось, что этому перстню будет приятно вновь ощутить атмосферу Версаля!

— Почему вы никогда о нем не говорили?

— Потому что не считала нужным! Теперь ты знаешь это, и я добавлю, что камень предназначается Лизе, как и большая часть моих украшений.

— Но это невозможно! У вас есть своя семья!

— У меня был сын, которого я видела очень редко, потому что его жена предпочитала жить в Испании, своей родной стране. Она вышла замуж во второй раз, и у меня нет других внуков, кроме твоих детей.

— И вы никогда мне об этом не рассказывали! Я знал, что вы не встречаетесь с сыном… и не любите говорить о нем, но не подозревал…

— Я хотела, чтобы так и было. Он отказался от Франции ради женщины, которая терпеть меня не могла. План-Крепен раз и навсегда получила приказ не затрагивать эту тему. Ну что, мы идем?

И они направились к выходу, но когда старая дама взяла его под руку, он нежно накрыл ее ладонь своей, а она ответила ему признательной улыбкой. Прямо держа голову в короне серебристых волос, она выглядела как королева — впрочем, для Альдо она всегда была королевой. Сегодня вечером он ощутил прилив гордости, услышав лестный шепот при их появлении. Маркизу сразу же окружили, хотя она предпочитала не бывать в большом парижском свете. Но эта великая путешественница, которую принимали во множестве дворцов по всему свету, обладала невероятным количеством родственников и во Франции, и за границей. Ей и Альдо отвели места на центральной трибуне, среди видных должностных лиц, министров и послов, тогда как Адальбер и Мари-Анжелин оказались слева вместе с некоторыми членами комитета, другие же сидели справа, что позволяло присутствующим, благодаря изгибу озера, видеть друг друга.

План-Крепен в изысканном муаровом платье, который презентовала ей маркиза, была этим вечером наверху блаженства. К тому же она провела долгие часы в обществе парикмахера и маникюрши отеля. Искусный шиньон, легкий макияж, жемчужное ожерелье — еще один дар маркизы — совершенно преобразили ее, и Адальбер сделал ей комплимент:

— Альдо прав, говоря, что вам нужно проявлять больше кокетства.

— Ну, в повседневной жизни это не обязательно, свобода движений для меня дороже. События столь долгого дня меня не пощадили, к тому же я чувствую себя словно на насесте, — сказала она, показав на свои лодочки с высокими каблуками. — В любом случае я никого не смогу ошеломить красотой, как вон та дама, — добавила она, обежав взглядом трибуны, и взгляд ее задержался не на официозной центральной, а на правой, расположенной напротив. — Посмотрите на соседку Жиля Вобрена.

— Вы говорите о леди Леоноре? Ну, это не новость, — рассеянно отозвался Адальбер, занятый изучением программы.

— Я имела в виду вовсе не ее. А ту, что сидит слева от него, с которой он сейчас разговаривает. Она просто великолепна, но я ее не знаю.

Адальбер поднял глаза, и брови его тут же поползли вверх.

— Вот это сюрприз!

— Вы с ней знакомы?

— Еще бы! Мы с Альдо гостили у нее в Ньюпорте. Он никогда не рассказывал вам о Полине Белмонт? Я хочу сказать, о баронессе фон Этценберг?

— Белмонты — это те самые люди, что возвели для себя копию французского замка? Кажется, за образец они взяли Мезон-Лафит!

— Именно так! Они очаровательны. Брат, Джон-Огастес, настоящий феномен: он коллекционирует парусники и купальные костюмы. Ныряет в океан трижды в день, а жена его тем временем танцует или играет на банджо. А Полина — скульптор.

— Да, Альдо в самом деле рассказывал нам о ней… Но никогда не говорил, что она так ослепительна!

— Наверное, не заметил, — буркнул Адальбер, отчетливо сознавая всю нелепость своего ответа.

Разглядывая прекрасную американку в роскошном и одновременно строгом переливчатом платье из муслина, усеянного крохотными хрустальными горошинами, с глубоким декольте, но без единого украшения на груди, наполовину прикрытой длинным прозрачным шарфом, он вновь ощутил острую тревогу, которую пережил в прошлом году. Взаимное влечение молодой женщины и его друга было столь очевидным! Полина — он поклялся бы в этом, положив руку в огонь! — влюбилась в Альдо, а тот пребывал в явном смятении и поспешил создать из океана преграду для прекрасной угрозы, перед которой не смог устоять. Видаль-Пеликорн был почти уверен в этом: пусть всего один раз, но все же не устоял. Несомненно, это произошло на заре, после бала в «Белмонт-Кэстл», когда Полина и Альдо оказались вдвоем в библиотеке…

Адальбер тогда, бесшумно подойдя к комнате, убедился, что дверь заперта на ключ… Два дня спустя они с Альдо сели на пароход, отправлявшийся во Францию. К великому его облегчению, потому что никогда еще счастье Лизы не подвергалось такой опасности. Полина обладала тем же оружием, что и она, — умом, чувственностью, благородством, культурой, смелостью, чувством юмора, безупречным вкусом и способностью любить безоглядно! И Адальбер с некоторым страхом предугадывал ту бурю, которая поднимется в сердце Альдо, когда они с американкой вновь встретятся лицом к лицу. А избежать этого нельзя…

Пока мадам де Ла Бегасьер, стоя на плоту перед музыкантами, произносила небольшой спич, приветствуя гостей с деликатной теплотой, Адальбер слегка наклонился, высматривая своего друга, но увидел только его профиль. Никакого сомнения! Альдо смотрел на Полину, а Полина смотрела на него. Никто из них не улыбался. Тем не менее Адальбер почувствовал, что между ними уже возникла невидимая нить. Он не слышал ни единой ноты концерта, а просто аплодировал вместе с другими. Им овладела одна мысль: Морозини должен вернуться в Венецию, и чем скорее, тем лучше! Оставалось только убедить его в этом…

В представлении с игрой световых лучей и при участии хористов Оперы, показанном в Деревушке, Альдо уловил немногое. Не услышал он и мелодий и арий Моцарта, Глюка, Гретри, виртуозно исполненных музыкантами и такими знаменитыми солистами, как Жермена Любен и Жорж Тиль. Музыка стала фоном для его грез наяву. Убежденный, что никто не обращает на него внимания, он не смог отказать себе в удовольствии любоваться Полиной: ее прекрасным лицом, хоть и спасенным от холодного совершенства слишком крупным ярким ртом, но таким чарующим, таким влекущим… Как сладко ласкать взглядом ее грациозную шею, на которой чуть подрагивает прозрачный шарф, ее тяжелые блестящие черные волосы, собранные узлом на затылке и заколотые искрящимся бриллиантовым полумесяцем. И даже осмелиться вспомнить с дрожью о том, чего сейчас увидеть нельзя, утонуть в серых озерах ее глаз, которые так часто обращаются к нему. Будь они одни в царстве этой роскошной ночи, благоухающей запахом тополей и роз, он бы без единого слова заключил ее в объятия, твердо зная, что она откроется ему так же естественно, как тем ранним утром в Ньюпорте…

Грезы его были прерваны шквалом аплодисментов. Он запоздало присоединился к тем, кто неистово хлопал…

— Если бы не открытые глаза, можно было бы подумать, что ты спишь, — заметила тетя Амели. — Ты впал в транс или это что-то другое?

— Не в транс, но близко к этому! Я задумался о том, какая странная атмосфера нас здесь окружает! Сколько гнусных преступлений на фоне такой роскоши и блеска!

— В таком случае ты, похоже, находишь в этом некоторое удовольствие? Я видела, как ты улыбался… можно сказать, блаженно. Неужели ты стал садистом?

Зеленые глаза старой дамы искрились лукавством, и она, видимо, пребывала в превосходном настроении. Альдо решил не портить ей вечер.

— Когда позволяешь своему воображению блуждать даже среди ужасных событий, случается порой, что в пути встречаешь какой-то забавный, отчасти нелепый эпизод… но признаний от меня не ждите, ведь это не всегда… прилично!

Он выкрутился не без изящества. Если у нее и оставались сомнения, она ничем этого не выдала. Вокруг них гремели аплодисменты, раздавались крики «браво», вызовы на «бис». Наконец Оливье де Мальдан, исполнявший роль распорядителя, пригласил всех проследовать в особняк леди Мендл, и трибуны начали пустеть. Приглашенные гуськом двинулись к дому, который был иллюминирован в стиле Деревушки — венецианскими фонариками и мягким светом невидимых электрических ламп. Ощущение некой мистерии, царившей вокруг озера, тем самым было сохранено. Чтобы добиться этого, хозяйка даже пожертвовала частью ограды: ее снесли, полностью освободив территорию между двумя участками празднества. В доме с высокими окнами-дверьми электричества не включали. Пространство освещал мягкий свет свечей и факелов, обладающих удивительной способностью приукрашивать лица, смягчая их черты, и играть яркими бликами на женских драгоценностях.

На террасе, под деревьями, вокруг небольшого пруда были расставлены круглые столы, накрытые бело-голубыми скатертями из узорчатого шелка. В центре каждого — деревянный раскрашенный «сюрту»[72], утопающий в листве и обвязанный голубой лентой: в этих вазах стояли розы и белый, как свечи, вереск. На всех салфетках, предназначенных стать сувенирами празднества, была вышита монограмма Марии-Антуанетты. Наконец, встречали приглашенных лакеи в белых париках и бело-голубых ливреях. Зрелище было настолько восхитительным, что вновь раздались аплодисменты. Невидимые скрипки и флейты должны были сопровождать ужин, меню которого составил шеф-повар гостиницы «Трианон-Палас», стараясь с максимальной точностью воспроизвести те блюда, что подавали на стол в маленьком замке королевы. К этим тонкостям Альдо не проявил никакого интереса. Вместе с мадам де Соммьер и четой Кроуфордов он вынужден был занять место за одним из двух почетных столов, стоящих на возвышении, откуда был очень хорошо виден расположенный ниже столик, за которым в обществе Полины буквально лопался от гордости Жиль Вобрен. Правда, и она ему часто улыбалась…

Альдо подгадал так, чтобы встретиться с ней на выходе после представления в Деревушке. Доверив Адальберу заботу о тетушке Амели, он быстро направился к Полине, чтобы Вобрен не успел увести ее. «Надо будет мне поговорить с этим типом, — думал он. — Прямо собственником себя возомнил! Разве Полина ему принадлежит?» Впрочем, князь сразу забыл о своем раздражении, потому что она с сияющей улыбкой обернулась к нему.

— Вы в Версале! Какой чудесный сюрприз! — негромко сказал Альдо, целуя ей руку чуть дольше, чем требовали правила приличия.

— И для меня тоже! Я не знала, что вы приехали из Венеции в Париж!

— Вобрен не сказал вам? Почему же? — добавил он, обращаясь к своему другу, который поспешно подошел к ним…

— Просто я хотел сделать вам обоим сюрприз, — ответил тот с крайне расстроенным видом. — Полина приехала, чтобы выставить свои скульптуры, и я, естественно, пригласил ее на этот вечер. Тебе следовало поблагодарить меня.

— Ну, конечно! Я тебе очень благодарен, старик! Дорогая баронесса, позвольте мне представить вас одной даме, которую я бесконечно люблю и с которой вы, без всякого сомнения, найдете общий язык, — произнес Альдо и взял Полину под руку, чтобы отвести к явно поджидавшей их маркизе де Соммьер. Адальбер уже успел предупредить ее.

Действительно, между двумя женщинами сразу возникла обоюдная симпатия. Тетя Амели поблагодарила Полину за гостеприимство и за помощь паре Альдо-Адальбер, попавшей в мрачную и опасную историю в Новом Свете. Старой даме пришлась по душе обаятельная американка. Она оценила открытый взгляд, грудной голос, твердое рукопожатие и веселую почтительность по отношению к ней самой. Несомненно, это яркая и очень привлекательная личность, но ей хотелось бы узнать, насколько племянник разделяет ее точку зрения. Куда только девалась его недавняя меланхолия? Он просто искрится радостью!

Все небольшими группами направились к столам, и Альдо получил возможность побыть несколько мгновений с «миссис Белмонт» — Полина попросила избавить ее от титула баронессы в пользу имени, которым она подписывала свои произведения. Маркиза взяла под руку Адальбера, который также подошел, чтобы поздороваться со своей давней знакомой.

— Что за очаровательная женщина! — заметила она холодно. — Как правило, дочери свободной Америки не вызывают у меня восторга, но эта… совершенно необычная! Вы со мной согласны?

— Всецело! И ее брат, в своем роде, тоже уникальный человек! Любое свое замечание он сопровождает словами «мы, Белмонты», и от этой присказки я был просто без ума! А какое великодушие! Он недалеко ушел от дельфина, потому что половину жизни проводит в воде, но это самый настоящий вельможа! Я очень люблю их обоих!

— Но с легким уклоном в сторону Полины? Она так обольстительна именно потому, что не стремится обольщать!

— Браво! Вы, дорогая маркиза, обладаете редкой способностью безошибочно оценить человека с первого взгляда. Вы правы: полюбить ее очень легко! — сказал он со вздохом.

— Альдо думает так же?

В голове Адальбера прозвучал сигнал тревоги. Он понял, что мадам де Соммьер, не подавая вида, решила выудить из него как можно больше информации. Слава богу, они уже подошли к столам, но отвечать на вопрос маркизы надо было все равно, поскольку она не отводила от Адальбера острого и проницательного взгляда. Он прибегнул к самой лучезарной из своих улыбок:

— Она была превосходным другом и для него, и для меня. Иначе и быть не могло!

К ним подошел Оливье де Мальдан, чтобы проводить маркизу к ее месту, и это избавило Адальбера от необходимости продолжать тему разговора или лгать. Он решил, что будет всячески избегать доверительных разговоров со столь прозорливой собеседницей. Но нужно было срочно предупредить Морозини, чтобы тот не лез на рожон. Этот идиот буквально лучился счастьем! Представив, что подумала бы Лиза, если бы увидела мужа сейчас, он ощутил глухую ярость, но поторопился задавить в себе это чувство. Нападение в лоб ничего не даст. Он слишком хорошо знал Альдо!

По окончании ужина все переместились в гостиные, чтобы преподнести огромный букет цветов гениальной хозяйке дома и устроительнице вечера и выпить по последнему бокалу шампанского. Адальбер отвел в сторонку Мари-Анжелин, но даже не успел раскрыть рта.

— Вы, — сказала она, наставив на него указательный палец, — вы исходите желчью.

— Неужели это так заметно?

— Нет, но я вас хорошо знаю… и хорошо знаю Альдо. Так вот, перестаньте изводить себя! Для этого нет никаких причин.

— Вы полагаете? — пробормотал он, кивнув в сторону террасы, куда Альдо увлек Полину.

Тот поторопился использовать передышку, подаренную ему Леонорой, которая, сверкая глазами от бешенства, вновь завладела своим верным рыцарем Вобреном.

— Да наденьте же ваши очки и посмотрите на них! — почти прокричал Адальбер. — Он влюбляется в нее… если уже не влюбился!

— Возможно, ему самому так кажется, но вы ошибаетесь. Он супруг Лизы и никогда об этом не забывает.

Перед лицом столь же преступной, сколь неожиданной снисходительности План-Крепен Адальбер вспыхнул.

— А если я скажу вам…

— Ничего не говорите! Я не хочу об этом знать… Ответьте мне лучше: что произошло бы, если бы в эту самую секунду Лиза появилась здесь с тем блеском, тайна которого известна только ей?

— Она бы впала в ярость.

— Она бы просто не успела впасть в ярость! Потому что Альдо тут же устремился бы к ней со словами любви.

— Вы уверены? Вы просто не знаете, до какой степени уникальна Полина Белмонт!

— Лиза тоже уникальна. Ее вина в том, что она находится в другом месте.

— Ее… вина?

— Да, вина! Где она была, когда Альдо познакомился с этой Полиной? В Вене, у своей бабушки! Конечно, она готовилась произвести на свет маленького Морозини, но в самом начале беременности вполне могла бы сопровождать его: он просил ее об этом при мне и нашей маркизе. А где она сейчас? Опять в Австрии или в Швейцарии, не спускает глаз с совершенно здорового младенца, которого вполне могла бы доверить бабушке или своей верной Труди, и это не считая целой армии слуг. Итак, она могла… скажу даже, должна была сопровождать мужа, и мы все не оказались бы в такой ситуации! На что это похоже, спрашиваю я вас, позволять такому обольстительному мужчине порхать в одиночестве? Кроме того, если мои догадки верны, она понизила его до второго ранга, провозгласив себя прежде всего матерью, а уж потом женой. И это еще одна ошибка! Альдо нужна женщина, и если законная супруга пренебрегает своими обязанностями… В любом случае это будет лишь мимолетным приключением. Так что не морочьте мне голову!

— Черт возьми, План-Крепен! — воскликнула незаметно подошедшая к ним маркиза де Соммьер. — Если на шестичасовой мессе вам читают такой катехизис, мне надо призадуматься, стоит ли пускать вас туда.

Старая дева оскорбленно вздернула голову и фыркнула:

— Я говорю то, что думаю!

— И совсем неглупо говорите! Вы меня удивили. А вам, дорогой Адальбер, следует понять, что любая попытка пресечь этот роман только подстегнет нашего донжуана. Будем держаться настороже и присматривать за ними, но только издали. И не считайте меня сводней, если я приглашу миссис Белмонт отобедать или отужинать с нами…


По правде говоря, все трое встревожились бы куда больше, если бы услышали разговор Альдо и Полины. Впрочем, поначалу они ни о чем не говорили. Он предложил ей сигарету, и оба молча закурили, облокотившись о балюстраду и устремив восхищенный взор на парк, где один за другим гасли огни. Темнота вновь поднималась к ним, словно запоздавший прилив.

— Я знал, что вы должны приехать, — прошептал Альдо. — Но не одна. Вобрен чуть не заболел в тревожном ожидании, что с вами появится…

— Диана Лоуэлл? Бедняжка сломала ногу, упав с лошади! — рассмеялась Полина. — Звучит жестоко, но дорогой Вобрен с удовольствием выслушал эту новость.

— Для него это настоящее счастье! Как поживают ваш брат и его жена?

— Превосходно! Мы, Белмонты, оказались среди тех счастливчиков, кого не затронул биржевой крах в прошлом октябре. Только древнейшие и, следовательно, прочнейшие состояния успешно справились с бурей «Черного четверга» на Уолл-стрит, но ущерб был нанесен большой. Очень многие разорились дотла. Джон-Огастес пытается помочь самым несчастным и обездоленным…

— Я знаю об этом. Постарался выяснить все досконально.

— Вы тревожились за нас?

— Надеюсь, вы в этом не сомневаетесь?

Он отбросил сигарету и повернулся к ней, чтобы полюбоваться ее точеным профилем и вдохнуть запах ее духов. Полина сделала то же самое, и они оказались лицом к лицу.

— Спасибо, — сказала она. — Это означает, что вы думали о нас.

— Я думал главным образом о вас… думал больше, чем следовало! Вас нелегко забыть, Полина!

— И, однако, мы обещали это друг другу. И коль скоро мы попрощались…

— Мы были искренни. И мы не устраивали эту встречу.

— Но ведь, зная заранее о моем приезде, вы могли бы ее избежать?

— Я подумал об этом, но сразу отказался от этой мысли, потому что понял, что хочу увидеть вас вновь…

Он не договорил — его слова звучали почти как признание в любви. Полина была так красива, что могла бы соблазнить святого, и Альдо умирал от желания обнять ее, но спас его желчный и одновременно гнусавый от насморка голос.

— Дорогая Полина, нам пора уходить. Я с удовольствием отвезу вас, — произнес Вобрен со сладкой улыбкой, которая привела Альдо в сильнейшее раздражение и вместе с тем вернула ему ощущение реальности.

— Где вы остановились? — спросил он.

— В отеле «Ритц». Мне там очень нравится. Кроме того, он очень удобно расположен — неподалеку от моей будущей выставки.

— И где она будет проходить?

— У меня! — торжествующе сказал Вобрен. — Я освобожу часть магазина, но интерьер не трону. Мои старинные ковры станут прекрасным фоном для творений Полины…

— Браво! Похоже, ты овладел искусством использовать все шансы себе на пользу…

— Настала моя очередь! Пока я страдал в Бостоне, ты восхитительно проводил время в Ньюпорте.

Полина переводила взгляд с одного на другого. Напряжение становилось ощутимым, и она поспешила вмешаться:

— Это было такое восхитительное время, что он едва не погиб! Как Адальбер и некоторые другие люди… Извините меня, я хочу попрощаться с мадам де Соммьер!

— Мы сделаем лучше, — поспешно сказал антиквар, почувствовав, что ступил на скользкую почву. — Уже поздно, становится прохладно, и я могу подвезти ее вместе с мадемуазель дю План-Крепен.

Тетушка Амели охотно согласилась, хотя от особняка леди Мендл было совсем недалеко до гостиницы, но старая дама чувствовала себя усталой и опасалась предрассветной свежести.— Я уже не в том романтическом возрасте, когда можно протанцевать всю ночь, а потом вдвоем любоваться восходом солнца, — вздохнула она. — Мне приходится больше думать о ревматизме. К тому же давно пора в постель! Но прежде, дорогая баронесса…

— Зовите меня Полиной, прошу вас!

— Дорогая Полина, мне хотелось бы, чтобы вы пришли ко мне на ужин! Празднество завершилось, и я хочу вернуться на улицу Альфреда де Виньи!

— О нет! — простонала Мари-Анжелин. — Празднество, возможно, завершилось, но остается еще…

— Дело настолько грязное, что вам незачем в нем участвовать! К тому же я должна вернуться, чтобы сохранить Евлалию. Это моя кухарка, — пояснила маркиза американке, — и ей так надоел вынужденный простой, что она грозит уволиться! Дорогая моя, надеюсь, вы вскоре сумеете оценить ее таланты. И мы обе будем вам признательны… Что до вас, План-Крепен, можете выбирать между моим почтенным автомобилем и вагоном поезда. Черт возьми, Версаль находится всего в семнадцати километрах от Парижа…

Когда «Роллс-Ройс» Вобрена исчез, Альдо с Адальбером вернулись в дом, где несколько членов комитета все еще окружали хозяйку дома, решившую продолжить праздник до рассвета. Все обсуждали прошедший вечер и пили вино. За исключением графини де Ла Бегасьер, здесь были только мужчины. Мадам де Мальдан увела с собой явно взбешенную Леонору. А Кроуфорд остался, решив выкурить последнюю сигару на террасе в компании со стаканом виски. Альдо присоединился к нему. Его все больше интриговало поведение шотландца, который, казалось, смотрел сквозь пальцы на отношения своей жены с Вобреном. Только что с ней случился настоящий приступ ревности, а он этого словно бы и не заметил. И позволил увести ее, даже не возражая: правда, она чудовищно напилась, и у Кроуфорда не оставалось иного выбора.

Встав рядом с шотландцем, Морозини молча закурил сигарету. Он сделал несколько затяжек, прежде чем Кроуфорд заговорил:

— Как вы думаете, она придет сегодня ночью?

— Кто?

— Конечно, она! Королева. Сегодня вечером я думал только о ней, все гадал, нравится ли ей сегодняшний вечер. И постоянно ждал какого-то знака, жеста… вглядывался в кусты, надеясь увидеть ее… Конечно, мешали все эти статисты, которых всюду расставила… Элси.

— Вы надеялись увидеть королеву? — спросил несколько озадаченный Морозини.

— Конечно! Ведь в Трианоне есть призраки, разве вы не знали?

— Вы намекаете на тех двух англичанок… мисс Моберли, кажется, и мисс Джордан, которые будто бы внезапно перенеслись в прошлое, в летний день 1789 года? И увидели, как королева в большой соломенной шляпе стоит за мольбертом и рисует? Об этом было много разговоров несколько лет назад… Да, странная история…

— О, призраков видели не только они! В 1908 году мои друзья-американцы, супруги Крук, несколько раз видели женщину в капоре. Она тоже рисовала, внезапно появляясь и исчезая. Однажды миссис Крук заметила какого-то вельможу в черной треуголке, который поклонился ей и быстро испарился. А упомянутые вами англичанки наблюдали еще, как женщина в чепчике вытряхивает белье в окошко разрушенной молочной. Совсем недавно один лондонский магистрат повстречал даму в бальном платье желтого атласа в сопровождении двух кавалеров в придворных костюмах. Наконец, я сам…

— Вы ее видели?

Устремив взор в белеющие тени парка, Кроуфорд не отвечал. Альдо с удивлением вглядывался в его профиль. Большой орлиный нос, поджатые губы и неподвижные глаза под тяжелыми веками делали его похожим на хищную птицу. Застыв, он вглядывался теперь в небо и словно видел нечто, доступное только ему одному.

— Так вы видели ее? — мягко, но настойчиво повторил Морозини.

— Да… два раза! Впервые три года назад, на лестнице Трианона. Она была в том чудесном голубом с легкой прозеленью платье, которое обессмертила мадам Виже-Лебрен[73]. А потом на ступеньках ее маленького театра, в наше время совсем заброшенного. Королева была одета в костюм пастушки, который так забавлял ее когда-то, но указывала на само здание и на Деревушку. Надо признать, они нуждаются в самой серьезной реконструкции. Мария-Антуанетта плакала… После этой встречи я выступил с предложением провести выставку. Мне хотелось привлечь внимание к печальному состоянию очаровательного уголка, который она так любила! Это было довольно легко сделать: я богат, у меня большие связи.

Альдо в своей жизни наблюдал столько сверхъестественных явлений, что не усомнился в подлинности признания шотландца.

— И вы вполне преуспели! Жаль, что неизвестный убийца пытается разрушить то, что удалось сделать вам и членам комитета! Все-таки странно, что он нападает только на потомков — возможно, предполагаемых — тех людей, которые сыграли зловещую роль в судьбе Марии-Антуанетты. Не скрою от вас: я был готов к самым дурным сюрпризам во время сегодняшнего вечера.

— А я нет! Согласно логике убийцы панику вызывать не следовало. А вот нам совершенно необходимы собранные сегодня деньги.

— А зачем же он совершил все эти преступления с момента открытия выставки? Он ведь мог все испортить?

— Но он же ничего не испортил… наоборот. Для нас эти преступления стали, если можно так сказать, лучшей рекламой… и королева ничем не выразила своего недовольства. Для меня это доказательство того, что жертвы… на самом деле действительно являются потомками мерзавцев, причинивших ей столько зла!

— Вы не находите, что это несколько легкомысленное суждение?

На этот раз Кроуфорд выпрямился, чтобы посмотреть в лицо своему собеседнику, но ему пришлось ухватиться за балюстраду, чтобы сохранить равновесие, и Альдо понял, как много тот выпил, хотя речь его оставалась правильной.

— Вы меня удивляете! Вы происходите от славных предков и, конечно же, соединяете их черты в своей личности. Возможно ли это отрицать?

— Я бы согласился с вами, но…

— Нет. Вы знаете, что я прав. Я унаследовал страсть моего предка Квентина, который безмолвно обожал королеву — тем сильнее, что она ничего об этом не знала, — и истратил целое состояние, чтобы спасти ее от трагической участи. Именно на его средства был организован побег в Монмеди. К несчастью, Ферзен пользовался абсолютным доверием королевы, и реализация плана была поручена ему. Этот идиот провалил блестящий замысел… что и привело к катастрофе.

— Идиот? Разве Ферзен и ваш предок не были друзьями?

— Как можно быть другом человека, который спит с вашей женой? Швед пылал страстью к королеве, что не помешало ему стать любовником Леоноры, жены Квентина…

— Леоноры?

Кроуфорд засмеялся, но смех его больше походил на скрежет.

— Да, она носила то же имя, что и моя жена, и была итальянкой, как и она. Странно, не правда ли, что сто пятьдесят лет спустя образуется такая же пара? Когда мы познакомились в Индии, я взял ее в жены из-за сходства имен. Первая Леонора тоже появилась из Индии. Побывав любовницей герцога Вюртембергского, императора Иосифа II и одного французского дипломата, она последовала туда за ирландцем Салливаном, который на ней женился. Первый Квентин создал свое огромное состояние в Ост-Индской компании. Приехав в Индию, он познакомился с ней и перед возвращением в Англию похитил ее. А в брак они вступили позже!

— И… леди Леонора стала вашей женой только по этой причине?

— Вспомните, какой она была на сегодняшнем вечере, — и вы получите ответ на свой вопрос!

Действительно, Леонора была очень красива в белом платье в стиле «ампир». Благодаря простому крою возрастала ценность алмазного колье с длинными подвесками, которые словно бы притягивали свет, отбрасывая голубоватые молнии бликов.

— Понимаю… кстати, мне показалось знакомым ее ожерелье. Не принадлежало ли это украшение Марии-Антуанетте?

— Вы совершенно правы. Оно входило в число драгоценностей матери Людовика XVI, Марии-Жозефины Саксонской. Людовик XV подарил их жене дофина. И вы, конечно, хотите спросить, почему ожерелье не выставлено вместе с другими украшениями королевы? Леонора не может с ним расстаться. Она считает его своим талисманом и целыми часами разглядывает, играет им, даже гладит…

— Потому что разделяет ваше преклонение перед королевой?

— Вовсе нет, но она восхищается вкусом Марии-Антуанетты. Драгоценности королевы приводят ее в экстаз. Это тоже черта сходства с первой Леонорой. Утверждают, будто эта женщина была душой и телом предана Марии-Антуанетте еще в бытность свою миссис Салливан. Но это ложь. Ее любовником стал Аксель Ферзен, и она его обожала. Выводы делайте сами!

— Она никак не способствовала тому, чтобы побег провалился?

— По чести говоря, об этом ничего не известно. Но это было слишком опасно: если бы она это сделала и об этом узнал мой предок, он мог бы убить ее.

С другой стороны, если бы план осуществился, она бы никогда не увидела Ферзена, который должен был отправиться к королеве. Значит…

— Оставим эти тени прошлому. У вас имеются другие драгоценности того же происхождения?

— Нет, это единственное украшение Марии-Антуанетты, но множество других вещиц — шкатулочки для мушек, табакерки, коробочки для драже, флакончики, веера и прочее — перешло ко мне из Версаля, Тюильри, даже из Тампля и Консьержери[74]. Ими я особенно дорожу. И хотел бы показать их вам. Как насчет того, чтобы в один из ближайших вечеров поужинать со мной и еще несколькими друзьями? Для меня это было бы истинным удовольствием…

— Для меня также, не сомневайтесь.

— В таком случае мы назначим дату вместе с моей женой. А сейчас позвольте пожелать вам спокойной ночи. Мне пора возвращаться домой.

Обменявшись рукопожатием, мужчины расстались, и Альдо подошел к Адальберу, который сидел на диване с леди Элси Мендл и дружески беседовал с ней. Она заливалась смехом.

— Вы знаете, что у меня, по словам нашего друга, множество общих черт с Нефертари, супругой великого Рамзеса II. Положительно, он меня почти убедил в этом!

Взглянув на ее лицо в ореоле серебристых волос, Альдо улыбнулся.

— Вы должны ему верить, он редко ошибается, когда речь идет о Древнем Египте, и если бы вы согласились надеть тяжелый парик из черной шерсти…

— Я предпочитаю оставаться такой, какая я есть. Тем не менее сегодня вечером мы собрали кругленькую сумму… и никаких трупов! Ничто не омрачило праздника…

На пути в гостиницу Альдо рассказал Адальберу о приглашении шотландца.

— Думаю, с этим дело не затянется. Я намерен как можно быстрее вернуться в Венецию.

— Правда? Я бы заподозрил обратное.

— Что ж, ты ошибся…

И Морозини добавил упавшим голосом, невольно выдав свою усталость:

— Я не сверхчеловек, Адаль! Не помню, кто сказал, что лучший способ забыть искушение — это уступить ему. Но есть такие искушения, которые подвергают опасности саму душу…

Египтолог, испытывая явное облегчение, взял друга под руку.

— Душу — нет… а вот семью — да, — понимающе вздохнул он. — Эта Полина выглядит еще более обольстительной, чем раньше. И я знаю почему.

— Да?

— Слушай, не разыгрывай из себя скромника! Она влюблена в тебя, и ты, конечно, об этом знаешь. Поэтому я вполне одобряю твое желание воплотить в жизнь афоризм Наполеона: «В любви единственная победа — это бегство».

Они прошли в решетчатые ворота гостиницы, внутри которой уже трудились уборщицы. Альдо уселся в кресло на террасе.

— Ты полагаешь, она меня любит?

— Да ничего я об этом не знаю! — проворчал Адальбер, злясь на самого себя. Он всего лишь хотел подсластить Альдо горечь расставания с Полиной, но не подумал о том, что совершил крупную ошибку. — Слушай, если бы я не знал того, что знаю, сказал бы тебе: ты жаждешь ее, удовлетвори свое желание, а потом сразу прыгай в Симплон-экспресс[75]! Но…

— Что означают эти слова: «Если бы я не знал…»?

— …что дело уже сделано! Прости, но прошлым летом я случайно услышал, что происходит за дверью известной тебе библиотеки в одном американском доме.

— Ах так!

Альдо был слишком ошарашен, чтобы рассердиться. Он взглянул на друга с виноватым видом.

— И ты думаешь?

— Это должно стать последней ночью казановы! Если подобное повторится, тебе будет еще труднее оторваться от нее, и к жене ты вернешься в жалком состоянии… А теперь иди спать! Ты устал и, как и я, слишком много выпил. Несколько часов отдыха, контрастный душ — и ты будешь смотреть на вещи иначе. Хочешь, я поеду в Венецию с тобой…

— А это мысль! Тем хуже для ужина у Кроуфордов! Отвезем тетушку Амели в Париж, и в путь!

— Но не забудем все же попрощаться с Лемерсье!

Альдо еще спал крепким здоровым сном человека, принявшего правильное решение, когда зазвонил телефон. Портье сообщил своим любезным ровным голосом, что журналист Мишель Бертье ждет у стойки и просит немедленно принять его.

Альдо бросил взгляд на часы и убедился, что уже полдень: час более чем пристойный для визита.

— Попросите его подняться минут через десять. И принесите очень крепкого кофе! На двоих!

Быстро вскочив с постели, он устремился под душ, и не дожидаясь, пока вода нагреется, энергично растерся, опрыскался английской лавандой и оделся по-домашнему: серые фланелевые брюки, свитер того же цвета, белая рубашка. Он причесывался, когда в дверь постучали: сначала появился официант с подносом, на котором стояли кофейник и чашки, а следом — Бертье, чей помятый вид говорил о том, что ночью ему спать не пришлось.

Кроме того, он выглядел явно расстроенным, что было ему несвойственно. Этот журналист комплекции игрока в регби, ростом под метр восемьдесят, отличался несокрушимым здоровьем и не был склонен к душевным переживаниям. С благодарностью приняв предложение присесть, он рухнул в комфортабельное кресло, взял протянутую ему чашку и залпом выпил обжигающий кофе еще прежде, чем ушел официант. Альдо сразу налил ему еще одну.

— Похоже, что-то не ладится? — спросил он, сделав глоток из своей чашки.

— Все не ладится! Малышка Отье исчезла!

— Как это исчезла?

— Улетела, испарилась! Впрочем, мне кажется, «исчезла» — глагол вполне подходящий для данной ситуации. Объясняю: вчера, во второй половине дня, мы увидели, как она вернулась домой, и после этого все время оставались на месте.

— Мы — это кто?

— Я и мой коллега Ледрю, фотограф, с которым мы обычно работаем вместе. Мы засели в моей машине, которую поставили чуть в стороне от решетки, чтобы наблюдать за всеми возможными перемещениями. Признаюсь вам, мы уже думали, что напрасно тратим время. Все было так спокойно! В такую теплую погоду люди всегда выходят подышать свежим воздухом, а тут на улице и кошка не пробежала!

— В этом квартале при каждом домике есть садик! Люди дышат свежим воздухом на своих участках!

— Вы ничего в этом не понимаете! В моей деревне в департаменте Эндр-э-Луар все имеют свой сад. Что нисколько не мешает людям выходить на улицу со стульями и табуретками, ведь всем хочется рассказать друг другу последние новости или сплетни…

Морозини сделал нетерпеливый жест, и журналист вернулся к прерванному рассказу.

— Продолжаю! Мы решили наблюдать по очереди. Около полуночи я встал на вахту и вскоре услышал какой-то шум. Довольно сильный, как будто кто-то вколачивал в стенку гвоздь, чтобы повесить картину, или нечто в этом роде. Я разбудил Ледрю…

— И вы пошли посмотреть?

— Под каким предлогом мы могли бы войти в дом? Вернувшись, мадемуазель закрыла ставни и включила свет. Когда послышался шум, окна все еще были освещены. Тем не менее я перелез через ограду и попытался хоть что-то увидеть в щель между ставнями. И разглядел ножки мадемуазель, очевидно сидевшей в кресле. Ножки хорошенькие! Тут и шум прекратился, поэтому я вернулся к машине. В конце концов мадемуазель потушила свет, а вахту принял Ледрю. Ночь прошла без всяких происшествий. Утром мы увидели машину молочника. Он позвонил, затем, не желая ждать, поставил бутылку перед воротами и уехал. За бутылкой никто не вышел, но мы не беспокоились, полагая, что мадемуазель спит. А потом явился почтальон. Он принес не письма, а маленький пакет, за который кто-то должен был расписаться. Поэтому он звонил и звонил, довольно долго. Наконец оставил что-то вроде уведомления и ушел. «Вот теперь можно идти!» — сказал мне Ледрю, достав свой швейцарский нож. С его помощью мы без труда открыли решетку, предварительно оглядевшись и убедившись, что никто нас не видит. Дверь в дом поддалась с такой же легкостью, и мы вошли. Внутри все картины валялись на полу, мебель была опрокинута. Мы позвали мадемуазель: нет ответа! Тогда мы обошли весь дом и в спальне, где, похоже, спит девушка, обнаружили разобранную постель в беспорядке и распахнутое окно… которое, как вы, наверное, знаете, выходит на дорожку, ведущую к какой-то пристройке…

— Это мастерская ее деда. Вы туда зашли?

— Естественно, но там не было ничего интересного, кроме подобия алтаря, на котором красовался бюст обнаженной женщины, показавшийся нам довольно странным. Перед ним стояли свечи, должно быть, ночью их зажигали: в мастерской сильно пахло остывшим воском. Потом мы обыскали сад, но нигде не нашли никаких следов мадемуазель Отье. Ледрю хотел идти в полицию, а я подумал, что сначала надо предупредить вас, потому что именно вы нас туда послали…

— Вы поступили правильно, — задумчиво сказал Альдо. — Хорошо все осмотрели?

— Тут вы можете целиком положиться на нас. Мы прочесали абсолютно все и убедились в том, что ваша протеже ушла из дома в ночной рубашке и в тапочках. Мы нашли ее зимнюю одежду, а в шкафу пустых плечиков не было. А если добавить это…

Бертье вынул из кармана завернутый в бумагу большой ватный тампон, от которого исходил сильный запах хлороформа.

— Это говорит о похищении! — вздохнул Альдо. — За входом вы все время следили. Как же похитители пробрались в дом?

— Мастерская примыкает к стене, через которую вполне можно перелезть. Даже с тяжелой ношей, если это достаточно крепкие ребята.

— А что находится за этой стеной?

— Тупик. В последнее время постоянно шли дожди, поэтому там остались отпечатки довольно широких шин. Это означает, что машина была большая. Что теперь будем делать?

— Обедать! Приведите себя в порядок, а я пока схожу за Видаль-Пеликорном. Где ваш Ледрю?

— Вернулся в нашу гостиницу… не в эту.

— Мы захватим его с собой. Кажется, на улице дю Пен, рядом с рынком Нотр-Дам, есть хороший и тихий ресторан. Потом вы временно вернетесь в ряды пишущей братии, а я пойду к комиссару Лемерсье. Я скажу ему, что сегодня утром звонил мадемуазель Отье и сильно опасаюсь, что она куда-то пропала.

Вернуть Адальбера к реалиям сегодняшнего дня оказалось невозможным. Терзаясь жестоким похмельем, позеленевший, как гороховый стручок, он отказывался двинуть даже мизинцем. На него рассчитывать не приходилось.

За плотным обедом Альдо дал журналистам детальный отчет о вечернем празднестве, а потом они расстались: Бертье и Ледрю отправились звонить в свой «листок», чтобы передать всю добытую информацию, а Морозини — к комиссару Лемерсье, чтобы поделиться тревогой относительно Каролин.

Полицейский — такой же «дикобраз», как обычно, но еще более хмурый, чем когда-либо, — встретил его, как встречают собаку игроки в кегли. Сидя за столом и втянув голову в плечи, он даже не предложил Альдо сесть и прорычал:

— Вы когда позвонили ей?

— Ну… незадолго до полудня. А что?

— Вы случайно к ней не заходили?

— Бог мой, нет! Вчера я очень поздно лег и сегодня утром не выходил из гостиницы, — заявил Альдо, очень довольный тем, что говорит правду. — Собственно, я пришел к вам, чтобы кто-то из ваших людей отправился к ней вместе со мной. Не скрою, что мы с мадам де Соммьер очень обеспокоены и тревожимся за Каролин. Ведь это мы разрешили ей вернуться в такой… нездоровый дом!

— Беспокойство не помешало вам превосходно провести вчерашний вечер?

Тон был откровенно едким, но Альдо предпочел не заметить этого.

— Вы же знаете, почему мы решили не отказываться от праздника, да и сами поддержали наше намерение. А веселья особенного не было. Мы все время ждали какой-нибудь новой катастрофы, и когда все закончилось, вздохнули с облегчением.

— Вы ждали катастрофы? — осклабился Лемерсье и стал быстро перебирать бумаги на своем столе. — Этой вам будет достаточно? Там еще есть небольшая шуточка, которую вы, может быть, не сумеете оценить!

Альдо взял протянутый ему листок и с первого взгляда узнал почерк убийцы. Неприятная дрожь пробежала по его спине.

«К великому сожалению, — писал убийца, — я должен констатировать, что вы не предприняли никаких усилий, чтобы выполнить мое требование. Стало быть, «слезу» найти невозможно? Вы разнежились в ожидании следующего трупа? Ну, так это довольно просто сделать! В общем, я вынужден как-то стимулировать ваше рвение. Этот алмаз непременно рано или поздно всплывет, а пока у меня возник страстный интерес к двум другим драгоценностям Марии-Антуанетты: это розовые подвески князя Морозини и браслеты его тестя, богатейшего банкира Кледермана. Поскольку я опасался, что мое скромное желание не встретит у вас должного отклика, мне пришлось заручиться содействием — не вполне добровольным! — очаровательной и несчастной Каролин Отье. С сегодняшней ночи она находится в моих руках и выйдет на свободу невредимой только в том случае, если вы поведете себя разумно. В свое время я сообщу вам о времени и месте обмена. Принимая во внимание, что Морозини необходимо заручиться согласием тестя, я дарю вам пять дней. После чего каждый восход солнца для моей миловидной пленницы будет означать потерю одной из ее прелестей — пальца, уха, другого пальца, второго уха. До носа дело дойдет лишь в том случае, если вы окажетесь слишком скупыми. Впрочем, я убежден, что меня избавят от подобной неприятной операции: эти господа слишком великодушны, чтобы поставить несколько безделушек выше благополучия несчастной девушки, единственным богатством которой является красота… А теперь надеюсь, что ваши размышления будут здравыми и вы не используете копию во второй раз! Я буду расценивать подобный шаг как личное оскорбление…»

Далее следовали рассуждения о человеческих пороках, особенно о скупости — причине всех зол, и пространный панегирик королеве, вызвавший у Морозини сильнейшее раздражение: этот негодяй полагал своим священным долгом вернуть Марии-Антуанетте все сокровища, которых она лишилась. Вернуть любыми средствами, хотя бы и самыми кровавыми…

— Отвратительно! — воскликнул Морозини, отдавая письмо комиссару.

— Для вас, конечно, а вот я считаю это послание просто подлым по отношению ко мне!

— По отношению к вам?

— Естественно. Этот молодчик должен был адресовать письмо лично вам и потребовать, чтобы вы никоим образом не впутывали в дело полицию. Но это послание направлено мне, из чего, со всей очевидностью, следует, что меня принимают… Меня принимают за идиота!

— Можно расценить этот ход иначе: вас делают арбитром в сложной ситуации. Если мы с моим тестем откажемся, то обесчестим себя в общественном мнении, которому пресса преподнесет это дело во всех подробностях. Напротив, это весьма ловкий ход…

— Что вы намерены делать?

— Сесть на первый же поезд в Цюрих! Подобные решения по телефону не принимаются, а у нас, к счастью, есть пять дней!

— А в том, что касается вашей части договора?

Альдо смерил комиссара презрительным взглядом и тем самым отчасти расплатился за все низости, которые ему пришлось вынести от Лемерсье:

— Вы и в самом деле полагаете, что я могу колебаться в выборе между жизнью молодой женщины и украшением, хотя оно очень дорого мне? Я отдам все, что требуют от меня… но это не означает, что вы не должны предпринимать собственных усилий, чтобы спасти мадемуазель Отье и схватить шантажиста…

— А… месье Кледерман?

— За него я отвечать не могу. Это человек чести, без всякого сомнения, и к тому же настоящий аристократ, но он все еще глубоко переживает трагическую смерть жены. Браслеты, которые у него требуют, были ее любимыми украшениями. Вот почему я предпочитаю встретиться с ним лично, а не разговаривать по телефону… кстати, вам придется вернуть мне паспорт!

Лемерсье неохотно выдвинул один из ящиков своего письменного стола и достал документ:

— А вы не воспользуетесь им, чтобы сбежать в Венецию?

Кровь у Альдо вскипела. Упершись кулаками в крышку письменного стола и наклонившись к полицейскому, он бросил тому в лицо:

— Вы и в самом деле просто шпик! Избавьтесь от скверной привычки судить других людей по вашей мерке! Не будь таких полицейских, как Ланглуа и Уоррен, впору было бы поставить крест на всех представителях вашего ремесла!


Глава 9

СИТУАЦИЯ ПРОЯСНЯЕТСЯ

На следующее утро Альдо вошел в холл гостиницы «Бар-о-Лак» в Цюрихе. Он слишком хорошо знал, какие фараоновские масштабы имеет резиденция его тестя на Голдкюсте — Золотистом берегу[76], поэтому даже и не подумал просить там приюта. Он не опасался стать нежеланным гостем, но просто предпочитал свободу передвижений, которую предоставляет только гостиница. Морозини всегда останавливался в этом отеле с его ненавязчивой роскошью и прекрасным садом у самой воды. Естественно, кроме тех случаев, когда приезжал в Цюрих вместе с женой и детьми.

Позвонив в банк Кледермана и узнав, что тесть нездоров и уже несколько дней не выходит из дома, Морозини сразу сел в такси. Он не стал предупреждать о своем визите, хотя это противоречило правилам вежливости. Но ему хотелось выяснить реальное положение дел, чтобы банкир не успел подготовиться и не прибег бы к каким-нибудь уловкам, чтобы скрыть свою болезнь. Ведь после трагической смерти жены отец Лизы, прежде отличавшийся несокрушимым здоровьем, стал явно сдавать, и у него уже возникали достаточно серьезные проблемы со здоровьем. Удивляться было нечему: Дианора, светловолосая датчанка, была ослепительной красавицей и смогла пробудить страстную любовь даже у такого холодного и сдержанного человека, как Мориц Кледерман[77]. От своего горя он так и не оправился.

Альдо хорошо это понимал. Сам он познакомился с Дианорой до Великой войны, на праздновании Рождества в одном из венецианских дворцов. Ей исполнилось тогда двадцать три года, но она уже была вдовой графа Вандрамини, его дальнего родственника. Морозини был буквально ослеплен: она походила на фею из северных сказаний. Изумительно белокурая и грациозная, она вызывала в памяти тронутый морозом прекрасный цветок или сверкающий всеми гранями алмаз чистейшей воды. Но в жилах этой заиндевевшей богини текла кровь столь же пылкая, как и у Альдо. В тот же вечер она стала его любовницей. Тогда он думал, что ничто и никогда не вырвет эту страсть из его сердца. Но началась война. Дианора, отказавшись стать княгиней Морозини и, вполне возможно, вдовой, уехала в свою родную Данию. Они простились на одной из ломбардских дорог, и молодая женщина выказала такую холодную предусмотрительность, что Альдо был сражен. Ему казалось, что эта рана будет терзать его вечно.

Тем не менее он исцелился быстрее, чем предполагал, и когда они встретились через несколько лет, она уже вышла замуж за Морица Кледермана, став мачехой Лизы. И могла бы стать мачехой Альдо, если бы не погибла под пулями убийцы в день своего тридцатилетия. Это даже представить немыслимо! Но она унесла с собой в могилу тайну их любви, о которой ни банкир, ни его дочь так никогда и не узнали…

Альдо испытывал противоречивые чувства, подъезжая к дому Кледермана — «дворцу», по словам местных жителей, который в два раза превосходил по размеру его собственный. Он тревожился за здоровье тестя и одновременно надеялся, что Лиза задержалась здесь. Увы, ему пришлось разочароваться!

— Мадам княгиня покинула нас на прошлой неделе, — сообщил величественный дворецкий Грубер. — Она совершенно успокоилась, получив консультацию у профессора Гланцера, и уехала в Рудольфскроне, к мадам графине фон Адлерштайн…

— И ее не остановило то, что отец плохо себя чувствует?

— Когда она уезжала, месье еще был здоров… или не подавал вида, что ему плохо.

Неуверенность, прозвучавшая в церемонном тоне дворецкого, встревожила Альдо.

— Вы хотите сказать, что он заболел и постарался скрыть это от нее?

— Именно так! Месье не желает, чтобы мадам княгиня беспокоилась о чем-либо, и искусно скрывает истинное положение дел, но мы все здесь знаем, что болезнь его прогрессирует, и очень скоро ему, вероятно, будет трудно утаить это.

— Это так серьезно?

— Я очень боюсь, что да, ваше превосходительство! Месье не хочет даже слышать о своей болезни. А расспрашивать доктора Акермана, его личного врача, — все равно что вопрошать стену.

— Значит, он все-таки пытается лечиться? — спросил Альдо с нарастающей тревогой.

— Без всякого сомнения. Он не тот человек, чтобы сдаться без борьбы, особенно ради дочери и обожаемых внуков. Но после смерти мадам в нем что-то надломилось. Я вас задерживаю, месье, и прошу меня извинить. Сейчас я доложу…

Альдо нашел тестя в просторном рабочем кабинете, окна которого выходили в сады и на озеро. Комната была роскошной и одновременно строгой, за библиотечными полками скрывался, как он знал, вход в сейф, где хранилась изумительная коллекция драгоценностей. Сидя за столом, банкир проглядывал биржевые новости, но сразу отбросил газету при виде своего зятя. Рукопожатие его было крепким и вместе с тем сердечным.

— Какая неожиданная радость, — сказал он с редкой для него улыбкой, мгновенной и ослепительной, придававшей особое обаяние суровым чертам его лица. — Вы знаете, что разминулись с Лизой? Три дня назад она и дети были здесь!

— Мне очень жаль! Она успокоилась по поводу Марко?

— Абсолютно. Впрочем, скажу вам честно, я не понимаю ее тревоги из-за этого мальчугана: он просто пышет здоровьем! Гланцер чуть не рассмеялся ей в лицо, когда она заявилась к нему с младенцем. Но это похоже на Лизу: она не умеет обуздывать своих чувств. Вспомните, как она страстно влюбилась в Венецию и в вас…

— Боюсь, что нынешние чувства окажутся куда долговечнее. Мой сын воцарился в ее сердце, а я теперь не больше, чем соправитель. Она не захотела даже слушать, когда я попросил ее поехать со мной в Версаль.

Банкир расхохотался так оглушительно, что Альдо на мгновение забыл о страхе, который испытал при разговоре с дворецким. Тем более что ни в его лице, ни в фигуре — высокой, стройной и, как всегда, сдержанно элегантной — не было заметно ни единого знака, способного вызвать тревогу.

— Не волнуйтесь, она вас любит по-прежнему. Но пока приоритет не на вашей стороне… Кстати о Версале, я слышал, что там происходят весьма странные события. Несколько убийств подряд, если я правильно понял?

— О да, вы все прекрасно поняли! — вздохнул Альдо, усаживаясь в глубокое кожаное кресло. — Видите ли, число посетителей растет сообразно числу трупов. Мы уже собрали целое состояние для Трианона, а празднество, предусмотренное изначально, но сокращенное до необходимого минимума, прошло без сучка без задоринки. Об этом можно было только мечтать! Но пробуждение оказалось тяжким…

— Еще одно убийство?

— Нет. На сей раз похищение… и это еще одна причина моего приезда в Цюрих. Но позвольте мне все вам разъяснить.

И Альдо с максимально возможной точностью изложил банкиру последовательность трагических событий, сценой которых стал Версаль. Рассказывая, он чувствовал, как нарастает его беспокойство. В свете доверительных признаний дворецкого порученная ему миссия обретала особую деликатность. Всегда нелегко сообщать коллекционеру, что он должен расстаться с любимой вещью. Его словно лишают частицы собственной плоти. Но когда коллекционер — еще и тяжело больной друг, это выглядит настоящей жестокостью. Но как ни стараешься подсластить пилюлю, неизбежно приходится перейти к главному пункту.

— В обмен на жизнь мадемуазель Отье преступник требует, чтобы ему отдали мои «подвески» и ваши браслеты. Он предоставил нам пять дней, после чего у бедной девушки отрежут сначала палец, потом ухо…

— Незачем продолжать, Альдо! Что вы собираетесь делать?

— Разумеется, уступить!

— Что же заставило вас подумать, будто я могу поступить иначе?

— Ничего! Я знаю, что вы за человек, Мориц! Но я не мог принять решение, не заручившись вашим согласием. И не говорите мне, что можно было обойтись телефонным звонком. Мне хотелось повидаться с вами!

— Я и не собираюсь упрекать вас, ведь это дало нам возможность встретиться. Передайте этому мерзавцу браслеты королевы без всяких сожалений!

— Спасибо! Я никогда не сомневался в вашем великодушии, но мне известно, как вы дорожите своей коллекцией. И, как только мадемуазель Отье окажется вне опасности, я сделаю все возможное, чтобы вернуть ваши… и мои камни!

Кледерман сделал жест, свидетельствующий о полном равнодушии к дальнейшей судьбе драгоценностей, и это поразило Альдо.

— Разве вы перестали любить свои украшения?

— Нет, но ценю их меньше, чем в прежние времена! Я не могу забыть, что страсть к драгоценностям оказалась косвенной причиной гибели моей прекрасной жены. Почему я не послушался вас? Почему так хотел сохранить этот дьявольский рубин, невзирая на ваши предостережения?

— Не вините себя! Вспомните, что вы уже согласились со мной и я готов был выкупить у вас камень, когда она, к несчастью, вернулась домой раньше, чем мы ожидали. Зловещие чары этого камня овладели ею… и стали причиной ее гибели. Потому что в отличие от вас она не захотела меня слушать и решила сохранить его! Знаете, Мориц, я верю, что от судьбы не уйдешь! Дианора умерла счастливой, практически на ваших руках и в минуту своего высшего торжества!

Говоря это, Альдо внимательно вглядывался в лицо тестя. Гримаса мучительной боли, исказившая некоторое время назад лицо Кледермана, постепенно исчезла. Последовала пауза, которую не следовало нарушать. Наконец банкир слегка вздохнул и тут же улыбнулся.

— Надеюсь, вы не уедете сразу же?

— Только завтра. Сегодня вечером я только позвоню Лемерсье из гостиницы и сообщу ему о вашем решении.

— Ваше вечное пристрастие к отелям! По крайней мере, пообедайте со мной!

— С удовольствием!

Для обоих мужчин эта встреча имела особую ценность. Впервые после драмы они оказались наедине. Обычно с ними была Лиза, которую оба нежно любили, а она слегка раздражалась из-за их обоюдной страсти к прославленным драгоценностям и часто с упреком говорила, что этим камням они отдают частицу собственной души… Кледерман первым заговорил об украшениях:

— Я никогда не спрашивал вас, а вы тщательно избегали любого упоминания этой темы, когда мы встречались. Что с ним сталось, с этим проклятым рубином?

— Он теперь в Иерусалиме и занял свое место на панагии верховного жреца… вместе с тремя другими пропавшими камнями. Только там камень потерял свою разрушительную силу. Мы оба, я и Адальбер, испытали громадное облегчение, когда освободились от него…

— Но вы же согласились служить и другому делу, столь чуждому для вас, христианского князя!

— Вы имеете в виду «Изумруды пророка»? У нас не было иного выхода, нам пришлось это сделать. На кону стояла жизнь Лизы!

— А теперь жизнь неизвестной молодой девушки! Вы не чувствуете, что порой ваши доспехи вечного искателя украшений начинают давить на вас? Разве драгоценности этой бедной Марии-Антуанетты более притягательны, чем другие?

— Конечно, но и вам эта страсть хорошо знакома. Ваш отец и вы сами часто бросались в опаснейшие предприятия, когда вас ослеплял — как слепит и меня — блеск чудесных украшений! И я боюсь, что мне не удастся быстро избавиться от своего увлечения. К тому же Лиза его не слишком разделяет…

— Она вышла за вас, зная, что делает. Возможно, с возрастом ваша страсть утихнет… как утихла моя?

— Быть может! — ответил Морозини, опасаясь вновь разбередить рану, от которой все еще страдал его тесть. — А пока окажите мне честь… и величайшее удовольствие, покажите мне, прошу вас, вашу коллекцию еще раз! Если только…

— Да нет! Я никогда не говорил, что она внушает мне отвращение! И я по-прежнему дорожу ею. Пойдемте!

Встав из-за стола и приказав подать в кабинет кофе с ликерами, Кледерман направился к книжным полкам, вставил в скважину ключ, приводивший в действие механизм, благодаря которому одна из панелей с книгами отходила в сторону, а входная дверь в это же время автоматически закрывалась. Перед ними возникла бронированная комната, куда они вошли с благоговением, как и подобает истинным ценителям драгоценностей. И вновь испытали на себе колдовское очарование камней… Банкир с гордостью открывал футляры. Альдо восторгался сокровищами без всякой задней мысли.

Он был счастлив увидеть вновь крупный изумруд Монтесумы, привезенный Кортесом, невероятные украшения Екатерины Великой из аметистов и алмазов, сапфиры королевы Гортензии[78], корсажные банты мадам Дюбарри, жемчуг королевы-девственницы[79], «Краса Фландрии» — один из прекраснейших рубинов Карла Смелого[80] — и необычный русский сапфир: двуцветный, с выгравированным изображением женщины в плаще. Голова занимала половину камня одного цвета, фигура в плаще — вторую другого цвета… Альдо долго рассматривал изумительную вещицу.

— Этого я у вас раньше не видел! Да и вообще не видел. Настоящее чудо! Где вы это нашли?

— У одной эмигрантки… кстати, она большевичка!

— Как странно!

— Не так уж и странно! Она имела доступ к «хранилищу», запустила туда руку, потом сбежала за границу и потребовала, чтобы ей дали статус политического беженца. Она нанесла мне визит, и я купил кое-что из того, что у нее было. Как видите, сделать это было легко!

— А что стало с ней?

— Бесследно исчезла. Но не беспокойтесь, она успела подписать договор о продаже, и у вас не будет никаких проблем!

— Почему у меня должны быть проблемы? Банкир засмеялся, закрыл футляр и положил его на место.

— Да потому, что все это отойдет к вам!

— Ваша наследница — Лиза! Я всего лишь ваш зять, и вы старше меня только на десять лет! — уточнил Альдо с некоторой холодностью.

— Ну-ну, не кипятитесь! Да, она будет наследницей, но при условии, что передаст всю коллекцию вам, иначе наследником станет ваш первенец Антонио. И у вас будет достаточно времени, чтобы насладиться ею!

— Простите, но я предпочел бы не говорить об этом. И вообще, нет никакой уверенности, что ваша коллекция сохранится в неприкосновенности, когда вы уйдете. Не забывайте о браслетах Марии-Антуанетты! Возможно, я не сумею их вернуть!

— Какое это имеет значение, если меня уже не будет? Я заговорил об этом, чтобы вы чувствовали себя спокойно. Не вы втянули меня в авантюру с Трианоном, так что не терзайтесь из-за этих драгоценностей.

Мужчины еще долго беседовали, а потом «Роллс-Ройс» банкира доставил Альдо, вновь пребывавшего в самых противоречивых чувствах, в гостиницу. С одной стороны, он избавился от беспокойства, связанного с браслетами, но теперь его очень тревожило здоровье тестя. У него сложилось неприятное ощущение, что этот человек и в самом деле недолго протянет: что-то в нем надломилось. И это придется тщательно скрывать от Лизы. Когда произойдет неизбежное, он должен будет поддержать ее всей своей любовью… Пока же пусть она ни о чем не подозревает…

Завтра он вернется в Париж…

В тот самый час, когда Альдо в Цюрихе входил в бронированную комнату в библиотеке Кледермана, Мишель Бертье и Гаспар Ледрю решили еще раз осмотреть жилище мадемуазель Отье. Оба журналиста никак не могли смириться с тем, что проворонили похищение девушки. Особенно переживал Бертье: Морозини поручил ему следить за Каролин, а ее увели у них прямо из-под носа, и они даже не поняли, как это произошло. Друзья намеревались тщательно обыскать дом, поскольку так и не сделали этого, обнаружив похищение мадемуазель Отье. Конечно, дом уже осмотрели шпики, но журналисты очень невысоко оценивали способности «кованых башмаков» согласно поэтическому определению Ледрю!

Было одиннадцать вечера, когда их маленький автомобиль остановился у небольшой церкви. Далее они пошли пешком по столь тихому кварталу, что он напоминал какую-то мертвую планету. Ни единой тени, никакого движения! Они обрадовались: для них это было залогом безопасности…

Решетчатые ворота уступили швейцарскому ножу Ледрю без всякого труда и без малейшего скрипа.

— Их недавно смазывали, — прошептал фотограф. — Странно, правда?

— В этой хибаре все странно…

Они осторожно двинулись по посыпанной гравием дорожке, стараясь ступать бесшумно. Пройдя ее до половины, они заметили, что в гостиной горит свет: из-под неплотно прикрытой входной двери пробивался тонкий лучик. Бертье протянул руку, чтобы слегка потянуть дверь на себя, но в этот момент она хлопнула под порывом ветра, и дружная парочка мгновенно переместилась к первому окну. Занавески были задернуты, но оставалась щелка, сквозь которую кое-что можно было разглядеть. А тем временем кто-то изнутри подошел к двери и закрыл ее. Затем послышались шаги, и в поле их зрения попал молодой человек, который уселся в старое кресло у камина без огня и с необычайным интересом продолжил читать какую-то связку пожелтевших бумаг. Можно было и не спрашивать, откуда она взялась: прямо перед обоими наблюдателями виднелась сдвинутая доска плинтуса, скрывавшая тайник. По всей видимости, теперь уже пустой.

Они смогли рассмотреть сидевшего в кресле-качалке человека только в профиль, который показался им довольно красивым, хотя на носу были водружены очки. Молодой человек был по-домашнему одет в брюки и белую рубашку. Да и вел он себя, будто в своем доме: на круглом столике возле креста стояла пустая чашка кофе.

Подумав, что это член семьи, приятели с сомнением переглянулись. Как лучше поступить? Вернуться на улицу, позвонить и войти под предлогом, который еще надо придумать, — или же ворваться, подобно вульгарным бандитам, и силой отобрать бумаги, так занимавшие незнакомца? Они еще не пришли к определенному решению, когда молодой человек сделал выбор за них: он встал, закрыл тайник ударом ноги, пошел к двери, ведущей к спальням, и выключил свет.

— Думаешь, он ляжет здесь спать? — спросил Ледрю.

— Похоже на то…

— Что будем делать?

— Можно подождать, пока он заснет, а потом тихонько войти и посмотреть, не забыл ли он чего-нибудь в этом тайнике, так хорошо замаскированном, что никто его до сих пор не обнаружил…

— …а если у него крепкий сон, надо попытаться и бумажки забрать! И деликатно тюкнуть по голове в том случае, если ему придет неудачная мысль проснуться. В конце концов, он один, а нас двое…

— Полагаю, нам это вполне по силам…

В этот момент их перешептывание прервал внезапный шум: с треском растворилось неподатливое окно. В едином порыве они быстро пошли вдоль дома и, завернув за угол, увидели темную фигуру, бежавшую к мастерской. Оставив все колебания, они бросились в погоню, но подоспели в тот момент, когда забравшийся на крышу незнакомец с поразительной ловкостью перепрыгнул через стену. Спортивный и хорошо тренированный Бертье последовал за ним, но со стены сумел разглядеть лишь красные фары рванувшей в темноту машины…

Яростно выругавшись, как генерал Камброн[81] при Ватерлоо, журналист вернулся к своему приятелю, когда тот уже залезал в окно, оставленное беглецом открытым нараспашку.

— Я слышал, как отъехал какой-то драндулет, — сказал Ледрю.

— Это его машина, — проворчал Бертье. — Когда она прошла под фонарем в конце улицы, я заметил, что капот черный, а багажник выкрашен красным… Знаешь, как у «Амилькара» египтолога, с той разницей, что эта штука не так шумит…

— …и что это не Видаль… как бишь его… сидит за рулем, потому что мы успели разглядеть рожу этого типа…

— Точно! Но египтолог мог остаться внутри, поджидая парня, разве нет? Уж очень быстро отчалила эта тачка!

— Не верю! Ты же знаешь, с кем Видаль водит компанию уже много лет.

— Да, но Морозини вчера вечером уехал в Цюрих, и он, наверное, не единственный приятель нашего археолога. Как бы там ни было, сейчас не до споров! Давай посмотрим, не завалялась ли здесь какая-нибудь интересная безделка. И попробуем открыть эту штуковину в гостиной…

Они без труда обнаружили кусок выдвижного плинтуса и, к своему удивлению, столь же легко открыли тайник: надо было всего лишь потянуть на себя деревяшку, которую придерживала обыкновенная пружина. Кусок плинтуса вставал на свое место, как только его опускали. Чтобы удерживать тайник открытым, следовало что-то положить сверху — например, книгу, как это сделал незнакомец…

На первый взгляд тайник был пуст, но Бертье все же решил проверить: лег на живот и сунул туда не только пальцы, а всю руку. И сразу что-то нащупал.

— Есть! — сказал он.

В следующую секунду он вытащил лист желтоватой бумаги, похожий на те, что читал незнакомец, и, вероятно, проскользнувший глубже, чем остальные. Лист был исписан довольно неуклюжим почерком, а выцветшие чернила свидетельствовали о древности манускрипта: «…и тогда я вышел из-за своей стены, но предварительно удостоверился, что нахожусь довольно далеко от кордегардии, так что заметить меня невозможно. Никого не было во дворе, куда я устремился, стараясь не шуметь, дабы подобраться к освещенному окну адъютанта. Я увидел тогда, что он борется с человеком, который на моих глазах вошел к нему и, видимо, надеялся застать его в постели абсолютно беззащитным. Насколько я мог судить, исход схватки был неясен, поскольку оба противника казались мне примерно равными по силам. Но столь же отчетливо видя и стоявшую на столе шкатулку, я не стал дожидаться, кто победит или проиграет, ибо это был шанс для меня, Леонара Отье. Мне нужно было лишь протянуть руку, чтобы взять шкатулку, пока они дерутся, и я вбежал…»

На этих словах текст обрывался.

— Что это означает? — спросил Ледрю.

— Что одна страница выпала из связки бумаг, которую держал в руках наш юноша… и он вполне может вернуться, чтобы отыскать ее.

— Да, но когда? Будем его ждать? Не забудь, что сидеть в засаде утомительно, да и платят за это плохо, а нам с тобой еще многое надо сделать.

— Ты прав, хотя эта история становится очень интересной! Надо убедиться, что в тайнике больше ничего нет, и сделать так, чтобы больше им никто не воспользовался…

С этими словами Бертье пошел на кухню, в глубине которой приметил кладовку, где хранились не только банки различных консервов, джема и варенья, но и инструменты, необходимые в любом доме, — молоток, гаечный ключ, кусачки и гвозди. Выбрав самые длинные из них, он взял молоток и вернулся в гостиную. Ледрю, ползая на четвереньках, заканчивал осмотр стены. Больше там ничего не нашлось. Кусок плинтуса был водружен на место, и Бертье прибил его десятком гвоздей, которые показывали, что тайник обнаружен, но одновременно не позволяли открыть его. Завершив это дело, приятели с максимальным удобством устроились на ночь. Она прошла спокойно: не появилось никаких нежданных визитеров, и дух разрушения также ничем себя не обнаружил. Ранним утром друзья пробудились без труда.

— Что теперь? — спросил явно довольный Ледрю.

— Сварим кофе! Потом я заскочу в Трианон и посмотрю, не вернулся ли Морозини. Если нет, повидаюсь с Видаль-Пеликорном. Что-то подсказывает мне: он сильно заинтересуется историей с автомобилем, так похожим на его «Амилькар».

Это еще было слабо сказано: едва услышав о ночном приключении журналистов, Адальбер подскочил, ринулся к двери в халате и тапочках и скатился по лестнице, не дожидаясь лифта. Внизу он устремился к гостиничному гаражу, где чуть не прослезился от нежности, увидев, что дорогая малютка на месте — благоразумно стоит себе между «Роллс-Ройсом» и «Даймлером», которые словно взяли ее под свою могучую защиту.

Затем, естественно, он самым тщательным образом осмотрел машину и убедился, что ничто, абсолютно ничто не показывает, будто кто-то осмелился использовать ее для ночной вылазки — и спидометр даже не шелохнулся… Успокоившись, Адальбер поднялся в свой номер. По пути он заказал плотный завтрак себе и журналисту, а потом ознакомился наконец с исписанной страницей, которую принес Бертье.

У него был такой большой опыт работы со старинными рукописями, что он без труда определил примерную датировку текста.

— Добрая сотня лет при любых вариантах. Я бы даже сказал, эпоха Империи, — добавил он, слегка размяв в пальцах уголок листа. — Что до содержания, оно вырвано из контекста, поэтому трудно сказать, о чем идет речь…

— Но это, в общем, ясно: здесь говорится о какой-то шкатулке, в которой что-то лежало, и некий Леонар Отье, по всей вероятности предок мадемуазель Каролин, забрал ее себе…

— Очевидно, вы правы…

Продолжая разговаривать с журналистом, Адальбер лихорадочно размышлял. Ему пришла в голову одна мысль, которой он собирался поделиться только с Морозини. Пока же следовало продемонстрировать полное безразличие…

— Вы оставите мне это? — спросил он, помахав листком. — Я покажу его Морозини, как только он появится здесь. А по поводу ночного визитера лучше всего поговорить с комиссаром. Пусть он установит наблюдение за домом. Если незнакомец вернется, его задержат и предложат дать объяснения…

— Да, но это наша с Ледрю история, и мы хотели бы сохранить ее для себя! А полиция задает слишком много неприятных вопросов…

— Действуйте по собственному разумению! Как бы там ни было, Морозини сумеет отблагодарить вас…

— Об этом я не беспокоюсь! Спасибо за завтрак…

Оставшись один, Адальбер самым внимательным образом перечитал странную бумагу. Он чувствовал, что держит в руках важнейшую улику, и старался понять, как можно ее использовать. Сделав несколько кругов по комнате, он позвонил Мари-Анжелин по внутреннему телефону и спросил, знает ли она адрес профессора Понан-Сен-Жермена.

— Хотите, я провожу вас к нему? — тут же предложила старая дева.

— Нет. Мы уже знакомы. Это… чисто профессиональный визит.

Оживление, прозвучавшее в голосе Мари-Анжелин, исчезло. Она была разочарована, но слишком хорошо воспитана, чтобы показать это, и ограничилась вежливым восклицанием «а!», а потом сообщила нужные сведения: профессор жил на первом этаже дома на углу двух улиц — Гоша и Карно.— Не дуйтесь, Мари-Анжелин, — сказал Адальбер. — Вы узнаете, в чем дело, одновременно с Альдо, когда он вернется.

— Я и не думаю дуться! Что вам взбрело в голову?

«Ладно, посмотрим!» — подумал Адальбер, вешая трубку. Он быстро привел себя в порядок, вышел из гостиницы и энергично зашагал к красивой восьмиугольной площади, в центре которой был разбит сквер, на котором возвышалась бронзовая статуя генерала Гоша.

Адальбер позвонил в дубовую дверь, явно нуждавшуюся в реставрации, а потом вступил в долгие переговоры, прежде чем дверь эта распахнулась, открыв взору темный коридор и непонятную фигуру, которая могла с полным правом принадлежать как папаше Горио, так и ростовщику Гобсеку.

— А, это вы? — просипел хозяин. — Ну, входите, раз вам так нужно увидеться со мной!

И, пропустив своего гостя, профессор тщательно запер входную дверь — причем не забыл и толстую цепочку, скрежет которой Адальбер уже успел отметить. По мере продвижения к дневному свету в комнате справа он убедился также, что хозяин принимает его в неглиже: серые штаны с пузырями на коленях, мятая серая фуфайка и, несмотря на теплую погоду, шаль с черной бахромой, в каких обычно приходят к церкви женщины, сдающие напрокат стулья. Ансамбль дополняли старые шлепанцы, которые в незапамятные времена были клетчатыми теплыми домашними тапочками. От всех этих предметов туалета исходил «прелестный» запах остывшего табака…

— Поверьте, мне крайне неприятно, что я почти навязываюсь вам, профессор, — извиняющимся тоном произнес Адальбер, — но вы же знаете, как это бывает с нами, людьми науки. Если возникает какая-то, пусть внешне незначительная проблема, мы думаем только о том, как разрешить ее. Этим и вызван мой визит.

Пока Адальбер произносил свою небольшую речь, Понан-Сен-Жермен провел его в свой небольшой рабочий кабинет, где царил невероятный бардак: полки были доверху завалены книгами, штабеля из них громоздились почти на всем пространстве пола, из-под груды бумаг невозможно было разглядеть письменный стол, на котором каким-то образом приткнулась кастрюлька с дымящимся отваром, запах которого не поддавался определению. Понан плюхнулся в обтянутое тканью вольтеровское кресло и усталым жестом указал гостю на хлипкий стул.

— В чем дело? Соблаговолите быть кратким: вы оторвали меня от чрезвычайно увлекательного труда…

— Я очень сожалею об этом, не сомневайтесь, но мне необходимо прояснить один исторический эпизод, по поводу которого только вы один можете дать мне совет, учитывая ваши обширные познания о королеве Марии-Антуанетте… и, в частности, о ее парикмахере…

Понан-Сен-Жермен зафыркал так шумно, что гостю показалось, будто он сейчас начнет плеваться. Что, собственно, и произошло.

— Об этом зловещем глупце Леонаре? И вы потревожили меня ради него?

— О! Стало быть, у вас такое мнение о нем? — сказал Адальбер. — Мне казалось, что вы воздадите ему хвалу за преданность и верность…

— Этому вору — за преданность и верность?

— Даже так: вору?

— Он хуже вора!

— Минутку, минутку! Мы действительно говорим об одном и том же человеке? О славном представителе племени куаферов, которому Мария-Антуанетта так доверяла, что вручила ему свои драгоценности с просьбой отвезти их своей сестре, эрцгерцогине Марии-Кристине, тогдашней правительнице Нидерландов?

Профессор закашлялся, прочистил горло и сунул в рот жевательную резинку, которую стал с остервенением жевать, прежде чем закурить исключительно вонючую сигару. Теперь уже Адальбер стал кашлять, а его собеседник продолжил разговор:

— Он самый, только вы, дражайший, ничего толком не знаете! Это не королева вручила ему драгоценности — к счастью, далеко не все! — а герцог де Шуазель. Рассказываю: 20 июня 1791 года, около часа дня, перед тем как сесть за стол, королева приказала позвать Леонара, который в то время жил в Тюильри. Она вручила ему письмо, чтобы тот передал его в собственные руки герцогу де Шуазелю, обитавшему в доме на улице Артуа. Если герцога не будет дома, то Леонару следовало искать его у мадам де Граммон. Но Шуазель был у себя. Прочитав письмо, он показал Леонару последние строки, в которых говорилось, что парикмахер должен точно исполнить то, что ему прикажут. После чего бумагу сожгли в пламени свечи, а Леонара отвели во двор особняка, где стоял закрытый кабриолет, и приказали садиться. Речь шла о том, чтобы «отправиться за несколько лье от Парижа с особой миссией». И тут наш фигаро начинает бурно протестовать: хотя королева велела ему надеть широкий плащ и круглую шляпу, он-де в таком виде путешествовать не может! Ему нужно переодеться, маркиза де Лааж ожидает, что он придет сделать ей прическу, ключ у него остался во входной двери! Шуазель, засмеявшись, успокоил его, сел с ним в кабриолет, задернул занавески на окнах. Кучер хлестнул лошадей, и они покатили! Одна почтовая станция, вторая, третья… Только подъезжая к Пон-де-Сом-Вель, где стояли на постое сорок гусар, герцог соблаговолил дать объяснения испуганному «физиономисту»[82]: они направляются в замок Тонель рядом с Монмеди, где к ним присоединится королевская семья, покинувшая Париж около полуночи. Сам он везет коронационное облачение монарха, его белье, часть драгоценностей Марии-Антуанетты и мадам Елизаветы[83]. Услышав это, Леонар разрыдался и поклялся сделать все, что от него потребуется, хотя он по-прежнему не понимал, зачем его увезли. А причина была простой: Мария-Антуанетта даже в изгнании желала сохранить при себе чудодейственные руки своего парикмахера…

Закашлявшись вновь, рассказчик залпом выпил свой отвар из кастрюльки и сразу же продолжил:

— Однако в Пон-де-Сом-Вель происходит неприятность: крестьяне, взволнованные появлением гусар, собираются толпами и угрожают провести насильственную реквизицию. Шуазель делает все, чтобы предотвратить такое развитие событий, потому что вскоре должна появиться королевская берлина, которая опаздывает уже на три часа. Итак, нужно сообщить всем отрядам, расставленным по дороге из Парижа в Монмеди, что карета прибудет с опозданием и следует терпеливо ждать. Сам Шуазель, чтобы утихомирить крестьян, отводит гусар в чистое поле. Для того чтобы предупредить посты, у него есть только Леонар, которому он доверяет кабриолет со всем его содержимым и вручает записку следующего содержания: «По-видимому, «Сокровище» сегодня не проедет. Оставайтесь на своих местах и ждите новых распоряжений». И наш цирюльник, очень гордясь этим поручением, отправляется в путь. Шуазель, бог знает почему, забрал из кареты алмазы мадам Елизаветы, но истории известны такие странности. Прибыв в Сент-Менеу, Леонар с важным видом показывает записку месье д'Антуэну и советует ему «расседлать лошадей, людей отправить в казармы». В Клермоне он встречает месье де Дама, который относится к парикмахеру с недоверием, принимает его довольно плохо, забирает записку и не предпринимает ровным счетом ничего. Наш фигаро уязвлен, но продолжает свой путь. И в Варенне он берет на себя смелость отдавать приказы: объясняет сыну генерала де Буйе и месье де Режкуру, что «он в курсе всего», что «ему нечего скрывать», что в Клермоне и в Сент-Менеу он распорядился отвести войска — и добавляет, ко всему прочему, что в Шалоне короля арестовали! Вот так этот идиот привел в беспорядок всю диспозицию, которую разработал генерал де Буйе с полного согласия короля. Удовлетворился ли он этим? Куда там! Он едет в Монмеди, сбивается с дороги, возвращается обратно и только вечером следующего дня добирается до крепости Стене, где находится штаб-квартира: королевскую берлину арестовали в Варенне несколько часов назад, но Буйе об этом еще неизвестно. На настойчивые вопросы генерала Леонар отвечает уклончиво и даже о Шуазеле ничего конкретного не говорит. Он ничего не знает, ничего не видел… Но все же отдает Буйе алмазы королевы и драгоценное красно-золотое облачение короля, а тот препоручает их одному из своих адъютантов. И приказывает устроить на ночлег злополучного эмиссара. Утром офицера, взявшего на хранение сокровища, находят мертвым, со множеством ран от ударов кинжалом. Шкатулка королевы была украдена, а Леонар бесследно исчез — остались только полосы от колес его кабриолета, направляющегося к границе… Я рассказал вам все!

— Ну и ну! А я-то полагал, что прилично знаю историю трагического происшествия в Варенне!— Что ж, теперь вы можете внести коррективы! А что, собственно, вы хотели узнать об этом презренном воришке?

— О, всего лишь одну деталь! Его действительно звали Леонар?

— Что вы имеете в виду?

— Я хочу сказать, это его фамилия?

— Нет! Его звали Леонар Отье… как ту бедную девушку, которую похитил трианонский убийца, чтобы заставить нас отдать драгоценности королевы. Лично я против этого!

— Как? Вы хотели бы, чтобы эту несчастную разрезали по кусочкам? Ведь она не имеет никакого отношения к этой истории!

— В ее жилах течет кровь мерзавца-парикмахера! Все мы так или иначе отвечаем за то, что совершили наши предки.

— Но я где-то читал, что Леонара гильотинировали?

— Нет, это был его брат… если вообще кто-то из носивших это имя потерял голову под ножом гильотины. А наш плут умер только в 1820 году. Отсидевшись за границей, он поселился в Версале, где ему дали место в службе пополнения конского поголовья для армии… полагаю, что он жил в том же доме, откуда похитили эту девицу…

— Вы правы. Это многое объясняет… — задумчиво проговорил Адальбер.

— Что же, например? — спросил профессор с жадным интересом, насторожившим его собеседника, который поторопился взять свои слова обратно:

— Пока ничего особенного! Я… я сообщу вам, как только уточню парочку фактов… Но мне кажется, что я серьезно помешал вашим занятиям. Примите мои извинения!

Но он уже подстрекнул старого эрудита, и тот не собирался отказываться от своего намерения выяснить точку зрения Адальбера. Понан-Сен-Жермен преградил ему выход в прихожую и ухватил за рукав:

— Вы и в самом деле собираетесь отдать эти бесценные украшения?

— Ни от вас, ни от меня это не зависит: драгоценности принадлежат князю Морозини и его тестю, швейцарскому банкиру Морицу Кледерману. Вероятно, они отдадут их… чтобы спасти жизнь несчастной девушке!

— Выживет она или умрет, какая разница? Люди, в жилах которых течет кровь Леонара, вообще не имеют права на существование… особенно в Версале! А драгоценности эти любила самая изумительная из всех королев, их нельзя разбрасывать по разным углам мира, их надо собрать здесь, в ее дворце…

Адальбер, утомленный и испытывающий легкую тошноту, слушал бред старика, который становился все более омерзительным. Впрочем, над его речами стоило поразмыслить. Неприкрытая ненависть в словах того, кого все считали почтенным, чудаковатым и чуть смешным историком, вызывала оторопь. Возможно ли, что он связан с преступником, высокопарно именующим себя «Мстителем королевы»?

Совершенно не желая показывать профессору старинную бумагу, Адальбер вновь заторопился с уходом и даже проявил некоторую невежливость по отношению к хозяину. Он устремился на улицу, чтобы вдохнуть глоток свежего утреннего воздуха, но на площади долго не задержался и стремительно направился в гостиницу. Кое-что надо было предпринять очень срочно…

На полном ходу он влетел в холл, резво преодолел два лестничных пролета и постучался в номер маркизы де Соммьер. Как он и думал, открыла ему Мари-Анжелин. Она разбирала почту — как всегда, чрезвычайно обильную — в маленькой гостиной…

— Что случилось? — встревожилась она, когда Адальбер буквально рухнул в кресло. — Вы словно с дьяволом повидались!

— Кажется, так оно и есть. Когда должна состояться ваша будущая встреча с Понан-Сен-Жерменом и его бандой?

— Пока не знаю. Наверное, через три дня… или три вечера, потому что мы получили разрешение проводить заседания в театре Марии-Антуанетты, куда посетителей обычно не допускают из-за его плохого состояния…

— Там или в другом месте, но вы не будете больше встречаться с профессором!

Тон был категорическим, и План-Крепен отреагировала немедленно:

— Что это еще за новости! А почему, позвольте вас спросить?

— Потому что я начинаю думать, что этот старый безумец причастен к убийствам и похищению Каролин Отье. Кстати, вы знаете, что несчастная девушка происходит по прямой линии от Леонара, пресловутого парикмахера королевы? Его полное имя — Леонар Отье…

— Откуда вы это выкопали?

Он рассказал Мари-Анжелин об истории Леонара, дал прочитать листок из тайника и в заключение почти дословно воспроизвел гневные филиппики Понан-Сен-Жермена. В кои-то веки она не смогла ничего возразить, и Адальбер решительно повторил:

— Поэтому не может быть и речи, чтобы вы встречались с этими людьми! Я уверен, что Альдо скажет вам то же самое, когда вернется… Один Господь знает, на что способны такие сумасшедшие…

— Но их намерения следует выяснить! — заявила План-Крепен, слегка подумав, и стала распечатывать адресованное мадам де Соммьер письмо, на котором не было почтовой марки. Видимо, его принес посыльный.

Мари-Анжелин прочла письмо, подняла брови и собралась прочесть его еще раз, на сей раз вслух, но в этот момент появилась маркиза. Она была одета на выход, иными словами, за исключением шелкового зеленого зонтика, ее одеяние — светлое платье, шляпа и перчатки — ничем не отличалось от туалетов, которые она носила между одиннадцатью утра и пятью вечера. Увидев гостя, она улыбнулась и протянула ему руку для поцелуя.

— Ну, Адальбер, какие новости?

Ей ответила Мари-Анжелин, протягивая распечатанное письмо:

— Мы должны сначала прочесть вот это!

— Что на вас нашло, План-Крепен? Прочитайте сами! Кажется, я вас для этого и держу.

— Это послание от маркиза дез Обье, который имел невыразимое счастье несколько раз танцевать с нами в Вене, у князя Шварценберга, в 1905 году. Он свидетельствует нам свое глубочайшее почтение.

Мадам де Соммьер засмеялась.

— Я не помню, чтобы вы были там!

— Прошу прощения?

— Вы сказали: «Он танцевал с нами». Во имя неба, План-Крепен, не используйте «королевское» множественное число, когда передаете содержание письма. В конечном счете я перестаю что-либо понимать.

— В каком мы сегодня игривом настроении! Ну что ж, означенный маркиз дез Обье просит мадам маркизу принять приглашение на чай в пять часов вечера завтрашнего дня. Он просит о милости принять ее… одну! Иными словами, без меня.

— Что за мысль! Но почему?

— Именно потому, что он желает поговорить… обо мне!

Адальбер, со своей стороны, внес свою лепту:

— Если это тот самый старый дворянин, которого по распоряжению Понан-Сен-Жермена вывели из боскета «Королева», его приглашение попадает в самую точку. Мне хотелось бы поехать с вами…

— Об этом не может быть и речи! Или вы полагаете, что я не способна выудить из него интересующие нас сведения? И раз он просит разрешения встретиться со мной, значит, он желает посоветоваться именно со мной, не так ли?

— Здесь нет нужды взывать к добряку «Ла Палису», — улыбнулся Адальбер, вновь целуя руку старой даме. — Прошу вас простить меня! К тому же сегодня вечером возвращается Альдо! Мы сможем все обсудить и настроить наши скрипки в унисон!

Но ждали они напрасно: вечером Морозини так и не появился.


Глава 10

МЕДИУМ

В Париж Альдо приехал вовремя, как и рассчитывал. Но позволил себе совершить безумство.

Выйдя из вагона и направившись к выходу с Восточного вокзала, он вдруг заметил Жиля Вобрена. На какую-то секунду ему показалось, что антиквар пришел встретить его, но тот не проявил никакого интереса к толпе пассажиров, приехавших из Цюриха. Задрав голову, Вобрен с крайне недовольным видом изучал табло отправления поездов. В руке он держал плащ и кожаный портфельчик, а у ног его стоял коричневый чемодан из крокодиловой кожи. Значит, он собрался уехать. Интересно, куда?

В обычное время Альдо сразу подошел бы к Жилю, но ему пришла в голову другая мысль: на данный момент один из его самых старых друзей преобразился в свирепого дракона — хранителя сокровища. Как минимум на сегодняшний вечер Полина избавится от его ревнивого ока. А если повезет и она будет одна… Ведь ему, Морозини, совсем не обязательно торопиться и сразу возвращаться в Версаль: он уже сообщил комиссару Лемерсье об успехе своей миссии…

Стараясь не попасть в поле зрения Жиля, Альдо увидел, как тот обошел табло, сделал несколько шагов перед готовыми к отправке составами и, выбрав поезд Страсбург — Мюнхен — Вена, решительно направился к нему и поднялся в спальный вагон, предварительно вручив свой билет проводнику. Сомнений больше не оставалось: он уезжал и вернется в лучшем случае через пару дней.

Счастливый, как школьник на каникулах, Альдо отмахнулся от неукротимых воплей своего ангела-хранителя, вышел из здания вокзала, сел в такси и велел шоферу ехать к отелю «Ритц». До того момента, когда князь наконец внял настойчивым просьбам тетушки Амели и во время своих визитов в Париж стал останавливаться у нее, Морозини был преданным клиентом «Ритца». В общем, в отеле его хорошо знали и встретили с почтительной фамильярностью, предназначенной только завсегдатаям. Он без малейших затруднений получил номер, хотя и не самый свой любимый.

— Мы его отдали, — объяснил портье, — одной американской даме, которая очень на этом настаивала, и поскольку она тоже принадлежит к числу постоянных клиентов…

— А почему она хотела получить именно этот номер?

— Месье князь будто бы говорил, что всегда выбирает именно его, и поскольку месье князя не было в Париже…

— В таком случае, друг мой, вам ничего не остается, как назвать мне имя этой дамы…

Ответ был именно тот, которого он ждал:

— Миссис Полина Белмонт. Кстати, вот и она.

В самом деле, в этот момент в холл вошла Полина. Она была в черном шелковом платье асимметричного покроя, полностью усыпанном блестками, в накинутом на плечи широком и легком пальто из белого атласа. Три алмазных звезды в черных, как вороново крыло, волосах и подрагивающие на шее алмазные подвески были единственными ее украшениями, хотя другие могли скрываться под длинными атласными перчатками. Она с улыбкой направилось к довольно пожилой супружеской паре, которая явно поджидала ее. Встреча была типично американской — радостной и многословной. Женщины расцеловались, и Альдо понял, что вся компания собирается пойти куда-нибудь поужинать. Ужасно разочарованный, он колебался, подойти ли ему к ним или подняться к себе в номер, но тут Полина обернулась: она забыла отдать свой ключ портье. И увидела того, кто молча смотрел на нее. Ее глаза внезапно вспыхнули.

— Вы? Но каким образом вы оказались здесь? Почему вы меня не предупредили? — стремительно произнесла она, протянув ему руки.— Это вышло случайно. Я приехал из Цюриха и на Восточном вокзале увидел Жиля: он садился в какой-то поезд, выглядел очень сердитым и не заметил меня. И я подумал, что с моим возвращением в Версаль можно повременить и мы могли бы провести вечер вместе… без посторонних! К несчастью…

— Нет. Ничего страшного! Это старые и дорогие мне друзья, которых я не могу оставить — завтра уезжают. Мы с ними поужинаем в «Лаперузе»[84]… и я постараюсь вернуться как можно скорее. Вы дождетесь меня?

Никогда прежде он не видел ее такой взволнованной. Губы у нее дрожали, сверкающий взор молил Альдо о встрече. Это было излишне — его самого влекло к Полине с неодолимой силой…

— Конечно, я вас дождусь…

Он смотрел, как она выходит со своими друзьями на ярко освещенную Вандомскую площадь. Шофер открыл перед ними дверцу большого автомобиля, сияющего черным лаком. Они сели, а Морозини направился к лифту, чтобы подняться в номер, куда уже отнесли его легкий багаж. Он не взял с собой смокинг, что делало затруднительным посещение ресторана. Но это не имело значения, потому что он совершенно не хотел показываться на людях. И мечтал о другом — повезти Полину ужинать на Монмартр или на Монпарнас, в одно из тех маленьких бистро, где не будет никаких знакомых. Но поскольку это было уже нереально, он вызвал дежурного по этажу, велел подать меню и попросил принести ему горшочек тушеных рачьих хвостов, ломтик фуа-гра в соусе «бёр-нуазет» со свежим зеленым горошком и бутылку «Мерсо Гут д'Ор». В ожидании заказа он принял душ, побрился, сменил рубашку и надел тот костюм, в котором наносил визит Кледерману. Потом он поужинал, сидя перед открытым окном, выходившим на площадь, наедине со статуей Наполеона, который смотрел на него с высоты своей колонны, отлитой из пушек, захваченных французскими войсками на поле битвы при Аустерлице. Сердце его билось в непривычном ритме, отражавшем нетерпение в сочетании со смутным беспокойством. Что сделает Полина, когда вернется? Позвонит и назначит свидание в одном из баров или в одной из гостиных? Или же — как он на это надеялся! — пригласит к себе в номер?

Время шло, и минуты казались ему часами. Бесконечными часами под дымок сигарет, которые Альдо закуривал одну за другой. Время от времени он вставал, чтобы подышать вечерней свежестью или вдохнуть запах роз, стоящих в вазе на маленьком столике. Ему снова было пятнадцать лет, и он ждал своего первого любовного свидания — однако в нем сохранялось достаточно хладнокровия, чтобы злиться на себя за эту слабость. Он становился смешон: с минуты на минуту зазвонит телефон, и Полина предложит ему встретиться, чтобы вместе выпить по стаканчику и освежить воспоминания прошлого лета. Нет ни малейшего признака, что она хочет пробудить ту минуту страсти, которую они пережили в библиотеке. Они друзья, только друзья! Разве не поклялись они в этом друг другу? Но его глубинное, потаенное «я» не желало смириться с этим глупым притворством, отвергало эту комедию дружбы. В Ньюпорте он не предчувствовал близости желания, но сегодня вечером он ощущал, что оно захватит его целиком, едва он прикоснется к руке Полины… Он был даже испуган этим — до такой степени, что стал подумывать о бегстве. Оставить ей записку и уйти…

Незадолго до полуночи раздался стук в его дверь, которая открылась словно сама по себе. Вошла Полина — без единого слова. Она смотрела на Альдо, застыв на пороге, и взгляд ее обладал колдовской силой, перед которой он не мог устоять. Он медленно встал и направился к ней, не отрывая взгляда от ее лица, одухотворенного чувственной страстью и от этого еще более прекрасного. Как и тогда, на рассвете в Ньюпорте, она протянула руки и сомкнула их в объятии, когда он прижал ее к себе. И все вокруг перестало существовать…


Когда утром Альдо проснулся, он лежал один на измятой постели, еще сохранявшей запах духов Полины. На подушке остался длинный черный волос, который он бережно взял и обмотал вокруг пальца. Прошедшая ночь была знойной и одновременно нежной, и эта нежность бросала некую тень, омрачавшую необыкновенную чувственную эйфорию. Это означало слияние не только тел — частица их душ устремилась навстречу друг другу. Это тревожило Морозини… С того мгновения, как плотский акт переходил в объятия любви, следовало опасаться по-настоящему серьезных отношений.

Он направился к ванной, мечтая о холодном душе, который помог бы ему привести в порядок мысли, и заметил на кушетке конверт, где твердым почерком Полины были выведено его имя. Несомненно, внутри лежало письмо.

«Виновата во всем только я, Альдо… Всеми силами я жаждала того, что произошло сегодня ночью, жаждала до полного забвения нашего уговора. Слишком краткими были наши объятия после бала, и у меня осталось чувство невыносимой незавершенности… Сегодня утром я ощущаю себя божественно счастливой… и слегка печальной, потому что у меня нет права вторгаться в вашу жизнь, постепенно превращаясь в некую… привычку и — кто знает? — в тягость. Так что позвольте мне закрыть за собой врата рая. И помогите мне: сделайте так, чтобы при нашей следующей встрече мы смогли бы смотреть друг на друга не пряча глаз и с ясной улыбкой, чтобы мы смогли продолжить нашу прекрасную дружбу, вернувшись на то самое место, откуда мы вышли за ее пределы… Слово «дружба», которое я очень люблю, кажется пресным, не так ли? Но я хочу только дружбы и прошу у вас милости позволить мне сохранить ей верность…» И внезапное признание, словно пером ее вдруг овладело безумие: «Почему, ну почему я так люблю тебя?» Подписи не было…

— Как будто ты не знала, что я полюбил бы тебя еще больше? — прошептал он, нежно поглаживая бумагу, как ночью гладил щеку Полины. — Но ты права, и я сделаю так, как ты хочешь…

Пора было обрезать крылья мечте и вернуться к реальности. Взяв зажигалку, он сжег письмо, аккуратно собрал пепел и высыпал его в камин. Потом заказал завтрак и такси. Направление — Версаль!

Ровно через час он вышел из роскошного здания на Вандомской площади и даже не обернулся, чтобы взглянуть еще раз на окна Полины…

Приехав в Трианон ближе к полудню, Альдо застал Адальбера за чтением газет на залитой солнцем террасе в компании с бокалом должным образом охлажденного напитка. Он сел рядом с другом, но тот, казалось, не заметил его присутствия. Только когда Альдо поднял руку, подзывая официанта, он равнодушно повернул голову и вновь уткнулся носом в печатную страницу.

— Мы ждали тебя вчера вечером. Похоже, тебя что-то задержало? — спросил он небрежно.

— Мориц не совсем здоров. Сам он об этом не говорит и делает все, чтобы скрыть свою болезнь, но его дворецкий, совсем не склонный болтать попусту, был весьма встревожен.

— Лиза знает?

— Нет. Она отправилась в Ишль еще до моего приезда, так ничего и не заподозрив. Надо полагать, все ее мысли занимал младенец. Кроме него, она никого не видит! — проворчал Альдо.

Не поднимая глаз от газеты, Адальбер заметил:

— Берегись, старик, слова часто превращаются в реальность, и ты можешь сам накликать то, что тебе вряд ли понравится. Ты приехал в Париж ночным поездом?

— Да. А что?

— В этом случае тебе давно следовало быть здесь. Ты не нашел такси?

— Слушай, не действуй мне на нервы! Я что, отчитываться должен перед тобой? Если хочешь знать, я заходил к Вобрену, но не застал его: он вчера уехал в Страсбург… Доволен?

— Заметь, я говорю все это лишь потому, что ты был нам чертовски нужен.

— Тогда закрой наконец свою газету! Если бы я не знал, где тебя воспитывали, у меня возникли бы вопросы.

— Может быть, тебе хочется почитать? Прошу! И Адальбер вынул из кармана листок бумаги, найденный журналистами:

— Бертье принес мне это вчера утром… После чего я решил нанести визит моему почтенному коллеге. Он встретил меня не слишком сердечно, но я узнал много интересного…

Альдо прочел старинный текст, а потом резким движением вырвал «Фигаро» из рук своего друга.

— Понятно! Ну, хватит уже выдавать информацию по капле! Не строй из себя автора скверного романа-фельетона и излагай все по порядку!

Адальбер не замедлил это сделать, и по мере его рассказа лицо Альдо все больше мрачнело.

— Есть две вещи, которые мне очень не нравятся, — подытожил он, — машина, похожая на твою, и то, что Леонар был предком Каролин. — Это означает, что драгоценности, пропавшие в штаб-квартире маркиза де Буйе, всплыли где-то еще и что цирюльник повел себя мерзко, даже если и раскаялся впоследствии. Но из бумаги этого не следует…

— Заметь: если бы он не вмешался, бесценную шкатулку унес бы ворвавшийся к адъютанту незнакомец, и, вероятно, она исчезла бы навсегда. Кроме того, в шкатулке были далеко не все драгоценности Марии-Антуанетты.

— Из списка ее личных украшений следует, что некоторые из них оказались у эрцгерцогини Марии-Кристины… Я в этом совершенно уверен.

— А меня больше всего тревожит третье обстоятельство: поведение Понан-Сен-Жермена. Возможно, убийцу следует искать именно в этой стороне… К счастью, сегодня мы узнаем больше: тетя Амели будет пить чай с маркизом дез Обье, который вчера прислал ей приглашение. Насколько мы смогли понять, он хочет уговорить ее не подпускать Мари-Анжелин к этому опасному маньяку…

— Очень интересно! И вот что еще… скажи-ка мне, Лемерсье в курсе?

— Я пока в своем уме! Он все испортит и затопчет своими сапожищами! Мерзавец, которого мы ищем, знает, что делает, когда обращается к нему с требованием выкупа. Имея дело с этим идиотом, он ничем не рискует. Смотри… леди Мендл! И в обществе очень красивого кавалера!

Элси Мендл подала им знак своим ярким зонтиком, и они встали, чтобы поздороваться с ней.

— Мы с Болдуином встретились по пути сюда! Полагаю, вы знакомы?

— Нет! — ответили мужчины одновременно, ответив поклоном на улыбку — застенчивую — молодого человека.

— Я секретарь лорда Кроуфорда. Он поручил мне передать вам эти приглашения, — объяснил юноша, вынув из кармана два конверта, и, быстро взглянув на надписи, вручил их каждому из друзей. — Лорд Кроуфорд просит извинить его за не вполне официальный характер этих посланий, но он надеется на вашу снисходительность, поскольку всем сейчас приходится тяжело. В общем, он ждет вас обоих сегодня вечером на ужин, где будут и остальные члены комитета. В том числе, разумеется, и леди Мендл. Лорд Кроуфорд весьма озабочен нынешними событиями и желает укрепить связи между всеми, кто имеет отношение к выставке.

Казалось, он был так же обеспокоен, как и его патрон. Альдо ответил ему с улыбкой:

— Не нужно никаких объяснений. Приглашение лорда Квентина ценно само по себе… Кстати, месье Вобрен тоже приглашен?

— Я только что отправил ему телеграмму.

— А я заходил к нему сегодня утром: он уехал в Страсбург.

— Спасибо, что сообщили мне об этом. Я доложу лорду Кроуфорду. Боюсь, — добавил он и тоже слегка улыбнулся, — как бы это не расстроило леди Кроуфорд.

— Мы сделаем все, чтобы она забыла об этой маленькой неприятности! — живо откликнулся Адальбер. — Леди Элси, я надеюсь, вы направлялись именно сюда?

— Да, но не к вам, — со смехом ответила она. — Не сердитесь, у меня дело к шеф-повару отеля. Я пригласила на обед друзей, которые обожают улиток, а моя кухарка падает в обморок от одного их вида…

Попрощавшись с ними легким кивком, она вошла в гостиницу своей танцующей походкой, которая при взгляде со спины заставляла забыть о ее возрасте.


Маркиз дез Обье жил недалеко от собора Святого Людовика, в одном из тех прекрасных домов, чьи парапеты из кованого железа красиво выступали над розовато-желтыми фасадами. Это было признаком и высокого стиля, и хорошего вкуса, поэтому маркиза де Соммьер выразила уверенность, что здешние обитатели принадлежат к сливкам версальского общества. В тот момент, когда Люсьен описывал плавную дугу, чтобы остановить автомобиль у входа, его обогнала неистово трезвонящая карета «Скорой помощи» и вынудила притормозить, остановившись прямо перед ним. Не обращая внимания на негодующие сигналы Люсьена, из передних дверей машины выскочили люди в белых халатах, проворно извлекли из капота носилки и помчались с ними к дому.

Маркиза, взяв акустическую трубку, позволявшую общаться с шофером, сказала:

— Взгляните, Люсьен! Должно быть, произошел какой-то несчастный случай, и я надеюсь…

Она не договорила. Люсьен уже понял ее. Выйдя из машины, он быстро пошел за санитарами во двор и, увидев консьержа, стоявшего у своей каморки, обратился к нему:

— Здесь проживает маркиз дез Обье?

Консьерж в синем фартуке грустно взглянул на него сквозь очки.

— До настоящего времени — да, но я, увы, не уверен, будет ли он жить и впредь! «Скорая помощь» приехала за ним…

— Что случилось? Он неожиданно заболел?

— Нет, на моей памяти у него даже насморка не было. Он упал с лестницы. Мраморной лестницы, которая ему так нравилась, что он не хотел застилать ее ковром. Он пересчитал ступеньки целого пролета. А у вас к нему какое дело?

— Мадам де Соммьер, моя хозяйка, была приглашена к нему на чашку чая.

— Ей придется простить его, сегодня это невозможно. Смотрите! Вот они спускаются…

Действительно, вновь показались люди в белых халатах: они очень осторожно выносили из дома бедного маркиза, белого как мел. Но тихой скорби не было ив помине: побагровевший от гнева главный санитар завершал яростную речь, обращенную к испуганному камердинеру, который шел за носилками и что-то лепетал в свое оправдание.

— Вы представляете угрозу для общества! — орал санитар. — Ваша лестница — это настоящая ловушка! Я сообщу в полицию!

— Но я здесь ни при чем! Совершенно ни при чем, клянусь вам! Не знаю, кому это пришло в голову. Мы все порядочные люди…

Несчастный заливался слезами, и консьерж, подойдя к нему, взял его за руку и отвел в сторону.

— Да ладно, Ансельм! — успокоительно сказал он. — Ты слишком разволновался! Что тут происходит?

— О, это ужасно! Когда этот человек хотел подняться наверх, чтобы взять халат месье маркиза, он тоже чуть не упал. Над лестницей была протянута тонкая веревка. Он налетел на нее животом, и веревка порвалась под его весом, а месье маркиз такой легкий…

— И что же, в такой час до маркиза никто еще не спускался вниз?

— Нет. Месье использует комнаты на первом этаже, только когда принимает гостей. А постоянно он живет на втором, где есть служебная лестница — не такая красивая, но более удобная.

— Но кто же мог это сделать? — спросил Люсьен, тоже пораженный этой историей. — Вас здесь сколько?

— Четверо: я, кухарка, горничная и шофер. Ладно, мне надо идти. Я должен позвонить мадам графине, племяннице нашего бедного месье…

— И, наверное, в полицию? — рискнул предположить Люсьен.

— Решать будет мадам графиня! Не моего ума это дело!

Слуга маркиза уже устремился в дом, когда Люсьен крикнул:

— Куда его повезли?

— В клинику его друга — доктора Гарсена на улице маршала Жоффра…

Люсьен никогда не видел старого маркиза, но был потрясен тем, что с ним случилось. Он вернулся к своему автомобилю и все подробно пересказал своей хозяйке, не упустив ни единой детали. Она вздрогнула, сильно побледнела, что было заметно даже под слоем пудры, но воздержалась от комментариев и сказала только:

— Возвращаемся, Люсьен! Надо предупредить всех наших!

Сохраняя внешне полное спокойствие, тетушка Амели на самом деле испытала ужас. Она не сомневалась, что это была попытка — возможно, успешная — убить маркиза по одной-единственной причине: он хотел предостеречь ее насчет План-Крепен, которая подвергалась явной опасности…

Когда маркиза де Соммьер вернулась, все были в гостинице. По ее бледному напряженному лицу Альдо сразу понял, что произошла какая-то неприятность. Она рассказала о том, что видела, и добавила:

— Полагаю, вам не нужно далеко уходить в поисках руки, убивающей жителей Версаля.

— Этот старый безумный профессор? — проговорил Альдо, пожав плечами. — Конечно, нет. Он неопрятен, уродлив и буквально загипнотизирован королевой, но я не верю, что подобные штучки — дело его рук…

— Все же этот след заслуживает внимания, — вмешался Адальбер, — ну а пока нужно съездить в клинику и узнать, в каком состоянии месье дез Обье.

На сей раз Мари-Анжелин не стала просить, чтобы они взяли ее с собой. Сидя на низком стульчике в углу гостиной, она безутешно плакала, сотрясаясь от рыданий… Бедная старая дева, которая так гордилась тем, что входит в Организационный комитет и работает во благо Версаля, представлявший для нее абсолютное совершенство, плохо переносила воздействие кровавой волны, угрожавшей затопить прекрасную историю чудесного города. Мадам де Соммьер какое-то время молча смотрела на нее, а потом сочувственно положила руку на ее худое плечо.

— Хотите, мы вернемся домой, Мари-Анжелин? Боюсь, для вас все это уже слишком…

Подняв голову, та в изумлении уставилась на маркизу:

— Вы назвали меня Мари-Анж…

— Почему бы и нет? Вы же забыли о вашем треклятом третьем лице! Бывают такие дни, когда позволительно закрыть глаза на старые привычки! Скажите честно: вы хотите вернуться?

— Бежать от врага? — воскликнула старая дева, вскочив на ноги. — Оставить Альдо в одиночку бороться с шантажистом, позволить убийце или призраку Марии-Антуанетты опустошать Трианон? Никогда! Мы, План-Крепены, сражались…

— В Крестовых походах! Знаю! Вот что, возьмите какую-нибудь славную книжонку и почитайте мне немного. Это вас успокоит.

— Что мы предпочитаем?

— Боже мой, понятия не имею… Хотя нет, у меня есть одна идея! Вы ведь наверняка прихватили с собой томик вашего любимого Конан Дойля? Несокрушимый флегматичный настрой вашего приятеля Шерлока Холмса пойдет вам на пользу! Как, впрочем, и мне! И шампанское не забудьте принести. Сейчас самое время.

В самый разгар увлекательного чтения вернулись Альдо и Адальбер. Они принесли скверные новости: маркиз скончался, так и не приходя в сознание.

— Его племянница пожаловала в больницу, и мы смогли переговорить с ней, но разговор с ней не принес много пользы. Она с трудом скрывает радость при мысли о великолепном наследстве и не хочет подавать жалобу в полицию. По ее словам, лестница была слишком скользкой, и она предупредила персонал клиники, что категорически против появления полицейских в «ее» доме! Она утверждает также, что санитар «Скорой помощи» привык злоупотреблять спиртным — к несчастью, это похоже на правду! — и натянутая веревка ему просто померещилась…

— А веселая банда Понан-Сен-Жермена?

— Безобидные, слегка тронувшиеся умом старички, которых нельзя принимать всерьез! Кстати, племянница, хоть и не купается в золоте, имеет обширные связи, а прокурор — ее кузен… Иными словами, бедного маркиза похоронят с большой помпой и в полной тишине, если не считать отвратительного скрежета грубых полицейских башмаков. А сейчас, — заключил Альдо, — нам пора одеваться, чтобы успеть на ужин к лорду Кроуфорду!

— Между прочим, — заметил Адальбер, — я не понимаю, почему он пригласил и меня: я никогда не был членом комитета!

— Как и я, но без меня обойтись нельзя, потому что уже завтра драгоценности должны быть переданы шантажисту. А к тебе он, по-моему, испытывает симпатию…

— Очень мило, но с твоего разрешения я все-таки не пойду. Ты найдешь какое-нибудь объяснение для них!

— Почему ты не хочешь идти?

— Если там соберется весь комитет, значит, придет и профессор?

— Естественно. Ты не хочешь его видеть?

— Прежде всего, в его отсутствие я хочу осмотреть его жилище. Пока вы будете ужинать, я отправлюсь на разведку…

— Тогда и я пойду с вами! Буду стоять на страже! — вскричала совершенно оправившаяся План-Крепен.

Скромное покашливание привлекло общее внимание к мадам де Соммьер. Держа в руке бокал с шампанским, она переводила с одного на другого свои зеленые глаза, которые искрились весельем, а не тревогой… хотя некоторое беспокойство в них все же прочитывалось.

— Удивляюсь, — сказала она, — что может исправить вас троих? Вы пережили столько передряг, но все равно готовы пуститься во все тяжкие! Похоже, что произошедшее вас только еще больше возбуждает?

— А вот мне кажется, — сказал Альдо, целуя ее, — что вас это еще больше забавляет?

— Порой да, это правда, но не всегда! Мне хочется, чтобы эта история поскорее закончилась: от нее скверно пахнет!

— Преступление никогда не пахнет хорошо, но разве мы имеем право допустить гибель невинных людей, если можем это предотвратить? Кроме того, у нас есть Анжелина, — с улыбкой добавил он. — Она в таких добрых отношениях с небесами, что наши ангелы-хранители стали бездельниками! А вы, тетя Амели, не напускайте на себя излишнюю суровость. Мне кажется, у вас закваска настоящего главаря банды. Разве нет?

— Ну, может быть, и так!

И старая маркиза довольно рассмеялась…


Смех ее подействовал на Альдо как целительное снадобье. Подъехав к дому Кроуфордов, он почувствовал, что здравый ум и хорошая физическая форма ему очень пригодятся. Шотландский лорд с супругой жили на границе между дворцовым парком и Шеврлу[85], занимая старинный особняк, который некогда принадлежал управляющему королевской охотой. Стоявший рядом с прудом большой дом с толстыми стенами был возведен без архитектурных изысков и производил даже несколько суровое впечатление, которое сглаживалось роскошным английским садом с множеством розовых кустов и изумительными бархатистыми газонами. Интерьеры же заставляли подумать, что это некий новый Трианон, спрятавшийся за деревьями: все здесь было посвящено Марии-Антуанетте. Господствовали ее цвета — голубой, серый, золотой, меблировка словно была позаимствована из королевских покоев, хотя сам хозяин дома признавался, что некоторые ее предметы были всего лишь копиями. И сама королева присутствовала повсюду: на холстах, в бронзе, мраморе, терракоте, гипсе и серебре. Только портрет Леоноры — великолепный, но единственный — напоминал, что в этом доме есть и живая хозяйка.

Еще на пороге Альдо поразился тем, какая необычная атмосфера царила в большом зале, который прежде, несомненно, служил главной гостиной. Вечер был теплым, и сиявшая в сумраке Пастушья звезда[86]предвещала ясную ночь. Тем не менее все окна, за исключением двери-окна на террасу, были закрыты — и даже задернуты все доходившие до пола бархатные гардины королевского синего цвета. Кроме того, хозяева отказались от электрического освещения, заменив его, как на памятном празднестве у Элси Мендл, букетами из длинных белых свечей, зажженных в канделябрах с хрустальными подвесками. На шелковых коврах были расставлены большие фарфоровые вазы с охапками белых лилий, насыщавших воздух своим несколько приторным ароматом. Канапе, кресла и пуфики были затянуты серо-золотой парчой или голубым бархатом. В глубине часть зала была отгорожена занавесками. Два лакея-индуса в белых одеяниях и тюрбанах прислуживали приглашенным, которые беседовали почти шепотом, словно в святилище, и на это сразу обратил внимание Морозини, прибывший последним: Люсьену стоило больших трудов развернуть перед входом свой древний «Панар».

Фредерик Болдуин проводил гостя в зал, и навстречу ему двинулся Кроуфорд, опиравшийся на трость. Альдо на секунду показалось, что он ошибся веком. Шотландец сменил свой обычный смокинг на черный бархатный камзол с бриллиантовыми пуговицами и кружевным жабо. В таком виде он очень напоминал Калиостро, и Альдо едва удержался от искушения сказать ему об этом. Но у Кроуфорда было такое серьезное, даже удрученное выражение лица, что он просто пожал протянутую руку.

— Спасибо, что пришли! — прочувствованно сказал шотландец. — Ваше присутствие будет для нас неоценимо.

Альдо принес извинения за Адальбера, и хозяин повел его к своей жене. Сюрпризы продолжались: Леонора выглядела как юная девушка в простом, высоко подпоясанном платье из белого муслина, с очень скромным декольте, украшенном оборками, и с пышными рукавами, перевязанными голубой лентой чуть выше локтей. Ни единого украшения. Волосы также были стянуты лентой, и она отказалась от макияжа…

— Неожиданно, правда? — шепнула ему леди Мендл, рядом с которой он сел, поздоровавшись со всеми присутствующими. — Надеюсь, вы узнали платье, хотя и лицо должно быть вам знакомо.

— Мне кажется, что я его где-то видел, но…

— Добавьте соломенную шляпку со страусиными перьями и узлом из серого атласа — и вы вспомните один из портретов Виже-Лебрен: у меня есть копия, и вы, должно быть, обратили на нее внимание…

— Ах да… в самом деле! Но зачем…

— Тише! Сейчас вы все узнаете. Понаблюдайте за остальными! За исключением профессора, который почти тронулся умом и возвел королеву в ранг божества… А сейчас давайте помолчим: наш хозяин собирается держать речь!

Было ясно, что она, сохраняя достойный вид, откровенно забавляется ситуацией. Но это забавляло лишь ее одну! Мадам де Ла Бегасьер, не столько сидя, сколько скорчившись в кресле, страдальчески морщилась. Генерал насупился, как в самые дурные свои дни, и это явно тревожило его супругу. Мальданы держались по-разному: Оливье со скучающим видом потягивал шампанское из бокала, Клотильд теребила свое ожерелье и вглядывалась в каждую жемчужину так пристально, словно от этого зависела ее жизнь.

— Еще одно слово! — шепнул Альдо, бросив взгляд на занавешенную часть зала в глубине. — Ужин будет?

— Полагаю, да… но позже!

Кроуфорд, отойдя на мгновение, чтобы сказать несколько слов своему секретарю, вернулся к гостям, встал спиной к камину и кашлянул, прочищая горло.

— Дорогие друзья — полагаю, что перенесенные нами испытания позволяют мне назвать вас именно так, — мы подошли вплотную к ключевому эпизоду нашей драмы, и я надеюсь, что он не завершится трагедией: завтра вечером истекает отсрочка, предоставленная нам безумным убийцей…

— Я не считаю его таким уж безумным, — заметил Мальдан. — Он хочет получить королевские драгоценности, не заплатив ни гроша, и использует для этого все средства…

— Конечно, конечно, но прошу вас не прерывать меня! Итак, завтра вечером бриллиантовые украшения, принадлежащие князю Морозини и месье Кледерману, будут отданы в обмен на жизнь молодой девушки, с которой никто из нас не знаком…

— Я знаком с ней! — сказал Альдо, подняв палец, но Кроуфорд не обратил на это внимания.

— …обладающей очень скромным достатком и, судя по всему, не имеющей никакого отношения к трагическим событиям последних дней…

— О чем вы говорите! — усмехнулся Понан-Сен-Жермен. — Ее предком был презренный Леонар, которому доверилась королева, а он ее предал…

— Знаю, дорогой друг, знаю! — возразил Кроуфорд, начиная терять терпение. — Вы уже рассказали мне об этом! В любом случае несчастная девушка, несомненно, не ведает об этом прискорбном обстоятельстве и, следовательно, не понимает, что с ней случилось…

— Как бы не так! Я…

— Хватит! — взревел шотландец. — Я прошу вас не прерывать меня! Это просто неслыханно…

Вновь наступила тишина, и Кроуфорд продолжил:

— Чтобы прояснить ситуацию, я решил прибегнуть к духовной помощи, в которой мы крайне нуждаемся, и для этого с бесконечным благоговением воззвать к той, кто является самой сутью этого несчастного дела. — Голос его внезапно обрел мощь и торжественность. — С вашего согласия, с Божьей помощью и при содействии моей супруги Леоноры, которая является превосходным медиумом, мы попытаемся вступить в астральный контакт с королевой!

Игнорируя удивленные перешептывания, он поднял руку, и тотчас же синие бархатные занавеси в глубине гостиной раздвинулись, открыв большой, покрытый темно-красной тканью круглый стол на одной ножке и расставленные вокруг него стулья. Посредине возвышался серебряный подсвечник с одной зажженной свечой.

Кроуфорд взял жену за руку и, подведя к единственному креслу с подушками, усадил ее. Леонора не произнесла ни единого слова, и всем показалось, что она уже вошла в транс. Полузакрыв глаза и положив ладони на стол, она застыла в полной неподвижности…

— Я… я не уверена, что хочу в этом участвовать, — пролепетала мадам де Ла Бегасьер. — Такого рода… вещи меня очень нервируют…

— Тем самым вы принесете еще больше пользы, дорогая графиня… и я приношу вам свои бесконечные извинения, поскольку вы имеете право считать мое приглашение ловушкой, но если бы о спиритическом сеансе было объявлено заранее, боюсь, вы просто отказались бы принять мое приглашение…

— Вам легко говорить! Я умираю от страха…

— Нет, нет, не бойтесь, я буду рядом с вами, и все пройдет хорошо. Подумайте о том, что мы, возможно, получим ценные сведения! Потом, естественно, мы поужинаем… конечно, это будет весьма поздний ужин. Но, надеюсь, мы сядем за стол с радостью… У кого-нибудь есть возражения?

— Да нет, — сказал Альдо. — Ваша идея, возможно, не так плоха…

— Неужели вы верите в общение с духами? — удивленно спросил Мальдан.

— Мне довелось пережить два случая, которые могли бы убедить самого закоренелого скептика…

— Надеюсь, вы придете ко мне в гости, чтобы рассказать об этом, — прошептала леди Мендл. — Я обожаю подобные истории!

— Я тоже, — подтвердила генеральша де Вернуа, чей голос никто никогда не слышал. Решив однажды, что ее муж вполне успешно высказывается за них обоих, она так в это уверовала, что порой казалось, будто она засыпает во время любой беседы. Но сейчас она бодрствовала и воспринимала происходящее как упоительное приключение.

Все подошли к столу. Молодой Болдуин задернул занавески, чтобы свет из зала не проникал к нему, а потом уселся за стоявшую в углу фисгармонию, которую поначалу никто не заметил. Помещение освещала единственная свеча, отбрасывающая желтоватые блики на внимательные лица зрителей. По просьбе Кроуфорда они положили ладони на стол так, что кончики их пальцев соприкасались. Леонора, откинувшись на спинку кресла, закрыла глаза.

— Мы должны сосредоточиться, — прошептал Кроуфорд. — В этом нам поможет музыка…

Раздались звуки фисгармонии. Сначала они были еле слышными, потом постепенно усилились, и вскоре отчетливо зазвучала сдержанная мелодия, которая, на слух Альдо, зародилась где-нибудь в Хайленде[87]. Учитывая вкусы особы, дух которой предполагалось вызвать, это было забавно. Мария-Антуанетта вряд ли проявляла интерес к шотландскому фольклору. Впрочем, мнения Морозини никто не спрашивал…

Внезапно стол хрустнул, потом еще раз, и Альдо ощутил под пальцами легкую дрожь, словно он прикоснулся к спине некоего живого существа.

Почти сразу послышался ужасающе хриплый мужской голос. Но исходил этот голос из уст Леоноры:

— Холодно! Как же холодно!

Сидящие за столом невольно содрогнулись, не стал исключением даже иронически настроенный Мальдан. Казалось, будто в этом голосе заключены все муки мира. Кроуфорд, ставший распорядителем сеанса, спросил:

— Почему вам так холодно, брат? Мы собрались здесь, чтобы дать вам свет и тепло…

— Кто вы?

— Друзья, не сомневайтесь! Что мы можем сделать для вас? Молиться?

— Возможно… я так и не понял… О, как мне холодно! Вода… ледяная… Я… я не могу выбраться из нее!

— Вам нужно приблизиться к нашему пламени. Мы будем молиться, чтобы направить вас к нам, к нашему свету… Отче наш…

Глубокий бас придал неожиданное звучание самой древней из всех христианских молитв в устах этого человека, которого считали скептиком… Но никакого отклика со стороны незнакомца не последовало, и когда шотландец умолк, над столом вновь повисло молчание. Альдо ощутил, как дрожит касающаяся его пальцев рука мадам де Ла Бегасьер. Бедная женщина так испугалась, что было слышно, как у нее стучат зубы. Между тем Кроуфорд снова заговорил:

— Вы по-прежнему здесь, брат?

— Да… но я слышу вас все хуже и хуже… Вы удаляетесь… о, какая холодная вода…

Горестный голос постепенно слабел, превращаясь в шепот. Потом он окончательно пропал. Все увидели, как голова Леоноры бессильно упала на грудь.

— Дадим ей немного отдохнуть! — прошептал ее супруг. — Когда она входит в транс, невозможно предсказать, кто попытается воззвать к нам через нее. Тот человек, которого мы услышали, должно быть, умер, так и не узнав, что произошло, и ему не удается вынырнуть из этой черной дыры…

— Вы помните браконьера, который утонул в Большом канале позапрошлой зимой? — заметила леди Мендл. — Дело было вечером, стоял зверский холод, все замерзло, и олень, за которым он гнался, попытался спастись по льду. Но лед провалился под весом человеческого тела. Утром лесничие из парка обнаружили труп…

— Вы… вы думаете, это он говорил? — выдохнула мадам де Ла Бегасьер.

— Конечно, он! — раздраженно фыркнул Понан-Сен-Жермен. — Что будем делать дальше?

— Фредерик сыграет нам кантику[88], чтобы волны очистились. А потом мы попробуем вызвать ту, которую надеемся услышать. Я говорю «попробуем», так как подобный сеанс оказывает серьезное воздействие на жизненные флюиды нашего медиума. К несчастью, последствия всегда непредсказуемы…

Пока молодой человек играл «Стремлюсь к тебе, Господи», Альдо пришла в голову другая мысль.

— Быть может, лучше сыграть одну из любимых мелодий королевы? — предложил он. — Она любила петь и предпочитала романсы.

— Мне это кажется разумным, — поддержал его Болдуин из своего угла. — Предлагаю такую арию. — И он стал тихонько напевать мелодию «Нина, или Безумная от любви»[89].

Меланхоличный романс, который Мария-Антуанетта исполняла некогда под клавесин, при игре на фисгармонии обрел более драматическое звучание. Молодой Болдуин негромко запел. И все увидели, как Леонора, неподвижно сидевшая в кресле, внезапно выпрямилась, подняла голову и начала вторить молодому человеку, но вновь не своим голосом: это был тоненький, еще не поставленный голосок юной девушки или очень молодой женщины, которой явно нравилось петь, хотя она еще не слишком хорошо умела это делать. Освещенные неверным пламенем свечи слушатели застыли в изумлении: все распознали отчетливый немецкий акцент…

.Альдо, пристально наблюдавший за шотландцем и пытавшийся его понять, увидел, как лицо его расцвело от радости.

— Боже мой! Это она! Наконец-то… она! Песенка смолкла, музыка тоже. И хозяин дома, дрожа от волнения, спросил:

— Мадам… Ваше величество! Это вы?

Странный голос вновь стал напевать. За столом повисло почти осязаемое напряжение. Потом все услышали тот же голос, но осевший и наполненный безмерной печалью:

— Я пришла издалека… и шла так долго! Поторопитесь… я очень устала!

— Не поможет ли вам музыка? Мы хотим сделать все, чтобы вы чувствовали себя хорошо…

— Да, да, немного музыки! Чуть потише! Чего вы хотите от меня? Зачем вы меня вызвали?

— Мы хотим, чтобы королева развеяла наши сомнения. Здесь происходят ужасные события, погибают люди…

— Они должны были погибнуть! С ходом времени их вина только возросла… Я хотела, чтобы так и случилось… Пусть мне вернут мое достояние!

У Альдо уже давно чесался язык, и он спросил:

— Неужели Ваше величество по-прежнему нуждается в земных украшениях?

— Замолчите, несчастный! — возопил Кроуфорд. — Вы вспугнете ее… Мадам, мадам, соблаговолите простить…

— Это мое достояние! Мое достояние… мое достояние.

Голос, повторяя одну и ту же фразу, все больше слабел и удалялся…

— Мадам! — умолял Кроуфорд. — Мадам! Сжальтесь над нами, не уходите! Позовите ее, Фредерик! Играйте! Играйте то, что она любит!

Раздались томные звуки «Любовного наслаждения», но все было напрасно. Голова Леоноры вновь упала на грудь, руки обмякли на подлокотниках кресла. Казалось, она лишилась чувств, но дыхание ее было тяжелым.

— Вы уверены, что ей не нужна помощь? — робко осведомилась Клотильд де Мальдан. — Посмотрите, как она побледнела!

Кроуфорд встал, склонился над женой и обхватил ладонями ее лицо, шепча какие-то непонятные слова. Но Леонора по-прежнему не шевелилась.

— Мне нужно ее разбудить! Это становится опасным. Леонора! Леонора! Проснитесь! Вы меня слышите?

Ответа не последовало.

— Боже мой! Надо что-то сделать! Фредерик, помогите мне положить ее!

Но Леонора, по-прежнему не открывая глаз, вдруг забилась в кресле, словно ее пронзила острая боль. Яростно размахивая руками, она пыталась отогнать что-то, наводившее на нее страх и душившее ее. Из искривленных губ рвался жуткий вопль.

— Только не это! Сжальтесь, только не это! Я не хотела! Простите! Сжальтесь!

В ее внезапно открывшихся глазах полыхал ужас, она пронзительно завопила. Обезумевший Кроуфорд, казалось, не знал, что делать. Тогда вперед выступил секретарь. Точным, рассчитанным движением он дважды хлестнул Леонору по щекам.

— Вы с ума сошли! — воскликнул ее муж, бросаясь на молодого человека. — Вы же убьете ее, идиот!

— Нет! Ее нужно вернуть на землю! Смотрите! Она успокаивается!

Действительно, Леонора вдруг перестала кричать и соскользнула на пол. Фредерик встал перед ней на колени, а Кроуфорд в ужасе твердил, что она умерла.

— Нет. Она в обмороке! Надо отнести ее в спальню, чтобы она отдохнула. Напряжение было слишком сильным.

И, взяв молодую женщину на руки, он понес ее к двери. Леди Мендл устремилась за ним следом.

— Я помогу ей. Я дипломированная санитарка!

Они скрылись за дверью, а все остальные сгрудились вокруг Кроуфорда, который упал в кресло и пребывал, по видимости, в полном отчаянии. Мадам де Ла Бегасьер, склонившись над ним, пыталась его утешить, но он даже не замечал ее присутствия. Поднявшись так резко, что она едва не упала, он начал быстро мерить комнату шагами.

— Что случилось? — повторял он. — Что нам помешало? Впервые она ответила на мой призыв…

Альдо взял его за руку, чтобы успокоить.

— Не волнуйтесь, сэр Квентин! Думаю, вы можете быть удовлетворены, ведь вы сами говорите, что сегодня вечером она откликнулась. Вы уже пытались вызвать ее раньше?

— О да! Леонора вызвала многих людей из ее окружения, но королева оставалась недоступной! Это было изумительно… и потом все прервалось! Я не понимаю! Ничего не понимаю.

— Дорогой мой, — вмешался генерал, — когда приступаешь к таким вещам, надо быть готовым к неудачам. И даже к худшему!

— Верьте или не верьте, но я знаю, что делаю!

— В любом случае, — заметила Клотильд де Мальдан, — мне кажется, вы должны больше озаботиться состоянием вашей жены. Ей явно нездоровится…

Но шотландец отмахнулся от этого возражения, будто прогнал назойливую муху.

— О, это ерунда! Сейчас ей станет лучше, и она вообще обо всем забудет… В этом суть настоящего медиума: во время транса он теряет часть жизненной энергии… и часто это приводит к кризису, который может быть очень мучительным, но, с другой стороны, возрождает силы… Вот увидите, она спустится к нам такая же свежая и веселая, как в начале вечера…

— Кстати, по поводу вечера, — вмешался профессор, — я полагал, нас пригласили на ужин, да или нет?

Это прозаическое замечание окончательно избавило шотландца от лихорадочной нервозности. В глазах его вспыхнули искорки смеха, и он обвел взглядом всех присутствующих:

— Совершенно верно, дорогой друг, и мы сейчас сядем за стол. Прошу прощения, что приоритет был отдан духу. Дело в том, что медиум перед сеансом должен поститься несколько часов, но стол уже накрыт, и ужин ждет нас!

Он хлопнул в ладоши. Двое слуг задернули бархатные занавески, потом один из них, поклонившись гостям, провел их через большую гостиную к двойным дверям, распахнувшимся перед ним. Приглашенные увидели длинный стол, где два подсвечника из позолоченного серебра освещали хрустальные бокалы и приборы…

Клотильд де Мальдан порывисто взяла Альдо под руку.

— Плевать на протокол! — весело воскликнула она. — Я выбираю своим кавалером вас, дорогой князь!

Когда же они подходили к столу, добавила совсем тихо:

— Занятная эта история с постом! Не знаю, как вам, но мне известно, что медиумом можно стать, лишь сохранив девственность… Леонора вряд ли соответствует этому требованию!

— Я того же мнения, но наши хозяева, возможно, об этом не знают.

— Кажется, они не знают и правил приличия.

И, возвысив голос, молодая женщина спросила:

— Не знаю, должны ли мы ждать хозяйку дома, но леди Мендл, полагаю, стоило бы предупредить…

Кроуфорд покраснел.

— Вы правы. Я пошлю за ней.

Но как раз в этот момент леди Мендл появилась в сопровождении Болдуина, который проводил к ее месту слева от хозяина дома. Молодой человек что-то шепнул ему на ухо и удалился. На лице шотландца появилась широкая улыбка.

— Все хорошо! — провозгласил он. — Леонора уснула, и с ней побудет горничная. Подумаем же о себе, и еще раз прошу принять мои извинения!

Долгожданный ужин оказался превосходным. У Кроуфордов была изумительная кухарка, а сам лорд Квентин умел выбирать вина. За столом возникла очень доброжелательная, почти сердечная атмосфера. Альдо, почувствовав, что всем это необходимо, внес свою лепту и рассказал несколько забавных историй, связанных с драгоценностями. Он вступил в дружескую пикировку с Кроуфордом, чтобы привлечь к себе его внимание и заставить забыть о леди Мендл, которая не проронила ни слова с тех пор, как вернулась вместе с Болдуином из спальни Леоноры. Морозини готов был поклясться, что Элси сохраняла вежливую улыбку лишь благодаря великолепной выдержке и умению соблюдать светские условности. Она сидела прямо напротив него, и они много раз встречались взглядами.

Поэтому, когда было покончено с кофе, ликерами и сигарами, он подошел к ней.

— Вы приехали на машине, леди Элси?

— Конечно. Вы хотите, чтобы я вас подвезла?— Буду вам бесконечно признателен. Я отпустил шофера тетушки, не хотелось, чтобы он ждал здесь несколько часов, возраст у него преклонный, к тому же у меня не было сомнений, что кто-нибудь проявит ко мне милосердие.

Мальдан и Вернуа тут же предложили свои услуги, но Альдо с улыбкой отказался:

— Я не сомневался в вашей отзывчивости, но, признаюсь вам, сегодня меня пленили чары леди Элси. Дайте же мне возможность пережить приятные мгновения!

Подобно любой благородной английской даме, леди Мендл имела в своем распоряжении «Роллс-Ройс» со стеклянной перегородкой, отгораживающей пассажиров от водителя. И едва мощная машина выехала за решетчатые ворота старинного особняка управляющего королевской охотой, как Альдо взял быка за рога.

— Когда вы присоединились к нам в начале ужина, вы пытались — с большим талантом! — скрыть какое-то неприятное обстоятельство, но вид у вас был озабоченный. Вы и сейчас озабочены.

— Вы проницательны, дорогой князь!

— Вы окажете мне честь поделиться вашими тревогами со мной? Вы дружны с Адальбером, и вам известно, как тесно мы с ним связаны.

— Именно поэтому я без сомнений согласилась подвезти вас. Иначе мне пришлось бы прийти к вам в гостиницу…

— Что-то произошло, когда вы были в спальне леди Кроуфорд?

— Да. Когда мистер Болдуин положил Леонору на постель, казалось, она все еще не могла избавиться от терзавших ее кошмаров. Ей надо было помочь. Поэтому я послала молодого человека за горничной, которая ее раздела и укрыла одеялом. Сначала я подумывала вызвать врача, но острая фаза кризиса постепенно проходила. Наверное, под воздействием усталости. Тогда я попросила служанку сделать ей отвар из ромашки, а сама пошла в ванную комнату, чтобы заглянуть в аптечный шкафчик. Он был набит до отказа и, можете мне поверить, более подходил для какой-нибудь нелегальной аптеки, потому что я увидела одно наркотическое средство, которому там быть не следовало. Но это еще не все! Перебирая пакетики и пузырьки, я нашла коробочку, спрятанную под ватой и бинтами, которыми, в принципе, не так уж часто пользуются. Это было нечто вроде белого лакированного ларчика с надписью «яд». Слово, способное отпугнуть праздное любопытство… но только не мое. Я вынула этот ларчик и открыла его. Внутри были украшения…

— Что?

— Да-да, именно то, что вы услышали! Уточняю: бант для корсажа, усыпанный бриллиантами и изумрудами, — я бы отнесла его к XVIII веку! — и серьга.

— Одна?

— Да. Великолепная прозрачная «слеза» с синеватым отливом…


Глава 11

ВСТРЕЧА

Словно не веря своим ушам, Альдо повторил:

— Корсажный бант… и сережка… которая может быть только парой к исчезнувшей «слезе», в аптечном шкафчике? Но это невероятно!

— Вы полагаете?

— У этой женщины есть ожерелье с алмазными подвесками, которое Мария-Антуанетта получила в наследство от Марии-Жозефы Саксонской[90]. Она уже появлялась в нем, мы все были тому свидетелями. Ожерелье должно находиться где-то в ее спальне, потому что она, по словам мужа, не хочет с ним расставаться ни на минуту и не желает хранить его в сейфе. Зачем же прятать в аптечке то, что обнаружили вы?

— Ответ напрашивается сам собой: чтобы об этом не проведал муж! Не скрою, с этого момента мое мнение о чете Кроуфордов заметно изменилось! Хотя я давно их знаю… точнее, мне казалось, что я их знаю. Квентин обожает Марию-Антуанетту, в этом сомнений нет. Он принес в жертву этой страсти целое состояние. Сама идея «Магии королевы» принадлежит ему. К тому же выставка встретила такой благосклонный прием со стороны коллекционеров только потому, что он великодушно уступил Трианону почти всю свою коллекцию — за исключением ожерелья Леоноры.

— Когда надеешься на хороший улов, нужна серьезная приманка. Он прекрасно подготовил выставку в надежде на баснословный выигрыш. И получит его в самом ближайшем времени, ведь предоставленная нам отсрочка истекает сегодня вечером. Полночь миновала, наступил пятый день.

— Прежде я согласилась бы с вами, но мое сегодняшнее открытие меняет дело. Леонора не любит королеву, но драгоценности сводят ее с ума! Возможно, она просто манипулирует своим супругом и возглавляет преступную банду?

— Вы же видели, в каком состоянии она была сегодня вечером! Для такого рода штучек нужна очень устойчивая нервная система! К тому же я считаю ее глупой. И все, что мы сегодня наблюдали, показывает, какую власть имеет над ней муж. Он может усыпить ее и приказать ей все, что хочет…

— Если вы хотите знать мое мнение, его власть не так велика, как он думает. Только что Леонора чуть его не покинула, и он совершенно потерял голову: приступ ужаса — а это был самый настоящий криз! — не входил в программу…

Восхищаясь в душе ясным умом этой женщины, Альдо сдался.

— Вероятно, вы правы, хотя при нынешнем состоянии дел мы не можем знать это наверняка. Понятно, что ваше открытие дает нам возможность перейти в наступление. Что вы предлагаете?

— Вести себя так, словно ничего не случилось, и держать в тайне то, что я вам рассказала, пока нам не вернут малышку Отье.

— Возможно, она находится совсем рядом. Дом у Кроуфорда большой, старинный: там есть множество местечек, где можно спрятать человека. Не говоря уж осаде…

— Я тоже об этом думаю! — вздохнула леди Мендл. — Пока ее жизнь в опасности, у нас связаны руки… Но вот вы и добрались, дорогой князь, — добавила она, когда машина беззвучно остановилась перед освещенным входом в гостиницу. — Желаю вам спокойной ночи и хорошего сна. Сейчас это самое разумное, что можно сделать.

Вернувшись к себе, Альдо увидел, что Адальбер курит сигару, развалившись в кресле и положив ноги на низенький столик рядом с вазой, в которой стояли белые пионы.

— Ну что? Как прошел этот ужин?

— Необычно, в некотором смысле даже безумно, но зато очень познавательно. Элси Мендл обнаружила алмазную «слезу» и еще одно украшение королевы в аптечном шкафчике…

Ошеломленный Адальбер снял ноги со стола, а сигару забыл в пепельнице.

— Как же ей удалось порыться в аптечке?

— Сейчас расскажу. А что у тебя?

— Скажем так, я не зря потратил время, но это пустяки в сравнении с тем, что узнал ты.

В точном, но не лишенном поэзии рассказе Альдо странный вечер приобрел экстравагантные очертания. Продолжая говорить, Морозини наблюдал за своим другом и готов был держать пари, что угадал его наиболее вероятную реакцию… Так и произошло!

— Скажи-ка, дружище, — произнес Адальбер, чуть не облизываясь в радостном предвкушении, когда рассказ был завершен, — ты случайно не отметил каким-нибудь дальним уголком своего сознания, каковы нравы и обычаи в этом замечательном доме, каким образом можно в него проникнуть? Мне кажется, я с большим удовольствием познакомился бы с ним… детально!

Альдо засмеялся.

— Я мог бы поставить свой фамильный дворец против горстки вишен, что ты предложишь мне пойти туда и использовать все твои таланты. Мы подумаем об этом позже! Теперь твоя очередь. Ты что-нибудь нашел?

— Кучу бумаг, карт, книг, заметок, окурков и начало — весьма многообещающее, поскольку написано уже шестьсот тридцать две страницы! — полной истории Марии-Антуанетты, призванной доказать святость королевы-мученицы. Все покрыто пылью и засыпано крошками табака. И еще кое-что, — добавил Адальбер, вынув из кармана листок бумаги. — Это не оригинал. Пришлось сделать копию, потому что он может хватиться этого списка.

Это был перечень членов ассоциации. Таковых насчитывалось около семидесяти, и имена их большей частью ничего не говорили Альдо, если не считать покойного маркиза дез Обье, которого профессор не успел вычеркнуть. Зато одно имя было подчеркнуто — некий Сильвен Делоне.— Ты подчеркнул имя или так было в оригинале? — спросил Альдо.

— Да, я. Тебе это имя ни о чем не говорит?

— Возможно… Дай мне подумать!

— Не стоит труда: так зовут кузена Каролин. Тот самый, знаешь ли, о котором она ничего не знала, когда мы познакомились, и который тем не менее писал ей прекрасные письма из Буэнос-Айреса, откуда никогда их не отправлял. Если ты забыл, это дурной знак: ты переутомился!

— Ничего я не забыл! Тут и адрес есть: улица Бон Авантюр[91], дом десять! Не адрес даже, а целая программа! Не наведаться ли нам туда?

— Уже сделано. Я пошел туда сразу после Понан-Сен-Жермена. Дом в развалинах. Похоже, там был пожар…

— Значит, надо расспросить старого безумца.

— Под каким предлогом? Сообщив ему, что я обшарил его берлогу, пока он отсутствовал?

— Нет, конечно! Но мы можем поручить это План-Крепен, раз уж она состоит членом этого общества… Ты же видел, ее имя вписано последним. Значит… -…значит, займемся этим завтра. А сейчас я страшно хочу спать! Спокойной ночи!

И Адальбер, зевнув так, что чуть не свернул себе челюсть, оставил Альдо предаваться размышлениям, которые заняли почти весь остаток ночи. Лишь около пяти утра Морозини погрузился в сон, полный самых абсурдных кошмаров. И проснулся в поту от стука в дверь: грум принес ему записочку на маленьком серебряном подносе.

— Срочное послание для его превосходительства, — возвестил мальчик. — Привез полицейский на велосипеде!

Это было письмо от комиссара Лемерсье. Или скорее — учитывая стиль! — вызов. Морозини просили явиться в Малый Трианон в полдевятого вечера, имея при себе пропуск. Далее следовали другие инструкции без единого вежливого слова. Хорошим манерам Лемерсье был явно не обучен.

Альдо заключил, что комиссар получил какие-то известия от похитителя и что ему предстоит дать официальное разрешение от лица владельцев — его самого и Кледермана — использовать их драгоценности для выкупа. Лемерсье требовал, чтобы он пришел один и, сверх того, сохранил предстоящее свидание в полной тайне даже от членов комитета.

— Я думаю, — проворчал Адальбер, — что некоторые члены означенного комитета знают об этом деле гораздо больше нас!

— Ты имеешь в виду Кроуфорда?

— Естественно. Твой вчерашний ужин кажется мне ловко разыгранной комедией, призванной убедить всех в его полной невиновности.

— Ты забываешь о недомогании Леоноры. Поверь мне, это не было театральной постановкой!— Возможно, случилось что-то непредвиденное, я даже уверен в этом, иначе леди Мендл не имела бы возможности обследовать ванную комнату. В любом случае история становится все более запутанной…


В четверть девятого Альдо, в смокинге и с сигаретой в руке, вышел из гостиницы, где в самом разгаре шла подготовка к ужину, и неторопливым шагом человека, вышедшего подышать свежим воздухом, прежде чем отправиться на очередную вечеринку, проследовал к калитке, ведущей в парк. Бесшумно притворив ее за собой, он скрылся в тени деревьев, чтобы подойти к Трианонам незаметно. Следуя полученным инструкциям, он сказал тетушке Амели и Мари-Анжелин, что собирается поужинать вдвоем с леди Мендл. Те ничего не заподозрили и согласились отпустить его тем более охотно, что Адальбер остался с ними.

В этой одинокой прогулке по пустынному парку, таинственному очарованию которого нисколько не мешали голубоватые вечерние тени, была своя прелесть. Альдо так любил погружаться в прошлое, что его даже обрадовало, хотя и несколько удивило, требование прийти без сопровождения. Сам он полагал, что присутствие еще двух-трех членов комитета было бы вполне уместным при передаче драгоценностей комиссару Лемерсье. Другой причины для вызова и быть не могло. Но он никого не встретил, пока не подошел к маленькому замку. Ни одного сторожа или полицейского. И только у входа он заметил человека, который терпеливо ожидал кого-то за рулем черной машины.

Второй расхаживал по коридору замка, освещенному плафоном из позолоченной бронзы. Увидев Альдо, он тут же спросил:

— Вы месье Морозини?

Вместо ответа Альдо предъявил свой пропуск.

— Поднимайтесь! Вас ждут в будуаре.

И Альдо направился к мраморной лестнице. Наверху он с каким-то странным волнением прошел через едва подсвеченные гостиные, в которых все напоминало о королеве, а манекены в платьях и их тени создавали ощущение какой-то нереальной жизни. Инстинктивно он умерил звук своих шагов, быть может, в надежде что-то расслышать. Разве не говорил ему Кроуфорд, что в Трианоне появляются призраки? Альдо вполне был готов присоединиться к его мнению.

Как и значилось в полученных им инструкциях, он нашел Лемерсье у витрины, теперь наполовину пустой. Зеркала, которые Мария-Антуанетта велела поставить, чтобы сделать непроницаемой для взглядов посторонних свою любимую комнату, были сдвинуты, и в них многократно отражались фигуры обоих мужчин на фоне старинной мебели.

— Вы точны!

— Для меня это вполне естественно. Где все остальные?

— Какие еще остальные?

— Другие члены комитета: Кроуфорд, Мальдан, Вернуа. Они должны присутствовать при передаче драгоценностей в ваши руки…— Драгоценности уже у меня, — ответил комиссар, показывая на сафьяновый портфель, стоящий на столике с вогнутыми ножками. — Извольте проверить!

Альдо, не удостоив комиссара ответом, щелкнул замочком и вынул два знакомых ему потертых футляра синей кожи, с монограммой королевы, и третий, гораздо более новый, который он открыл с раздраженным возгласом:

— Что это означает? Ожерелье графини Хантингдон лежало в витрине рядом с нашими украшениями, но о нем речи не было.

— Напротив. Я вам не говорил, но похититель прислал еще одно письмо, в котором потребовал, чтобы это ожерелье мы присоединили к первым двум.

— И у вас есть согласие владельца?

— Гм… нет! Я попытался позвонить графине, но она уехала к своей дочери в Индию до конца года.

— Надо было попросить ее адрес, телеграфировать ей! Возможно, Индия для вас и находится на краю света, но англичане все-таки установили там современные средства связи…

— Я так и поступил, но ответа не последовало. Я даже в посольство обратился. Безрезультатно! А время играет против нас: мне нужно было принять решение до того, как истечет срок ультиматума. Естественно, мы приложим максимальные усилия, чтобы как можно быстрее схватить этого демона и вернуть драгоценности, но пока вам придется отдать все три футляра…

— Мне? При чем тут я? Вы получили разрешение использовать для выкупа драгоценности — мои и моего тестя. Вам не кажется, что этого достаточно?

— Я сам так думал… пока не получил последние инструкции: вы и только вы один должны произвести эту операцию — драгоценности в обмен на мадемуазель Отье. У Сент-Антуанских ворот вас ждет машина… Я очень огорчен, но другого выхода у нас нет.

— Огорчены? По вашему поведению этого не скажешь. С сегодняшнего утра у вас было достаточно времени, чтобы предупредить меня…

Терпение Лемерсье иссякло еще и потому, что он прекрасно сознавал, какую скверную роль его заставили играть.

— В том-то и дело, что нет! — завопил он. — О том, что именно вам надлежит передать драгоценности, мне сообщили только час назад. До этого момента речь шла исключительно о том, что вы должны дать мне разрешение забрать эти чертовы украшения!

— Если бы здесь были только мои камни, я бы не возражал, но передавать жемчужное ожерелье графини Хантингдон я отказываюсь!

— Тогда вам не отдадут мадемуазель Отье. Шантажист категоричен: или все, или ничего! Выбор за вами!

— Что-то здесь не сходится. Раз мы так бессильны, почему у нас не потребовали также диадему леди Крейвен и ожерелье герцогини Сазерленд?

— Я прочитал в каталоге, что Мария-Антуанетта никогда не носила эти украшения, потому что некоторые их камни изначально находились в пресловутом ожерелье, украденном графиней де Ламот. Должно быть, это связано с какими-то сентиментальными соображениями королевы. Он был прав, сомневаться не приходилось, и Морозини, взбешенный тем, что его разбили на собственной территории, пришел в еще большее раздражение. Кроме того, он знал, что споры ни к чему не приведут: теперь от него одного зависит жизнь мадемуазель Отье. Чертовски неприятная ситуация…

Закрыв футляры, Альдо вновь положил их в сафьяновый портфель.

— Хорошо! — спокойно сказал он. — Вы победили! Если я не вернусь, надеюсь, вам удастся оправдаться перед моей семьей… А также перед Скотланд-Ярдом! Не хотелось бы мне быть на вашем месте!

— Подумать только, какой драматизм! Сразу видно, что вы итальянец! Вы совершенно ничем не рискуете! Вам нужно только передать портфель и забрать девушку. Это мог бы сделать первый встречный дурачок…

— Почему же вы сами этого не делаете? И я не итальянец, зарубите это себе на носу!

— Да? А где находится Венеция? Неужели в России?

— В Венето[92]! В этом вся разница. Мы по-прежнему Светлейшая Республика Венеция и не желаем иметь ничего общего с фашистской Италией! Если вы это усвоили, объясните мне наконец, что я должен делать…

— Взять портфель и отправиться к Сент-Антуанским воротам. Я буду сопровождать вас.

— Какая честь для меня! Вы слишком великодушны!

Мужчины спустились по лестнице и сели в машину, которая тут же рванулась с места. Ехать было недалеко — всего пятьсот метров. У Сент-Антуанских ворот к ним подошел сторож и, Прежде чем открыть перед ними решетку, вручил комиссару ключи зажигания от другого автомобиля.

— «Ситроен» стоит слева, под деревьями, — сказал он.

— Кто передал вам ключи?

— Мужчина, одетый как мотоциклист: большие очки, кожаные куртка и штаны, каска, перчатки. Он сказал, что все необходимое находится внутри, и тут же ушел. Через пару секунд я услышал, как он заводит свой мотоцикл, который затем направился в сторону города.

— Очень хорошо. Открывайте! Потом можете идти спать. На сегодня все закончено!

Как и было сказано, под деревьями стояла самая обыкновенная машина серого цвета, с погашенными фарами, развернутая в направлении Сен-Жермен-ан-Лэ. На водительском сиденье лежали электрический фонарик и свернутая дорожная карта… На ней были поставлены два красных крестика. Поверх стрелки, указывающей на первый из них, было написано: «Вы находитесь здесь», вторая была направлена на перекресток между Роканкуром и Байи. Лемерсье с ухмылкой переписал все данные в блокнот.

— Как мило, что он так точен!— Размечтались! Я был бы очень удивлен, если мой путь завершился бы здесь, так и не начавшись, — отозвался Альдо, пожав плечами. — Не сомневайтесь, что он принял все меры предосторожности!

— А вы не принимайте меня за умалишенного! Я вижу это по вашему лицу! Берите портфель и поезжайте!

Альдо сел за руль, поставив портфель рядом с собой, включил фары и тронул машину с места под напутственный возглас «Удачи!», который показался ему не слишком искренним… В любом случае он уже не нуждался в подбадривании. Стоило ему ввязаться в эту авантюру, как старый демон приключений овладел им и стал нашептывать, что его роль не ограничится передачей драгоценностей, как слишком поспешно заключил полицейский» не отличавшийся большим воображением…

Эта вылазка напомнила ему другую, которая случилась несколько лет назад совсем недалеко отсюда. Он вновь увидел, как сидит за рулем великолепного «Роллс-Ройса», принадлежавшего Эрику Фэррелсу, и везет с собой знаменитый сапфир — в качестве выкупа за женщину, которую он тогда любил. Странная это была заложница, а закончилось все еще более странным образом[93]! На сей раз он был спокоен, хотя он признавался самому себе, что небезразличен к красоте Каролин. Но в драме, которая разыгрывалась сегодня вечером, не ощущалось прежней остроты. В сущности, этим он был обязан Полине: это из-за нее угас, не родившись, один из тех огненных порывов страсти, от которых его не вполне исцелила Лиза и за что он, сохраняя неизменными чувства к жене, все же постоянно корил себя. Правда, в данном случае лекарство оказалось опаснее болезни. Воспоминание о ночи с Полиной продолжало жить в его душе… если он вообще когда-нибудь сумеет забыть эту ночь. Самое ужасное состояло в том, что он не испытывал никаких сожалений, кроме одного — что ему придется отказаться от Полины навсегда. Испытывал ли он угрызения совести? Очень и очень слабые!

Продолжая философствовать, Альдо вел машину вперед. На дороге в Сен-Жермен народа было немного, а когда он повернул к рощам, где находился отмеченный на карте перекресток, стало совсем безлюдно. Он увидел три небольших дома и заправку, которая, впрочем, была закрыта. Какой-то мужчина в рабочей одежде и каскетке вступил в желтый круг света от автомобильных фар. Лицо у него было наполовину закрыто темным платком, в руке блеснул пистолет. Сделав Альдо знак следовать за ним, он углубился в садовую аллею с деревянным барьером. В самом конце ее стоял сарай, куда Альдо было приказано въехать. Он поставил машину возле грузовичка с брезентовым кузовом. Задние двери автомобиля были открыты.

— Выходите! — приказал человек в каскетке. — Возьмите портфель и поднимайтесь! — добавил он, указав пистолетом на грузовичок.

Ничего не оставалось, как подчиниться. Альдо забрался в кузов и сел на железный пол, загроможденный банками с краской и прочим малярным материалом.

— Я бы предпочел продолжать путь в легковой машине, — сказал он со вздохом. — Там гораздо удобнее.— Возможно, но из кузова вы не сможете ничего разглядеть. Располагайтесь где хотите и ведите себя спокойно!

Действительно, когда двери закрылись, стало совершенно темно. Альдо нащупал местечко между двумя банками, от которых мерзко пахло льняным маслом, и стал печально размышлять о том, что после этой поездки его смокинг придет в полную негодность. Опасение легкомысленное, но, по крайней мере, позволявшее не слишком задумываться о куда более неприятных перспективах. Дело принимало скверный оборот, хотя иного ожидать было трудно. На войне как на войне! Только простак мог бы так четко указать место обмена, поэтому использование других транспортных средств выглядело вполне логичным. Когда грузовичок тронулся, Альдо взмолился, чтобы путь не оказался слишком долгим. Дорога была проселочной, и на ухабах малярные принадлежности разлетались по всему кузову.

— Я выйду отсюда в лохмотьях и в синяках, не говоря уж о запахе краски! — проворчал он, когда на ноги ему свалилось несколько банок, видимо поставленных друг на друга.

Ему повезло, что тара оказалась полупустой, поэтому контакт с ней оказался не таким уж болезненным. «Надеюсь, они подберут мне что-нибудь другое, когда я повезу назад Каролин…»

К счастью, вскоре грузовичок выехал на асфальтированную магистраль, и толчков стало заметно меньше. Альдо воспользовался этим, чтобы устроиться в более надежном месте, как можно дальше от задних дверей.

Привалившись к стене кабины и подтянув колени к груди, он прижал драгоценный портфель к животу.

Грузовичок ехал какое-то время, показавшееся Альдо бесконечным. Наверняка больше часа прошло, прежде чем они свернули на другую дорогу — опять проселочную, если судить по бешеной скачке банок с краской. Наконец все стихло, и грузовичок остановился. Кто-то открыл задние двери и направил прямо в глаза Морозини свет мощного электрического фонарика.

— Выходите! — приказал чей-то грубый голос, которого он еще не слышал. — Но сначала передайте мне драгоценности!

Из пучка света вынырнула рука в кожаной перчатке. Альдо протянул портфель ручкой вперед, одновременно разминая ноги, затекшие от неудобной позы в этой колымаге.

— Вы не могли бы погасить фонарь? Вы меня просто ослепили!

— Почему бы и нет!

Фонарь погас, но Альдо не смог насладиться вернувшейся темнотой. Последовал удар каким-то тяжелым предметом по затылку, и в глазах у него все померкло: он провалился во мрак, но это не было мраком ночи…

Отправив Альдо в опасное путешествие, Лемерсье вернулся в свой кабинет и обнаружил у дверей группу ожидающих его посетителей: Адальбера, Кроуфорда, Оливье де Мальдана и генерала де Вернуа. По выражению их лиц было понятно, что обмена любезностями не последует. Верный хорошо известной тактике, комиссар атаковал первым:— Что означает ваше присутствие здесь? Вы теперь встречаетесь друг с другом у моей двери?

— Мы не договаривались об этом. Просто мы все пришли сюда одновременно, — объяснил Адальбер.

— И чего же вы хотите?

— Объяснений! — проворчал Кроуфорд. — Сегодня вечером истекает срок ультиматума, а вы вызвали только князя Морозини, хотя мы были вправе надеяться, что нас хотя бы проинформируют!

— Потому что вы члены комитета? Так вот, месье, я не сделал этого по одной-единственной причине: около восьми вечера мне был дан приказ по телефону, что только Морозини как собственник одного из украшений и доверенное лицо второго владельца должен явиться в Малый Трианон, чтобы получить их от меня и отправиться на встречу, назначенную бандитом-похитителем. И мне запретили предупреждать кого бы то ни было…

— Он будет производить обмен? — изумился Адальбер. — Один?

— А вы чего ожидали? Что похититель велит привести вас всех, в нательных рубашках и с веревками на шеях, как граждан Кале[94], чтобы вы передали ему драгоценности на подушечке? — рявкнул комиссар, с удовольствием позволив себе разъяриться. — Насколько мне известно, я вам не подчиняюсь! Позвольте мне делать свое дело так, как я его понимаю!

— Никто и не думает мешать вам, — сказал Мальдан примирительным тоном, — но вы должны понять, что мы беспокоимся… Каким образом должен произойти обмен?

Комиссару было трудно избежать ответа на этот вопрос. Он крайне неохотно дал необходимые пояснения, которые лишь усилили тревогу его гостей.

— Когда Морозини уехал? — спросил Кроуфорд.

— Он сел за руль машины в начале десятого.

— Значит, два часа назад, — заметил Адальбер, посмотрев на часы. — Остается узнать, как далеко ему пришлось ехать. Вы говорите, на карте был указан перекресток нескольких дорог?

— Я сразу послал туда инспектора Бона, но он ничего не обнаружил.

— Вы должны были ожидать этого. Вам следовало подумать, что встреча состоится в другом месте. Вы хотя бы записали номер «Ситроена»?

— За кого вы меня принимаете? — вспылил Лемерсье. — Я даже знаю, кому принадлежит машина, и вы будете смеяться…

— Вряд ли вам удастся рассмешить меня!

— Вашей председательнице, любезнейшей мадам де Ла Бегасьер! Вы довольны?

— Еще бы! — вздохнул расстроенный Мальдан. — Иначе говоря, нам остается только ждать…

— В таком случае окажите мне любезность и подождите где-нибудь в другом месте! Здесь вы мне мешаете! Я сообщу вам, как только появятся новости.

— Пойдемте ко мне! — предложил Мальдан. — Я живу совсем рядом и, поскольку сегодня ночью все равно никто не сможет спать, предлагаю сыграть в бридж. Нас как раз четверо, и мы хоть немного отвлечемся…

Адальбер сделал гримасу, выражающую сомнение, но возражать не стал: все равно это было лучше, чем бесцельно кружить по своей спальне. Оставалось только надеяться, что в самом скором времени партия будет прервана. И он последовал за остальными, задержавшись лишь для того, чтобы связаться по телефону с гостиницей «Трианон-Палас». В оставленном для мадемуазель дю План-Крепен послании он просил ее позвонить к Мальданам, чтобы узнать последние новости, которыми она может поделиться с маркизой де Соммьер, но только в гомеопатических дозах: если ночь окажется слишком долгой, старую даму не следует волновать — разве что в случае крайней необходимости.

Позднее Адальбер вспоминал эту партию в бридж как сущий кошмар. Никогда он не играл так плохо, хотя в обычное время был довольно сильным игроком. Он проигрывал все, что ставил, и просил прощения у своих меняющихся партнеров. Хуже всего пришлось Кроуфорду: каждый раз, когда Адальбер видел перед собой шотландца, ему хотелось спросить, каким образом одна из знаменитых «слез» Марии-Антуанетты попала в коробочку с надписью «яд» из аптечного шкафчика Леоноры. Он не делал этого только исходя из соображения, что Кроуфорд, возможно, знает об этом не больше его самого, но искушение было слишком велико. По мере того как ползли стрелки на элегантных напольных часах — память о дворце, где расцвели многообразные таланты Пьера Карона де Бомарше[95], — росла его нервозность, неотделимая от тревоги. В конце концов он не выдержал и, бросив карты, начал в волнении расхаживать по комнате.

— Прошу вас извинить меня! — сказал он, закурив сигарету и выдохнув дым вместе со словами. — Вы наверняка заметили, что сегодня ночью я ни на что не гожусь!

— Вы хотите сказать, сегодня утром! — заметил Оливье де Мальдан, подойдя к окну и раздвинув портьеры на окне, за которым занимался самый лучистый из всех рассветов. — Пять часов, господа. Что до вашей игры, дорогой друг, она была не такой плохой, как вам кажется, и по очень простой причине — все мы играли хуже некуда… Расчетов производить не будем, поскольку я вовсе не уверен, был ли это бридж или черт знает что. Ах, Клотильд, вы всегда обо всем подумаете! — обратился он к жене, вошедшей в этот момент в сопровождении слуги, который нес поднос с плотным завтраком. — Даже о том, что нам нужно подкрепиться. Как же вам удалось так рано встать?

— Потому что я и не ложилась, — ответила она и накрыла стол для бриджа белой скатертью. — Пора вам добавить что-нибудь более существенное к содержимому этих сосудов, — добавила она, имея в виду стоящий на консоли старинный бар и две опустевшие за несколько часов бутылки. — Я хотела подать вам луковый суп, но это блюдо как-то не подходит к столь напряженному моменту. Так что же, кофе с молоком или шоколад? Выбирайте сами! А я вас оставляю!

Все, что она им предложила, выглядело так аппетитно, что они вновь расселись за столом. Адальбер был особенно ей признателен. Он чувствовал себя как напуганный ребенок, которого взяла за руку добрая фея, чтобы одарить его дружбой и поддержкой. Какое-то время они ели в тишине, опустошая корзинки с круассанами, молочным печеньем, булочками и сконами[96]. Последние — явно в честь шотландца!

Наконец генерал, отставив пустую чашку и промокнув усы платком, сказал:

— Вы не находите, что для обмена все это длится слишком долго? Я начинаю бояться худшего, гром и молния!

— Я начал этого бояться уже давно! И этот чертов комиссар не звонит! Я готов вновь пойти к нему!

— Ничего это не даст, вы только еще раз убедитесь в том, какой у него скверный характер! — сказал Кроуфорд, поморщившись от боли, потому что у него заболела хромая нога. — Делайте что хотите, а я возвращаюсь домой! Вы расскажете мне, чем закончится эта история!

Он встал и потянулся за своей тростью, но Адальбер вскочил одновременно с ним и преградил ему дорогу.

— Мне кажется, вы знаете об этой истории несколько больше, чем мы все. Быть может, вам известно и чем она закончится?

— Мне? Какая муха вас укусила? Объясните, каким небесным озарением я будто бы знаю обо всем этом больше, чем вы?

— Небесам здесь делать нечего. Лучше объясните нам, как…

Его прервали яростные звонки во входную дверь. Через мгновение перед ними возник побелевший от злости комиссар Лемерсье, глаза его гневно сверкали. Ни с кем не поздоровавшись, он пошел прямо на Видаль-Пеликорна.

— У меня и раньше были основания подозревать вас, — прорычал он, — а теперь извольте сказать мне, куда скрылся ваш блистательный друг?

— Вы совсем рехнулись? Что на вас нашло? Ведь это вы послали его на встречу с шантажистом — возможно, и на гибель — и не соизволили даже сообщить нам об этом!

— С меня довольно вашего вранья, приятель! Не разыгрывайте оскорбленную добродетель. Если вы не ответите на мой вопрос… и немедленно, я заставлю вас заговорить!

— Каким образом? Пытая испанским сапогом, водой или раскаленным железом? Бездарь! Если с Морозини что-нибудь случится…

Не помня себя от ярости, он занес кулак над комиссаром. Оливье де Мальдан, стремительно бросившись вперед, встал между обоими и удержал Адальбера.

— Нет! Прошу вас, успокойтесь, друг мой! Вы потом будете сожалеть! А вы, комиссар, извольте объясниться. Если вы случайно забыли, напоминаю вам, что вы в моем доме.

— Объясниться? — презрительно фыркнул полицейский. — Пожалуйста, если вам так хочется! Ваш ироничный приятель так и не явился на встречу! Похититель по-прежнему ждет его.

— Что вы говорите?

— Чистую правду! Князь Морозини, этот знатный вельможа и образчик всех добродетелей, преспокойно смылся с доверенными ему драгоценностями! На той самой машине, в которую я лично его посадил! Что вы на это скажете? Ха-ха-ха!

Адальбер, вновь потеряв голову, схватил его за горло.

— Скажу, что таких безумцев земля еще не носила! Вы понимаете, что Морозини или погиб, или захвачен бандой убийц, а вы, болван из болванов, явились сюда, чтобы обвинять его в воровстве! Ненасытный бандит нашел способ потребовать дополнительный выкуп! Сейчас вы у меня получите…

На этот раз потребовались совместные усилия Мальдана и генерала, которые едва оторвали Адальбера от его полупридушенной и оттого еще более разъяренной жертвы… С некоторым трудом удалось восстановить подобие спокойствия, хотя оба противника, очевидно, желали иного: один — немедленной и скорой расправы с полицейским, второй — заключения своего врага в какой-нибудь подземный застенок и неминуемого суда над ним. Но когда каждого из них водворили в кресло под охраной двух стражей, пришлось вернуться к дипломатическим методам. Переговоры взялся вести Оливье де Мальдан:

— Я всегда полагал, господа, что откровенный и искренний обмен мнениями приносит больше пользы, чем кулачные бои. Возможно, я не прав, но меня уже не переделаешь, и мне никогда не удастся забыть то, что чему меня научили и на улице Сен-Гийом[97], и на набережной Орсэ…

— Покороче не можете? — рыкнул Лемерсье. — У меня много работы!

— У нас тоже! Итак, я буду краток! Каким образом вы собираетесь внушить нам, комиссар, что князь Морозини сбежал с украшениями, из которых одно принадлежит ему самому, а второе — его семье…

— Это не одно и то же. Я навел справки: коллекция Кледермана принадлежит к числу крупнейших в Европе, и ничто не доказывает, что ваш Морозини сумеет заполучить ее!

— Наследницей является дочь! — проскрежетал Адальбер. — А кто говорит дочь, тот…

— … предполагает, что она может и развестись! Кроме того, есть еще великолепное ожерелье, которое так любила и так часто носила королева, а этим украшением нельзя завладеть иным способом, кроме как…

— Украсть его? — заорал Адальбер, в плечи которого тут же вцепились Кроуфорд и Вернуа. — Вы что, хотите пригвоздить меня к этому креслу до самой смерти? Клянусь вам, этот бездарный тупица не ускользнет от меня, и я все равно задам ему хорошую трепку, будь он хоть трижды полицейский!

— Открытые угрозы должностному лицу при исполнении служебных обязанностей? — осклабился Лемерсье. — Вы только усугубляете свое положение!

— Если бы знали, как мне на это наплевать! Вместо того, чтобы так наивно доверяться словам мошенника, который нашел еще один способ прикарманить побольше драгоценностей, вы бы лучше спросили себя, что могло случиться с Морозини. А с ним, очевидно, что-то случилось, готов спорить на что угодно!

— Как это правдоподобно!

— Гораздо более правдоподобно, чем воображать, будто он мчится неведомо куда, оставив несчастную девушку в лапах похитителя-садиста, который непременно отыграется на ней! Если вы способны хоть на мгновение поверить, что он совершил подобную гнусность, значит, вы оскорбляете его, а я никогда этого не допущу!

— Когда я докажу, что прав, вам придется это допустить!

— Чем искать несуществующие доказательства, было бы полезнее начать розыски Морозини. Но если вы найдете только труп, вам от меня никогда не отделаться! Впрочем, я сам тотчас займусь поисками.

И Адальбер, вскочив на ноги так быстро, что его не успели удержать, ринулся к выходу. Не попрощавшись, он выбежал из дома и устремился к гостинице, где быстро привел себя в порядок, предупредил Мари-Анжелин о том, что происходит, но отказался входить в детали, полетел вниз по лестнице, ворвался в гараж, прыгнул в машину и на бешеной скорости помчался в Париж.

Через сорок пять минут он поставил машину перед домом номер 36 на набережной Орфевр и через переговорное устройство попросил разрешения встретиться с дивизионным комиссаром Ланглуа…

Несмотря на все свое нетерпение, он готовился к объяснениям, к просьбе подождать. Но его сразу провели в кабинет, очень похожий на тот, что ему уже доводилось видеть: повысившись в звании, Ланглуа опустился двумя этажами ниже, но новый офис, более просторный и лучше обставленный, чем предыдущий, был почти так же завален бумагами и папками.

Когда Адальбер вошел, полицейского там не было, и он на мгновение усомнился, туда ли попал, но три детали его успокоили: яркий ковер на паркете (на сей раз навощенном!), фотография комиссара Ланжевена, которого Ланглуа бесконечно почитал, и вазочка с васильками и ромашками на краю внушительного министерского стола, очень удобного для работы, но лишенного и тени изящества. Не прошло и двух минут, как в кабинет буквально влетел его хозяин. Как всегда, безупречно одетый — костюм в серую клетку, галстук в тон и бутоньерка с васильком, — но явно обеспокоенный Ланглуа протянул посетителю ухоженную руку и предложил кресло.

— Вы приехали из Версаля, и у вас дурные новости, — сразу объявил он.

— Это еще слабо сказано: Морозини исчез, а ваш Лемерсье обвиняет его в краже, а потом, наверное, повесит на него убийство. Тот еще субчик!

— Прежде всего успокойтесь! Вы еще не остыли. И заметьте, кстати, что Лемерсье вовсе не «мой». Расскажите мне обо всем максимально кратко и точно!

— Попытаюсь… Вам ведь известно о первом убийстве? Помнится, мы с вами встретились у мадам де Соммьер…

— И о других убийствах тоже. Поймите, дела там приняли такой серьезный оборот, что Париж не может оставить это без внимания.

— Уже хорошо! Так с чего же мне начать?

— С похищения мадемуазель Отье…

— Понятно. А историю с маркизом дез Обье вы знаете?

Ланглуа нахмурился и покачал головой. И Адальбер начал рассказывать: о печальном происшествии с маркизом, о своем ночном визите к профессору Понан-Сен-Жермену, о найденной странице из дневника Леонара, о вечере у Кроуфордов и обо всем, что за этим последовало. Наконец, о предполагаемой встрече Альдо с похитителями и драматических последствиях его исчезновения. И завершил свою речь признанием:

— Клянусь вам, я сдержу слово. Если Морозини не найдут живым, Лемерсье будет расплачиваться всю жизнь, пусть даже мне придется сесть за это в тюрьму.

— Сомневаюсь, что это вам принесет утешение. А вот я буду искренне огорчен. Самое неприятное состоит в том, что официально я не имею права вмешиваться в дела версальской полиции…

— В таком случае как же вы получаете информацию?

Тонкие губы полицейского тронула легкая улыбка.

— С самого начала этой проклятой выставки я принял определенные меры — в Версале у меня есть свои «глаза» и «уши». К несчастью, их законный обладатель не обладает даром быть вездесущим, и ваш рассказ очень многое для меня прояснил. Вы не говорили Лемерсье о листке бумаги, найденном в доме мадемуазель Отье, и об открытии леди Мендл?

— Чтобы он арестовал нас обоих? Меня — за ночное вторжение в чужой дом, а ее — за незаконный обыск? Я еще не сошел с ума!

Ланглуа искренне рассмеялся.

— Несмотря на риск… вполне обоснованный риск, вы все же должны были рассказать ему. Повторю вам то, что уже говорил в присутствии маркизы де Соммьер: это превосходный полицейский, хотя характер у него отвратительный и к некоторым людям он проникается просто маниакальной неприязнью!

— И вы хотите, чтобы я откровенно поговорил с ним после всего, что произошло?

— Нет, теперь уже поздно! Возвращайтесь в Версаль и постарайтесь отыскать следы Морозини. Со своей стороны, я сделаю все возможное, чтобы как-то урезонить Лемерсье. Сегодня днем я отправлюсь в Версаль. Дело приняло такой размах, что Парижу теперь вполне позволительно проявить повышенный интерес к нему. Но я не скажу, что встречался с вами.

Обменявшись рукопожатием, мужчины расстались. Адальбер снова сел в машину и поехал к себе, на улицу Жоффруа, чтобы поболтать немного с Теобальдом, своим изумительным слугой — мастером на все руки.

Тот как раз готовил соте из ягненка — с привычным старанием, хотя и меланхолично: грустно стряпать для себя одного! Но Теобальд даже в самые горестные моменты своей жизни не был не способен заменить настоящий обед сэндвичем и листочком салата. Приход хозяина его обрадовал и явно взбодрил.

— Ах, неужели вы наконец-то вернулись домой, месье?

— Обойдемся без ложных надежд, Теобальд, я заглянул сюда лишь на минуту: взять почту и узнать, что нового, — заявил Адальбер, но тут же принюхался, как собака, берущая след. — Чертовски вкусно пахнет! Ты что, ждешь гостей?

— Нет… разве что вы окажете мне честь… и бесконечное удовольствие, месье, пообедав вместе со мной. Я могу добавить омлет с грибами, салат и сваренный вчера персиковый компот с корицей.

— О да, вне всякого сомнения! Ты знаешь, что я скучаю по дому? И по тебе тоже, но пока я не могу уехать из Версаля: дела там идут все хуже и хуже. Что до кухни, она в гостинице превосходная, но начинает утомлять…

— Тогда я сейчас накрою на стол! О, какое счастье!

— Бог с ней, со столовой! Мы пообедаем на кухне, вместе. Мне столько надо тебе рассказать…

Прекрасный обед, вкупе с обещанием Ланглуа и бутылкой любимого бордо, стал для Адальбера подлинным отдохновением. Никогда еще собственная квартира не казалась ему такой привлекательной. Если бы не ужасная история с исчезновением Альдо, с каким блаженством он бы сменил лакированные туфли на домашние тапочки, сел бы в свое любимое старое кожаное кресло за письменным столом и нежно склонился бы над недавней находкой из царской гробницы в Верхнем Египте, который любил больше всего на свете!

Он уже стал подумывать, не перевезти ли ему свою картотеку в «Трианон-Палас», чтобы поработать с ней в редкие минуты отдыха, но тут в прихожей зазвонил телефон. Теобальд пошел снять трубку и почти сразу вернулся.

— Это миссис Белмонт, — возвестил он. — Что ей сказать?

— Ничего. Дай мне трубку!

Положительно, этот день был помечен белым камешком удачи, ведь ему позвонила Полина! Молодая женщина была встревожена. Полагая, что маркиза де Соммьер вернулась в Париж, она решила отвезти на улицу Альфреда де Виньи визитную карточку, но ей сообщили, что мадам все еще пребывает в Версале. Полина интересовалась: уж не заболела ли мадам?

— Нет. Только сильно беспокоится, как и все мы. Морозини исчез!

— Что вы говорите? Но это… это ужасно! Адальбер рассказал ей о случившемся, стараясь не слишком драматизировать ситуацию и заверив, что этим делом лично займется большой полицейский чин, что совсем не успокоило Полину. После небольшой паузы она спросила, есть ли еще возможность остановиться в «Трианон-Палас».

— Я очень привязалась к маркизе, и мне хотелось бы находиться рядом с ней в такие тяжелые дни!

— Надо просто позвонить в гостиницу! Я сам это сделаю, а потом перезвоню вам.

Через несколько минут он получил ответ: если миссис Белмонт удовлетворится одноместным номером, администрация будет счастлива принять ее.

— Прекрасно! — сказала Полина. — Я оставлю свою камеристку здесь. Вы ведь едете в Версаль? Не могли бы вы взять меня с собой?

— С радостью! Я заеду за вами через полчаса.

Он и в самом деле был так рад, что забыл спросить у своей спутницы, какой багаж она намеревается взять. И когда маленький «Амилькар» остановился у входа в «Ритц» на улице Камбон, носильщик, уже вынесший дорожный сундук и два чемодана, едва не заплакал.

— Мы это никогда сюда не уложим, — сказал он. — Если только не используем водительское и пассажирское сиденья, но тогда я не понимаю, как эта штуковина поедет…

— Но я же взяла лишь самое необходимое, — простонала Полина, которая, видимо, думала, что знаменитый египтолог может ездить только на автомобилях класса «Роллс-Ройс», «Бентли» или «Испано-Сюиза»…

— Нет причин для расстройства! — пресек ее сетования слегка задетый Адальбер. — Вызовем такси и на нем отправим ваш багаж в Версаль.

Итак, решение было найдено, и Полина вскоре забыла об этой неувязке, радуясь тому, что чудным июньским днем проносится по Елисейским Полям в машине с открытым верхом. Даже шумные выхлопы автомобиля показались ей забавными…

Они миновали Булонский лес и мост Сен-Клу, потом начался крутой подъем, и «Амилькар» с пыхтением благополучно преодолел его. Все шло как нельзя лучше, но на выезде из Виль-д'Авре они увидели, что дорогу загораживают грузовик и большая черная машина, которые врезались друг в друга. Около них стояли жандармы и двое полицейских, чуть поодаль толпились зеваки…

— Авария! — сказал Адальбер. — Нам нужно поискать другой путь…

В этот момент появилась машина «Скорой помощи» и встала прямо за ними — дорога была слишком узкой. Водитель жестом велел им съехать на обочину и больше никуда не двигаться.

— Черт возьми! — сказал Адальбер. — Должно быть, дело серьезное! Я пойду посмотрю…

Вернулся он через минуту с очень расстроенным видом, и Полина, естественно, встревожилась.

— Если вы не возражаете, — сказал он, — мы последуем за машиной «Скорой помощи» в больницу I

Сен-Клу!

— Вы знаете пострадавших?

— Пострадал только один человек, но это дивизионный комиссар Ланглуа. Он ехал в Версаль, чтобы заняться делом об исчезновении Альдо…

— Он тяжело ранен?

— Именно это я и хочу выяснить…


Глава 12

ХУЖЕ НЕКУДА

Ланглуа с переломом тазовых костей находился в руках хирургов, когда Адальбер с Полиной вышли из здания больницы, испытывая громадное облегчение от того, что жизни комиссара теперь ничто не угрожает. Впрочем, Адальбер все равно был мрачен. Пройдет несколько недель, прежде чем парижский полицейский сможет вернуться к активной деятельности. Тем временем его версальский коллега успеет натворить столько глупостей, что Альдо навеки исчезнет с лица земли.

В Версале Адальбер решил хоть что-то выяснить у Лемерсье. Он высадил свою пассажирку у гостиницы «Трианон-Палас» и направился к полицейскому управлению. Увидев, что полицейский отдает распоряжения инспекторам, Видаль-Пеликорн ощутил новый прилив гнева и сразу бросился в атаку.

— Я принес вам новость, которая вас, несомненно, обрадует. Дивизионный комиссар Ланглуа попал в аварию, проезжая через Виль-д'Авре…

— А почему эта новость должна меня обрадовать? — осведомился Лемерсье, устремив на Адальбера холодный взгляд своих гранитных глаз.

— Потому что дивизионный комиссар направлялся именно к вам. Он хотел объяснить, что вы бесконечно ошибаетесь, принимая Морозини за мошенника! И вдобавок играете его жизнью!

Задержав взгляд на Адальбере, Лемерсье бросил:

— Уже пятеро! Следуйте за мной!

В три шага он достиг двери своего кабинете и широко распахнул ее, так что взору Адальбера предстали маркиза де Соммьер, Мари-Анжелин, Квентин Кроуфорд и Оливье де Мальдан, сидевшие в креслах перед письменным столом.

— Вот! Как видите, мне не хватало только вас! Входите же! Чем больше безумцев, тем смешнее!

— Речь идет о жизни моего племянника, месье, и я пришла сюда не для того, чтобы смеяться!

— Мне тоже не до смеха! Я обязан относиться к вам с уважением, дамы и господа, но вы путаетесь у меня под ногами и, главное, отнимаете драгоценное время. Поэтому прошу вас, оставьте меня в покое дайте мне возможность работать! Благодарю вас за визит!

Ответом на дерзкую отповедь комиссара стали возмущенные возгласы, но Адальбер этим не ограничился.

— Минуточку! Я хотел бы предоставить вам дополнительную информацию. Вы хоть знаете, что маркиз дез Обье был убит? Его племянница не желает подавать жалобу, потому что спешит получить наследство, но факт остается фактом: его убили.

— С чего вы взяли?

— Над его лестницей была натянута тонкая веревка. Опросите санитаров из больницы: один из них упал, наткнувшись на нее, и удовольствия большого не получил!

— И с какой целью это было сделано?

— С целью помешать его разоблачениям. Он пригласил присутствующую здесь маркизу де Соммьер на чашку чая и хотел убедить ее в том, чтобы она не позволяла мадемуазель дю План-Крепен встречаться с бандой профессора Понан-Сен-Жермена, которую считал опасной…

— Он бредил. Эти славные, большей частью пожилые люди встречаются либо во дворце, либо в парке, чтобы прославлять Марию-Антуанетту. Им нравится разыгрывать из себя заговорщиков.

— Вы ошибаетесь, там не только старцы! Надлежащий порядок поддерживают весьма мускулистые юноши. Спросите мадемуазель дю План-Крепен, она об этом кое-что знает! И это еще не все… Я хочу в вашем присутствии задать один вопрос лорду Кроуфорду!

— Мне? Разве мое поведение вызывает какие-то вопросы?

— Это мы сейчас увидим! На празднество в Деревушке и на ужин к леди Мендл ваша супруга пришла в изумительном алмазном ожерелье и не стала скрывать, что эта драгоценность когда-то принадлежала королеве.

— В самом деле, но…

— Вы располагаете только этим украшением королевы?

— Не понимаю, почему вы задаете мне этот вопрос, но я отвечу вам «да». По крайней мере, в настоящее время…

— Это означает, что у вас было еще одно. Какое именно?

Одутловатое лицо шотландца внезапно омрачилось.

— Одна из двух знаменитых алмазных «слез»…

— Вот как!

— У меня украли это украшение примерно год назад в Шотландии, из моего фамильного замка, расположенного рядом с Инверэри[98]. Вместе с ним пропала и миниатюра, вырезанная на слоновой кости, с изображением королевы в бальном платье, с двумя сережками. Она была мне бесконечно дорога! — добавил Кроуфорд дрогнувшим голосом.

Адальбер ничуть не растрогался.

— Резонно предположить, что это вы распорядились сделать копию «слезы», чтобы представить ее на выставке от имени мадемуазель Отье…

— Я? Таким образом вы дойдете и до обвинения меня в убийстве этих несчастных людей! Это оскорбление, месье, и я никому не позволю…

— Хотите драться на дуэли? Вам не кажется, что крови уже пролито достаточно? Тем более что вы, наверное, не знаете: «слеза» и другое украшение — корсажный бант из бриллиантов и изумрудов…

Шотландец широко раскрыл глаза.

— Я никогда не покупал такой вещи! И никогда не видел! Это бант королевы?

— Да, судя по всему, вы действительно не знаете… Могу утверждать, что эти драгоценности находятся в вашем доме!

— Ложь! Я знаю все свои драгоценности! Что вы мелете, черт возьми?

— Всем успокоиться! — сухо приказал Лемерсье. — Вы можете подтвердить ваше обвинение? — обратился он к Адальберу.

— Готов подтвердить хоть трижды!

— Сущее безумие! — завопил шотландец вне себя от гнева.

— Я сказал: спокойствие! Нам очень легко выяснить, кто говорит правду, а кто лжет. С вашего разрешения, лорд Кроуфорд, мы прямо сейчас отправимся к вам. С господином Видаль-Пеликорном, разумеется, который должен подтвердить свои слова. Дамы и господа, прошу извинить меня, но времени для вас у меня больше нет. Как вы сами убедились, мне надо заняться более срочными делами!

Оливье де Мальдан, который привез обеих дам, проводил их к своему автомобилю, а Лемерсье, Кроуфорд и Адальбер разместились в полицейской машине. Шофер шотландца последовал за ними на «Роллс-Ройсе»…

Войдя в дом, Кроуфорд попросил разрешения предупредить жену, но дворецкий ответил, что «миледи» уехала в Париж на своем «маленьком автомобильчике», который любит водить сама.

— Это даже хорошо, — сказал Адальбер, — потому что сокровище находится в спальне леди Леоноры.

— У моей жены? Это просто безумие! — воскликнул Кроуфорд, едва сдерживая негодование.

— Сейчас мы все узнаем, — сказал комиссар. — Вы не покажете нам, куда Идти?

Открыв дверь в спальню Леоноры, Адальбер испытал некоторую неловкость, ведь это выглядело как вторжение в интимные покои красивой женщины, но отступать было уже нельзя: слишком многое было поставлено на карту. И главное — жизнь Альдо! Показав на ванную комнату, облицованную розовым мрамором, он сразу увидел там аптечный шкафчик, но предоставил комиссару Лемерсье удовольствие лично произвести обыск. Все было сделано быстро.

Несколько секунд — и в коробочке с надписью «яд» засверкали драгоценные камни. У супруга Леоноры подкосились ноги, и он рухнул на табурет. Адальбер вынужден был признать, что это не притворство. Шотландец побелел как полотно.

— Я… я не понимаю, зачем она это сделала. Я никогда ей ни в чем не отказывал. Я даже говорил, что когда-нибудь отдам ей «слезу»… Откуда это у нее?

— Неважно, — сказал Лемерсье, — эта вещь принадлежит вам, и я не имею права конфисковать ее. А как быть вот с этим? — добавил он, показав на корсажный бант.

Кроуфорд положил его на раскрытую ладонь и, не удержавшись, нежно погладил.

— Какая прелесть! Этот бант действительно украшал корсаж Марии-Антуанетты, но мне он никогда не принадлежал, и я не знаю, как он здесь оказался!

— Вот тут нам бы и пригодился Морозини! — вздохнул Адальбер. — Нет в мире ни одной королевской драгоценности, истории которой он бы не знал! Впрочем, сейчас речь идет о беглом жулике! — с горечью добавил он.

— Поговорим об этом позже! — проворчал комиссар.

— Когда найдут тело? Однажды он уже чуть не погиб, кстати, совсем недалеко отсюда…

— Довольно! Повторяю вам, дайте мне работать в соответствии с моими планами! Что до вас, лорд Кроуфорд, вы можете подать жалобу…

— Нет. Я согласен с месье Видаль-Пеликорном и предпочитаю сам улаживать свои дела.

— В таком случае возвращаю вам это! — сказал Лемерсье, закрыв коробочку и передав ее шотландцу. — Одно из этих украшений принадлежит вам, а насчет второго — пока никто не предъявлял иск… Но… окажите мне любезность: ведите себя так, будто ничего не произошло. Мне важно, чтобы леди Леонора не знала о нашем визите. Хотя бы некоторое время.

Кроуфорд несколько раз кивнул.

— Благодарю вас, комиссар! Это позволит мне провести собственное расследование, но, если я вам буду нужен, обращайтесь без колебаний!

— Возможно, вы понадобитесь… Пока же отдайте распоряжения слугам, чтобы ваша супруга ни о чем не узнала. Где ваш секретарь?

— В городе! Я послал его за покупками.

— Прекрасно!

В полицейской машине Лемерсье и Адальбер поначалу молчали. Видаль-Пеликорн был озадачен и удивлен тем, как комиссар повел дело и как неожиданно проявил себя. С момента первого знакомства Адальбер считал его самонадеянным дураком, но сейчас обнаружил в нем некоторую проницательность. Неужели Ланглуа все-таки был прав?

Когда показался «Трианон-Палас», Лемерсье объявил:

— Мы нашли такси вашего друга Карлова. — Где?— В Сене, рядом со шлюзом Марли, где машина застряла. К несчастью, она в печальном состоянии. Ремонту не подлежит…

— Это уже не имеет большого значения. Бедняга все равно не сможет вернуться к прежней работе…

— Без всяких сомнений! Непонятно, на что он будет жить. Все эти русские эмигранты сидят без гроша…

Этот вопрос Адальбер уже обсуждал с Альдо и сейчас не смог скрыть удивления.

— Вы впервые при мне проявляете какое-то сочувствие к несчастным людям! Особенно к такому, как Карлов! Вы же полагаете, что он представляет опасность для общества…

— Я остаюсь при том же мнении, но из этого не следует, что я должен радоваться бедствиям, ожидающим эту семью…

Машина остановилась перед решетчатыми воротами гостиницы. Адальбер открыл дверь, чтобы выйти, а потом повернулся к Лемерсье:

— Не переживайте за него, комиссар! Морозини подумал об этом еще раньше вас. И он сделал все, что нужно. Он ведь не только очень богат, он еще и великодушен… ваш вор!

Он хлопнул дверью, чтобы выразить всю свою досаду… и скрыть волнение: полицейский так и не заметил, что в глазах у него стоят слезы.


Видаль-Пеликорн еще не вполне пришел в себя, когда увидел в холле гостиницы человека, лицо и грудь которого были прикрыты широко распахнутой газетой («Эксельсиор»!), но ноги явно принадлежали Мишелю Бертье — бриджи из серого твида и шотландские клетчатые носки. Адальбер понадеялся, что ему удастся незаметно проскочить к лифту, но напрасно: журналист проделал в бумаге дырочку, и это позволяло ему внимательно следить за стеклянной дверью. Моментально отбросив газету, он в три прыжка догнал Адальбера:

— Есть что-нибудь новенькое?

— Нет! Да! Дивизионный комиссар Ланглуа попал в больницу Сен-Клу с переломом тазовых костей!

— Дерьмо! — кратко оценил ситуацию Бертье. — Как он там оказался? Неужели решил побороться с невиданным упрямством своего коллеги, который жаждет свалить всю вину на Морозини?

— Именно так! Согласитесь, что нам не повезло!

— Действительно, но Лемерсье и сам вскоре убедится в своей глупости! Надо же додуматься — принять Морозини за Арсена Люпена! Кстати, джентльмен-вор тоже никогда не сбежал бы, прихватив с собой выкуп за несчастную девушку! Может, настрочите несколько прочувствованных слов по этому поводу? А мы это тиснем на первой странице!

Адальбер безнадежно пожал плечами.

— Почему бы нет? Раз уж мы до этого дошли! Надеюсь только, что статья не окажется погребальным панегириком!

— Ну, вы даете! Оптимизм из вас просто брызжет!

— Для моего настроения есть веские причины! Похититель разыгрывает из себя жертву обмана, и му нет никакого смысла оставлять в живых Морозини, которого публично обвинили в бегстве. Напротив, в такой ситуации ему выгоднее избавиться от обузы…

— Жене сообщили?

— Пока нет, и сделают это только в случае крайней необходимости. Зачем тревожить ее без нужды, разве мало она натерпелась с той поры, как они поженились? Мне даже подумать об этом страшно! Вы не заходили снова к мадемуазель Отье?

— Один раз, но там ничего не изменилось. Дом в таком же состоянии, как мы его оставили. Все картины на своем месте, и мебель не перевернута! Странно, вы не находите?

— Дом ополчился только на нее! Хотя она взрослый человек. Я часто слышал о подобных явлениях там, где живут подростки — мальчики или девочки…

— Сколько ей? Двадцать, самое большее? Она едва вышла из подросткового возраста… и, вполне возможно, сохранила девственность!

— Вероятно, вы правы. Или она уже мертва и дух успокоился?

— Что это вам сегодня повсюду трупы мерещатся? — протестующе воскликнул журналист. — Я вот беру пример со святого Фомы: не поверю, пока не увижу.

— Тогда ищите, черт возьми!

— А я что делаю? Патрон разрешил мне остаться здесь, пока ситуация не прояснится. Но я должен хоть что-то нарыть!

Адальбер внимательно посмотрел на журналиста, который явно рвался в бой.

— Тогда слушайте! — сказал он, поколебавшись лишь пару секунд. — Если вы дадите мне слово мужчины не хвататься сразу за перо, чтобы состряпать какую-нибудь сногсшибательную и абсолютно фальшивую статью, я расскажу вам о том, что произошло в доме Кроуфордов!

— Стряпать небылицы не в моих интересах. Читатели любят, когда им преподносят хорошо выстроенную историю, обрывки информации спросом не пользуются. Я ничего не напишу, пока сам во всем не разберусь. Во всем, понимаете! А слово я вам даю.

И Адальбер рассказал ему о сцене, которая разыгралась в спальне Леоноры. По мере того как он говорил, лицо Бертье светлело.

— Не знаю почему, но этот Кроуфорд никогда не вызывал у меня симпатии, — признался он, когда Адальбер умолк. — Это идиотизм, конечно, потому что у меня нет никаких оснований так к нему относиться, но теперь мне очень хочется побродить вокруг его дома в компании Ледрю…

— Но только очень осторожно!

— А вы с нами не пойдете? Втроем безопаснее.

— Я только что вышел из этого дома, и меня легче заметить, а вас здесь никто не знает… Может быть, вы сумеете подобраться и к гаражу. Черная машина с узорчатым плетением на дверцах, из которой ночью выбросили полковника Карлова, кажется, была украдена у Кроуфордов. А вдруг она вернулась в родное гнездо? Тогда бы мы хоть кое-что выяснили,… Я уж не говорю о красном автомобиле, почти неотличимом от моего «Амилькара»… Вот это было бы важной уликой.

— А вы что собираетесь делать?

— Сейчас я должен подробно все доложить мадам де Соммьер. Ее нужно как-то подбодрить…

— Вряд ли вам это удастся! Но все же желаю удачи!

Но, судя по всему, было предрешено, что Адальбер еще не исчерпал список неприятных сюрпризов. Поднявшись к маркизе, он застал самый разгар драмы. Едва за ним закрылась дверь, как на него буквально налетела красная от гнева Мари-Анжелин:

— А, вот и вы! Скажите мне, зачем вам понадобилось тащить сюда эту проклятую американку? Вы думаете, она нам здесь нужна?

Онемев от этой яростной атаки, он вопросительно взглянул на мадам де Соммьер, но та стояла у окна спиной к двери и пристально разглядывала свой цветочный ящик, где на свет уже вылезли крохотные зеленые ростки. Бережно отщипывая от них подсыхающие листочки, она уточнила специально для Адальбера:

— В этом состоянии План-Крепен пребывает уже добрых двадцать минут! Вернувшись, она застала у меня миссис Белмонт, мы разговаривали самым мирным образом, но у Мари-Анжелин внезапно начался приступ бешенства. Теперь ваша очередь выслушивать эти речи!

— Только не говорите, что она выставила Полину за дверь! — сказал потрясенный Адальбер.

— До этого она еще не дошла, но…

— Я была безупречно вежлива, — заявила План-Крепен. — Я просто дала ей понять… сохраняя полное спокойствие… что мы не нуждаемся в посторонних людях, чтобы справиться с тяжелым испытанием, выпавшим на нашу долю. К несчастью, оно не первое, и я…

— Боже милосердный! — простонал Адальбер. — Может быть, вы и не выставили ее за дверь, понимая это буквально, но сделали все, чтобы чертовски оскорбить Полину! Что на вас нашло? Миссис Белмонт страшно беспокоится о Морозини, она его очень любит…

— Слишком любит! Слишком! Мы ведь не посмеем утверждать, будто она не влюблена в него?

С этим вопросом старая дева обратилась к тетушке Амели, которая со вздохом повернулась к ней.

— Нет, этого я не скажу, — согласилась она. — Совершенно очевидно, что Полина любит его. У нее слезы подступают к глазам, как только она начинает говорить об Альдо. И она переживает за него так же, как и мы!

— Но она не смеет являться к нам под туманным предлогом, что хочет поддержать нас! Она не имеет права брать на себя роль Лизы!

Внезапно разрыдавшись, Мари-Анжелин выбежала из гостиной. Оставшись вдвоем, тетушка Амели и Адальбер вздохнули и обменялись понимающими взглядами…— Я извинюсь перед Полиной, — сказал Адальбер.

— Не беспокойтесь, это уже сделано. И к тому же в присутствии моей сумасшедшей План-Крепен, которую я обязательно заставлю помириться с ней…

— Возможно, она уже уехала?

— Я попросила ее остаться. Если мы никогда больше не увидим Альдо, все это потеряет значение. Худшее настанет, когда придется сообщить его жене. Почему… ну почему она не приезжает? И даже известий от нее никаких нет!

— Вероятно, Альдо тоже не слишком часто писал ей. Он злится, потому что Лиза все свое внимание переключила на младенца…

— Я могу ее понять, — сказала маркиза, — хотя нахожу такое предпочтение чрезмерным. Дай бог, чтобы Альдо вернулся и ей не пришлось бы жестоко упрекать себя! Что до План-Крепен, я не ожидала, что она воспримет все это так близко к сердцу!

— Хорошо ли мы знаем тех, кто окружает нас? Даже самых близких! Мы склонны забывать, что Мари-Анжелин женщина…

— Наверное, это так, но я не допущу, чтобы человека оплакивали, не удостоверившись в его смерти! Что касается вас, — добавила она, и глаза ее внезапно сверкнули, — вам лучше бы заняться поисками Альдо, а не копаться в душе трех, пусть даже очень славных, женщин! С этим и я могу справиться!

— Если бы я только знал, с чего начать!


Чей-то крик пробился сквозь ватный туман, в котором Альдо плавал на протяжении некоторого времени — точно определить было невозможно. Впрочем, это была приятная новость! Словно освободившись от тяжести, он завис между двумя водными потоками… но этот крик был вполне земным и заставил его вынырнуть на поверхность из мира небытия.

Поднявшись одним рывком, он обнаружил, что сидит на несвежем матрасе в кровати с железной сеткой и на колесиках, тронувшихся с места при его движении. Подобные кровати бывают настоящим спасением для бедных семей, которые имеют в своем распоряжении очень ограниченное жизненное пространство. Альдо огляделся. Даже самый закоренелый отшельник пришел бы в уныние от обстановки, окружающей его. Кроме кровати, в комнате находились только продавленный ветхий стул, ведро и кувшин с водой. Само помещение выглядело не лучше. Слуховое окно без рамы почти не пропускало свет, стены, посеревшие от грязи и пыли, сочились влагой, с одной из них отслаивалась подгнившая деревянная обшивка. Наверное, прежде это был подвал, или винный погреб, или кладовка. Но сейчас — тюремная камера, причем хорошо укрепленная: две толстые доски, прибитые крест-накрест, преграждали доступ к окну, а в дверь, по виду довольно старую, был врезан новенький блестящий замок.

В этой мрачной конуре лишь одно казалось утешительным — Альдо оставили свободу передвижений и связывать не стали. Это обстоятельство не могло не радовать, но оно же означало, что у похитителей имеются другие средства предотвратить его бегство.

Морозини решил было встать, но боль в затылке и сильное головокружение заставили его снова лечь на матрас. Одновременно к нему вернулась память. Альдо вновь увидел, как спускается из кузова грузовичка, протягивает сафьяновый портфель, который забирает рука в кожаной перчатке, ослепляющий свет, затем удар по основанию черепа и внезапная темнота. Его послали в нокаут.

Подобное случалось с ним не в первый раз, и опыт подсказывал ему, что удар был не слишком тяжелым, но как тогда объяснить не исчезающий туман в голове? Он осмотрел себя и все понял: с него сняли смокинг и галстук, расстегнули ворот рубашки и закатали один рукав выше локтя. На предплечье — след от укола. Значит, ему ввели наркотик, но какой? Распознать это было невозможно, он не чувствовал никакого запаха.

Чтобы привести в порядок мысли, Альдо с трудом поднялся, цепляясь за кровать, и сделал три шага к кувшину, который подтащил к своей постели, и снова улегся, почти без сил. Скрежет железной сетки пронзил его мозг, но он заставил себя нащупать в кармане платок, смочил его в воде и, освежив лицо, приложил к голове. От этого стало немного легче.

Потом он сделал несколько глотков из кувшина. В горле у него пересохло, и во рту ощущался странный привкус, который благодаря воде постепенно исчезал. Теперь он почувствовал себя намного лучше и решил детально обследовать камеру, но прежде изучил содержимое карманов. Альдо сразу обнаружил часы на цепочке — в вечернем костюме наручные абсолютно исключены! Часовая стрелка стояла на отметке три. Морозини ощутил острый приступ голода, хотя было неясно, входило ли в намерения похитителей кормить его. Он нашел также маленькую ювелирную лупу, с которой не расставался никогда, независимо от любого наряда. Тощий бумажник с несколькими банковскими купюрами. К несчастью, не оказалось того, в чем он больше всего нуждался! Портсигара и зажигалки. Обе вещицы золотые и с его гербом! Он был сильно раздосадован. Ладно, пусть держат голодным, но могли бы оставить сигареты! Альдо страдал, когда не мог курить.

Понимая, что способен теперь твердо держаться на ногах, он встал, обошел несколько раз свою каморку, чтобы немного размяться и убедиться, что мускулы обрели прежнюю гибкость. И тут второй раз послышался крик, заставивший его оцепенеть. Он готов был поклясться, что кричит женщина. Действительно, через пару секунд он разобрал даже слова:

— Нет, нет! Только не это! Пожалей меня, Сильвен!

Затем послышались стоны, и мужской голос произнес несколько фраз, смысла которых Альдо не уловил. Его реакция была мгновенной: он подбежал к двери, заколотил в нее кулаками.

— Оставьте женщину в покое! — завопил он. — Вы просто дикарь!

Но никто не откликнулся. Ему показалось, что звучит эхо от удаляющихся рыданий: из этого он заключил, что женщину куда-то уводят и никакого ответа не последует.

Тем не менее Морозини готов был положить руку в огонь, что это кричала Каролин. И он знал теперь, как зовут того, кто похитил их обоих. Сильвен Делоне, пресловутый кузен в стиле «Арлезианки»[99]! Человек-невидимка, посылавший из Буэнос-Айреса письма, которые отправлены были большей частью из Версаля! Так называемый жених! После всего услышанного Альдо отказывался верить в эту романтическую историю. Или же у этого молодого человека были своеобразные понятия об ухаживании за девушкой! Бедная малышка Каролин!

Альдо подумал, что лучший способ помочь ей — выбраться на свободу самому, и стал еще тщательнее осматривать каморку, хотя делал это скорее для очистки совести, чем в реальной надежде найти приемлемое решение: стены были глинобитные, возможно, киркой и удалось бы пробить дыру, но голыми руками здесь не справиться. Дверь из толстого шероховатого дерева выглядела достаточно прочной, а новый замок еще раньше бросился ему в глаза. Если поджечь ее, она будет гореть ужасно долго, и некуда будет деться от удушающего дыма. К тому же и зажигалки у него больше не было!

Наконец, слуховое окно. Поставить на попа кровать и влезть на нее? Да, подобраться к окну можно, но как оторвать прибитые доски? Безвыходная ситуация!

Он вновь сел на кровать и, упершись локтями в колени, обхватил голову руками в надежде что-то придумать, но, увы, безрезультатно. Оставалось ждать появления кого-нибудь из стражей, хотя уверенности в этом не было. Его вполне могли забыть в этой дыре, и удивляться этому не стоило, ведь он имел дело с людьми, которые ни в грош не ставили условия соглашения. Судя по всему, они намеревались удержать все: Каролин, драгоценности и его самого в придачу. Разумеется, не для того, чтобы обеспечить ему счастливую старость…

В это время за дверью послышался шум. Кто-то возился с замком. Дверь открылась, и Альдо показалось, что он перенесся в Средневековье: вошедший был одет в черную монашескую рясу, подпоясанную веревкой, но вместо обычного капюшона голову его закрывала маска с отверстиями для глаз. Он был высокого роста и на вид очень силен — об этом свидетельствовали необычайно широкие плечи. Все средневековые реминисценции исчезли, когда Альдо увидел, что этот человек держит в одной руке пистолет, направленный на него, а в другой — пару наручников.

— Надевайте!

Альдо подчинился, одновременно прикидывая, как велики его шансы в боксе с этим типом. Но тут ему тщательно завязали глаза. Незнакомец повел его, придерживая за плечо. Они прошли около пятидесяти шагов.

— Сейчас будем спускаться, — раздался голос. — Осторожно, лестница скользкая.

Альдо быстро понял, что без мощной руки провожатого он в своих элегантных лакированных черных туфлях скатился бы вниз кубарем. Морозини насчитал двадцать пять ступенек, прежде чем они оказались на ровном месте, но, вопреки ожиданиям, пол здесь был не земляной, как наверху, а плиточный, и он тоже был скольким, вероятно, от сырости. Альдо ощутил неприятный запах плесени. Еще несколько шагов, и провожатый остановился. С Морозини сняли повязку… и вновь проявили себя Средние века: перед ним стоял стол, покрытый темно-зеленой скатертью, за которым сидели трое. Три копии его провожатого, в одном и том же облачении. Свечи, горевшие в двух канделябрах, освещали помещение, отбрасывая зловещие блики на стены. Альдо позволил себе роскошь иронически улыбнуться.

— Ого, какие дивные декорации! Вы кто? Инквизиция? Святая Фема?[100] Соратники Иегу?[101] Жалкий огрызок Совета Десяти[102], сократившийся до трех членов? Братство Черных кающихся[103] или…

— Мстители за королеву!

— Вот как? А я-то думал, что существует только один Мститель! Неужели у него появилось потомство?

— Вы полагаете, что ваш сарказм уместен?

У говорившего был глухой, низкий, словно приглушенный и вместе с тем отчетливый голос. Альдо пожал плечами:

— Уместен? Вам, как и, мне, должно быть ясно, что уместно и что неуместно. Сделка состоялась. Свою часть я исполнил, скрупулезно следуя всем вашим инструкциям, и теперь жду, что вы сделаете то же самое. Иными словами: вы забрали драгоценности и должны освободить мадемуазель Отье, предоставив нам обоим средства для возвращения в Версаль. В заключение скажу вам, что здесь мне делать нечего.

— Я мог бы ответить вам, что в моих глазах эти драгоценности — лишь жалкая замена той алмазной «слезы», которую я потребовал, но так и не получил…

— И вы продолжаете забирать за это человеческие жизни. У вас странный способ вести переговоры, месье Сильвен Делоне!

— А, значит, вам известно мое имя? Удивительно, но, в сущности, меня это устраивает. Тем самым дела наши упрощаются!

— Я нахожу их, напротив, весьма запутанными. Но по-прежнему ожидаю, что вы передадите мне мадемуазель Отье, вашу кузину!

— И мою невесту, не забывайте! Мы намеревались пожениться…

— Уж не в тюрьме ли? Это единственное место, которое, как мне кажется, соответствует вашим деяниям. Кстати, в связи с этим у меня есть к вам вопрос: если она ваша невеста, зачем вы заставляете ее страдать? Я слышал, как она кричит и даже умоляет о пощаде! Я хочу увидеть ее!

— Это затруднительно: она спит! Перестаньте, прошу вас, тревожиться об этой девушке. Вернемся лучше к вам, точнее, к вашему нынешнему положению. Не скрою, ваше присутствие в Версале не входило в программу и нарушило мои планы…

— Что значит «не входило в программу»?

— Это же так ясно! Когда мы организовали выставку «Магия королевы», вы должны были просто прислать нам свои подвески, как это сделали графиня Хантингдон и месье Кледерман. А вы явились лично! Более того: вы позволили себе познакомиться с Каролин и выставили себя ее защитником с таким искусством, что она влюбилась в вас. По крайней мере, ей так кажется! Поэтому за то, что с вами произошло, вините только себя. Вам следовало оставаться дома!

— Иначе говоря, вы решили убить меня?

— Возможно, но не теперь! Пока вы мне нужны. Когда я договорился о передаче драгоценностей королевы, мне стало ясно, что было бы глупо не воспользоваться ситуацией. Вы настоящая находка, дорогой князь, и вместе с вами я получаю ключ от состояния тем более соблазнительного, что изначально у меня не было намерения завладеть им.

— У меня больше нет драгоценностей, которые были собственностью Марии-Антуанетты.

— Но зато у вас есть другие — иного происхождения, но столь же известные. Не считая кругленького счета в банке…

— Опять?

Это слово вырвалось у него невольно. Во второй раз с ним пытались сыграть такую шутку — похитить и потребовать выкуп! Впрочем, без малейшего намерения освободить, и в прошлый раз он был на волосок от неминуемой смерти!

— Что означает «опять»?

— То, что вы не первый мошенник, которому пришло в голову заработать на мне. Но вы забыли об одном: если мы с мадемуазель Отье не вернемся, нас начнут искать…

Сильвен Делоне рассмеялся.

— Конечно, но по другому поводу: в настоящую минуту славный комиссар Лемерсье, который всегда подозревал вас, пребывает в убеждении, что вы сбежали с драгоценностями, предназначенными для выкупа…

— С драгоценностями, часть из которых принадлежит мне? Этому никто не поверит…

— Большинство не поверит, но этому типу все равно. Он возненавидел вас с самого начала и теперь радуется, что оказался прав. И с наслаждением пошлет своих ищеек по вашему следу! Заметьте: бояться вам нечего. Они такие же, как и их начальник, — безнадежные тупицы!

Альдо сжал кулаки и на мгновение закрыл глаза, обдумывая свои шансы схватить этого зловещего убийцу за горло и удушить. К сожалению, тот был более чем прав: Лемерсье направит всех полицейских Франции по несуществующему следу, вместо того чтобы методично обшаривать окрестности Версаля. Естественно, он понимал, что близкие ему люди не поверят ни единому слову из бреда комиссара, но они останутся в одиночестве. К ним присоединится только его друг Ланглуа… Этот человек был достаточно хорошо знаком с Морозини, чтобы проглотить небылицу такого калибра. Пока же… но пока что? В этом и весь вопрос.

Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, он презрительно спросил:

— Какова же моя цена на сегодняшнем рынке?

— Мне надо подумать, но полагаю… меня удовлетворит все, чем вы владеете. Разумеется, для этого понадобится время, но мы будет отбирать ваше состояние по частям…

— Разрезая меня на куски? Так знайте: можете пытать меня, если это доставит вам удовольствие, но вы не получите ровным счетом ничего…

— Пытка? Вы отстали от жизни! Есть гораздо более эффективные средства. Хотите, заключим пари? Придет момент, когда вы сами будете умолять меня забрать вашу коллекцию и ваше состояние… Вам известно, что это такое?

Внезапно в руке Сильвена, затянутой в кожаную перчатку, появился шприц для инъекций.

— Конечно… Все зависит от того, что за жидкость внутри!

— То, что делает человека счастливым! По крайней мере, поначалу. Вам чрезвычайно понравится мой растворчик на основе героина — какое красивое название для яда! — и заключение покажется вам в высшей степени приятным, пока вас внезапно не лишат наслаждения! И тогда, предсказываю вам, вы будете валяться у меня в ногах и отдадите мне все, что я захочу, лишь бы получить хоть немного наркотика. Тряпка! Вот во что вы превратитесь… Жалкий отброс, который я смогу выкинуть в мусорное ведро…

— Веселая перспектива. Ей-богу, вы просто сумасшедший!

— Да нет… Это вы сойдете с ума… и гораздо быстрее, чем вам кажется! Мы будем очень тщательно отмеривать дозы. А начнем прямо сейчас!— Это ложь! Вы меня уже накачали наркотиками!

По знаку Сильвена из тени выдвинулись два человека в масках, на вид таких же крепких, как давешний провожатый. Схватив Альдо, они уложили его на стол и с помощью тех, кто сидел рядом с Сильвеном, полностью обездвижили. Это оказалось не так-то легко, потому что он оказал отчаянное сопротивление, невзирая на наручники. Потом ему закатали рукав, наложили жгут, и Сильвен собственноручно вонзил иглу в вену… После чего Морозини отпустили и позволили встать.

— Доза не такая уж большая, но она будет быстро увеличиваться. Сами увидите. Как вы себя чувствуете?

— Что вам за дело?

— Это правда! Простите меня! Сейчас вас отведут в вашу комнату, дадут вам еду и питье. Не в моих интересах, чтобы вы умерли от голода… или жажды! К тому же алкоголь, даже в малых количествах, усиливает действие нашей микстуры. Полагаю, нас ожидают приятнейшие беседы… пока вы не дойдете до точки!

— А Каролин? Что вы собираетесь делать с ней? Я хочу знать, почему она кричала!

— Потому что я сказал, что вынужден отрезать ей пальчик! Не беспокойтесь, операция была сделана под анестезией, и пока это только один палец, но мне необходимо отослать его простофилям из Версаля, чтобы они поверили в серьезность моих угроз. Так надежнее!

К горлу Альдо подступила тошнота, но вовсе не из-за наркотика. Его чуть не вырвало. Бешенство оказалось сильнее.

— Вы редкостный мерзавец! Она же не сможет играть на фортепьяно, гаденыш!

— О, это теперь не имеет значения. Ей больше не понадобится давать уроки музыки! А теперь уведите его, он начинает меня утомлять…

— У вас будет масса времени для отдыха, когда вас запрут в четырех стенах! И еще больше, когда с вами покончит палач. Не обольщайтесь, мои друзья сумеют меня разыскать.

— Здесь? Ни за что не поверю. Дорогой князь, это убежище в лесах, где никого не бывает. Вдобавок в том невероятном случае, если нас обнаружат, поблизости находится природная расщелина, глубокая дыра, в которую Черный принц1 в начале Столетней войны сбрасывал тех, кто мешал ему завоевывать эти места. Здешние жители до сих пор испытывают суеверный ужас перед ней: они верят, что она ведет прямо в ад. Туда вы и отправитесь, если кто-то вдруг начнет проявлять к нам слишком большой интерес. Но ваши рыцарские чувства не пострадают: моя нежная невеста будет счастлива сопровождать вас.

— Ваша невеста? Но почему?

Черный принц — прозвище принца Эдуарда, сына короля Эдуарда III, при котором началась долгая война между Англией и Францией.— Она не блещет умом. Вы этого еще не заметили? И она больше не нужна мне. По зрелом размышлении, я решил, что жениться на ней мне не стоит!

Морозини испытывал такое отвращение, что решил промолчать. Презрительно пожав плечами, он позволил увести себя.


Время словно исчезло для Альдо, который видел странные сны и переживал периоды еще более странной экзальтации. Порой ему казалось, что он вовсе не просыпается. Страж в маске, о котором он не мог сказать, был ли это один и тот же человек, приносил ему еду и в определенный час делал укол, уносивший его в неведомую и не всегда приятную страну. Но там он ощущал себя необычайно живым, хотя все его воспоминания отступали куда-то очень далеко… Сильвена Делоне он больше не видел. Правда, глагол «видеть» здесь не очень подходил, потому что у него не было никакого способа узнать, скрывается ли под обличьем ежедневного призрака в маске сам Сильвен или это был кто-то другой, ведь страж никогда не произносил ни единого слова.

Но однажды утром — или днем, он осознавал лишь то, что за окном светло, — Альдо вернула к реальности чья-то рука, тряхнувшая его за плечо. Открыв глаза, он увидел, что на краю его постели сидит Каролин Отье. Она протянула ему чашку с каким-то напитком.

— Выпейте! У вас прояснится голова!

Он послушно поднес чашку к губам, и туман, окружавший его, через несколько мгновений рассеялся. Князь улыбнулся девушке:

— Как мило, что вы зашли ко мне! Стало быть, вас не запирают?

— Всегда, когда он здесь, но днем он часто отсутствует, и я могу выходить. И даже зайти к вам! Как вы себя чувствуете?

— Хорошо! Да, пожалуй, хорошо! Не прогуляться ли нам?

— Это невозможно! Дом усиленно охраняют! У меня здесь появился друг, но только один, и он рискует жизнью, если кто-нибудь узнает, что я вас навещаю. Единственное, что в моих силах, — немного побыть с вами… но и это далеко не каждый день. Так что нужно пользоваться моментом.

— Наверное, вы правы, но сначала мне хотелось бы кое-что выяснить. Вы приехали сюда по собственной воле или вас все-таки похитили?

— Меня похитили. И не спрашивайте меня, где мы находимся, я не смогу вам сказать. Этот дом похож на старинное поместье или, скорее, ферму, но точно я не знаю: я почти такая же пленница, как вы. В первые дни я ничего не понимала и находилась в полном отчаянии, пока не убедилась, что один человек проявляет ко мне интерес. Он хочет облегчить мою судьбу… и вашу тоже! В этом наш шанс!

— Но ведь он тоже член этой гнусной банды, которая убивает, грабит, похищает. А вы не расскажете мне о Сильвене Делоне? Это ваш кузен и жених, если мне не изменяет память? Он совсем недавно вернулся из Буэнос-Айреса, где ноги его не было, готов поклясться… Влюбленный, без колебаний лишивший вас пальца, — добавил он, указав на повязку на левой руке девушки.

Каролин сразу опечалилась. Она сникла и отвернулась, чтобы скрыть подступившие слезы.

— Я попытаюсь объяснить вам. Мы познакомились с Сильвеном примерно за два года до смерти деда, который был в ссоре с его матерью. Мать Сильвена умерла, не оставив ему почти ничего. Он приехал к нам в надежде разжалобить дедушку, но совершил большую ошибку, потому что тот перенес на него всю ненависть, которую питал к его матери. Дед выставил Сильвена за дверь, не желая ничего слушать, и даже ударил меня, когда я попыталась его защитить. А мне он сразу понравился, ведь он так красив! Это правда, поверьте мне. Кроме того, его мать, хоть и не была богатой, сумела дать ему хорошее образование. Когда-то он учился у профессора Понан-Сен-Жермена… Вы, наверное, встречались с ним в связи с выставкой, посвященной Марии-Антуанетте?

— Да. Прелюбопытный персонаж! — ответил Альдо, перед которым забрезжил свет.

— Возможно! Сильвен очень любил его, а он любил Сильвена. И даже дал денег, когда Сильвен захотел уехать из Версаля. Жизнь для него была здесь слишком дорога, и какой-то приятель пригласил его к себе на юг Франции. Я бы тоже уехала, потому что мы любили друг друга — ну, я в это верила, — но это было невозможно. По крайней мере, тогда. Сильвен мне говорил и был отчасти прав, что дед лишит меня наследства. Он уверял, что деду осталось жить недолго, а потом я смогу приехать к нему, и мы поженимся. Только вот адреса своего он мне не оставил: я должна была писать ему в Ниццу до востребования. После смерти дедушки я сообщила ему, что появилось новое препятствие: наследство достанется мне при условии, что я останусь жить в доме, который обязана содержать в полном порядке!

— И что ответил вам Сильвен?

— К моему удивлению, он не очень огорчился. И посоветовал мне разыскать алмазную подвеску. Если удастся ее найти, она покроет своей стоимостью все остальное наследство.

— Следовательно, он знал историю подвески? На лице Каролин появилась слабая улыбка.

— О, подвеска — это гордость нашей семьи, семейная легенда, если хотите! Правда, Сильвен всегда уверял, что это вовсе не подвеска, а серьга. Помню, как я была поражена…

— А я не удивлен! Он же ученик Понан-Сен-Жермена, и тот наверняка рассказывал ему об этом украшении. Профессор знает абсолютно все, что касается Марии-Антуанетты. Но вернемся к Сильвену: после смерти вашего деда он не приехал повидаться с вами?

— Нет. Тогда он и уехал в Аргентину. В Ницце ему не удалось устроиться, но он получил интересное предложение из Рио-Негро[104] — пост управляющего шахтой. К сожалению, от Сильвена долго не было никаких вестей, а потом он написал, что пока не может сообщить свой точный адрес. Мол, я должна потерпеть. Если все пойдет хорошо, мы будем вместе гораздо раньше, чем я думаю…

— Он часто писал вам?

— Всего два раза! Первое письмо пришло несколько месяцев назад. Он сообщал, что нездоров, но дело движется. Второе… его принесли вы. Из него мне стало известно, что он возвращается и мы скоро поженимся… Остальное, как мне кажется, вы знаете…

— Я знаю даже больше, чем вы. Письмо положил в ваш ящик человек, которому это было поручено, и оно вовсе не пришло из Аргентины! Марки настоящие, а штемпеля фальшивые. Ваш Сильвен в это время, должно быть, уже находился в Версале…

Каролин устало пожала плечами.

— Одной ложью больше, одной меньше! Я уже и не переживаю: Сильвен потерял свое значение для меня… с некоторого времени. Теперь я знаю, чего он стоит! В сущности, дедушка был прав.

— Но ведь он любил вас, а вы любили его… Она вновь жалко усмехнулась.

— Да, я его любила. В нем были все мои надежды на лучшую жизнь, на жизнь вместе с ним. На жизнь, которая была бы совсем не похожа на мою. Это что касается меня. А он…

Она подняла искалеченную руку, что было красноречивее любых слов.

— Понятно! — вздохнул Альдо.

Он не успел ничего добавить. Снаружи послышался шум автомобильного мотора. Этот звук внезапно показался Альдо знакомым, напоминающим гул «Амилькара» Видаль-Пеликорна. Но Каролин, помертвев от ужаса, вскочила:

— Это он возвращается! Мне надо уходить!

Впрочем, дверь уже открыл человек в маске. Он знаком приказал девушке поспешить и увел ее, не дав ей ничего добавить. На Альдо он только взглянул, но жестом велел снова лечь в постель. Пленник так и поступил, свернувшись калачиком, чтобы иметь возможность украдкой подглядывать. Через несколько секунд вошел Делоне. Он обошел комнату и внимательно посмотрел на Альдо, потом внезапно приподнял ему руку. Альдо не шелохнулся. Убедившись в том, что пленник крепко спит, похититель позвал:

— Франсуа! Сделай ему укол!

— Уже? Но он может и не проснуться.

— Потеря небольшая. В Версале становится неспокойно, и я сомневаюсь, что у меня хватит времени довести его до нужного состояния. Возможно, самое лучшее — это спровадить его в дыру, предварительно сняв обручальное кольцо… вместе с пальцем, само собой… или с рукой. Если ситуация ухудшится, нам опять нужно будет затаиться.

— А… она?

Сильвен криво усмехнулся.

— Что мне с ней делать, по-твоему? Она влюбилась в этого типа, и я потерял на нее влияние. Мы свяжем их вместе, перед тем как сбросить в ущелье. Она будет довольна! Да, вот что я подумал, Нестор должен срочно перекрасить «Рено»! Мы уедем на этой машине, и давно пора было избавиться от этой нелепой вязи…

— Мы все там не поместимся!

— Поэтому нас будет только четверо! Для остальных я нашел занятие: в полицию придет анонимное письмо, и осел Лемерсье бросится по следу банды старого дурака Понан-Сен-Жермена…

— По какому обвинению?

— Распространение наркотиков! Мы позаботимся о том, чтобы фараоны их нашли! Этим и займутся оставшиеся! Ладно, хватит болтовни. Мне пора уезжать, так что валяй, вкати ему хорошенькую дозу!


Глава 13

БЕЗВОЗВРАТНЫЙ ПУТЬ В АД

В Версале тревога сменилась ужасом, когда председательница комитета получила зловещий трофей, подтвердивший угрозы похитителя Каролин Отье. Это была неслыханная и такая незаслуженная жестокость! Вскрыв посылку, бедная женщина издала жуткий вопль и упала без чувств на ковер в своем будуаре. Верный метрдотель тут же вызвал в дом трех человек в следующем порядке: личный врач, комиссар Лемерсье и ближайший друг — генерал де Вернуа. Первый оказал необходимую медицинскую помощь и предписал немедленную госпитализацию в частную клинику, чтобы избавить больную от тлетворной окружающей атмосферы. Второй, еще более мрачный, чем обычно, запихнул зловещую посылку — и картонную коробку, и содержимое — в бумажный пакет, отослал его в криминальную лабораторию и, перед тем как удалиться, хлопнув дверью, настоятельно порекомендовал генералу «закрыть раз и навсегда треклятую выставку», превратившуюся в сущий кошмар. Добавив, что, если это не случится в самое ближайшее время, он обратится с жалобой к префекту или даже в Министерство внутренних дел. Вернуа же, вернувшись домой, попытался созвать комитет, но собственными усилиями обеспечил участие только трех его членов: на заседание явились Мальдан, Элси Мендл и Мари-Анжелин, выглядевшая ужасно — мертвенно-бледная, с черными кругами под глазами. Жиль Вобрен еще не вернулся из Страсбурга, а Кроуфорда нельзя было найти: никто не отвечал по телефону и не реагировал на звонки во входную дверь. Ставни были закрыты, и дом казался необитаемым. Наконец, профессор Понан-Сен-Жермен сообщил, что у него грипп. Большая редкость в июне месяце! Оставался Полиньяк в Париже! Хотя никто его до сих пор еще не видел, он мог оказаться полезным. Но, увы, он тоже отсутствовал, поскольку перенес свою летнюю штаб-квартиру в один из принадлежавших ему замков. Кворум собрать не удалось, но было решено временно закрыть доступ в Трианон по причине «срочных восстановительных работ».

— Нужно просто выиграть время! — сказал Оливье де Мальдан. — Несколько дней все могут изменить. Кроуфорд проглотил горькую пилюлю и должен переварить ее. Вобрен не собирается провести всю свою жизнь в Страсбурге, мадам де Ла Бегасьер скоро поправится, а старому чудаку Понану мы не позволим вечно разыгрывать из себя кокетливого эрудита. Если понадобится, просто придем к нему домой… Нам необходима отсрочка, а созвать почетный комитет никогда не поздно.

— Понан-Сен-Жермен вполне способен откреститься от нас! — с горечью проговорила леди Мендл. — Если князя Морозини, к несчастью, не сумеют найти…

— Не говорите так! — вскричала Мари-Анжелин. — Я… я даже думать об этом не хочу! Да и вы все в это не верите! Иначе разве стали бы вы спокойно дожидаться, пока не обнаружат его тело?

— Я