Book: Лорд-обольститель



Лорд-обольститель

Аннотация

Талантливой художнице Кейт не суждено получить признание в викторианской Англии, потому что, по общественным представлениям, творцом может быть только мужчина. После множества потрясений судьба дает ей лишь один счастливый шанс: девушка знакомится с нормандским аристократом, бароном де Сентевиллем, и вскоре он уже восхищается ее талантом. А вот художницу отталкивают жестокость и высокомерие барона, привыкшего к беспрекословному подчинению. Чем закончится противостояние двух сильных натур?

Приглашение в замок

Посвящается Патрисии Майрер, которой я хочу выразить глубокую признательность за ее заботу и поддержку на протяжении более чем двадцати лет. Все эти годы она вдохновляла меня своей самобытностью, интуицией, вкусом и бесчисленными талантами.

В тот июньский день, когда я совершенно случайно проникла в страшную тайну отца, было очень жарко. Этому открытию предстояло полностью изменить нашу жизнь. Никогда не забуду ощущение ужаса, охватившего меня тогда. Солнце сверкало так ярко, что на ум приходило определение «безжалостно». Стоял самый, пожалуй, жаркий на моей памяти июнь. Отец сидел напротив. Казалось, за эти несколько минут он постарел на добрых, впрочем, совсем недобрых, десять лет. В его глазах я прочитала отчаяние. Он вынужден был отбросить свое неуклюжее притворство, потому что понимал, что впредь уже не сможет скрывать от меня свою трагедию.

Мне было суждено первой узнать о ней. Я всегда была для него ближе всех остальных, даже моей матери, когда она была еще жива. Я тонко чувствовала все порывы его души. Мне были понятны и восторг отцовского творчества, и жажда успеха, и горечь неудач. Мягкий и простодушный, отец полностью преображался, переступая порог студии, где он проводил большую часть своей жизни. Студия всегда была смыслом его существования. По крайней мере, с пятилетнего возраста. Здесь, в этой студии, расположенной именно в доме, принадлежавшем Коллисонам на протяжении последних ста лет, он просиживал целые дни, наблюдая за работой своего отца. Я часто слышала рассказ о том, как, когда ему было всего четыре года, он исчез, и все думали, что ребенок потерялся, пока нянька не обнаружила его в студии. Он был поглощен рисованием, используя для этой цели одну из лучших собольих кистей своего родителя.

В мире искусства имя Коллисон было хорошо известно. Оно всегда ассоциировалось с миниатюрами, и в Европе не существовало ни одной сколько-нибудь значительной коллекции, где бы не присутствовал хотя бы один шедевр Коллисонов.

Создание миниатюр было давней традицией нашей семьи. Отец утверждал, что этот талант передается у нас из поколения в поколение, однако чтобы стать великим художником, необходимо начинать рисовать, едва лишь выбравшись из колыбели.

Все Коллисоны так и поступали.

Они писали свои миниатюры еще с семнадцатого века. Один из наших предков был учеником Исаака Оливера[1], который, в свою очередь, брал уроки не у кого-нибудь, а у самого Николаса Хиллиарда[2], знаменитого миниатюриста времен королевы Елизаветы.

До последнего времени в семье обычно рождался сын, который становился продолжателем дела своего отца и обеспечивал не только преемственность традиции, но и наследование славного имени. Моему отцу не удалось произвести на свет сына. Все, чего он достиг в этом плане, было рождение дочери, то есть меня.


Полагаю, это стало для него источником постоянного разочарования, хотя он никогда об этом не говорил. Как я уже отмечала, за пределами студии это был чрезвычайно кроткий человек, трепетно уважающий чувства всех окружающих. Говорил он очень медленно, потому что тщательно взвешивал каждое слово, прежде чем что-либо изречь, при этом неизменно учитывая возможное впечатление, которое его слова способны произвести на других людей.

За работой отец преображался. Он трудился, как одержимый, забывая о еде, назначенных встречах и любого рода обязательствах. Порой мне казалось, что такой лихорадочный темп жизни объясняется тем, что он считает себя последним из Коллисонов. Со временем он, правда, осознал свою ошибку, когда его дочь тоже открыла для себя очарование кистей, пергамента и слоновой кости. Я твердо решила продолжить семейную традицию. Мне хотелось со всей убедительностью дать понять отцу, что дочерей отнюдь не следует сбрасывать со счетов и что они способны добиться не меньших успехов, чем сыновья. Это было одной из причин того, что я начала жадно познавать радости живописи. Другим, гораздо более важным мотивом, стало то, что, невзирая на свой пол, я унаследовала от предков непреодолимое стремление к созданию этих изящных изображений.

Таким образом, имели место и побудительный мотив, и, как мне хотелось надеяться, талант, способный составить достойную конкуренцию любому из моих предшественников.

В то время отцу было уже под пятьдесят, но выглядел он гораздо моложе своих лет благодаря ярко-синим глазам и всклокоченным густым волосам. Он был высоким (я иногда слышала, как его называют долговязым) и очень худым, из-за чего казался достаточно нескладным. Я думаю, многих удивляло то, что такой неуклюжий с виду человек может создавать столь утонченные миниатюры.

Его звали Кендал. Это имя также передавалось у нас из поколения в поколение. Когда-то в семью вошла девушка родом из Озерного края. Тогда же и прозвучало впервые имя Кендал. По традиции имена всех наших мужчин должны были начинаться на «К». Буквы «К. К.» в нижнем правом углу миниатюр были такими крошечными, что их удавалось разглядеть лишь с большим трудом, но именно эти инициалы значились на многих знаменитых произведениях искусства. Это приводило к неразберихе, когда кто-нибудь пытался выяснить, кому же из Коллисонов принадлежит тот или иной шедевр. Зачастую время создания миниатюры приходилось определять лишь по деталям костюма модели или характерным особенностям фона.

До тридцати лет мой отец был холостяком. Он относился к категории людей, склонных игнорировать все, что способно каким-то образом отвлечь их от главного дела их жизни. Это в полной мере касалось и брака, хотя он и осознавал свой долг, подобный долгу монарха, то есть обязывающий произвести на свет наследника для продолжения династии.

Лишь после встречи с графом Лэнгстоном из Глостершира осознание необходимости вступления в брак стало чем-то большим, нежели проявление чувства долга перед семейной традицией. Граф тогда заказал ему миниатюры графини и двух своих дочерей, леди Джейн и леди Кэтрин, которую все называли леди Китти. Отец всегда говорил, что миниатюра леди Китти была самым совершенным из его произведений. «Она излучала любовь», — добавлял он. Временами он бывал очень сентиментален.

Что ж, результатом этой встречи стал его роман с Китти, но, разумеется, у графа были совершенно иные планы относительно судьбы своей дочери. Он ни в коей мере не был ценителем искусства. Ему были нужны миниатюры Коллисона лишь потому, что, по мнению людей его круга, они придавали интерьеру определенный лоск.

«Обыватель», — отзывался о нем отец. Граф считал художников не более чем прислугой, к которой светским людям надлежит относиться соответственно ее положению в обществе. Что же касается дочери, то он рассчитывал выдать ее по меньшей мере за герцога.

Но леди Китти оказалась девушкой, способной настоять на своем, тем более что она влюбилась в художника так же страстно, как и он в нее. В итоге они сбежали, и разъяренный отец сообщил своей дочери, что ворота Лэнгстонского замка закрылись за ней навсегда. Поскольку она была настолько неосмотрительна, что вскоре после побега поспешила стать Китти Коллисон, семья Лэнгстонов порвала с ней всяческие отношения.

Узнав об этом, леди Китти лишь пренебрежительно фыркнула и приготовилась провести в Коллисон-Хаус всю оставшуюся жизнь, которая, должно быть, показалась ей весьма скромной.

Спустя год после их венчания родилась я. Мое появление на свет было достаточно драматичным и стоило леди Китти львиной доли и без того слабого здоровья. Когда стало ясно, что она не сможет больше иметь детей, супругам пришлось взглянуть в лицо реалиям бытия и смириться с очевидным: их единственный ребенок был девочкой, а это означало конец династии Коллисонов.

Впрочем, разочарование никак не отразилось на их родительских чувствах. Я вникла в эту ситуацию вполне самостоятельно, знакомясь с традициями семьи и студией, озаренной ярким светом, струившимся сквозь огромные окна.

Многое стало известно из разговоров слуг. Я умела слушать и быстро сообразила, что получу гораздо больше ответов на свои вопросы, прислушиваясь к сплетням, чем расспрашивая родителей…

— Рождение сыновей всегда было проблемой для Лэнгстонов, — однажды авторитетно заявила кухарка, беседуя с горничной. — Моя племянница прислуживает одному из их кузенов. Она говорит, у них огромный дом. Одних только слуг человек пятьдесят… не меньше… и это только в загородном поместье. Ее милость тоже могла бы так жить.

— Ты думаешь, она жалеет?

— Думаю, да. А как не жалеть? Все эти балы, и титулы… и все такое. Она ведь могла выйти замуж за герцога.

— И все-таки надо отдать ему должное, он настоящий джентльмен.

— Да, тут я должна с тобой согласиться. Но он всего лишь торговец… или что-то в этом роде… в общем, торгует. Ну, я, конечно, понимаю, что это картинки… Но все же товар… и он его продает. А это означает, что они не пара. И за это надо расплачиваться. К тому же, не забывай, у них нет сына. Все, что у них есть, это мисс Кейт.

— Зато девчонка с мозгами, это уж точно. Да и манеры что надо… как у настоящей леди.

— Не похожа ни на него, ни на нее…

— Знаешь, что я думаю? Надо было ему жениться на крепкой молодой девке… своего круга… на дочке сквайра или вроде того… Его занесло слишком высоко, это уж точно. А та рожала бы ему по ребенку каждый год, пока он не получил бы сына, чтобы научить его всему этому рисованию. Вот как это должно было быть. А тем, кто обувает не свои башмаки, рано или поздно приходится за это расплачиваться…

— Думаешь, он недоволен?

— Еще бы! Он ведь хотел сына. И, между нами говоря, ее милость не особо ценит всю эту его мазню. Хотя, если бы не мазня, они бы никогда не встретились. Но кто скажет, что это не было бы к лучшему?

Так я познавала реалии бытия.

А к тому времени, когда я проникла в тайну отца, мамы не было на свете уже целый год. Ее уход стал для нас тяжелым ударом. Мама была очень красивой, и нам с отцом нравилось просто сидеть и смотреть на нее. Она носила синие платья, под цвет глаз. А те, которые она надевала к чаю, были очень нарядными, украшенными кружевами и лентами. Поскольку мое рождение сделало ее почти что инвалидом, я ощущала груз ответственности за это. Но утешала себя тем, что ей нравится по-королевски возлежать на кушетке, принимая посетителей. Бывали дни, которые она называла хорошими. Тогда мама играла на рояле, украшала комнаты цветами, а иногда даже принимала гостей, в основном из числа соседей.

Нас навещали Фаррингдоны из Особняка. Им принадлежала большая часть окрестных земель. Приходили также викарий и доктор со своими семьями. Все, даже леди Фаррингдон, считали немалой честью для себя приглашение посетить леди Китти. Положение в обществе весьма и весьма заботило леди Фаррингдон. Несмотря на все свое богатство, сэр Фредерик был всего лишь баронетом во втором поколении, и его супруга испытывала некоторое благоговение перед дочерью графа.

Мама даже не пыталась заниматься хозяйством. Эта обязанность была возложена на Иви, без которой наша жизнь была бы достаточно сложной. Когда Иви появилась у нас впервые, ей было всего семнадцать. Мне тогда исполнился год. Моя мать была грациозна и изящна, но абсолютно беспомощна. Иви была какой-то ее дальней кузиной, представительницей армии бедных родственников, зачастую существующих за счет богатых. Значит, еще одна девушка из рода матери когда-то вступила в неравный брак, то есть пошла против воли родителей, что повлекло за собой погружение в безвестность. Иви была отпрыском одной из таких заброшенных ветвей. Однако она каким-то образом поддерживала связь со стволом, так что более благополучные родственники имели возможность обратиться к ней за помощью в случае необходимости.

Когда обнаружилось, что моей матери придется провести большую часть своей жизни, лежа на кушетках, она вспомнила об Иви как о человеке, способном оказать ей достаточно действенную помощь.

Иви переехала к нам и никогда об этом не жалела. Впрочем, как и все мы, которые зависели от нее. Она была весьма квалифицированной экономкой, занималась домашним хозяйством, присматривала за слугами, исполняла роль компаньонки и камеристки при матери, а меня окружила поистине материнской заботой. Все это позволяло отцу работать, не отвлекаясь на решение бытовых проблем.

Итак, у нас была Иви. Она организовывала небольшие вечеринки для мамы и принимала отцовских заказчиков. Если отцу приходилось уезжать (что случалось достаточно часто), он мог быть совершенно спокоен, зная, что Иви о нас позаботится должным образом.

Когда отец возвращался, мама с огромным интересом слушала его рассказы. Ей нравилось считать своего мужа знаменитым художником, чьи работы пользуются большим спросом, хотя сами по себе эти работы ее не особенно занимали. Я видела, как ее глаза подергиваются пеленой непонимания всякий раз, когда он принимался с энтузиазмом говорить о живописи. Зато я отлично понимала его, потому что в моих жилах текла кровь Коллисонов. Я чувствовала себя по-настоящему счастливой только тогда, когда держала в руке тонкую соболью кисточку и легкими движениями наносила уверенные мазки на пергамент или пластину из слоновой кости.

Я, как и мама, носила имя Кэтрин, но чтобы не путать, меня называли Кейт. Я была совершенно не похожа ни на мать, ни на отца. Мои волосы и кожа были значительно темнее, чем у них.

— Привет из шестнадцатого века, — пояснял отец, который, разумеется, был опытным экспертом во всем, что касалось внешности. — Должно быть, ты как две капли воды похожа на кого-нибудь из наших предков, Кейт. Эти высокие скулы и рыжинка в волосах. И золотисто-карие глаза. Такой цвет очень трудно передать. Чтобы получить его, надо тщательно смешивать множество разных красок. Я не люблю, когда приходится заниматься чем-то подобным. В результате может получиться ужасная мазня.

Работа как-то ненавязчиво, но при этом неизменно становилась главной темой наших разговоров, о чем бы изначально ни шла речь.

Мне было лет шесть, когда я дала свой торжественный обет под воздействием подслушанных разговоров слуг о том, что рождение дочери стало большим разочарованием для отца.

Я тогда вошла в студию, остановилась перед высоким окном, сквозь которое струился яркий утренний свет, и произнесла:

— Я стану великим художником. Мои миниатюры будут самыми-самыми лучшими.

И поскольку я была очень серьезным ребенком, к тому же беззаветно и глубоко преданным отцу, не говоря уже о прирожденном осознании своего предназначения, то со всей решительностью приступила к осуществлению задуманного. Поначалу мои усилия лишь позабавили отца. И все же он показал мне, как натягивать пергамент на плотный белый картон и как потом обрабатывать его.

— Кожа — жирный материал, — объяснял он, — поэтому ее надо слегка шлифовать. Ты знаешь, как это делается?

Вскоре я это узнала и научилась натирать поверхность пергамента портняжным мелом и измельченной пемзой.

Затем он научил меня пользоваться масляными красками, темперой и гуашью.

— Но для самых крошечных миниатюр лучше всего использовать акварель, — делился отец своими секретами.

Когда он вручил мне мою личную кисть, я пришла в неописуемый восторг. А когда была закончена моя первая миниатюра, выражение отцовского лица наполнило мою душу гордостью.

Он обнял меня и прижал к груди, чтобы я не заметила слез в его глазах. Отец был очень эмоциональным человеком.

— У тебя дар, Кейт! Ты одна из нас! — воскликнул он.

Мое первое произведение показали маме.

— Очень красиво, — сказала она. — Ах, Кейт, ты тоже гениальна. А я… у меня нет ни единого таланта!

— Тебе вовсе не нужны таланты, — заявила я. — Просто оставайся такой же красивой.

Я росла в очень счастливой семье. Работа сблизила нас с отцом, мы проводили в студии долгие радостные часы. До семнадцати лет у меня была гувернантка. Отец не хотел, чтобы я уезжала в пансион, потому что это прервало бы мое обучение живописи.

— Чтобы стать большим художником, необходимо работать каждый день, — говорил он. — Нельзя позволять настроению управлять тобой. Нельзя заставлять вдохновение ждать, пока ты соизволишь составить ему компанию. В тот момент, когда оно снизойдет до того, чтобы посетить тебя, ты уже должна быть полностью готова к работе.



Я отлично его понимала. И тоже не вынесла бы разлуки со студией. И ни на минуту не забывала о своем намерении стать такой же великой… нет, гораздо более великой художницей, чем любой из моих предков. И я знала, что способна на это.

Отец часто ездил за границу и иногда отсутствовал по месяцу и более. Он даже бывал при некоторых европейских дворах и писал миниатюры для членов королевских семей.

— Я хотел бы взять тебя с собой, — часто говорил он. — Ты пишешь миниатюры уже не хуже меня. Но я не знаю, что они подумают о художнике женского пола. Скорее всего не поверят в то, что выполненная ею работа может ничем не уступать мужской.

— Но ведь они сами могли бы в этом убедиться.

— Люди не всегда видят то, на что устремлены их глаза. Они видят то, что сами себе внушили. Боюсь, они смогут внушить себе, что работа женщины изначально не может сравниться с работой мужчины.

— Какая чушь! Это возмущает до глубины души! — воскликнула я. — Только слабоумные могут так рассуждать!

— Многие из них таковыми и являются, — вздохнул отец.

Мы писали миниатюры и для ювелиров. Они успешно продавались по всей стране. Многие из них принадлежали моей кисти. И тоже были подписаны инициалами К. К. Все восхищались: «О, Коллисон!» И не догадывались, что это работа Кейт Коллисон, а вовсе не Кендала Коллисона.

Когда я была ребенком, мне иногда казалось, что родители обитают в совершенно разных мирах. Отец был рассеянным художником, жившим ради своего творчества, а мать — красавицей, изящной хозяйкой, любившей быть в центре всеобщего внимания. Особенно ей нравилось, когда вокруг вились поклонники, наслаждавшиеся общением с дочерью графа, пусть даже и ставшей женой простого художника.

Я часто присутствовала на ее чаепитиях, помогая занимать гостей. По вечерам она давала небольшие званые обеды, после которых гости усаживались играть в вист или музицировали. Мама и сама часто садилась за рояль. Играла она превосходно.

Иногда ей хотелось поговорить, и она рассказывала мне о своих детских годах, проведенных в Лэнгстонском замке. Однажды я спросила, не сожалеет ли она о том, что променяла замок на дом, который должен казаться ей очень скромным.

— Нет, Кейт, — последовал ответ, — ведь я здесь королева. Там я была всего лишь одной из принцесс, совершенно не имеющей веса или значения. Мне было уготовано выйти замуж за кого-нибудь, кого одобрила бы моя семья, но почти наверняка — не я.

— Должно быть, ты очень счастлива! — воскликнула я. — Ведь лучшего мужа, чем у тебя, и желать невозможно!

Она странно на меня посмотрела и спросила:

— Ты очень любишь своего отца, не так ли?

— Вас обоих, — совершенно искренне ответила я.

И подошла, чтобы поцеловать ее, но она отстранила меня со словами:

— Осторожно, ты испортишь мне прическу, милая.

Затем взяла за руку и сжала ее.

— Я рада, что ты его так любишь. Он заслуживает любви гораздо больше, чем я, — добавила она.

Я ее не понимала. Но мама всегда была ласковой, нежной и радовалась тому, что я столько времени провожу с отцом. Да, моя семья была поистине счастливой, пока однажды утром Иви не поднялась с чашкой шоколада в мамину комнату и не обнаружила ее мертвой в постели.

У нее была простуда, которая развилась в нечто значительно более опасное. Я всегда только и слышала, что мы должны беречь мамино здоровье. Она редко покидала дом. А когда все же делала это, то лишь для того, чтобы поехать в Фаррингдон-холл. Там лакей помогал ей выйти из экипажа и едва ли не на руках вносил в особняк.

Она всегда была хрупкой и болезненной. Считалось, что смерть постоянно ходит за ней по пятам, и эта много лет идущая по пятам смерть стала чуть ли не членом семьи… Мы думали, она будет вечно плестись по пятам. Но вместо этого она вдруг настигла и…

Нам очень не хватало мамы. Именно тогда я поняла, как много значит живопись для нас обоих, для отца и меня. Несмотря на безутешное горе, в студии нам удавалось забыть о своей потере, потому что там для нас не существовало ничего, кроме работы.

Иви горевала. Она так долго заботилась о маме. В то время ей было тридцать три года. Семнадцать из них она посвятила нам.

Двумя годами ранее Иви обручилась. Это означало, что она собралась замуж. Мы пребывали в смятении. С одной стороны, невозможно было не радоваться за Иви, но с другой… так же невозможно было даже представить себе нашу жизнь без нее.

Угроза, впрочем, была несколько умозрительной. Женихом Иви стал Джеймс Кэллум, второй священник нашего прихода. Он был ее ровесником, и они собирались пожениться, как только ему дадут собственный приход.

— Господи, хоть бы это никогда не произошло, — повторяла мама. И тут же добавляла: — Какое же я эгоистичное создание, Кейт. Надеюсь, ты не станешь такой, как я. Впрочем, здесь нечего опасаться, ты никогда не будешь такой. Ты из тех, кто полагается только на себя. Но все же, что мы… что я буду делать без Иви?

Ей не пришлось решать эту проблему. Когда она умерла, жених Иви по-прежнему был вторым священником, так что, в каком-то смысле, ее молитвы были услышаны.

Иви пыталась меня утешить:

— Ты уже почти взрослая, Кейт. Вы найдете кого-нибудь вместо меня.

— Это абсолютно невозможно, Иви. Ты незаменима.

Она улыбнулась в ответ, и я увидела, что бедняжка разрывается между стремлением выйти замуж и опасениями за наше благополучие.

Я понимала, что вскоре Иви нас покинет. Перемены витали в воздухе, но я их никак не желала.

Проходил месяц за месяцем, а Джеймсу Кэллуму все не удавалось получить свой приход. Иви заявила, что со смертью мамы ей стало почти нечего делать, и принялась за консервирование фруктов и всевозможных компотов, как будто она намеревалась обеспечить нас всем необходимым на все то время, когда ее не будет с нами.

Отец вообще отказывался рассматривать всерьез возможность того, что Иви нас покинет. Он относился к тем людям, которые живут настоящим моментом, и напоминал канатоходца, который удерживается на канате только потому, что не смотрит вниз и не думает о подстерегающих его опасностях. Он все идет и идет, даже не подозревая об их существовании, и это позволяет ему благополучно миновать зияющую под ногами бездну. Но могло наступить и такое время, когда бы он столкнулся лицом к лицу с совершенно непреодолимым препятствием. И вот тогда он был бы вынужден остановиться и трезво осмыслить возникшую ситуацию.

В те дни мы часто работали в студии вместе, и между нами царила абсолютная гармония. Я уже считала себя полноценным художником и даже сопровождала отца в один или два дома, где требовались реставрационные работы. Он всегда представлял меня своим подмастерьем, и все считали, что я всего лишь готовлю отцу инструменты, промываю кисти и вообще забочусь о его комфорте. Это меня раздражало. Я гордилась своей работой, а отец все чаще и чаще доверял мне выполнение ответственных заказов.

Однажды, когда мы, как обычно, работали в студии, я увидела, что он держит в одной руке лупу, а в другой кисть.

Это изумило меня, потому что отец всегда повторял: «Не стоит пользоваться лупой. Нужно тренировать глаза, и тогда они научатся выполнять всю необходимую работу. У миниатюриста особенные глаза. Если бы это было не так, он не был бы миниатюристом».

Он заметил мое удивление и отложил лупу со словами:

— Очень мелкие детали. Я хотел убедиться в том, что все рассчитал правильно.

Прошло несколько недель. Нам прислали на реставрацию манускрипт из какого-то монастыря на севере Англии. Некоторые иллюстрации на его страницах выцвели и расплылись, так что работа предстояла весьма сложная. Мы не впервые занимались реставрацией подобных манускриптов. Если они были очень ценными, а некоторые из них датировались одиннадцатым веком, отец ехал в монастырь и выполнял эту работу на месте. Но были случаи, когда менее ценные экземпляры привозили к нам домой. В последнее время я выполнила немало подобных заказов. Таким образом, отец давал понять, что считает меня вполне зрелым художником. Клочок пергамента или пластину слоновой кости можно было испортить, не опасаясь за последствия, но касаться бесценного манускрипта могла лишь рука, не ведающая ошибок.

В тот июньский день перед отцом лежал раскрытый манускрипт, а он пытался подобрать нужный оттенок красного цвета. Это всегда было трудной задачей, потому что требовалось подыскать точное соответствие красному пигменту под названием миниум, или свинцовый сурик. Этот пигмент использовался с незапамятных времен, и именно от него произошло слово «миниатюра».

Он в нерешительности подержал кисть над дощечкой и вдруг отложил ее. В этом движении было столько отчаяния, что у меня упало сердце.

Я подошла и спросила:

— С тобой все в порядке?

Он молча наклонился вперед и закрыл лицо руками.

Это было страшное мгновение. За окном пылало безжалостное солнце, яркий свет озарял страницы древнего манускрипта, и я знала, что именно сейчас должно произойти нечто ужасное.

Я склонилась над ним и положила руку на плечо.

— Что случилось, отец?

Он опустил руки и посмотрел на меня своими синими глазами, полными горя.

— Нет смысла скрывать, Кейт, — вздохнул он. — Я… слепну.

Я утратила дар речи. Этого не могло быть. Глаза были его сокровищем… они были вратами в мир его искусства, его радости и счастья. Как сможет он жить дальше без этого? Ведь тогда будет утрачен смысл его существования.

— Нет… — прошептала я, — этого… не может быть.

— Это так.

— Но… — я запнулась. — Все-таки ты же видишь, отец.

Он покачал головой.

— Не так, как раньше. Гораздо хуже. И будет еще хуже. Не сразу… постепенно. Я был у специалиста. Во время последней поездки в Лондон. Он мне сказал…

— Когда это было?

— Три недели назад.

— И ты все это время молчал.

— Не хотелось в это верить. Вначале думал… Честно говоря, я не знал, что и думать. Просто понял, что вижу не так четко, как раньше… недостаточно четко… Разве ты не заметила, что я оставлял тебе все мелкие детали?

— Заметила, но думала, ты просто хотел подбодрить, поддержать… чтобы я обрела уверенность в своих силах.

— Милая Кейт, ты не нуждаешься в поддержке. У тебя уже есть все, что требуется. Ты — настоящий художник. И ни в чем не уступаешь своим предкам…

— Что сказал доктор? Я хочу знать все-все.

— У меня на обоих глазах то, что называется катарактой. Доктор говорит, это маленькие белые точки на хрусталике в центре зрачка. Пока что крошечные, но они будут расти, причем все больше и больше. Этот процесс может проходить достаточно медленно, и я еще не скоро полностью утрачу зрение… но все может случиться и очень быстро.

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Можно. Операция. Но она очень рискованная, и даже в случае успеха зрение не позволит мне заниматься тем, чем я занимался всю жизнь. Ты же знаешь, какое у нас должно быть зрение… как оно временами особо обостряется. Да что там, ты ведь все это хорошо знаешь, Кейт. И много раз прочувствовала на себе. Но… слепота… Это конец…

Я была потрясена этой неожиданно обрушившейся трагедией. В творчестве заключается вся его жизнь, и ее у него хотят отнять. Это самое ужасное, что могло с ним произойти.

Я не знала, как его утешить, но каким-то образом мне все же это удалось.

По крайней мере, он так сказал. А я упрекнула его за молчание в течение трех ужасных недель.

— Я пока не хочу, чтобы об этом кто-нибудь узнал, Кейт, — тихо проговорил он. — Пусть это будет нашей с тобой тайной, хорошо?

— Хорошо, — кивнула я. — Пусть будет так. Это наша тайна.

С этими словами я крепко его обняла.

— Ты — мое утешение, Кейт, — прошептал отец.

* * *

Человек рано или поздно выходит из состояния шока, в которое его повергают трагические обстоятельства. Вначале казалось, что мой мир обрушился, но, по мере того как я размышляла над сложившейся ситуацией, ко мне возвращался прирожденный оптимизм, и я начала понимать, что на самом деле это еще далеко не конец. Во-первых, процесс был постепенным. Пока что отец просто видел немного хуже, чем прежде. Он не мог выполнять самую тонкую работу. Но от этого он не переставал быть художником. Ему всего лишь необходимо было сменить амплуа. Мне казалось непостижимым, что один из Коллисонов не сможет впредь писать миниатюры, но почему бы ему не начать работать над большими полотнами? Почему холст не может заменить слоновую кость и металл?

Мы много беседовали, работая в студии. Постепенно будущее стало представляться нам в менее мрачных тонах.

— Ты должна стать моими глазами, Кейт, — как-то заявил он. — Должна следить за мной. Иногда мне кажется, что вижу достаточно хорошо… но я в этом не уверен. Ты же знаешь, один неверный мазок может все испортить.

— Тебе следовало сразу же все мне рассказать, — ответила я. — Ведь слепота не обрушилась на тебя внезапно. Тебя предупредили заранее… и у тебя есть вполне достаточно времени, чтобы подготовиться.

Он слушал меня жадно, словно ребенок, стараясь не упустить ни единого слова. Я испытывала к нему непередаваемую нежность.

— Не забудь, — напомнил он. — Пока что… никому ни слова.

Я приняла это условие. Меня согревала иллюзорная надежда на то, что он еще может выздороветь, что пелена уйдет с его глаз. Но при этом я не могла не осознавать, что эти надежды не имеют под собой никакой почвы.

— Какое счастье, что у меня есть ты, Кейт, — говорил отец. — Я благодарен Господу за то, что Он подарил мне тебя. Твои работы ничуть не хуже моих… и они становятся все лучше и лучше. Я бы не удивился, если бы ты превзошла всех Коллисонов. Тогда бы это стало моим утешением…

Так мы беседовали и трудились. При этом я следила за тем, чтобы самая тонкая работа доставалась мне и ему не приходилось напрягать глаза. Все это, несомненно, меня еще больше подстегивало, и я понимала, что мои мазки должны, обязаны становиться все более и более уверенными. Иного попросту не дано.

Время поистине великий лекарь, и я верила в то, что оно поможет отцу смириться со своей судьбой. Он все равно будет смотреть на окружающую жизнь глазами художника, всегда будет писать картины, даже не беря в руки кисти. Он будет лишен любимого дела… но не потеряет все… во всяком случае, пока. Именно это я и внушала ему.

А тут произошло это знаменательное событие.

Мы только что вернулись с вечеринки в докторском доме. Иви тоже всегда приглашали на подобные мероприятия как полноправного члена нашей семьи. Ее приглашала даже скрупулезно соблюдающая условности леди Фаррингдон, поскольку, в конце концов, Иви приходилась родственницей самому графу!

Этот вечер ничем не отличался от всех прочих. Кроме нас в гостях у доктора была семья викария. Она включала преподобного Джона Мэдоуза и двоих его взрослых детей, Дика и Франческу. Дик учился на священника, а Франческа после смерти матери занялась домашним хозяйством. Я была хорошо с ними знакома. До того, как появилась гувернантка, я каждый день приходила к ним на занятия, которые проводил второй священник. Это был не жених Иви, а его предшественник, серьезный джентльмен средних лет, всем своим существованием подтверждавший мысль о том, что иногда вторые священники до конца жизни остаются на своем скромном посту.

Нас, как всегда, ожидал теплый прием со стороны доктора, миссис Кэмборн и их дочерей-близнецов. Близнецы были так похожи, что мне редко удавалось отличить их друг от друга. Я любила наблюдать за ними и при этом всегда спрашивала себя, что может чувствовать человек, рядом с которым постоянно находится некто, как две капли воды похожий на него. В их именах, а их звали Фейт и Хоуп[3], мне казалось, была заключена некоторая ирония. Отец часто сожалел в шутку, что у доктора и его жены не родилась тройня. Тогда к ним прибавилась бы и Черити[4].

Хоуп была смелее сестры. Когда кто-то обращался к обеим сестрам, всегда отвечала именно она, Хоуп. Фейт во всем полагалась на нее. Прежде чем вымолвить хоть слово, она всегда оглядывалась на сестру, как бы ожидая поддержки. Я часто думала, что между ними были поровну распределены все человеческие достоинства и недостатки.

Хоуп была способнее в учебе и всегда помогала Фейт, которой науки давались с большим трудом. Фейт была очень аккуратной и, по словам их матери, постоянно устраняла беспорядок, который оставляла после себя Хоуп. Фейт была талантливой рукодельницей, Хоуп не умела делать ничего.

— Я так рада, что они любят друг друга, — часто повторяла их мать.

То, что между ними существует некая мистическая связь, как это часто бывает с близнецами, не вызывало у меня ни малейших сомнений. Они были совершенно одинаковыми внешне и в то же время такими разными. Мне казалось, было бы интересно написать их портреты и посмотреть, что получится. Часто случалось, что на миниатюрном портрете, как по волшебству, проявлялись затаенные черты характера изображаемого человека.



Дик Мэдоуз много говорил о себе. Он уже почти окончил учебу и собирался начать подыскивать себе приход. Очень способный молодой человек, думала я. Несомненно, он опередит жениха Иви.

Франческа Мэдоуз была спокойной и здравомыслящей девушкой. Казалось, жизнь ее вполне устраивает, так что она с удовольствием занималась церковными делами и домашним хозяйством.

Это был самый обычный вечер, ничем не отличавшийся от множества других. По пути домой я размышляла над тем, какая же все-таки обыденная у меня жизнь… как, впрочем, и жизнь всех окружающих. Я легко могла представить себе Франческу пожилой женщиной, по-прежнему занятой заботами о хозяйстве отца-священника. Именно такая жизнь и была ей уготована. А что ожидало меня? Бесконечно долгие и однообразные годы, проведенные в маленькой деревушке, где мое светское бытие будет ограничиваться вечерами, подобными сегодняшнему? Что ж, в принципе, такая жизнь могла быть достаточно приемлемой. К тому же меня окружали бы люди, к которым я искренне привязана…

Но неужели же я тут и состарюсь?

Мне почему-то было очень грустно. Иногда, оглядываясь назад, спрашиваешь себя, не предвидела ли я тогда, пусть на уровне подсознания, все те события, которым уже было предназначено разрушить до основания мою мирную жизнь.

Меня все больше охватывало смутное беспокойство. Когда отец возвращался из поездок за рубеж, я забрасывала его вопросами. Он бывал при прусском и датском дворах, а также при самом пышном из всех — дворе Наполеона Третьего и его обворожительной супруги, императрицы Евгении. Он описывал величие этих дворов, манеры и обычаи знатных вельмож, сильных мира сего. Его описания были такими красочными, что я будто воочию видела богатые фиолетовые и золотые одеяния особ королевской крови, мягкие пастельные тона французских особняков и более грубые сочетания цветовых пятен при германских дворах. Мне безумно хотелось посмотреть на все это своими глазами. Моей тайной мечтой было добиться признания в качестве великой художницы, ни в чем не уступающей своему отцу, а вслед за признанием посетить весь этот сказочный мир. Родись я мужчиной, вполне возможно было бы на это рассчитывать, но я была заточена в женское тело и пребывала в том мире, который мужчины создали только для себя. У женщины в нем имеется свое особое предназначение. Она необходима для воспроизводства рода, и при этом служит весьма приятным развлечением. Кроме того, она является живым украшением дома своего повелителя, помогает ему решать жизненные проблемы, поддерживает его в трудные минуты, но всегда стоит несколько позади, чтобы каким-то образом не затмить, упаси боже, сияющее величие главного действующего лица.

Вершиной моих притязаний было Искусство. Однако, когда я обнаружила, что мои миниатюры ценятся столь же высоко, как и миниатюры моего отца, но только лишь потому, что их авторство приписывается ему, я была взбешена и возмущена до глубины души несправедливостью и тупостью окружающего мира. Теперь мне стало понятно, почему некоторые женщины столь категорически отказываются следовать сложившимся стереотипам и признавать мужское превосходство.

Когда мы в тот вечер вернулись домой, нас там с нетерпением ожидал Джеймс Кэллум.

— Приношу свои извинения за столь поздний визит, мистер Коллисон, — поклонился он, — но мне совершенно необходимо было увидеть Иви.

Он был так взволнован, что с трудом произносил слова. Иви подошла к нему и попыталась успокоить, взяв за руку.

— Что случилось, Джеймс? — спросила она. — Ты… получил приход!

— Увы, нет. Но я получил… предложение. Все зависит от того, что по этому поводу… думает Иви…

— В таком случае, быть может, имеет смысл все это ей рассказать, и тогда уже узнать, что она думает, — вполне резонно заметила как всегда практично мыслящая Иви.

— Вот как обстоят дела, Иви. Мне предложили ехать в Африку… в качестве миссионера.

— Джеймс!

— Да, и они считают, что я должен ехать туда с женой.

Увидев радость на лице Иви, я даже не осмелилась взглянуть на отца, так как знала, что он сейчас пытается справиться с весьма разноречивыми чувствами.

— Иви… но это же прекрасно! — услышала я его голос. — Ты будешь просто великолепна! Я не сомневаюсь, что ты сможешь их всех там держать в руках!

— Иви… — голос Джеймса дрогнул, — ты не сказала…

— Когда мы едем? — с улыбкой поинтересовалась Иви.

— Боюсь, у нас очень мало времени. Предлагают ехать через месяц, если только это, разумеется… возможно.

— Необходимо срочно поместить объявление о предстоящем бракосочетании. Кажется, это делается за три недели до свадьбы, — вмешался отец.

Я подошла к Иви и обняла ее.

— Не знаю, как мы будем без тебя жить, но ты будешь счастлива. Это именно то, что тебе нужно. Ах, Иви, ты заслуживаешь самого лучшего!

Мы замерли, обнявшись. Это был один из редких моментов, когда Иви позволяла себе выказать всю глубину своих чувств.

* * *

Наша проблема сразу же стала насущной проблемой Иви, и это было вполне в ее духе. В круговороте приятных хлопот и спешных сборов она не забывала и о нас.

Никогда прежде я не видела ее такой счастливой. Она много читала об Африке и была исполнена решимости вместе с Джеймсом преуспеть в своей новой миссии.

— Видите ли, ему предстоит занять место другого священника, который приехал домой погостить, а у него обнаружили туберкулез. Теперь он не может вернуться в Африку. Но благодаря этому у Джеймса появился шанс.

— Он этого заслуживает. И ты тоже.

— Все так удачно складывается. Дик Мэдоуз будет пока что помогать отцу. Не правда ли, это просто чудо? Единственное, что меня беспокоит, так это вы… Я много о вас думала, и вдруг вспомнила о Клэр.

— Кто такая Клэр?

— Клэр Мэсси. Хочешь, я ей напишу? Знаешь, мне кажется, она — это то, что вам нужно. Я не видела ее уже много лет, но мы переписываемся в канун каждого Рождества.

— Расскажи о ней.

— Ну, мне кажется, она вам подойдет. Перед прошлым Рождеством Клэр сообщила, что у нее умерла мать. Она ухаживала за ней много лет. Знаешь, как это бывает… младшая дочь… ей ничего другого не оставалось. Все остальные живут своей жизнью, а ей приходится ухаживать за стареющими родителями… У нее еще есть сестра. Она вышла замуж и уехала за границу. Изредка дает о себе знать… В последнем своем письме Клэр высказывала предположение, что, возможно, ей придется искать работу.

— Если она твоя подруга…

— Она — моя дальняя родственница, кузина такой дальней степени родства, что мы и счет потеряли. Когда я в последний раз ее видела, ей было что-то около четырнадцати лет. Это было на похоронах одной из наших двоюродных бабушек. Она показалась мне такой покладистой девочкой. И уже тогда ухаживала за матерью. Так я напишу?

— Конечно, напиши!

— Если бы она смогла приехать до моего отъезда, я бы ввела ее в курс дела.

— Иви, ты — чудо. Среди всей этой суматохи ты еще находишь время думать о других. Пожалуйста, напиши ей. Если она твоя родственница, я уверена, что мы ее полюбим.

— Я напишу… сейчас же. Конечно, она могла себе уже что-то подыскать…

— Будем надеяться на лучшее.

* * *

Клэр Мэсси приехала уже через две недели после этого разговора. Она с готовностью приняла наше предложение, что привело Иви в неописуемый восторг.

— Это то, что вам нужно, и то, что нужно Клэр, — повторяла она, пребывая в состоянии полного блаженства. Она не только выходила замуж за своего возлюбленного Джеймса, но одновременно ей удалось пристроить свою дальнюю родственницу Клэр и выручить нас.

Мы с Иви в догкарте[5] отправились на станцию встречать Клэр, и я впервые увидела ее, стоящей на платформе в окружении нескольких дорожных сумок. У нее был такой потерянный вид, что я немедленно прониклась к ней симпатией. Интересно, как бы я чувствовала себя на ее месте, если бы мне предстояла новая жизнь среди совершенно незнакомых людей. К тому же ее единственная опора в лице кузины неопределенной степени родства должна была покинуть ее всего лишь несколько дней спустя.

Иви вихрем налетела на Клэр, и они обнялись.

— Кейт, это Клэр Мэсси. Клэр, Кейт Коллисон.

Мы пожали друг другу руки, и я заглянула в большие карие глаза. Гладко причесанные светло-каштановые волосы обрамляли бледное лицо в форме сердечка и были собраны на затылке в аккуратный узел. На голове — коричневая соломенная шляпа, которую украшала единственная желтая маргаритка, пальто тоже было коричневым. Мне показалось, она нервничала, опасалась что-нибудь сделать не так. Ей было лет двадцать восемь. Или около того.

Я попыталась ободрить ее и сообщила, что мы очень рады ее приезду. Иви нам столько рассказывала…

— О да, — оживилась она. — Иви очень добра.

— Мы можем отправить багаж с носильщиками, — начала Иви руководить ситуацией. — В этом случае мы втроем свободно разместимся в догкарте. Возьми с собой одну небольшую сумку. Только самое необходимое.

— Надеюсь, вам у нас понравится, — произнесла я.

— Конечно, понравится, — закивала Иви.

— Я очень надеюсь, что у меня получится…

Иви не дала ей закончить.

— Все будет отлично, — решительно заявила она.

По дороге мы беседовали о свадьбе Иви и ее скором отъезде.

— Хорошо, что вы успели на свадьбу Иви, — проговорила я.

Вот так мы доставили Клэр домой, а вскоре Иви вышла замуж. Мой отец был посаженным, священник провел церемонию венчания, после которой мы устроили небольшой прием в Коллисон-Хаус для ближайших друзей и соседей. А затем, в тот же день, молодожены отправились в путешествие, пунктом назначения которого была Африка.

* * *

Клэр быстро освоилась у нас. Она посвятила всю себя задаче угодить нам и делала это с таким усердием, что мы поняли: лучшей экономки не стоило и желать. Конечно же, до Иви ей было далеко, но мы убедили себя в том, что с Иви все равно никто бы не мог сравниться.

Она была необычайно мягкой, и с ней, как оказалось, очень легко ладить. Благодаря этому мы вдруг осознали, что, несмотря на все свои замечательные качества, Иви имела склонность подвергать критике всех тех, кто не соответствовал ее высочайшим стандартам… а в этот круг входили все окружающие, и в том числе мы…

Возможно, наш дом теперь выглядел несколько неухоженным. Возможно, слуги теперь не очень-то спешили прибегать на наш зов, да и вообще дисциплина значительно ослабла. И все же очень скоро мы привязались к Клэр и были безмерно счастливы оттого, что она к нам приехала.

Мой отец комментировал сложившуюся ситуацию следующим образом:

— Конечно же, нам было бы приятно пользоваться плодами труда высококвалифицированной экономки, но мы осознаем, что сами далеко не соответствуем столь высоким стандартам, поэтому возможность немного расслабиться позволяет нам наконец-то почувствовать себя на должной высоте.

И я была полностью с ним согласна.

Клэр быстро сходилась с людьми. Ближе других она, похоже, сдружилась с близнецами Кэмборн. Это позабавило моего отца. Он высказал предположение, что теперь Фейт будет заглядывать в рот не только Хоуп, но и Клэр.

— Отныне у нее две опоры, — добавил он.

Клэр с большим уважением относилась к нашей работе и испросила у отца позволение взглянуть на его коллекцию миниатюр. Это было довольно внушительное собрание. В основном оно состояло из Коллисонов, но помимо этого там была миниатюра Хиллиарда и две работы кисти Исаака Оливера, которые, по моему мнению, превосходили Хиллиарда, хотя и ценились намного меньше. Одной из самых ценных была работа французского художника Жана Пюсселя, ведущего миниатюриста Бургундского двора в Париже четырнадцатого века. Отец часто говорил, что эта коллекция является нашим семейным состоянием. Правда, ему и в голову не пришло бы продать хоть какую-нибудь из этих миниатюр. Они принадлежали семье на протяжении многих поколений, и отец намеревался сохранить их при любых обстоятельствах.

Карие глаза Клэр светились радостью, когда отец показывал ей наши сокровища, попутно объясняя различия между темперой и гуашью. Даже Иви не разбиралась в живописи и, как мне казалось, относилась к этому занятию несколько пренебрежительно. Если бы не тот неоспоримый факт, что отец зарабатывал таким образом на жизнь, она бы наверняка сочла данное ремесло совершенно недостойным.

Но Клэр по-настоящему интересовалась живописью и даже призналась, что сама пробовала писать маслом.

Было ясно, что Клэр является ценным приобретением для нашего дома. Слуги ее полюбили. Она была менее решительной, чем Иви, а это означало, что она не господствовала над ними и не имела склонности поучать всех подряд.

В Клэр сквозила какая-то трепетная женственность, смягчающая самые, пожалуй, суровые сердца. Слуги это хорошо чувствовали, и, хотя им, возможно, и не очень нравилось постоянно находиться под наблюдением вездесущей экономки, каковой в определенном смысле и являлась Клэр, все же они с готовностью помогали ей держать бразды правления.

Так она и вела наше хозяйство.

Клэр сильно отличалась от Иви. Прежде всего, она была мягче. И хотя ей недоставало умения Иви управлять людьми, это как-то не бросалось в глаза, поскольку речь шла о человеке, который так сильно и так искренне старался угодить.

Спустя некоторое время Клэр начала делиться со мной своими секретами. Когда она говорила о своей матери, ее захлестывали бурные эмоции.

— Я так сильно ее любила, — повторяла она. — Она была моей жизнью, потому что я ухаживала за ней на протяжении всей ее болезни. Ах, Кейт, не дай бог тебе когда-нибудь увидеть страдания близкого человека! Это душераздирающее зрелище, а в моем случае оно ведь длилось годами…

Я знала, что у нее есть старшая сестра, которая вышла замуж и уехала за границу. Их отец умер, когда Клэр была совсем еще маленькой. Мне показалось, мать безраздельно властвовала над ее жизнью, и, несомненно, эта жизнь была весьма тяжелой. А поскольку Клэр ко всему прочему еще и сама брала в руки кисть, то была счастлива оказаться в такой семье, как наша.

— Мама считала живопись пустой тратой времени, — как-то заметила Клэр.

Я догадывалась, что ее мать была тяжелым человеком, хотя Клэр этого никогда не давала понять и всегда вспоминала ее с любовью и нежностью.

В ней явственно ощущалось что-то от человека, вышедшего из тюрьмы на свободу и безмерно благодарного такому стечению обстоятельств, и это во многом обуславливало то, что мы с отцом были очень рады ее присутствию в нашем доме.

* * *

И тут поступил этот заказ.

Мой отец впал в состояние, близкое к панике. Он испытывал одновременно буйную радость и гнетущую тревогу.

Это был один из самых важных моментов его жизни. Ему предстояло принять решение, может ли он, в его нынешнем состоянии, взяться за эту работу.

Как только мы остались одни в студии, он мне все объяснил, держа в руках лист тисненой бумаги.

— Письмо от дворецкого замка Сентевилль. Это в Нормандии… недалеко от Парижа. Заказ исходит от владельца замка, барона де Сентевилля, хотя, разумеется, он отправил его через дворецкого. Судя по всему, барон собирается жениться и желает подарить свой миниатюрный портрет невесте, принцессе де Креспиньи. Если работа его удовлетворит, я должен буду посетить и саму леди с тем, чтобы запечатлеть и ее образ. Тогда, в соответствии с традицией, счастливые жених и невеста смогут обменяться миниатюрными портретами. Кейт, такой шанс выпадает всего раз в жизни. Если он останется доволен… если мои миниатюры попадут к этим людям… то вполне вероятно, что вскоре я буду писать портрет самой императрицы Евгении!

Его глаза сияли. На мгновение он забыл о своей болезни. Затем вспомнил, и радость на лице отца сменилась отчаянием. Я молча наблюдала за ним, и мое сердце разрывалось от жалости.

Внезапно его лицо опять посветлело.

— Мы могли бы это сделать, Кейт, — заявил он. — Ты могла бы это сделать!

Мое сердце забилось так часто, что, казалось, я сейчас задохнусь. Это было именно то, о чем я мечтала: получить заказ от какой-нибудь важной персоны… покинуть наш маленький мирок… пересечь Ла-Манш, побывать при блистательных дворах, среди людей, которые вершат историю…

Из всех европейских дворов самым пышным был, конечно, французский. В сравнении с ним наш был слишком мрачен и суров. Королева Виктория все еще оплакивала супруга, несколько лет назад умершего от брюшного тифа. С тех самых пор она закрылась от мира и крайне редко показывалась на людях. Принц Уэльский вел довольно беспечальную жизнь, но это было совсем иное. А вот Шарль Людовик Наполеон Бонапарт, сын Людовика Бонапарта, брата великого Наполеона, едва не покорившего весь мир, когда женился на Евгении Марии Монтихо, сделал свой двор подлинным центром Европы.

Как мне хотелось все это увидеть! Но, разумеется, мне никто подобных приглашений не присылал. Их получал отец. А вот когда он произнес «Мы могли бы это сделать…», то приоткрыл завесу над идеей, уже давно витавшей в окружающей нас атмосфере.

— Тебе придется отказаться, — тихо проговорила я.

— Да, — кивнул он, но я понимала, что на этом разговор не окончен.

— И во всем признаться. Ты должен на это решиться, — продолжала я.

— Ты ведь могла бы все это сделать, Кейт.

— Они ни за что не согласятся, ты же знаешь.

— Да, не согласятся…

Он пристально посмотрел на меня. Затем медленно произнес:

— Я бы взялся за этот заказ…

— Глаза могут подвести тебя. Тогда произойдет катастрофа.

— Моими глазами будешь ты, Кейт.

— Ты хочешь сказать, что я поеду с тобой?

Он снова кивнул.

— Они не смогут возражать против твоего присутствия. Я нуждаюсь в сопровождающем лице, так как уже не молод. Они решат, что ты, возможно… смешиваешь для меня краски… моешь кисти, палитры… Так они и подумают. А ты будешь следить за моей работой, Кейт.

— Да, — согласилась я. — Это вполне возможно.

— Как бы я хотел сказать им: «Моя дочь — великий художник. Она блистательно выполнит ваш заказ». Но они не пойдут на это.

— Как мир все же несправедлив к женщинам! — возмущенно воскликнула я.

— Временами он несправедлив ко всем. Кейт, или мы едем вместе, или не едем вовсе. Я не могу ехать один, потому что ты — мои глаза. А ты не можешь поехать, потому что — женщина. Когда миниатюры будут готовы, если они будут удачны, я скажу этому барону: «Вот работа моей дочери. Вы ею восхищались… приняли ее… Теперь примите же мою дочь в качестве художницы, каковой она и является». Кейт, это может быть твоим шансом. Возможно, это перст судьбы. Ее пути, как говорится, неисповедимы.

Мои глаза загорелись.

— Да, — кивнула я, — едем!

Мной овладело безумное ликование. Еще никогда в жизни мне не доводилось испытывать такое торжество. Я знала, что способна написать миниатюру, не уступающую работам великих мастеров. И чувствовала дрожь нетерпения во всем теле, и всем своим существом стремилась поскорее приступить к этой работе.

А затем устыдилась своего счастья, вспомнив, что оно свалилось на меня в результате несчастья отца.

Он это понял.

— Не отвергай свое искусство, Кейт, — нежно произнес отец. — Прежде всего ты — художник. Если бы это было не так, ты никогда не смогла бы достичь вершин мастерства. Но ты достигла их. И можешь выступить как Художник и Женщина одновременно. Мы вместе поедем в Нормандию, в тот замок. На этот раз ты превзойдешь саму себя. Я уверен, так и будет.

— Но ведь будут сеансы… модель сразу поймет, что происходит.

— Это препятствие легко устранить. Ты постоянно будешь рядом, будешь наблюдать за ним. Я буду писать с натуры, а ты — по памяти. Ты тоже будешь все видеть, и у тебя будет перед глазами мой эскиз. Твоя забота — только самые мелкие детали и мазки. У нас все получится, Кейт. Это будет потрясающее приключение!

— Покажи письмо.

Я держала его в руках. Этот лист бумаги казался мне талисманом, пропуском к мировой славе. В дальнейшем я часто размышляла над тем, почему в поворотные, решающие моменты жизни мы не слышим голосов своих предчувствий… способных предостеречь… направить… Нет! Эти голоса теряются в шуме крыльев несбыточных надежд, а самые важные события проскальзывают мимо почти незамеченными. Если бы я тогда знала, что это письмо коренным образом изменит всю мою жизнь, как бы я поступила? О, если бы можно было это знать…

— Ты напишешь ему? — спросила я.

— Сегодня же, — ответил отец.

— Быть может, стоит обождать… еще раз все обдумать?

— Я уже все обдумал. А ты?

— Я тоже.

— Все получится, Кейт!

* * *

Я уже давно не видела отца таким счастливым. Казалось, мы превратились в детей, ожидающих самого большого и желанного праздника. Нам нравилось жить своей несбыточной мечтой, настойчиво убеждая себя в том, что мы сможем осуществить все задуманное.

— Если бы тебя оценили по достоинству, кажется, я смог бы тогда примириться со своей участью, — как-то признался отец.

Мы поговорили с Клэр. Чувствует ли она в себе силы справиться с хозяйством самостоятельно, имея еще так мало опыта?

Она очень серьезно пообещала сделать все возможное, чтобы оправдать наше доверие.

— Наверное, можно сказать, что у меня здесь уже есть друзья. В Особняке ко мне очень добры, да и священник с детьми тоже. И еще есть сестры Кэмборн. Я чувствую себя окруженной весьма и весьма благожелательными людьми. Так что, если, паче чаяния, во время вашего отсутствия возникнут какие-то трудности, что в самом деле едва ли может произойти, то у меня есть к кому обратиться.

— Мы не знаем, сколько времени займет выполнение этого заказа, — не без удовольствия проговорил отец. — Очень многое зависит от человека, портрет которого нужно будет писать. А после завершения работы в Нормандии, быть может, еще придется ехать в Париж…

— Можете не волноваться, я обо всем позабочусь, — заверила Клэр.

Таким образом, менее чем через две недели после того, как отец получил этот знаменательный заказ, мы отправились в путь.

Авантюра

Путешествие показалось бы очень утомительным, если бы я не была так взбудоражена своими впечатлениями. Впервые оказавшись за границей, я жадно познавала доселе неведомый, а потому такой интересный мир, в котором, честно говоря, я пока не обнаружила ничего из ряда вон выходящего, но надеялась это сделать, а потому пребывала в постоянном напряжении.

Море было спокойным, поэтому через Ла-Манш мы переправились благополучно. Далее бесконечно долго ехали по железной дороге до Руана, где нужно было пересаживаться еще на какой-то поезд.

Мы прибыли в Сентевилль под вечер. Если по правде, то, несмотря на все впечатления от этой двухдневной поездки, я испытала невыразимую радость по поводу ее благополучного завершения.

Когда мы вышли из поезда, к нам приблизился человек в ливрее. Я успела заметить удивление, промелькнувшее в его глазах и вызванное, как я догадалась, приездом двух человек вместо одного. А в особенности, наверное, тем, что нежданным гостем оказалось существо женского пола.

Отец заговорил первым. Он довольно хорошо владел французским. Я знала язык хуже, но тоже вполне сносно. Таким образом, у нас не было причин опасаться быть непонятыми во Франции.

— Меня зовут Кендал Коллисон, — представился он. — Возможно, вы меня ищете?

Человек в ливрее поклонился. Да, он приехал встретить мсье Коллисона по поручению мсье Марньи, дворецкого замка Сентевилль.

— В таком случае вы действительно встречаете именно меня, — кивнул отец. — А это — моя дочь, которая сопровождает меня во всех деловых поездках.

Я тоже удостоилась учтивого поклона, на который ответила не менее учтивым кивком головы, и человек в ливрее повел нас к экипажу.

Экипаж был поистине величественен, просторный, темно-синего цвета, к тому же на дверце его красовался герб, судя по всему принадлежащий нашему сиятельному заказчику.

Нам помогли сесть в этот экипаж, сообщив, что багаж привезут следом. Услышав это, я испытала некоторое облегчение, потому что считала наши сумки явно недостойными такой роскошной кареты. Я взглянула на отца и с трудом подавила нервный смешок. Столь церемонный прием напоминал о том, что приходит пора пожинать последствия нашего безрассудного поступка.

Кучер хлестнул лошадей, и мы покатили по дороге, окруженной очаровательным ландшафтом. Во все стороны волнами разбегались поросшие лесом холмы, а живописные рощицы сменялись небольшими озерцами с берегами, густо заросшими осокой и камышом. А затем мы увидели замок. Норманнская, сложенная из серого камня, неприступная цитадель с массивными цилиндрической формы башнями, округлыми арками, узкими бойницами и окнами, скорее напоминавшими щели, гордо возвышалась над окружающей местностью.

Трудно было поверить, что в этом грозном, зловещем укреплении могут жить люди. Меня охватило смутное предчувствие беды, а по спине пополз холодок.

Дорога круто поднималась по склону холма, и чем ближе мы подъезжали к замку, тем более зловещим он казался. Нужно было сразу все объяснить, говорила я себе. Ведь мы приехали сюда с явным намерением обмануть заказчика. Как он поступит, если откроется правда? Что ж, самое худшее — нас отошлют назад…

Я взглянула на отца. По выражению его лица было невозможно понять, чувствует ли он угрозу, исходящую от этого места, так же, как и я.

Наш экипаж прокатился по мосту, переброшенному через ров, под решеткой замковых ворот и, въехав во двор, остановился. Расфуфыренный возница спрыгнул со своего сиденья и распахнул дверцу, приглашая нас выйти из кареты.

Внезапно я почувствовала себя совсем маленькой и хрупкой рядом с этими взметнувшимися ввысь каменными стенами. И вскинула голову, чтобы взглянуть на сторожевую башню, с которой наверняка просматривались все окрестности на многие мили вокруг.

— Сюда, пожалуйста, — сказал возница.

Перед нами была массивная, обитая гвоздями дверь. Он громко постучал, и она тут же распахнулась. За ней стоял другой слуга, в такой же ливрее, как и кучер.

— Мсье и мадемуазель Коллисон, — произнес возница так торжественно, словно объявляя наше появление на каком-то великосветском приеме. Затем он поклонился и ушел, препоручив нас заботам следующего провожатого.

Тот поклонился точно таким же церемонным образом и пригласил следовать за ним.

Нас провели в огромный зал с куполообразным потолком, опирающимся на толстые каменные колонны. Тут было несколько окон, но они были такими узкими, что почти не пропускали свет. Каменные скамьи были высечены прямо в стенах, а в центре зала стоял длинный, украшенный замысловатой резьбой стол, явная уступка более позднему периоду, поскольку сам зал был несомненно норманнского происхождения. Еще одной уступкой новой эпохе были застекленные окна.

— Прошу подождать минуту, — обратился к нам слуга. — Я извещу мсье де Марньи о вашем прибытии.

Оставшись одни, мы с отцом переглянулись. На его лице, как, полагаю, и на моем, читался благоговейный ужас, который он тщетно пытался скрыть.

— Что ж, пока все идет хорошо, — прошептал он.

Я согласилась, с той оговоркой, что наше приключение едва лишь началось.

Вскоре мы знакомились с мсье де Марньи, который сообщил нам, что занимает ответственный пост мажордома, управляющего замком Сентевилль. В голубой ливрее со сверкающими золотом галунами он выглядел весьма внушительно. Кроме галунов ливрею украшали крупные пуговицы, нашитые таким образом, что они как бы очерчивали контур парусного корабля. Мсье де Марньи излучал любезность и озабоченность одновременно. Его ввели в заблуждение, сказав, что прибудет один лишь джентльмен.

— Моя дочь, — пояснил отец. — Я полагал, это само собой разумеется. Она помогает мне в работе.

— Разумеется, мсье Коллисон. Разумеется. Это наше упущение. Я разберусь… И позабочусь о том, чтобы немедленно приготовили еще одну комнату. Это сущий пустяк… Вы можете пока расположиться в помещении, приготовленном для мсье, а я распоряжусь о комнате для мадемуазель. Мы обедаем в восемь часов. Не желаете ли чем-нибудь подкрепиться в ожидании обеда?

Я ответила, что не отказалась бы от чашки кофе.

Он поклонился.

— Кофе и что-нибудь к нему. Будет сделано. Пожалуйста, следуйте за мной. Мсье де Мортимер встретится с вами за обедом. Он ознакомит вас с планами на ближайшее будущее.

С этими словами он направился вверх по широкой лестнице, а затем по галерее, в конце которой была каменная винтовая лестница, типичная для норманнского периода, что служило еще одним указанием на возраст цитадели. Каждая ступень была встроена в стену, а ее закругленный противоположный конец служил частью лестницы, круто взбирающейся вверх по башенному колодцу. Меня беспокоило зрение отца, которое могло подвести его в условиях резкой смены освещенности. Я настояла на том, чтобы он пошел впереди, а сама начала подниматься за ним, чтобы поддержать в случае, если бы он споткнулся.

В конце концов мы очутились в другом зале, несколько уступающем первому своими размерами, но гораздо лучше освещенном. Миновав этот зал, мы вышли в коридор. Здесь слуга толкнул дверь комнаты, предназначавшейся для отца. Она оказалась просторной и была обставлена тяжелой мебелью образца прошлого века. Высокие и необычайно узкие, вырубленные в стене окна пропускали очень мало света. Стены увешаны оружием и гобеленами.

Здесь безраздельно царило прошлое, но, как и везде, было сделано несколько уступок современным представлениям о комфорте. За изголовьем кровати был устроен своеобразный альков, где можно было вымыться и переодеться, нечто вроде гардеробной, для которой не нашлось бы места в древней норманнской крепости.

— Мадемуазель, как только комната будет готова, вам тут же сообщат, — с этими словами слуга покинул нас.

Отец, будто сбросив с плеч несколько десятков лет, вдруг превратился в проказливого мальчишку.

— Здесь все дышит древностью! — воскликнул он. — Мне кажется, я перенесся во времени на восемьсот лет назад и в любую секунду может появиться герцог Уильям, чтобы сообщить, что он собирается завоевать Англию![6]

— Я чувствую то же самое. Мы, бесспорно, попали во времена феодализма. Интересно, кто такой этот мсье де Мортимер?

— Он произнес это имя с таким благоговением, что можно предположить, будто речь идет не иначе как о сыне хозяина замка.

— Но, поскольку барон собирается жениться, вряд ли у него есть сын… во всяком случае, достаточно взрослый, чтобы принимать нас.

— Возможно, второй брак. Надеюсь, что это не так. Я хотел бы, чтоб он был молод, без морщин…

— Лица людей постарше зачастую намного выразительнее, — возразила я.

— Да, но только большинство заказчиков придерживается иного мнения. Все они хотят иметь юные лица с ясными глазами и матовой кожей. Чтобы создать по-настоящему интересную миниатюру, необходимо иметь моделью весьма немолодое лицо. Но от этого заказа зависит так много. Если мы сумеем представить нашего заказчика в наиболее привлекательном свете, то получим множество заманчивых предложений. Вот что нам сейчас необходимо, дочь.

— Ты говоришь так, будто они уже согласились меня принять. Сомневаюсь, если по правде. Иное дело, если бы мы находились при дворе Франциска Первого. Уж он-то любил женщин во всех проявлениях и признавал, что они не уступают мужчинам ни в уме, ни в способности добиваться поставленной цели. Но не думаю, что мы можем рассчитывать на подобное отношение в феодальной Нормандии.

— Ты судишь о нашем заказчике по его замку.

— Я чувствую, что он цепляется за прошлое. Это ведь витает в воздухе.

— Поглядим, Кейт. А пока составим план действий. Хотел бы я знать, где предстоит работать. Нам ведь требуется гораздо больше света…

— А вот мне хотелось бы знать, чем все это закончится.

— Давай пока побеспокоимся о том, с чего следует начать. Мы уже здесь, Кейт. Сегодня вечером нам предстоит встретиться с этим мсье де Мортимером. Посмотрим, как он отнесется к твоему присутствию.

Раздался стук в дверь. Это была служанка, которая принесла кофе и бриоши с фруктовым джемом. Когда мы поедим, она покажет мне мою комнату, которая расположена по соседству. Затем принесут воду для умывания.

До обеда еще оставалась уйма времени.

Кофе и бриоши оказались необычайно вкусными, и мое настроение улучшилось. Я начала заражаться отцовским оптимизмом.

Моя комната была очень похожа на комнату отца. Пол был устлан толстыми коврами, а на окнах висели бархатные темно-фиолетовые шторы. У стены стоял шкаф, украшенный изысканной резьбой, неподалеку от него стол с зеркалом в массивной раме и несколько стульев. Я подумала, что здесь будет достаточно уютно.

Принесли мой багаж, и я начала переодеваться к обеду.

Что носят в таких замках? Я ожидала определенной церемонности и была рада, что леди Фаррингдон время от времени устраивала балы, вынудившие меня сшить несколько вечерних туалетов.

Я остановилась на довольно скромном платье из темно-зеленого бархата с широкой юбкой и облегающим лифом. Это было никак не бальное платье. Я надевала его на музыкальные вечера, устраиваемые леди Фаррингдон, но оно показалось мне вполне соответствующим данному случаю. Более того, в одежде такого оттенка я всегда чувствовала себя свободно и уверенно. Отец называет его изумрудным.

— Старые мастера умели передавать этот оттенок, — часто говорил он. — После семнадцатого века это уже никому не удавалось в полной мере. В старину цвету придавалось большое значение, и у великих художников были свои секреты, которыми они ни с кем не делились. Теперь все по-иному. Краски продаются в тюбиках, а это ведь совсем не то.

Одевшись, я зашла к отцу. Он уже ждал меня, а спустя несколько минут послышался осторожный стук в дверь. Это был дворецкий, который должен был лично сопроводить нас в столовую.

Мы шли довольно долго, пока наконец не оказались в другой части здания. Архитектура несколько изменилась. Судя по всему, замок был огромным и много раз достраивался на протяжении многих веков. Теперь нас уже окружал совсем иной стиль, характерный не для начала норманнского периода, а скорее для позднего Средневековья.

Мы вошли в небольшую комнату с расписным потолком, который сразу же привлек мое внимание. Я подумала, что было бы хорошо при случае рассмотреть его более внимательно. Здесь было очень много такого, что требовало детального изучения. Когда мы чуть ли не бегом миновали картинную галерею, я подумала о том, что отцу, так же, как и мне, нынче пришлось проявить немалую выдержку, чтобы воздержаться от просьбы остановиться и предоставить нам возможность хотя бы вскользь осмотреть полотна.

Комната с расписным потолком была своего рода приемной. Мне подумалось, что именно в такой комнате, должно быть, посетители ожидают королевской аудиенции. Да этот барон де Сентевилль и в самом деле живет, как король. Интересно, какое у него лицо? Мне почему-то казалось, что оно совершенно не подходит для миниатюры.

В комнату кто-то вошел. У меня захватило дух. Это был самый красивый мужчина из всех, кого я когда-либо видела. Среднего роста, светло-каштановые волосы и карие глаза. Его элегантный смокинг имел несколько более замысловатый покрой, чем я привыкла видеть на мужчинах дома, а белоснежную сорочку оттенял синий шарф сапфирового оттенка, заколотый булавкой с камнем, который, судя по блеску, мог быть только бриллиантом.

Он низко поклонился и поцеловал мне руку.

— Добро пожаловать, — произнес он по-английски. — Я счастлив приветствовать вас от имени моего кузена, барона де Сентевилля. Он сожалеет, что не может встретиться с вами сегодня. Барон будет здесь завтра. Вы, должно быть, голодны. Не желаете ли отобедать? Сегодня мы будем трапезничать… a trois… втроем… так сказать, в тесном кругу. Я подумал, что в день вашего приезда так будет удобнее. Все деловые вопросы мы обсудим завтра.

Отец поблагодарил его за любезный прием.

— Боюсь, что произошло небольшое недоразумение, — произнес он. — Вы ожидали ведь только меня… Моя дочь тоже художник. Мне уже трудно путешествовать без нее.

— Мы счастливы принимать в замке мадемуазель Коллисон, — поклонился наш собеседник.

Затем он сообщил, что его зовут Бертран де Мортимер и он приходится владельцу замка дальним родственником. Сам барон является главой рода… а он, Бертран де Мортимер, представляет одну из его, как бы поточнее выразиться, второстепенных ветвей. Понятно ли это?

Мы заверили его в том, что все отлично поняли и весьма благодарны мсье де Мортимеру за беспокойство о нашем комфорте.

— Барон наслышан о вашем мастерстве, — сказал он. — Как вам уже известно, он собирается жениться и хочет подарить невесте свой миниатюрный портрет. Барон закажет вам также и портрет невесты, если…

— Если ему понравится наша работа, — закончила за него я.

Мсье де Мортимер склонил голову в знак согласия с моим несколько прямолинейным заявлением.

— Я не сомневаюсь, что работа ему понравится, — добавил он. — Ваши миниатюры известны всей Европе, мсье Коллисон.

Трогательная радость, всегда озаряющая лицо отца, когда кто-то хвалил его работу, в этот раз была особенно пронзительной. Мое сердце сжалось от прилива нежности.

С каждой минутой отец держался все более уверенно, впрочем, как и я. Трудно было представить гостеприимного и предупредительного мсье де Мортимера в каком-либо ином качестве, и если великий и могущественный барон хоть немного походил на него, нам, поистине, ничто не угрожало.

— Барон — большой знаток живописи, — тем временем продолжал мсье де Мортимер, — а также ценитель красоты во всех ее проявлениях. Он видел многие ваши работы и составил о вас очень лестное мнение. Это и явилось причиной того, что он остановил свой выбор именно на вас, а не на ком-то из французских мастеров.

— Смею полагать, что в искусстве миниатюрного портрета англичане преуспели более, чем представители других наций, — охотно откликнулся отец, седлая своего любимого конька. — Это тем более странно, что, прежде чем попасть в Англию, это искусство уже получило широкое распространение в других странах. Ваш великий Жан Пюссель открыл свою мастерскую еще в четырнадцатом веке, в то время как Николас Хиллиард, которого принято считать основоположником английского искусства миниатюры, родился лишь два века спустя.

— Это искусство, должно быть, требует огромного терпения, — предположил мсье де Мортимер. — Не так ли?

— Еще какого! — подтвердила я. — А вы живете здесь вместе с вашим кузеном, мсье де Мортимер?

— Нет… нет. Я живу с родителями… в небольшом имении к югу от Парижа. В раннем детстве я… жил здесь некоторое время. А затем, спустя годы, научился управлять поместьем и жить как… comme il faut[7]вы понимаете? Кузен — мой покровитель… Кажется, у вас это так называется.

— Что-то вроде направляющей руки, глава рода?

— Возможно, — с улыбкой кивнул молодой человек. — В сравнении с ним моя семья весьма… небогата. Кузен нам очень… э-э… полезен…

— Я вас отлично понимаю. Надеюсь, вы не считаете мои вопросы неуместными.

— Уверен, мадемуазель Коллисон, что вы не способны задавать неуместные вопросы. Мне льстит ваш интерес к моей семье.

— Когда мы… когда отец собирается писать чей-либо портрет, он старается как можно больше разузнать о своей будущей модели. Похоже, барон — очень влиятельный человек не только в Сентевилле, но во всей Франции.

— Он и есть Сентевилль, мадемуазель. Я мог бы очень много вам о нем рассказать, но будет лучше, если вы обо всем узнаете сами. Люди часто смотрят на одно и то же явление совершенно разными глазами, и, я полагаю, художник тем более видит по-своему.

Все же мои вопросы показались ему неуместными, подумала я. Этот мсье де Мортимер — воплощение осмотрительности. Но toujours la politesse[8]. Старая французская поговорка. Он прав. Мы должны узнать этого всемогущего барона сами.

Отец заговорил о замке. Было совершенно ясно, что он считает эту тему гораздо более безопасной.

Мы оказались правы в своих предположениях относительно времени строительства цитадели. Около 1066 года. Поначалу замок представлял собой укрепление, предназначенное прежде всего для отражения агрессии, и в нем едва хватало места для гарнизона. В течение последующих веков это сооружение постоянно достраивалось. Шестнадцатый век был эпохой строительства. Мода на перестройку феодальных замков возникла благодаря Франциску Первому, построившему Шамбор[9], который он в дальнейшем неоднократно достраивал и украшал. Сентевилль в годы его правления также претерпел значительные изменения, но это касалось лишь его внутреннего убранства. Кто-то принял мудрое решение сохранить его норманнский внешний вид, благодаря которому, собственно, замок и имел столь внушительный облик.

Мсье де Мортимер с большим воодушевлением говорил о замке и его художественных сокровищах.

— Барон — азартный коллекционер, — пояснил он. — Унаследовав множество шедевров, он всячески стремится приумножить свою коллекцию. Я с большим удовольствием покажу вам здешние редкости.

— Вы полагаете, барон даст на это свое согласие?

— Я уверен. Его, несомненно, порадует ваш интерес к прекрасному.

— Меня несколько беспокоит вопрос о том, где именно я буду писать портрет, — произнес отец.

— Ах да, разумеется. Барон уже не раз приглашал сюда специалистов, так что знаком с требованиями относительно освещенности помещения. Художники всегда работали в комнате, которую мы называем «солнечной». Она находится в самой современной части замка, возведенной в семнадцатом веке. Комната была построена таким образом, чтобы в нее со всех сторон проникал свет. Она высокая, и даже в потолке имеются окна. Вы ее увидите завтра. Думаю, она вам понравится.

— Судя по вашим словам, это идеальное помещение для работы художника, — кивнула я.

Мы пытались продолжать беседу, но разговор явно не клеился. Говорили о проделанном путешествии, о сходстве и различии между английским и французским сельскими пейзажами и прочих вещах такого же рода и значения, пока, наконец, он не произнес:

— Вы, должно быть, совершенно измучены. Позвольте, я распоряжусь, чтобы вас проводили в ваши комнаты. Хорошо отдохнув этой ночью, вы утром будете чувствовать себя намного лучше.

— И будем готовы встретиться с бароном, — добавила я.

Он улыбнулся, и его улыбка была такой теплой и дружеской, что я испытала ответный прилив симпатии. Он мне очень понравился. Безукоризненные манеры делали его отнюдь не женоподобным, как многих молодых щеголей, а просто очень приятным молодым человеком. Я отметила, что у него очаровательная улыбка. И хотя заявления о том, что мы своим присутствием оказали Сентевиллю большую честь, трудно было считать вполне искренними, тем не менее они помогли нам почувствовать себя достаточно непринужденно, что еще больше расположило нас к нему.

В этот вечер я испытывала невыразимое облегчение, но была так измучена путешествием и опасениями относительно того, что нас ожидает в его итоге, что уснула, едва коснувшись головой подушки.

* * *

Меня разбудил осторожный стук в дверь. Это одна из служанок принесла petit dejeuner[10], состоявший из кофе и хрустящих булочек с маслом и вареньем.

— Через десять минут, мадемуазель, я принесу горячую воду, — произнесла она.

Не вставая с кровати, я принялась за кофе, который оказался очень вкусным. Затем, почувствовав, что проголодалась, с аппетитом съела булочки.

В высокое окно светило яркое солнце, и я прониклась приятным волнением. Меня ожидало настоящее приключение.

Умывшись и одевшись, я отправилась в комнату отца. Его разбудили тогда же, когда и меня, так что он уже позавтракал и был полностью готов к активной деятельности.

За нами зашел мсье де Марньи. Ему было велено отвести нас к мсье де Мортимеру.

Вслед за ним мы направились в ту часть замка, где обедали накануне вечером. Бертран де Мортимер ожидал нас в комнате с расписным потолком, которую я про себя окрестила приемной.

— Доброе утро, — произнес он, одарив нас приятнейшей улыбкой. — Надеюсь, вы спали хорошо.

Мы заверили его в том, что спали именно так, и в том, что чрезвычайно благодарны за его заботу о нашем благополучии и самочувствии.

Он развел руками. Какие пустяки. Своим приездом мы оказали Сентевиллю большую честь.

— А теперь вы наверняка захотите взглянуть на «солнечную» комнату. Не угодно ли последовать за мной?

Комната привела нас в восторг.

Она была построена одним из баронов, при котором в замке жил и работал штатный художник.

— Смею надеяться, она вас устроит? — поинтересовался Бертран.

— Она просто превосходна! — откликнулась я, и отец со мной согласился.

— Заказчики так часто предлагают мне работать в совершенно неподходящих условиях, — добавил он. — Но это именно то, что нам нужно.

— Возможно, вам необходимо провести… предварительную подготовку… Как говорится, оборудовать рабочее место…

Я перевела взгляд на отца. Он кивнул.

— Да, разумеется, — проговорила я. — Тогда мы будем полностью готовы к началу работы.

— Вы начнете писать портрет сразу же, как только барон вернется?

— Видите ли, я предпочитаю немного пообщаться со своей моделью… поближе узнать этого человека, — нерешительно ответил отец.

— Я уверен, барон поймет вас правильно.

— Что ж, начнем готовиться, — обратилась я к отцу.

— Вы найдете дорогу обратно? — спросил мсье де Мортимер.

— Мы должны научиться.

— Все же я провожу вас в ваши апартаменты. Ну а в дальнейшем вы, надеюсь, уже сможете ориентироваться в замке самостоятельно.

— Я буду по пути запоминать ориентиры, — с улыбкой заверила я.

Итак, мы с отцом провели час или около того, перенося в «солнечную» комнату все необходимые материалы. Такие комнаты в Англии называли соляриями, и она просто идеально подходила для нашей цели. Отец отметил, что пока все идет великолепно.

Казалось, он выглядит несколько уставшим, и я заметила, что раз или два он моргнул, отводя глаза от яркого солнечного света, заливающего комнату. Да, на нашем пути могут возникнуть самые непредвиденные препятствия. Я не очень хорошо представляла себе, как именно мы будем создавать видимость того, что пишет миниатюру он, тогда как это предстояло сделать мне. Нас, несомненно, ожидал захватывающий опыт. Мне очень хотелось знать, чем все это может закончиться.

Было бы ужасно создать нечто, хоть на йоту уступающее высоким стандартам Коллисонов, да еще в ситуации, когда для нас был жизненно важен успех.

Когда мы вернулись к себе, я предложила отцу немного отдохнуть. До обеда еще оставался целый час, а путешествие и волнение, связанное с приездом в замок, вконец измотали его.

Я убедила отца прилечь, а сама решила взглянуть на замок снаружи. Надела шляпу, после недолгих поисков обнаружила нужную лестницу и спустилась в уже знакомый зал. Там увидела дверь, в которую мы входили накануне вечером, и затем оказалась во дворе. Мне не хотелось покидать пределы замка, поэтому я не стала переходить через ров. Оглядевшись, заметила калитку в стене, через которую проникла в замковый сад. Отсюда открывался необыкновенно красивый пейзаж. Сад спускался к самому рву. Было заметно, что за ним тщательно ухаживают. Здесь росло очень много цветов, причем их сочетания были просто идеальными. Барон был не лишен чувства цвета, если только он не нанимал людей, которые подбирали для него как цветы, так и цвета. Скорее всего так оно и было.

Я спустилась вниз и присела на траву, буйно растущую на берегу рва. Какая тишина! Я подумала о Клэр, оставшейся дома на хозяйстве, и об Иви, живущей теперь где-то в Африке. Мне было не по себе, хотя я беспрестанно убеждала себя в том, что для этого нет ни малейших оснований. Если барон обнаружит, что мой отец больше не может писать миниатюры, а он, тем не менее, захочет именно произведение Коллисона, ему не останется ничего иного, как обратиться ко мне. А если он откажется? Что ж, в таком случае мы вернемся домой.

Услышав чьи-то шаги, я резко обернулась и увидела приближающегося ко мне Бертрана де Мортимера.

— О! — произнес он, как будто удивившись. — Вы уже окончили свои приготовления?

— У нас было не так много работы… теперь только остается ждать… э-э… прибытия модели.

— Разумеется. — Он присел рядом со мной. — Теперь, когда вы посмотрели на замок при свете утреннего солнца, что вы можете о нем сказать?

— Величественный. Основательный. Впечатляющий. Угрожающий… Больше нечего добавить.

— Достаточно и этого.

Он пристально смотрел на меня, и я заметила, что его привлекательная внешность ничуть не пострадала от яркого дневного света. Более того, она смотрелась еще более выигрышно.

— Подумать только, что… все это принадлежит одному человеку… Мне это трудно себе представить, — проговорила я.

— Зато барон воспринимает это как нечто само собой разумеющееся. Его так воспитали. Он потомок своих славных предков. Подождите немного. Когда вы его увидите, то все поймете сами.

— Он… похож на вас?

Похоже, этот вопрос позабавил Бертрана.

— Мне кажется, если вы пожелаете обнаружить хоть какое-то сходство между нами, вам придется изрядно потрудиться.

— Вот как.

— Похоже, вы разочарованы.

— Так и есть. Если бы он оказался похожим на вас, я бы вздохнула с облегчением.

Внезапно он накрыл мою руку своей ладонью.

— Это очень приятный комплимент, — произнес Бертран.

— Это не комплимент. Это констатация факта.

Он улыбнулся, как мне показалось, несколько грустной улыбкой:

— Вы сами увидите, что он совершенно другой.

— Чего мне следует ожидать?

Он покачал головой.

— Будет лучше, если вы все узнаете сами. Все люди видят друг друга по-разному. Вы должны увидеть его собственными глазами.

— Именно это вы сказали вчера вечером и все же кое-что приоткрыли. У меня возникло ощущение, что барону очень нелегко угодить.

— Он всегда знает, чего хочет, причем только самого лучшего.

— А его невеста?

— Он собирается жениться на принцессе де Креспиньи.

— На принцессе!

— О да! Барон — не только один из самых богатых людей во Франции, но и один из самых влиятельных.

— А принцесса?

— Она происходит из старинного французского рода, в ее жилах течет королевская кровь. Ее семье удалось каким-то образом спастись во время революции.

— И семье барона тоже?

— Семья барона неистребима.

— Так, значит, это союз двух благородных семейств. Одно очень богатое, другое не столь богатое, зато королевских кровей. Так?

— Да. Принцесса состоит в родстве с королевскими домами Франции и Австрии. Весьма подходящая партия для барона. Поместья Креспиньи будут восстановлены в прежнем блеске. Если это кому-нибудь и под силу, так только барону.

— С его огромным состоянием, — пробормотала я.

— Иначе это было бы невозможно.

— А барон рад предстоящей женитьбе?

— Если бы это было не так, ни о какой женитьбе не было бы и речи.

— Будьте осторожны, — предостерегла его я. — Это уже сфера сугубо личного, не так ли?

— Пожалуй, — согласился Бертран. — Что ж, давайте сменим тему.

— …и поговорим о вас, — закончила за него я.

— …и о вас?

И я сама не заметила, как рассказала ему о жизни в Коллисон-Хаус: о вечеринках у Фаррингдонов, семье викария и сестрах Кэмборн, о романтическом замужестве моей матери и счастье, которое она обрела с отцом, о ее смерти, о том, как нам повезло с Иви, которая вышла замуж за миссионера и покинула уютно-предсказуемую английскую деревню ради романтических опасностей черной Африки.

— Но оставила нам Клэр, — добавила я. — Иви обо всем позаботилась еще до отъезда. Она умела каким-то непостижимым и в то же время самым естественным образом управлять всеми, кто ее окружал.

Бертран внимательно посмотрел на меня.

— Мне кажется, у вас тоже есть… подобные способности.

Я рассмеялась.

— У меня? Что вы! Меня настолько интересуют собственные дела, что я ничего не вижу вокруг себя.

— Я знаю! Живопись! Как я понял, вы тоже ею занимаетесь и она очень много для вас значит. Вы тоже собираетесь писать миниатюры, как и ваши предки?

— Этого мне хотелось бы больше всего на свете.

— Больше всего на свете? Разве вам не хотелось бы любви… семьи… детей?

— Не знаю. Возможно. Но прежде всего я хочу писать миниатюры.

Он улыбался, и я вдруг подумала, что много болтаю. Я ведь совсем не знаю этого человека. Откуда такое доверие к нему? Возможно, оно объясняется бесконечной добротой, которую он излучал… Или же все дело в том, что он производит впечатление опытности и надежности? Хотя, скорее всего, это впечатление создается лишь его одеждой и манерами…

Он располагал к себе, и я, похоже, сообщила ему слишком много. Если так будет продолжаться и дальше, глядишь, я поведаю ему и о слепоте отца…

— Теперь ваша очередь рассказывать о себе, мсье де Мортимер.

— В моей жизни нет ничего интересного.

— Как я поняла, в детстве вам приходилось жить здесь, в замке.

— Да, и в дальнейшем тоже. Барон изъявил желание, чтобы я пожил здесь и научился жизни.

— Какой?

— Жизни высшего света. Императрица Евгения установила в этом плане очень высокие стандарты, и барон желает им полностью соответствовать. Он сожалеет о падении монархии, но все же скрепя сердце примирился со Второй империей[11] и поддерживает Наполеона Третьего… без всякого энтузиазма, но как единственную альтернативу республиканскому строю.

— Барон часто бывает при дворе?

— Да. Но мне кажется, он лучше всего чувствует себя здесь, в Нормандии.

— Он, наверное, очень сложный человек…

— Интересная модель для художника, — улыбнулся Бертран. — Посмотрим, удастся ли вашему отцу обнаружить скрытые глубины его натуры.

— Для этого необходим большой портрет. Миниатюра предназначается для его возлюбленной, а следовательно, должна быть романтичной.

— То есть он будет выглядеть лучше, чем есть на самом деле?

— «Романтичный» не обязательно означает «приукрашенный».

— Вряд ли барон захочет, чтобы его представляли в романтическом свете. Он так гордится своим умом и проницательностью.

— А почему вы полагаете, что романтичность и проницательность плохо сочетаются?

— Вы считаете иначе? Мне всегда казалось, что романтично настроенные люди воспринимают мир только в розовом свете.

— Именно так мой отец и должен представить барона глазам принцессы — в розовом свете… Мне, пожалуй, пора возвращаться.

Он вскочил и протянул мне руки. Я подала ему свои, и он помог мне подняться.

Некоторое время мсье де Мортимер стоял неподвижно, не выпуская моих рук. Это длилось всего несколько мгновений, но как мне показалось, достаточно долго. Я отметила полный покой и тишину, неподвижную воду, возвышающиеся над нами грозные стены, и меня охватило волнение.

Слегка покраснев, я отняла руки.

— Быть может, сегодня днем… если вы не будете заняты… — нерешительно начал он.

— Пока не вернется барон, мы совершенно свободны, — ответила я.

— Вы ездите верхом?

— Да, очень часто. Я помогала объезжать лошадей Фаррингдонов. В том большом поместье, о котором рассказывала… Они делали вид, что я оказываю им некую услугу, хотя было совершенно ясно, что эту услугу оказывают мне они.

— Именно так и оказываются услуги, — кивнул он. — Если кто-то ожидает благодарности, то это уже не услуга.

— Я с вами полностью согласна. Но почему вы спросили, езжу ли я верхом?

— Потому что в случае положительного ответа собирался предложить прогулку после обеда. Как вы на это смотрите?

— С большим удовольствием.

— У вас есть амазонка?

— Я взяла с собой одну… так, на всякий случай, не особенно рассчитывая на то, что она мне пригодится, да еще так скоро.

Бертран слегка коснулся моей руки.

— Я очень рад, что вы приехали, — искренне произнес он. — Это так увлекательно… узнавать вас.

Легкая дрожь волнения пробежала по моей спине. Какое чудесное утро, подумалось мне, и как чудесно находиться здесь, на залитой солнцем лужайке у мощных крепостных стен, глядя на серебрящуюся на солнце воду. Но приятнее всего было то, что рядом, не сводя с меня восхищенного взгляда, стоял интересный, прекрасно воспитанный и необыкновенно красивый молодой человек.

* * *

Верховая прогулка с Бертраном де Мортимером оказалась чрезвычайно увлекательным занятием. Нас окружали восхитительные пейзажи, а я ведь так любила ездить верхом и любоваться красотами природы. Казалось, меня с нетерпением ждут необычайные приключения, к которым так властно манила авантюрная жилка. Я чувствовала, что мне предстоит окунуться с головой в гущу стремительных и загадочных событий. Возможно, меня ожидали серьезные опасности, но, видимо, я родилась с любовью к риску, а значит, была готова заглянуть в бездну, вместо того чтобы занять более безопасную позицию.

Мне трудно было понять причину неожиданно нахлынувшего восторга. Я лишь ощущала наслаждение, вызванное то ли мерной рысью лошади, то ли великолепным ландшафтом, то ли еще чем-то, не поддающимся описанию.

Конечно, отчасти причиной этого состояния было общество молодого человека. Еще ни к кому я не испытывала такого влечения после столь короткого знакомства. Я была буквально очарована общением с ним. Мы болтали о разных пустяках, шутили, смеялись, а время летело приятно и незаметно.

— Похоже, мы стали друзьями во мгновение ока, — заметила я.

— Время всегда кажется мгновением, когда с нами происходит что-то хорошее, — сказал он. — Жизнь слишком коротка. Я не забываю о том, что вы приехали отнюдь не навсегда. Как же я смогу узнать вас, если не буду спешить? Сколько требуется времени для написания миниатюрного портрета?

— Все зависит от того, как будет продвигаться работа.

— Думаю, что недолго.

— Да, пожалуй, барон захочет, чтобы портрет был написан как можно скорее.

Упоминание о бароне слегка отрезвило меня. Я настолько безмятежно наслаждалась настоящим, что совсем позабыла о ближайшем будущем.

Очарованная происходящим, я не осознавала, что со мной происходит. Впоследствии мне стало понятно, что именно так ощущают действительность люди, когда в кого-нибудь влюбляются. Со мной это случилось впервые.

Ведь мою жизнь можно было назвать весьма и весьма уединенной, так что я почти не видела в ней молодых мужчин. И уж точно никого, хотя бы отдаленно напоминающего Бертрана де Мортимера. Его необычайно привлекательная внешность, элегантность, готовность сделать все, от него зависящее, чтобы помочь нам, его мягкость в сочетании с чувством собственного достоинства буквально очаровали меня. Но с другой стороны, я ощущала подспудное желание защитить его, что казалось очень странным. Я не понимала, откуда возникло это желание, но ведь тогда все мои эмоции были неоднозначны и непонятны мне самой. Более всего изумляла сила чувств, которые я испытывала к почти незнакомому человеку.

Так что мое волнение можно было считать вполне естественным. На обратном пути мы пустили лошадей вскачь. Вдали показался замок. Мы галопом неслись по лугу, ветер свирепо трепал мои волосы и пытался сорвать жесткую шляпу-котелок. Мне безумно нравилось ощущение стремительного преодоления препятствия. Нравилось слышать дробный топот копыт и видеть рядом с собой его — смеющегося, от всей души наслаждающегося этой безумной скачкой.

Волнение. Приключение. Риск. И опасность… определенно опасность. Приехать сюда под ложным предлогом, разработать коварный план создания миниатюры, которую предстояло выдать за работу моего отца… Конечно же, мы подвергали себя опасности.

И все же это было так увлекательно.

Я почувствовала перемену в окружающей атмосфере, едва приблизившись к конюшне. К нам поспешно подошел один из конюхов.

Барон вернулся.

Радостное волнение враз уступило место недоброму предчувствию. Я взглянула на Бертрана де Мортимера. Он будто уменьшился в размерах.

Пришло время испытания.

Я не ожидала, что это произойдет так скоро, но, когда мы вошли в большой зал, там нас уже ожидал господин барон.

Секунду или две царило молчание, пока он смотрел на нас. Тут я и почувствовала, что оправдываются все мои худшие опасения.

От него исходило ощущение силы, но к этому я была готова. Он также был очень высоким и широкоплечим, отчего казался ниже ростом и массивнее, чем был на самом деле. Темный костюм для верховой езды выгодно оттенял его густые белокурые волосы, которые блестели в солнечных лучах, льющихся в высокие окна. Его серые, стального оттенка глаза пристально смотрели на меня. Нос был довольно крупным, но прямым, а благодаря свежей коже барон выглядел энергичным и пышущим здоровьем. Было в нем что-то такое, что повергло меня в тревогу. Я уже отнюдь не была уверена в том, что нам удастся обмануть этого человека.

Не спуская с меня глаз, он приблизился к нам, насмешливо вскинув правую бровь.

— Бертран, — произнес он, — почему ты не представляешь меня своей спутнице?

— Ах да, — ответил Бертран со смешком, который можно было назвать смущенным. — Мадемуазель Коллисон.

— Мадемуазель Коллисон? — Он замолчал, вопросительно глядя на меня.

Я всегда считала, что лучший способ защиты — это нападение, потому быстро произнесла:

— Я приехала с отцом. Его зовут Кендал Коллисон, и ему предстоит писать миниатюрный портрет барона де Сентевилля.

Он поклонился.

Я поспешно продолжала:

— Я путешествую с отцом и помогаю ему.

— Думаю, о вас позаботились. Я имею в виду здесь, в замке. Вижу, что мсье де Мортимер отлично справляется с обязанностями хозяина в мое отсутствие.

— Так, значит, — ответила я, — вы и есть барон де Сентевилль. Рада познакомиться.

— Насколько я понимаю, вы были на верховой прогулке.

— В ожидании вашего возвращения я решил показать мадемуазель Коллисон окрестности замка, — пояснил Бертран.

— И как вы находите окрестности замка, мадемуазель Коллисон?

Английский барона был хорош, но произношение несколько уступало произношению Бертрана.

— Здесь очень красиво.

— А что вы думаете о замке?

— Как там вы его описывали? — взглянул на меня Бертран. — Впечатляющий. Неприступный. Величественный…

— Я счастлив, мадемуазель Коллисон. Признаюсь, мне льстит, когда кто-то восхищается моим замком. А теперь хотелось бы познакомиться с вашим отцом.

— Я схожу за ним. Он сейчас отдыхает.

Он покачал головой.

— Не стоит. Я сделаю это за обедом. Передайте ему, пожалуйста, что желательно приступить к портрету уже завтра утром.

— Завтра утром. Это слишком рано. Мой отец всегда стремится получше узнать свою модель, прежде чем начать писать ее портрет.

— Думаю, ему не потребуется много времени, чтобы составить обо мне правильное представление. Высокомерный, властный, нетерпеливый и упрямый.

Я рассмеялась.

— Вы весьма низкого мнения о себе, барон.

— Напротив, высокого. Я считаю эти качества совершенно необходимыми для того, чтобы в полной мере наслаждаться жизнью. Попросите отца подготовиться к началу работы завтра утром. Я не хочу тратить слишком много времени на позирование.

Я пожала плечами и взглянула на Бертрана.

— Живопись существует по иным законам, нежели обычная жизнь. Она не сводится лишь к нанесению красок на пластину слоновой кости, пергамент или любую другую основу.

— Неужели? И что же еще для этого необходимо?

— Знакомство с моделью. Художник должен знать, какова суть характера изображаемого человека.

— Ах, мадемуазель Коллисон, вот чего бы я не хотел, так это чтобы кто-либо, и в особенности моя невеста, проник в суть моего характера. Существуют вещи, которые лучше не извлекать на поверхность.

Он пристально изучал меня, и я вдруг вспомнила о своих растрепанных волосах. И почувствовала, как краска заливает щеки, и подумала: он смеется надо мной, при этом ставя меня на место, напоминая, что нас наняли только лишь для того, чтобы мы исполняли его желания. Он был крайне неприятен. Неужели именно такого обращения нам и следует ожидать от богатых клиентов? Неужели они ставят художника на одну ступень с торговцем?

Я не собиралась терпеть подобное отношение, и мне не было дела до того, оскорбит его мой ответ или нет. Мы могли вернуться домой, а он нашел бы другого художника, который написал бы для его невесты именно такую миниатюру, какую было угодно лицезреть господину барону.

— Если вы желаете получить миленькую простенькую картинку, барон де Сентевилль, вам незачем было приглашать известного художника, — заявила я. — Прошу прощения, вынуждена вас покинуть. Я сообщу отцу, что вы уже в замке. Вы познакомитесь с ним за обедом, а заодно договоритесь относительно первого сеанса.

И начала подниматься по лестнице, ощущая его взгляд на своей спине.

Он что-то сказал Бертрану, но что именно, я не расслышала.

К обеду надела зеленое бархатное платье и тщательно уложила волосы в высокую прическу. Я выглядела несколько старше своих лет, а зеленый бархат всегда вселял в меня уверенность, которая в данном случае должна была мне очень и очень пригодиться.

Я предупредила отца о том, что барон может оказаться весьма непростым клиентом.

— Правда, я видела его лишь мельком, в холле, но уверена, что он о себе необыкновенно высокого мнения и смотрит на всех окружающих свысока. Крайне неприятный тип. Боюсь… он ничуть не напоминает мсье де Мортимера.

— М-да, образец истинного джентльмена, — откликнулся отец.

— Отец, я не уверена, что нам удастся его обмануть. Это будет очень трудно сделать. А если он обнаружит подлог, то может отреагировать на это весьма резко.

— Что ж, давай посмотрим на ситуацию с другой стороны, — предложил отец. — Все, что он может сделать, — это отправить нас назад в Англию и отказаться от заказа. Если он так поступит, то лишь потому, что не разбирается в искусстве. Твоя миниатюра будет ничуть не хуже той, которую мог бы создать я. Он получит Коллисона, поэтому ему не на что будет жаловаться. Не беспокойся.

Когда мы были готовы, за нами зашел Бертран. Он сказал, что проводит нас в столовую.

Такая забота была приятна. Он, должно быть, догадался, что знакомство с бароном оказалось для меня не слишком приятным.

— Барон привык к тому, что все немедленно соглашаются с ним, — осторожно произнес он.

— Да, я заметила, что ему не нравится, если кто-то ведет себя иначе.

— Полагаю, он просто изумлен, не более того. Как бы то ни было, вы имеете полное право не соглашаться с ним. В конце концов, ваш отец — знаменитый Кендал Коллисон. Я уверен, что барон непременно проникнется уважением к нему. Он всегда восхищается художниками.

— И совершенно не восхищается их дочерьми.

— Ну… я думаю, знакомство с вами его в некоторой мере позабавило.

— Странная манера забавляться. В любом случае я не намерена выступать в роли шута.

— Все будет хорошо. Только не давайте ему понять, что он… как это говорится… раздражает вас. В этом случае он будет еще больше стремиться вывести вас из себя.

— Отвратительный характер.

— Пожалуй, он согласился бы с вами.

— Ему бы родиться на несколько веков раньше. К счастью, цивилизация успела продвинуться далеко вперед.

Бертран рассмеялся.

— Как же вы категоричны. Не так уж плохо он себя вел. Мне кажется, он вас заинтересовал.

— Мне ведь предстоит… — и умолкла, чуть было не сказав, что собираюсь писать его портрет, а затем неуклюже закончила: — …помогать отцу.

Из своей комнаты вышел отец. Он выглядел очень слабым и больным, так что я ощутила страстное желание защитить его. Если барон посмеет хоть каким-то образом обидеть его, я выскажу все, что думаю.

Барон ждал нас в комнате с расписным потолком. С ним была женщина, чья внешность меня весьма поразила. Вначале она казалась мне красавицей, но в течение вечера я поняла, что она производит такое впечатление лишь благодаря своей пластике, одежде, осанке и безупречным манерам. Она была из числа тех женщин, которые надевают красоту подобно ювелирному украшению. Это была иллюзия, но весьма искусная. Рот слишком велик, глаза слишком малы, нос был слишком короток, чтобы его можно было назвать красивым… но все же она излучала элегантность, изящество и выглядела красавицей.

Барон церемонно приветствовал нас. На нем был темно-синий бархатный смокинг и белоснежная рубашка. Он тоже выглядел очень элегантно. Зеленое бархатное платье показалось мне давно уже вышедшим из моды. Я не ощущала той уверенности, которую оно придавало мне в особняке Фаррингдонов.

— О, — произнес барон, — а вот и наш художник! Вы поистине знамениты, сэр, и для нас большая честь принимать вас. Николь, это мсье Кендал Коллисон и его дочь мадемуазель Коллисон. С мадемуазель Коллисон мы уже познакомились… бегло… можно сказать, совсем на бегу. Мои дорогие мсье и мадемуазель Коллисон, позвольте представить вам мадам де Сент-Жиль.

Я взглянула на ее холеное лицо. Маленькие темные глаза смотрели вполне дружелюбно. Если я рядом с ней почувствовала себя неуклюжей и непривлекательной, в том не было ее вины. Я не испытала к ней той антипатии, которой уже успела проникнуться в отношении барона.

— Бертран, думаю, нам пора садиться за стол, — произнес хозяин замка.

— Да, — ответил Бертран и подал руку мадам де Сент-Жиль. Барон взял под руку меня.

Я была изумлена, потому что никак не ожидала подобной церемонности. К тому же меня отталкивала непосредственная близость барона.

Мне показалось, он понимает, что мне неприятно даже просто касаться рукой его рукава.

Через плечо он оглянулся на моего отца.

— Увы, мсье Коллисон, — вздохнул он, — для вас нет дамы. Зато вы — наш почетный гость.

Отец ответил, что счастлив быть гостем господина барона и что господин барон слишком добр.

Что ж, подождем и посмотрим, так ли это, угрюмо подумала я.

Обед состоял из множества изысканных блюд, еще более изысканных, чем накануне. Однако настроение за столом было очень напряженным, что объяснялось присутствием барона.

Из уважения к отцу разговор в основном касался искусства.

— Мой отец был коллекционером, — сообщил барон. — И я пошел тем же путем. Меня всегда влекло к искусству, будь то литература, скульптура, музыка или живопись… И при этом я всегда исповедовал абсолютную независимость суждений. Не сомневаюсь, что вы со мной согласитесь, мсье Коллисон. Как и любой великий мастер, пожалуй. Мне нравится какое-либо произведение вовсе не потому, что в обществе так принято на него реагировать. Это произведение должно затронуть меня лично, затронуть струны моей души. Отказаться от этой независимости во имя моды означало бы сослужить искусству весьма дурную службу. Произведение мне нравится только в том случае, если оно что-то значит для меня, а не из почтения к имени его создателя в углу, если это картина, или на обложке, если это книга.

Я мысленно поаплодировала и подумала, что надо будет не забыть напомнить ему об этом, если обнаружится, что именно я, женщина, написала его портрет. Разумеется, только после того, как он выразит свое одобрение.

— Вы совершенно правы, барон, — произнесла мадам де Сент-Жиль. — Я полностью с вами согласна.

Он озорно на нее посмотрел.

— На твоем месте, Николь, я бы все-таки запоминал имена художников… потому что, моя дорогая, ты недостаточно разбираешься в искусстве, чтобы высказывать свое независимое мнение.

Николь рассмеялась.

— Знаете ли, а ведь барон прав, — сказала она. — Вы сочтете меня абсолютной невеждой. Зато у меня есть немаловажное достоинство: я осознаю свое невежество. А ведь большинство людей никак не способно к такой самооценке. Вы согласны с тем, что это достоинство?

— Еще какое! — воскликнул барон. — Ах, если бы все люди были наделены твоим здравым смыслом!

— Но кто в итоге решает, чье мнение истинно? — спросила я. — Одна английская поговорка гласит: «У меня хороший вкус. А у всех, кто со мной не согласен, вкус плохой».

— Я вижу, за нашим столом сидит философ, — произнес барон, пронзая меня своим ледяным серым взглядом. — Что ты на это ответишь, Николь? Лично мне возразить нечего.

Затем он заговорил с отцом. Нам предстояло начать портрет уже следующим утром. Барону не терпелось поскорее покончить с этим делом, поскольку он не мог надолго задерживаться в замке. Его ожидали нерешенные проблемы в Париже.

— Творческий процесс нельзя торопить, — возмутилась я.

— Теперь я понимаю, почему вы взяли с собой дочь, — язвительно произнес барон. — Она будет следить за порядком.

— Я не могу обойтись без помощи Кейт, — ответил отец, — так как всецело на нее полагаюсь.

— У каждого человека обязательно должен быть кто-нибудь, на кого он или она могли бы положиться. Ты согласна, Николь? Мадемуазель Коллисон? Бертран?

Бертран ответил, что это было бы весьма приятно осознавать.

Мадам де Сент-Жиль сказала, что это абсолютно необходимо.

Я заметила, что, по моему мнению, каждый человек, насколько это возможно, должен все же полагаться только на себя.

— Я вижу, вы именно так и поступаете, мадемуазель, — кивнул барон. — Между прочим, меня просто потрясла миниатюра, которую вы, мсье Коллисон, написали с графа фон Энхайма. Я видел ее, когда ездил в Баварию. Честно говоря, именно она склонила чашу весов в вашу пользу, когда я размышлял, к кому мне обратиться с этим заказом.

— Граф — очень милый человек, — кивнул отец. — Мое пребывание в его владениях было чрезвычайно приятным. Просто сказочное место. Я его никогда не забуду.

— Миниатюра графини мне тоже понравилась. Она там похожа на принцессу из сказки.

— Красивая женщина…

— Мне ее черты кажутся неправильными.

— Внутренняя красота, — задумчиво проговорил отец. — Ее трудно передать словами.

— Но вам удалось запечатлеть ее с помощью красок. Эфемерное качество… согласен. Чувствуется ее доброта. Прелестная работа. Могу заверить, граф в восторге от вашей работы. Он с гордостью показывал мне обе миниатюры.

Отец просиял от удовольствия.

— Надеюсь, вы также останетесь довольны, господин барон.

— Так и будет. Я хочу, чтобы вы написали с меня свою лучшую работу. Мой Коллисон должен превзойти все, что было создано ранее. Между прочим, в моей коллекции уже есть один Коллисон. Эта миниатюра была написана, судя по костюму, в середине семнадцатого века. Полагаю, она была создана сразу после того, как приверженцы Кромвеля опустошили вашу страну. Наша чернь совсем недавно устроила то же самое… Эта миниатюра — одна из самых ценных в моей коллекции.

— И вы знаете, кто был моделью?

— Нет. Она так и называется: «Незнакомка». Но в углу стоят совершенно отчетливые инициалы К. К. Я их не сразу заметил, но по стилю определил, что это, конечно же, Коллисон. Увидев вашу дочь, я пришел к заключению, что это портрет кого-то из членов вашей семьи. Сходство налицо. Цвет волос и определенное… — он замолчал, затем продолжил, покачав головой: … je ne sais quoi…[12]

— Мне не терпится на нее взглянуть! — воскликнул отец.

— Увидите. Непременно увидите.

Я была взволнована разговорами об искусстве и обширными познаниями барона в этой области. Мне хотелось как можно больше узнать об этом человеке, и казалось, я уже несколько преуспела в этом. Он высокомерен, богат, влиятелен и всегда добивается желаемого. Знаток искусства и по-настоящему любит его. Я поняла, что его почти невозможно обмануть. Мне не терпелось обсудить с отцом план наших действий в этой непростой ситуации. Мысль, что уже на следующее утро нам предстоит начать работу, переполняла меня тревогой.

Встав из-за обеденного стола, мы вернулись в комнату с расписным потолком. Там подали ликер. Напиток оказался сладким и весьма приятным на вкус.

Спустя некоторое время барон произнес:

— Я вижу, мсье Коллисон устал. Бертран, проводи мсье Коллисона в его комнату. А вы, мадемуазель Коллисон, насколько я могу судить, совсем не устали. Думаю, вы с удовольствием задержитесь и еще немного поболтаете с нами.

Я ответила утвердительно, и Бертран с моим отцом вышли, оставив меня в обществе барона и мадам де Сент-Жиль.

— Завтра, — заговорил барон, пристально глядя мне в глаза, — я покажу вам свои сокровища. Вы уже осмотрели замок?

— Мсье де Мортимер был очень любезен и кое-что мне показал.

Барон щелкнул пальцами.

— Бертран… как бы это сказать… не чувствует этот замок… его дух… ты согласна со мной, Николь?

— Это ведь ваш замок, не так ли? Он здесь, как и все мы, лишь гость, не более того.

Барон ласково похлопал Николь по колену. Судя по всему, он с ней в довольно близких отношениях.

— Да, мадемуазель Коллисон, — произнес он. — Этот замок — мой дом. Его возводили мои предки. Более того, это одно из первых укреплений, построенных норманнами во Франции. Сентевилли живут здесь уже много веков, с того далекого времени, когда Великий Ролло опустошал побережье Франции, причем настолько успешно, что французский король понял: единственным способом положить этому конец является передача захватчикам определенной части Франции, что он и сделал. Вот эта часть и является Нормандией. Только не вздумайте считать нас французами. Это распространенная ошибка. Мы — потомки древних скандинавов, покинувших свои сказочные фиорды и явившихся сюда, во Францию…

— Франция была уже достаточно цивилизованной страной, когда викинги приплыли сюда на своих челнах и начали грабить ее, — напомнила я ему.

— Зато викинги были завоевателями, мадемуазель Коллисон. Непобедимыми завоевателями. И в ту пору, когда наш великий герцог Вильгельм покорил вас, англичан, замок Сентевилль уже стоял на этом месте.

— В тот раз скандинавы победили, потому что король Гарольд едва успел вернуться со своей армией с севера, одержав там убедительную победу, — возразила я. — Если бы армия не была утомлена сражениями и переходами, победа могла оказаться вовсе не на вашей стороне. Более того, вы говорите, что победили англичан. Но англичане — это весьма неоднородная нация. Англы, саксы, юты, потомки римлян… и, разумеется, блистательных викингов. Поэтому столь бурное ликование по поводу побед, одержанных Вильгельмом так много лет назад, представляется мне несколько неуместным.

— Ты видишь, Николь, как мадемуазель Коллисон ставит меня на место?

— Убедительность ее аргументов приводит меня в восторг, Ролло.

Ролло! — подумала я. Так вот как его зовут! Должно быть, на моем лице отразилось удивление, потому что он продолжал:

— Да, я — Ролло. Меня назвали в честь первого викинга, превратившего эту часть Франции в Нормандию. Его боевой клич звучал так: «Ха! Ролло!» И он оставался кличем викингов еще много веков спустя.

— Нынче, я полагаю, он уже вышел из употребления.

Я сама не понимала своего стремления перечить ему по каждому поводу. Это было в высшей степени неразумно, поскольку мы задались целью угодить ему, а вместо этого я делала все, чтобы восстановить его против себя.

Однако было не похоже, чтобы мое поведение вызывало его неудовольствие. Более того, он улыбался, и мне пришло в голову, что, возможно, ему нравится эта беседа. Мое поведение граничило с грубостью, и мне казалось странным, что его, окруженного со всех сторон льстецами и подхалимами, это нисколько не задевает. Видимо, ему очень редко приходилось сталкиваться с противодействием любого рода.

Но Николь была менее всего похожа на человека, склонного к лести. Наверное, именно это его и привлекало в ней, ведь она ему, несомненно, нравилась.

Вернулся Бертран.

— Возможно, вам хочется немного прогуляться перед сном? — обратился он ко мне.

Я с готовностью вскочила на ноги.

— Это было бы просто чудесно!

— Вам нужно что-то накинуть на плечи. Принести шаль?

— Возьмите мою, — предложила Николь. — Мне она сейчас не нужна, а вас избавит от необходимости возвращаться в свою комнату.

Она протянула мне почти невесомый, украшенный блестками шарф из шифона.

— О! Спасибо! — воскликнула я. — Он такой… красивый. Я боюсь его испортить.

— Вздор! — заявила Николь, подходя и набрасывая шарф мне на плечи. Я подумала, что она очень милая.

Мы с Бертраном вышли во двор и спустились ко рву.

— Ну, что вы можете сказать о бароне? — поинтересовался он.

— Слишком серьезный вопрос, чтобы можно было однозначно ответить на него, — сказала я. — Все равно что показать кому-то Ниагарский водопад и потребовать тут же описать его во всех подробностях.

— Такое сравнение его бы позабавило.

— Могу отметить, что он отлично осознает свою силу и требует безусловной покорности всех окружающих.

— Да, — согласился Бертран. — Он действительно осознает свое превосходство и уверен в абсолютной законности собственных притязаний.

— Что ж, это, возможно, и хорошо, но только если совпадает с истинными желаниями окружающих его людей.

— Вы наблюдательны, мадемуазель. В случае со мной именно так и было до сего времени.

— Что ж, тогда, — заявила я, — вам следует подготовиться к тому, что однажды ваши желания не совпадут… Мне очень понравилась мадам де Сент-Жиль.

— Она считается одной из самых привлекательных женщин парижского общества. Их союзу с Ролло уже… семь лет.

— Их… союзу?

— А вы разве не догадались? Она ведь его любовница.

— Но, — с трудом подыскивая слова, попыталась возразить я, — я полагала, что он собирается жениться на этой… принцессе.

— Собирается. Видимо, ему придется прекратить отношения с Николь, хотя, возможно, всего лишь на некоторое время. Она, как светская женщина, к этому вполне готова.

Я молчала.

Он коснулся моей руки.

— Боюсь, я вас шокировал. Разве вы не догадались сами об их отношениях?

— Честно говоря, я далека от всего этого. Николь… она не выглядит огорченной.

— Конечно, нет. Она всегда знала, что когда-нибудь Ролло женится. У него несколько любовниц, но Николь всегда была главной.

Меня пробрала дрожь. Шарф Николь, похоже, нисколько не согревал. Его руки касались этого клочка шифона, — подумала я. И представила его вместе с Николь… чувственным… требовательным… циничным.

Это была ужасная картина. Я уже не хотела писать с него миниатюру. Оказывается, о модели можно узнать и чересчур много…

* * *

Следующим утром началось наше испытание. Я поставила стул для барона таким образом, чтобы на его лицо падал яркий свет. Отец сел напротив. Мы решили, что основой будет слоновая кость, которая отлично зарекомендовала себя еще с начала восемнадцатого века. Я сидела в углу, стараясь запомнить каждую черточку его лица: чувственные губы, которые могли быть и жестокими, и нежными, великолепный высокий лоб и густые белокурые волосы.

Барон сказал, что когда миниатюра будет окончена, он оправит ее в золотую рамку, к тому же украшенную бриллиантами и сапфирами. Это, видимо, было причиной того, что он надел синий сюртук, который, несомненно, был ему к лицу. Даже его серые глаза теперь немного отливали голубизной.

Я сгорала от желания взять в руки кисть. И очень переживала за отца. Он работал молча, без видимого напряжения. Я спрашивала себя, осознает ли он, какие именно детали уже недоступны его зрению.

Сегодняшнее утро прояснит очень многое. Мы узнаем, сможем ли осуществить наш план или нет. Я не была уверена, что мне удастся написать достойную миниатюру по памяти, пусть даже опираясь на наброски отца, и не сомневалась, что, если бы представилась возможность работать самостоятельно, я бы написала изумительный портрет. Сумела бы передать его высокомерие и непоколебимую убежденность в том, что весь мир принадлежит только ему. Я бы привнесла в миниатюру известную степень враждебности, которую испытывала к барону. Создала бы портрет его души… И это могло бы ему не понравиться. Да что там, совершенно точно не понравилось бы…

Пока отец работал, барон говорил, обращаясь в основном ко мне.

Была ли я вместе с отцом при баварском дворе? Не была? Он приподнял брови, будто спрашивая, почему же я тогда приехала в Нормандию.

— В таком случае вы не видели портрет графини и не могли оценить ее внутреннюю красоту.

— Очень жаль.

— Мне все кажется, что мы с вами уже встречались. Должно быть, все дело в портрете «Незнакомки». Впрочем, она мне уже не кажется незнакомкой.

— Мне не терпится взглянуть.

— А мне — показать ее вам. Как продвигается работа, мсье Коллисон? Я хорошая модель? Будет очень интересно наблюдать за рождением моего изображения.

— Все идет хорошо, — ответил отец.

— А еще, — добавила я, — у нас существует правило: никто не должен видеть миниатюру до тех пор, пока она еще не окончена.

— Не уверен, что смогу принять это правило.

— Это совершенно необходимо. Вы должны предоставить художнику свободу действий. Критика в процессе работы может иметь катастрофические последствия.

— А похвала?

— Тоже нежелательна.

— Вы всегда позволяете своей дочери устанавливать правила, мсье Коллисон?

— Это мои правила, — сухо ответил отец.

Вслед за этим барон рассказал мне о некоторых картинах своей коллекции, состоящей отнюдь не из одних миниатюр.

— С каким удовольствием я буду хвастаться перед вами своими сокровищами, мадемуазель Коллисон! — заявил он.

Спустя час отец отложил кисть. Для первого сеанса вполне достаточно, заметил он. Кроме того, ему показалось, что господин барон устал позировать.

Барон встал и потянулся, признавшись, что ему непривычно так долго сидеть на одном месте.

— Сколько потребуется сеансов? — поинтересовался он.

— Этого я пока сказать не могу.

— В таком случае, я вынужден настаивать на том, чтобы мадемуазель Коллисон тоже на них присутствовала. Так мне будет веселее.

— Отлично, — ответила я, пожалуй, слишком поспешно.

Он поклонился и оставил нас одних.

Я взглянула на отца, который выглядел очень усталым.

— Свет такой яркий, — пожаловался он.

— Это именно то, что нам нужно.

Я тщательно изучила его работу. В целом она мне понравилась, но я подметила один или два неуверенных штриха.

— Я внимательно его разглядывала и очень хорошо запомнила лицо, так что могу писать портрет, пользуясь тем, что уже сделал ты, и тем, что я знаю и помню. Пожалуй, лучше всего немедленно приступить к работе. Наверное, я всегда буду начинать работать сразу же после его ухода, пока в памяти еще свежи детали. Посмотрим, что у нас получится. Работать без модели будет нелегко.

Я приступила к миниатюре. Его лицо стояло передо мной так же отчетливо, как если бы он продолжал сидеть напротив. Я наслаждалась работой. Нужно передать этот голубой оттенок, появившийся в его стальных глазах благодаря синему сюртуку. Я как будто воочию видела эти глаза… в них светились сильные чувства… властолюбие, упрямство, разумеется, звериная похоть… да, нужно передать чувственный изгиб его губ. Пират, подумала я. Скандинавский пират. Это же видно по его лицу. С кличем «Ха! Ролло!» он ведет свой корабль по Сене… грабит, мародерствует, сжигает дома, насилует женщин… о да, однозначно, он свирепо насилует женщин… захватывает земли, строит неприступные крепости и, укрывшись за их стенами, отражает любые попытки выбить его оттуда.

Еще никогда я не создавала портреты с таким азартным удовольствием. Скорее всего, это отчасти объяснялось необычностью метода, а также антипатией, которую я к нему испытывала. Сильные эмоции помогали работать, вдыхали жизнь в рождающееся прямо на глазах произведение.

Отец внимательно наблюдал за моей работой.

Наконец я отложила кисть.

— Ах, отец, — вздохнула я, — мне так хочется создать шедевр! Хочется обмануть барона, но только так, чтобы его Коллисон стал лучшим из всех предыдущих!

— Очень надеюсь, что у нас все получится… — поддержал меня отец. Но на его лице была написана такая беспомощность, что мне захотелось обнять и утешить этого пожилого человека, как маленького ребенка.

Какая жестокая судьба! Быть великим художником и лишиться возможности заниматься любимым делом!

Но все же утро было удачным. Я довольна своей работой.

Мы с отцом пообедали вдвоем, поскольку Бертран уехал куда-то вместе с бароном и Николь, после чего я предложила отцу отдохнуть. Он выглядел усталым. Сегодняшний сеанс был чрезмерной нагрузкой для его глаз.

Проводив его в комнату, я отправилась на прогулку, по обыкновению прихватив с собой альбом для набросков.

Спустилась ко рву и села прямо на траву. И тут же вспомнила, как мы с Бертраном пришли сюда, и как беседовали, и как безмятежно провели время. Он так выгодно отличался от барона, был таким мягким и добрым. Я не могла понять, как женщины, подобные Николь, могут унижаться ради мужчин, подобных барону. В нем ведь не было ничего привлекательного. Разумеется, он очень влиятельная фигура, а считается, что власть притягательна для некоторых, а возможно, и многих женщин. Лично мне его высокомерие было попросту отвратительно. Чем больше я узнавала барона, тем больше мне нравился Бертран. В моих глазах он был наделен всеми мыслимыми достоинствами. Мягкий, предупредительный, но прежде всего добрый и заботливый по отношению к другим людям. Этих качеств явно недоставало его всемогущему родственнику. Бертран сделал так, чтобы мы сразу по прибытии почувствовали себя здесь, как дома, и с этой задачей он справился безукоризненно, настолько безукоризненно, что между нами за столь короткое время успела завязаться подлинная дружба, которая, как мне казалось, обещала в дальнейшем крепнуть и…

Размышляя таким образом, я делала ленивые наброски. Вскоре страница альбома пестрела изображениями барона. То, что он занимал все мои мысли, было вполне объяснимо, поскольку мне предстояло писать с него миниатюру, причем делать это при помощи метода, к которому до меня никто и никогда не прибегал.

Он красовался в самом центре — кровожадный викинг в крылатом шлеме, ноздри раздуты, в глазах светится похоть, губы изогнуты в жестокой и торжествующей усмешке. Мне казалось, я слышу его гортанный крик. Под наброском я написала «Ха! Ролло!». По кругу шли другие наброски его лица… в профиль и анфас. Я хотела изучить его лицо во всех ракурсах и при всех настроениях. Мне приходилось выдумывать то, что я еще не видела.

Внезапно за моей спиной послышался смех. Обернувшись, я увидела его. Барон склонился над моим плечом, затем, резко выбросив вперед руку, выхватил из моих рук альбом.

— Я вас не слышала, — пробормотала я.

— Здесь, возле рва, трава на редкость густая и сочная. Увидев вас здесь… рисующую так увлеченно… не замечающую ничего вокруг себя… я не смог побороть искушения подкрасться и посмотреть, что же вас так сильно заинтересовало.

Он разглядывал рисунок.

— Отдайте немедленно, — потребовала я.

— Ну, нет. Это мое. Mon Dieu[13], да вы — истинный мастер, мадемуазель. Ха! Ролло! Послушайте, это… просто изумительно!

Я умоляюще протянула руку.

— Кажется, будто меня прилюдно раздели, — обвиняющим тоном произнес барон, но его глаза утратили свой стальной блеск. Он был явно польщен. — Я и не подозревал, что вы успели настолько хорошо меня изучить. Так рисовать по памяти! Да вы необыкновенно искусная рисовальщица, мадемуазель! Я всегда говорил, что причина такого множества посредственных художников кроется в том, что они никогда не учились рисованию. Но как вам удалось так хорошо меня узнать?

— Узнать? Нет… Я лишь немного изучила ваше лицо… сегодня утром… на сеансе…

— Я заметил, как вы сверлили меня глазами. Мадемуазель Коллисон, ведь это вам следовало бы писать с меня миниатюру.

— Это задача отца, — ответила я. — Можете уничтожить этот рисунок.

— Уничтожить! Ни за что! Для этого он слишком хорош. Я сохраню его. Он всегда будет напоминать мне о вас, мадемуазель Коллисон. Но это не все, что будет напоминать… Миниатюра, о которой я рассказывал. Вы должны ее увидеть. Да, я должен немедленно вам ее показать!

Он подал мне руку и помог встать.

— Вперед! — продолжал барон. — Я не намерен более ждать ни минуты. Вы должны сейчас же увидеть своего двойника!

Я шла рядом с ним. Он держал в руках мой альбом. К счастью, там больше не было ничего, кроме нескольких набросков деревьев и рва.

Вскоре мы оказались в той части замка, где я еще не бывала.

— Это строение реставрировали в середине восемнадцатого века, — сообщил он мне. — Элегантно… Вы не находите?

— Французский стиль, — заметила я. Затем не удержалась и добавила: — Он очень отличается от сравнительно грубой скандинавской архитектуры.

— Именно, — кивнул он, — но ему не хватает духа древности. Что говорить, этим стенам еще не исполнилось и ста лет. Тем не менее они тоже представляют собой любопытный образчик архитектуры. А что вы скажете о мебели? Над ней работали известные мастера.

— Мебель прелестна.

— Пойдемте. — Он отворил невысокую одностворчатую дверь, и мы оказались в маленькой комнате, потолок которой был расписан сценами из жизни небожителей. На нежнейшем голубом фоне, испещренном золотыми звездами, парили белокрылые ангелочки.

А на обшитых деревянными панелями стенах висели миниатюры. Всего, наверное, около пятидесяти штук. Каждая из них была шедевром и стоила немало денег. Они относились к разным периодам, самые ранние датировались началом четырнадцатого века. Многие из миниатюр были написаны на пергаменте, металлических пластинах, сланце и дереве, широко использовавшемся во времена позднего Средневековья.

— Они прекрасны! — воскликнула я.

— Я тоже так думаю. Изумительное искусство. Мне кажется, миниатюрный портрет создать намного сложнее, чем произведение на полотне. Здесь художник сильно ограничен в пространстве. Для подобной работы необходимо феноменально острое зрение. — Он умолк. Мое сердце колотилось так гулко, что, казалось, он не мог этого не услышать. Я подумала: он знает! — Видите ли, когда-то я и сам мечтал стать художником, мадемуазель Коллисон, — продолжил барон. — Я люблю искусство. Понимаю его. Могу анализировать… Замечаю все нюансы, все недостатки… даже кажется, что я знаю, как следовало бы решить ту или иную творческую проблему… Однако художника из меня не вышло. Это весьма печально, вы не находите?

— Да, я согласна с тем, что это грустно. Думаю, лучше родиться вовсе без какого-либо стремления, чем иметь его, будучи не в состоянии реализовать.

— Я знал, что вы меня поймете. У меня нет божественной искры. Увы, нет… Я мог бы смешивать краски. Я тонко чувствую цвет… но во мне нет того, что способно сделать полотно шедевром… А теперь я покажу вам свою «Незнакомку»…

Он подвел меня к миниатюре, и я замерла в изумлении. Это вполне мог быть мой собственный портрет. Рыжеватый оттенок пышных волос, выбившихся из-под украшенной драгоценными камнями сеточки… карие, с рыжинкой глаза… четкая линия подбородка… все это в точности повторяло мои черты. Мало того, «Незнакомка» была одета в платье из зеленого бархата!

Он положил мне руку на плечо.

— Вот, пожалуйста! Теперь вы понимаете, о чем я говорил.

— Потрясающе, — согласилась я. — И это в самом деле Коллисон?

Он кивнул.

— Никто, правда, не знает, который. Все ваши имена так монотонно начинаются на букву К. Если бы вы хоть немного разнообразили свои инициалы, это значительно облегчило бы жизнь очень многим людям.

Я неотрывно смотрела на портрет.

— Эта миниатюра всегда была моей любимой, — произнес он. — Теперь это уже не незнакомка. Для меня она обрела имя. Мадемуазель Кейт Коллисон.

— Она давно у вас?

— Сколько я себя помню, она всегда была в нашей семейной коллекции. Наверное, очень давно кто-то из моих предков состоял в весьма близких отношениях с кем-то из ваших. Иначе зачем бы ему понадобился портрет этой дамы? Любопытная гипотеза, вы не находите?

— Она могла попасть к нему и совершенно другим путем. Уверена, что вам незнакомы имена очень многих людей, изображенных на этих портретах. Но несомненно одно: такой коллекцией можно гордиться.

— Надеюсь, вскоре она пополнится еще двумя миниатюрами.

— Я полагала, что та, над которой… работает сейчас отец, предназначена для вашей невесты.

— Так и есть. Но она поселится здесь, так что обе наши миниатюры будут висеть рядом на этой стене.

Я кивнула.

— Надеюсь, — продолжал он, — что вы позволите мне показать вам и другие сокровища. У меня есть очень хорошие картины, а также мебель. Ведь вы — художник, мадемуазель Коллисон. Ах, как же вам повезло, мадемуазель Коллисон… Настоящий художник… не то что я… несостоявшийся.

— Я уверена, у вас нет никаких оснований жалеть себя. Поэтому вы вряд ли способны пробудить жалость в других людях.

— Почему же?

— У меня сложилось впечатление, что вы считаете себя самой важной персоной не только в Нормандии, но во всей стране.

— Вот каким вы меня видите.

— О нет, — покачала головой я. — Это вы себя таким видите. Спасибо за то, что показали мне эти шедевры. Они необыкновенно интересны… А сейчас, полагаю, мне пора вернуться к себе и переодеться к обеду.

* * *

Последующие дни были самыми увлекательными в моей жизни. Я сделала два очень важных открытия. Одно из них было печальным, от другого у меня захватывало дух…

Мой отец более не может писать миниатюры. Я отчетливо видела, что он утратил филигранную точность мазка, свойственную ему ранее. Его зрение было недостаточно острым, а на таком ограниченном пространстве ошибка в ничтожную долю дюйма могла коренным образом изменить черты лица. На какое-то время он мог перейти к большим портретам, но когда-нибудь даже это станет ему недоступно.

Второе открытие заключалось в том, что я была художником, достойным имени Коллисон. Я могла смело ставить на свои миниатюры наши знаменитые инициалы, пребывая при этом в полной уверенности, что никто и никогда не усомнится в том, что они сделаны большим мастером.

Каждое утро я сгорала от нетерпения, стремясь поскорее приступить к работе. Не знаю, как я высиживала эти сеансы, пока отец работал, а барон сидел перед ним, загадочно улыбаясь. Временами он оживленно беседовал со мной, временами погружался в молчание, которое казалось мне угрюмым.

Как только он уходил, я бросалась к ящику, в котором хранила свою работу, и извлекала на свет миниатюру. Под прикосновениями моей кисти она росла, она безжалостно насмехалась надо мной, она была жестока, она забавлялась, она излучала власть, и ее беспощадность не имела границ. Я изловила этого человека и заточила в своей миниатюре. Отражение его души было подлинным достижением, и я это хорошо понимала.

Отец ахнул, когда увидел ее, и сказал, что не знает ни одной моей работы, да и своей тоже, которая могла бы сравниться с этим произведением.

Возможно, подобный метод более продуктивен, чем обычные сеансы позирования. Я чувствовала, что знаю этого человека, настолько хорошо знаю, что могу читать его мысли. Мое увлечение этим процессом приобрело довольно странные формы. Я начала ловить себя на том, что не свожу с него глаз за обеденным столом, да и вообще везде, где бы ни оказывалась в его обществе. Несколько раз он замечал это и отвечал на мой взгляд загадочной улыбкой.

Какие же это были странные дни! Казалось, я покинула свою привычную жизнь и вошла в совершенно неведомый мир. Фаррингдоны, Мэдоузы, Кэмборны… все они оказались так далеко… пожалуй, на другой планете.

Все это не могло продолжаться долго. Очарование этих дней отчасти объяснялось их скоротечностью.

Мне предстояло вскоре покинуть эти стены и навсегда забыть барона, которым сейчас была одержима. Но время, проведенное здесь, в каком-то смысле будет заключено в создаваемое мною произведение.

И еще был Бертран де Мортимер. Наша дружба развивалась и крепла. В его обществе я была счастлива. Мы часто совершали верховые прогулки. Он рассказывал мне о своих фамильных владениях, расположенных где-то к югу от Парижа.

— Они не велики, — будто извиняясь, говорил он. — Ничего подобного Сентевиллю… но там довольно мило… рядом протекает Луара, повсюду виднеются живописные замки — молчаливые, но при этом столь красноречивые свидетели былой славы…

— Я бы очень хотела их увидеть.

— Они гораздо красивее, чем эта суровая средневековая цитадель. Их строили затем, чтобы там жить, устраивать празднества и пиры, пикники и карнавалы… для того, чтобы радоваться жизни, а не сражаться за нее, как в этих серых каменных башнях. Когда я попадаю в Сентевилль, то становлюсь совсем другим человеком…

— Вы часто здесь бываете?

— Когда меня вызывают.

— Имеется в виду… барон?

— А кто же еще? Его отец занял место главы рода, а Ролло унаследовал его корону.

— Мне кажется, вы могли бы сбросить это ярмо.

— Ролло не одобрил бы этого.

— А кому какое дело до Ролло… если не считать окрестных жителей?

— В его распоряжении имеется множество самых разных средств проявления своего недовольства…

— Это имеет какое-то значение?

— Да, в особенности если эти проявления носят совершенно предметный характер.

Я содрогнулась.

— Давайте поговорим о чем-то более приятном, — продолжал он. — Как идет работа над миниатюрой?

— Мне кажется, хорошо.

— Ваш отец ею доволен?

— Очень.

— Рискну предположить, что скоро мы ее увидим. Что сказал Ролло?

— Он еще не видел ее.

— Неужели он с этим смирился?

— Видите ли, власть, которую он демонстрирует в семейном кругу, не распространяется на заезжих художников.

Он рассмеялся, но тут же его лицо посерьезнело.

— Кейт, — произнес Бертран (он уже некоторое время обращался ко мне по имени), — когда миниатюра будет готова, вы уедете…

— Если барон одобрит нашу работу, мы отправимся в Париж писать портрет принцессы.

— Но вы уедете отсюда…

— А вы?

— Мне еще предстоит узнать, чего от меня ждут на этот раз. Всегда возникает какое-нибудь дело, требующее моего участия… какое-нибудь поручение… Просто так Ролло не приглашает… Пока что он не дал мне никаких конкретных указаний.

— Разве вы не можете сами спросить у него?

— Он ведь не сказал, что определенно хочет мне что-то поручить. Это всего лишь мое предположение. Когда меня приглашают сюда, это обычно объясняется тем, что собираются попросить… точнее, собираются повелеть мне… что-либо сделать.

— Чем больше я узнаю подробностей, касающихся вашего всемогущего Ролло, тем меньше он мне нравится.

Я скривила губы, представляя, как на моей миниатюре его глаза будут блестеть алчной жаждой наживы. Они будут холодного серого цвета, с легким оттенком синевы, отраженной от его сюртука.

— Ему нет дела до того, нравится он кому-то или нет. Он хочет, чтобы его боялись.

— Слава Богу, я нахожусь вне сферы его влияния. Если ему не понравится моя… работа моего отца… мы просто пожмем плечами и отправимся восвояси, забрав с собой миниатюру… разумеется, без роскошной оправы с бриллиантами и сапфирами… и, возможно, она в конце концов окажется в витрине какой-нибудь лондонской ювелирной лавки. Я с удовольствием назову ее «Портретом незнакомца».

— Да, я вижу, вы его совершенно не боитесь. И он это видит. Но при этом внушает страх всем остальным… за исключением Николь. Может быть, именно за это он ее так любит.

— Как он может ее любить? Собираясь жениться на другой женщине? Я не понимаю, что, в таком случае, делает здесь Николь. Почему она не посоветует ему заниматься своей невестой и не уедет отсюда?

— В определенных кругах так принято. Никто не относится к Николь без должного почтения по той причине, что она любовница Ролло.

— Полагаю, если бы она была любовницей кучера, дела обстояли бы несколько иначе.

— Само собой.

Я расхохоталась. Он тоже. Нас обоих поразила подобная непоследовательность.

Мы медленно шли по аллее сада.

— Во Франции все иначе, чем в Англии, — объяснял мне Бернар. — Быть может, мы уделяем излишне много внимания сугубо внешней стороне бытия, однако при этом мы и более реалистичны.

— Насчет внешней стороны — пожалуй, да. И, полагаю, то, что Николь продолжает здесь находиться, можно назвать реализмом, так как это происходит на самом деле. Но я все равно нахожу это… как бы точнее выразиться… циничным.

— Возможно, это действительно цинично, — согласился он.

— Барон, — продолжала я, — несомненно, отъявленный циник. Он находит эту ситуацию вполне нормальной… А почему бы и нет? «Я хочу эту женщину», — говорит он. А через некоторое время: «Я больше не хочу эту женщину. Мне пора жениться. Вот кто мне подходит. Прощай, Николь. Добро пожаловать в Сентевилль, принцесса». Полагаю, она столь желанна исключительно благодаря тому, что является принцессой.

— Несомненно.

— И вы это так спокойно принимаете?

— Я принимаю это потому, что мне ничего другого не остается. Более того, это не мое дело.

— Но сами же вы не такой, Бертран? Признайтесь.

Он улыбнулся, глядя мне в глаза.

— Нет, — ответил он. — Я романтичный, и мне кажется, мы с вами во многом схожи, Кейт.

С этими словами он привлек меня к себе и поцеловал. Я была счастлива.

* * *

В замок приехали гости, весьма элегантные дамы и кавалеры из Парижа. Обедали мы в большом зале. Милые вечера у камина остались в прошлом. Теперь в замке звучала бравурная музыка, кружились в танце пары, всюду было людно и суетливо. Еще гости много играли в карты. Во время подобных увеселений Бертран разыскивал меня, и мы подолгу беседовали в каком-нибудь укромном углу. Наша дружба обретала крылья. Он был очень добр и всегда стремился оказать помощь в чем бы то ни было, даже в мелочах.

Отца эти сборища утомляли. Его зрение быстро ухудшалось.

Занимаясь гостями, барон почти не замечал меня, но я продолжала свои наблюдения. Контраст между ним и Бертраном становился все более очевиден. Я думала о них как о Красавце и Чудовище.

Николь исполняла роль хозяйки, что вызывало у меня немалое удивление. Все относились к ней так, как если бы она была законной госпожой этого замка.

— Это подобно статусу фаворитки короля, — пояснял мне Бертран. — Такие женщины всегда были самыми влиятельными людьми во Франции.

Друзья барона во многом походили на него. Это были утонченные и образованные люди. Они интересовались искусством и относились ко мне с искренним уважением, как к дочери великого художника.

— Наша семья живет совсем иначе, — сообщил мне Бертран. — Намного проще. Я хочу познакомить вас с матерью и сестрой. Уверен, что вы понравитесь друг другу.

Я подумала, что это прозвучало почти как предложение.

В другой раз он сказал:

— В нашем маленьком замке есть комната, в которой, должно быть, удобно заниматься живописью. Она очень светлая, к тому же там можно пробить еще одно окно.

Я привязывалась к нему все больше, и в его обществе мне всегда было несказанно легко и приятно. Можно сказать, что я влюбилась в него, но еще не была уверена в силе своих чувств, потому что трудно провести четкую грань между ними и переживаниями творческого характера. Окончив работу над портретом, наверное, смогу разобраться и в своих чувствах. Но сейчас, и это вполне естественно, я была увлечена творчеством до такой степени, что оно, безусловно, затмевало Бертрана.

Работа близилась к завершению. Миниатюра была почти готова.

Глядя на нее, я торжествовала, и даже жаль было, что окончание этого чарующего процесса уже настолько близко. Я чувствовала, что расставание с ним оставит в моей жизни ощутимую пустоту.

Однажды днем, когда в замке царила тишина, отец отдыхал, а все остальные, похоже, куда-то уехали, я решила еще раз взглянуть на миниатюру и, в случае необходимости, добавить один или два заключительных штриха.

Отворив дверь «солнечной» комнаты, я замерла на пороге. Кто-то стоял, склонившись над моим ящиком. Это был барон, и в руках он держал мою миниатюру.

— Что вы здесь делаете? — ахнула я.

Он обернулся. Его глаза сияли.

— Это изумительно!

— Вам следовало обождать…

Барон смотрел на меня, лукаво прищурившись.

— Я смотрю на нее отнюдь не впервые, — сообщил он. — И все время наблюдал за ходом вашей работы. В этом замке для меня не существует недоступных мест, мадемуазель Коллисон.

Он снова взглянул на миниатюру.

— Не могу оторваться. Каждый раз нахожу в ней что-то новое… Это гениальное произведение.

— Я рада, что она вам нравится.

Он положил миниатюру обратно в ящик движением, которое можно было охарактеризовать только как благоговейное. Затем обернулся и, к моему ужасу, положил руки мне на плечи.

— Человек на этой картине беспощаден… властолюбив… распутен… циничен… Все это легко читается на его лице. Но есть одно качество, в котором нельзя обвинить этого человека, мадемуазель. Он не глуп. Вы со мной согласны?

— Конечно.

— В таком случае почему же вы полагаете, что вам хоть на одно мгновение удалось ввести меня в заблуждение? Я еще во время первого сеанса все понял. Что стряслось? У вашего отца проблема с глазами? Или его руки утратили уверенность? Когда-то он ведь был великим художником. Понятно, почему вы приехали вместе с ним. «Я всегда сопровождаю отца», — произнес он, передразнивая меня. — «Но я не была при баварском дворе, я не была с ним в Италии. Нет, только сюда, в Сентевилль». Моя дорогая мадемуазель, я не люблю, когда меня обманывают, но могу многое простить талантливому художнику.

— Вы правы, — сказала я. — Это моя работа. А теперь вы начнете к ней придираться и говорить, что женщина не может писать картины так же хорошо, как и мужчина, и что, хотя эта миниатюра довольно сносная, тем не менее она не стоит тех денег, которые вы согласились за нее заплатить…

— Вы истеричны, мадемуазель Коллисон?

— У меня никогда не бывает истерик.

— Ну, тогда мои представления об англичанах не поколеблены. Я ведь всегда верил, что они сохраняют спокойствие даже в самых сложных ситуациях. Но сейчас вы обманываете себя точно так же, как ранее пытались обмануть меня. Я восхищаюсь вашим полом. Есть очень много такого, что вы умеете делать… божественно. Где бы мы были без женщин? И я не понимаю, почему женщина не заслуживает похвалы за прекрасно написанную картину, как и за все остальные радости, которыми она нас одаривает!

— Значит, вы принимаете миниатюру?

— Мадемуазель Коллисон, я не расстанусь с этой миниатюрой ни за что на свете!

— Я полагала, вы собираетесь подарить ее невесте.

— С тем, чтобы она привезла этот шедевр обратно и я смог повесить его на стену в своем замке. Рядом с кареглазой дамой, которая прежде была незнакомкой, но более таковой не является. Мадемуазель, как вы верно заметили, я несостоявшийся художник, но при этом неплохо разбираюсь в искусстве, и позвольте заявить со всей убежденностью, что вы — большой мастер.

Я почувствовала, как к моим глазам подступают слезы, и устыдилась своих эмоций. Их ни в коем случае нельзя было демонстрировать этому человеку.

— Очень приятно, что миниатюра вам понравилась, — выдавила я из себя.

— Садитесь, — скомандовал он, — и рассказывайте, что случилось с вашим отцом.

— Глаза. Катаракта.

— Печально, — с искренним сочувствием произнес он. — Так, значит, вы приехали сюда, чтобы сделать за него его работу.

— Я знала, что смогу это сделать и что вы получите за свои деньги желаемый результат.

— Именно это я и получил. Но почему вы сразу все не объяснили? Зачем было устраивать эти смехотворные заговоры?

— Потому что вы ни за что не согласились бы иметь дело с женщиной. Сочли бы, что мой пол не позволяет достигать тех же высот, что и…

— Тем не менее все это время я знал, что именно вы работаете над миниатюрой, и буду гордиться ею так же, как и любым другим шедевром из моей коллекции.

— Вы… вы свободны от предрассудков. Не то что большинство людей.

— Ура! Наконец-то вы сказали обо мне что-то хорошее! Все эти наброски… которые вы сделали… они великолепны. Быть может, когда-нибудь вы напишете мой портрет в полный рост? Мне очень понравился крылатый шлем. Хотя в этом кроется определенная ирония, верно? Сколько раз вы меня рисовали, мадемуазель Коллисон?

— Я хотела нарисовать как можно больше вариантов вашего портрета, а затем слить их все воедино. Чтобы ничего не упустить.

— Сказано великим художником! — Он снова взял в руки миниатюру. — Я бы не назвал это лицо особенно привлекательным, вы со мной согласны? Или особенно добрым… В нем явно проглядывает жестокость… и все прочие неприятные черты моего характера, которые, увы, вам удалось выявить.

— На портрете изображены вы, барон, а не Прекрасный принц.

— Да, для этого вам потребовался бы Бертран. Поскольку портрет — дар моей невесте, я назову его «Демон-искуситель». Полагаете, это будет прилично?

— Возможно, — как можно более равнодушно произнесла я. — Вам виднее.

Я немного покраснела. Казалось, он знает обо мне слишком много. Если я какой-то период времени внимательно наблюдала за ним, то он тоже изучал меня.

— И что же вы теперь собираетесь делать? — поинтересовался он.

— Поеду писать портрет принцессы, если вы того пожелаете, господин барон.

— Я имел в виду — после этого.

— Мы вернемся домой.

— А потом? Если я все правильно понял, ваш отец уже не сможет работать.

— Он еще на многое способен. Ему не под силу лишь самые мелкие детали.

— Есть план. Я представлю миниатюру гостям. Вы же знаете, все этого с нетерпением ожидают. Они только о ней и говорят. Я устрою бал, на котором будет выставлено ваше произведение. Ювелир уже работает над оправой. В золотой рамке, окруженная сверкающими драгоценными камнями, миниатюра будет смотреться достаточно величественно. И тогда… тогда я им все расскажу. Я представлю вас как автора миниатюры, поведаю трогательную историю о надвигающейся на вашего отца слепоте… и сообщу, что в лице его дочери мы имеем художника, достойного занять почетное место в ряду своих знаменитых предков.

— Зачем вам это?

— Зачем? Ах, мадемуазель Коллисон, разве вы сами не понимаете? Это все богатые люди. Многие из них захотят иметь миниатюру от Кейт Коллисон. Я согласен с тем, что в них, возможно, и есть какое-то предубеждение против вашего пола. Но ваша маленькая хитрость, хотя вы и не смогли ввести меня в заблуждение, все же удалась в полной мере.

— Вы сделаете это… для нас?

Он насмешливо улыбнулся.

— Я способен на многое ради великого художника, — ответил он.

Я не хотела оставаться в этой комнате, где на мое лицо падал такой яркий свет. Не хотела, чтобы он знал, в какой тревоге я жила все это время и какая радость меня теперь охватила. Ирония ситуации заключалась в том, что этой радостью я была обязана именно ему, и мне очень трудно было это принять.

— Спасибо, — пробормотала я.

Затем повернулась и медленно вышла. Он не пытался меня остановить, но я почти физически ощущала его взгляд.

* * *

Увидев готовую миниатюру в обрамлении драгоценных камней, я поняла, что это самое большое из всех возможных наших достижений. Отец был в восторге от того, что отпала необходимость лгать, что барон и не думает злиться, а, напротив, восхищается моей работой и намерен продемонстрировать ее знатным гостям в большом зале своего замка, при этом представив меня как автора шедевра искусства миниатюры.

В беседе с отцом барон выразил свое сочувствие по поводу постигшего его несчастья и поздравил с тем, что он в полной мере передал дочери свой редкий дар.

Я не видела отца таким счастливым с того самого момента, как он узнал о грядущей слепоте, и должна была признать, что этой эйфорией полностью обязана барону, к которому, тем не менее, продолжала испытывать устойчивую антипатию.

Он, похоже, всерьез увлекся устройством наших дел. Покинув Сентевилль, я намеревалась отправиться в Париж, а отец — вернуться домой. Больше не требовалось изворачиваться и хитрить. Отныне, несмотря на принадлежность к женскому полу, меня везде примут как мастера, как подлинного художника и будут уважать наравне с отцом и знаменитыми предками. Барон об этом позаботится.

— В глубине души я рассчитывал на нечто подобное, — сказал отец, когда мы остались одни. — Теперь мне уже не так обидно терять зрение. Ты продолжишь наше дело, и ему уже не будет препятствовать тот факт, что ты — девушка. Вот теперь я исполнил свой долг. И так благодарен барону за то, что он устраивает этот… праздник или что там еще… за то, что он хочет помочь тебе… Он так влиятелен, и его слово значит очень много.

Бертран теперь смотрел на меня с каким-то благоговением.

— Вы стали прекраснее, чем когда-либо. Я должен относиться к вам с еще большим почтением.

— Оставайтесь самим собой. Совершенно искренне заявляю, что именно благодаря вам я с самого первого дня почувствовала себя здесь так хорошо. А это ведь очень важно для творчества.

— Значит, между нами все остается как было?

— А разве может быть иначе?! — воскликнула я, а он ласково пожал мне руку.

Николь тоже пришла поздравить меня с успехом.

— Миниатюра прекрасна, — сказала она. — Она просто изумительна. Барон в восторге.

— Он мне об этом сказал.

— И он очень хочет… как он это называет, вывести вас в свет. Он ненавидит предрассудки, которые могли бы помешать вам добиться успеха.

— Меня, честно говоря, удивило то, что он предпринимает все это ради меня, — сказала я. — Мне кажется, неправильно…

Она улыбнулась и покачала головой.

— О, в нашей жизни столько всего, что кажется совершенно неправильным! — перебила она меня. — А ведь зачастую мы знаем о других людях очень мало, так что кто может сказать со всей уверенностью, правильно или неправильно поступает его ближний?.. Теперь что касается великого события. Ролло поручил мне все организовать. Он собирается представить вас в самом лучшем свете и объявить, что вы направляетесь в Париж. Скорее всего, кое-кто из гостей пожелает, чтобы вы написали для них миниатюры, и тогда вы получите новые заказы.

— Разумеется, это очень благоприятные условия для начала карьеры. Отец…

— Вы можете не беспокоиться о своем отце. Если хотите, барон поручит кому-нибудь сопровождать его в Англию и опекать на протяжении всего путешествия.

— Он пойдет и на это?

— Разумеется.

— Я потрясена его добротой.

— Когда барон берется за что-либо, то ничего не делает наполовину. Что вы собираетесь надеть по этому случаю?

— Даже не знаю. Я не брала с собой много одежды… В любом случае, нет ничего, в чем бы я достойно смотрелась в обществе элегантных француженок. Наверное, придется обойтись зеленым бархатным платьем.

— Прекрасное платье. Вы позволите прислать мою служанку, чтобы она сделала вам прическу?

— Вы так добры. Я знаю, мои волосы постоянно растрепаны.

— Очень красивые волосы. Им всего лишь требуется немного внимания.

Она ободряюще улыбнулась. Несмотря ни на что, Николь мне нравилась. Хотелось поговорить с ней по душам, спросить, как она себя чувствует, пребывая в этой двусмысленной ситуации. Она держалась, как полноправная хозяйка дома, и все принимали ее в этом качестве, но вместе с тем ее любовник не делал никакого секрета из того, что вскоре женится на другой женщине…

И вот настал великий день. Я была безмерно взволнована, как и мой отец. Служанка пришла уложить мои волосы. Результат был ошеломляющим. Она принесла с собой гребень, инкрустированный зелеными камнями, как раз под цвет платья. Когда она закрепила им мои волосы, я стала совершенно другим человеком, вполне достойным общения с изысканными гостями, заполнившими парадный зал. Но, возможно, это ощущение развеется, когда я войду туда… Так ведь бывало даже в Фаррингдон-холле…

Впрочем, у меня сейчас не было времени размышлять о своей внешности.

В зале все любовались миниатюрой, особо обращая внимание на какой-нибудь едва заметный нюанс, вызывающий их бурное восхищение.

Барон взял меня за руку и помог подняться по ступеням на импровизированную сцену, где я предстала перед собравшимися гостями. Справа от меня находился сам барон, слева — отец.

Барон вкратце рассказал гостям о заболевании отца и о том, что именно мне принадлежит авторство миниатюры. Похоже, никто не сомневался в том, что я — большой художник. По словам барона, мне, такой юной и талантливой, предстояло в самом скором времени затмить всех своих предков.

Я принимала поздравления и выслушивала множество комплиментов. Мне пришлось пообещать, что, как только освобожусь, сразу же перееду в дом мадам Дюпон, с тем чтобы написать портреты ее дочерей. Это был вполне определенный заказ. Некий мсье де Виллефранш буквально вырвал у меня обещание написать портрет его супруги.

Это был триумф, о котором ни я, ни отец и мечтать не смели.

Барон улыбался несколько покровительственной улыбкой. Было совершенно ясно, что он доволен поведением своих гостей.

Когда музыканты заиграли вальс, он схватил меня за руку и закружил в танце.

— Вы танцуете так же хорошо, как и рисуете, мадемуазель Коллисон!

Барон широко улыбался. Вот еще одна, новая грань его натуры. Он и в самом деле был чрезвычайно рад успеху моей миниатюры. Я полагала, этот человек неспособен радоваться за других людей. Видимо, как ценитель искусства, он искренне восхищался моим произведением. Но особое удовольствие ему, наверное, доставляло то, что он с самого начала распознал нашу хитрость.

Я пыталась поспевать за ним, но его манера танцевать была совершенно непредсказуема. Время от времени он приподнимал меня таким образом, что мне казалось, будто я лечу по залу.

— Вечер удался, вы согласны? — проговорил он. — Начало великой карьеры!

— Я вам безмерно благодарна, господин барон.

— Наконец-то мы друзья. Разве это не чудесно?

Я согласилась, что чудесно.

Танец подошел к концу. Он выпустил меня из своих железных объятий. Спустя некоторое время я увидела его танцующим с Николь.

В тот вечер очень многие искали моего общества. Это был триумф, а я была слишком юна и неопытна, чтобы не получать от этого удовольствия.

* * *

На следующий день меня ожидал вполне предсказуемый эмоциональный спад. Это был наш последний день в Сентевилле. Отец собирался ехать домой. Барон настоял на том, чтобы его сопровождал один из слуг. Меня же должны были доставить в дом принцессы для работы над новой миниатюрой. После этого предстояло решить, в какой последовательности выполнить заказы, полученные от гостей барона, ну а затем уже можно было планировать свою дальнейшую жизнь.

Утром я упаковала свои вещи. Затем отправилась на прогулку по территории замка. Ко мне присоединился Бертран, который сообщил, что барон с Николь поехали кататься верхом и, скорее всего, будут отсутствовать до самого вечера. По возвращении барон желал поговорить с Бертраном.

— Вот и наступил долгожданный момент, — сказал мой друг. — Я получу приказ. Видимо, барон ждал окончания работы над миниатюрой.

— Возможно, он всего лишь хочет попрощаться. Вы ведь тоже скоро уезжаете?

— Я собираюсь ехать в Париж вместе с вами и вашим отцом.

— Нам будет очень приятно путешествовать в вашем обществе.

— Как я понял, затем кто-то будет сопровождать вашего отца в Англию.

— Так нам сказали.

— В таком случае не о чем беспокоиться. Как вы относитесь к тому, что едете к принцессе?

— Вы хотите знать, волнуюсь ли я? Вовсе нет. Я здесь приобрела весьма ценный опыт, к тому же барон прекрасно подготовил почву для начала моей карьеры, за что я ему безмерно благодарна.

Бертран кивнул.

— Мы встретимся в Париже?

— Я бы этого хотела.

— Вы, надеюсь, не подумали, что на этом наше знакомство прекратится? — Он смотрел на меня очень серьезно. — Кейт, выполнив эти заказы, вы должны будете погостить у моей матери. Она очень хочет с вами познакомиться.

— С удовольствием. Я обязательно приеду.

— Кейт… — он заколебался.

— Да?

— Я должен вам кое-что сказать.

— Слушаю вас.

— Я… э-э… — Бертран опять замолчал. — Мне кажется, кто-то едет. Возможно, возвращается Ролло. Скорее всего, он сразу же захочет поговорить со мной. Должно быть, изменились планы… Хотел бы я знать, что мне предстоит сделать на этот раз. Быть может, мы сможем поговорить с вами несколько позже.

— Что ж, позже так позже.

— Au revoir, Кейт.

Он смущенно улыбался. Казалось, я знаю, о чем он собирался со мной поговорить. Наверняка о том, что хочет на мне жениться. Эта мысль сама по себе приятна. Но я не была уверена, что мне тоже этого хочется. Последнее время я жила в совершенно непривычном окружении, которое не могло не оказать на меня определенного влияния, так что тем более я не утратила способность здраво смотреть на вещи. Знакомство с Бертраном было совсем недолгим, и все же я, наверное, была бы очень несчастна, если бы пришлось расстаться с ним навсегда.

Тем не менее… я не была уверена. И радовалась тому, что барон вернулся раньше и это позволило мне отложить свое решение, пусть и совсем ненадолго…

* * *

Примерно через час Бертран постучался в дверь моей комнаты. Он был совершенно неузнаваем: лицо покрыто красными пятнами, глаза налились кровью, а рот подергивался от едва сдерживаемой ярости.

— Бертран! — воскликнула я. — Что случилось?

Он шагнул через порог и затворил за собой дверь.

— Я покидаю замок…

— Когда? Почему?

— Сейчас же. Немедленно. Я зашел предупредить… что не задержусь здесь ни на секунду.

— Вы поссорились с бароном?

— Поссорились! — воскликнул он. — Я не желаю с ним больше разговаривать. Никогда! Это не человек, а дьявол… Он еще хуже, чем я о нем думал… а видит Бог, мое мнение и раньше было не слишком высоким. Демон… Я ненавижу его. И он тоже меня ненавидит. Знаете, чего он захотел от меня на сей раз?

— Нет, разумеется, — проговорила я в полной растерянности.

— Чтобы я женился! На Николь!

— Что?

— Он хочет, чтобы она была пристроена… И приказал мне превратить ее в порядочную женщину.

— Нет!

— Да! Именно это он мне только что приказал!

— Как мог он предложить такое!

— Тем не менее он это сделал.

— А Николь?

— Сомневаюсь, что ей известно… Он ведь все так делает. Издает законы, по которым другие люди обязаны жить.

— И что же он сказал?

— Сказал, что, поскольку он женится, то хочет найти для Николь мужа, и что я вполне подхожу на эту роль. Что назначит денежное содержание как для нее, так и для меня, что я обрету богатство и знатность… Я все это выслушал, а затем просто заорал на него. Я сказал, что никогда не женюсь ни на одной из его использованных любовниц.

— Он должен это принять.

— Но не принял. Заявил, что я молод и глуп. Он хочет, чтобы я женился на Николь, и этого вполне достаточно для заключения брака. А он будет нашим благородным покровителем… Я заявил в ответ, что не собираюсь жениться на его любовнице и что у меня есть собственные планы относительно женитьбы.

— Вы… это ему сказали?

— Сказал. Он не поверил. Тогда я произнес следующее: «Я люблю Кейт, и, как мне кажется, она любит меня!»

— Что он на это ответил?

— Сначала он утратил дар речи. Затем расхохотался мне в лицо. Он сказал: «Вздор, она ни за что за тебя не пойдет, а кроме того, этот союз совершенно нелеп». И тут я взорвался. Вспомнил все те случаи, когда нам… моей семье… приходилось беспрекословно исполнять его приказы. Это было последней каплей. Я продолжал кричать о том, что он навязывает мне своих отставных любовниц и что я никогда и ни за что не женюсь ни на одной из них. Затем отправился к себе и начал собирать вещи…

— Быть может, стоит подождать до завтра?

— Оставаться под этой крышей! Ни за что! Здесь неподалеку есть гостиница. Я переночую там, а завтра утром буду ждать вас на станции. Мы вместе поедем в Париж.

— Ах, Бертран! — воскликнула я. — Мне так жаль!

— Я должен был подвести черту. Приходит время, когда человек понимает, что дальше так продолжаться не может. Вы придали мне смелости. Он ничем не может мне навредить. Разве что сделать нас беднее… но это теперь неважно. Я могу без него обойтись. Ах, Кейт! В каком-то смысле я испытываю огромное облегчение. Я чувствую себя свободным! Как вы думаете, я поступил правильно?

— Абсолютно правильно.

— Ведь то, что он мне предложил, действительно ужасно.

— Отвратительно!

Он взял мои руки и покрыл их жаркими поцелуями.

— Кейт, — негромко проговорил Бертран, — вы пойдете за меня замуж… когда все… наладится?

— Да, — твердо ответила я, — пойду.

Он обнял меня, затем резко отстранился и прерывисто вздохнул.

— Через четверть часа меня уже не будет здесь, — произнес он. — Встретимся в парижском поезде.

С этими словами он исчез.

Я была глубоко возмущена тем, что рассказал Бертран, и упрекала себя за то, что начала испытывать к барону некоторую симпатию в обмен на его благодеяния. Этот человек определенно был беспощадным, циничным и беспринципным.

За обедом, когда кто-то поинтересовался причиной отсутствия Бертрана, барон сказал, что его срочно вызвали в Париж.

Утром следующего дня мы с отцом покинули Сентевилль в сопровождении одного из слуг барона.

Я была совершенно сбита с толку последними событиями. За поразительно короткое время я успела не только стать признанным художником, но к тому же еще и обручиться. Мною овладело чувство смутной досады. Что, если только презренное поведение барона подтолкнуло меня к решению принять предложение Бертрана? Бедный, он был так огорчен. Я хотела его утешить. Да, утешить. Именно так. Мне казалось, что барон каким-то образом влияет на ход моей жизни, что его зловещее присутствие отбрасывает на нее тень…

Мне очень нравился Бертран. Да и как он мог не нравиться? Мне нравилось все, что я видела в нем, но знала ли я его достаточно хорошо?

Я сожалела о своей импульсивности. Разумеется, было приятно, что наши отношения достигли столь серьезного уровня, но, быть может, я все же поспешила?

Меня преследовали мысли о бароне. Казалось очень странным, что человек, который так много хорошего сделал для меня, мог поступить так нехорошо в отношении Бертрана.

Я рада была покинуть замок. Когда удастся изгнать барона из своих воспоминаний, я воочию увижу ожидающее меня сказочное будущее.

Оставалось лишь благодарить судьбу.

Парижские бульвары

Я влюбилась в Париж, едва миновав городскую черту, и сказала себе, что за время пребывания здесь постараюсь узнать его как можно лучше.

Вначале мы направились на Северный вокзал провожать отца, а затем Бертран, приехавший вместе с нами в Париж, сопроводил меня до парадных дверей особняка на улице Фобур Сент-Оноре, парижского дома принцессы де Креспиньи, где мне предстояло писать заказанную миниатюру.

Навстречу вышел дворецкий, державшийся с большим достоинством. Он церемонно поклонился и пригласил войти в дом. Я попрощалась с Бертраном, который пообещал заехать ко мне через несколько дней, а дворецкий тем временем позвал служанку и приказал ей проводить меня в приготовленную комнату.

Дом был просто изумителен. Особо сильное впечатление произвела на меня роскошная лестница, плавными изгибами поднимавшаяся из холла на второй этаж. Да и не только лестница. Это был поистине маленький дворец. Я с удовольствием отметила довольно сдержанный, но изысканный стиль его внутреннего убранства. Здесь все отличалось безупречным вкусом. Много белого цвета с вкраплениями красного и достаточно умеренным количеством позолоты. Атмосфера особняка вызывала ощущение изысканного и ненавязчивого богатства.

Мы долго поднимались по лестнице, что предоставило мне возможность по достоинству оценить чугунное кружево перил.

— Madame la Princesse примет вас завтра, — сообщила служанка. — Нам приказано помочь вам устроиться и предоставить все необходимое. Madame la gouvernante зайдет к вам немного позднее. Она полагает, что после путешествия вы нуждаетесь в отдыхе.

К счастью, за последние недели мой французский значительно усовершенствовался, однако служанка говорила с сильным южным акцентом, что представляло для меня определенные трудности, впрочем, вполне преодолимые.

Мы остановились на лестничной площадке. Моя провожатая отворила дверь, и я вошла в довольно просторную и уютную комнату. Белые кружевные портьеры над двуспальной кроватью были подвязаны золотистыми лентами. Пол устилали восточные ковры сдержанных розовых и голубых тонов. Необыкновенно элегантная мебель, судя по всему, изготовленная в эпоху Людовика Четырнадцатого или Пятнадцатого, была отполирована до блеска.

Служанка спросила, принести ли мне горячей воды для умывания, а затем поспешно вышла, видимо, заметив мое нетерпение.

В ожидании воды я осмотрела убранство комнаты. Как же все здесь разительно отличалось от замка Сентевилль! Я задалась вопросом, является ли элегантность этого дома отражением личности принцессы в той же степени, в какой суровость замка отражает личность его владельца. Даже сейчас мои мысли упорно возвращались к барону. Что за бесстыдство — попытаться сбыть Бертрану оставшуюся не у дел любовницу! Я была рада, что Бертран так яростно воспротивился ему. И этого хватило, чтобы склонить чашу весов… В гневе он предстал передо мной мужчиной, достойным восхищения — сильным и решительным. Прежде я отмечала, что он уж очень преклоняется перед бароном, а это прямо указывало на определенную слабость. Тогда мне хотелось защитить его от всемогущего родственника, и это внушало серьезные сомнения относительно того, что подобного рода чувства достаточно для вступления в брак.

Я так хотела воспрепятствовать вторжению барона в этот очаровательный дом! Но как я могла воспрепятствовать? Ведь именно он был причиной того, что я сейчас находилась здесь. Он проявил благородство и признал высокое качество моей работы. Нет, яростно возразила я сама себе. Это не благородство, а элементарная объективность. Даже самый отъявленный мерзавец может демонстрировать свою объективность при оценке произведений искусства и тем самым способствовать… изменению предвзятого отношения к женщинам! И все же сомнительно…

Интересно, буду ли я с таким же увлечением работать здесь, как и в замке… Вряд ли. Здесь ведь не будет атмосферы интриги и заговора, которая, хотя и пугала меня порой, но на самом деле оказалась весьма плодотворной.

Я умылась, переоделась в черную юбку и белую блузку, распаковала остальные вещи и стала ждать прихода madame la gouvernante.

Она пришла спустя некоторое время. Это была женщина средних лет в черном платье простого, но очень элегантного покроя. У горла платье было застегнуто маленькой бриллиантовой брошью, единственным его украшением.

— Добро пожаловать, — произнесла она. — Надеюсь, путешествие было не слишком утомительным. Барон сообщил нам о вашем приезде, но не мог точно указать время.

— Очень мило с его стороны, — ответила я. — Проводив своего отца на вокзал, я сразу же направилась сюда. Отец возвращается в Англию.

— Я рада, что вы говорите по-французски. Язык может создавать немало трудностей. Если вам что-либо понадобится, позвоните. — Она кивнула на белый шнур у кровати. — Я подумала, что вам сегодня будет удобно пообедать у себя в комнате. Вы, должно быть, устали после путешествия. Пришлю вам обед через час.

— Это было бы замечательно, — заверила я ее. — Принцесса… э-э… она действительно хочет, чтобы с нее написали миниатюру?

Она улыбнулась.

— Это будет далеко не первый портрет принцессы. Она не придает этому никакого значения. Возможно, принцесса покажется вам достаточно нетерпеливой моделью, и я бы посоветовала делать сеансы позирования как можно короче.

— Спасибо. Как я поняла, принцесса очень юна.

— Ей семнадцать лет.

— Миниатюра должна получиться хорошей.

— Я уверена, мадемуазель Коллисон, что вы об этом позаботитесь. Мадам графиня говорит, что барон до небес превозносит ваш талант.

— Он очень добр.

— Он бы этого не делал в ином случае, мадемуазель. — Она опять улыбнулась. — Полагаю, вам не привыкать жить в домах своих заказчиков.

— Я только что приехала из замка Сентевилль, где провела почти три недели.

— Здесь уютнее, чем в замке, не правда ли? По этим старым замкам гуляют такие сквозняки…

— Здесь и в самом деле очень мило.

— Мадам графиня любит жить в комфорте.

— Простите мое любопытство, но я ничего не знаю относительно обитателей этого дома. Кто это — мадам графиня?

— Дальняя родственница принцессы, а также ее опекунша. Графиня выводит принцессу в свет, а в данном случае и устраивает ее брак. Принцесса — сирота. Ее семья пострадала во время революции.

— А вы — ее гувернантка?

— О нет, мадемуазель. Я — la gouvernante, что означает la femme de charge… управляющая.

— А, я поняла. По-английски это звучит как «экономка».

Она медленно повторила это слово, не переставая улыбаться.

— Теперь я буду знать, кто есть кто, — произнесла я. — И чрезвычайно благодарна за вашу заботу.

— Я распоряжусь, чтобы вам прислали обед. Сегодня. А завтра мадам графиня отдаст соответствующие распоряжения. С принцессой вы увидитесь утром. В восемь часов принесут petit dejeuner и горячую воду. Это будет удобно?

Я заверила ее, что это чрезвычайно удобно, и она ушла, оставив меня наедине с моими мыслями.

Меня охватило чувство невыразимого одиночества. Я скучала по отцу. Где-то он сейчас, думала я. Быть может, готовится взойти на борт судна. А где сейчас Бертран? Наверное, уже едет домой, где сообщит домашним о намерении жениться на мне и о ссоре со всемогущим бароном, которого он поклялся больше никогда не видеть.

В замке меня принимали совершенно иначе. Я попыталась вспомнить волнение и тревогу, охватившие меня тогда, а также твердую решимость добиться успеха в создавшейся ситуации, затем возбуждение, смешанное с отвращением. И целая гамма иных чувств и ощущений. Все это привело к стремлению досконально изучить лицо этого безнравственного человека, способного на самые возмутительные выходки…

Но какой он был моделью! Мне начинало казаться, что его портрет стал моим высшим достижением на многие годы вперед. Когда еще мне доведется иметь дело с такой сложной личностью — безнравственной, жестокой, коварной, беспощадной… Достаточно было представить себе любое отрицательное свойство человеческой натуры, и оно неизменно присутствовало в его характере. И при всем этом барон любил прекрасное. Он честно оценил мою работу, нашел ее хорошей и тем самым опроверг расхожее мнение относительно того, что женщина должна занимать в обществе низшее положение, потому что мало на что способна. У него нашлось достаточно смелости, чтобы высказать свое собственное мнение. Смелость! Никакая это не смелость! Он не нуждается в смелости, чтобы говорить и делать все, что вздумается. В своем мирке этот человек обладает безраздельной властью и сам устанавливает законы, так что здесь и речи нет о преодолении препятствий или риске…

И все же, барон, размышляла я, на вашем пути встречаются люди, не желающие слепо повиноваться… Милый Бертран! Замечательный молодой человек, отказавшийся плясать под дудку циничного барона. Я рассмеялась и вслух произнесла:

— Что ж, барон, вам придется поискать другого мужа для отставной любовницы!

Прекрати о нем думать! — приказала я сама себе. — Теперь у тебя новый заказ. Ты больше никогда не увидишь этого барона. Не позволяй ему вторгаться в эту атмосферу элегантности и изящества, где все будет совершенно иначе, чем в его средневековой цитадели!

Я прибыла сюда в лучах славы, в качестве признанного художника. Мне предстояло писать портрет семнадцатилетней девушки, невинной и не знающей жизни. Прелестная модель для портрета, не требующая слишком глубокого проникновения в ее характер. Гладкая, нежная девичья кожа, глаза, где еще не прячется тайна, лоб, не изборожденный морщинами… Хорошенькая картинка — вот и все, что от меня требуется. Принцесса — совсем еще ребенок, размышляла я, которого с соблюдением всех формальностей вручат этому чудовищу, чтобы он лишил его невинности. Бедное дитя. Мне было так жаль ее…

Затем я вслух произнесла:

— Прочь мысли о бароне! Ты превосходно выполнила его заказ, и он хорошо заплатил тебе. Будь благодарна ему за это, а об остальном позабудь.

Принесли поднос с обедом. Там была тарелка с холодным цыпленком и салат, заправленный незнакомым, но очень вкусным соусом. Еще кусок фруктового пирога и графин белого вина.

Все это было очень вкусно.

Спустя некоторое время опять пришла служанка. Она забрала поднос с тарелками, а я после ее ухода решила, что, пожалуй, лучше всего будет лечь спать. Разумеется, подобный прием трудно было бы назвать восторженным, но не следовало забывать, что меня всего лишь наняли для выполнения заказа. Я имела дело с настоящей французской аристократией, которой по части соблюдения этикета не было равных во всем мире. Завтра узнаю больше. Как бы то ни было, довольно скоро я поеду домой, в Англию, прежде чем браться за два следующих заказа (один от мадам Дюпон, а второй от мсье Виллефранша), полученных мною в тот самый вечер, когда барон представил гостям мое произведение.

Отец тогда очень обрадовался. Он сказал, что я обязательно должна взяться за эти заказы, поскольку они помогут мне утвердиться во Франции, где при поддержке столь влиятельного человека, как барон, мне будет намного легче обрести известность, чем в викторианской Англии.

— Только создав себе имя, — говорил отец, — можно диктовать условия. Имя — прежде всего. Имя — это все.

Если выйду замуж за Бертрана… когда выйду замуж за Бертрана… я должна буду настоять на том, чтобы продолжать заниматься живописью. Он не станет мешать. Бертран все понимает…

Мне повезло, что он меня полюбил. Я ведь совсем недавно приехала во Францию, но как сильно изменилась за это время!

Я сняла платье и надела халат. Затем села перед зеркалом, распустила волосы и, взяв с туалетного столика щетку, начала их расчесывать. И мысленно перенеслась в тот вечер, когда Николь прислала свою служанку, чтобы та уложила мои волосы… Бедная Николь! Она всецело пребывает во власти этого страшного человека. Хотя можно было бы сказать, что эта женщина сама виновата, поскольку не следовало становиться его любовницей. А теперь пожинает плоды своего греха…

Раздался осторожный стук в дверь.

— Войдите, — сказала я.

В комнату вошла совсем еще юная девушка. Она была одета в черное платье с белым передником.

— Я пришла узнать, есть ли у вас все необходимое.

— Да, спасибо. Вас послала madame la gouvernante?

— Нет… я пришла по собственному желанию.

У нее было маленькое личико с заостренным подбородком, несколько длинноватым носом и стреляющими по сторонам озорными глазами.

Она затворила дверь.

— Вы уже устроились?

— Да. Благодарю вас.

— Вы ведь собираетесь писать портрет принцессы?

— Да.

— Вам придется очень постараться.

— Сделаю все, что могу.

— Придется. Она ведь не очень хорошенькая.

— Все зависит от того, кто как считает.

Она уселась на мою кровать. Эта служанка показалась мне чересчур нахальной, и я уже собиралась предложить ей покинуть комнату. С другой стороны, я хотела использовать возможность побольше узнать о принцессе, которой предстояло стать моей моделью.

— Что вы этим хотите сказать? — поинтересовалась она.

— Именно то, что сказала.

— Вы имеете в виду, что вам она может показаться хорошенькой, даже если все остальные думают иначе? Значит, вы собираетесь сделать ее хорошенькой на портрете?

— Я буду писать только то, что буду видеть.

— Вы только что закончили портрет барона де Сентевилля. Каким вы его изобразили?

— Миниатюра уже у принцессы. Возможно, она вам ее покажет. Вы работаете в ее апартаментах?

Она кивнула.

— В таком случае вы ее увидите.

— Уже видела.

— Тогда вы знаете ответ на свой вопрос.

— Он показался мне довольно… страшным.

— В самом деле? А теперь… я хотела бы лечь спать.

— Но я хотела бы поговорить.

— Зато я, как уже об этом сообщила, ложусь спать.

— Разве вы не хотите как можно больше узнать о живущих здесь людях?

— Со временем узнаю.

— Вам обязательно требуется хорошо знать людей, с которых вы пишете свои портреты?

— Желательно.

— Вы как ведьма.

— Любопытная точка зрения.

— Я не думаю, что принцессе понравится, если вы будете лезть к ней в душу.

— Послушайте, я вынуждена попросить вас покинуть мою спальню.

Она немного выпрямилась, но с кровати не встала.

— Расскажите мне о бароне, — попросила она. — Говорят, у него двадцать любовниц… как у Соломона… или что-то в этом роде.

— Кажется, у Соломона было гораздо больше любовниц.

— Вы не хотите ничего мне рассказывать, верно? Это потому, что я всего лишь служанка… пустое место.

— Идите-ка лучше спать, — посоветовала я.

— Вы собираетесь позвонить и приказать, чтобы меня выгнали отсюда?

— Если вы уйдете сами, я не стану этого делать.

— Но я могла бы очень много вам рассказать, — заговорщически сообщила она, — много такого, что вам следовало бы знать.

— Не сомневаюсь, но, может быть, в другой раз, а?

И довольно бесцеремонно вытолкала ее за дверь.

Странная служанка! Интересно, что она собиралась рассказать мне о принцессе?

Я заперла дверь на замок и забралась в постель. Однако уснуть мне удалось очень не скоро.

* * *

Позавтракав, я в девять часов уже была полностью готова к дальнейшим действиям. Долго ждать не пришлось. Вскоре в дверь постучала madame la gouvernante. Она очень учтиво пожелала доброго утра и выразила надежду на то, что я хорошо провела ночь.

Затем сообщила, что мадам графиня готова меня принять.

По все той же великолепной лестнице мы спустились вниз, и madame la gouvernante провела меня в гостиную, где преобладали белый и золотистый цвета с редкими вкраплениями красного. Мебель была изумительна и, насколько я могла судить, относилась к шестнадцатому и семнадцатому столетиям. Но мое внимание полностью переключилось на графиню.

Она была невысока и слегка полновата. Впрочем, благодаря тщательно подобранному туалету эти недостатки не бросались в глаза. Волосы графини были собраны в высокую прическу, что добавляло ей недостающие дюймы роста. Она была необыкновенно элегантна и вполне соответствовала окружающей обстановке.

Должна признаться, я тут же показалась себе замухрышкой, так как стало очевидно, что я уделяю своей внешности намного меньше внимания, чем графиня.

— Мадемуазель Коллисон! — воскликнула она, направляясь ко мне и протягивая холеную руку.

Я была удостоена вялого рукопожатия.

— Счастлива приветствовать вас в этом доме. Мсье барон очень хочет, чтобы вы написали миниатюрный портрет принцессы де Креспиньи. Он самого высокого мнения о вашей работе. Разумеется, мне знакомо ваше имя. Его здесь многие знают… К тому же, по словам барона, вы — первая дама в этой династии великих художников.

— Мне не терпится поскорее познакомиться с принцессой и приступить к работе, — ответила я. — А для начала хотелось бы знать, имеется ли здесь хорошо освещенная комната.

— Да, да. Это предусмотрено. Барон предупредил нас обо всем, что вам может понадобиться. Но принцесса ясно дала понять, что не желает позировать подолгу.

— Сеансы позирования абсолютно необходимы, — твердо произнесла я. — И только я могу определять их длительность. Художник может обнаружить очень важную деталь… нюанс… но если модель уйдет раньше, чем эту деталь удастся запечатлеть… вы меня понимаете?

— Ах, вам придется решать эти вопросы с принцессой. Она еще так юна…

— Насколько мне известно, ей уже семнадцать лет.

Графиня кивнула и улыбнулась несколько растерянно.

— Ее воспитывали в отдаленном замке… И всего лишь несколько месяцев назад я взяла ее под свое крыло и привезла ко двору. Мне приходится…

Она замолчала, и я закончила за нее:

— Держать ее в строгости?

— Вот именно. Это большая ответственность… Я послала служанку, которая должна сообщить ей, что мы ждем… Принцесса вот-вот появится.

— Спасибо.

— Прошу вас присесть, мадемуазель Коллисон.

Я опустилась в кресло, не сводя напряженного взгляда с двери.

— Вы приехали из замка Сентевилль?

Это было сказано, чтобы заполнить паузу, так как она отлично знала ответ.

— Да, мадам.

— Должно быть, вы… э-э… провели много времени с бароном… я имею в виду сеансы.

— Да, господин барон был хорошей моделью. К тому же он очень интересуется искусством.

— Будем надеяться, что принцесса тоже вас порадует.

Она подошла к шнурку звонка и несколько нервно дернула его. Через некоторое время в комнату вошла служанка, одетая в черное платье с белым передником, как и моя вчерашняя гостья, но это была совсем другая девушка.

— Пожалуйста, пойдите к принцессе и сообщите ей, что мы с мадемуазель Коллисон ожидаем ее в гостиной.

— Да, мадам.

Девушка присела в реверансе и вышла.

Графиня опустилась в одно из кресел и предприняла очередную попытку развлечь меня разговором. Однако разговор получался натянутым, бессвязным и довольно бессодержательным.

— Она знает, что вы приехали вчера вечером, — произнесла она. — Я не могу себе представить… — Она прикусила губу, как будто пытаясь сдержать слова, не предназначенные для посторонних ушей.

— Надеюсь, она все же хочет получить эту миниатюру? — поинтересовалась я.

— Этого хочет барон. Ах, мадемуазель, на мне лежит такая большая ответственность…

В этот момент до нас донесся топот копыт, и графиня быстро подошла к окну.

Затем обернулась ко мне.

— Принцесса, — сказала она, — едет кататься верхом.

Я тоже подошла к окну и увидела стройную спину девушки, сопровождаемой красочной и довольно внушительной, по крайней мере, количеством всадников, кавалькадой.

Графиня беспомощно посмотрела на меня.

Я пожала плечами.

— Очень жаль. Хотелось начать сегодня же. Если вы покажете комнату, где мне предстоит работать, я приготовлю все необходимые материалы, а потом пойду прогуляюсь.

— Вы знаете Париж?

— Я здесь впервые.

— Возможно, следует дать вам кого-нибудь в провожатые.

— Благодарю вас, госпожа графиня. Я предпочитаю гулять в одиночестве.

Она заколебалась.

— Я понимаю, вам хочется побродить по городу… Вы хорошо ориентируетесь?

— Думаю, да.

— Не уходите слишком далеко от этого района. Вы можете спуститься по Елисейским Полям до садов Тюильри. Там очень мило. На вашем месте я не стала бы переходить на другую сторону реки. Через Сену переброшено очень много мостов, но… Держитесь этой стороны, и, если заблудитесь… возьмите fiacre… и вас привезут обратно, на улицу Фобур Сент-Оноре.

— Большое спасибо. Я так и поступлю.

— Прошу прощения за поведение принцессы. — Графиня пожала плечами. — Она привыкла делать только то, что хочет. Вам, наверное, сложно это понять…

— Я все понимаю и с удовольствием познакомлюсь с ней позже.

Вернувшись в свою комнату, я собрала все, что могло понадобиться для сеансов. Затем меня провели в комнату, где предстояло работать. Нечто вроде мезонина. Идеальное место, подумала я, потому что помещение было залито ярким солнечным светом. Затем разложила по местам краски, кисти и маленькую палитру, приготовила основу для портрета и вернулась к себе.

У нашей принцессы хорошее воображение и плохие манеры, подумала я. Но, возможно, она вполне искренне считает, что титулованная особа так и должна себя вести. Зато я кое-что уже знаю о ней, хотя пока не удалось завести личное знакомство.

Теперь меня ждал шумный Париж. Это был поистине колдовской город! Я без памяти влюбилась в широкие бульвары, ажурные мосты, величественные дворцы и соборы. Меня очаровали уличный шум, беспрестанная суета, смех и музыка, что доносилась из открытых дверей многочисленных кафе, возле которых на тротуарах стояли столики под пестрыми зонтиками. Здесь во всем сквозила безоглядная любовь к жизни, главная ценность которой заключалась в ней самой, а не в каких-то ее результатах…

Мне не потребовался экипаж, чтобы найти дорогу домой. Я вернулась совершенно самостоятельно, как выяснилось, отлично ориентируясь в незнакомом городе.

Утро выдалось весьма приятным, и я была искренне благодарна за него этой невоспитанной принцессе.

* * *

Обед подали в мою комнату, опять на подносе. Видимо, мне и впредь предстоит принимать пищу в одиночестве. Должно быть, эти люди понятия не имеют, как со мной следует обращаться, считая чем-то вроде служанки. В замке все было по-другому, там к художникам относились с уважением.

Впрочем, это не имело особого значения. Я собиралась написать портрет принцессы, а затем, прежде чем приступать к другим заказам, съездить домой. Вот и все.

После обеда пришла madame la gouvernante с сообщением о том, что принцесса и ее эскорт все еще не вернулись. Стало известно, что они отправились в Сен-Клу. Вероятно, принцесса все же скоро вернется, а значит, мне лучше не выходить из дома, чтобы иметь возможность познакомиться со своей моделью, если она, конечно, изъявит подобное желание.

Мне не осталось ничего иного, как принять это условие, но сообщение о том, что принцесса ждет меня в мезонине, поступило лишь в четыре часа пополудни.

Я сразу же направилась туда. Она стояла у окна, глядя на улицу, и не обернулась, когда я вошла. Очень яркое красное бальное платье, плечи обнажены, а длинные темные волосы распущены. Со спины она походила на ребенка.

— Принцесса… — произнесла я.

— Входите, мадемуазель Коллисон, — ответила она. — Можете приступать.

— Это невозможно. Слишком мало света.

— Вы это о чем? — Она резко повернулась. Мне показалось, что я ее уже где-то видела. И тут же все поняла. Распущенные волосы и красное бальное платье изменили ее образ, сделав совершенно непохожей на вчерашнюю девушку в черном платье и белом переднике.

Значит, она любит розыгрыши, подумала я. Да, легкой жизни в этом доме ждать, пожалуй, не стоит.

Я подошла и слегка наклонила голову, вовсе не собираясь делать реверансы перед этим капризным ребенком. В конце концов, королевская семья во Франции после революции утратила почти все свои привилегии.

— Видите ли, принцесса, — начала объяснять я, — для такой тонкой работы мне необходимо максимально яркое освещение. Я работаю только по утрам. Иногда и днем, но только в солнечную погоду, а сегодня пасмурно.

— Быть может, нам следует поискать художника, который согласится работать в любое время, — высокомерно произнесла она.

— Это вам решать. Я могу лишь сказать, что сегодня сеанса не будет. Если вы не собираетесь утром на верховую прогулку, мы могли бы начать завтра… скажем, в десять часов.

— Я не знаю.

— А я не могу находиться здесь бесконечно долго.

— Ну что ж, посмотрим… — неохотно протянула она.

— Быть может, вы позволите мне поговорить с вами сейчас. Я должна немного знать свою модель, прежде чем приступать к портрету. Можно присесть?

Она кивнула.

Я принялась изучать ее лицо. Широкий нос, характерный для династии Валуа, хотя и подтверждает ее происхождение, совершенно не соответствует современным представлениям о красоте… Глаза маленькие, но живые… Губы капризно надуты, но, возможно, это не является их постоянной характеристикой, а зависит от настроения… В принципе, с нее можно написать очаровательный портрет. Лицо сияет юностью и свежестью, кожа очень гладкая, а зубы — ровные и белые. Если бы только удалось заставить ее улыбаться… А вот цвет платья совершенно не к лицу…

— Вам придется снабдить меня носом получше, — заявила она.

Я рассмеялась.

— Я хочу написать ваш портрет.

— Это означает, что на портрете будет изображена уродина.

— Ничего подобного. Я вижу вполне реальные возможности.

— Что вы имеете в виду… под возможностями?

— Вы когда-нибудь улыбаетесь?

— А как же!.. Когда мне весело.

— Прекрасно. У вас очень красивые зубы. Зачем же их скрывать? Очаровательная улыбка зрительно укоротит нос, а если вы широко и заинтересованно раскроете глаза, они станут ярче и больше. Но платье никак не годится.

— Оно мне нравится.

— Что ж, это весьма уважительная причина. Изобразим именно это платье, так как оно нравится вам.

— Но не вам?

— Нет. Красный — это не ваш цвет… впрочем, как и черный, который вы избрали вчера вечером.

Принцесса зарделась и расхохоталась. Теперь она казалась почти хорошенькой.

— Вот так лучше, — одобрительно произнесла я. — Если бы мне удалось запечатлеть вас такой…

— Вы сделали вид, что не узнали меня.

— Я вас мгновенно узнала.

— Но не вчера вечером.

— А как могло быть иначе? Я ведь до того ни разу не видела принцессу…

— А когда увидели меня здесь…

— То сразу же узнала.

— А что вы подумали вчера вечером? Из меня вышла хорошая служанка?

— Нет. Ужасно нахальная.

Она опять засмеялась, и я к ней присоединилась.

— Видите ли, я не хочу, чтобы вы писали этот портрет, — заявила она.

— Я это уже поняла.

— И вообще ненавижу эту затею. — Внезапно ее лицо сморщилось и она стала похожа на испуганного ребенка. — Ненавижу все это…

Мое отношение к ней изменилось кардинальным образом. Как жаль ее… Бедное невинное дитя, доставшееся этому ужасному человеку!

— В этом причина вашей неучтивости сегодня утром?

— Неучтивости?

— Вы отправились на верховую прогулку, хотя было решено, что утром состоится первый сеанс.

— Я не усматриваю в этом никакой неучтивости. Мы не должны соблюдать этикет в отношении…

— Слуг, — закончила за нее я. — Или каких-то там художников… но, возможно, художники — это те же слуги.

— Они приезжают, чтобы работать на нас… и им за это платят.

— Знаете, что сказал по такому поводу один из самых великих ваших королей?

— А-а… история!

— Это высказывание имеет самое прямое отношение к данной ситуации. Он сказал: «Люди создают королей, но только Бог может создать художника».

— Что это значит? Я думала, что Бог создал нас всех.

— Это значит, что Бог наделяет даром творения лишь немногих избранных людей, а самые великие из них стоят выше королей.

— Что-то в этом роде провозглашалось во время революции.

— Напротив, это сказал один из самых больших деспотов в вашей истории — Франциск Первый.

— Вы, похоже, очень умны.

— Просто хорошо знаю свое дело.

— Барон сказал, что вы талантливы.

— Ему понравилась моя работа.

— Вы написали его портрет. Он вам позировал.

— Именно так и было, и я рада, что он оказался хорошей моделью.

— Наверное, мне тоже придется вам позировать.

— Именно для этого я здесь. Я бы хотела увидеть вас в синем. Пожалуй, этот цвет вам больше к лицу. Он подчеркнет красоту вашей кожи.

Кончиками пальцев она коснулась своего лица. Как же она юна! — подумала я и простила ей как вчерашний маскарад, так и сегодняшнюю грубость. Передо мной стоял всего лишь растерянный ребенок.

— Давайте вместе выберем для вас платье, — предложила я. — быть может, у вас есть какое-то любимое. Сама я выбрала бы синее, но, быть может, мы найдем что-то еще.

— У меня очень много платьев, — проговорила она. — Я была представлена императрице. Надеялась, что мне удастся повеселиться в Париже, но решение барона жениться на мне разрушило все планы.

— Когда состоится венчание?

— Очень скоро. В следующем месяце… в день моего рождения. Мне исполнится восемнадцать.

Внезапно принцесса взглянула на меня и умолкла. Должно быть, она охотно делится своими секретами. Бедная девочка! За короткое время я так много о ней узнала, и прежде всего то, что она одинока и ей страшно.

— Как вы смотрите на то, чтобы выбрать платье прямо сейчас? — предложила я. — Тогда можно было бы начать работу над портретом уже завтра утром. Хорошо бы пораньше… часов в девять. В это время самое лучшее освещение. Как я понимаю, миниатюра будет помещена в такую же оправу, как и та, на которой изображен барон. Золотую, инкрустированную бриллиантами и сапфирами. Это необыкновенно красиво, как вы сами уже убедились. Вот одна из причин того, что я предлагаю вам надеть синее платье.

— Хорошо. Пойдемте.

Она решительно направилась к лестнице. Я последовала за ней. Ее спальня была поистине грандиозна. Там преобладали белый и золотистый цвета, пол устилали пушистые ковры, а стены украшены изумительными гобеленами.

— Во время революции дом был наполовину разрушен, — рассказывала она. — Но император сделал все для того, чтобы вернуть столице ее былую красоту. Сейчас Париж сравнивают с фениксом, восставшим из пепла.

— Вам повезло жить в таком прекрасном доме.

— Многие люди счастливы и без прекрасных домов. На днях, катаясь верхом, я увидела в окне модной лавки девушку. Она примеряла шляпку. С ней был молодой человек. Он посмотрел на нее, а потом поцеловал. Девушка выглядела счастливой, и я подумала, что она гораздо счастливее меня. Мне захотелось узнать, выйдет ли она замуж за того молодого человека, который ее поцеловал. Наверняка она сама его выбрала…

— Мы ничего не знаем о жизни других людей, — заметила я. — Вот я, например, когда-то завидовала девушке из кондитерской. Она продавала пирожные и выглядела совершенно очаровательно среди буханок свежевыпеченного хлеба и причудливо украшенных тортов. У меня тогда была очень строгая гувернантка, а мне никак не давались арифметические примеры. Я ненавидела арифметику, и когда увидела девушку, продающую пирожные, то сказала себе: а вот ей не приходится решать эти отвратительные примеры. Как бы я хотела поменяться с ней местами! Но через несколько недель эта лавка сгорела дотла, красивая девушка оказалась внутри ее и тоже сгорела.

Принцесса смотрела на меня с явным недоверием.

— Так что, — продолжала я, — никогда и никому не следует завидовать. Или желать поменяться местами с кем-то, кого совсем не знаете. Если вам не нравится то, что происходит, найдите выход из этой ситуации или смиритесь с ней… в зависимости от того, что для вас предпочтительнее.

— Почему… та девушка сгорела? Почему возник пожар в кондитерской?

— Наверное, неисправные печи… Кто знает… Но я извлекла из этого урок, которым сейчас делюсь с вами. А теперь давайте выбирать платье.

Платьев оказалось великое множество. Я выбрала зеленовато-синее шелковое платье, которое, как мне показалось, должно было хорошо сочетаться с сапфирами, и предложила ей примерить его.

Она с готовностью исполнила мою просьбу. Платье оказалось именно тем, что требовалось.

— Так мы договорились? Девять — это не слишком рано?

— Девять тридцать.

Я поняла, что она придет.

* * *

Так началось мое знакомство с принцессой Мари-Клод де Креспиньи. Мы быстро подружились. Ей импонировало мое толерантное отношение к резким сменам ее настроения. Я не сетовала на них, но никогда не опускалась до подобострастия. Просто не обращала внимания. Я приехала писать портрет и стремилась к наилучшему результату. Мы сблизились уже во время первого сеанса. Она очень много говорила, а именно это мне и было нужно. В ее образе сквозило что-то необычайно притягательное и женственное. Я собиралась отразить это в своей миниатюре. Она будет дополнять неуступчивого и властолюбивого барона, которому предстояло стать ее мужем. Эти миниатюры будут подчеркивать контраст между сильным, мужественным мужчиной и необыкновенно женственной девушкой. Очаровательные миниатюры будут оправлены в золото, бриллианты и сапфиры. Как мужчина, так и девушка будут изображены в одежде синего цвета, того прелестного оттенка, который принято называть небесным.

Я начинала получать удовольствие от работы. Просто сидеть и писать портрет, не пытаясь делать это тайком от своей модели, как в Сентевилле. Ах, Сентевилль, такое больше никогда не повторится! Я рассмеялась, вспомнив обо всех наших ухищрениях, в то время как барону все было хорошо известно…

— Вы улыбаетесь, мадемуазель Коллисон. Мне известна причина этого. Вы думаете о Бертране де Мортимере.

— Бертране де Мортимере, — пробормотала я, краснея.

Увидев мое смущение, она пришла в восторг.

— О да, я слышала, что он вас сюда привез. И еще он сказал, что заедет к вам. Очень красивый молодой человек. Мне кажется, он вам должен очень нравиться.

— Он мне действительно нравится.

— Вы выйдете за него замуж, мадемуазель Коллисон?

Я заколебалась, а она воскликнула:

— Конечно, выйдете! Это будет замечательно. Вы станете француженкой. Женщины меняют свое подданство, когда выходят замуж, не так ли? Они принимают подданство мужа. Почему мужчины не принимают подданство своих жен?

— Очень серьезный вопрос, — ответила я. — Считается, что женщины во всем уступают мужчинам. Но мир меняется. Вот, например, я… полноправный художник, хотя и женщина.

— Я слышала, что вначале вы якобы помогали отцу и что это он считался автором портрета…

— Все изменилось благодаря барону. Он разбирается в искусстве, и ему нет дела до того, кто является автором, если перед ним действительно достойное произведение.

— Скажите, что вы думаете о бароне.

Ее настроение изменилось. Оно стало почти угрюмым. Я не хотела, чтобы такое выражение лица испортило миниатюру.

— Большой ценитель искусства.

— Я не об этом.

Она пристально посмотрела на меня, а затем заявила:

— Я не хочу выходить за него замуж. Не хочу ехать в замок. Не хочу. Иногда мне кажется, я готова на все… абсолютно на все, лишь бы только избежать этого.

— Вы хорошо его знаете?

— Я видела его трижды. Первый раз при дворе, когда нас представили друг другу. Тогда он не обратил на меня никакого внимания. Но моя кузина, графиня, сказала, что барон хочет на мне жениться. Еще она сказала, что он хорошая партия для меня, в особенности учитывая наши финансовые трудности. Деньги… все решают деньги. До революции о них никто не думал, во всяком случае, так говорят. А теперь почти у всех проблемы с деньгами… У людей вроде нас… Барон богат. Нашей семье нужны деньги. Я принцесса, и ему это импонирует. Моей бабушке удалось избежать гильотины. Она на некоторое время уехала в Англию и там родила ребенка. Это был мой отец. Принц. Так что при рождении я стала принцессой… Без денег, конечно. Зато у меня ужасно благородное происхождение. Видите ли, барон хвастает тем, что он — потомок викингов, но это не мешает ему стремиться к женитьбе на особе королевских кровей. И еще дети. Мне придется рожать много детей. Барон считает, что пришла пора жениться и завести детей. Поскольку я принцесса, то, по его мнению, достойна стать их матерью…

— Знакомая история, — заметила я. — Она повторяется из века в век и из поколения в поколение. При этом зачастую имеет счастливый конец. Браки по расчету бывают довольно удачными.

— А вы хотели бы выйти замуж за барона?

Я не успела совладать с эмоциями, и по моему лицу пробежало выражение отвращения, которое принцесса не преминула отметить.

— Вот-вот. Вы ответили… хотя не произнесли ни слова. Вы его видели, какое-то время работали над его портретом, знаете, каков он. Иногда меня посещает ужасный ночной кошмар. Я лежу посередине огромной кровати, а он приближается… И вот он совсем близко… наваливается на меня и… О, как я ненавижу его… ненавижу!

— Все будет происходить совсем не так, — успокаивающе проговорила я. — Несмотря на все недостатки, у барона наверняка хорошие манеры… э-э, я имею в виду в постели.

— Что вы знаете о его манерах в постели?

Я поспешно признала, что ничего.

— В таком случае как вы можете о них говорить? Я так боюсь этого брака. Даже если я привыкну, все будет так ужасно… мне придется терпеть эту боль… рожать этих детей, не говоря уже об их зачатии.

— Моя дорогая принцесса, мне кажется, вы стали жертвой каких-то жутких слухов.

— Я знаю, как зачинаются дети. Знаю, как они рождаются. Быть может, ничего страшного, если все это происходит в общении с человеком, которого любишь. Но когда ненавидишь… и знаешь, что ты ему даже не нравишься… а тебе приходится терпеть все это годами…

— Что за странный разговор!

— Я думала, вы хотите узнать меня поближе.

— Это так, и я хорошо понимаю, что вы чувствуете. Очень жаль, что я ничем не могу помочь.

Она улыбнулась мне, и эта улыбка была такой милой и жалобной, что я подумала: если бы мне удалось запечатлеть принцессу именно такой, она была бы прекрасна.

— Кто знает? — произнесла она. — По крайней мере, я могу беседовать с вами.

Такими вот были наши беседы, и это означало, что дружба крепнет и что я нравлюсь ей все больше.

Она была пунктуальна, исправно являлась на все сеансы и охотно беседовала со мной после их окончания.

Теперь я принимала пищу в обществе принцессы и графини. Как-то принцесса с важным видом сказала графине, что к художникам следует относиться с уважением. Их создает Господь, а королей — всего лишь люди.

Серьезная девушка. Мне казалось, что у нее было довольно грустное детство. Будучи сиротой, она переходила от одних родственников к другим, вынужденным считаться с нею лишь благодаря ее титулу…

После каждого сеанса она смотрела на портрет. Мне было приятно, что он ей нравится.

— Мой нос кажется на несколько дюймов укороченным, — комментировала она.

— Если бы это было так, его бы тут вовсе не было. На таком крошечном портрете ничтожная доля дюйма определяет, какой у вас будет нос — крючком, курносый или еще какой…

— Вы такая талантливая! Мое изображение гораздо привлекательнее, чем я есть на самом деле.

— Я так вижу. Вас очень украшает улыбка.

— Вот почему вы все время заставляете меня улыбаться.

— Я хочу, чтобы вы улыбались на портрете, но ваша улыбка мне нравится независимо от этого. Так что я хотела бы, чтобы вы почаще улыбались. Даже если бы я не писала ваш портрет.

Принцесса не говорила, что ей нравятся сеансы позирования, но это было ясно и без слов. Она больше не пропустила ни одного, а однажды даже сказала:

— Мадемуазель Коллисон, я вас очень прошу, не торопитесь заканчивать эту миниатюру.

Она хотела знать, что я намерена делать после завершения работы. Я сказала, что вначале поеду домой. Описала ей Коллисон-Хаус и его окрестности. Она слушала с живым интересом.

— Но вы же вернетесь во Францию?

— У меня здесь есть несколько заказов.

— И выйдете замуж за Бертрана де Мортимера.

— В будущем.

— Везет вам. Хотела бы я выйти замуж за Бертрана де Мортимера.

— Вы же его не знаете.

— Знаю. Я с ним несколько раз встречалась. Он красивый, обходительный… и добрый. Наверное, вы влюблены друг в друга.

— Полагаю, это достаточно веская причина для замужества.

— Вам не грозит брак по расчету.

— У меня нет громких титулов, а он, насколько я знаю, не слишком богат.

— Счастливые люди!

Принцесса вздохнула и снова погрустнела.

На следующий день она пришла на сеанс в крайне возбужденном состоянии.

— Я все расскажу сразу, — заявила она. — Нас пригласили на fкte champкtre. Вы знаете, что это такое?

— Моего знания французского языка достаточно, чтобы догадаться.

— Как это звучит по-английски?

— Ну… вылазка… пикник.

— Пикник. Мне это нравится. Пикник. — Она повторила это слово еще раз и засмеялась. — Но fкte champкtre звучит намного красивее.

— Согласна. Но расскажите мне об этом пикнике, на который вас пригласили.

— Это будет возле дома семьи Л’Эстранж, в их саду. Нас пригласила Иветта Л’Эстранж. У них очаровательный дом неподалеку от Сен-Клу. Они устраивают такой праздник каждый год. В саду ставят столы… еще там есть река, можно кататься на лодках и смотреть на лебедей. Это очаровательно. Иветта Л’Эстранж приглашает на этот… как вы сказали?.. пикник… самых лучших музыкантов.

— Вы приятно проведете время.

— И вы тоже.

— Я?

— Когда я сказала нас, то не имела в виду графиню. Нас с вами. Всем не терпится познакомиться со знаменитой художницей. О вас говорит весь Париж.

— Я вам не верю.

— Вы хотите сказать, что я лгу, мадемуазель? Позвольте сообщить вам, что барон так доволен миниатюрой, которую вы для него написали, что всем о ней рассказывает. И очень многие теперь сгорают от желания познакомиться с вами.

Я была потрясена. И не знала, следует ли мне радоваться или огорчаться. Пока я не доказала, на что способна, не нужно жаждать шумной славы. Миниатюра барона была подлинным успехом, но хотелось убедиться, что я способна повторить его. Желательно, чтобы известность возрастала постепенно. В то же время слышать восторженные похвалы было чрезвычайно лестно.

— Что вы наденете? — пожелала знать принцесса. — У вас ведь наверняка нет с собой специального платья дляfкte champкtre.

Я согласилась с тем, что, видимо, нет, и она сказала, что ее портниха могла бы за один день сшить для меня подходящее платье. Оно должно быть достаточно простым… как того требовал данный случай.

— Что-то вроде Марии-Антуанетты в роли пастушки, — заметила я.

— Похоже, вы неплохо знаете нашу историю. Гораздо лучше, чем я.

— Возможно, она еще заинтересует вас и вы захотите знать больше.

— Но я знаю совершенно точно, какое вам нужно платье. Муслиновое, в цветочек… вам пойдет зеленый цвет… и белая соломенная шляпа с зелеными лентами.

Она оказалась верна своему слову, и на следующее утро платье было готово. Правда, оно было сшито не из муслина, а из тонкого хлопка, по которому были рассыпаны не цветочки, а маленькие зеленые колокольчики. Но это не имело значения. Было очень трогательно наблюдать, какие усилия принцесса прилагает к тому, чтобы на fкte champкtre я выглядела, как положено.

Мы поехали в одном экипаже. В ней чувствовалась какая-то бесшабашность, которая меня несколько озадачивала. Какой же она еще ребенок, думала я, если подобное развлечение способно вытеснить из ее сознания все горькие мысли о предстоящем замужестве. Было ясно, что она умеет жить сегодняшним днем, и это меня только радовало.

Погода была теплой и солнечной. Меня сердечно приветствовала Иветта Л’Эстранж, красивая молодая женщина, намного моложе своего мужа. Еще там был ее пасынок Арман, лет, наверное, двадцати.

Ко мне подходили разные люди, говорившие о том, что им хорошо известно, какой замечательный портрет я написала для барона де Сентевилля. Им также не терпелось взглянуть на портрет, над которым я работала сейчас.

Все это очень приятно.

В саду были расставлены столы, и слуги уже начинали сервировать их. Легкий ветерок играл белыми скатертями. Из больших корзин извлекались котлеты, холодная оленина, цыплята, пирожки и сладости. В бокалах искрилось вино.

И тут меня подстерег сюрприз.

За спиной кто-то произнес:

— Быть может, сядем рядом?

Я резко обернулась. Мне улыбался Бертран.

Он взял мои руки и крепко сжал их. Затем поцеловал меня в каждую щеку.

— Кейт, — произнес он, — как же я рад вас видеть!

— А вы…

— Знал ли я, что вы будете здесь? — Он кивнул. — Иветта Л’Эстранж — близкая подруга моей матери. Она тоже здесь. С моим отцом и сестрой. Они очень хотят познакомиться с вами, только не могут понять, что во мне могла найти такая знаменитая леди.

— Знаменитая! — воскликнула я. — Да ведь это только после того, как… — Я запнулась, не желая упоминать барона в такой день. Ведь он предназначался исключительно для веселья.

Погода была просто идеальной. Солнце пригревало, но не палило. Элегантные мужчины и женщины… они все были такими красивыми, и так милы со мной. Прекрасный день.

Меня очень тепло приняла семья Мортимеров. Только теперь стало ясно, что я действительно хочу этого замужества. Я впервые в полной мере ощутила такую уверенность. Прежде казалось, что я попросту поддалась влиянию свежих впечатлений и приняла симпатию за любовь. К тому же все вокруг коренным образом отличалось от того, к чему я привыкла с детства, потому была ошеломлена, ослеплена, сбита с толку обычаями другой страны и людьми, ничуть не похожими на тех, которые окружали меня в Фаррингдоне. Но сейчас я почувствовала себя здесь как дома, и это ощущение подарила мне семья Бертрана.

Я долго беседовала с его матерью, которая сказала, что хорошо понимает мое нежелание спешить со свадьбой. Она объясняла это и нетерпеливому Бертрану.

— Все случилось очень быстро, моя дорогая. Вас просто закружил водоворот событий. Поезжайте домой и расскажите там обо всем… и тогда, на большом расстоянии, поймете, насколько все это соответствует вашим представлениям о супружеском счастье, — сказала она.

Я была в восторге от нее. Мне несказанно понравились отец и сестра Бертрана. Они держались так естественно и непринужденно, хотя были чрезвычайно элегантны. Среди них я чувствовала себя счастливой.

— Вы должны привезти к нам в гости своего отца, — сказал отец Бертрана. — Наши семьи должны познакомиться и породниться.

— Мне это кажется великолепной идеей, — ответила я.

Здесь уже накапливались новые заказы, но прежде всего я хотела съездить домой, потому что меня тревожили мысли об отце.

Мать Бертрана горячо одобрила это стремление.

День был безоблачным и наполнял душу ликованием. Казалось, я знаю, какое будущее меня ожидает, и была счастлива. Почти.

Но ближе к вечеру произошли события, немного встревожившие меня. Мы с Бертраном решили взять лодку, чтобы прокатиться вниз по реке. Я расположилась на корме в тени зонтика, а Бертран сел на весла. Он весело улыбался и говорил о нашей будущей совместной жизни. Постепенно мы перешли на «ты».

— Мы будем небогаты, — произнес он с мягкой улыбкой. — Но ты будешь продолжать заниматься живописью и заработаешь много денег.

— Надеюсь, у меня получится.

— Однако ты будешь это делать не ради денег, а из любви к искусству, верно? Кейт, я хочу, чтобы ты была счастлива, поэтому никогда не встану между тобой и искусством. Одна из комнат в Мортимере будет твоей студией.

— Великолепно.

Поистине замечательный день.

— Ты объяснишь, как там все должно быть, когда приедешь погостить к нам. Мама сказала, что ты пообещала приехать… вместе с отцом. Быть может, тогда мы обо всем подробно и поговорим.

— О студии?

— О нашей свадьбе. И о студии тоже.

— Хорошо бы найти похожую на «солнечную» комнату в Сентевилле.

Это было бестактно. Я бросила зловещую тень на идеальный во всех отношениях день. Мне не следовало упоминать Сентевилль.

Бертран нахмурился, и я увидела в его глазах гнев. Сжав кулаки, он произнес:

— Я хотел бы его убить.

— Не думай о нем… в такой чудесный день.

Но Бертран не мог не думать.

— Если бы ты только видела! Он сидел и улыбался. «Я хочу пристроить ее, — говорил он. — Я люблю Николь. Тебе она тоже нравится. Ты от этого только выиграешь…» Я не верил своим ушам.

— Забудь, — мягко проговорила я. — Все это уже в прошлом. Ты ему ясно дал понять, что такое предложение попросту подло и низко.

— Я думал, он меня убьет. Ему ведь нечасто приходится с таким сталкиваться. Я сказал: «Оставь себе своих использованных любовниц. Я не прикоснусь ни к одной женщине, побывавшей в твоей постели. Меня будет тошнить от одного ее вида. Я постоянно буду представлять ее вместе с тобой…»

— Забудь, — взмолилась я. — С этим навсегда покончено.

Но Бертран не мог остановиться.

— Он сказал: «Не будь глупцом и женись на моей любовнице. Это сделает тебя человеком». И тут я будто сошел с ума. Я кричал: «Никогда, никогда, никогда…» А потом ушел. Думаю, с ним еще никто так не разговаривал.

— Ты сказал все, что должен был сказать. А теперь забудем о нем. Тебе незачем с ним встречаться, ты больше никогда его не увидишь. Он может попытаться навредить тебе. Но как? Финансово? Ерунда. Нам не нужны его деньги. Я буду писать миниатюры. Нас ждет прекрасная жизнь.

Он улыбнулся мне и продолжил грести, но уже молча.

День утратил свое очарование.

Второе происшествие касалось принцессы.

Я увидела ее, когда она выходила из рощицы на берегу реки, держа за руку Армана Л’Эстранжа. Раскрасневшаяся и безмерно счастливая. Она держалась так, будто бросала вызов всему миру, при этом давая понять, что ей нет до него никакого дела. На какое-то мгновение мне стало страшно, но потом я сказала себе: она всего лишь дитя.

На обратном пути мы молчали. Проехали Булонский лес, миновали Триумфальную арку, и я думала о том, как прекрасен этот город даже в глубоких сумерках. Наконец мы приблизились к особняку на улице Фобур Сент-Оноре.

Принцесса нарушила молчание.

— Какой волнующий день! Мне кажется, для нас обеих. Теперь все решено. Вам суждено стать мадам де Мортимер. Что же касается меня… кто знает?

Она была так счастлива. Я не собиралась дважды за один день совершать одну и ту же ошибку, упомянув барона.

* * *

На следующий день после fкte champкtre принцесса чувствовала себя плохо. Она была бледной, вялой и угрюмой. Бедная девочка, думала я. Ее так тревожит грядущее замужество, и никак не удается забыть о том, что оно неотвратимо приближается. Сейчас она никак не походила на хорошенькую девушку, которая начинала проявляться на миниатюре. Мари-Клод не была красавицей, черты ее лица неправильны, а нижняя часть его казалась тяжеловатой. Только радость делала ее привлекательной, и когда я вспоминала о лучащейся счастьем девушке на fкte champкtre, она и близко не напоминала эту бледную тень в углу громадной кровати.

Мари-Клод не выходила из своей комнаты, так что сеансы пришлось отменить.

Однако она просила меня посидеть с ней, что я с радостью делала. Временами казалось, что она готова довериться мне, но я не подталкивала ее к этому, зная, что разговор пойдет прежде всего о страхах, связанных с грядущим замужеством, а тут я ничем не могла помочь. Продолжать утверждать, что браки по расчету зачастую оказываются счастливыми, было чересчур банально. Я пыталась поставить себя на ее место. В подобной ситуации следовало бы активно действовать, но разве я имела право подстрекать к бунту эту беспомощную маленькую принцессу?

Я беседовала с ней на разные темы, рассказывала о своем доме, о жизни, которую мы вели в Фаррингдоне, и подчас мне удавалось вызвать улыбку на ее губах.

После обеда я обычно отправлялась на прогулку. Париж все больше очаровывал меня. Я наслаждалась общением с этим сказочным городом. Мари-Клод считала меня отчаянной авантюристкой, так как сама она выходила из дому только в сопровождении компаньонки. Я чувствовала себя свободной и независимой, хотя и выполняла чьи-то там заказы… Если задуматься, то барон ведь очень много для меня сделал. Он не только признал мой талант, но помог стать на ноги, а посему, конечно же, заслуживал моей благодарности.

Я осознавала то, что слишком много думаю о нем. Он вторгся даже в очаровательный день пикника и бросил на него уродливую тень. Из-за него страдала бедняжка Мари-Клод. Я была уверена, что причиной ее болезни являются мрачные предчувствия и тревоги. Однако ее нездоровье предоставило мне возможность ближе познакомиться с Парижем, поскольку продлевало мое пребывание в этом городе. Я об этом не сожалела еще и потому, что меня немного беспокоила миниатюра. Она должна быть ничуть не хуже той, что я написала для барона. К моему удивлению, его портрет дался мне легче, чем эта работа, которая представлялась мне поначалу гораздо более простой…

Каждый день я выходила из дому ровно в два часа и отправлялась по намеченному маршруту. Елисейские Поля, Лувр, а затем Люксембургский сад. Самое сильное впечатление произвел на меня собор Парижской Богоматери. Войдя туда впервые, я испытала сильнейшее волнение. Там царил загадочный мрак и пахло ладаном. Было понятно, что для более детального знакомства со знаменитым собором мне придется возвращаться сюда снова и снова, пока существует такая возможность. Все, что я когда-либо слышала об этом месте, заполнило до отказа мое сознание. Я вспомнила, что наш отечественный Генрих Шестой был коронован здесь в качестве короля Франции более четырехсот лет назад. Позже Генрих Наваррский венчался здесь с Маргаритой Валуа, причем у самого входа, а не у алтаря, потому что как гугеноту ему не было позволено войти внутрь. Сразу после этой свадьбы разразилась страшная Варфоломеевская ночь[14]. Двадцать лет спустя, когда тот же Генрих занял город, он заявил, что это событие вполне стоит мессы.

Меня пленили омерзительные химеры, и я долго разглядывала то одну, то другую, пытаясь понять, почему такое священное место было решено украсить этими зловещими фигурами. Хотя слово «украсить» здесь было неуместно. Их лица как будто явились из самых жутких кошмаров. Я спрашивала себя, смогу ли когда-нибудь их забыть. Что хотел показать нам их автор? Коварство… да, оно тут явно присутствовало… жестокость, похоть, алчность… все семь смертных грехов. Но прежде всего эти лица излучали какой-то сатанинский цинизм.

Я долго смотрела на них, и вдруг одна из химер, самая зловещая из всех, пошевелилась. Ее черты изменились, и на мгновение показалось, что на меня смотрит барон. Он был похож на демона. Как он себя назвал? Демон-искуситель? Демонический любовник? Любовник! Да разве может он любить кого-нибудь, кроме себя самого? Я не могла оторвать глаз от этой химеры. А жестокое каменное лицо приняло прежний облик и как будто насмехалось надо мной…

Я должна изгнать этого человека из своих мыслей.

Время пролетело незаметно, и на обратном пути я была вынуждена остановить фиакр. Кучер внимательно выслушал мои указания, коснулся рукой своей белой шляпы, и мы тронулись в путь.

После этого я взяла себе за правило пользоваться услугами наемных экипажей. Да, в этом случае я могу бродить, где захочу, задерживаться сколь угодно долго, а затем останавливать фиакр и возвращаться домой ко времени, которое я сама себе назначала.

Принцесса всегда с большим интересом выслушивала рассказы о моих экскурсиях. Думаю, она начинала смотреть на Париж совсем другими глазами.

Я рассказала о том, что была в соборе, и о том, как он меня потряс. На следующий день я собиралась отправиться туда же.

— Это довольно далеко.

— Я люблю ходить, а на обратном пути могу взять фиакр.

— Вы счастливица, мадемуазель Кейт. Как это, должно быть, чудесно — быть свободной.

Я с грустью посмотрела на нее. Болезнь — всего лишь попытка оттянуть время. Она не хотела, чтобы миниатюра была окончена, а здесь, в постели, искала убежища от неотвратимо надвигающегося будущего.

На следующий день, когда я пообедала и, как обычно, в два часа собралась на прогулку, принцесса спросила, пойду ли я в Нотр-Дам, и если да, то не смогу ли заглянуть в лавку модистки неподалеку от собора и передать ей записку. Речь шла о шляпке, которую она хотела там заказать.

Я отправилась в собор, на этот раз прихватив с собой альбом. Некоторое время я провела внутри, делая беглые наброски. Однако единственным, что мне по-настоящему хотелось рисовать, были химеры. Я набросала некоторые из них по памяти, но почему-то обнаружила, что в каждой из них было нечто от барона.

Выйдя из собора, я разыскала лавку модистки. Отдав записку, села в свободный фиакр и вернулась домой.

Когда я вошла к Мари-Клод, чтобы сообщить ей о выполненном поручении, мне показалось, она выглядит несколько лучше.

— Я хочу, чтобы вы еще раз зашли туда завтра и убедились, что модистка действительно сможет выполнить мой заказ, — попросила она.

На следующий день я повторила визит в лавку, где мне сообщили, что все еще ожидают нужную ткань.

Я вернулась назад. Мне очень нравилось ехать по улицам, которые уже казались знакомыми едва ли не с детства. Дома, беседуя с Мари-Клод, я почувствовала, что, как и она, хочу продлить на неопределенный срок работу над этой миниатюрой. Возможно, подобно ей, я страшилась будущего, и именно это делало настоящее столь притягательным. Я по-прежнему сомневалась в правильности своего решения связать свою жизнь с человеком, которого знала совсем мало, к тому же с иностранцем. Общение с Мари-Клод заставило меня задуматься о возможных подводных камнях, подстерегающих меня в браке. Не слишком ли поспешно я окунулась в отношения с Бертраном? Не послужило ли тому причиной волнующее чувство новизны? Не лучше ли будет поехать домой, к отцу, и там хорошенько обо всем поразмыслить?

Каждый день я задавала принцессе один и тот же вопрос:

— Вы готовы возобновить сеансы?

— Завтра, — неизменно отвечала она.

Но на следующий день опять звучало:

— Нет, не готова… может быть, завтра.

Я нанесла уже несколько визитов в лавку модистки.

— Мне так хочется, чтобы все было изготовлено именно так, как я хочу, — говорила Мари-Клод. — Для меня это очень, очень важно. Так вы еще собираетесь в Нотр-Дам?

— Меня интересуют прилегающие к собору кварталы. Но… я в любом случае могу зайти в ту лавку.

— Спасибо. Но не ходите в эти узкие улочки неподалеку от собора. Там есть квартал, где раньше изготавливали краски… и еще улица, где живут женщины… улица Проституток. Я вас очень прошу, мадемуазель Кейт, будьте осторожны и не ходите туда. На вас могут напасть, ограбить… Вы даже представить себе не можете, какие гадкие бывают люди.

Я заверила ее, что очень даже могу.

— Все же избегайте узких улиц. Император расширил многие из них, но еще осталось достаточно зловещих мест. И не заблудитесь, пожалуйста.

— Не беспокойтесь. Если у меня возникнут проблемы, я возьму фиакр.

— Кучера вежливы?

— В меру. Некоторые, правда, делают вид, что не понимают меня. Полагаю, причина в моем произношении. Иногда мне приходится по нескольку раз повторять «Фобур Сент-Оноре», но хоть убейте, я не вижу разницы между своим и кучерским произношением.

— Они видят, что вы иностранка, и, возможно, догадываются, что к тому же еще и англичанка.

— Двойное преступление, — рассмеялась я. — Ничего, я не боюсь кучеров. Они мне даже нравятся. Хотя в своих синих ливреях и белых шляпах все кажутся на одно лицо.

— Не забудьте зайти к модистке.

Я выполнила поручение. Именно тогда и произошло это странное, повергшее меня в ужас событие.

В лавке меня наконец-то ждали хорошие новости. Поступили новые ткани, и мадам вручила мне записку с подробным описанием всего, что у них есть. Они приступят к работе, как только принцесса даст на это свое согласие.

Я вышла на улицу. День был жарким, но не солнечным, и в воздухе зависла легкая дымка. Иногда в поисках экипажа мне приходилось пройти некоторое расстояние, но на этот раз мой взгляд сразу упал на проезжающий мимо фиакр. Он остановился возле меня, я подошла и назвала кучеру адрес. Сегодня меня поняли сразу же.

Я поудобнее устроилась на сиденье, довольная тем, что мои походы к модистке наконец-то принесли какие-то плоды. Впрочем, было не совсем понятно, почему принцесса обменивалась записками с модисткой, вместо того чтобы пригласить ее к себе, как это всегда делается… Очень странно.

Надо будет спросить ее… Я была настолько поглощена своими ежедневными странствиями, изучением города в целом и этого неповторимого собора в частности, что мне и в голову не пришло раньше задаться этим вопросом. Мари-Клод была весьма необычной девушкой, склонной драматизировать все, вплоть до заказа шляпки.

Я подняла голову. Улица, по которой мы проезжали, была мне незнакома. Возможно, мы сейчас выедем на один из бульваров…

Этого не произошло. Казалось, мы движемся довольно быстро.

— Вы правильно меня поняли? — окликнула я кучера. — Мне нужно на улицу Фобур Сент-Оноре!

Он слегка повернул голову и ответил:

— Мы срезаем, едем более коротким путем!

Я откинулась на спинку сиденья.

Срезаем! Но где же мы все-таки находимся?

Пять минут спустя я уже встревожилась не на шутку.

— Вы везете меня вовсе не на Сент-Оноре! — крикнула я.

На этот раз он не оглянулся, а лишь кивнул.

И тут я вспомнила предостережения Мари-Клод. Они и в самом деле любят морочить голову иностранцам. Кучер собирается сделать вид, будто неправильно меня понял, завезти куда-нибудь подальше и потребовать несуразную плату за проезд.

— Остановитесь! — закричала я. — Я хочу с вами поговорить!

Но он не остановился, а лишь хлестнул лошадей. Теперь мы мчались с бешеной скоростью, и мне стало страшно. Куда он меня везет… и для чего?

Я выглянула в окно. Совершенно незнакомый район. Было понятно лишь одно: он везет меня прочь от центра города.

Мои ладони взмокли. Что все это означает? Каковы его мотивы? Он собирается напасть на меня? Я представила себе, как он загоняет экипаж в какой-нибудь каретный сарай… Возможно, чтобы убить меня. Но почему? На мне почти не было украшений, я не выглядела особенно богатой. Тогда почему?

Нужно что-то предпринять. Мы все еще находились в людной местности и проезжали по улицам с многочисленными магазинами по обеим сторонам. Нужно попытаться привлечь внимание прохожих. Нельзя допустить, чтобы меня увезли за город.

Я принялась стучать в окно, но в мою сторону никто и не взглянул. Видимо, уличный гам надежно заглушал мой отчаянный стук.

Не сбавляя скорости, экипаж повернул вправо. Дорогу впереди загораживало скопление фиакров и частных карет. Мой загадочный кучер вынужден был замедлить ход.

Сейчас, сказала я себе. Сейчас. Другого шанса может и не быть.

Я открыла дверцу и выпрыгнула на дорогу. Кто-то закричал на меня. Должно быть, возница наезжающего сзади экипажа. Не оглядываясь, я ринулась вперед под самым носом у лошади и оказалась на тротуаре. Затем бросилась бежать.

Через некоторое время остановилась и огляделась. Улица была мне незнакома, но заполнена народом. За столиками возле кафе сидели люди, прихлебывая кофе или аперитивы. Мимо меня проходили нарядные мужчины и женщины, пробегали молоденькие девушки со шляпными картонками в руках. Я поискала глазами фиакр. Теперь мне всегда будет страшно садиться в наемный экипаж, но сейчас не было другого выхода. И вообще, с какой стати я должна их бояться? Прежде у меня не было с ними никаких проблем.

Прохожие с любопытством поглядывали в мою сторону и отводили глаза. Должно быть, они принимали меня за туристку, осматривающую город.

Я двинулась вперед. Казалось, позади осталось много миль, но я всегда хорошо ориентировалась в пространстве и сейчас была уверена, что иду в нужном направлении. Примерно через час впереди замаячили знакомые башни собора Нотр-Дам.

Теперь я точно знала, где нахожусь.

Нужно нанять фиакр. Возвращаться домой пешком не было уже ни сил, ни времени. Вокруг множество экипажей. Но нет ли здесь этого сумасшедшего кучера? Что, если он тоже вернулся и собирается повторить попытку похищения?

Что ж, придется рискнуть.

Я махнула рукой проезжающему мимо кучеру фиакра и вздохнула с облегчением. В отличие от предыдущего, молодого безусого брюнета, этот кучер оказался седеющим мужчиной средних лет с пышными усами. Я спросила, может ли он отвезти меня на Фобур Сент-Оноре.

— Ну, конечно, мадемуазель, — с улыбкой ответил он, и вскоре колеса фиакра уже тарахтели по знакомым улицам.

Я поспешно вошла в дом. Жуткое приключение осталось позади…

* * *

Вспомнив о записке, которую нужно было передать принцессе, я поднялась в ее комнату.

— Вы принесли… — начала она и осеклась. Затем продолжила: — Мадемуазель Коллисон… Кейт… что случилось? У вас такой вид, будто вы встретили привидение.

— Приключение.

Она уже вскрывала конверт.

Пробежав глазами письмо, принцесса вопрошающе посмотрела на меня.

— Кейт, что случилось?

— Выйдя из лавки модистки, я наняла фиакр. Обычный фиакр, каких множество. Кучер выглядел, как и все остальные кучера в их синих ливреях и белых шляпах. Но потом заметила, что мы едем совсем не туда. На мой вопрос он ответил, что эта дорога короче. Но вскоре… я сообразила, что он везет меня совсем в другое место.

— Почему?

— Понятия не имею. Заметив, что я начала тревожиться, он поехал очень быстро. Видимо, он поджидал меня… со своим фиакром… возле лавки модистки. Похититель все погонял лошадей… Слава Богу, мы угодили в скопление экипажей и я смогла выпрыгнуть… Иначе…

— Иначе — что?

— В голову приходит только то, что он собирался меня ограбить… может быть, даже убить…

— О нет!

— С другой стороны, если бы это было ограбление, он бы выбрал кого-нибудь другого. На мне ведь не было ничего такого, что могло бы послужить приманкой для грабителя.

Она взглянула на письмо, которое держала в руке. Затем медленно произнесла:

— Понятно. У вас было вот это. Барон. Он все знает. То был один из его людей. Он хотел заполучить это письмо.

— О чем это вы? — удивилась я.

— Письмо не имеет никакого отношения к шляпкам. Я использую лавку модистки как почту.

— От кого это письмо?

Принцесса помедлила, потом все же произнесла:

— От Армана Л’Эстранжа.

— Так, значит, все это время вы переписывались с ним, а я исполняла роль курьера?

Она кивнула.

— Я договорилась с модисткой, и пока все шло хорошо…

— Понятно, — медленно произнесла я.

— Ничего вам не понятно. Я влюблена в Армана. И это усугубляет ситуацию. Мы — любовники, Кейт. Настоящие любовники. Я хочу сказать, что между нами уже было абсолютно все, что происходит между мужчиной и женщиной.

— Вот оно что…

— Вас это шокирует. Вы строите из себя прогрессивную леди, но все же это шокирует вас. Я люблю Армана, а он любит меня.

— Быть может, вы могли бы пожениться. Еще не поздно.

— На мне решил жениться барон.

— Для этого необходимо согласие и второй стороны.

— Этого никто не допустит. И Арман в том числе. Барон может погубить его. Но это не мешает нам… заниматься любовью… когда удается встретиться.

— Но вы такая юная.

— Достаточно взрослая. Мне скоро восемнадцать. Это началось больше года назад. Не думайте, что на fкte champкtre был первый сеанс грехопадения.

Я изо всех сил пыталась понять, что все это значит, но ввиду того, что все еще не пришла в себя после пережитого шока, едва ли была способна мыслить совершенно здраво. Мне было жаль эту бедную девочку. Она и в самом деле была до смерти напугана.

Принцесса заговорила, и ее голос срывался от страха.

— Он знает. Он обо всем узнал. Он понял, что вы ходите в лавку модистки за моими письмами, поэтому и устроил это похищение. Вас должны были куда-то доставить и отнять письмо.

— Звучит слишком дико.

— Только не для него. Барон способен на все. Он следил за мной. Быть может, до него дошли слухи о нас с Арманом. Люди любят поболтать, а он умеет заставить их разговориться. И выследил меня. Вот почему была устроена эта засада. Слава Богу, вам удалось бежать. Если бы это письмо попало ему в руки…

Я ей поверила, потому что и сама была слишком потрясена происшедшим. Я думала о том, как отчаянно Мари-Клод экспериментирует с любовью. Она еще так юна, ее детство было таким одиноким. И то, что этого полуребенка принуждают к браку с таким чудовищем, казалось мне бесчеловечным.

Я попыталась утешить ее.

— Моя дорогая принцесса, если бы он знал, что в лавке модистки находится подобное письмо, ему было бы вполне достаточно войти туда и потребовать его. Модистка не посмела бы ему перечить.

— Нет, Кейт, это было бы совсем не похоже на него. Он хотел похитить вас, отнять письмо, но обставить дело так, будто это было простое ограбление. Он постарался бы скрыть от меня то, что ему известно, но при этом изобрел бы какой-нибудь изощренный, дьявольский способ мести. Он решил жениться на мне только ради королевского происхождения. Именно для этого я ему и нужна… вынашивать его детей… и только это…

Она взглянула на письмо и поцеловала его.

— Представляете, как он был бы взбешен, узнав, что мы с Арманом любовники?

— Я бы назвала это естественной реакцией.

— А то, что я не девственница?

— Его тоже нельзя назвать девственником. Почему бы вам не рассказать ему обо всем, что произошло? О том, что вы любите Армана. Попросите освободить вас.

— Вы сошли с ума? Что тогда с нами будет? Это всех погубит. Л’Эстранжам придет конец. Он умеет мстить.

— Неужели барон действительно так коварен?

— Еще бы. И они еще хотят, чтобы я вышла за него замуж!

— Мне кажется, вы ошибаетесь насчет фиакра. Скорее всего, это была попытка ограбления. А возможно, кучер просто хотел заставить меня заплатить кучу денег. То обстоятельство, что я иностранка, позволило бы ему заявить, что он неправильно меня понял.

— Это был барон, — уверенно произнесла принцесса. — И я это знаю совершенно точно.

Я вернулась в свою комнату, до глубины души потрясенная не только тем, что пришлось пережить мне самой, но и тем, что поведала принцесса.

* * *

К концу следующей недели портрет был готов. Для меня эта неделя выдалась весьма напряженной. На прогулках я теперь не отходила далеко от дома, чтобы избежать необходимости на обратном пути брать фиакр. У меня выработалось стойкое отвращение к наемным экипажам.

После своей исповеди принцесса заметно повеселела. Казалось, она весьма довольна собой и, более того, отныне держалась даже с некоторым вызовом. В ней чувствовалась утрата невинности, которая, как я позже поняла, довольно явственно прослеживается в юных девушках, получивших добрачный сексуальный опыт.

Я спрашивала себя, какой будет ее супружеская жизнь и что предпримет барон, когда обнаружит, что у его невесты до свадьбы был любовник.

Мне не хотелось углубляться в эти размышления. Их союз и без того представлялся достаточно несчастливым. Но меня это не касалось. Я была всего лишь художником, которому заказали миниатюрные портреты жениха и невесты.

Постепенно я приходила в себя после пережитого испуга. Теперь, по прошествии некоторого времени, случай с фиакром уже не казался таким страшным. Если бы я не убежала, меня могли ограбить, после чего пришлось бы самостоятельно искать обратную дорогу. Неприятно, конечно, но… А возможно, кучер рассчитывал на чрезмерную оплату. Так или иначе, сейчас это происшествие виделось скорее досадным, чем зловещим.

Готовая миниатюра была прелестна. Она уступала портрету барона глубиной исследования человеческой натуры, но в ней присутствовали непередаваемые очарование и изящество. Теперь миниатюру необходимо было доставить в Сентевилль, чтобы ювелир оправил ее в золото.

Я получила письмо от барона. Оно было написано на безупречном английском, и я спросила себя, написал ли он его сам или это была работа секретаря. Впрочем, какая разница…


Дорогая мадемуазель

Коллисон!

Мне не терпится взглянуть на миниатюру. Мадам графиня утверждает, что она прекрасна. Иного я от Вас и не ожидал. Я мог бы прислать за ней кого-нибудь, но мне было бы несказанно приятно, если бы Вы привезли ее сами. Во-первых, я хотел бы немедленно сообщить Вам свое мнение о ней, а кроме того, существует еще вопрос оплаты. Более того, мне неприятна сама мысль о том, что эту драгоценную миниатюру будут касаться руки человека, не способного оценить ее по достоинству.

Вы были так добры, что согласились исполнить этот заказ, и Ваша работа доставила мне много радости. Могу ли я злоупотребить Вашей добротой и попросить об этой последней небольшой услуге?

Ваш покорный слуга,

Ролло де Сентевилль.


Это был непредвиденный поворот. Я ведь планировала через несколько дней отправиться на побережье, а затем — домой.

Мне было известно, что отец добрался благополучно и что он гордится моим успехом. Он считал, что вскоре мое имя будет звучать во всех парижских салонах… а признание в Англии тоже не заставит себя долго ждать.

Если я отправлюсь в Сентевилль, поездку домой придется отложить. Я говорила себе, что эта просьба крайне неприятна, но это было не совсем так. На самом деле мне хотелось еще раз побывать в Сентевилле. И даже повидать барона, поскольку была интересна его реакция на мою новую работу. Я знала, что могу быть уверена в его искренности, и была бы счастлива, если бы она ему понравилась, потому что, невзирая на все негативные качества, он был истинным ценителем искусства.

Это на целую неделю задерживало меня во Франции, но я решила, что должна выполнить его просьбу. Он так много для меня сделал. Нужно оказать ему эту небольшую услугу.

Я написала отцу, что задерживаюсь. В письме упомянула, что уже закончила миниатюру принцессы и что довольна своей работой, а также надеялась на одобрительную оценку барона. Я объяснила отцу, что барон попросил привезти ему миниатюру и что именно это является причиной моей задержки.

«Он обещал заплатить, — писала я, — что очень важно. Некоторые люди считают своевременную оплату счетов буржуазным предрассудком, а, как тебе хорошо известно, иногда и вовсе забывают это сделать. Было бы неплохо поскорее получить деньги, и если ему понравится портрет, можно будет считать, что моя карьера и в самом деле началась».

Принцесса была в восторге от миниатюры.

— Я здесь намного красивее, чем в жизни, — заявила она.

— Нет, — ответила я. — Просто я изобразила вас с лучшей стороны.

Она пылко поцеловала меня.

— Жаль, что мы расстаемся, — искренне проговорила она. — Мне было хорошо с вами. А теперь вы знаете все мои тайны.

— Я сохраню их.

— Молитесь за меня, Кейт. Молитесь за меня в мою брачную ночь.

Я положила руки ей на плечи и сказала:

— Не бойтесь. Если вы и сделали неверный шаг, то не забывайте, что он совершил неизмеримо больше неблаговидных поступков… и они с лихвой перевешивают все ваши ошибки.

— Вы меня успокоили. Надеюсь, мы еще встретимся.

Я покинула улицу Фобур Сент-Оноре, а с ней и Париж, который успела полюбить.

День уже клонился к вечеру, когда я села в руанский поезд.

Похоть

В Руане мне еще предстояла пересадка на пригородный поезд, который должен был доставить меня в Сентевилль.

Сойдя на перрон, я увидела человека в ливрее Сентевилля. Он учтиво поклонился и произнес:

— Если не ошибаюсь, мадемуазель Коллисон?

— Вы не ошибаетесь.

— На пригородной ветке какая-то поломка, и сегодня вечером поездов на Сентевилль уже не будет. Меня прислали из замка, чтобы я вас туда доставил. Портрет при вас?

— При мне.

— Хорошо. Я провожу вас к карете.

Он повернулся и зашагал к экипажу. Я последовала за ним. Расположившись на сиденье, подумала о том, что теперь, видимо, всю жизнь буду испытывать нервную дрожь, охватывавшую меня в любого рода экипажах.

Уж теперь-то она совершенно неуместна, говорила я себе по дороге в Сентевилль, хозяин которого проявил столь трогательную заботу, прислав за мной карету в отсутствие поездов.

Мы быстро миновали улицы города и выехали в поле. Начинало темнеть.

— Отсюда далеко до замка? — поинтересовалась я.

— Я быстро домчу вас, мадемуазель. Мы будем на месте уже через час или чуть больше. Правда, дороги нынче разбиты. Все из-за этих дождей.

— А на железной дороге часто возникают поломки?

— На пригородной ветке довольно часто. Не то что на парижской линии.

— Ясно.

Мы были в пути уже около получаса, когда карета внезапно дернулась и остановилась.

Возница сошел на землю и принялся стучать кнутовищем по колесам. Я пыталась сквозь стекло рассмотреть, что происходит снаружи, но отсюда мало что было видно. Чуть позже должен взойти месяц, но он еще даже не появился над горизонтом, и было еще недостаточно темно, чтобы засверкали звезды.

Возница подошел к окну кареты. Вид у него был обеспокоенный.

— Мы застряли в колее, — сообщил он. — Мне не нравится, как выглядит правое переднее колесо.

— Где мы?

— Я хорошо знаю эти места. До замка около пяти миль.

— Пять миль? Это совсем недалеко.

— Тут рядом лесок… охотничьи угодья барона. И еще дом. Вы могли бы там обождать, пока я схожу за колесным мастером.

— Так, значит, деревня недалеко?

— Совсем рядом. Я знаю эти места как свои пять пальцев. Не стоит беспокоиться.

Еще одно происшествие! — подумала я. — И снова экипаж! Похоже, экипажи меня не жалуют.

— Если вы соизволите выйти, мадемуазель, я провожу вас в дом. После этого схожу в замок. Было бы славно, если бы они прислали другой экипаж. Да, так было бы лучше всего. Вам помочь, мадемуазель?

Он помог мне спуститься на землю. Миниатюру я, конечно же, взяла с собой. За дорогой я увидела лес, о котором он говорил. Среди деревьев виднелся дом. В одном из его окон горел свет.

Возница постучал в дверь, которую тут же отворила пухлая женщина со свечой в руке.

— Mon Dieu! — воскликнула она. — Неужели это ты, Жак Пети?

— Да, Марта, всего-навсего старина Жак. Со мной тут юная леди, художница. У нас поломался экипаж. Треснуло правое переднее колесо, и ехать на нем дальше небезопасно. Я хотел было сходить за колесным мастером, но потом решил оставить все как есть до утра. Если ты присмотришь за леди, я возьму одну из лошадей и поскачу в замок. Тогда они пришлют за ней другую карету.

— Что ж, пусть леди входит. Ни к чему ей стоять на дворе. Что она о нас подумает?

Женщина была весьма дородной, с широкими бедрами и большим бюстом. На лифе опрятного черного платья желтели янтарные бусы. Седеющие волосы зачесаны назад и завязаны внушительным узлом на затылке.

— Входите же! — проговорила она. — Господи ты Боже мой, неужели Жак Пети не мог позаботиться о колесах заранее! Ведь с ним это уже не впервой. Вам не холодно?

— Нет-нет, спасибо, не беспокойтесь.

— У меня по вечерам всегда горит камин. Так уютнее.

Над огнем висел котелок, в котором кипело что-то аппетитное.

— Вы располагайтесь поудобнее. У него уйдет не меньше часа на то, чтобы добраться до замка.

— Нам повезло, что это случилось именно здесь, — заметила я.

— И в самом деле, повезло. Я как раз собиралась перекусить. Вы составите мне компанию? Меня зовут Марта Буре. Я уже много лет смотрю за этим домом. Сейчас он почти что пустует, но когда-то хозяева много охотились. Я помню, как сюда приезжал еще старый барон. Но сейчас… видите ли, замок совсем близко, всего в пяти милях отсюда или около того, и никто не желает оставаться здесь на ночь. Хотя когда нынешний барон был мальчиком, он частенько тут ночевал. Ему нравилось. Он и друзей сюда привозил. Я хорошо помню те деньки… У меня очень скромный ужин. Всего лишь pot au feu[15]. — Она кивнула в сторону котелка над огнем. — Я ведь не ждала гостей… но еще есть хлеб, хороший сыр и вино. Оно из подвалов замка, так что могу вам смело его рекомендовать.

— Спасибо, — ответила я. — Вы очень добры.

— Похоже, что вас еще не скоро покормят. Я быстро, только накрою стол.

— Вы здесь живете совсем одна?

— Сейчас — да. Моя обязанность — поддерживать все в жилом состоянии. Это мой собственный домик. Он примыкает к основному строению. Из деревни приходят девушки, помогают мне. Мы справляемся.

— Понятно.

— Это у вас тот самый портрет?

— Да.

— Давайте я отложу его в сторону, от греха подальше. Говорят, барону не терпится поскорее взглянуть на него.

— Да. Именно поэтому я сама привезла портрет. Мне очень хочется знать, как его оценит господин барон.

— Я положу его тут, вот на том столе. Было бы негоже опрокинуть на него жаркое. Ведь тогда придется все переделывать.

— Он хорошо упакован.

— Давайте вашу пелерину. Или вы не хотите ее снимать?

— Пожалуй, сниму. Здесь очень тепло.

Она взяла пелерину и повесила ее в шкаф. Затем извлекла из комода белую скатерть и накрыла ею стол. Я очень проголодалась, а от жаркого исходил дразнящий аромат. Хозяйка наполнила тарелки.

В углу комнаты располагался невысокий шкафчик. Марта извлекла из него бутылку вина, наполнила стакан и поставила его на стол.

— Вам понравится. Год был хорошим. Очень много солнца. Отличное вино.

Она взглянула на бутылку.

— Я вылила вам последнее. Ничего страшного. Там есть еще.

Она откупорила вторую бутылку, налила себе вина и вернулась к столу.

— Всего вам наилучшего, мадемуазель, — подняла она стакан. — Надеюсь, ваш визит в замок будет приятным.

— Спасибо, — ответила я. — И вам всего наилучшего.

— Боже мой, — покачала головой Марта. — Это для меня большая честь — принимать у себя знаменитую художницу.

— Вы не представляете, как я вам благодарна. Было бы ужасно все это время сидеть в экипаже, ожидая, пока кто-нибудь соизволит прийти на помощь.

— Удачи нам обеим, — проговорила она, затем поднесла стакан к губам и сделала несколько глотков. Я последовала ее примеру.

— Позвольте, я наполню ваш стакан.

— Спасибо.

Она отнесла стакан к шкафчику и там наполнила его.

— У вас необыкновенно вкусное pot au feu, — похвалила я.

— Фамильный рецепт. Тайна.

— Я не собиралась уговаривать вас разглашать ее.

— Вы хорошо говорите по-французски, мадемуазель. Слава Богу, не то мы устроили бы здесь посиделки глухонемых.

Я рассмеялась. Меня начинало клонить в сон. Видимо, разморило от тепла очага… от еды… от вина… наверное. Веки как будто налились свинцом. Я отчаянно боролась со сном.

— Вижу, вам хочется спать, — послышался голос Марты. Казалось, он доносится откуда-то издалека. Я с удивлением увидела ее лицо совсем рядом с моим. Оно пристально смотрело на меня и улыбалось.

— Это все вино, — продолжал голос. — Оно нагоняет сон. Вы, наверное, устали от путешествия. Это ничего… Поспите немного, отдых вам не повредит.

Это было очень странно. Еще полчаса назад я не чувствовала себя уставшей, кроме того, было еще совсем не поздно… Конечно же, я веду себя крайне невежливо по отношению к хозяйке, которая так старалась мне угодить…

Что-то происходило совсем рядом, но я никак не могла понять, что именно… Какие-то голоса… шаги. Я пыталась бороться с неодолимой сонливостью. Где-то в глубине сознания родилась мысль: это Жак, он вернулся с экипажем. Так скоро… или это мне снится?

Спать… спать… комната стремительно удалялась… а кто-то был рядом, совсем близко, и держал меня за руки. Я почувствовала, как меня поднимают… Затем провалилась в черную пустоту.

* * *

Проснувшись, я не могла понять, где нахожусь. Незнакомая комната. Я лежу в кровати… полностью обнаженная, с распущенными волосами.

Пытаюсь приподняться, но сильно кружится голова. Все вокруг плывет… Скорее всего, мне снится дурной сон. Или… нет… Где я? Как я сюда попала?

Я предприняла еще одну попытку подняться.

Глаза уже привыкли к полумраку, так что можно было разглядеть окно с решеткой и очертания мебели.

Борясь с дурнотой, села на постели.

Тут же меня обхватили сильные руки и чей-то голос произнес:

— Кейт, моя прекрасная Кейт…

Я знала этот голос, хорошо знала. И так часто думала о нем… Да, мне, конечно же, снится кошмар.

А в следующее мгновение он опрокинул меня на спину и навалился сверху. Я закричала, не веря до конца в реальность происходящего. Весь этот ужас, конечно же, не более чем страшный сон… Нужно проснуться, как можно скорее проснуться!

И тут послышался его торжествующий смех. Это и в самом деле был барон. Он овладевал мною свирепо и страстно, как, должно быть, врывались в осажденный город его предки-викинги. В то же время эта дикарская свирепость каким-то образом сочеталась с предупредительной нежностью вполне цивилизованного человека.

Судя по всему, он уже давно намеревался это сделать, и я, если по правде, знала об этом… обреченно боялась… в ужасе ожидала… и — позор мне — почти хотела этого. Я попыталась закричать, но он впился своим ртом в мои раскрытые губы и задушил рвущийся из горла крик. Я была совершенно беспомощна. Руки и ноги налиты свинцом, и никак не сдержать натиска этого викинга…

Нечто невообразимое. Казалось, я взмываю над землей и улетаю в неведомый, волшебный, сияющий мир, где властвуют неизвестные доселе ощущения. Я уже не сопротивлялась, а лишь предпринимала жалкие попытки противостоять сладкому возбуждению, грозившему поглотить меня всю без остатка.

И вот все окончилось. Он отстранился, но его губы продолжали касаться моего лица.

— Милая Кейт, — шептал барон. — Милая, милая Кейт…

Я пыталась собраться с мыслями, но они куда-то ускользали, а вместо них меня охватывало непреодолимое желание закрыть глаза и как можно дольше не отпускать от себя странное ощущение, которое только что безраздельно владело мной.

Его руки обнимали меня, сжимали подобно стальным обручам, а губы шептали неожиданные слова:

— Кейт… моя нежная Кейт… о Кейт… как же ты меня осчастливила.

Я услышала свой голос:

— Это страшный сон.

— Божественный сон, — мягко возразил барон.

Сон… Сон…

— Кейт, — шептал он мне на ухо, нежно его покусывая, — не нужно ни о чем думать, прошу тебя, не пытайся сейчас думать. Ты еще не вышла из состояния блаженства. Не пытайся стряхнуть его с себя… пока.

Сейчас было самое время проснуться и оказаться в своей постели… возможно, в замке… ведь, кажется, именно туда я направлялась. Да-да, приехала очень поздно, к тому же устала так, что уснула как убитая… а этот странный сон вызван пребыванием в этом мрачном замке.

Но решетки на окнах… Это напоминало тюрьму. Тюрьму!

Я почувствовала, что постепенно прихожу в себя. Это был не сон. Я по-прежнему находилась все в той же комнате. Я лежала в постели с бароном… и мы были… любовниками. Любовниками! Какое нелепое слово!

Я попыталась сесть, но он удержал меня. Его сила была непреодолима. В сравнении с ним я чувствовала себя абсолютно беспомощной.

— Этого не может быть, — произнесла я.

— Но это так и есть, — негромким, но твердым голосом возразил он. — Сожалеть слишком поздно, Кейт. Все свершилось. Мы с тобой… Я мечтал об этом с того самого момента, когда впервые тебя увидел… и это не могло не произойти.

Я снова попыталась встать.

— Лежи спокойно, Кейт. Я понимаю, ты растеряна. И только начинаешь осознавать то, что произошло. Этой ночью ты стала моей возлюбленной, моей любовницей.

— Это… безумие.

— Ты находишься под воздействием вина. Это состояние продлится еще некоторое время. Я был вынужден пойти на это, Кейт. Выбора не было. Ведь если бы я пришел и сказал: «Я хочу тебя, Кейт, хочу настолько сильно, что ты не можешь мне отказать», что бы ты мне ответила? Высмеяла бы, хотя где-то в глубине души совсем не прочь была предаться тому удовольствию, которое я готов был тебе предоставить. Ты бы думала: «Это — мой мужчина. Я хочу, чтобы он взял меня, как брали женщин его предки, когда высадились на французское побережье».

Ко мне возвращалась ясность мысли.

— Я ужинала с той женщиной…

— Моя верная служанка.

— Экипаж поломался…

— Все было подстроено, милая. Мне очень жаль, что пришлось на это пойти. Если бы ты согласилась… но нет, ты ни за что бы не согласилась… Строгое викторианское воспитание подавило бы твои врожденные инстинкты, и ты сумела бы убедить себя в их отсутствии.

— Я не могу…

— Не вставай. Лежи спокойно. Ах, Кейт, это было изумительно! Ты великолепна! Не только великий художник, но еще и божественная женщина. Я восхищаюсь тобой, Кейт!

До меня со всей ясностью дошло осознание вопиющего факта. Я стала жертвой заранее спланированного изнасилования. Меня, Кейт Коллисон, изнасиловал самый ненавистный мне человек… этот наглый барон, который считал, что достаточно поманить пальцем и любая женщина упадет в его объятия. Но меня он даже не манил… В этом случае он избрал путь своих предков-мародеров, живших насилием и грабежами. И я… я стала его жертвой. В это было невозможно поверить… даже сейчас.

— Выпустите меня отсюда.

— Моя дорогая Кейт, ты уйдешь отсюда лишь тогда, когда этого захочу я.

— Вы чудовище.

— Но ведь в глубине души тебе очень даже нравится это чудовище, Кейт. А кроме того, если касаться сугубо практического аспекта наших отношений, благодаря мне ты прославишься. Ты только подумай обо всем, что я уже для тебя сделал.

— Я не могу думать ни о чем, кроме того, что вы со мной только что сделали.

— М-да… Гордячкой Кейт овладели в состоянии пьяного беспамятства!

— В вино подсыпали снотворное. Эта женщина…

— Не обвиняй ее. Она всего лишь исполняла приказ.

— Сводница

— Ты, как всегда, преувеличиваешь. Что сделано, то сделано, Кейт. Теперь ты женщина. Мы с тобой вместе достигли сияющих высот блаженства…

— Дна пропасти! — воскликнула я. — Вы циник. Вы смеетесь надо мной. Собственно, иного я от вас и не ожидала.

— Ты все еще меня ненавидишь?

— В тысячу раз сильнее, чем когда-либо.

— Быть может, за время, проведенное здесь, ты все-таки изменишь свое мнение.

— Чем больше времени я с вами проведу, тем сильнее возненавижу. А… что вы хотите этим сказать… «за время, проведенное здесь»?

— Ты моя узница… и будешь таковой, пока мне это будет угодно.

— Не хотите ли вы сказать, что собираетесь удерживать меня здесь?

— Хочу, — кивнул барон.

— С какой целью?

— Мне кажется, я это уже продемонстрировал.

— Вы сошли с ума.

— От желания.

Я попыталась подняться, но он продолжал меня удерживать.

— Каковы ваши намерения, господин барон?

— Для начала превратить высокомерную и сдержанную юную особу в нежную и страстную женщину.

— Я всегда буду относиться к вам с ненавистью и презрением. Но вы сказали… для начала…

— Есть и другие планы.

— Какие?

— Я думаю, мы обсудим это позднее, когда ты немного окрепнешь.

— Я хочу знать сейчас.

— Моя милая Кейт, правила здесь устанавливаю я.

— Кем я, в таком случае, являюсь? Рабыней?

— Да, но очень любимой.

Я умолкла и еще раз попыталась убедить себя в том, что не сплю.

Он продолжал ласково шептать мне на ухо:

— Попытайся успокоиться, Кейт. Прими это. Мы ведь с тобой всю ночь напролет занимались любовью.

— Любовью! Я не люблю вас и никогда не полюблю.

— Что ж, в таком случае скажем, что прошлой ночью ты стала моей женщиной. И это свершившийся факт.

Внезапно я почувствовала себя совершенно слабой, и мне стало страшно. Казалось, жизнь внезапно сделала крутой поворот и я попала в иной, незнакомый мир.

— Поспи, милая Кейт, — нежно проговорил барон. Он сгреб меня в охапку и начал укачивать, как младенца.

Наверное, я уснула, потому что, когда открыла глаза, было уже утро. Я одна и по-прежнему обнажена… на окнах кованые решетки… Воспоминания о чудовищных событиях минувшей ночи мутным потоком захлестнули мое сознание.

Я оглядела комнату. Она напоминала каземат. Сводчатый потолок. Мощные каменные колонны. Огромный камин. Тлеющие угли указывали на то, что ночью здесь горел огонь. Кровать была очень большой, с бархатным пологом. На полу пушистый ковер. Казалось, я попала в иную эпоху. Пожалуй, так оно и было, если вспомнить, что со мной произошло минувшей ночью.

Я казалась себе избитой и испачканной. Следовало взглянуть правде в глаза. Он принес меня сюда, раздел, уложил в постель и изнасиловал.

Здесь, во Франции, моя жизнь потекла совсем по другому руслу. Уютный мирок Фаррингдона стерся, как беглый карандашный набросок, а я угодила в мир интриг, лжи, коварства… изнасилований… всего того, что, как мне казалось, существовало в какой-то иной, не моей жизни.

И за все это нес ответственность один-единственный человек. Я не могла забыть его лицо. Оно стояло передо мной с того самого дня, когда я покинула замок. Оно проглядывало в химерах собора. Оно врывалось в мои сны. Что, если он обладает какими-то сверхъестественными способностями, унаследованными от прародителей-викингов?

Я должна сохранять спокойствие. Должна обдумать ситуацию, в которую угодила не по своей воле. Но если по правде, то не так уж сложно было и раньше догадаться о его истинных намерениях относительно меня. Достаточно оценить те откровенные взгляды, которые он бросал время от времени… Я должна была насторожиться, хорошо зная, что уж если барон хочет женщину, он будет идти напролом, причем независимо от ее согласия или отказа. Именно так поступали его отчаянные предки…

Я уже никогда не буду такой, как прежде. Никогда не почувствую себя чистой. Он замарал меня и ликует по этому поводу, считая, что теперь мне не остается ничего иного, кроме статуса его рабыни.

Нужно как можно скорее уходить отсюда. А потом подумать о мести. В наше время никому не позволено поступать подобным образом. Одно дело — заниматься любовью с женщиной, получив на то ее согласие. Но заманить в ловушку добродетельную девушку, подсыпать ей снотворного, а затем воспользоваться ситуацией — так действуют только трусы и демоны.

Ненависть достигла такой степени, что меня начало трясти. Выбраться. Любой ценой выбраться отсюда! Пойду к той женщине, которая угощала меня вином… скажу ей, что обращусь в полицию.

Но могу ли я и в самом деле так поступить? Ведь здесь все, абсолютно все находится под его контролем. Он скажет: «Она добровольно провела со мной ночь…» Этот человек вполне способен на такое. Ложь — его вторая натура.

Для начала нужно одеться.

Я выбралась из постели. Взглянув на подушку, все еще хранившую отпечаток его головы, яростно ударила по ней кулаком и тут же устыдилась своих детских эмоций.

Меня предали. Меня изнасиловали. И сделал это тот самый человек, которого я ненавидела всеми фибрами души. К тому же я теперь в его власти. Он подчинил себе мое тело. Но не душу, нет… И в этом демон очень скоро убедится.

Главное — уйти, и как можно скорее.

Я начала искать свою одежду. Ее нигде не было. Все исчезло… мои туфли… все…

На кровати лежало стеганое покрывало. Завернувшись в него, я отправилась на разведку. К моей радости, дверь оказалась незапертой. За ней открывалась небольшая площадка, откуда вели вниз узкие ступени винтовой лестницы, высеченной прямо в стене. На площадке была еще одна дверь, которая вела в комнату, видимо, предназначенную быть туалетной. Там стояли стол с зеркалом, умывальник и кувшин с водой. Вдоль стен расположились изящные шкафчики. Я подумала, что, возможно, там хранится моя одежда, и осмотрела их все, один за другим, но не нашла ничего, кроме полотенец и прочих туалетных принадлежностей. Моей одежды нигде не было…

Я обнаружила еще одну комнату, смежную со спальней. Ее обстановка ограничивалась столом и двумя стульями. По всей видимости — столовая. Одежда, конечно же, отсутствовала и здесь.

Осторожно спустившись по лестнице, я остановилась перед массивной дверью, утыканной железными шипами и, разумеется, запертой.

Внезапно меня охватило отчаяние.

Как долго он намерен держать меня здесь? Придет ли он еще? Я ни за что не соглашусь пить вино. Впрочем, он и не станет заставлять. Прошлой ночью я имела возможность убедиться в его необычайной силе.

Запертая в этих каменных стенах, я лишена каких бы то ни было шансов выйти на свободу.

И тогда, отчаявшись, начала колотить кулаками в дверь.

— Сейчас, сейчас, уже иду! — донесся женский голос.

Я насторожилась, впившись взглядом в дверь. Если это та самая женщина, Марта, которая угощала меня вином вчера вечером, то, быть может, удастся мимо нее проскочить. А затем разыскать свою одежду. Мой багаж тоже должен быть где-то здесь. Возница, Жак Пети, должен был забрать его вчера вечером из экипажа. Если удастся одеться, я смогу убежать. Это место находится на дороге, примерно в пяти милях от Сентевилля. Я знала, в какую сторону следует бежать, и не могла думать ни о чем, кроме побега…

В замке со скрежетом повернулся ключ. Тяжелая дверь медленно, ужасно медленно приотворилась. Я напряглась в ожидании решительного рывка.

Да, это была она. Марта внесла медный кувшин с горячей водой. Пока она ставила его на пол, я решила воспользоваться случаем и бросилась к двери. Но за ней стоял высокий мужчина, скрестив на груди руки. Он покачал головой. Я попыталась было проскочить мимо него, но он поймал меня и поднял в воздух, будто маленького ребенка, после чего внес в помещение и закрыл дверь.

— Бесполезно, — ровным голосом произнесла Марта. Вид у нее оставался такой же безмятежный и домашний, как и накануне вечером. — Тут везде охрана.

— Что же это?! — воскликнула я. — Какая-то глупая игра в средневековье?

— Приказ барона.

Она подняла кувшин и по лестнице направилась в комнату, где я видела умывальник и зеркало.

— Я первым делом принесла воду, — оживленно заговорила Марта, — потому что вы похожи на одну из тех дамочек, которые любят вначале мыться. А теперь я принесу ваш petit dejeuner[16]. И еще что-нибудь из одежды. Это покрывало не совсем удобно, вы согласны? А ваши бедные ножки? Эти каменные полы совершенно ледяные, мне ли об этом не знать!

Я последовала за ней и, когда она поставила кувшин на стол, схватила ее за руку.

— Вчера вы напоили меня каким-то зельем…

Марта пожала плечами.

— Обманули… подло и жестоко.

— Приказ, — произнесла она.

— Приказ барона, — уточнила я.

Она молчала.

— Для него это обычное дело?

— Он непредсказуем. А дамы… они всегда были… Как правило, они приходят добровольно… Вы меня понимаете?

— А тех, кто отказывается, приходится опаивать снотворным?

— Да нет… нет… Правда, иногда попадаются такие, которые любят, чтобы их уговаривали.

— Мне кажется, я перенеслась лет на пятьсот назад. Принесите одежду… мою одежду.

Она пожала плечами и ушла.

А я направилась в туалетную комнату. По крайней мере, смогу помыться. Тогда наверняка почувствую себя лучше. Увидев свое отражение в зеркале, я чуть не расплакалась. Однако, вымывшись, заметно повеселела. К этому времени Марта вернулась с горячим кофе, булочками и вареньем.

Я подавила желание броситься к лестнице, зная, что это абсолютно бесполезно.

Она внесла поднос в ту комнату, которую я назвала столовой, и поставила его на стол. Затем исчезла, но вскоре вернулась с длинным, к тому же отороченным мехом, халатом. Он был зеленоватого цвета и поблескивал золотыми нитями. Оторочен был не только подол, но и широкие рукава.

Марта поставила передо мной три пары атласных туфель.

— Выберите. Я ведь не знаю, какой требуется размер, — будто извиняясь, пояснила она.

— О господи, у него что, на всякий случай припасена обувь всех размеров?

— Выберите туфли, мадемуазель.

Я выбрала туфли подходящего размера и взяла из ее рук халат.

Когда она ушла, я надела его. Он оказался мягким, шелковистым и очень удобным. Нельзя было не признать, что теперь, помывшись и одевшись, я стала чувствовать себя гораздо лучше и все происходящее уже не представлялось таким безысходно трагическим.

Я даже смогла что-то съесть. Кофе оказался очень вкусным. Правда, едва лишь выпив его, тут же подумала, что напрасно это сделала. Кто знает, подсыпали в него что-то или нет…

Но зачем теперь подсыпать, когда он уже сделал свое черное дело?

Я почувствовала, как душу вновь наполняет горечь унижения. Сначала пожалела о том, что практически ничего не помню, но потом решила, что так даже лучше. Ведь вполне достаточно было и того, что зафиксировали той ночью редкие проблески сознания. Да и позже, когда я уже начала приходить в себя… Он взял меня как… наложницу. Вернее, как вещь.

Я ненавидела его. О, как же я его ненавидела! Мой отец всегда говорил: «Зависть — это негативная эмоция. Того, кто ее испытывает, она разрушает гораздо сильнее, чем того, против кого направлена». Так же обстояло дело и с ненавистью.

Думай спокойно, приказала я себе. Как отсюда выбраться? Нужно составить план…

Я вошла в туалетную комнату, чтобы взглянуть на себя в зеркало. Да, я преобразилась. Распущенные длинные волосы заметно изменили мой привычный образ, а зелень и золото отороченного мехом халата сделали что-то с моими глазами. Они сейчас казались гораздо больше и ярче. Преображение налицо…

В той комнате, которую я прозвала столовой, на подоконнике лежало несколько карандашей и альбом.

Он положил это для меня.

Открыв альбом, резкими штрихами набросала его лицо на фоне той части собора Нотр-Дам, где я видела самую жуткую химеру. Ту, которая, прислонившись к перилам у входа, устремила свой злобный взгляд в сторону Дома инвалидов.

Рисование чудесным образом утешило меня.

Марта вернулась и принялась за уборку. Она застелила постель и выгребла золу из камина, приготовив новую порцию дров.

Мне хотелось закричать, потому что все это выглядело так же обыденно, как если бы я гостила у друзей.

— Если угодно, я принесу ваш dejeuner[17] в половине первого, — обратилась она ко мне.

— Откуда мне знать, не подсыплете ли вы мне туда еще что-нибудь?

— Таких указаний не было.

Мне хотелось расхохотаться, но я понимала, что это было бы сродни истерике, и потому сдержалась.

Марта принесла обед — необыкновенно вкусный суп, мясо, салат и фрукты.

Я все это съела на удивление охотно, а спустя некоторое время она вернулась, чтобы забрать поднос и тарелки.

— Вам следовало бы немного отдохнуть, — проговорила Марта. — Это поможет… преодолеть воздействие того снотворного… Наверняка вы все еще ощущаете вялость.

Безумие, подумала я. Все это происходит не со мной.

Однако послушалась ее совета и легла в постель. А затем уснула, причем спала долго и крепко. Когда проснулась, первой мыслью было: он придет снова. Конечно же, он придет. Иначе зачем меня запирать?

Когда начало смеркаться, вновь пришла Марта. Она принесла воду, и я еще раз помылась. Слышно было, как она возится в столовой. Заглянув в полуоткрытую дверь, я увидела, что Марта накрывает стол на двоих. В центре стола красовался серебряный канделябр.

Вот как, еще и ужинать с ним! Ни за что! Я не сяду с ним за один стол.

Вернулась в спальню и подошла к зарешеченному окну. Попыталась потрясти решетку, но ее прутья крепко сидели в каменных гнездах. Интересно, сколько других несчастных вот так же в отчаянии стояли у этого окна? — подумалось мне. — На какие муки они были здесь обречены?

Кто бы мог подумать, что такое возможно в наши дни? Как легко с людей слетает лоск цивилизации! Но ему это не грозит. Он был и остается дикарем.

Почувствовав движение за спиной, я обернулась и увидела его. Улыбающегося.

На нем был халат, похожий на мой. Только темно-синего цвета. Подол и рукава также оторочены мехом.

— Тебе не удастся взломать эту решетку. Она способна выдержать любой штурм, — произнес он, приближаясь ко мне. Я резко увернулась, но он поймал меня и попытался поцеловать. Мне удалось уклониться от поцелуя. Затем барон выпустил меня, но только лишь для того, чтобы перехватить снова. Сжал щеки ладонями и впился своими губами в мои.

О Боже, помоги мне, — подумала я. — Все начинается снова.

Он выпустил меня и довольно улыбнулся.

— Надеюсь, день без меня не показался тебе чересчур монотонным.

— Ваше отсутствие способно украсить любой день.

— Снова оскорбления! Я надеялся, что ты, будучи здравомыслящей женщиной, уже примирилась с неизбежным.

— Если вы надеетесь на то, что я когда-либо примирюсь с вами, то глубоко заблуждаетесь.

— Но нам уже однажды удалось договориться… насчет миниатюры. Кстати, мне очень понравилась та, которую ты привезла. Произведение, достойное имени Коллисон.

Я отвернулась к окну. Смотреть куда угодно, лишь бы не на его лицо!

— А также понравился набросок.

— Какой набросок?

— Где ты изобразила меня, какой же еще? Так радостно осознавать, что ты продолжаешь обо мне думать, даже когда меня нет рядом. Я и в самом деле настолько ужасен? Химера довольно узнаваема. Она стоит на самом верху лестницы. Я угадал? И считается самой отвратительной и злобной во всем Париже.

— Я знаю.

— И ты наградила ее моим лицом. Mon Dieu, Кейт, ты умница. Это, несомненно, та самая химера, и, тем не менее, это также и я. Мы слиты воедино.

— Она олицетворяет силы зла, — заметила я. — Я знаю, что символизируют эти химеры. Они являются слепками со злых сущностей… демонов… Обычные люди их не видят. Но они были и есть всегда, и во времена постройки собора Нотр-Дам, и в наши дни. Я, к сожалению, знаю одного из них.

— Но даже в самом ужасном из нас есть нечто хорошее. Тебе это известно?

— Как бы я ни старалась, мне все равно не удастся найти что-то хорошее в вас.

— Ты неблагодарна. Кто ввел тебя в парижский высший свет, кто сделал тебя равноправным членом парижской богемы?

— Вам понравился написанный мною портрет, и вы это признали. Но не думаю, что это деяние обеспечит вам место на небесах.

— Я предпочитаю думать о нынешней, а не грядущей жизни и намерен насладиться ею сполна.

— Что вы и делаете… за счет других людей.

— Некоторые люди наделены достаточным количеством здравого смысла, чтобы хотеть того же, что и я.

— Но у некоторых может быть в наличии еще больше здравого смысла, и они окажут сопротивление.

— Что совершенно бессмысленно, если у них нет в наличии ни единого шанса на победу.

— Вы имеете в виду меня?

— Боюсь, что да, Кейт. Ты будешь ласкова со мной сегодня ночью? Я знаю, какой ты можешь быть. Забудь о необходимости делать вид, будто я тебе не нравлюсь.

— Невозможно забыть о том, что является абсолютной истиной.

— Ты ненавидишь меня как человека? Все дело в этом? Ты презираешь все, что я делаю? Да, определенного уровня власть позволяет мне время от времени получать желаемое. Тебе такое ненавистно. Понимаю. Но забудь это, Кейт. Думай обо мне просто как о своем любовнике.

— Вы говорите вздор.

— Нет. Все, что я говорю, опирается на богатый опыт. Я разбираюсь в человеческих чувствах.

— Но не в моих.

— У меня большой опыт в том, что касается женщин.

— Наконец-то я слышу правду.

— Я знаю, что ты обо мне думаешь. Ты ненавидишь меня… но ненависть и любовь ходят рука об руку, Кейт. Страсть глуха к доводам рассудка. Это родство тел. Мы с тобой были созданы друг для друга, и это твое яростное сопротивление… оно слишком яростно, чтобы быть естественным, и лишь венчает твое совершенство. Ты меня понимаешь?

— Нет.

— В таком случае, я тебя всему научу.

— Я бы предпочла, чтобы меня научили, как сбежать отсюда, расстаться с вами и больше никогда не видеть.

— Как бы мне ни хотелось удовлетворить все твои желания, ты просишь слишком многого…

— Долго вы намерены меня здесь держать?

— Это зависит от разных обстоятельств. Ты выпьешь вина перед ужином?

— Что вы туда подсыпали на этот раз?

— Ничего. Вчера это было сделано лишь для удобства. Чтобы поскорее покончить с… э-э… предварительными формальностями. Сейчас в этом уже нет нужды.

— Итак, вы намерены изнасиловать меня самым примитивным и грубым образом?

— А ты не церемонишься в выражениях! Я изумлен. Никогда бы не подумал, что столь благовоспитанная юная леди способна так высказываться.

— А я никогда бы не подумала, что благовоспитанная юная леди способна оказаться в подобном положении.

— Такие вещи происходят гораздо чаще, чем ты полагаешь. О них просто не принято говорить вслух. Я велю принести вина.

Он направился к двери. Я проводила его взглядом, наблюдая, как развеваются полы синего халата.

Сбежать бы по лестнице, застать врасплох охранника…

— Это невозможно, — произнес он, показавшись на пороге комнаты. — Но даже если бы тебе это и удалось… Представь себя на большой дороге в таком виде. Без денег… Тебя бы приняли за сумасшедшую.

— Что я вам сделала? За что вы со мной так обращаетесь?

— Ты меня околдовала. Этого вполне достаточно. Пойдем. Сейчас принесут вина.

Женщина вошла в комнату и поставила вино на стол. Он подошел к столу и налил вино в бокалы. Один бокал протянул мне.

— Выпей.

Я взяла бокал, но пить не стала. Он вернулся к столу и взял свой бокал. Пригубив вино, посмотрел на меня.

— Уверяю тебя… никаких порошков. Смотри. Дай мне свой бокал. А ты возьми мой.

Он отнял у меня бокал и сунул мне в руку свой.

— Видишь? — сделав большой глоток, спросил он.

Мое горло пересохло и горело огнем. Кроме того, я понимала, что необходимо подготовиться к тому, что мне предстоит. Я отпила немного вина.

— Вот так лучше, — похвалил он.

— Когда мой отец узнает о том, что здесь произошло… — начала я и замолчала, размышляя над тем, как бы в самом деле поступил мой отец.

— Ну? — поинтересовался он.

Я молчала.

— А я бы заявил: «Она пришла по собственному желанию. И была так настойчива, что, как галантный кавалер, я должен был удовлетворить ее страсть».

— Неужели вы способны на подобную ложь?

— Ты же знаешь, что я способен и не на такое. Попробуй вспомнить какой-нибудь грех, в котором я не повинен. Нет, Кейт. Ты в моей власти. Как мудрая женщина, ты все прекрасно понимаешь. А значит, тебе не остается ничего иного, кроме как, образно выражаясь, пожать плечами и попытаться извлечь максимум удовольствия из того, что выпало на твою долю.

— Я не сдамся так легко.

— В каком-то смысле я этому даже рад. Не хотелось бы, чтобы ты изменила самой себе.

Он допил вино.

— Пойдем, — сказал барон, беря меня под руку. — Пора ужинать.

Я отказывалась идти с ним под руку, и тогда он заставил меня сделать это, тем самым продемонстрировав, что даже в мелочах настаивает на абсолютном повиновении.

Стол выглядел очень красиво. В канделябре горело восемь свечей. Он подвел меня к одному из стульев и силой усадил на него. Затем занял место напротив. Стол был невелик и, совершенно очевидно, предназначался для двоих, поэтому мы сидели почти рядом.

— Это суп, — произнес он, поднимая крышку супницы. — Я налью тебе немного. Старуха отлично готовит, и я уверен, тебе понравится.

Он подал мне тарелку, но я отвернулась. Барон вздохнул и, обойдя стол, поставил ее возле меня.

— Пожалуйста, не утомляй меня.

Я встала, но он принялся за свой суп, не обращая на меня никакого внимания.

— Бесподобно! — заметил он, поглощая суп. — Великолепно. Куда ты собралась? Так не терпится в постель?

Я опустилась на стул, осознавая свою полную беспомощность. Суп и в самом деле источал необыкновенно приятный аромат. Барон поднес мне бокал вина.

— Никаких порошков, можешь быть спокойна.

Я с вызовом взглянула на него и начала есть суп.

— Так лучше, — одобрительно произнес он и поднял бокал. — За нас. Ты все еще мне не доверяешь? Я отопью немного из этого бокала и передам его тебе. Что-то вроде кубка любви.

Не сдамся, подумала я. Соберу все свои силы и окажу ему достойное сопротивление. Только вот поем… совсем немного…

Он отпил из бокала и протянул его мне. Я не хотела пить много, чтобы не разморило. С другой стороны, если захмелею, будет легче перенести то, что меня ожидает. Быть может, тогда смогу смириться и принять неизбежное.

— Как мы глубоко задумались, — насмешливо произнес он. — Остается лишь догадываться о чем. А теперь немного оленины. Я велел подать мясо холодным, чтобы нам не мешали во время ужина. Подумал, что так ты будешь чувствовать себя свободнее. Заметь, Кейт, как я предупредителен.

— Я это заметила, — ответила я, вложив в свой ответ весь сарказм, на который только была способна.

— Разумеется, ты наблюдательна. Как большой художник. Ты напишешь с меня еще одну миниатюру. Я получил столько удовольствия от наших сеансов. Твоя маленькая ложь так забавляла меня.

Я молчала. Он ел, а я размышляла над возможностями побега. Придет ли Марта за посудой? Ах, если бы только она оставила дверь приоткрытой… А дальше? Нет, о побеге нечего было и думать, и я это осознавала. В душе клокотала ярость… и все же мне не удавалось справиться с явным, хотя и не поддающимся определению томлением.

— Оленина хороша, не правда ли? — произнес барон. — Славно потрудилась наша старуха. Она ни в чем не виновата… да и кучер тоже. Они всего лишь исполняли приказ.

— Я знаю.

— Так что им не оставалось ничего другого, кроме того, чтобы в точности выполнить все мои указания. Что они и сделали.

— По велению всемогущего барона.

— Вот именно. Можешь во всем винить меня, но когда бесхитростные девственницы лишаются своего главного — какая чушь! — достояния, в этом все же есть и определенная доля их вины.

— Приберегите свои грубые шуточки для тех, кто способен их оценить.

— Хорошо, — кивнул барон. — Но ты здесь, Кейт. И как же оказалось легко заманить тебя в ловушку! Ты ведь могла и сама узнать насчет поездов… а не попадаться на такой примитивный крючок. В Париже ты была намного смекалистее.

Я молча уставилась на него.

— А, наконец-то мне удалось завладеть твоим вниманием!

— Вы говорите о том фиакре?

— Это было достаточно неуклюже, согласен. Слишком очевидно и рискованно. Тебя необходимо было провезти через весь Париж, и ты этого не допустила. Ты уже достаточно хорошо знала город и поняла, что тебя везут не туда, куда надо. А потом ты выпрыгнула. Это было очень опасно. Зная парижских возниц, удивительно, что на тебя никто не наехал. Да, тот план был явно неудачен. Недостоин меня. Экспромт, порождение врожденного авантюризма. Я почти сразу понял, что этот план слишком груб и может осуществиться только в том случае, если уж очень сильно повезет. Мой кучер следил за тобой несколько дней.

— Значит, вам именно это было нужно?

— Разумеется.

— И вы давно уже вознамерились изнасиловать меня?

— Достичь своей цели к нашему обоюдному удовольствию.

— Вы — чудовище.

— Сошедшее с фасада Нотр-Дама.

— Если бы мне сказали, что современные мужчины способны на нечто подобное, я бы не поверила.

— Твои сведения о мире весьма ограничены.

— Видимо, я жила среди цивилизованных людей, пока…

— Пока не встретилась со мной. Ты, безусловно, права. Увы, моя милая Кейт, ты стала жертвой гнусного негодяя.

— Я взываю к вашей чести… к вашей порядочности… Умоляю, отпустите меня.

— Нет никакого смысла взывать к тому, чего не существует. Но если бы я и отпустил тебя сейчас, ты все равно не смогла бы вновь стать той, которой была до прошлой ночи.

— Я всего лишь хочу уехать отсюда, попытаться забыть о вашем существовании… и никогда, никогда больше вас не видеть.

— Но я-то хочу как раз обратного. Хочу, чтобы ты осталась здесь и чтобы ты никогда меня не забывала. Ты всегда будешь помнить обо мне, Кейт, потому что лучшего любовника у тебя никогда не будет.

Я пришла в полное замешательство. И опять переживала ту кошмарную поездку в фиакре. Принцесса сказала, что это было подстроено бароном, и в этом она оказалась права, хотя причина была совершенно иной. Я вспоминала тот момент, когда распахнула дверцу и выпрыгнула чуть ли не под копыта… И все это из-за его неуемной похоти!

Я вскочила.

— Отпустите меня!

Он мгновенно оказался рядом.

— Ну же, Кейт, — произнес он, — ведь ты прекрасно знаешь, что я тебя не отпущу. Впрочем, отпущу, конечно, но не сейчас. Потерпи. Наше маленькое приключение еще не закончилось.

Барон протянул руку, но я схватила лежащий на столе нож и направила на него острие.

— Как! — со смехом воскликнул он. — Так, значит, ты готова меня убить? Ах, Кейт, такого я от тебя не ожидал!

— Не доводите меня! — крикнула я. — Если я вас убью, мир от этого только выиграет!

Он распахнул халат, обнажив грудь.

— Давай, Кейт. Вот сюда, прямо в сердце. Я думаю, оно где-то здесь.

— Вы очень удивитесь, если я это действительно сделаю.

— Вряд ли я тогда буду в состоянии выказать свое удивление. Чего же ты ждешь?

— Я сказала, не доводите меня.

— А ведь именно это я и намерен сделать.

Я бросилась на него. Он перехватил мое запястье, и нож упал на пол.

— Видишь, Кейт, ты все-таки не способна на это.

— Способна. Вы мне помешали. Но если так в этом уверены, зачем же тогда заставили меня выронить нож?

— Щадя твои чувства. Ведь благовоспитанные английские леди не бьют своих любовников ножами. Они пытаются уничтожить их при помощи слов… быть может, слез… в крайнем случае — яда… но не ножа, нет.

— Вам предстоит узнать много нового о благовоспитанных английских леди.

— Я уже приступил к этому увлекательному процессу познания… который доставляет мне неизъяснимое удовольствие.

Тут он обнял меня и прижал к себе.

— Кейт, — прошептал он, — милая Кейт, со мной бороться бесполезно. Сдавайся. Хочу видеть тебя покорной. Хочу, чтобы ты обняла меня и рассказала, как ты счастлива в моих объятиях…

Я отстранилась, а поскольку он продолжал удерживать меня на расстоянии вытянутой руки, принялась колотить кулаками по его обнаженной груди.

Барон только смеялся. Он не хуже меня знал, что я не смогла бы обратить против него этот нож. И был прав. Люди, получившие воспитание, подобное моему, на такие поступки не способны, независимо от каких бы то ни было обстоятельств.

Он сгреб меня в охапку. Я извивалась и пыталась вырваться, но он наслаждался моей беспомощностью.

— Ты испытываешь мое терпение, Кейт…

Долгое время спустя я не осмеливалась даже вспоминать о той ночи. Она совершенно не походила на предыдущую. Тогда я была одурманена и почти ничего не осознавала. Теперь же сопротивлялась… что было сил. Отчаянно сопротивлялась… отлично понимая, что мне не победить. Но я надеялась в полной мере продемонстрировать ему свое негодование, свое презрение, свой гнев, свою ярость. Хоть каким-то образом утешить растоптанное достоинство.

Но что ему до моих чувств? Барону нравилось мое бешенство. Он ведь был прирожденным бойцом.

В конце концов я осознала, что мое буйное поведение ему только на руку. Он получал именно то, к чему стремился, потому что для него победа была тем ценнее, чем большее сопротивление пришлось ради нее преодолеть.

А победа была неизбежна. Если в словесных баталиях мне иногда и удавалось взять верх, то тягаться с ним физически мне было явно не под силу.

Но я боролась… о, как я с ним боролась! Я взвинтила свою ненависть до предела, и в то же время где-то в глубине души понимала, что сопротивляюсь не только ему, но также и чему-то в себе… какому-то эротическому любопытству, подспудному стремлению к этому конфликту… к жажде удовлетворения. Я была побеждена, но поражение доставило мне какую-то безумную, дикую радость, и чем сильнее разгоралась моя ненависть, тем увлекательнее была борьба.

В эту ночь постель походила на поле боя.

* * *

Следующий день ничем не отличался от предыдущего. Мне начинало казаться, что я провела в заточении всю свою жизнь. Наверное, он собирается удерживать меня до тех пор, пока не удастся полностью сломить мой дух. Думается, в таком случае ему тут же наскучило бы это приключение и он бы отпустил меня.

Временами казалось, что я сплю и вижу сон. Все происходящее было окутано пеленой нереальности. Однако для такого человека, как барон, в этом не было ничего противоестественного.

Он увидел женщину, захотел соблазнить ее и взялся за осуществление своего плана. Он ведь с самого начала знал, что моего добровольного согласия ему никогда не добиться. Поэтому не оставалось ничего другого, кроме применения силы, что он и сделал…

Как и накануне, вечером был накрыт стол для ужина. Мне показалось, барон немного изменился. Не зародилось ли в его душе сожаление… быть может, нежность? О, только не это. На нежность он не был способен. Тем не менее что-то изменилось, и я спрашивала себя, что же именно.

Разливая вино по бокалам, он очень серьезно произнес:

— Кейт, это было чудесно… я имею в виду время, которое мы провели вместе.

Я молчала.

— Если бы я сказал, что никогда еще обладание женщиной не доставляло мне столько удовольствия, ты бы мне поверила?

— Нет.

— Однако это правда. Зачем мне лгать? Нет ведь никаких мотивов, верно?

— Ваше поведение не выглядит мотивированным. Думается, вы вообще не нуждаетесь в каких бы то ни было мотивах.

— И тем не менее все мои действия имеют четкие мотивы. Веские основания для того, чтобы поступать именно так, а не иначе.

— Стремление удовлетворить свою похоть, реализовать злую силу.

— Кейт, ты абсолютно права. Я не ожидал от тебя подобной проницательности!

— Нет нужды быть особенно проницательной, оценивая мужчину, который ведет себя как варвар, поскольку все его мотивы лежат на поверхности.

— Не все.

— Вы собираетесь напомнить, что именно вы положили начало моей карьере. Я очень сожалею о том, что встретилась с вами. Я сожалею, что приехала в ваш замок и узнала, что в нашем мире существуют люди, мало чем отличающиеся от дикарей.

— Подобные тирады не слишком оригинальны, а последняя становится попросту навязчивой.

— Мне нечего сказать, кроме того, как сильно я вас презираю.

— Знаешь ли, прошлой ночью у меня сложилось иное мнение.

— Вы унизили меня. Ни один порядочный мужчина ни за что не стал бы так обращаться с женщиной. То, что вы совершили, — преступление. В прошлые века, о которых вы рассуждаете с такой ностальгией, за подобные деяния вас повесили бы или сослали на каторгу.

— Только не человека с моим положением в обществе. Насколько мне известно, один из моих предков подстерегал путешественников, заманивал их сюда и требовал выкуп. Тем не менее ему так ни разу и не пришлось ответить за свои злодеяния.

— Милая игра, которая, должно быть, привлекает и вас.

— Ничуть. У меня достаточно денег.

— Повезло путешественникам!

— Обладая достаточным влиянием и э-э… скажем, умением, можно делать много такого, что для большинства людей является недозволенным. Я хочу рассказать тебе историю об одном из моих предков. Тебе интересно?

— Я предпочла бы покинуть этот дом и больше никогда вас не видеть.

— Я все равно буду стоять у тебя перед глазами, а мой голос будет преследовать тебя даже во сне.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы стереть вас из памяти.

— Ах, Кейт, неужели я тебе настолько ненавистен?

— Невозможно описать, насколько. Только покинув это место, я смогу до конца осознать весь ужас происшедшего. Но не смогу ни забыть, ни, тем более, простить того, что вы со мной сделали.

— Суровый приговор.

— Заслуженный.

— Все же позволь рассказать тебе историю моего предка. Пожалуй, она тебя заинтересует.

Я не ответила, и он продолжал:

— Это случилось очень давно, а если точнее, то в тринадцатом веке, в правление короля Филиппа, также прозванного Le Bel[18], поскольку он был очень хорош собой. Этого предка звали Флоранс, граф голландский. Странное имя для мужчины? Но у нас некоторые имена могут быть как мужскими, так и женскими. Флоранс был мужчиной, и у него было множество любовных интрижек.

— Теперь мне понятны ваши склонности, хотя слово «любовные» в данном контексте считаю неуместным.

Он продолжал, не обратив внимания на мою реплику:

— У Флоранса была одна любовница, к которой он был особенно привязан. Разумеется, у него было много любовниц, но эта значила для него намного больше остальных. Однако пришло время расставания. Тогда он решил сделать ее уважаемой светской дамой, а для этого было необходимо выдать ее замуж.

— Использовал, а затем решил сбыть с рук?

— Значит, ты все-таки меня слушаешь. Это хорошо. Думаю, продолжение покажется тебе весьма интересным. Он предложил одному из своих приближенных жениться на ней. Но тот с возмущением отказался, заявив, что никогда не женится ни на одной из бывших любовниц Флоранса.

— Меня его отказ не удивляет.

— Флорансу это не понравилось. Он был очень влиятелен. Знаешь, что он сделал?

Я неотрывно смотрела на барона, и леденящий холод медленно проникал в мою душу.

— Тот приближенный был влюблен в одну женщину, на которой собирался жениться. Он женился на ней и таким образом утер нос своему сюзерену. Теперь уже не могло быть и речи о том, чтобы заставить его жениться на любовнице Флоранса.

— Так, значит, бедному Флорансу на этот раз не удалось настоять на своем?

— Удалось. Он никогда и никому не позволял брать над собой верх. Угадай, что он сделал. Он подстерег молодую жену своего приближенного и увез ее в свой замок. Догадываешься, что случилось затем?

Я смотрела на него в безмолвном ужасе.

— Он держал ее в замке три дня, — медленно произнес он, не сводя с меня глаз. — В хрониках говорится, что он ее изнасиловал. Затем отослал ее назад к мужу с запиской, в которой говорилось: «Ты ошибался. Как видишь, ты все-таки женат на одной из моих любовниц».

— Какая ужасная история.

Несколько мгновений он молчал, затем продолжил:

— Я рассказал об этом, чтобы ты поняла, какими людьми были мои предки. Чего же ты хочешь от меня?

— Я и раньше знала, что они были варварами. Что же случилось с благородным Флорансом?

— Его вскоре убили.

— Вот как! Я рада. Все же у этой истории справедливый конец. Полагаю, его убил оскорбленный муж?

— Таково было распространенное мнение.

— Это должно послужить уроком всем варварам.

— Варвары никогда и ни из чего не извлекают уроков.

— Пожалуй, вы правы.

Он улыбался мне. Волна мрачных предчувствий накатила с такой силой, что мне стало дурно. События минувших дней начали представать передо мной в новом свете. Прежде я была готова бороться до конца, несмотря на то что битва была изначально проиграна. Но теперь… Я не осмеливалась и подумать, что все это означает. Он оказался даже большим циником, чем я предполагала.

Я встала.

— Ты готова? — поинтересовался он.

— Готова идти куда угодно, лишь бы подальше от вас.

— Бедняжка Кейт! — воскликнул он и заключил меня в объятия.

Впервые мне захотелось разрыдаться. Я все поняла. На самом деле это не имело отношения к его страсти. Даже к неуемной похоти. Я выступила в роли символа. Узнав, что мы с Бертраном обручились, он потребовал, чтобы Бертран женился на Николь. Бертран отказался. Поэтому барон овладел мной, чтобы иметь возможность подобно своему предку заявить: «Ты все-таки женишься на моей любовнице, хотя и не на той, которую я тебе предлагал».

Думаю, если бы у меня еще оставались силы, я бы его убила. Он заслуживал того, чтобы разделить участь своего предка.

— Кейт, — произнес он. — Я в тебя влюблен.

— Я знаю, что вы способны на любой отвратительный поступок, на все, что угодно, но вы не можете любить. Попытайтесь не лгать мне столь откровенно.

— Какой мне смысл говорить тебе неправду?

— Вы любите себя… свою гордость… свою похоть… свою алчность… вот что вы любите.

— Себя я люблю, это правда… но сразу после меня идешь ты… во всяком случае, сегодня ночью.

Я накрыла ладонью его руку.

— Отпустите меня… пожалуйста.

— Такая трогательная, такая красивая, — заметил он и взял меня на руки.

Я была опрокинута навзничь… и мне было уже безразлично, что со мной происходит. Насилие вошло в привычку. Мое тело больше мне не принадлежало.

— Если бы можно было повернуть время вспять. Вернуться в тот день, когда я покинула Париж. Поехать домой… а не сюда, — бормотала я.

— Ты бы очень много потеряла. Это самое значительное событие в твоей жизни.

— Самое низкое падение.

Затем безразличие слетело с меня, и я закричала, выплескивая на него всю свою ненависть и презрение.

Барон не обратил на это никакого внимания. Он решительно придвинулся ко мне и еще раз продемонстрировал свою неумолимую власть.

* * *

Наступило утро. Меня разбудили звуки шагов и голоса. Я села на кровати. Мой халат лежал на полу, там, куда он его отшвырнул.

Кто-то вошел в комнату.

Это был барон, а с ним… Бертран.

Тут я поняла, что это кульминационная сцена фарса… комедии… трагедии, чего угодно. Кульминация, к которой вели все предыдущие события.

— Мадемуазель Коллисон находится здесь, — проговорил барон. — Она провела здесь три ночи… со мной. Что ж, Бертран, этим все сказано. Я желаю вам счастливой совместной жизни. Смею вас заверить, Кейт — необычайно страстная женщина. Вам очень многие станут завидовать. И я самый первый. А в следующий раз, Бертран, не будьте глупцом. Делайте то, что я вам говорю. Не стоит думать, что если я предоставил вам некоторую независимость, то вы имеете право мне не подчиняться.

Это мгновение сохранится в моей памяти до конца дней. Время как будто остановилось. Все замерло, и мы были лишь неодушевленными персонажами какой-то картины.

Бертран смотрел на меня вначале изумленно, а затем все с большим пониманием. Ужас… недоумение… отвращение… Все эти эмоции читались на его лице.

— Кейт, — беззвучно произнес он.

Я приподнялась, прикрываясь покрывалом.

— Меня привезли сюда… опоили… вынудили…

Бертран продолжал смотреть на меня. Затем повернулся к барону, который все это время продолжал злорадно улыбаться… как демоническая химера собора Нотр-Дам.

Барон медленно наклонил голову, подтверждая мои слова.

— Она дралась, как дикая кошка. Но мне кажется… мы в конце концов достигли взаимопонимания.

Лицо Бертрана исказилось. Мне показалось, он сейчас разрыдается. Но в следующее мгновение, закусив нижнюю губу, он бросился на барона. Негодяй был готов к этому. Бертран вцепился ему в горло, но барон приподнял его и далеко отшвырнул от себя. Тот рухнул на пол.

— Встань, — приказал барон. — Мало того, что ты ставишь себя в дурацкое положение… ты делаешь это еще и в ее присутствии. Кейт, сейчас принесут твою одежду. Оденься и немного поешь. — Он положил на стол конверт. — Здесь гонорар за миниатюру, как мы и договаривались, а также билеты. Вы сможете уехать уже через час. Экипаж доставит вас на станцию. Все пересадки проверены. Полагаю, ты захочешь отправиться прямиком в Англию, чтобы немного отдохнуть, прежде чем приступать к следующему заказу. Бертран может проводить тебя куда захочет.

С этими словами он вышел из комнаты.

Бертран стоял, пошатываясь. Он был оглушен падением, но не настолько, насколько его потрясло все увиденное и услышанное.

Мне было жаль его, униженного почти так же глубоко, как и я. А с жалостью пришло осознание того, что я никогда не смогу выйти за него замуж. И вообще ни за кого не смогу выйти.

Он стоял, глядя на меня.

— Кейт…

— Он — чудовище, — сказала я. — Мне нужно домой.

Он кивнул.

— Я хочу уехать отсюда как можно скорее.

В комнату вошла Марта с моей одеждой и кувшином горячей воды. Бертран вышел.

— Я принесу ваш petit dejeuner, — с неизменным миролюбием произнесла она.

— Спасибо, не надо, — ответила я. — Мне здесь больше ничего не нужно. Я хочу немедленно уехать.

Марта молча поставила кувшин на пол. Я наспех помылась и оделась. Было непривычно чувствовать на теле собственную одежду. На столике у зеркала обнаружила свои заколки для волос. Это свидетельствовало о заботливости, с которой отнеслись к моим вещам. На меня напал истерический смех.

Одевшись, я снова почувствовала себя прежней Кейт Коллисон, которая ничуть не походила на особу в отороченном мехом халате и с разметавшимися по плечам волосами. Внимательно всматриваясь в свое отражение, я заметила какие-то почти неуловимые изменения. Что это? Опыт? Знание? Должно быть, так выглядела Ева, отведавшая плода запретного дерева.

По винтовой лестнице я спустилась вниз. Огромная утыканная шипами дверь была распахнута настежь.

Я вышла из башни.

Бертран ожидал в экипаже. Барона нигде не было видно. Скорее всего, он уже вернулся в замок. Маленькое приключение, сломавшее мне жизнь и доставившее ему столь необходимое удовлетворение, закончилось.

— Поехали, — произнесла я. — Скорее прочь отсюда.

Мы вместе отправились на станцию.

Во время путешествия Бертран хранил молчание, и мне казалось, что оно никогда не закончится. Мы миновали Руан и приближались к побережью.

— Тебе незачем переправляться через Ла-Манш, — обратилась я к нему. — В своей стране я могу обойтись без провожатого.

Он кивнул.

Когда мы прибыли в Кале, до следующего пакетбота оставался еще час.

— Возвращайся домой, Бертран, — сказала я.

— Я посажу тебя на корабль.

Он стоял, молча глядя на море. Затем проговорил:

— Я убью его.

— Этим ты ничего не изменишь.

— Но окажу услугу человечеству.

— Бертран, не надо так говорить. Если ты начнешь мстить, это будет двойная трагедия.

Про себя я думала: ты никогда этого не сделаешь. Ты не сможешь. Он этого не допустит, а правила устанавливает он.

Бертран взял мою руку и сжал ее. Я попыталась скрыть, как мне неприятно его прикосновение.

Все изменилось. Я была уверена, что мне никогда не удастся изгнать из своего сознания теснящиеся там картины. Центральной фигурой этих кошмарных картин был Ролло де Сентевилль.

Я не думала, что Бертран по-прежнему хочет на мне жениться, запомнив отвращение, промелькнувшее в его взгляде, когда он увидел меня в постели. Дело было даже не в том, что он не верил, будто барон обманным путем заманил меня туда и силой принудил к близости. Я не сомневалась в том, что в это он верил. Он видел во мне жертву. Но в то же время он не мог забыть того, что я, как верно заметил барон, стала его любовницей.

Я никогда не смогу выйти замуж за Бертрана, думала я. Между нами все было кончено в тот самый момент, когда он вошел в ту спальню.

Так что на этот раз Ролло не получит желаемого. Он был намерен швырнуть в лицо Бертрану его собственные слова, заставить жениться на одной из надоевших ему любовниц. И барон был уверен, что ему это удастся. Но мы все равно оставили его в дураках. Свадьбы не будет.

Оставшись одна, я вздохнула с облегчением.

Его последними словами были:

— Я напишу. Мы что-нибудь придумаем…

Я улыбнулась в ответ. Было ясно, что все кончено.

А затем долго стояла, опершись о поручень и глядя на бурлящую за бортом воду. Меня терзали возмущение и гнев. Я думала о Кейт Коллисон, совсем недавно переправившейся через Ла-Манш. Она тогда грезила об опасном приключении. И оно действительно оказалось опасным. Да, очень опасным, потому что она познакомилась с этим странным человеком, варваром, изменившим всю ее жизнь…

Меня душила ярость. Он осмелился использовать меня, желая доказать, что никто не смеет его ослушаться, что Бертран должен ему повиноваться. Все это не имело никакого отношения к страсти. А мне эта страсть показалась испепеляющей, всепоглощающей, коль уж она толкнула его на преступление.

И в этом заключалось самое большое унижение. Именно это вызывало во мне самый яростный гнев, возмущало больше всего прочего.

Вдали показались белые утесы.

Это зрелище оказало на меня поистине исцеляющее воздействие. Я была дома.

Николь

Глядя в окно на проплывающие мимо пейзажи Кента, я испытывала странные чувства. Поля, живые изгороди, луга и перелески, все это казалось таким свежим даже в конце лета. Ничто вокруг не изменилось. Изменилась я.

Дома это, несомненно, заметят. Я не смогу вести себя, как прежде. Не буду выглядеть, как прежде. Станут ли они задавать вопросы? Что я буду им отвечать? Одно я знала наверняка: никто не услышит от меня ни слова о моем позорном опыте.

Казалось, что с каждым днем я все сильнее ненавижу этого человека. Если бы он, будучи варваром, действительно так сильно меня желал, я бы его, конечно, все равно не простила. Но, возможно, несмотря на все негодование, чувствовала бы себя немного польщенной. Однако это было не так. Он всего лишь стремился отомстить Бертрану и избрал меня орудием своей мести. Попросту использовал, словно я была неодушевленным предметом, который можно взять, а затем выбросить за ненадобностью. Так он относился ко всем людям, ни для кого не делая исключений. Ему и в голову не приходило, что они обладают какими-то чувствами… или приходило? Возможно, ему просто не было до этого дела. Все окружающее существовало лишь для того, чтобы доставлять ему удовольствие.

Но на этот раз господин барон просчитался. Он сломал мою жизнь… и жизнь Бертрана… но не достиг ожидаемого результата. Его замысел провалился. Он мог заявить, что я была его любовницей, пусть и против своего желания, но не мог заставить меня выйти замуж за Бертрана.

Мы все-таки утерли ему нос.

Я не должна все время думать о нем. Он для меня умер. Я надеялась, что больше никогда его не увижу. Нужно было подумать о себе и о том, как жить дальше. Впрочем, существовал только один приемлемый вариант: вести себя так, будто ничего не случилось.

Удастся ли мне это?

На станции я наняла экипаж и вскоре уже оказалась у дверей родного дома.

Оттуда донесся крик.

— Это Кейт! Она приехала!

Все выбежали на улицу. Первым я увидела отца. Его лицо светилось от счастья.

— Кейт! — кричал он. — Моя Кейт!

Он сжал меня в объятиях. Затем отстранил меня от себя и внимательно посмотрел в лицо. Я почувствовала, что заливаюсь краской. Неужели все настолько очевидно? Но в его лице не было ничего, кроме безудержной радости… и гордости. Да, прежде всего гордости.

— Мое дорогое дитя, — проговорил он. — Твой успех превзошел все мои ожидания.

Его глаза слабеют и не способны уловить разницу, подумала я.

Тут я увидела Клэр. Она скромно стояла в сторонке. Рядом с ней наша кухарка миссис Бэйнс, разнорабочий Джерри и служанки. Все они радостно улыбались.

Клэр подошла ко мне и робко взяла за руку. Я поцеловала ее.

— Ты очень хорошо выглядишь, — произнесла она. — Мы все были счастливы, когда услышали, что твоя миниатюра пользуется таким успехом.

Миссис Бэйнс испекла пирог с мясом. Я любила его в детстве, и с тех пор мне приходилось частенько его есть, потому что он считался моим любимым блюдом. Ужин подадут рано, сообщили мне. Миссис Бэйнс была убеждена, что путешествия возбуждают аппетит.

Клэр проводила меня в мою комнату.

— Ах, Кейт, — вздохнула она, — я так рада, что ты вернулась.

Я внимательно посмотрела на нее.

— Ты знаешь об отце, — ответила я.

— Да, он рассказал, когда вернулся.

— Что теперь будет?

Она задумалась.

— Это очень странно, но он не выглядит чересчур расстроенным, — проговорила она. — Думаю, благодаря твоему успеху. Он нам все рассказал. Как этот… барон, что ли?.. устроил специальный прием и представил тебя, и как ты уже одна отправилась самостоятельно писать портрет принцессы, и как на тебя посыпались другие заказы. Он считает свой талант драгоценным даром, а теперь вот передал его тебе…

— Ты и в самом деле думаешь, что он именно так ко всему этому относится?

— Конечно. Мы с ним это обсуждали. — Она застенчиво опустила глаза. — Наверное, это все из-за Иви… моего родства с ней. Он чувствует, что я его понимаю.

— Только благодаря тебе самой, Клэр, — заверила я ее. — Иви была для нас надежной опорой, но она не воспринимала живопись всерьез. Она признавала наши картины «красивыми», но я уверена, она считала то, чем мы занимаемся, приемлемым лишь потому, что оно служило источником дохода. Отец хорошо знает, что ты и в самом деле понимаешь его.

— О, я надеюсь…

— Это так, — кивнула я.

— Должно быть, твое путешествие было необычайно увлекательным. Ты выглядишь… — она замолчала, а я вся сжалась в тревоге, — …по-другому, — закончила она.

— По-другому?

— Ну, наверное… более опытной. Но это естественно. Путешествия, признание. Ты изменилась. Выглядишь очень… уравновешенной, что ли? — Она рассмеялась. — Не заставляй меня объяснять. Я этого никогда не умела делать. Когда ты приведешь себя в порядок, обязательно поговори с отцом. Ему не терпится поскорее получить тебя в свое полное распоряжение.

Вымывшись и переодевшись с дороги, я поспешила к нему. Он был в своем кабинете. На стенах висели две миниатюры. На одной была изображена моя мать, на другой — я в детстве. Это были изысканные вещицы. Я всегда считала их его лучшими работами. Он наотрез отказывался расстаться с ними.

— Кейт, — воскликнул он, — как хорошо, что ты наконец дома! А теперь расскажи мне… все.

Все? Этого я сделать, разумеется, не могла. Лишь на короткое мгновение представила себе, как бы мой любимый, добрый и довольно-таки неискушенный отец отреагировал на известие об изнасиловании своей дочери.

— Миниатюра принцессы… — продолжал он.

— Тоже всем понравилась.

— Барон приезжал на нее посмотреть?

— Нет. Мне пришлось самой отвезти ее. Он заплатил.

— Моя дорогая Кейт, ты будешь богата. Принцессу было легко писать?

— В каком-то смысле, да. Она просто юная девушка.

— Но она принцесса!

— Она оказалась довольно приятной и добросердечной.

— А барон… — последовала длинная пауза, — …миниатюра ему действительно понравилась? Он реагировал с таким же энтузиазмом, как и на свой собственный портрет?

— Не знаю. Хотя, думаю, она ему понравилась.

— Чудесно. Этому человеку непросто угодить.

Мне хотелось закричать: «Пожалуйста, перестань говорить о нем! Я смогу обрести спокойствие, только забыв его!»

— А как ты поживаешь? — сменила я тему. — Ты уже смирился с… неизбежным?

— Твой успех все изменил, Кейт. Я всегда считал тебя необычайно талантливой, но опасался, что будет очень непросто заставить других признать это. Но теперь, благодаря барону…

— Как твои глаза? — перебила его я.

— Мне кажется, я вижу хуже, чем когда мы отправлялись в наше путешествие. Будто смотрю в туман… пока он в отдалении… но постепенно приближается. Это была сумасшедшая затея, Кейт, но самое удивительное — то, что она сработала. Если бы барон не оказался истинным ценителем искусства, этого бы никогда не произошло.

Неужели он не может говорить о чем-то еще, не упоминая постоянно этого человека? Похоже, барон завладел всеми его мыслями.

— Теперь меня ожидают другие заказы, — быстро проговорила я.

— Да. Это чудесно.

— Через три недели мне предстоит вернуться в Париж, в дом Дюпонов. Ты ведь помнишь, что мне заказали портреты их дочерей?

— Прекрасно! А когда я думаю, что всем этим ты обязана барону…

— Кажется, пора обедать, — перебила его я. — Клэр будет недовольна, если мы задержимся.

Так мы и пообедали в этот вечер — отец, Клэр и я. Я терзала мясной пирог (к великой радости Клэр) и отвечала на бесчисленные вопросы своих сотрапезников.

Клэр смотрела на меня своими большими глазами олененка и буквально лучилась счастьем, потому что я наконец-то была дома, а отец примирился с подкрадывающейся слепотой.

Я была изумлена тем, сколько раз отец упомянул барона. Этот человек преследовал меня даже здесь, и мне казалось, он сидит рядом с нами за обеденным столом.

Этой ночью он мне приснился. Я лежала на кровати в башне, а он медленно приближался… Я закричала и проснулась, с облегчением обнаружив, что нахожусь дома, в своей собственной постели.

И задумалась над тем, удастся ли мне когда-нибудь изгнать этого человека из своей жизни.

* * *

Несколько дней спустя я получила письмо от мадам Дюпон. Она выражала надежду, что я не стану откладывать свой приезд надолго. Ее невестка также хотела обратиться ко мне, горя желанием увидеть изображение своей дочери на коллисоновской миниатюре.

«Разумеется, — писала она, — я знаю, что вы пообещали написать портрет супруги мсье Виллефранша. Но, пожалуйста, не позволяйте ему навязать вам другого заказчика, поработайте вначале с дочкой моей невестки».

Я и в самом деле пользовалась популярностью. И этим была обязана ему. Однако мне не удавалось проникнуться чувством благодарности, не чувствуя ничего, кроме ненависти и отвращения.

Я, видимо, поеду в Париж раньше назначенного времени. Было невыразимо тяжко оставаться в атмосфере постоянных расспросов относительно моего пребывания во Франции и постоянных упоминаний о бароне, который стал главным героем рассказов отца о нашем с ним знаменательном путешествии.

Более того, жизнь в Фаррингдоне была совсем не такой, какой я ее помнила. Семья викария казалась мне откровенно скучной, а с Кэмборнами я никогда не была особенно близка.

Клэр, напротив, успела подружиться со многими в деревне. Она уже считала себя чуть ли не уроженкой Фаррингдона. Все свободное время Клэр проводила в церкви, украшая ее, обсуждая планы сбора денег на колокола, и вообще, активно участвуя во всех делах прихода. Ее любили все, но ближе других она была с сестрами Кэмборн. Из ее рассказов я узнала, что у Хоуп уже был воздыхатель, и Клэр очень беспокоилась относительно Фейт.

— Что она будет делать, — вздыхала она, — если ее сестра выйдет замуж? Она ведь не сможет остаться с ними, как ты считаешь? Мне кажется, бедняжка мучается тяжкими предчувствиями. Как жестоко распорядилась природа, создав двух людей настолько близкими друг другу… что их невозможно разделить…

Я ее почти не слушала. Проблемы деревни казались мне невероятно тусклыми.

И была по-настоящему счастлива, когда пришло время прощаться.

— Тебе предстоит выполнить целую серию работ, — сказал отец. — К двум предыдущим добавился заказ этой… невестки. Постарайся развить свой успех.

— Это может надолго задержать меня в Париже, — заметила я.

— Чем дольше, тем лучше… пока. Тебе необходимо приобрести известность. Позже ты сможешь сама выбирать заказчиков, но пока нельзя отказываться ни от какой работы и нужно приложить все усилия для того, чтобы зарекомендовать себя.

— Мне кажется, о тебе есть кому позаботиться.

— Клэр просто чудесна. Я хочу сказать по секрету, что с ней намного легче, чем с Иви.

— Я тоже так думаю. Иви замечательно вела хозяйство, но Клэр… как бы сказать… она как-то мягче… человечнее…

— Ты права. Я и мечтать не мог о такой женщине, как Клэр. Так что… не беспокойся, со мной все будет в порядке. Сосредоточься на работе. Тебе предстоит стать самым знаменитым художником, носящим фамилию Коллисон.

Когда пришло время отправляться в путь, я вздохнула с облегчением.

* * *

Несмотря ни на что, возвращение в Париж наполнило мою душу радостью. Ранним вечером я сошла с поезда на Северном вокзале и сразу же испытала то самое волнение, которое этот город вызвал во мне еще в первый приезд. Меня захватила парижская суета, и я с удовольствием погрузилась в неумолчный шум. Французы разговаривали намного громче, чем это было принято в Англии, а их руки были столь же выразительны, как и голоса. Откуда-то доносилась музыка, и я с наслаждением вдохнула смешанный запах поездов и духов. И тут же подумала: с прошлым покончено, у меня начинается новая жизнь.

Но когда носильщик поднес мои сумки к выходу в город и подозвал экипаж, при виде кучера в синем сюртуке и белой шляпе меня опять охватила нервная дрожь. Я поняла, что никогда не смогу забыть о прошлом. Даже когда вошла в фиакр и услышала дружелюбный голос, спрашивавший, куда меня следует доставить, я с подозрением уставилась в улыбающееся лицо и увидела перед собой совсем другого человека.

Взяв себя в руки, я назвала адрес мадам Дюпон. Когда экипаж покатился по такому знакомому бульвару Гусман, я погрузилась в сладкие грезы. Улица Фобур Сент-Оноре пролегала совсем рядом.

Особняк Дюпонов располагался на бульваре Курселль, уютно устроившись в ряду высоких белых домов, принадлежавших, как я уже знала, в основном владельцам загородных поместий.

Видимо, Дюпоны тоже относятся к их числу, поскольку они были гостями барона, а, по моему мнению, барон водится либо с очень богатыми людьми, либо с людьми очень высокого происхождения.

Но вот экипаж остановился, и кучер галантно поднес мои сумки к парадному входу роскошного особняка.

Дверь открыл слуга в темно-синей ливрее с серебряными галунами. Он почтительно поклонился. Было ясно, что меня здесь ожидали.

— Мадам попросила, чтобы вас проводили к ней сразу же по приезде, — сообщил он. — Сюда, пожалуйста.

Он подал знак юноше в такой же темно-синей ливрее, но с меньшим количеством серебра, что, судя по всему, указывало на более низкое служебное положение. Юноша подхватил мои сумки, и я прошла следом за ним в просторную комнату с темно-синими стенами и фигурными белыми портьерами. Нечто вроде приемной. Слуга постучал в какую-то дверь и отработанным изящным жестом распахнул ее, одновременно объявив о прибытии мадемуазель Коллисон.

Ко мне подошла улыбающаяся мадам Дюпон.

— Добро пожаловать, мадемуазель Коллисон! — воскликнула она. — Ваш приезд — большая честь для нас. Нам не терпится поскорее взглянуть на миниатюры, которые вы для нас напишете. Я хочу, чтобы ваше пребывание здесь было приятным… и, надеюсь, вы согласитесь выполнить заказ моей невестки. Ей хочется обрести портрет дочери, и, кроме того, чтобы она на нем выглядела хорошенькой. — Мадам Дюпон приложила палец к губам, как будто пытаясь скрыть улыбку. — Я не думаю, что это будет легко, не то что с моими девочками. Но уверена, что вам удастся ее порадовать. Возможно, вы вначале захотите пройти в свою комнату, а затем… быть может… познакомитесь с девочками? Насколько я знаю, вам необходимо вначале поговорить с ними… заставить раскрыться… Во всяком случае, так сказал барон.

— Спасибо, мадам Дюпон, — ответила я, — вы очень добры.

— Полагаю, ваше путешествие было чрезвычайно утомительным.

— Оно было долгим, а, кроме того, пересекать Ла-Манш всегда нелегко.

— Разумеется. Не хотите ли подкрепиться прямо сейчас или подождете до обеда?

Я сказала, что буду ждать обеда. Мадам Дюпон вызвала служанку, которая повела меня на второй этаж, в очаровательную комнату с огромными окнами от пола до потолка, темными стенами и белыми шторами. Видимо, это было отличительной чертой дома Дюпонов, что казалось мне весьма привлекательным.

У моей кровати было прелестное изголовье, украшенное гобеленом, на котором я узнала мотивы Фонтенбло — белые завитки цветов на темно-синем фоне. Белое свежее покрывало являло собой изящный образчик broderie anglais[19]. Туалетный столик был задрапирован темно-синим бархатом, и на нем стояло трюмо в белой раме.

Мое настроение значительно улучшилось.

Приезд в Париж был, несомненно, лучшим вариантом из всех возможных. Теперь я в этом не сомневалась. А после всех испытаний, которые выпали на мою долю, после всех страданий и тревог я наслаждалась уважением и предупредительностью, окружившими меня в этом доме. Мое настроение становилось все лучше и лучше. Я была признанным художником. Мои работы ценились очень высоко. Нужно оставить в прошлом весь пережитый ужас и начать жить с чистого листа. Какое счастье, что я получила такую возможность…

Я переоделась в платье из зеленой парчи. Зная, что мне предстоит вращаться в изысканном обществе, я привезла с собой немного платьев, но таких, что отвечали самым высоким требованиям. За свое кратковременное пребывание во Франции я усвоила понятие, которое французы называют «chic», кроме того, вероятно, меня изначально что-то роднило с жителями этой страны. Мне нравилось, как они сочетают цвета, мне была близка и понятна элегантность, благодаря которой самые некрасивые женщины становились весьма и весьма привлекательными. Так или иначе, но я сделала первый шаг к новой жизни. За ним последуют и другие шаги, так что со временем я напрочь забуду о бароне.

Мне не терпелось познакомиться с людьми, которых предстояло изобразить на своих миниатюрах. Мысли уже были заняты тем, где я буду работать и как писать портреты юных сестер Дюпон.

* * *

Приподнятое настроение не оставляло меня на протяжении всего вечера. Обедала я вместе со всей семьей, и при этом мадам Дюпон обращалась со мной так, будто бы я была очень важной персоной. Да, великим художником, которого оценил сам барон де Сентевилль. Мсье Дюпон оказался кротким джентльменом, готовым безоговорочно исполнять все капризы своей супруги и всячески угождать ей. Позднее я узнала, что в небольшом домике на левом берегу он содержит хорошенькую любовницу, а посему ни в чем не перечит жене, дабы та не мешала ему вкушать маленькие радости жизни. Их дочери, Эмили и Софи, показались мне не особенно содержательными личностями, но поскольку нужно было их писать, я заставила себя проявить к ним интерес. Девушкам было семнадцать и шестнадцать лет. Это означало, что им вскоре предстоял выход в свет. Отсюда и необходимость в миниатюрах. За обеденным столом они то и дело прыскали и перешептывались, что раздражало, и вообще было дурным тоном. Но меня это не касалось. Нужно было изобразить их лучше, чем они были на самом деле, вот и все. А искать несуществующую глубину характеров в этих бессодержательных личиках было абсолютно бесполезно.

А вот я, напротив, очень интересовала этих девушек. Они украдкой поглядывали в мою сторону на протяжении всего обеда, после чего косились друг на друга, как бы обмениваясь впечатлениями. В присутствии подобных девиц всегда начинало казаться, что у меня щека в саже или расстегнулись пуговицы на блузке.

Тем не менее мадам Дюпон их боготворила и любовалась ими сквозь розовые очки материнства. Как мне вскоре предстояло узнать, она задалась целью подыскать дочкам богатых и знатных мужей. Мсье Дюпон стремился всячески потворствовать любым устремлениям членов своей семьи, только бы они не посягали на мир и покой его заречного любовного гнездышка.

Мадам Дюпон сообщила мужу, что, несмотря на молодость, я являюсь признанным художником. Одна из Коллисонов… все ведь слышали о коллисоновских миниатюрах, которые считаются одними из лучших в мире. Их писали представители всех поколений этой семьи. Не правда ли, мило! Мне показалось, досточтимая мадам Дюпон гордится своей дальновидностью, проявившейся в том, что она заполучила меня до того, как цены на мои работы взлетели до небес.

Она называла меня великим художником, потому что барон де Сентевилль совершенно отчетливо дал ей это понять, а ведь все знали, что он является одним из самых тонких и уважаемых знатоков искусства во Франции. К его мнению прислушиваются даже император и его августейшая супруга. Миниатюра, которую я написала с барона, была признана шедевром, равно как и портрет принцессы де Креспиньи.

— Я уверена, что портреты наших девочек также будут пользоваться успехом. Барон и принцесса обменяются своими портретами. Разве это не очаровательно, когда жених с невестой дарят друг другу произведения искусства! Да еще оправленные в драгоценные камни! Портрет барона обрамлен бриллиантами и сапфирами… Это так мило, гораздо интереснее обмена кольцами. Во всяком случае, у вас, мои милые, портреты будут наготове, так что, когда придет ваш черед…

Мадам Дюпон щебетала без умолку. Я была этому только рада, потому что можно было уклониться от активного участия в общем разговоре.

Сначала мне предстояло писать портрет Эмили, поскольку она была старшей из сестер. Следующим утром мне показали мансарду. Света было достаточно, к тому же отсюда открывался изумительный вид на Париж. Я усадила Эмили так, чтобы свет мягко падал на ее лицо. Как и у предыдущей модели, принцессы, у нее был довольно крупный нос. Но в лице Мари-Клод чувствовался характер, здесь же мне не удавалось обнаружить ничего подобного.

Впрочем, она была счастлива, и это придавало ее лицу некоторое очарование. Весьма привлекательными были темно-карие глаза. С оливкового оттенка кожей предстояло повозиться, но я надеялась, что удастся передать ее свежесть, так как было ясно, что самой привлекательной чертой Эмили является то, что в определенное время принадлежит каждому из нас: молодость.

Она наблюдала за тем, как я смешиваю краски.

— Хотелось бы, чтобы вы изобразили меня красивее, чем я есть, — робко произнесла она.

— Я постараюсь написать красивый портрет. Мне нравится ваше платье.

Оно было светло-лиловым и выгодно оттеняло ее черные волосы и смуглую кожу.

— Его выбрала маман.

Маман, как всегда, на высоте! Какими бы ни были ее недостатки, она умеет хорошо одеваться и так же хорошо одевать дочерей.

— Оно идеально, — заметила я. — Поговорите со мной… непринужденно… раскованно… будто бы я ваша подруга.

— О чем же мне говорить?

— О том, что любите… О своих нарядах… о подругах…

Она будто лишилась дара речи. Я представила себе, как она будет хихикать, рассказывая сестре о сеансе позирования.

В конце концов Эмили немного осмелела и рассказала о том, что ее вскоре представят ко двору. Вот приедет ее кузина Франсуаза, и их будут представлять вместе. А Софи придется ждать еще целый год. Для Эмили сейчас шьют новые платья, и, конечно, ей не терпится поскорее их примерить. Ее представят императору и императрице Евгении. А потом будут балы, и она будет знакомиться с множеством разных людей. Это все будет ужасно увлекательно, и, если повезет, она в ближайшем обозримом будущем выйдет замуж.

— А вам этого хотелось бы?

— Ну… все будет зависеть от…

— От жениха, — закончила я. — И какого вы хотели бы заполучить жениха?

— Красивого, смелого, благородного. Кроме того, маман будет настаивать на том, что он непременно должен быть богатым.

— Непростая проблема. Если бы вам пришлось выбрать только одно из этих качеств, на чем бы вы остановились?

Она удивленно взглянула на меня. Я поняла, что не стоит пытаться вносить шутливые нотки в беседы с мадемуазель Эмили.

— Скоро состоится одна свадьба, — сообщила она. — Очень пышная. Софи тоже позволят присутствовать.

— Правда? И кто же будет венчаться?

— Барон де Сентевилль и принцесса де Креспиньи.

— Вот как? — пролепетала я.

— На следующей неделе в Нотр-Дам. Улицы будут запружены народом. Это будет ужасно интересно!

Я приказала себе забыть о нем, и вдруг он опять предстал передо мной, будто никуда и не исчезал. Я не могла продолжать работать. Моя рука вдруг утратила твердость.

— Недостаточно света, — произнесла я. — Придется остановиться.

Эмили это ничуть не огорчило. Она была из тех моделей, которые быстро устают.

— Я хорошо получаюсь? — поинтересовалась она.

— Пока рано делать выводы.

— Можно взглянуть?

— Я бы подождала денек-другой.

— Хорошо. До свидания. Вы отыщете свою комнату?

— Конечно. Благодарю за беспокойство.

Она умчалась, чтобы хихикать с сестрой, обсуждая сеанс и странную художницу. В этом не было никаких сомнений.

Я спустилась в свою комнату и долго сидела у окна, глядя на суету парижской улицы.

Итак, на следующей неделе… он будет женат… Мне-то что до этого? Я вычеркнула его из своей жизни. Бедная маленькая принцесса! Хотела бы я знать, о чем сейчас думает Мари-Клод…

* * *

Работа над миниатюрой продвигалась успешно. Это было нетрудно. Один мазок кисти, и готова линия подбородка. У нее было лицо в форме сердечка, что очень его украшало. Я собиралась сделать на этом акцент. Меня беспокоил цвет кожи, но когда она радовалась, ее щеки слегка розовели. Это нужно запечатлеть. Кроме того, в такие моменты она полностью преображалась, даже глаза становились как будто больше.

Да, под моей кистью постепенно рождался весьма привлекательный портрет мадемуазель Эмили. Скоро я его закончу и приступлю к юной Софи.

Это в принципе легкие деньги, размышляла я. Барон за меня установил цены. Он как-то сказал во время одного из наших ужинов наедине: «Люди будут ценить тебя настолько, насколько ты сама себя ценишь. Если будешь брать с них мало, они сочтут тебя второсортным художником. А если установить высокую цену, они поверят, что ты этого стоишь… даже если это не так. Людям нравится верить в то, что они получают качество, пропорциональное заплаченным деньгам».

Благодаря ему я могла стать богатым и модным художником, получающим множество выгодных заказов.

Я работала быстро, не видя необходимости в остановках, одновременно изучая характер младшей сестры. Было ясно, мне и здесь не придется копать слишком глубоко. Тем лучше. В каком-то смысле это облегчало мою задачу, хотя и делало ее менее интересной. Не то что работа с бароном. Там я каждый день открывала что-то новое…

Мне не удавалось изгнать его из своих мыслей. Я объясняла это его грядущей свадьбой.

В этот торжественный день сеанс позирования был отменен.

Занялся рассвет, предвещая ясный, солнечный и жаркий день. Я представила себе, как бедная маленькая принцесса просыпается в этот последний день своей свободы, как ее охватывает леденящий ужас. Неужели она поладит с этим чудовищем, с этим воплощением безнравственности? Я содрогнулась, представив себе их союз. Скорее всего, он отвезет ее в свой замок. Перед моим мысленным взором возникла картина — скованная ужасом малышка Мари-Клод, ожидающая барона в супружеской опочивальне. Ведь она его панически боится, уж это я знала наверняка. И вне всяких сомнений, у нее на то были все основания…

В доме тихо. Семья уехала на свадьбу. Слуги тоже наверняка отправились поглазеть на кортеж, поскольку это событие считалось весьма значительным. Я представила себе толпы, которые собираются у собора, чтобы посмотреть, как жених и невеста прибудут туда в разных экипажах, а уедут вместе.

И тут я испытала непреодолимое желание выйти на улицу, смешаться с толпой, увидеть его в последний раз. Всего лишь раз, сказала я себе, а потом уже никогда… никогда.

Я надела пелерину и вышла на улицу. Остановив фиакр, что по-прежнему давалось мне нелегко, я попросила кучера доставить меня к Сент-Шапель[20]. Это совсем недалеко от собора, так что остаток пути я пройду пешком.

Кучеру хотелось поговорить. По акценту он сразу узнал во мне иностранку, впрочем, как и все остальные возницы, с которыми мне доводилось иметь дело. Я забавлялась, наблюдая за их реакциями на мое произношение. По большей части они были настроены дружелюбно и стремились помочь, но встречались и такие, кого мой иностранный выговор искренне возмущал. Они презирали меня за то, что я не француженка, и даже делали вид, что не понимают меня. Но сегодняшний возница был, несомненно, дружелюбен.

Видела ли я Лувр? А Пантеон? Нужно обязательно побывать на Монмартре. Я сообщила ему, что не впервые в Париже, уже успела немного осмотреть город и нахожу его очаровательным.

Это привело его в восторг.

— Тут тесновато, — говорил возница, — все эта свадьба… Высшее общество… Сбегаются толпы зевак. Сегодня женится барон де Сентевилль. Говорят, тут будет сама императрица. Он женится на принцессе де Креспиньи.

— Я слышала об этом.

— На вашем месте я бы не стал сейчас туда соваться. Вы не увидите ничего, кроме толпы.

Я поблагодарила его за совет, расплатилась и сошла у Сент-Шапель.

На этот раз я даже не заметила этого величественного сооружения, возвышающегося здесь последние шестьсот лет, и сразу направилась к Нотр-Даму.

С трудом пробираясь сквозь толпу, я думала о том, что зря пришла, что все равно ничего не увижу, да и вообще не хочу ничего видеть.

Но тут я ошибалась. Над толпой пронесся ропот, все притихли, затем раздался тысячеголосый вопль, и я увидела их в открытом экипаже. Следовало признать, что барон выглядел достаточно величественно. На нем была какая-то униформа синего цвета, расшитая золотыми галунами, благодаря чему его волосы казались еще светлее, чем я запомнила. Голову украшала треуголка, похожая на адмиральскую. Кажется, он имеет какое-то отношение к флоту. Какое-нибудь почетное звание… Рядом с ним сидела Мари-Клод, очень красивая в платье из белого атласа, расшитого жемчугом, и головном уборе из кружев и ландышей.

Толпа вокруг ликовала, а я молча смотрела на него. Разумеется, он меня не видел, а если бы и увидел, какое ему до меня дело?

Экипаж скрылся за поворотом, и толпа начала рассасываться. Мне захотелось войти в собор и побыть там немного в тишине. Я должна запретить себе думать о нем. Это все меня не касается. Бедняжка Мари-Клод! Ее вынудили выйти за него, но тут ей уже никто не может помочь.

Меня удивило, как быстро опустели улицы. Я подошла к ступеням паперти и заглянула в лицо химере… самой злобной из всех. На моих глазах камень изменил форму и принял очертания его лица. Это походило на мой рисунок.

Я вошла внутрь и присела на скамью. Попыталась было перекрыть другими образами воспоминание о том, как они сидели рядом в экипаже. Мне это не удалось. Союз крайних противоположностей, подумалось мне. Вряд ли они будут счастливы. Впрочем, его судьба меня не интересовала. Он не заслуживал ничего, кроме мести. Но было безмерно жаль принцессу.

Прекрати думать о нем! — мысленно прикрикнула я на себя.

И вспомнила очаровательную историю о том, как Людовик Шестнадцатый в честь рождения дочери, Марии Терезы Шарлотты, обеспечил приданым сто девушек из бедных семей. Это было его благодарением. Он лично присутствовал на общей свадьбе этих девушек здесь, в соборе Нотр-Дам, и печатью на их брачных свидетельствах стала королевская лилия, выгравированная на рукояти его сабли. Я представила себе, как сто молодых людей приближаются к сотне девушек, и каждый из них протягивает руку своей избраннице…

Такое очаровательное и вместе с тем величественное зрелище было редкостью даже для этого собора. Я тут же подумала о другом, более позднем событии, имевшем место семьдесят лет назад, во время революции. В собор, названный тогда Храмом Разума, занесли сидящую на носилках проститутку, в то время как полуголые мужчины и женщины разнузданно плясали вокруг нее, приветствуя свалившуюся на них свободу…

Мне захотелось взглянуть сверху на этот город, очаровывавший меня во всех своих проявлениях, и я направилась к старой башне.

Когда я вошла в башню и принялась карабкаться вверх по каменным ступеням, меня обволокла звенящая тишина. Воздух был сырым и холодным. Я считала ступени, и когда уже преодолела половину пути, мне показалось, будто кто-то поднимается вслед за мной. Почему бы и нет? — подумала я. — На эту башню взбирается много желающих полюбоваться панорамой Парижа.

Наконец-то свежий воздух! Вид и в самом деле захватывающий. Я смотрела на Париж сверху вниз, и прямо подо мной город делился на правый и левый берег. К северу виднелся Марэ, раскинувшийся за башней Сен-Жак, а к югу улица Бьевр и бульвар Сен-Мишель, а также лабиринт кварталов между ними.

Вдруг я почувствовала рядом чье-то присутствие. Сердце учащенно забилось, и на мгновение я утратила способность двигаться. Ужас сковал меня, как и в тот момент, когда я поняла, что человек в синем сюртуке и белой шляпе не является обычным кучером.

Затем я услышала голос:

— Вы меня помните?

Я обернулась. Это была Николь де Сент-Жиль.

— Кажется, я напугала вас, — продолжала она.

— Да, я… я думала, что здесь больше никого нет.

— На этот подъем отваживаются немногие. Вам известно, что в этой башне триста девяносто семь ступеней?

— Мне показалось, их не менее тысячи.

Она рассмеялась.

— Я так обрадовалась, увидев вас в толпе. Вы меня не заметили. А затем, когда вы направились к лестнице, я догадалась, что вы хотите взглянуть на город сверху. Насколько мне известно, вы сейчас живете в доме Дюпонов на бульваре Курселль?

— Да, — ответила я и подумала про себя: еще бы ей не знать, она жила в замке, когда я договаривалась с мадам Дюпон. Что еще ей известно?

— Я не устояла против искушения взглянуть на эту свадьбу, — пояснила она.

— Неужели?

Я внимательно посмотрела на нее. Очень ли она расстроена? Не похоже.

— Надеюсь, этот брак окажется удачным, — сказала она, и я отметила про себя, что она не произнесла слово «счастье». Речь шла только об удаче.

Я пожала плечами.

— А также надеюсь, — продолжала Николь, — что, находясь здесь, в Париже, вы найдете время посетить мой дом на левом берегу. Вот карточка… Это рядом с Сорбонной, недалеко от Люксембургского сада. Очень милое место.

— Вы живете там… постоянно?

— Да, теперь постоянно.

Значит, между вами все кончено, подумала я. Тебя просто отшвырнули за ненадобностью.

Но она выглядела вполне довольной жизнью.

— Как продвигается ваша работа?

— Очень хорошо. Я уже закончила миниатюру старшей юной леди. Теперь мне предстоит написать портрет младшей, а затем их кузины. Думаю, мне будет удобнее написать всех трех, прежде чем переезжать в дом мсье Виллефранша.

— Значит, вы еще пробудете в Париже достаточно долгое время. Насколько мне известно, дом мсье Виллефранша находится на проспекте Альма, рядом с Елисейскими Полями.

— Да, именно там.

— За это время вы успеете хорошо познакомиться с Парижем. Что собираетесь делать после того, как окончите миниатюру для Виллефранша?

— Вернусь в Англию, если только…

— Если не будет других заказов? Вполне вероятно, будут. О вас так много говорят.

— Неужели?

— Да, притом с благоговением. Тот факт, что вы женщина, добавляет вашей славе некоторой пикантности. Барон позаботился об этом.

Я промолчала.

— Обязательно заходите ко мне, — проговорила она. — Я буду рада показать вам свой дом.

— Спасибо. — Я взяла протянутую карточку и опустила ее в карман пальто.

— Буду ждать. И очень рада тому, что мы снова встретились.

— Я тоже… Вам не кажется, что здесь очень свежо?

— Действительно. Давайте спускаться. Кто пойдет первым — вы или я?

Вслед за ней я спустилась вниз, думая о том, как она элегантна и — что больше всего достойно восхищения — как безмятежна.

Но что она чувствует на самом деле, эта отвергнутая женщина?

* * *

Закончив портрет Софии, я принялась за Франсуазу, когда вдруг была потрясена осознанием жуткой реальности.

Я ждала ребенка.

Ужас этого открытия обрушился на меня, как горная лавина. Некоторое время подозрение подобно черной грозовой туче еще маячило на горизонте, а затем ему на смену пришла вполне осязаемая уверенность. Мне следовало сразу понять, что вероятность подобного развития событий очень высока. Наверное, казалось, что все самое худшее уже произошло, потому я, видимо, и не рассматривала с должным вниманием такую возможность.

Ребенок. Его ребенок! Я ведь приказала себе забыть пережитые унижения, но рождение ребенка означало, что эта жуткая интерлюдия будет сопровождать меня всю жизнь.

Теперь я понимала, что иначе и быть не могло. Мы провели вместе три ночи… три ночи подряд он беспрерывно меня насиловал. Иначе я это назвать не могла. А теперь… ребенок… живое свидетельство того, что со мной произошло.

Подумал ли он об этом? Уверена, что подумал. Он считал, что я выйду замуж за Бертрана, и, несомненно, находил весьма забавным рождение ребенка, которому Бертран был бы вынужден дать свое имя.

Однако этот брак не состоялся. Я больше не видела Бертрана и чувствовала, что никогда больше не увижу. Не то чтобы особенно хотела…

Но теперь… что же мне делать? Мне, незамужней женщине, предстояло вынашивать ребенка.

Я с головой ушла в работу и хоть на это время забывала о реалиях бытия. Для меня не существовало ничего, кроме юного лица, которое мне предстояло увековечить. Да, сто лет спустя, глядя на миниатюру Франсуазы, люди будут знать, как она выглядела сейчас…

Работа меня утешала. В каком-то смысле она возрождала меня к жизни, успокаивала, позволяя на какое-то время забыть о будущем, исполненном трудностей и тревог.

Но как только я откладывала кисть, черные тучи вновь обступали меня со всех сторон.

Что, если я ошиблась? Но ведь было уже совершенно ясно, что ошибка исключена. Когда я увидела его в экипаже рядом с Мари-Клод, что-то подсказало мне, что наши дороги еще пересекутся.

Я проводила много времени в своей комнате. Вскоре предстояло переезжать в дом мсье Виллефранша. После этого — поездка домой. Я попыталась представить себе, как рассказываю обо всем отцу и Клэр.

Нет, я не могла этого сделать. Благовоспитанные юные леди не объявляют ни с того ни с сего, что собираются родить ублюдка.

С каким выражением лица я буду произносить: «Меня похитили, а затем вынудили отдаться негодяю барону. И вот результат».

Отцу это едва ли покажется убедительным. Почему я только сейчас рассказала обо всем? Не означает ли это, что я добровольно спуталась с бароном, отлично зная при этом, что он обручен с принцессой?

— Я ненавижу его! Я ненавижу его! — вслух крикнула я и тут же рассмеялась. Какое это сейчас имеет значение…

Но что же мне делать?

Я была в самом начале блестящей карьеры, и вдруг вот это… Если бы не оно, я со временем смогла бы забыть обо всем. Возможно, вести нормальную жизнь с каким-нибудь мужчиной, хотя сейчас уже не верила в подобную вероятность. Он не просто причинил мне телесные муки. Он нанес и неизлечимые душевные травмы. Заставил меня шарахаться от мужчин, потому что если кто-то из них пытался ко мне приблизиться, я видела лишь его лицо, похотливо ухмыляющееся, похожее на химеру с фасада Нотр-Дама.

Чем больше я размышляла над истинным смыслом всего, что произошло, тем страшнее мне становилось. Однако до возвращения в Англию предстояло написать еще один портрет, а это означало, что нет необходимости в немедленном отъезде. Я продолжала ломать голову над тем, как расскажу обо всем отцу. Будучи добрым человеком, он меня поймет, но все же будет шокирован, и я не представляла себе, как смогу жить в Коллисон-Хаус, если всей округе будет известно о моем ребенке.

В эти дни я помногу ходила, проводила значительную часть времени в одиночестве, поскольку, если работала утром, то в этот день уже не бралась за кисти. Сразу после обеда я нуждалась в отдыхе, а после четырех часов освещение было уже недостаточным.

Я утратила живой интерес к городу. Теперь брела, куда глаза глядят, не интересуясь более ни красотой Парижа, ни древностью его памятников. Передо мной постоянно маячила моя неразрешимая проблема.

Однажды я присела отдохнуть возле Cafй Anglais, за одним из маленьких столиков под белым зонтиком. Уже было довольно прохладно, поскольку стоял сентябрь и в воздухе чувствовалось дыхание осени. Я лениво размышляла над тем, как долго еще можно будет сидеть вот так на улице, пить кофе и наблюдать за прохожими.

И вдруг меня кто-то окликнул.

— Здравствуйте, это опять вы?

Передо мной стояла Николь де Сент-Жиль.

— Можно присесть за ваш столик? — продолжала она. — Я бы хотела выпить кофе. — Затем окликнула гарсона, заказала кофе и внимательно посмотрела на меня. — У вас встревоженный вид. Как идет работа?

— С работой все хорошо.

— Как же вам повезло иметь такой дар! Мне кажется, талант… способен компенсировать очень многое… если не все.

Она снова пристально взглянула на меня и негромко произнесла:

— Расскажите о своих проблемах. Быть может, я могла бы вам помочь.

Возможно, причиной тому было участие, написанное на ее лице. Возможно, все дело было в ее ласковом голосе. А может быть, я была в таком отчаянии, что мне уже было все равно. Так или иначе, но с моих губ сорвалось:

— У меня будет ребенок.

Она нахмурилась и проговорила:

— Здесь не самое удачное место для такого разговора.

Я покачала головой.

— Не знаю, почему я вам об этом сказала.

Ей принесли кофе, и она рассеянно его помешивала.

— Потому что должны были кому-то сказать, — вздохнула она. — И я рада, что снова встретила вас. Пойдемте ко мне. Там никто не будет мешать, и мы сможем обо всем поговорить. Успокойтесь. Я уверена, что смогу вам помочь. Видите ли, это не такая уж необычная ситуация. Подобное случалось всегда… множество раз. Главное — не терять голову.

К своему удивлению, я испытала невероятное облегчение. Николь допила кофе, расплатилась с гарсоном, наняла фиакр, и мы укатили вместе.

Экипаж остановился у белого четырехэтажного дома на одной из тихих улиц неподалеку от бульвара Сен-Мишель.

— Вот мы и дома, — сказала Николь и направилась к высоким резным дверям, охраняемым каменными львами. Войдя, мы оказались в довольно просторном холле с элегантной лепниной на потолке. Здесь перед нами предстал какой-то мужчина, как я догадалась, консьерж.

Он учтиво поздоровался с мадам де Сент-Жиль, при этом с нескрываемым любопытством уставившись на меня. Затем мы прошли в комнату с высокими окнами, за которыми виднелся дворик, украшенный горшечными растениями.

Один из углов комнаты был занят огромным роялем, а вдоль стен стояли изящные банкетки. Два столика, стулья с высокими спинками, а на каминной полке большие позолоченные часы. Когда мы переступили порог, они как раз начали отбивать четыре часа. Часы были окружены статуэтками в полупрозрачных одеяниях, прикрывающих те детали их анатомии, которые в приличном обществе не принято обнажать.

Это был удобный, пожалуй, даже роскошный дом.

— Присаживайтесь, — пригласила Николь, — и рассказывайте.

Я откровенно поведала ей обо всем, что со мной случилось. По ходу рассказа она кивала и, что было особенно отрадно, ничего не ставила под сомнение, принимая на веру каждое мое слово.

А затем она уверенно произнесла:

— Да, непростая ситуация, но вы с ней справитесь.

— Справлюсь! — воскликнула я. — Но ведь я не знаю, что делать. Наверное, можно было бы уехать домой, но можете себе представить, каково мне будет в маленькой, изолированной от внешнего мира английской деревушке?

— Наверняка точно так же, как и в маленькой, изолированной от внешнего мира французской деревушке, — заметила она. — Но вы туда, разумеется, не вернетесь.

— Но… как…

Она взглянула на меня и улыбнулась. Мне всегда нравилась ее милая улыбка.

— Вы позволите дать вам один совет?

— В своем нынешнем состоянии я буду рада любому совету.

— Не паникуйте, — произнесла она. — И не забывайте о том, что ваша ситуация отнюдь не уникальна.

— Вы имеете в виду… изнасилование… и его… последствия?

— Я имею в виду ситуацию, в которой респектабельная молодая женщина внезапно узнает, что беременна. Вам повезло. У вас есть работа. Это, несомненно, служит утешением. Более того, источник существования… и довольно неплохой источник, как я понимаю.

— Он постепенно становится таковым.

— И будет становиться все лучше и лучше. Вы на пути к славе и богатству. А эта… ситуация… не может ничему помешать.

— Но как это возможно?

— Возможно. Если вы позволите оказать вам помощь.

— Представить себе не могу, чем тут можно помочь. В этом городе я чужая. Пока смогу, буду работать, а потом придется вернуться домой. Я знаю, что отец мне поможет, но для него это станет тяжким потрясением. Он уже пережил одно потрясение. Видите ли… его глаза…

— Да, я знаю. — Она наклонилась вперед и коснулась моей руки. — Вы позволите мне… быть вашим другом?

Я в изумлении смотрела на нее.

— Трудно объяснить, что я чувствую, — продолжала она. — Я вам, наверное, представляюсь совершенно чужим человеком. Но мне кажется, что мы не чужие. Вы много обо мне знаете. Я знаю о вас. И мы обе знали барона… причем очень близко.

— Умоляю, не будем говорить об этом.

— Я понимаю. Вы попали в пикантную ситуацию. Пожалуйста, позвольте помочь вам.

— Но… как?

— Во-первых, я могла бы беседовать с вами. Совсем неплохо иметь возможность обсудить с кем-то свои проблемы, вместе поискать пути их решения. Я хорошо знаю Париж. Могу помочь организовать роды. У меня есть этот дом. Он большой. Я пользуюсь лишь малой его частью, и даже подумывала о том, чтобы начать сдавать комнаты. Ночью здесь так тихо. Иногда устраиваю вечеринки. У меня много знакомых… людей, с которыми я часто общалась в прошлом… но очень мало настоящих друзей. Я делаю вам предложение и знаю, что действительно могу помочь. Займите несколько комнат в этом доме. В одной из них оборудуйте мастерскую. Вам необходимо где-то осесть в Париже. Будет лучше, если заказчики станут приходить к вам, а не вы к ним. Не годится все время ходить по домам, ожидая, пока вас еще куда-нибудь позовут. Вы должны преподносить себя как великого художника… вести себя как великий художник… жить как великий художник… Этот дом соответствует самым высоким требованиям. Кроме того, левый берег, район, где обитает интеллектуальная элита Парижа… духовные лица… профессора… художники… Я слишком много говорю.

— Ничуть. Пожалуйста, продолжайте. Вы так добры. Я ведь не знала, как мне разрешить свою проблему… Но не понимаю, почему вы проявляете такую заботу…

Она помолчала немного, а затем произнесла:

— В каком-то смысле мы обе жертвы. Нет… я не должна так говорить…

— Вы имеете в виду барона де Сентевилля?

— Было бы несправедливо называть себя жертвой. Когда-нибудь я все объясню, но сейчас нужно подумать о вас. Понимаю, что мое предложение очень неожиданно и вам необходимо время, чтобы все обдумать. Но, честно говоря, Кейт… Можно я буду вас так называть? Кажется, мы подружимся. Вам предстоит о многом позаботиться, и чем скорее начнете, тем лучше.

— Вас послушать, все просто.

— Я не утверждаю, что все просто, но большинство проблем оказываются вполне разрешимыми, если только подходить к ним разумно и спокойно.

— Но я жду ребенка!

— Я всегда мечтала о детях, — ответила она, — так что могу лишь позавидовать вам.

— Этот ребенок — результат событий, которые я больше всего на свете хотела бы вычеркнуть из памяти. Если бы можно было вернуть прошлое! Если бы я тогда сразу же отправилась домой, вместо того чтобы предпринимать это путешествие…

Она коснулась моей руки.

— Не думайте о прошлом. Только о будущем.

Ее лицо казалось искренним, но меня по-прежнему одолевали сомнения, что было вполне естественно. Я напомнила себе, что она была его любовницей и, вполне вероятно, наперсницей. Откуда мне было знать, что это не какой-нибудь новый заговор?

Николь, видимо, догадалась о направлении моих мыслей.

— Вам предстоит тщательно все обдумать, — произнесла она. — Возвращайтесь домой. Консьерж остановит для вас фиакр. У вас есть мой адрес. Под крышей этого дома есть мансарда. Она строилась как мастерская художника. Я помогу вам… с родами, познакомлю с нужными людьми. Вы можете сделать это место своим домом, и позвольте заметить, что в этой части Парижа от вас никто не будет ожидать поведения, традиционного для улиц вроде Фобур Сент-Оноре. Вы сможете здесь спокойно работать. Ваши заказчики будут приходить сюда и позировать для своих портретов… Я понимаю, что для принятия решения необходимо время…

— У вас роскошный дом, — проговорила я. — Смогу ли я позволить себе его аренду?

— Моя дорогая Кейт! Вы должны жить в роскошном доме, чтобы все видели, насколько вы успешны. А если вы будете успешны, то сможете позволить себе все, что захотите. Не спешите. Вам есть над чем подумать. Подобные решения нельзя принимать сгоряча.

— Я знаю.

Она понимающе кивнула.

— А теперь поезжайте домой. Мой адрес вам известен.

— Но как я смогу отблагодарить вас?

Николь усадила меня в фиакр.

— Помните, — сказала она на прощанье, — у вас есть друг… если только вы не предпочтете оставаться в одиночестве. Решать вам.

Эта встреча все изменила. Я увидела путь к спасению, каким бы странным он ни казался. В течение нескольких последующих дней я ни о чем другом и думать не могла. Лишь во время работы над портретом мне удавалось отключаться от окружающего мира и всех его проблем.

Чем больше я думала над предложением Николь, тем разумнее оно представлялось. Более того, оно было единственным реальным выходом из создавшегося положения.

Я поехала к Николь. Она была несказанно рада моему появлению. Как мне показалось, возникшая ситуация придала ее жизни новый стимул, в котором она отчаянно нуждалась. Честно говоря, мои подозрения еще не вполне развеялись. Ее многолетняя связь с бароном… Он способен отравить любого, кто приближался к нему.


— Очень хочу, чтобы вы переехали ко мне, Кейт, — твердо проговорила Николь. — Я искренне желаю помочь вам. Мне так одиноко… в последнее время.

— Из-за… него?

— Я была с ним восемь лет. Достаточно долго… Я вижу, вы меня не понимаете.

— Отлично понимаю. Он использовал нас обеих. Просто вы согласились с этим, а я — нет.

— Возможно, вы правы. Но я не нуждаюсь в вашем сочувствии. И всегда знала, что когда-нибудь это произойдет. Он женится, а мне придется исчезнуть. Все было ясно с самого начала.

— Вы хотите сказать, существовало нечто вроде соглашения?

— Не в обычном понимании этого слова. Моя мать была… нет, не совсем куртизанкой. Можно было бы назвать ее demi-mondaine[21]. Она была любовницей знатного вельможи. Он продолжал заботиться о ней и после того, как перестал нуждаться в ее услугах. Именно к такой жизни ее готовили. Как и меня. Когда мне исполнилось семнадцать, я вышла замуж за Жака де Сент-Жиля. Он был вполне респектабельным молодым человеком и служил в одном из парижских банков. Мы прожили вместе всего лишь год, но я с самого начала знала, что расстанусь с ним. Это мать хотела, чтобы я вышла замуж и обрела право называться «мадам». Она утверждала, что мужчинам это нравится больше, чем «мадемуазель». Юная девушка может выдвигать требования, на которые не способна замужняя женщина. Поэтому брак все упрощал.

— Звучит довольно цинично.

— Я бы сказала, реалистично. Потом мать представила меня барону. Она надеялась, что я ему понравлюсь. Так и вышло. Я получила хорошее образование, меня научили ценить искусство и быть тем, кого в обществе принято называть утонченной женщиной. Меня научили правильно держаться, хорошо одеваться, вести светскую беседу. В этом была суть моего образования. Меня учили… угождать. Что ж, этим я и занималась всю жизнь. И вот результат. Мне тридцать лет. У меня собственный дом и приличное содержание. Я могу не работать до конца своих дней. Можно сказать, что мне повезло с жизненным выбором. Да-да… Меня всегда убеждали, что это намного лучше, чем стать загнанной, изможденной матерью множества детей. Теперь вы понимаете?

— Я по-прежнему считаю это корыстным и, должна сказать, аморальным выбором.

— Ах, вам никогда этого не понять. Я не думаю, что подобное возможно в Англии. Дамы полусвета — неотъемлемая часть французской жизни. Я была рождена для этой стези. Мне достался щедрый любовник… вот и все. Я вижу, рассказ вас шокировал. Пожалуйста, не осуждайте меня и не жалейте. Моя жизнь всегда была легкой и приятной.

— С этим человеком!

— Позвольте сообщить вам, что я его полюбила. И многое узнала о нем.

— Что позволило вам полюбить его?

— Понимание причин и следствий.

— Вы и в самом деле способны любить такого человека?

— Кейт, то, что он с вами сделал, ужасно. Не думайте, что я этого не понимаю. Если бы это случилось со мной и я была такой, как вы… то чувствовала бы то же самое.

— Это чудовищно! — с жаром воскликнула я. — Он обращается с людьми так, будто они вещи, которые могут либо пригодиться ему, либо нет. Он использует их… а затем отшвыривает прочь.

— Я знаю. Такими были и его отец, и дед. Он вырос с убеждением, что только так должны вести себя мужчины.

— Было бы неплохо, если бы кто-нибудь в конце концов поставил его на место…

— А вот этого не сделает никто. Вы же видите, как обстоят дела. Одно лишь слово барона, и все превозносят вас до небес. У него есть власть…

— Вы имеете в виду деньги! Положение! Титул!

— Не только. Нечто, глубинно присущее его личности. Если бы вы смогли осознать это, тогда бы, наверное, поняли, почему он такой, какой есть.

— Мне нет дела до всяких «почему». Меня бесит именно то, что он такой, какой есть. Его следует наказать, привлечь к суду.

— Вы готовы обратиться в суд с заявлением о том, что он вас изнасиловал? Вы готовы предстать перед судом? Подумайте о том, какие вопросы вам будут задавать. Почему вы не пожаловались сразу? Вот о чем прежде всего они спросят. Вы причините больше вреда себе, чем ему. Будьте реалистичны. Перестаньте бесконечно думать о том, что произошло. Подумайте о настоящем и ближайшем будущем. Чем вы собираетесь заниматься?

— Закончу портрет Франсуазы. Будет бал, на котором представят мои миниатюры…

— То, что барон делает сегодня, мир будет повторять завтра. Мадам Дюпон раболепно копирует заданный им стиль. Ну да ничего. Все это может повлечь за собой новые заказы. Готова ручаться, что после бала вы получите, по меньшей мере, два, а может, даже и больше предложений.

— Затем перееду в дом мсье Виллефранша писать портрет его супруги…

— А потом?

— Проведаю отца.

— Расскажете ему?

— Не знаю, смогу ли. Возможно, когда встречусь с ним, тогда и узнаю…

— А если не сможете?

Я не знала, что ей ответить.

— Хотелось бы стать вашим другом, — проговорила Николь. — Тогда бы вы, наверное, не так тщательно подбирали слова в беседе со мной.

— Хочу сказать, Николь, что с момента нашей встречи я стала чувствовать себя намного лучше. Вы помогли мне осознать, что не стоит все время оглядываться на прошлое. Нужно планировать будущее. Будущее… Боюсь, что буду ненавидеть этого ребенка.

Она покачала головой.

— Такие женщины, как вы, не способны ненавидеть своих детей. Как только ребенок появится на свет, вы полюбите его, забыв о подробностях зачатия.

— Но если он будет похож на него…

— Готова биться об заклад, что из-за трудностей, связанных с рождением этого ребенка, вы будете безумно любить его, даже не задумываясь о том, на кого он похож.

— Вы необычайно мудрая женщина, Николь, — вздохнула я.

Она улыбнулась.

— Это ведь единственный способ выжить.

Мадам Дюпон дала бал, на котором вывела Эмили в большой свет. Многочисленные гости восхищались моей работой и всячески выказывали свое почтение. Николь оказалась права. Я получила два очень интересных и выгодных заказа.

Мои миниатюры пользовались громким успехом. Мадам Дюпон заказала для них рамки, украшенные бриллиантами и рубинами. Она не могла копировать барона слишком откровенно, выбрав для миниатюр сапфиры, но стремление было совершенно очевидно.

Так или иначе, все говорило о том, что моя карьера действительно идет в гору.

Как бы я этому радовалась, если бы не ужасная роль, которую в моей жизни сыграл барон… Если бы я никогда с ним не встречалась! Но с другой стороны, нынешним своим успехом я ведь была обязана именно ему.

Мы с Николь виделись довольно часто. Она нравилась мне все больше и больше. Откровенно рассказывая о себе, Николь всякий раз давала понять, что она очень одинока и что искренне стремится к дружбе со мной. Возможно, она была серьезно уязвлена тем, как бесцеремонно ее отшвырнул барон, хотя всегда заявляла, что он ни в чем не виноват, а она с самого начала отлично представляла себе свое положение. Быть может, Николь полагала, что барон может стать связующим звеном между нами. Так или иначе, но мы стремительно сближались, и чем больше я размышляла над ее предложением, тем больше осознавала, что это мой единственный выход.

Я перебралась в дом Виллефраншей. Мадам Виллефранш оказалась хорошенькой жизнерадостной женщиной, неизменно веселой и довольной своей судьбой. Она всячески стремилась облегчить мою задачу, и мне удалось написать с нее очень удачный портрет.

Немного успокоившись, я уже не просыпалась в холодном поту, окутанная паутиной страха. Николь убедила меня в том, что вполне возможно преодолеть все ожидающие меня испытания. Более того, я начинала испытывать положительные чувства по отношению к ребенку и уже никак не была уверена в том, что хотела бы от него избавиться. Нет, конечно нет…

Николь была права. Я буду любить это дитя, когда оно появится на свет. От одной мысли о нем я испытывала неизъяснимое удовлетворение.

Закончив работу над портретом мадам Виллефранш, я решила поехать домой и повидаться с отцом. Проведу дома неделю, а затем вернусь к работе. За это время мне предстояло окончательно определиться с тем, что делать дальше.

Николь сказала, что это мудрое решение.

В Англию я приехала уже в октябре. Любуясь пролетающими за окном поезда знакомыми пейзажами, обратила внимание на то, что хмель уже убран. Его, видимо, сложили в сушилки, разбросанные по всему Кенту, и начали собирать осенние фрукты. К деревьям были приставлены лестницы, на которых стояли сборщики и складывали в корзины розовые яблоки и желтовато-коричневые груши.

Родные места! Я буду скучать по ним. Но это ведь не так уж далеко. Иногда буду приезжать… Николь что-нибудь придумает…

Очень многое зависело от того, что должно было произойти в течение последующей недели. Если смогу заставить себя рассказать обо всем отцу, то у него тоже может родиться какой-нибудь план. Быть может, мы могли бы уехать вдвоем. Нет, это не годится. Кроме того, как мы будем жить? Я знала, что он отложил достаточно, чтобы позволить себе скромное, но безбедное существование, но это не предусматривало переезда, к тому же в другую страну. Да и как он сможет жить вдали от Коллисон-Хаус. А как я смогу жить в Коллисон-Хаус с ребенком? Даже друзья, в доброте которых я не сомневалась, никогда не забыли бы о том, что мой ребенок — незаконнорожденный.

Меня ожидал радушный прием. Это было очень приятно. Атмосфера в доме была гораздо более дружелюбной, чем во времена правления Иви. Быть может, сам дом выглядел несколько неухоженным, зато… мне на ум приходило только одно слово… уютным. И все это исходило от Клэр.

Она вышла встречать меня вместе с отцом, и каждый из них крепко обнял меня.

— Я так рад тебя видеть, — произнес отец, и Клэр отозвалась эхом:

— Я так рада, так рада. Твоя комната готова. Я позаботилась о том, чтобы постель просушили и проветрили.

— Клэр все время что-нибудь просушивает и проветривает, — с улыбкой добавил отец. — Честно говоря, она чересчур с нами нянчится.

Клэр попыталась принять суровый вид, но ей это не удалось.

— Проветривание абсолютно необходимо, — пояснила она.

Я была благодарна ей еще больше, чем раньше. То, что такой человек, как она, присматривает за домом и отцом, значительно облегчало мое положение.

Отец хотел знать все, что происходило со мной во Франции. Я рассказала ему об уже написанных портретах и о новых заказах, которые еще только предстояло выполнить.

Он пришел в неописуемый восторг.

— Изумительно! Изумительно! Это просто какое-то чудо. Кто мог бы предположить в тот день, когда мы получили письмо из Франции, что из этого получится…

Действительно, — подумала я. — О, если б он только знал, что из этого получится!

— Это самое чудесное из всего, что могло произойти, Кейт, — не унимался он. — Если бы не то письмо, ты сейчас жила бы здесь, со мной. Никто бы и внимания не обратил на твои работы. Все это изменило тебя, Кейт. Ты даже выглядишь иначе.

— Что значит… иначе? — пробормотала я.

— Ты готова противостоять миру.

— И что, это заметно?

— Я очень хорошо знаю тебя, дорогая. Теперь ты выглядишь и говоришь как признанный художник, которым, собственно, и являешься… Жаль, что я не могу взглянуть на эти портреты.

— Они получились, — успокоила я его.

— Ты уже давно стала прекрасным художником, милая.

— А как ты, отец? Как твои дела?

— Пишу понемногу. Взялся за пейзажи, и у меня неплохо получается. Ведь тут нет необходимости изображать именно то, что видишь. Если что-то упустил, то просто говоришь: это ведь искусство, а не копирование!

— И тебе нравится писать пейзажи? Я должна на них взглянуть.

— Что ж, у нас полно времени.

— Всего неделя.

— Да, да, разумеется. Ты должна написать как можно больше миниатюр, пока не прошла мода на тебя.

— Ты думаешь, это всего лишь мода?

— Не обязательно. Думаю, ты заслуживаешь большего. Можно сказать, что твоя карьера началась как мода, возникшая благодаря восторженным отзывам человека, чье мнение уважают в среде ценителей искусства… и в обществе.

— Я должна добиться большего, отец.

— Ты уже это делаешь. И сделай сейчас как можно больше. Я рад, что ты нашла возможность повидаться со мной.

Настал момент все ему рассказать. Он выглядел почти счастливым. Он примирился со своим увечьем, нашел утешение в пейзажах. Конечно же, он не сможет писать их бесконечно, но пейзажи стали для него плавным переходом. Слепота не обрушилась без предупреждения. У него есть возможность подготовиться. И я знала, что мой успех в немалой мере помог отцу выстоять под сокрушающим ударом действительности.

Нет, я не могу ему сказать…

Придется принять предложение Николь.

— Хочу кое о чем поговорить с тобой, отец… — начала я. — Ты помнишь Николь де Сент-Жиль?

— Кажется, она подруга барона?

— Да. Но теперь он женат. На принцессе. Я видела свадьбу… краем глаза… Так вот Николь… Она утонченная женщина, и у нее огромный дом на левом берегу Сены. Мы с ней сдружились, и довольно близко.

— Насколько я помню, очень приятная женщина.

— Именно так. И вот ей пришла в голову мысль, что для моей карьеры было бы лучше, если бы у меня появилось постоянное место жительства в Париже… Дом слишком велик для нее одной, и она готова сдать мне какую-то его часть…

Несколько мгновений отец молчал. Мое сердце тревожно забилось. Ему это не нравится, думала я. Но туча миновала.

— Ты должна действовать обдуманно, Кейт. Ведь немалая проблема заключается в том, что ты — женщина. Я всегда считал, что это глупо… глупо и несправедливо. Хорошая картина остается хорошей картиной… независимо от того, кто ее написал… Ты будешь жить там одна, Кейт?

— Ну, еще мадам де Сент-Жиль. Своего рода компаньонка.

— Понятно.

— В ее доме есть мансарда, где можно было бы оборудовать мастерскую, и просторная комната, где я могла бы принимать заказчиков. Мадам де Сент-Жиль считает, что если я буду продолжать действовать так, как сейчас, рано или поздно придет время, когда заказы иссякнут. В этом случае придется вернуться в Англию… где меня никто не знает.

Он опять на несколько секунд погрузился в молчание. Затем медленно произнес:

— Возможно, она права. Хотя… довольно рискованное предприятие. Но запомни, Кейт, если это не сработает, ты всегда можешь вернуться домой.

Я крепко обняла отца. Как не хотелось его обманывать! Но я просто не могла сказать, что жду ребенка…

Он заметно повеселел с момента страшного открытия. Из-за того, что он утратил остроту зрения, семейную традицию теперь продолжала я, получившая шанс, который мог никогда не представиться. Отец это понимал. Иви уехала в очень трудный момент, но тут в нашем доме появилась Клэр, сумевшая наполнить его теплом и уютом…

Сейчас его все устраивало, и я твердо решила ничего не говорить.

Было приятно видеть, как все в доме радуются моему приезду. В то же время их трогательная радость заставляла меня испытывать муки раскаяния при мысли о не таком уж отдаленном будущем. Стол украшал традиционный мясной пирог, и я постаралась воздать ему должное, поскольку знала, что количество съеденного мною непременно станет предметом обсуждения.

Было интересно знать, что происходит в деревне.

Клэр была осведомлена обо всех подробностях деревенской жизни. Милая Клэр! Я чувствовала, как она радуется тому, что стала частью семьи, частью сообщества. Должно быть, она была очень одинока перед тем, как приехать к нам.

Дик Мэдоуз уже получил сан. В церкви появился новый викарий, а Дик пробовал свои силы в роли викария где-то в Центральных графствах. Франческа по-прежнему вела хозяйство своего отца.

— Бедная Франческа, — с чувством произнесла Клэр, — тут она и состарится.

Ее глаза наполнились слезами сочувствия. Она хорошо представляет себе то, что ждет Франческу… то, как она будет ухаживать за отцом, а когда он умрет, станет уже слишком поздно думать о собственной семье. Такая участь выпала на долю очень многих дочерей и чуть было не постигла Клэр.

— А как поживают близнецы? — поинтересовалась я.

Наступила тишина. Я перевела взгляд с отца на Клэр.

— Случилось нечто ужасное, — произнес отец. — Бедная Фейт…

— Ужасное?!

Клэр покачала головой и умоляюще посмотрела на отца.

— Расскажите ей сами, — попросила она.

— Это очень расстроило Клэр, — пояснил отец. — Она одной из последних видела ее в живых.

— Так что, Фейт Кэмборн умерла?

— Несчастный случай. Ты же знаешь Папоротниковый обрыв?

Еще бы не знать Папоротниковый обрыв. Когда я была маленькой, мне категорически запрещалось туда ходить. «Не ходи к обрыву!» — то и дело слышала я. Эти слова звучали очень часто. Папоротниковым обрывом называли место, где дорога резко уходила вверх, на плоскогорье и тянулась по краю очень высокого обрыва. Двести лет назад там кто-то покончил с собой. А название объяснялось обилием папоротников.

— И Фейт Кэмборн…

— Она упала, — сказал отец. — Мы точно не знаем, что это было, случайное падение… или самоубийство.

— Вы не думаете, что кто-нибудь мог…

— О нет! Только не это! Мы лишь не уверены, она прыгнула сама или поскользнулась и потеряла равновесие…

— Но она не стала бы убивать себя. Такое робкое создание. О боже, как это ужасно! Бедная Фейт! Так страшно, когда что-нибудь подобное происходит с кем-то из твоих знакомых.

Перед глазами стояла Фейт, и я не могла представить себе ее без Хоуп. Они всегда были вместе. Фейт льнула к сестре так, как если бы ее поддержка была основным условием существования. Бедная, бедная Фейт.

Клэр боролась с эмоциями и не могла вымолвить ни слова. Я вспомнила, как близко она дружила с сестрами.

— Там, наверху, очень опасно, — проговорил отец. — Сейчас это место огородили высоким забором.

— Все равно что запереть двери конюшни после того, как лошадь убежала, — прокомментировала я. — Ах, бедная Фейт! А что же Хоуп и доктор с женой?

— Убиты горем… Все трое. Хорошо, что Хоуп скоро выходит замуж и уезжает.

— Вы не думаете, что Фейт… вам не кажется, что это как-то связано с помолвкой Хоуп?

— Мы не знаем, — ответил отец. — Полицейский вердикт гласил: «смерть по неосторожности». Всем будет лучше, если так все и оставить.

— Да, пожалуй.

Клэр тихонько плакала.

Я коснулась ее руки. Она подняла на меня глаза, полные слез.

— Фейт была моей близкой подругой, — произнесла Клэр. — Конечно, я дружила с обеими… но мне кажется, что с Фейт больше… больше, чем с Хоуп. Это ужасно!

За столом воцарилась тишина. Затем отец заговорил:

— Что бы она делала, когда Хоуп вышла бы замуж?

— Бедная Фейт, — кивнула Клэр, — она не смогла бы жить без сестры.

Отец попытался сменить тему, так явно огорчающую Клэр.

— Кейт получила замечательное предложение. Одна парижская знакомая готова сдать ей квартиру в самом центре Парижа. Там есть мастерская и все необходимое для работы. Кейт может снять ее на некоторое время и посмотреть, как пойдут дела. На данный момент недостатка в заказах не наблюдается.

Клэр уже улыбалась.

— Ах, Кейт, я так рада, что все у тебя складывается хорошо. И обожаю слушать рассказ о той вечеринке, когда этот… как его… барон или что-то в этом роде… сообщил им всем, какая ты замечательная художница.

— Это было более чем заслуженно, — заметил отец.

— Как ты станешь жить в чужом городе, вдали от семьи и друзей? — спросила Клэр.

— Я буду скучать по вас, — ответила я. — И время от времени приезжать домой. Кажется, я поступаю правильно. Честно говоря, другого варианта и не представляю себе.

— Давайте выпьем за успех Кейт, — предложила Клэр.

Она подняла бокал, но я видела, что слезы, непролитые по Фейт, все еще стоят у нее в глазах.

* * *

Я часто задумывалась над тем, сколь многим обязана Николь, и как только приехала в Париж, чтобы поселиться в доме мсье Ренье, очередного заказчика, тут же отправилась навестить свою новую подругу.

— Что ты решила? — тут же спросила она, переходя на «ты».

Я могла ничего не говорить. Николь и так все поняла. Она обняла меня и на мгновение крепко прижала к себе.

Затем отстранилась.

— Начинаем готовиться, — заявила она.

Теперь я виделась с ней почти каждый день. Нам предстояло так много обговорить и устроить. Мы решили, что мансарда будет моей мастерской. Кроме того, требуется помещение, где я смогу встречаться с заказчиками. У нас будет общий salon, а моя спальня будет располагаться рядом с мансардой.

— Там наверху есть нечто вроде отдельной квартиры, — сообщила Николь. — Когда родится ребенок, ты сможешь ее занять. Во всяком случае, первые месяцы тебе будет там удобно… пока малыш не начнет ходить.

Она продумала абсолютно все. Разумеется, я должна оставаться Кейт Коллисон. Но теперь меня следует называть не мадемуазель, а мадам. Мы распустили туманные слухи о трагически погибшем муже.

— Рана еще слишком свежа, — наставляла меня Николь. — Поэтому мы не хотим обсуждать этот болезненный вопрос. Ты сохранила фамилию Коллисон, потому что она очень много значит в мире живописи, а речь идет о древней семейной традиции. — Она помолчала, а затем продолжила: — Как только выполнишь полученные заказы, начнешь сообщать клиентам, что им предстоит позировать в твоей мастерской. Тем временем мы позаботимся о том, чтобы мастерская полностью отвечала запросам модного и знаменитого художника. Мне кажется, ты могла бы писать миниатюры вплоть до самых родов. Как бы то ни было, мы сможем обсудить это, когда подойдет время. Я слышала об одной акушерке. Она очень хорошо знает свое дело и обслуживает только знатных рожениц. Мы прямо сейчас начнем готовиться к рождению малыша. У него будет все самое лучшее. Предоставь это мне.

— Мне следует распоряжаться деньгами экономно, — насторожилась я. — Сейчас очень хорошо платят, так что есть возможность кое-что отложить. Но нужно подумать о будущем.

— Будущее само позаботится о себе, если ему не мешать. Ты должна вести себя как великий художник. Это очень важно. Деньги — ерунда. Не следует о них беспокоиться. Тебя должно интересовать только искусство. Кажется, мы все продумали очень хорошо. Все, что остается делать, — ждать рождения ребенка, при этом продолжая писать миниатюры и складывая монеты в мешки!

— Николь, — однажды обратилась я к ней, — все-таки, почему ты все это делаешь для меня?

Она помолчала, затем коротко ответила:

— Дружба.

И добавила:

— В каком-то смысле это делается для себя. Я была очень одинока. Дни были такими долгими, такими медленными… Теперь они пролетают, как пули… Я всегда хотела иметь детей.

— Ты имеешь в виду… его детей?

— Нет, — покачала она головой, — это было невозможно. Ему была нужна не жена, а любовница.

— И разумеется, господин барон, как всегда, думал только о себе.

— Я никогда не говорила ему, что хочу детей.

— Он мог бы догадаться. Все женщины хотят детей.

— Только не такие, как я.

— Как ты можешь сортировать женщин! Каждая женщина — индивидуальность. В природе не существует двух одинаковых людей.

— Наверное, ты права. Но, тем не менее, всех женщин можно условно разделить на группы. Я хочу сказать, что женщины, которые избирают такой образ жизни, как у меня, обычно не хотят детей.

— Этот образ жизни выбрала не ты.

— Что ж, за нас очень часто делают выбор другие. Только самые решительные могут этому противостоять. Нет, я должна честно признать, что приняла этот образ жизни потому, что он казался мне вполне подходящим. Я ведь вкусила респектабельности. И поняла, что это не для меня…

— Николь, благодаря тебе я очень быстро взрослею.

— Я рада, что могу чем-то помочь, но хотела заметить, что нет смысла обвинять кого бы то ни было в том, кем мы в итоге становимся. Все ведь зависит только от нас самих.

— Не в звездах, нет, а в нас самих, — процитировала я[22]. — Да, я понимаю, что ты имеешь в виду.

— И нам следует быть снисходительными к другим людям. — Она смотрела на меня чуть ли не умоляюще. — Воспитание оказывает сильное влияние на нашу жизнь. Видишь ли, меня научили находить радость в удовлетворении желаний людей, способных обеспечить мое будущее. В принципе, это мало чем отличается от традиционного отношения к браку. Вспомни об этих любящих мамашах, выгуливающих своих дочек перед потенциальными покупателями и панически боящихся продешевить. Со мной было то же самое. Только честнее. И гораздо строже спрос. В отличие от них я должна была постоянно поддерживать интерес к себе. — Она рассмеялась. — Звучит аморально, не правда ли? Особенно для такой девушки, как ты, воспитанной любящими родителями в уютном семейном кругу. Вполне очевидно, что наследственность и воспитание сделали тебя художником. То же самое сделало меня куртизанкой.

— Твои воспитатели сделали тебя умной, чуткой, доброй. Я очень благодарна тебе, Николь. И даже не знаю, что бы я без тебя делала.

— Все это не только ради тебя, — покачала головой Николь. — Мне необходимо чем-то заполнить свою жизнь. Ах, Кейт, мне не терпится поскорее взять на руки нашего малыша!

— Мне тоже, Николь, мне тоже!

В другой раз она спросила:

— Ты хоть немного успокоилась по его поводу?

— По поводу барона?

— Да.

— Я ненавижу его так же сильно, как и прежде.

— Это нехорошо.

— И не смогла бы иначе, даже если бы очень постаралась. Я всегда буду его ненавидеть.

— Не надо. Это может навредить ребенку. Не забывай, что речь идет о его отце.

— Очень хотела бы об этом забыть.

— Попытайся его понять.

— Понять его! Я отлично его понимаю. Он — живой атавизм. Ему следовало родиться во времена варваров. Такому человеку нет места в цивилизованном мире.

— Он иногда рассказывал мне о своем детстве.

— Я уверена, что это был самый ужасный в мире ребенок, что он мучил животных и отрывал крылья мухам.

— Ничего подобного. Он любил животных. Как сейчас любит своих собак и лошадей.

— Неужели он способен любить кого-то, кроме себя самого?

— Ты снова вскипаешь, а я ведь предупреждала, что это вредит ребенку.

— Все, что связано с этим человеком, вредит всем окружающим.

— Но он — отец ребенка.

— Господи Боже мой, Николь, прекрати напоминать об этом!

— Я хочу, чтобы ты увидела его в новом свете. Для этого не мешало бы понять, каким человеком был его отец.

— Уверена, таким же, как он сам.

— Он был единственным сыном. Объектом всеобщего внимания.

— Не сомневаюсь, что это его вполне устраивало.

— Нет. Я хочу сказать, что он все время находился под пристальным наблюдением… Мальчик был обязан преуспевать во всем. Быть только первым, впереди всех. Ему беспрестанно напоминали о предках…

— Об этих диких и невежественных викингах, опустошавших прибрежные деревни, убивавших мирных людей, отнимавших нажитое добро, насиловавших женщин? Охотно верю.

— Его научили быть стоиком, научили ощущать свою значимость, свою власть, научили считать свою семью самой великой в мире. Его даже назвали в честь одного из предков. Судя по всему, так звали первого предводителя викингов, вторгшегося на нашу землю.

— Я знаю. Он разорял побережье и так досаждал французам, что они отдали ему часть своей страны, лишь бы утихомирить буйных захватчиков. Позднее эти земли назвали Нормандией. В самом начале нашего злосчастного знакомства он поспешил сообщить мне, что он — не француз, а нормандец. Мне кажется, он и в самом деле вообразил, что вернулись те смутные времена. Во всяком случае, так он себя ведет.

— Но, вместе с тем, существуют же и другие черты его характера. Не будь такой предвзятой, Кейт.

— Что ты имеешь в виду?

— Любовь к искусству. Я расскажу тебе кое-что. Он собирался стать художником. Можешь себе представить, какая буря разразилась в клане Сентевиллей, когда об этом стало известно! В семье никогда не было ни одного художника. Древний род воителей. Разумеется, его попытки были пресечены в корне.

— Не понимаю, как он это допустил.

— А он и не допустил. Просто стал и тем, и другим… но поскольку усилия не были направлены в одно русло, он не преуспел ни в том, ни в другом.

— О чем это ты?

— Он не стал художником, но говорят, что во Франции нет человека, который бы разбирался в живописи лучше, чем он. Он не останавливается ни перед чем, чтобы утвердить свое влияние, и все же в нем живет сентиментальная жилка, которая вступает в жестокое противоречие со всей его натурой.

— Сентиментальная жилка! Брось, Николь, это уже слишком!

— Разве не он заявил о твоем таланте? Разве началом своей карьеры ты не обязана именно ему?

— Это объясняется всего лишь тем, что его восхитила моя работа. Он признал мой талант и то, что я пишу миниатюры не хуже своего отца.

— Все же он это сделал, и ты не можешь этого отрицать! Он приложил немалые усилия, чтобы помочь тебе начать карьеру.

— А затем приложил еще большие усилия, чтобы ее разрушить. Нет, я всегда буду ненавидеть его истинную сущность. Он — чудовище.

— Не волнуйся, — проговорила Николь. — Это вредно для ребенка.

* * *

По мере того как проходил месяц за месяцем, я проникалась все большей благодарностью к Николь. Она с энтузиазмом исполняла свою роль в задуманном нами действе. Все, что она делала, было исполнено щедрости и благородства. Мое присутствие сделало ее жизнь содержательной и осмысленной, рассеяло монотонность ее дней. Она излучала умиротворенность и выходила из себя лишь тогда, когда я пыталась выразить ей свою благодарность.

Мое жилище было уютным, а мастерская — просторной и светлой. Лучшей я и желать не могла. Раз в неделю Николь принимала своих друзей. Я всегда участвовала в этих вечеринках, что обеспечило меня множеством новых заказчиков. Можно было не опасаться нехватки денег и даже позволить себе довольно высокую арендную плату, хотя Николь отказывалась ее брать. Тем не менее я настояла на том, чтобы оплачивать свое жилье.

Она учила меня жить по-новому. Теперь я была мадам Коллисон, знаменитая художница. Николь, которая не обращала внимания на условности, все же решила, что в моем случае будет лучше следовать им. Исходя из этого она распространяла слухи о моем умершем муже и ребенке, которому предстояло родиться спустя несколько месяцев после кончины отца. Это интриговало людей и окружало меня ореолом загадочности, вызывая интерес не только к таланту художника, но и к его личности.

Мне очень нравились эти вечера, но по мере того, как рос живот, я все больше нуждалась в отдыхе. В salon Николь приходили самые разные люди. Тут часто звучала музыка. Николь мастерски и с душой играла на рояле. Иногда она приглашала профессиональных музыкантов, отдавая предпочтение начинающим, тем, которые хотели заявить о себе. Николь была очень благожелательным и — что бы там ни думали о ее прошлом, — очень хорошим человеком.

Она вела увлекательную и насыщенную событиями жизнь. Меня все чаще охватывало ощущение счастья. Николь настаивала на том, что я обязана быть счастливой. Она грозила пальцем, а я опережала ее, выпаливая:

— Ради здоровья ребенка!

В последние месяцы беременности я по большей части возлежала на диване, укрывшись бархатным покрывалом, а люди подходили и присаживались возле меня. Иногда они становились на колени, и это заставляло меня почувствовать себя королевой.

Акушерка, на которой остановила свой выбор Николь, переехала к нам, так как приближалось время родов.

Затем наступил самый важный день.

Роды были тяжелыми, но наконец послышался крик… громкий и требовательный.

А затем акушерка произнесла:

— Этому все будет нипочем.

Я поняла, что родился сын.

Когда его положили мне на руки, Николь стояла рядом и гордо улыбалась. Она сообщила мне, что он очень большой и весит девять фунтов, а также то, что он просто идеален.

— Он далеко пойдет… наш мальчик, — добавила она.

Она боготворила его с момента рождения, и теперь мы говорили только о нашем изумительном малыше.

— Как ты его назовешь? — спросила Николь. На мгновение мне показалось, что она хочет предложить имя Ролло, и я почувствовала, как во мне вскипает гнев.

— Кендал… в честь моего отца, — быстро ответила я. — Его имя должно начинаться с буквы К… на всякий случай…

Она засмеялась.

— Ну конечно же, он должен быть Кендалом! У него должны быть магические инициалы на тот случай, если он вдруг окажется великим художником!

Она сидела рядом, укачивая его, а я не могла на него налюбоваться. И приятно было видеть Николь такой счастливой.

Затем она отдала его мне, и я, прижав сына к груди, поняла, что все, случившееся со мной в прошлом, стоило радости его рождения.

Воздушный змей

Я и представить себе не могла, что можно быть такой счастливой. Прошло уже два года со дня рождения моего сына, который с каждым днем становился все крепче и красивее, не переставая изумлять нас с Николь. Его первый зубик, первая улыбка, первое произнесенное им слово, тот момент, когда он впервые стоял без поддержки, покачиваясь на пухлых ножках, все это доставляло нам необыкновенную радость, тем более бурную, что мы щедро делились ею друг с другом.

Вся наша жизнь вращалась теперь вокруг него. Первым словом, которое он произнес, было собственное имя, прозвучавшее в его устах как Кенди. Впоследствии он довольно часто его произносил. Кендал был очень умным ребенком и не мог не осознавать собственной значимости. Иногда мне казалось, что он считает, будто весь мир создан исключительно для него.

Каждое утро, пока я работала в мастерской, он находился на попечении Николь. Число заказчиков постоянно росло, и дни, когда у меня не было работы, выдавались крайне редко. Меня это радовало, поскольку теперь уже не оставалось никаких сомнений в том, что Кейт Коллисон — известный и признанный обществом художник. Заказчики приезжали даже из других городов, а это свидельствовало о том, что моя слава вышла за пределы Парижа.

— Отлично, отлично, — произносила с улыбкой Николь. И неизменно добавляла: — Что я говорила!

Она оказалась права во всем. А я, как мать самого очаровательного в мире ребенка, могла позволить себе отбросить все сожаления и безмятежно наслаждаться своим счастьем.

Раз в месяц я писала отцу, рассказывая о своих успехах. Он был в восторге от того, как у меня идут дела, и, конечно же, понимал, что мне не удается выкроить время для поездки домой. Его зрение неуклонно ухудшалось, так что отец не чувствовал себя в силах предпринять поездку в Париж. Единственной его отрадой были письма. Он был в восторге от моих достижений и считал, что мне, женщине, невероятно повезло получить поддержку такого человека, как барон, а кроме того еще и открыть в Париже собственную мастерскую.

«Моя милая Кейт! — писал отец. — Я все время думаю о тебе и безмерно горжусь тобой. Твой успех — единственное, что может заставить меня смиренно принять свою участь».

Я тоже много думала о нем. Он был счастлив в Коллисон-Хаус, и я проникалась все большей благодарностью к Клэр за то, что она ухаживала за моим отцом с такой любовью. Он часто упоминал ее в своих письмах. Было ясно, что как дом, так и отец находятся в хороших руках. Лучших рук я и желать не могла.

У меня не было никаких серьезных проблем. Я старалась не думать о бароне, а когда изредка допускала его в свои мысли, то с единственной целью напомнить себе, что хотя он и обошелся со мной самым мерзким образом, все же благодаря ему я получила заказчиков и сына. То, что мой ребенок отчасти принадлежит и ему, как-то не укладывалось у меня в голове. Всякий раз, когда эта мысль вторгалась в мое сознание, я тут же старалась ее отогнать. Однако с тревогой замечала, что Кендал все больше начинает напоминать своего отца. Было ясно, что он будет высоким и широкоплечим, к тому же его волосы уже были очень светлыми, а глаза серо-голубыми. Я утешала себя тем, что мой сын будет воспитан совершенно иначе. Он не будет походить на того человека. Он проникнется совсем другими ценностями и, очень может быть, станет художником…

Кендал любил сидеть в мастерской и наблюдать за тем, как я работаю, хотя, конечно, когда приходили заказчики, я его уводила. Он потребовал, чтобы я дала ему краски, и теперь постоянно рисовал что-нибудь.

Это было счастливое время, и, видя его русую головку, склоненную над листом бумаги, я думала, что все мои жертвы были не напрасны. Кендал оправдывал все.

Однажды утром я работала в мастерской, а Николь повела малыша на утреннюю прогулку в Люксембургский сад. Моей моделью была молодая женщина, которая хотела подарить свой миниатюрный портрет мужу на день рождения. Я познакомилась с ней на одной из вечеринок Николь, как, впрочем, и со многими другими заказчиками. Она болтала без умолку, что меня вполне устраивало. Мне нравилось улавливать смену настроений на лицах моделей…

Внезапно она сказала:

— Входя в дом, я встретила мадам де Сент-Жиль с вашим сынишкой.

— Они шли на утреннюю прогулку.

— Прелестный маленький мужчина!

Я бывала без меры счастлива, когда кто-нибудь начинал хвалить Кендала.

— Я тоже так думаю, но вы же знаете, что материнская любовь бывает слепа.

— Нет никаких сомнений в том, что он красивый ребенок. Дети — это так прекрасно. Надеюсь, что у меня тоже будут дети… со временем. Конечно, я еще молода. Но и вы тоже молоды, мадам Коллисон. Должно быть, вы вышли замуж в очень юном возрасте. Но как это грустно… то, что ваш муж так и не увидел своего сына.

Я молчала.

Она продолжала:

— О, простите! Мне не следовало так говорить. Ведь это наверняка очень больно… даже сейчас. Простите меня!

— Ничего страшного.

— Говорят, что время лечит, и у вас есть такой милый сынишка. На прошлой неделе мой муж ездил в Сентевилль. И ночевал в замке…

Моя кисть зависла над пластиной из слоновой кости. Я не могла позволить ей дрогнуть. Каждый штрих был очень важен.

— Так что же? — пробормотала я.

— Он говорит, что принцессе постоянно нездоровится. Как я поняла, это у нее уже давно… Все началось после родов.

— После родов? — услышала я свой голос.

— Ах, разве вы не слышали? Прошло столько времени… Ребенку уже, должно быть, столько же, сколько и вашему малышу. Вы, кажется, говорили, ему два года? Да, да… наверное, они родились почти одновременно.

— Я не знала, что у них родился ребенок.

— Мальчик. Слава Богу, мальчик. Я слышала, что здоровье принцессы может не позволить ей иметь других детей.

— Очень жаль, ведь она еще так молода.

— О да, очень молода. Но роды были тяжелыми. Как бы то ни было, а у них теперь есть сын.

— Вы его видели?

— Мельком. Он показался мне довольно болезненным.

— Это удивительно.

— Да, можно было бы ожидать, что сын барона будет похож на своего отца, не правда ли?

— Как они его назвали? — спросила я. — Наверное, Ролло.

— О нет, нет. Так зовут барона.

— Я слышала, что его так зовут, и предположила, что ребенка назвали в его честь.

— Нет, малыша зовут Вильгельм.

— А, Вильгельм Завоеватель.

— Эта несчастная кроха никак не похожа на завоевателя. Но я слышала, что дети часто перерастают свои болезни.

— Да, я тоже такое слышала.

— О своем малыше вы можете не тревожиться, он — олицетворение здоровья.

После этого я была вынуждена закончить сеанс. Перед моими глазами то и дело всплывал образ принцессы, заточенной в этой суровой крепости. Она ее так боялась… Кроме того, ей пришлось именно там вынашивать ребенка и тяжко страдать при родах, подорвавших ее здоровье. Вряд ли это обрадовало барона. Его наследник, Вильгельм Завоеватель, слабый и болезненный ребенок…

Позже, в тот же день, когда мы с Николь остались одни, я рассказала об этом разговоре. Она лишь кивнула.

— Ты знала? — спросила я.

— Я слышала об этом.

— И ничего не сказала мне.

— Нет, учитывая то, как ты взрываешься всякий раз, когда я упоминаю его имя. Кажется, ты до сих пор не успокоилась.

— И, тем не менее, я предпочла бы узнать об этом от тебя.

— Постараюсь учесть это в следующий раз, когда услышу новые сплетни.

— Пожалуйста, не забудь. Я хочу быть в курсе событий…

— Даже если речь идет о… некоторых людях?

— Да, даже о них. Как вы сегодня погуляли?

— Очень хорошо. Кендал начинает интересоваться скульптурой. Ему очень понравилась статуя Шопена, и мне пришлось рассказать все, что я знаю об этом композиторе. Даже напеть отрывки из его произведений. Боюсь, это звучало ужасно, но Кендалу понравилось.

Несколько недель спустя меня ожидало потрясение. Кендал пробудился после дневного сна и, как всегда, был полон энергии. Последнее время мы просто не поспевали за ним, и Николь часто говорила, что, когда он ползал, справляться с ним было намного проще. Они с Николь гуляли все утро, а я пообещала повести его на прогулку после дневного сна. Мы отправились в магазин, где я обычно покупала кисти. Сделав необходимые покупки, мы вернулись домой.

Еще у входа я услышала, что Николь с кем-то оживленно разговаривает. Гости, подумала я, и уже собралась вести Кендала наверх, в наши комнаты, когда появилась Николь. Она выглядела обеспокоенной.

— Кейт, — произнесла она, — приехал твой отец.

Я замерла на месте, не в состоянии поверить в то, что поняла ее правильно. В этот момент в дверях появилась Клэр.

— Кейт! — Она подбежала и обняла меня. Вслед за ней в холл вышел отец. Кендал с любопытством смотрел на гостей. Необходимо было срочно принять какое-то решение.

— Отец! — воскликнула я, и мы обнялись.

— У нас для тебя новости. Мы должны были сообщить их тебе лично… — произнес отец.

— Какой милый мальчуган! — воскликнула Клэр.

Я почувствовала, что заливаюсь краской, при этом утратив дар речи. Разумеется, я часто представляла себе, как рассказываю отцу о Кендале, понимая, что не смогу вечно хранить в тайне существование своего сына. Но подумать не могла, что это будет происходить вот так…

— Нам предстоит долгий разговор, — наконец проговорила я. — Николь, отведи его, пожалуйста, наверх. Он сможет познакомиться с моим отцом немного позже.

— Я хочу увидеть его сейчас, — заявил Кендал.

— Ты уже увидел его, милый. Вначале я должна с ним поговорить.

Николь решительно взяла малыша за руку и увела прочь.

Вместе с отцом и Клэр мы вошли в salon.

— Вначале сообщите мне ваши новости, — произнесла я, одновременно подыскивая слова, которыми смогла бы объяснить существование Кендала.

— Мы с Клэр поженились! — выпалил отец.

— Поженились!

— Три недели назад. Мы не стали сообщать тебе, зная, что ты слишком занята и не сможешь приехать на свадьбу. В общем, мы решили не создавать тебе лишних трудностей, а преподнести сюрприз, совершая свадебное путешествие.

— Ах, отец! — только и смогла вымолвить я.

— Ты не рада, — быстро произнесла Клэр.

— Конечно же, рада. Думаю, это замечательно. Никто не сможет позаботиться о нем лучше, чем ты.

— Я хочу заботиться о нем, — с чувством произнесла она. — Особенно сейчас…

Отец улыбался, неопределенно глядя в мою сторону, и я поняла, что он очень плохо видит.

Я медленно произнесла:

— Как вы уже догадались, у меня тоже есть что вам рассказать.

— Ты хочешь поговорить с отцом наедине? — спросила Клэр.

Я покачала головой.

— Нет, Клэр. Ты член семьи. А этот маленький мальчик — мой сын.

В комнате повисло гнетущее молчание.

— Не знала, как вам рассказать, — быстро промолвила я. — И не могла даже приехать в гости…

— Ты замужем? — спросил отец.

— Нет.

— Я… все понял.

— Нет, — возразила я. — Я так не думаю.

— Что случилось с Бертраном? Ты собиралась выйти за него замуж.

— Отец моего ребенка не Бертран.

— Кто же?

— Бедная, бедная Кейт! — прошептала Клэр.

— Нет! — с жаром воскликнула я. — Не бедная. Так случилось… и теперь, когда у меня есть малыш, я ни о чем не жалею.

Отец был совершенно растерян.

— Но ты же должна была выйти замуж…

— Появился другой мужчина.

— И ты не могла выйти за него замуж?

Я покачала головой. Отец разрывался между своими принципами и любовью к дочери. То, что я родила ребенка вне брака, стало для него сильным потрясением. Я чувствовала, что должна прояснить ситуацию, потому что мне никак не хотелось, чтобы он считал, будто я аморально предавалась плотским утехам, не думая о последствиях.

— Ребенок — результат насилия, — тихо произнесла я.

— Насилия! Мое милое дитя!

— Пожалуйста, если ты не возражаешь, давай не будем говорить об этом.

— Конечно, не будем, — поддержала меня Клэр. — Кендал, родной, что бы там ни случилось, сейчас Кейт счастлива. И с работой у нее все хорошо. Это должно служить всем нам утешением. И малыш такой прелестный…

— Спасибо, Клэр, — сказала я. — Быть может, я смогу позже рассказать вам… Все произошло так неожиданно.

— Нам следовало предупредить тебя о своем приезде, — вздохнула Клэр. — Но мы так хотели преподнести сюрприз.

— Это необычайно радостный сюрприз. Я счастлива вас видеть. Просто…

— Мы понимаем, — успокоила меня Клэр. — Ты расскажешь нам, когда захочешь. Пока что нас это не касается. У тебя есть мастерская, и ты такой известный художник. Ведь именно об этом ты мечтала, Кейт, не правда ли?

Отец смотрел в мою сторону так, будто на моем месте вдруг оказался совершенно незнакомый человек. Я подошла и, взяв его руку, поцеловала ее.

— Прости, — проговорила я. — Это было нечестно. Быть может, следовало рассказать. Я не хотела усложнять тебе жизнь. Поверь, в этом нет моей вины. Это… случилось помимо моей воли.

— Ты хочешь сказать, что…

— Пожалуйста, не будем об этом. Быть может, позже. Но не сейчас. Ах, отец, я так рада, что ты счастлив и что у тебя есть Клэр!

— Клэр — замечательная жена.

Я потянулась к Клэр, взяла ее за руку, и мы замерли, прижавшись друг к другу.

— Пожалуйста, пойми, — повторила я. — Я к этому не стремилась. Это… просто случилось. В Николь я нашла настоящего друга. Она поддержала меня… Я считаю, что, несмотря ни на что… мне повезло.

Отец сжал кулаки и тихо произнес:

— Это был этот человек… барон?

— Отец, пожалуйста… давай не будем ворошить прошлое.

— Он много для тебя сделал. Так, значит, это все потому…

— Нет, нет, это совершенно не так! Возможно, я смогу поговорить с тобой обо всем… но не сейчас.

— Кендал, дорогой, — ласково произнесла Клэр, — не заставляй Кейт страдать. Представь себе, через что ей пришлось пройти… а теперь еще наш неожиданный приезд. Она расскажет, когда будет готова. Ах, Кейт, как мы счастливы тебя видеть! Малыш интересуется живописью?

— Да, и я уверена, станет художником. Он любит возиться с красками и хорошо чувствует цвет. Я назвала его Кендал… так, на всякий случай.

Отец нежно улыбнулся и крепко сжал мою руку.

— Ты не обратилась ко мне, — произнес он. — А ведь это я должен был тебе помочь.

— Я собиралась… Скорее всего, так и поступила бы, если бы не встретила Николь. Ах, отец, тебе так повезло с Клэр. А мне повезло с Николь. Как это замечательно — иметь верных друзей.

— С этим я согласен. А теперь хочу познакомиться с малышом, Кейт.

— Познакомишься.

— Кендал Коллисон, — пробормотал он. — Возможно, он понесет дальше наш факел.

* * *

Они с Клэр провели в нашем доме три дня.

Оправившись от шока, отец воспринял возникшую ситуацию так же философски, как и свою подступающую слепоту.

Он больше не задавал щекотливых вопросов. Возможно, поверил, что барон силой вынудил меня к близости, или же решил, что тот пустил в ход силу убеждения. Он не стал уточнять, а я эту тему тоже больше не затрагивала. Отец понял, что мне неприятно об этом говорить, и всячески стремился к тому, чтобы наше общение было радостным и приятным. При этом он не раз говорил, что при любых обстоятельствах наша любовь останется непоколебимой, как скала.

Они рассказывали мне деревенские новости. Хоуп очень долго не могла оправиться после смерти сестры, но теперь у нее родился малыш и она счастлива. В церкви и в семье священника все было по-прежнему. Франческа Мэдоуз благодаря своему необычайному трудолюбию легко справлялась как с домашним хозяйством, так и с бесчисленными приходскими проблемами.

— В сравнении с твоей парижской жизнью наше деревенское бытие можно назвать уединенным и тихим, — заметила Клэр. — Но нас все устраивает.

Зрение отца значительно ухудшилось. Он не носил очки, потому что они ему не помогали. Я поняла, что не за горами то время, когда он полностью ослепнет. Мне страшно было даже думать об этом, и я знала, что ему тоже.

Мы подолгу беседовали с Клэр.

— Он постепенно приспосабливается, — рассказывала она. — Я ему читаю. Он это очень любит. Конечно, он уже не может заниматься живописью. Когда я застаю его в мастерской, у меня сердце рвется на части. Мне кажется, твой успех очень много для него значит…

— Клэр, не знаю, как тебя благодарить.

— Это я должна быть благодарна. Пока я не приехала к вам, моя жизнь была пуста. Теперь она полна смысла. Мне кажется, я рождена для того, чтобы заботиться о других людях.

— Прекрасная жизненная задача.

— Твой отец так добр… так благороден. Мне повезло. И как жаль людей, которым повезло меньше. Я часто горюю по бедной Фейт Кэмборн.

— Она всегда была беспомощна, — вздохнула я.

— Потому я и пыталась стать ей другом. И сделала все, что смогла…

— Ты всегда была добра к ней.

— Теперь только остается надеяться, что Хоуп смирится с потерей сестры и начнет радоваться тому, что жизнь так щедро подарила ей, — хорошему мужу и прелестному малышу.

— Милая Клэр, — прошептала я, целуя ее.

Кендал был очень взволнован, узнав, что у него есть дедушка. Он то и дело вскарабкивался к нему на колени и заглядывал в лицо. Должно быть, мальчик услышал наши разговоры о неизбежной слепоте моего отца, потому что однажды подошел, пристально посмотрел ему в глаза и спросил:

— Как твои бедные глазки чувствуют себя сегодня?

Это так тронуло отца, что он чуть не расплакался.

— Я буду смотреть вместо тебя, — заявил Кендал. — Буду все время держать за руку и не позволю тебе упасть.

Увидев выражение лица своего отца, я в который раз возрадовалась тому, что у меня такой замечательный сынишка. И ничуть не сожалела о событиях, благодаря которым я обрела этот дар небес.

Они собирались в Италию. Отец хотел показать Клэр произведения искусства, которые так волновали его, когда он еще мог их видеть. Теперь он увидит их еще раз, но уже глазами Клэр.

Она была так ласкова с ним, так заботлива. И при этом не суетилась, проявляя ровно столько заботы, сколько было необходимо, чтобы он понял, как она его любит, позволяя ему делать самостоятельно то, на что он еще был способен, но неизменно оказываясь рядом, если он нуждался в помощи.

Я была рада их приезду. Казалось, с плеч свалилась гора. Больше не было страшной тайны. Теперь я могла подробно писать им обо всех своих делах.

— Вы должны навещать меня как можно чаще, — обратилась я к Клэр, когда пришла пора прощаться. — Мне затруднительно ездить в Фаррингдон, но вы… приезжайте… прошу вас.

Они пообещали.

* * *

Прошло два года. Кендалу скоро должно было исполниться пять лет. Он хорошо рисовал и очень любил находиться в мастерской. Приходил днем, когда не было заказчиков, садился на скамью и рисовал статуи, которые видел в Люксембургском саду. Его любимцем был Шопен, но он также делал вполне узнаваемые наброски Ватто, Делакруа и Жорж Санд. Мальчик рисовал так искусно, что даже я бывала изумлена его эскизами, о чем регулярно писала отцу, так как он требовал, чтобы я подробно рассказывала ему о Кендале. Его приводил в восторг интерес внука к живописи. По его словам, я начала проявлять подобные склонности именно в пять лет.

«Как отрадно знать, — писал отец, — что семейная традиция продолжается».

За это время они с Клэр дважды приезжали в Париж.

Он почти полностью ослеп, и мне становилось все труднее разбирать его почерк. Вместо него часто писала Клэр. Она сообщала, что хотя ухудшение его зрения происходило постепенно, оно, тем не менее, было неотвратимым. Однако отец смирился с этим и коротал дни в беседах с Клэр. Она все чаще и чаще читала ему вслух. Он был в курсе всех новостей и всегда интересовался событиями во Франции.

«Я не читаю того, что, как мне кажется, могло бы огорчить его, — писала Клэр. — Отца очень тревожит нынешняя ситуация во Франции. Похоже, у вас наблюдается некоторое разочарование в императоре и императрице. Я знаю, что она очень красивая, но мы слышали, при этом весьма экстравагантна. Кроме того, она испанка, а французы никогда не любили иностранцев. Взять, к примеру, Марию-Антуанетту. Как они ее ненавидели! Мне кажется, твой отец опасается, что у вас могут повториться события восьмидесятилетней давности».

Прочитав эти строки, я не обратила на них особого внимания. Жизнь в Париже была такой безмятежной. Мы устраивали приемы, собирая у себя талантливых и умных людей. Они говорили больше об искусстве, чем о политике, но я заметила, что последняя начинала все чаще закрадываться в наши диспуты.

Николь была полностью удовлетворена своей жизнью. Если время от времени она и заводила с кем-нибудь интрижку, по-настоящему серьезных отношений при этом не возникало. Я ее ни о чем не спрашивала, а она мне ничего не рассказывала. Полагаю, она всегда отдавала себе отчет в том, что я не в состоянии полностью избавиться от англо-саксонской респектабельности, как она называла эту черту характера, и потому старалась щадить мои чувства.

У меня тоже хватало поклонников. Я никогда не была красавицей, но живя столько лет с Николь, кое-чему у нее научилась, и в первую очередь спокойствию и равновесию.

Мне нравился кое-кто из поклонников, но на интимные отношения я была неспособна. При первых признаках сближения я внутренне сжималась, и передо мной вновь и вновь возникало похотливо ухмыляющееся лицо насильника. С годами оно все более походило на химеру с фасада собора.

Мои работы пользовались неизменным успехом. Коллисоновская миниатюра в Париже считалась непременным атрибутом высокого социального статуса. Что же касается моего пола, то в соответствии с изменчивым характером моды он из недостатка превратился в достоинство.

Мы все были счастливы. Я наняла для Кендала няню-гувернантку, так как не могла требовать от Николь, чтобы она гуляла с ним каждый день. Впрочем, время от времени они с большим удовольствием отправлялись на совместную прогулку. А няня, Жанна Колле, оказалась прекрасной женщиной, доброй, но в то же время строгой. Это было как раз то, что нужно Кендалу, и он сразу же привязался к ней.

Кендал был очаровательным ребенком. Временами он шалил, как и большинство детей, но его проказы никогда не бывали жестокими. Пытливый ум зачастую проявлялся в порче некоторых вещей, но моим сыном никогда не руководило желание навредить.

Как матери, он казался мне идеальным ребенком, но, однако же, и другие люди влюблялись в него с первого взгляда. Куда бы мы ни приходили, он везде оказывался в центре внимания. Даже суровый консьерж расплывался в улыбке, когда Кендал проходил мимо, направляясь на прогулку. Возвращаясь, он всегда вбегал ко мне в комнату и взахлеб рассказывал о людях, с которыми познакомился в саду. Его речь была очаровательной смесью французского и английского, и, возможно, это тоже добавляло ему определенного шарма.

Люди неизменно обращали на него внимание, так что я вначале не придала значения его рассказу о некоем мсье из сада.

В это время возникла мода на воздушных змеев. Дети каждый день запускали их в Люксембургском саду. У Кендала был очень красивый змей, на котором была изображена орифламма[23], древний стяг Франции. Золотые языки пламени на алом фоне смотрелись очень эффектно, и когда змей взмывал в небо, им невозможно было не любоваться.

Каждое утро Кендал со своим змеем отправлялся в сад, а возвращаясь оттуда, рассказывал мне, как высоко змей летал сегодня — гораздо выше самых высоких деревьев. Он верил в то, что змей способен полететь в Англию, в гости к его дедушке.

Затем настал день, когда он вернулся домой заплаканный и без змея.

— Он улетел, — всхлипывал Кендал.

— Как же это получилось?

— Мсье показывал мне, как запустить его еще выше и…

— Какой мсье?

— Мсье из сада.

Я посмотрела на Жанну.

— Один солидный господин, который иногда гуляет в саду. Он садится на скамью и подолгу наблюдает за тем, как играют дети. Он часто беседует с Кендалом.

— Не огорчайся, — сказала я Кендалу. — Мы купим тебе другого змея.

— Но это будет не моя орифламма.

— Почему же? Мы найдем точно такого же змея, — успокоила я его.

На следующее утро он собирался идти гулять в весьма расстроенных чувствах.

— Может быть, он уже у дедушки, — вздохнул Кендал.

Похоже, эта мысль несколько приободрила его. Затем он опять встревожился.

— Но сможет ли дедушка его увидеть?

Его личико сморщилось. Теперь он горевал не только об улетевшем змее. Он думал о том, что его бедный дедушка не увидит эту красоту. Редкий дар сопереживания располагал к Кендалу всех, с кем он встречался.

— Я раздобуду другого змея с орифламмой, даже если мне для этого придется перевернуть весь Париж, — сказала я Николь.

— Я сделаю то же самое, — ответила она.

Этим утром я ожидала заказчика, но твердо решила отправиться на поиски подходящего змея сразу же после обеда. Однако это не потребовалось. Кендал вернулся из сада с воздушным змеем в два раза больше того, что улетел. Древний символ Франции, золотые языки пламени на алом фоне, казались еще более яркими и впечатляющими.

У ребенка был такой счастливый вид, что я упала на колени и обняла его.

— Осторожно, — предостерег он меня. — Это очень ценный змей.

Я вопросительно посмотрела на Жанну.

— Это все господин из сада, — пояснила она. — Сегодня утром он встретил Кендала со змеем в руках.

— Ты хочешь сказать… он подарил его Кендалу?

— Он сказал, что в утрате предыдущего змея есть и его вина. Они с Кендалом играли все утро.

Мне стало немного не по себе.

— Не было никакой необходимости покупать змея взамен улетевшего, — пробормотала я. — А даже если и покупать, то не такого вызывающе дорогого.

Прошло еще несколько дней, и каждое утро Кендал отправлялся в сад вместе со своим змеем, а потом рассказывал мне, что запускает его вместе с «мсье из сада».

Наконец, произошло то, чего я уже давно ожидала — заказчик не смог явиться на сеанс позирования, так что можно было воспользоваться этим обстоятельством и в конце концов взглянуть своими глазами на этого «мсье из сада».

Увидев его, я окаменела, дрожа мелкой дрожью от охватившего меня ужаса. Моим первым желанием было схватить Кендала и броситься бежать со всех ног.

Этот человек уже подходил ко мне. Затем поклонился. Меня захлестнула холодная вода воспоминаний. Захотелось крикнуть ему: «Уходи! Убирайся из моей жизни!»

Он стоял передо мной и улыбался.

— Мама, — проговорил Кендал на своей очаровательной смеси двух языков, — voilа[24]мсье из jardins[25].

— Мы с Кендалом подружились, — сообщил барон.

— Как… как давно это началось? — пробормотала я.

— Достаточно давно для того, чтобы стать настоящими друзьями.

Я не могла на него смотреть. Один его вид приводил в ужас. Зная, насколько он беспощаден, мне страшно было даже подумать о том, что он может совершить.

— Как это…

— Я увидел его. Он мне понравился.

Кендал стоял рядом, переводя взгляд с него на меня.

— Мы будем запускать змея? — поинтересовался он.

— Разумеется, — ответил барон. — У тебя чудесный змей, — добавил он, не сводя с меня глаз.

— Он больше, чем тот, который улетел в Англию, — гордо заявил Кендал.

— Я надеюсь, он понравился твоему дедушке.

Он так много знает! — подумала я. — Все это подстроено. Но зачем?

Он опять поклонился мне.

— Прошу извинить нас. Мы должны запустить змея, и тогда он покажет всем, сколь ничтожны их жалкие потуги на совершенство.

— Пойдем! — торопил его Кендал.

Я ошеломленно смотрела им вслед и спрашивала себя, что он задумал на этот раз. Что все это означает? Он приходит в сад общаться с моим сыном. Но зачем? С каких пор его стали интересовать дети?

Все-таки мне не удалось скрыться от него. Последние несколько лет, позволившие мне примириться с окружающей действительностью, научившие меня с благодарностью принимать все, что она преподносит… оказались всего лишь каким-то промежуточным этапом, не более того.

Я боялась этого человека, хорошо зная, насколько он жесток и неумолим.

Что ему нужно от моего сына?

Я должна была признать ужасную истину: Кендал также и его сын.

Я наблюдала за взмывшей в небо орифламмой. Она и в самом деле затмила всех остальных змеев. Все показывали на нее пальцами, а Кендал раздувался от гордости.

Чему он его учит? — думала я. — Осознанию того, что он лучше всех. Его змей должен быть самым большим. Все прочие должны скромно пребывать в тени.

Так воспитывали самого барона. Теперь он попытается превратить моего ребенка в свое подобие.

Я слышу, как барон говорит ему:

— Ну вот. Держи. Крепче. Не выпускай из рук. Сможешь его удержать?

— Конечно, — отвечал Кендал.

— Хорошо, — проговорил он. — А я пойду поговорю с твоей мамой.

Барон присел на скамью рядом со мной. Я демонстративно отодвинулась. Он пожал плечами и рассмеялся.

— Какой мальчишка! — произнес он.

Я не ответила.

— Как две капли воды похож на моего дедушку. У меня есть его портрет в таком возрасте. Сходство просто невероятное.

— Этот мальчик — мой сын, — медленно произнесла я. — Он никогда не станет таким, как скандинавские бароны, готовые затоптать любого, кто встанет на их пути.

— Он безмерно обаятелен. Несомненно, это обаяние унаследовано от предков по материнской линии. Но все равно он будет воином.

— Не вижу никакой необходимости обсуждать это с вами. Если вы сообщите, сколько стоил змей…

— Это был мой подарок.

— Я не разрешаю ему принимать подарки от посторонних.

— От посторонних — да, но не от собственного же отца!

Я резко повернулась к нему.

— Что вы задумали?

— Ничего. Всего лишь напомнил вам, кто его отец. И если я хочу подарить ему змея, то я это делаю… впрочем, это касается и любого другого подарка.

— Я его мать. Я дала ему жизнь и забочусь о нем с момента рождения. Вы не имеете права вторгаться в нашу жизнь и предъявлять свои права на него только лишь потому, что он вам понравился. Почему вы, собственно, так уверены в своем отцовстве?

Он язвительно покосился в мою сторону.

— В вашей высокой моральности я не сомневаюсь. Впрочем, достаточно взглянуть на него, как все становится ясно.

— Многие дети походят друг на друга.

— Но не настолько. Я узнал его, едва успев увидеть, и сразу же сказал себе: вот мой сын.

— Вы не имеете права претендовать на него.

— Только не показывайте Кендалу, что вы меня боитесь. Это может вызвать негодование и обиду. Я наслышан от этого ребенка, какая у него красивая и умная мама. Слышал также светские сплетни. О, я не зря поверил в вас. Знаменитая Кейт Коллисон… красивая… молодая… избегающая мужчин… немного загадочная… живущая жизнью весталки… Вот как о вас говорят.

— Откуда эта информация?

— Вы живете в ярких лучах света, моя милая Кейт… Как на витрине магазина. И в вашей жизни больше никого не было. Только я. Был и остаюсь единственным, тем самым.

— Ваше высокое мнение о себе ничуть не изменилось.

— Кейт, если говорить со всей откровенностью, я не очень счастливый человек.

— Как так? Вы ведь умеете жонглировать обстоятельствами и брать все, что вам пожелается.

— Не всегда.

— Вы изменились. Я считала вас всемогущим.

— Увы. Это не совсем так.

— И как же вы смирились с этим?

— Послушайте, Кейт, давайте не будем тратить время понапрасну. Я часто о вас думал.

— Я должна считать себя польщенной?

— Это чистая правда. Время, проведенное с вами, было чудесным.

— У меня несколько иные воспоминания о том времени.

— Это неправда, Кейт. Если бы вы не пытались себя обмануть, то признали бы, что вам со мной тоже было хорошо, все три дня, от первой до последней минуты. Признайте, что я прав.

— Я ненавидела вас. Ненавидела все, что вы со мной делали. Вы сломали…

— Вам жизнь? Отнюдь. Судите сами. Благодаря всему случившемуся вы обрели этого прекрасного, потрясающего мальчишку. Вы же не захотели бы отменить это обстоятельство?

— Он мой.

— А вы хотели бы, чтобы Кендал был каким-то другим… ну, хоть немного… чуть-чуть.

— Конечно, нет.

— Ну вот. Чтобы стать именно таким, он должен был являться и моим сыном. Вы могли выйти замуж за Бертрана. Я вас от этого спас. И очень удивился, когда он отказался от брака с вами. Я сказал, что он обязан на вас жениться, но он ослушался меня. При этом много потерял. Сейчас Бертран очень бедный человек. Он женился, рассчитывая на наследство, которое должна была получить его жена. Ну, получила она какие-то гроши, а что дальше? Он ведь рассчитывал на совсем иной урожай.

— Вы, конечно, приложили к этому руку?

— Он должен был понять, что не имеет права бросать мне вызов. Вы бы очень скоро заскучали с ним. Совершенно бессодержательный человек. Вас бы это никак не устроило, Кейт. И погубило бы вашу карьеру. Мадам де Мортимер. Нет, я вас не вижу в этом качестве. Вместо этого вы стали блистательной Кейт Коллисон, желанной, но недоступной, великой художницей и матерью самого прелестного мальчугана во Франции. Скажите, он рисует?

— Вам-то какое дело?

— Для меня это очень важно.

— Я не стану отвечать.

— Ах, Кейт… вы все такая же. Это напоминает мне о том чудесном времени. Я не должен был вас отпускать. Как видите, я тоже подвержен ошибкам.

— О, даже так! Да вы и в самом деле изменились. Когда вы признаете свои ошибки, я попросту не верю своим ушам.

— Надеюсь, вы сжалитесь надо мной.

— Вы же знаете, я не верю ни единому вашему слову. И никогда не поверю.

— О! Значит, вы признаете, что у нас будут и другие возможности обсудить наши разногласия! Это подразумевает продолжение взаимоотношений, к чему я и стремлюсь всей душой.

— Пожалуй, мне пора.

— Змея быстро не опустить… или вы собираетесь оставить малыша на моем попечении?

— Ни за что и никогда!

— Я так и думал, — кивнул он.

— Зачем вы сюда пришли?

— Увидеть сына.

— Втереться к нему в доверие, — уточнила я.

— Подружиться с ним.

— Это ни к чему.

— Как вам не стыдно, Кейт? Я его отец.

— Я слышала, у вас есть и свой собственный сын… законнорожденный.

Его лицо окаменело.

— У меня нет сына, — отрезал он.

— Мне говорили, принцесса родила сына.

— Это правда.

— В таком случае…

— Вам ведь все было известно, Кейт. Вы были рядом с ней, и уверен, что она посвящала вас в свои тайны. Я получил ее не девственницей.

Я пристально посмотрела на него. Лицо барона теперь было очень серьезным.

— Мальчик родился преждевременно, — неохотно проговорил он. — Я понял, что это ребенок от другого мужчины. Она призналась в том, что у нее был любовник. Арман Л’Эстранж. Так что я дал свое имя обыкновеннейшему ублюдку. Как вам это нравится? Смешно, не правда ли?

— Да. Это и в самом деле смешно. — Затем я вдруг посерьезнела. — Бедная маленькая принцесса…

— Ах, так вам ее жаль? Вы жалеете эту лживую шлюху?

— Я бы пожалела любую женщину, которой выпала горькая участь стать вашей женой.

— Что ж, можете радоваться, моя участь тоже не из сладких.

— Вне всякого сомнения, вы возмущены до глубины души. Но тут уж ничего не поделаешь. Вы получили ценный урок. Оказывается, вас можно обмануть, как самого заурядного человека. То, что позволено мужчинам, видимо, может быть вполне доступно и женщинам. Так что не стоит гневаться на то, что против вас использовали ваше же собственное оружие.

— Я и забыл, что вы относитесь к передовым женщинам. Женщина-художник. Вы становитесь в один ряд с мужчинами и соперничаете с ними.

— Соперничаю только как художник… если вам угодно называть это соперничеством. К вопросам пола это не имеет отношения.

— Я ведь предоставил вам шанс… вы не забыли? Или вы полагаете, что если бы я этого не сделал, все бы свершилось по мановению волшебной палочки?

— Мне пришлось бы трудно. Но вы же признанный ценитель искусства. Распознав мой талант, заинтересовавшись им, вы открыли его окружающим…

— Меня заинтересовали вы.

— Как художник.

— И как женщина. Кажется, я вам это доказал.

— В самом деле? А я думала, вы всего лишь сводили счеты, причем избрали для этого самый низменный способ.

— Я всегда стараюсь сочетать приятное с полезным.

— И подвергли меня самому сильному унижению, какое только возможно. Я вам этого никогда не прощу. Вы — мой должник. И я требую, чтобы вы, в возмещение своего долга, держались подальше от меня и моего сына.

— Вы требуете слишком многого.

Он взял мою руку и сжал в своей.

— Я не причиню вреда ни вам, ни ему. Так случилось, что вы оба очень много для меня значите.

— Кто сказал: «Бойтесь данайцев, дары приносящих»? У меня есть свой горький опыт. Он заключается в том, что когда мужчины, подобные вам, играют в доброту и заботу, их следует остерегаться больше всего.

— Кейт, вы изменились. Поймите, я тоже изменился.

— Если вы и способны меняться, то лишь в худшую сторону.

— И вы не дадите мне ни единого шанса?

— Нет.

— Жестокая Кейт.

— Существует только один способ изменить мои чувства к вам.

— Какой же?

— Держитесь подальше от меня… и моих близких. Хотите совет напоследок?

— Уверен, что ваши советы ценятся на вес золота, Кейт.

— Мне пришлось столкнуться со страшной ситуацией. Обнаружив, что жду ребенка, я не знала, к кому обратиться. Но появился верный друг, и я справилась. Теперь все наладилось. Вам следует поступить так же. У вас есть сын. Могут родиться и другие дети. Вы не должны обвинять принцессу в том, что она однажды оступилась. В конце концов, вы ведь всю свою жизнь только и делали, что оступались. По крайней мере, в ее случае все было по обоюдному согласию.

— Ах, Кейт, — вздохнул барон. — Ваше присутствие оказывает на меня благотворное воздействие. Не поверите, но общение с вами наполняет душу радостью. Даже когда вы браните меня. Помните, как вы со мной дрались? Вы ведь и в самом деле сопротивлялись, не так ли? Сжальтесь надо мной. Брак принес мне только несчастье. Я ненавижу болезненного ублюдка, которого все считают моим сыном. Презираю свою жену. Она больше не может иметь детей. Вынашивание ублюдка вконец искалечило ее. Такова моя грустная история.

— В ней есть своя мораль.

— Какая?

— Зло никогда не торжествует.

Он рассмеялся, а я встала. Он тоже встал. Я уже забыла, какой он большой и могучий.

— Ах, если бы вы дали мне шанс оправдаться! Могу ли я на это надеяться?

— Нет, — ответила я. — Меня не интересуют ваши оправдания. Я вижу в вас варвара, дикаря, по ошибке родившегося в цивилизованном веке. Если хотите меня порадовать, а Бог видит, вы мне кое-что задолжали, то уйдите из моей жизни. Оставьте меня с тем, что я выстрадала, за что мне пришлось бороться. Все это принадлежит только мне и к вам не имеет ни малейшего отношения. Кендал, опускай змея! Пора домой.

Барон подошел к мальчику и помог ему управиться со змеем. От волнения Кендал приплясывал на месте.

— Спасибо вам за змея, — сказал он. — Это самый большой и самый лучший змей, который только поднимался в небо!

Мой сын становится похожим на него, — подумала я.

Мы шли домой молча. Я была встревожена и испугана. Мне давно уже не было так страшно.

Кендал с серьезным видом шагал рядом со мной, торжественно неся подарок своего отца.

Осада Парижа

Мирные дни миновали. Я была охвачена тревогой, потому что в моей жизни вновь возник этот человек.

Николь, правда, считала, что беспокоиться не о чем.

— Это вполне естественно, что барон интересуется сыном, — говорила она. — Он всего лишь хочет видеться с ним, а поскольку знает, что ты его сюда не пустишь, единственным местом их общения остается сад. Что в том плохого?

— Он оскверняет все, к чему прикасается, — ответила я. — Что я могу предпринять?

— Ничего, — спокойно ответила Николь. — Ты не можешь запретить Кендалу ходить в сад. Он захочет узнать причину. Ты только огорчишь ребенка, вот и все. Пусть ходит. Пусть играет там с воздушным змеем. Ничего страшного.

— Я боюсь, он попытается отобрать у меня Кендала.

— Исключено. Как ты себе это представляешь? Похищение? Нет, нет…

— Он сам устанавливает законы.

— Но на это не пойдет. Куда он отвезет ребенка? В Сентевилль? Конечно же, нет. Он хочет всего лишь время от времени видеться с сыном.

— Николь… ты с ним встречалась?

— Да, — ответила она.

— А мне ничего не сказала.

— Это была мимолетная встреча, и я не хотела тебя огорчать. Между прочим, он обеспокоен сложившейся ситуацией. И не только он.

— Какой ситуацией?

— Мы на грани войны. Император стремительно теряет популярность. После всего того, что произошло в нашей стране к концу прошлого века, французы стали очень впечатлительными людьми.

Ей удалось рассеять мои страхи относительно Кендала, но теперь было довольно сложно сосредоточиться на работе, когда он отправлялся с няней на прогулку. Я изменила его распорядок дня так, что теперь он гулял днем, когда я могла пойти с ним. Отныне по утрам он должен был заниматься. В конце концов, ему было уже почти пять лет.

Зная, что всю неделю Кендал не виделся с бароном, я была удивлена тем, что он не вспоминает о «мсье из сада». И начала понимать, что дети почти все принимают как должное. Мсье гулял в саду, разговаривал с ним, подарил змея… а потом перестал приходить. Для ребенка это было в порядке вещей.

Я вздохнула с облегчением.

* * *

Когда к нам приходили гости, они постоянно обсуждали то, что все теперь называли сложной ситуацией.

— Как вы полагаете, сколько времени продержится Вторая империя? — как-то спросил меня один из гостей.

Я не понимала, что его так взбудоражило. Хотя, разумеется, у меня не было бабушек и дедушек, испытавших ужасы революции.

— Многим сейчас кажется, что они живут на вулкане, — заметил второй гость.

— Император не имеет никакого права совать свой нос во внутренние дела Дании и в конфликт между Австрией и Пруссией, — добавил еще кто-то.

— У Франции сильная армия, а это, согласитесь, веский аргумент, — возразили ему.

— Не верьте этому. И этим пруссакам тоже не стоит доверять.

Я была слишком озабочена собственными проблемами, чтобы задумываться над всем этим.

Июль 1870 года вошел в историю как роковой для Франции месяц.

В один из его самых жарких дней Николь, вернувшись с прогулки, взволнованно сообщила, что Франция объявила войну Пруссии.

В тот же день я получила письмо, заставившее меня забыть о войне. Письмо было от Клэр и содержало страшное известие.


Моя дорогая Кейт!

Я не знаю, с чего начать. Произошло нечто ужасное. Умер твой отец. Это случилось так внезапно. Конечно, он уже почти полностью ослеп. Кейт, он делал вид, что смирился с болезнью, но это оказалось совсем не так. Он часто поднимался в мастерскую, где вы с ним провели вместе столько счастливых часов, и подолгу сидел там. Смотреть на это было невыносимо больно.

Он плохо спал, и я попросила, чтобы врач выписал ему лекарство, которое он мог бы принимать на ночь. Мне казалось, оно ему помогает. Но однажды утром я зашла к нему, чтобы разбудить… и обнаружила его мертвым.

Он лежал… такой спокойный и казался совсем молодым. Как если бы он был счастлив. Было проведено дознание. Все мне очень сочувствовали. Следователь сказал, что это большая трагедия, когда у великого художника отнимают то, что ему необходимо больше всего на свете. Если зрение теряет обычный человек, ему легче смириться с судьбой. Но для тех, кто живет своей работой, все обстоит иначе.

Они заявили, что он совершил самоубийство, находясь в состоянии помутнения рассудка. Но его рассудок был совершенно ясен. Он просто почувствовал, что больше не может… не может жить без глаз.

Я не знаю, что делать, Кейт. В настоящий момент я ни на что не могу решиться. На твоем месте я не стала бы сейчас приезжать. Здесь тебе будет еще больнее. Все очень добры ко мне. Франческа Мэдоуз заставила меня переехать к ним, так что я пишу тебе из дома священника. Хоуп тоже пригласила меня к себе, и в конце недели я переберусь к ней. Когда ты получишь это письмо, я уже, наверное, буду у нее.

Ты ничего не сможешь изменить. Быть может, я приеду в Париж повидаться с тобой, и мы сможем обо всем поговорить.

Твой отец все время говорил о тебе. Только за день до смерти он опять сказал, как счастлив оттого, что ты добилась успеха. Он говорил и о твоем сынишке. Похоже, он считал, что может спокойно умереть, так как вы с Кендалом продолжите семейную традицию.

Дорогая Кейт, я знаю, какой это для тебя тяжелый удар. Я попытаюсь начать новую жизнь и благодарна Богу за настоящих друзей. Еще не знаю, что буду делать. Наверное, продам дом, если ты не возражаешь.

Он оставил мне дом и все свое небогатое имущество. За исключением миниатюр, конечно. Они твои. Возможно, я когда-нибудь привезу их тебе в Париж…

Боюсь, что письмо вышло очень нескладным. Я переписывала его уже три раза. Но у меня не получилось смягчить удар.

Я люблю тебя, Кейт. Мы должны поскорее встретиться. Нам предстоит принять важные решения.

КЛЭР


Письмо выпало у меня из рук.

Вошла Николь.

— Император возглавит армию. Он перейдет Рейн и добьется от германских государств нейтралитета, — заговорила она. — Что с тобой? Что случилось?

— Мой отец умер, — ответила я. — Он покончил с собой.

Я протянула ей письмо.

— Боже мой, — прошептала Николь.

Она была невероятно чутким и отзывчивым человеком. Меня всегда изумляло то, как она умеет мгновенно преображаться из холодной и насмешливой светской дамы в участливого и трепетно чувствующего друга.

Первым делом она приготовила чашку крепкого кофе и заставила меня выпить его. И говорила, не умолкая говорила со мной об отце, о его таланте, о том, чему он посвятил свою жизнь… и о том, как внезапно он был лишен возможности заниматься главным делом своей жизни.

— Он не смог этого вынести, — вздохнула она. — Его ограбили, отняв самое ценное… его глаза. Без них он уже не мог быть счастлив. Быть может, теперь он обрел счастье и покой.

Беседуя с Николь, я приободрилась и еще раз возблагодарила небеса за то, что она есть в моей жизни.

* * *

Полагаю, именно из-за того, что произошло в моей семье, война, вызвавшая столь бурное брожение умов, меня почти не интересовала.

Когда стало известно о том, что французы выбили немецкие войска из Саарбрюкена, парижане обезумели от радости. Люди танцевали на улицах, распевали патриотические песни, кричали «Vive la France» и «A Berlin»[26]. Даже рассыльные модисток, увешанные с ног до головы шляпными картонками, говорили исключительно о необходимости преподать пруссакам урок, которого те никогда не должны забыть.

Что касается меня, то я не могла думать ни о чем, кроме смерти отца. В последнюю нашу встречу он показался мне счастливым. Его радовала семейная жизнь с Клэр, мои успехи и то, что Кендал проявлял интерес к искусству живописи. И все это время скрывал от нас свои истинные мысли…

Если бы только он поделился ими!

Временами я была на грани того, чтобы бросить все и уехать в Англию.

— Какой в этом смысл? — спрашивала Николь.

Действительно, что я могу изменить? Он умер, и его похоронили. С этим ничего уже не поделать. Кроме того, неужели я собираюсь оставить сына?

И в самом деле, на это я пойти не могла. Я подумала о рыскающем где-то поблизости бароне. В мое отсутствие могло произойти все, что угодно.

— Более того, — продолжала Николь. — В военное время очень сложно путешествовать. Оставайся на месте. Пережди. Ты переживешь это горе. Пусть Клэр приедет сюда. Вы сможете и здесь утешать друг друга.

Этот совет показался мне весьма разумным.

Затем окружающая атмосфера начала резко меняться к худшему. Дух оптимизма уступил место тревожному ожиданию. Дела на фронте шли вовсе не так хорошо, как это выглядело вначале. Саарбрюкен оказался не более чем стычкой местного значения, в которой французы одержали свою единственную победу.

Уныние начинало овладевать бульварами Парижа. Изменчивые французы, совсем недавно восторженно аплодировавшие победе, теперь погрузились в меланхолию, то и дело спрашивая друг друга: что же теперь будет?

Император командовал армией, императрица в качестве регентши обосновалась в Париже. Былая вера в то, что война вскоре закончится, а пруссаки получат заслуженный урок, начала быстро угасать. Французская армия не оправдала надежд своего народа и была деморализована, в то время как пруссаки являли образец дисциплинированности, боевой выучки и непоколебимой веры в свою победу.

Все только и говорили о войне. Некоторые считали, что неудачи временны и скоро прекратятся. Они никак не хотели поверить в то, что маленькая Пруссия способна поставить на колени такую великую державу, как Франция.

Даже когда мои заказчики начали отменять сеансы позирования и уезжать в свои загородные имения, я продолжала жить мыслями об отце, пытаясь представить себе, о чем он думал, принимая свое окончательное и роковое решение.

Только узнав о том, что пруссаки окружают Метц, а императорская армия в беспорядке отступает, сея вокруг хаос и отчаяние, я начала осознавать, что нас ожидает настоящая катастрофа.

Затем пришло известие о разгроме под Седаном, а также о том, что император и с ним восемьдесят тысяч французских солдат сдались на милость победителя.

— Что же теперь будет? — спрашивала Николь.

— Остается только ждать, — отвечала я.

На улицах бушевал народный гнев. Те, кто так недавно кричал «A Berlin» и прославлял императора, теперь осыпали его проклятиями.

Императрица бежала в Англию.

Наступил сентябрь. Кто бы мог подумать, что все так изменится за такое короткое время?

Эти несколько дней показались мне вечностью.

— Они заключат мир, — утверждала Николь. — Нам придется согласиться на их условия. А затем все войдет в прежнее русло.

Через два дня после падения Седана к нам пришел барон.

Я спускалась в salon, когда услышала доносящиеся снизу голоса.

Гости, подумала я. А когда отворила дверь, ахнула от неожиданности, потому что ко мне решительно направился барон и поцеловал руку. Я отняла руку и с упреком посмотрела на Николь. У меня создалось впечатление, что это она пригласила его сюда.

Но все обстояло совсем не так, и он тут же рассеял это подозрение.

— Я пришел предупредить вас, — произнес он. — Вы же знаете, что происходит в стране. Это… фиаско. Мы позволили недалекому человеку управлять Францией.

— Он сделал много хорошего, — вступилась за императора Николь. — Просто он не солдат.

— А если не солдат, то не должен был начинать войну. Он ввел страну в заблуждение, внушив ей, что она обладает вполне боеспособной армией. А на поверку эта хваленая армия оказалась сборищем плохо вооруженных свинопасов… Нечего было и мечтать о том, чтобы победить немцев. Впрочем, мы сейчас понапрасну тратим время.

— Барон предлагает нам покинуть Париж, — пояснила Николь.

— Покинуть Париж? Чтобы отправиться — куда?

— Барон предлагает нам в качестве убежища свой замок, пока не представится какая-нибудь другая возможность.

— Я не имею ни малейшего намерения отправляться в Сентевилль, — заявила я.

— Вы представляете, как обстоят дела? — поинтересовался он.

— Я слежу за новостями и хорошо знаю, что французская армия потерпела поражение под Седаном, а император захвачен в плен.

— И вы полагаете, что нет причин для беспокойства?

— Ничто не заставит меня отправиться в ваш замок. Я там уже побывала.

— Кейт, ситуация зловещая.

— Я знаю. Но, тем не менее, останусь здесь. Теперь это мой дом, а если жизнь станет совершенно невыносимой, думаю, что смогу уехать в Англию.

— Путешествовать в военное время очень нелегко.

Я пристально взглянула на него, и в памяти всплыли воспоминания о том, как он смотрел на меня в той башенке, как в его глазах светились торжество и твердая решимость утвердить свою волю.

— Я остаюсь здесь.

— Вы ведете себя попросту глупо. И конечно же, не представляете себе, что бывает, когда оккупационная армия захватывает какую-либо территорию.

— А как же вы? Вы ведь находитесь на той же самой территории.

— Враг не захватит мой замок.

— Почему же?

— Я этого не допущу.

— Вы… вы собираетесь выступить против прусской армии?

— Мы понапрасну тратим время! — нетерпеливо воскликнул он. — Вам следует приготовиться к немедленному отъезду!

Я взглянула на Николь и проговорила:

— Поезжай, если хочешь. Я остаюсь здесь.

— Кейт… это опасно.

— Приходится выбирать из двух зол. Я выбираю меньшее.

Барон изучающе смотрел на меня. На его лице появилось хорошо знакомое мне насмешливое выражение.

— Поезжай, Николь, — повторила я. — Ты ему веришь. Я — нет.

Он беспомощно пожал плечами.

— Ты же знаешь, что я не оставлю тебя и Кендала, — ответила Николь.

Барон еще раз пожал плечами.

— В таком случае я ничем не могу вам помочь. Прощайте, милые дамы. Пусть удачи у вас будет больше, чем здравого смысла, отсутствие которого вы сейчас так убедительно демонстрируете.

С этими словами он ушел.

Николь сидела, глядя в пространство перед собой.

— Тебе было бы лучше уехать с ним, — сказала я.

Она покачала головой.

— Нет… я останусь здесь. Это мой дом. Ты и малыш — моя семья.

— Но ты считаешь, что я не права.

Она пожала плечами почти так же, как несколько минут назад это сделал барон, и проговорила со вздохом:

— Будет видно.

* * *

Эти сентябрьские дни были на удивление изменчивыми. По утрам над городом зависала зловещая дымка, а когда солнце поднималось высоко, весь Париж был пронизан радостными золотыми нитями. Но при этом на улицах чувствовалось растущее напряжение и город напоминал перегретый паровой котел.

В итоге Париж восстал против императора, который, по мнению горожан, предал их. Прошло совсем немного времени с тех пор, как они восторженно приветствовали Наполеона III и его прекрасную императрицу. Теперь их презирали. Раньше так же обстояло дело и с королями. Бонапарты уподобились королям, а Париж еще восемьдесят лет назад азартно и решительно отверг монархию. Все возвращается…

Благодаря этим дням я смогла получить представление о типичной обстановке в Париже накануне революции.

Когда Франция в очередной раз провозгласила себя республикой, улицы Парижа охватило буйное волнение. Больше никаких королей. Никаких императоров. Страна будет народной.

Впрочем, это никак не остановило наступления немецкой армии. Сентябрь уже близился к концу, когда неприятель нанес решающий удар. Капитулировал Страсбург, один из последних оплотов французов, и немцы двинулись на Париж.

Потом грянула ужасающая новость: король Пруссии занял Версальский дворец.

Напряжение нарастало. Из магазинов стремительно исчезало продовольствие. Николь сказала, что мы должны запастись продуктами. Если у нас будет достаточно муки, то, по крайней мере, сможем печь хлеб. Поэтому мы скупали все, что могли.

Затем настал день, которого я никогда не забуду. Николь отправилась на поиски продуктов, и пока она отсутствовала, начался артиллерийский обстрел.

Я услышала взрыв и предположила, что на окраине города идет бой. Испугавшись за Кендала, я впервые подумала о том, что следовало послушать барона. Мы должны были покинуть Париж.

Больше взрывов не было.

Кендал находился в мастерской с Жанной. Он делал уроки. У меня уже несколько недель не было заказчиков, так что мастерская превратилась в классную комнату.

Меня волновало долгое отсутствие Николь, и я уже собралась выйти на улицу, чтобы встретить ее, когда услышала голос консьержа.

Я сбежала вниз. В вестибюле стоял подросток.

— Мадам Коллисон, — обратился он ко мне, — вы не могли бы поскорее прийти в Hфpital St. Jacques? Вас там спрашивает одна дама.

— Дама?

— Мадам де Сент-Жиль… Ее ранило. Проклятые немцы…

От ужаса у меня подкосились ноги. Тот взрыв! Они обстреливали Париж, и Николь…

Я бросилась было бежать в больницу, но вспомнила о Кендале.

— Подожди одну минуту, — сказала я подростку. — Я должна предупредить домашних.

— Мадам де Сент-Жиль ранена, — сообщила я Жанне. — Пока меня не будет, присмотри за Кендалом.

Жанна кивнула. Я могла на нее положиться.

К счастью, больница находилась неподалеку.

Я с трудом узнала лежащую на узкой койке Николь. Ее переодели в белую рубашку, на которой проступили пятна крови.

Упав на колени возле койки, я впилась взглядом в ее лицо.

Николь узнала меня, но видно было, что ей это далось нелегко.

— Кейт, — прошептала она.

— Я здесь, Николь. Я прибежала, как только мне сообщили.

— Они обстреливают Париж. Мы окружены… Я спешила домой, чтобы сказать тебе…

— Тебе лучше молчать.

— Я должна говорить, Кейт.

— Нет, — возразила я, — ничего ты не должна. Тебе что-нибудь нужно? Чем я могу помочь? Тебе больно?

Она покачала головой.

— Я… почти ничего… не чувствую. Со мной что-то не так.

— О Николь! — прошептала я, охваченная раскаянием и стыдом. Она давным-давно могла покинуть Париж. Если бы не я…

— Кейт…

— Да?

Она вяло улыбнулась мне. В ее лице не было ни кровинки. Если бы не глаза, можно было бы подумать, что она мертва.

— Я… я хочу рассказать тебе…

— Тебе нельзя говорить.

— Это мой… конец. Странно… Погибнуть на парижской улице. Мне всегда хотелось знать, каков будет мой конец… Теперь знаю.

— Тебе нужно поспать.

Она улыбнулась.

— Хочу, чтобы ты… поняла.

— Я и так понимаю, мой дорогой друг, что без тебя я никогда бы не справилась со своими бедами.

Мои глаза затуманились слезами.

Казалось, она пытается покачать головой.

— Это все он… Кейт.

— Он?

— Барон.

— Он сейчас пребывает в своей норманнской цитадели. И в полной безопасности.

— Попытайся… Кейт. Попытайся понять. Это все был он. Это его дом… Он заботился о тебе…

Что она хотела сказать?

— Не волнуйся, — проговорила я. — Что бы там ни было, теперь это не имеет значения.

— Нет… нет… — бормотала она. — Попытайся понять его. В нем так много хорошего…

Я улыбнулась ей, и в невнятное бормотание закрались нотки нетерпения.

— Он поручил мне… разыскать тебя, Кейт. Все это… не случайно. Он хотел… знать, что о тебе кто-то заботится.

— Ты хочешь сказать, что все это время он знал, где я нахожусь?

— Это его дом, Кейт. Он позаботился обо всем… за все заплатил… все устроил… и роды тоже… не переставал… заботиться о тебе… Он посылал людей, которые заказывали… портреты. Видишь, Кейт… ему не все равно.

Это было уже слишком. Сначала один шок, а затем другой. Так, значит, барон наблюдал за мной. Все это время он точно знал, где я нахожусь. Должно быть, догадался, что у меня будет ребенок, и послал Николь заботиться обо мне… притворившись другом… Нет, только не это. Она действительно была мне верным другом. Но вначале пришла по его поручению. Он предоставил в мое распоряжение комфортабельный особняк с прекрасной мастерской. Николь исправно докладывала ему обо всем, а со временем он и сам пришел в Люксембургский сад, чтобы взглянуть на своего сына.

Это было шокирующее открытие, но сейчас оно не показалось мне таким уж важным. Передо мной лежала Николь, и она… умирала. Да, я понимала, что она умирает. И уже никогда не вернется к нам. Ее богемная жизнь хозяйки элегантного салона и любовницы одного из самых влиятельных вельмож Франции окончилась на парижской улице, и теперь она умирала в больнице для бедных.

— О Николь! — воскликнула я. — Милая Николь, ты должна поправиться. Ты должна вернуться к нам.

Она улыбнулась мне. Ее глаза уже начинали стекленеть.

— Все кончено, — ответила она. — Я умираю. Моя рана слишком серьезна. Это… конец. Рада, что ты пришла, Кейт. Я должна была поговорить с тобой… перед уходом. Прости его. В нем много хорошего. Ты должна понять…

— Не говори о нем.

— Я должна. Я должна заставить тебя понять, как все было. Я любила его… по-своему. Он любил меня… тоже… по-своему… легкомысленно. Не так, как он хочет любить тебя. Ты можешь сделать его лучше, Кейт. Пожалуйста, попытайся.

— Ты не должна сейчас думать о нем, Николь. Пожалуйста, отдохни. Ты обязательно поправишься. Как же мы сможем обойтись без тебя?

— Прости меня…

— За что? Это ты должна меня простить. Я удержала тебя здесь. Я должна была заставить тебя уехать с ним. Ты знала, что это было бы правильно… и ты этого хотела. Но я отказалась ехать, и поэтому… О, Николь, как мне отблагодарить тебя за все, что ты для меня сделала?

— Это все он.

— Нет, Николь, это делала ты… ты.

— Пожалуйста, Кейт…

Видно было, что она умирает.

Она закрыла глаза. Ее дыхание становилось все более затрудненным. Казалось, мое присутствие умиротворяет ее. Прошло, должно быть, с полчаса, когда она захрипела, пытаясь вдохнуть воздух. Я выбежала в коридор, чтобы позвать кого-нибудь на помощь. Найдя сестру милосердия, привела ее к постели Николь.

Но она уже затихла.

— Эта дама была слишком тяжело ранена, — сказала сестра. — У нее не было никаких шансов.

И закрыла ей глаза.

Спотыкаясь, я вышла на улицу. Что происходит? Николь умерла… Но еще утром она была жива и здорова… мой самый близкий друг, на которого я привыкла во всем полагаться. А теперь ее нет… Я и раньше знала, какой жестокой бывает жизнь, но никак не предполагала, что трагедия может разразиться так неожиданно.

«…Чтобы удачи у вас было больше, чем здравого смысла». Я вспомнила теперь его слова. Он приходил за нами. Он любил нас… все это время. Вовсе не дружба привела ко мне Николь. Она это сделала по его просьбе.

А теперь Николь умерла. Как я скажу Кендалу, что он никогда больше не увидит Николь? Как я смогу забыть, что это из-за меня она осталась в Париже? Если бы не я, она сейчас была бы жива.

Весь ужас происшедшего с огромной силой обрушился на меня. Следующий орудийный выстрел, подобный тому, который унес жизнь Николь, мог в любую секунду убить любого из нас! О Боже! — подумала я. — Кендал!

И бросилась бежать со всех ног.

Дом по-прежнему стоял на своем месте. Я уже была готова застать его в руинах.

Война. Кругом война. Никогда не думала, что меня это может коснуться. Теперь она пришла и принесла с собой горе, разрушения, кровь, смерть… искалеченные жизни.

Я вбежала в дом с криками:

— Жанна! Кендал! Скорее! Где вы?!

Появилась Жанна. Ее лицо было смертельно бледным.

— Где Кендал? — спросила я.

— Его нет… он в безопасности, — ответила она. — Мсье из сада…

Комната вихрем закружилась вокруг меня. От страха я едва не потеряла сознание.

— Он пришел сразу после вашего ухода и сказал, что мальчику не место в Париже. Нужно спасти его, увезти в безопасное место. Я пыталась… но он просто забрал его.

— А Кендал…

— Заявил, что никуда не поедет без мамы… но он поднял его… и унес.

Я закрыла лицо руками.

— Этого не может быть, — прошептала я. — Он забрал его в Сентевилль. Я должна ехать за ним. О, Жанна… Николь умерла.

Она растерянно уставилась на меня.

— Да… У меня на глазах, — с трудом выговорила я. — А… в это время он пришел и забрал моего сына. Жанна, я должна ехать за ним. Туда, в замок… Поехали со мной. Здесь нельзя оставаться. Если бы ты видела Николь…

— Но как мы туда доберемся?

— Не знаю, но нужно немедленно отправляться в путь. Нельзя терять ни минуты. За ним, за ним!

Я вбежала в свою комнату, собрала все деньги, которые были в доме, надела пелерину. Чтобы справиться с этой ужасающей ситуацией, нужно было действовать, и действовать незамедлительно.

Внизу меня ожидала Жанна.

— Пойдем же! — воскликнула я.

Вдруг распахнулась входная дверь. На пороге стоял барон, держа за руку Кендала.

Я вскрикнула, подбежала к сыну, упала на колени и обняла его. На лице ребенка читалась растерянность, но было ясно, что он тоже безмерно рад.

— Время, — сказал барон. — Вы одеты. Где Николь? Позовите ее.

Несколько мгновений я смотрела на него, не в состоянии вымолвить ни слова.

— Поспеши! — закричал он. — Через несколько часов город будет в осаде… если он уже не окружен. Зови Николь… скорее!

— Николь умерла, — прошептала я, — я только что от нее.

— Умерла?!

— В больнице. Ее ранило… тем… снарядом. Я оставалась с ней, пока она еще…

Он был потрясен. Я впервые увидела, что он может страдать.

— Николь… мертва… Ты… ты не ошибаешься?

— Несколько минут назад. Я была с ней, поэтому вы не застали меня…

Я отвернулась.

— Она была хорошая… самая лучшая… — услышала я его шепот.

Затем барон взял себя в руки.

— Пойдем. У нас нет времени. — Он обернулся к Жанне. — Ты тоже. Здесь оставаться нельзя.

Мы вышли на улицу. Вокруг не было ни души. Обстрел заставил всех разбежаться по домам.

— Неподалеку ожидают лошади, — сообщил барон. — Надо как можно скорее убираться отсюда. Вперед! Вперед!

Мы добежали до конца улицы, когда разорвался еще один немецкий снаряд.

Это был самый страшный момент в моей жизни. Снаряд угодил в здание, мимо которого мы в этот момент бежали. Время как будто замедлило свой ход. Я увидела, как здание закачалось, подобно пьяному прохожему, а потом начало оседать… как-то неправдоподобно медленно… Его фасад буквально сползал на тротуар. На моих глазах разворачивалась… катастрофа. Кендал замер и, как завороженный, смотрел на рассыпающееся здание. Я услышала крик барона. Мальчик обернулся, но было уже поздно.

В это самое мгновение раздался оглушительный грохот.

Кендал лежал на земле. Сейчас на него обрушится гора обломков. Я бросилась к нему… но барон меня опередил. Он бы не успел оттащить в сторону малыша… поэтому упал на него и накрыл своим телом.

Я закричала. Несколько секунд ничего не было видно, кроме облака пыли.

— Кендал! — в отчаянии звала я.

Затем упала на колени и принялась разгребать обломки, продолжая звать Кендала.

Он выбрался из-под тела барона и поднялся на ноги. Я обезумела от радости, увидев, что малыш ничуть не пострадал.

Но барон продолжал лежать среди кирпичей… молчащий и неподвижный.

Его правая нога была неестественно вывернута. Он не шевелился, и я подумала, что он умер. Противоречивые чувства овладели моей душой. Сегодня утром я уже видела смерть. Но это не могло, не должно было случиться с бароном. С кем угодно, только не с бароном. Он был неуязвим.

— Нужно позвать на помощь, — сказала я.

Люди уже начали выходить из своих домов, и вскоре вокруг нас собралась небольшая толпа. Я не могла оторвать глаз от неподвижно лежащего передо мной человека в окровавленной одежде. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза закрыты. Я физически ощутила ледяную пустоту в душе.

Николь, мой верный друг, только что покинула меня навсегда, и я осознала это. Но я никак не могла себе представить, как буду жить без барона. Кого же тогда бояться, бранить, ненавидеть?

Кто-то принес лестницу, и его погрузили на нее, как на носилки. Они сказали, что отнесут раненого в больницу.

— Несите в мой дом, — импульсивно предложила я. — Там будут ухаживать за ним. И… позовите какого-нибудь врача… скорее… скорее…

Барона занесли в дом.

— Он умер? — спросил Кендал.

— Нет! — с жаром воскликнула я. — Нет… он не мог умереть… этого не может быть!

* * *

Это было началом осады Парижа, той осады, которая стала самым трагическим и унизительным событием в истории этого великого города.

Но тогда я напрочь забыла о войне, всецело посвятив себя своему пациенту. Врач определил, что у барона раздроблена кость правой ноги. Можно было надеяться на то, что он еще сможет ходить, хотя бы с помощью палки. Ни один жизненно важный орган не пострадал, потеря крови также не была угрожающей. Оправившись от шока и залечив травмы, барон сможет вернуться к полноценной жизни, хотя хромота уже никогда не оставит его.

Всю первую ночь я провела у его постели. Он не приходил в себя, и мы тогда еще не знали, насколько серьезны полученные повреждения. Я была рада, что его не забрали в больницу. После обстрела туда поступило много пострадавших, к тому же ожидались новые жертвы, поэтому врач не стал настаивать на госпитализации. Я заявила, что сама буду ухаживать за пациентом, а Жанна изъявила готовность мне помогать. Врач был чрезвычайно рад предоставить нам эту возможность.

Он показал, как следует делать перевязку. Рана привела меня в ужас. Я знала, что барону очень больно, но он стоически вытерпел все, что я делала. Собственно, иного я от него и не ожидала.

Мы с Жанной перенесли свои кровати вниз, так что теперь все находились на одном этаже и недалеко друг от друга. Меня преследовал изнуряющий страх разлуки с Кендалом.

Наступила ночь. Все обреченно ждали новых обстрелов. Однако все было тихо. Пока.

Эта ночь у постели раненого была очень тревожной. Не верилось, что еще сутки назад я спокойно спала в своей постели, а Николь все еще была жива…

Больше всего я боялась за Кендала. Снова и снова вспыхивало в сознании то ужасное мгновение, когда я поняла, что на ребенка сейчас обрушится стена. И если бы барон не защитил его, прикрыв собственным телом… моего малыша, несомненно, раздавило бы насмерть.

Было странно осознавать, как многим я обязана этому человеку. Самыми большими в моей жизни унижениями… а теперь… самым большим счастьем — жизнью моего сына.

У меня в ушах продолжал звучать голос Николь: «В нем много хорошего. Ты должна понять это». Да, я уже увидела нечто хорошее. Он пришел, чтобы увезти, спасти нас… рискуя, как потом оказалось, собственной жизнью. И он спас моего сына.

Я просидела возле него всю ночь, в темноте, не зажигая свечей. Несколько дней назад Николь сказала, что мы должны экономить свечи… что должны экономить буквально все. Нас наверняка ожидали серьезные лишения.

Я сидела, глядя на неподвижные очертания его фигуры, пока за окном не заалела заря. Тогда я увидела, что мертвенная бледность сошла с его лица, на котором теперь стали проявляться признаки жизни. Дыхание стало более ровным. Я поняла, что он выживет, и вздохнула с непередаваемым облегчением.

А потом долго размышляла. Слишком много событий произошло за столь краткий промежуток времени. Я знала, что смерть всегда ходит рядом, но сейчас она приблизилась вплотную. Николь всегда казалась мне такой живой и энергичной… а потом она шла по улице, ее ранило осколком снаряда и… конец. А барон! То же самое вполне могло произойти и с ним.

Это была война. Я отмахивалась от нее, не проявляла к ней ни малейшего интереса, считала дурацким мужским развлечением, из которого никогда не выходит ничего хорошего, и только. Но на войне еще и погибают люди… близкие люди просто выходят на улицу и… не возвращаются домой.

Я вздрогнула. Барон смотрел на меня.

— Кейт, — слабым голосом произнес он.

— Как вы себя чувствуете?

— Странно. Очень странно…

— Это был снаряд. На вас упала стена.

— Я помню… Малыш?

— Невредим.

— Слава Богу.

— Спасибо также и вам.

Улыбка тронула его губы, и он опять закрыл глаза.

Я почувствовала, как на мои собственные глаза наворачиваются слезы. Он выздоровеет. Он и в самом деле неуязвим.

Было радостно сознавать, что он с нами. Одно присутствие этого человека, в котором сейчас едва теплилась жизнь, создавало ощущение безопасности и покоя.

В комнату заглянул Кендал. Я протянула руку, и он подбежал ко мне.

— Он спит?

Я кивнула.

— Он тяжело ранен?

— Видимо, да.

— Как ты думаешь, он захочет пойти со мной завтра в сад, чтобы поиграть со змеем?

— Только не завтра, — ответила я. — Но когда-нибудь… вполне возможно.

* * *

Все последующие дни были посвящены только барону.

Когда обстрелы прекратились, все вздохнули с облегчением, хотя наступившая тишина казалась лишь зловещим предгрозьем. Первые дни барон в основном спал. Врач прописал ему какое-то снотворное. Это был очень добросовестный молодой человек, искренне озабоченный возникшей ситуацией.

— Мы ожидали большой поток раненых, — говорил он, — но, видимо, неприятель понял, что от такой тактики мало проку. Немцы, конечно, могут продолжать обстреливать Париж, но он ведь очень большой, а жители, видя, как враг уничтожает их город, лишь сильнее ожесточаются и обретают решимость защищать его до последней капли крови. Эти пруссаки умеют воевать, и я думаю, что они попытаются, не расходуя снарядов, попросту заморить нас голодом.

— Мрачная перспектива.

— Безусловно. А этим Бонапартам придется за многое держать ответ.

Он был убежденным республиканцем. Меня политика совершенно не интересовала, но я была безмерно благодарна ему за помощь.

Жанна каждое утро отправлялась на поиски съестного, а когда она возвращалась, мы с радостным волнением распаковывали ее корзинку. В доме был изрядный запас муки, из которой можно было печь хлеб. Это позволило бы какое-то время продержаться, если бы закончились все остальные продукты.

Днем я обычно гуляла с Кендалом, а Жанна оставалась дома, чтобы в случае необходимости оказать помощь барону. Я никогда не уходила далеко и, конечно же, не спускала глаз с Кендала.

Объяснив ему, что случилось с Николь, я еще раз изумилась тому, как легко дети приспосабливаются к обстоятельствам. Похоже, он понял, что идет война, которую французы уже проиграли, вследствие чего все мы очутились в осажденном городе.

Полки магазинов были практически пусты, так как большинство продуктов раньше завозилось из окрестных деревень. Тогда мы часто слышали, как грохочут по мостовой подводы, направляясь на рынки и в магазины. Теперь никто не приезжал в Париж и никто не мог его покинуть.

Дни шли сплошной чередой, неотличимые друг от друга, зато тихие. Эта монотонность настораживала, потому что во время осады изменения наступают, как правило, без предупреждения.

К барону быстро возвращались силы. Его нога все еще была в плачевном состоянии, но более жизнеспособного человека трудно было бы себе представить, и он стремительно восстанавливался после ранения.

Он уже мог сидеть, для чего я подкладывала под его больную ногу подушки. А вскоре пришел черед палки, на которую барон опирался, ковыляя по комнате. Поначалу его изматывали даже самые короткие прогулки, и уже через несколько минут он обессиленный валился на кровать.

Странно было видеть этого человека лишенным столь привычной для него мощи.

— Вы похожи на Самсона, — говорила я ему, — у которого остригли локоны.

— Но ты же помнишь, — отвечал он, — что его волосы отросли вновь?

— Да. К вам тоже вернется былая сила.

— К чему она инвалиду?

— Все могло быть гораздо хуже.

— Но могло быть и лучше, — не без иронии заметил он.

— Вы намекаете на то, что если бы я не проявила ослиное упрямство и не отказалась покинуть Париж, как вы предлагали ранее, то сейчас с вами этого бы не произошло? И Николь была бы жива…

Мой голос сорвался, и он поспешил утешить меня:

— Мы все совершаем ошибки… иногда.

— Даже вы, — съязвила я в порыве внезапно проснувшейся враждебности.

— Да, — ответил он, — увы, даже я.

Наши отношения изменились. Это было неизбежно. Он был пациентом, я была его сиделкой, а все мы находились в крайне опасной ситуации. В любую секунду смерть могла пожаловать за любым из нас.

В глубине души я надеялась на то, что если она явится, то заберет меня и пощадит Кендала и барона. Я лежала ночами без сна и думала: в этом случае барон позаботится о Кендале. Я ни за что на свете не хотела бы, чтобы из моего сына вырос еще один Ролло, но он вырастит Кендала, и он его искренне любит. Поэтому, пожалуйста, Господи, возьми меня и пощади их…

Слуг у нас уже не осталось. Они ушли еще до смерти Николь. У некоторых из них хватило ума покинуть город. Это в основном были деревенские девушки, которым было куда возвращаться. Так что в огромном доме оставались лишь Кендал, барон, Жанна и я. Консьерж с женой по-прежнему жили в своей квартирке, но старательно избегали нас.

Я проводила с бароном очень много времени. Входя в комнату, где он лежал, я неизменно замечала радость, озаряющую его глаза. Иногда он говорил:

— Тебя не было так долго.

Я на это отвечала:

— Теперь вы не нуждаетесь в постоянном уходе. Вам уже гораздо лучше, а у меня, знаете ли, есть и другие дела.

Так я разговаривала, с оттенком суровости, как и прежде.

— Посиди со мной, — просил он. — Поговори… Что там еще затевают эти безумцы?

И я пересказывала ему все, что слышала о войне, в частности то, что пруссаки окружают Париж и стремительно продвигаются на север страны.

— Они захватят большие города, — уверенно заявил барон, — но не станут связываться с небольшими замками вроде Сентевилля.

Также рассказала я и о том, что из магазинов почти полностью исчезли продукты, и если так будет продолжаться, скоро вообще нечего будет есть.

— А вы посадили себе на шею еще один голодный рот, — усмехнулся барон.

— Я вам задолжала, — ответила я. — И предпочитаю расплачиваться с долгами.

— Значит, баланс изменился. Теперь должник ты!

— Нет. Но вы спасли жизнь моему сыну, и за это я буду ухаживать за вами, пока вы не поправитесь настолько, чтобы стоять на собственных ногах.

Он попытался взять меня за руку, но я быстро ее отняла.

— А тот небольшой проступок?

— Вы имеете в виду свою дикую выходку? Нет, этот долг вам никогда не оплатить.

— Я все же попытаюсь заслужить у тебя отпущение грехов, — кротко проговорил он.

Общий тон наших бесед не менялся, хотя подчас в них закрадывались игривые нотки, и мы начинали подтрунивать друг над другом.

Барон выздоравливал. Рана затягивалась, прогулки по дому теперь давались ему намного легче. Но после обеда я неизменно заставляла его ложиться в постель, а сама отправлялась гулять с Кендалом, оставляя дом на попечении Жанны.

Он всегда нетерпеливо ждал моего возвращения.

— Мне не нравятся эти ваши походы, — однажды сказал барон.

— Но мы же не можем все время сидеть дома.

— Я не нахожу себе места, ожидая вашего возвращения, а это мешает моему выздоровлению. Никакая уважающая себя сиделка не станет подвергать пациента подобным испытаниям.

— Очень жаль, что я не соответствую вашим представлениям о сиделках.

— Кейт, — посерьезнел он, — посиди со мной. Я считаю, что ты могла бы стать кем угодно, стоит лишь захотеть. Хочу сказать одну странную вещь… Вот лежу я здесь, искалеченный, слабый. Возможно, останусь инвалидом на всю оставшуюся жизнь… Мы находимся в осажденном городе, где смерть постоянно заглядывает в окна, и не знаем, какая новая трагедия подстерегает нас в каждое мгновение жизни… И все же я счастлив. Кажется, я еще никогда не был таким счастливым.

— В таком случае вы, должно быть, влачили необычайно убогое существование.

— Не убогое… бессмысленное. Вот в чем дело.

— И вы считаете, что нынешний этап вашей жизни исполнен смысла, хотя всего лишь лежите… восстанавливаете силы… едите, когда нам удается добыть немного еды… и беседуете со мной.

— Вот именно, в этом все дело! То, что ты рядом со мной… заботишься, как ангел-хранитель… не позволяешь подолгу ходить… кормишь кашей… это самое странное из всего, что со мной когда-либо происходило.

— Для меня это тоже весьма необычный опыт.

— Кейт, это все неспроста.

— Что?

— То, что я так счастлив… счастливее, чем когда-либо в жизни… находясь здесь, с тобой.

— Будь вы покрепче, — съязвила я, — то живо раздобыли бы лошадь, так что через час и след бы ваш простыл.

— Для этого потребовалось бы намного больше времени. Кроме того, лошадей скоро не будет. Их съедят.

Я содрогнулась.

— Им же надо что-то есть, — продолжал барон. — Но мы о чем-то говорили… Я бы покинул город только с тобой и малышом… и, конечно же, мы взяли бы с собой Жанну. Но это время, проведенное здесь… в нем есть что-то необыкновенно ценное для меня.

— Разумеется, ведь вы поняли, что когда-нибудь сможете ходить.

— Скорее всего, волоча ногу.

— Лучше так, чем не ходить вообще.

— И все же это самое счастливое время моей жизни. Как ты можешь это объяснить?

— Зачем объяснять то, что является заведомой неправдой? Вы бываете счастливы лишь тогда, когда торжествуете победу над своими врагами.

— Моим врагом сейчас является боль.

— И над ней вы тоже скоро одержите победу.

— Но откуда эта удовлетворенность жизнью?

— Вы считаете себя великим человеком, которого не может постигнуть никакое несчастье. Об этом заботятся боги ваших скандинавских предков. Если бы кто-нибудь попытался вам навредить, старина Тор поразил бы его молнией. А если бы и это не помогло, верховный бог Один заявил бы: «Вот шествует один из наших избранных героев. Протопим же Валгаллу, чтобы оказать ему достойный прием».

— А знаешь, Кейт, ты настолько часто бываешь права, что я устал изумляться твоему дару предвидения.

— Отлично. Давайте я перевяжу вашу ногу.

— Позже. Посиди. Давай поговорим…

Я вопрошающе посмотрела на него.

— Как странно, — произнес барон, — даже вспоминать то время, которое мы провели в башне. О, какое это было время! Какое удивительное приключение!

— Я все это восприняла несколько иначе.

— Но забыть невозможно!

— Вот с этим согласна, — язвительно откликнулась я.

— Кейт.

— Что?

— Когда я лежал здесь, в самом начале… и наблюдал за тобой… Я только делал вид, что нахожусь без сознания…

— Подобные хитрости вполне в вашем духе.

— Ты ухаживала за мной так… мне показалось… нежно…

— Вы были ранены.

— Да, но это была… особая забота… словно я тебе не безразличен. Не так ли?

— Я думала лишь о том, что вы спасли жизнь моему сыну.

— Нашему сыну, Кейт.

Я промолчала, а он продолжал:

— Я влюблен в тебя.

— Вы? Влюблены! Это невозможно, если только речь не идет о вас самом. Но этой любовной связи столько лет, что она не заслуживает особого упоминания. Более того, эти комментарии совершенно излишни.

— Мне приятно твое общество, Кейт. Мне нравится, как ты все время ставишь меня на место. Это вдохновляет и подстегивает, не позволяя расслабиться. Ты отличаешься от всех женщин, которых я когда-либо знал. Ты — великий художник, и ты очень хотела бы презирать меня, но у тебя это плохо получается. Ты притворяешься, Кейт… вот в чем все дело. Ты ведь и сама знаешь, что я тебе нравлюсь… и очень сильно.

— Я благодарна вам за то, что вы спасли жизнь Кендалу. И уже много раз об этом говорила. Как и о том, что я благодарна за то, что вы пытались увезти его из города.

— Я хотел увезти и тебя.

— Вы приехали за мальчиком.

— Я приехал за вами обоими. Ты же не думаешь, что я мог бы забрать его и оставить тебя? Я никогда не смог бы это сделать… Ты очень беспокоишься о Кендале?

Я кивнула.

— Он стойкий парень. И мой сын. Выкарабкается… впрочем, как и все мы.

— Я боюсь, что со мной что-нибудь случится. Да, я очень этого боюсь. Что тогда будет с ним? Что случается с детьми, если их родители погибают… или умирают от голода?

— О Кендале можешь не беспокоиться. Я обо всем позаботился.

— Что вы имеете в виду?

— Я его обеспечил материально.

— Когда вы успели это сделать?

— Когда увидел его, когда убедился в том, что он мой сын. Я все устроил так, что он будет хорошо обеспечен, что бы ни произошло с нами.

— В оккупированной стране? Вы же представляете себе, что происходит с имуществом людей, проживающих на захваченной врагом территории. А ведь все идет к тому, что Франция падет окончательно…

— Я разместил его деньги как в Париже, так и в Лондоне. В конце концов, он наполовину англичанин.

— Вы в самом деле это сделали?

— Ты смотришь на меня так, словно я волшебник. Может быть, в твоих глазах я действительно волшебник, и это бесконечно приятно предполагать, но в принятых мною мерах нет ничего сверхъестественного. Это может сделать любой коммерсант. Видя, куда мы катимся, я собирался уехать на какое-то время из страны, но при этом забрать с собой тебя и малыша. Впрочем, этот план провалился. Но, во всяком случае… если малыш останется один, в Лондоне есть люди, которые его разыщут и позаботятся о нем.

Я не могла вымолвить ни слова. Он излучал силу и власть, даже лежа на одре болезни в осажденном Париже. Да, пока он с нами, ничего страшного не произойдет.

— Ты довольна мной, — утвердительно произнес барон.

— Вы очень хорошо поступили… вы очень добры.

— Брось, Кейт! Речь идет о моем собственном сыне! Я всегда хотел иметь такого наследника. Он — воплощение всего, о чем я мечтал… и ты тоже.

— Я рада, что вам не безразлична его судьба.

— Быть может, когда-нибудь он станет великим художником. Этот дар он унаследовал от тебя. От меня же он получил привлекательную внешность… — он замолчал, но, не дождавшись комментариев, поскольку от волнения я не могла вымолвить ни слова, продолжал: — …привлекательную внешность, силу, целеустремленность и умение добиваться желаемого.

— Откуда же еще он мог получить все вышеперечисленные качества? — насмешливо произнесла я. Однако к моей иронии примешивалась нежность.

— Если бы ты оказалась дома, когда я приехал, то успел бы увезти вас из Парижа, — продолжал барон. — Я собирался забрать вас всех: тебя, малыша, Николь… и, конечно, гувернантку… Бедная Николь…

— Вы любили ее.

— Она была очень хорошая… настоящий друг. Мы понимали друг друга. Не могу поверить, что ее больше нет.

— Вы давно познакомились?

— Ей было восемнадцать. Отец не хотел, чтобы я женился слишком молодым, потому подыскал для меня любовницу. Я должен был созреть для брачных отношений и осознать всю меру своей ответственности… Отец придавал большое значение качеству потомства.

— Как при разведении лошадей.

— Хорошее сравнение. Как бы то ни было, принцип тот же самый.

— Я так понимаю, что Николь не соответствовала вашим требованиям?

— Николь была красивой и умной женщиной. Верной супругой банковского клерка. Мои родители оговорили все условия с ее матерью, а затем… Мы понравились друг другу, и наши отношения всех устраивали.

— Быть может, они устраивали вас и ваших расчетливых родителей. А как насчет Николь?

— Она ни разу не дала мне понять, что ее что-то не устраивает. Для Франции это обычное дело, особенно для таких семей, как моя. Родителям было ясно, что мне нужна любовница, и они подыскали мне подходящую женщину. А вот к супружеству отношение совсем иное.

— Так вот как заключаются идеальные браки. Однако в вашем случае что-то не сработало. Или я ошибаюсь?

— С возрастом мы становимся мудрее и начинаем понимать, что, имея дело с людьми, нужно быть готовым к любым неожиданностям.

— Значит, вы все-таки это поняли?

— Да, я все-таки это понял.

— Вы считали, что кровь принцев улучшит ваш род? — Я рассмеялась. — Однако совершенно очевидно, что вы не удовлетворены своим браком… несмотря на королевскую кровь.

— Меня никак не устраивает мой брак, Кейт. Я часто спрашиваю себя, каким образом разорвать его. Если удастся вырваться отсюда, я исправлю эту ошибку. Нельзя же провести всю свою жизнь… в кандалах. Надо быть последним глупцом, чтобы оставить все, как есть. Разве не так?

— У вас все равно нет выбора. Вы построили далеко идущие планы, но они потерпели неудачу. Вы считали, что принцесса — это кукла, которую можно запереть в замке и подчинить своей воле. В ее обязанности должно было входить вливание ручейка голубой крови в могучий поток багровой крови Сентевиллей. Хотя, наверное, вы думаете, что королевская кровь не идет ни в какое сравнение с кровью варваров-викингов. Тем не менее вы избрали принцессу, а затем посадили ее туда, куда хотели… и вдруг обнаружилось, что она вовсе не кукла, а живой человек, который не имеет ни малейшего желания посвящать свою жизнь вливанию королевской крови в ваших потомков. По этой самой причине она и обратилась за поддержкой к другому мужчине, который, в отличие от варвара-барона, стремился удовлетворить именно ее потребности. Теперь вы ничего не можете с этим сделать. В Англии есть поговорка: вы сами постелили свою постель, вам в ней и спать.

— Я живу по другим правилам. И тебе это должно быть хорошо известно.

— Если вас что-либо не устраивает, вы это отбрасываете. Таковы ваши правила?

— Да, Кейт.

— И что же вы собираетесь предпринять? Для аннулирования брака с особой королевской крови требуется специальное разрешение.

— Она мне изменила, а значит, такое разрешение получить нетрудно.

Я расхохоталась.

— Рад, что удалось тебя развеселить.

— Очень забавно. Она вам изменила. Согласитесь, это смешно. Говорите, измена… Но в чем же она заключается? У принцессы был любовник до замужества. До, а не после. Она сделала то, что вы делаете постоянно, только в ее случае все было гораздо более человечно и цивилизованно. И вы говорите о ее измене. Теперь понятно, почему я смеюсь?

Он немного помолчал, а затем заговорил снова:

— Кейт, если бы мы могли вернуться в то время, когда были вместе… знаешь, что бы я сделал? Я бы женился на тебе.

Я опять рассмеялась. Хотя и было приятно это слышать, я постаралась не подавать виду.

— Каким образом? — иронически поинтересовалась я. — Женщину невозможно повести к алтарю против ее воли. Это ведь гораздо сложнее, чем изнасиловать.

— Ты согласилась бы.

— Ни за что.

— Я иногда думаю об этом. Честно говоря, лежа здесь, я много думал об этом. Жениться на Кейт! Признать мальчика своим сыном! У нас родились бы и другие дети, Кейт. Теперь мне ясно, как нужно было поступить.

— В жилах этих детей не текла бы голубая кровь.

— Это была бы моя и твоя кровь. Вот о чем я мечтаю. Вот чего я хочу больше всего на свете.

Я встала, и он забеспокоился:

— Что ты на это скажешь? Куда ты идешь?

— За бинтами, — ответила я. — Пора делать перевязку.

Барон улыбнулся, склонив голову набок. Он подсмеивался надо мной, однако я не сомневалась в том, что он говорил правду.

Внезапно я почувствовала себя необычайно счастливой.

* * *

Приближалась зима, и она обещала быть особенно суровой. У нас было запасено много дров для камина, но мы расходовали их очень осторожно, никогда не превышая установленной нормы. Терпеть холод было гораздо легче, чем голод. Мы заворачивались в меховые накидки и одеяла и собирались в комнате, где лежал барон. Его ноге был необходим покой. Медицинское обслуживание стало недоступным. Врач больше не приходил к нам, и оставалось лишь гадать, что с ним случилось.

Временами на улицах вспыхивали беспорядки, и я перестала выходить из дома, к немалой радости барона.

Кендал был чрезвычайно смышленым ребенком и понимал, что мы попали в очень неблагоприятную ситуацию. Он часто сидел на кровати барона и слушал не только его рассуждения относительно войны и ее реалий, но также и саги о славных подвигах викингов-захватчиков. Он обожал эти истории и забрасывал барона вопросами. Некоторые из своих повествований барон по просьбе малыша повторял множество раз, и если какие-то их детали не совпадали, Кендал немедленно предъявлял претензии рассказчику. Эти люди получали явное удовольствие от общения друг с другом.

Позже, вникнув в подробности осадного бытия, я поняла, как нам повезло. Жанна оказалась настоящим сокровищем. Иногда она покидала дом, а возвращаясь, непременно приносила какую-нибудь еду. Это мог быть картофель… овощи… вино… У нас все еще оставалось достаточно муки. Как же я была благодарна Николь за ее запасливость! Она всегда интересовалась кухонными делами, потому что любила устраивать вечеринки и следила за тем, чтобы в кладовых всегда был изрядный запас продуктов, подлежащих хранению. Поэтому хотя наш дом и нельзя было назвать рогом изобилия, но мы и не голодали на протяжении хотя бы первых трех месяцев осады Парижа.

Все въезды в город были перекрыты, и никто не мог ни покинуть его, ни проникнуть извне. Как сообщила нам Жанна, единственным средством сообщения с внешним миром были почтовые голуби.

Жанна была очень смелой, и мне порой казалось, что она совершает вылазки в город в поисках приключений.

Так прошли осенние месяцы.

Наступил декабрь, но, по всей видимости, ближайшее будущее не сулило окончания осады. В истерзанном городе воцарилась зима. Дни были мрачными. За окнами шел снег, и все погрузилось в напряженную тишину.

Однажды Жанна вернулась из очередного своего похода с куском соленой свинины.

— Это с постоялого двора «Ананас», — пояснила она.

Я вспомнила здание, на вывеске которого красовался упомянутый плод. Оно находилось всего в нескольких кварталах от нашего дома.

Жанна сказала, что хозяин постоялого двора ее старый приятель. Иногда за хорошую цену он соглашался продать ей что-нибудь из продуктов. У барона было немало денег, но вся ирония происходящего заключалась в том, что люди теперь не нуждались в деньгах. Им вообще ничего не требовалось, кроме еды.

Мы приготовим свинину на Рождество, решила я. Устроим настоящую пирушку. После нескольких недель на хлебе и вине свинина покажется нам изысканным деликатесом.

Это Рождество мне не забыть никогда. День был холодный и темный. В честь праздника Жанна зажгла свечи, и мы все собрались в комнате барона.

Я точно знаю, что ни до, ни после этого Рождества не ела ничего вкуснее этой жесткой солонины. Голод и в самом деле лучшая в мире приправа.

Мы беседовали, и Кендал вспомнил прошлое Рождество, когда у нас было много гостей. Он тогда выбрался из постели и смотрел в замочную скважину. Дамы были одеты в нарядные платья, играла музыка, все танцевали и смеялись…

— Еще бы, — заметил барон. — Тогда Париж не был в осаде.

— Сколько она еще продлится? — спросил Кендал.

— Кто знает, кто знает… Но не думаю, что долго. Скоро будем праздновать ее окончание. На улицах запылают костры…

Мы посмотрели на слабенький огонек, мерцающий за каминной решеткой.

— В прошлом году мы дарили друг другу подарки, — вспомнил Кендал.

— Мы сделаем это и сейчас, — заявил барон.

— Правда?! — взволнованно воскликнул Кендал.

— Но только увидим их… внутренним зрением. Как ты находишь эту идею?

— Отличная идея! — закричал Кендал. — Что же вы подарите мне, барон?

— Угадай.

Мальчик задумался, и барон поспешил к нему на помощь:

— Хорошо, я скажу. Это пони… твой собственный. Белый пони.

— Где я буду на нем кататься?

— В полях.

— Но здесь нет никаких полей.

— Тогда мы поедем туда, где есть поля.

— И я буду сам сидеть на нем?

— На первых порах его будет вести грум.

— Кто это?

Барон объяснил ему.

— А как его будут звать? — не унимался Кендал. — Ведь у него должно быть имя.

— Ты сам выберешь ему имя.

Кендал задумался. Затем наклонился к барону, обхватил его руками за шею и что-то прошептал на ухо.

— Это подойдет? — спросил он.

— На мой взгляд, очень неплохое имя.

— В конце концов, ведь это же вы подарили мне пони, и это ваше собственное имя. Правда?

— Правда. А теперь так зовут еще и пони. Ха, Ролло! Самый лучший и самый красивый пони во Франции!

На лице Кендала играла торжествующая улыбка. Я знала, что сейчас он мысленно мчится по бескрайним полям верхом на пони.

Внезапно он перестал улыбаться и забеспокоился:

— Вы больше никому ничего не подарили.

— В самом деле. Мы так увлеклись твоим пони… Так, Жанна… что же ей подарить?

Кендал снова прошептал ему на ухо.

— Пожалуй, хорошая идея. Подойди сюда, Жанна. Я приколю это тебе на платье.

— Какая чудесная брошь! — воскликнул Кендал.

— Разумеется, — кивнул барон. — Она сделана из бриллиантов и изумрудов. К тому же очень идет нашей Жанне.

— Спасибо! Спасибо! — расчувствовалась Жанна, искусно подыгрывая барону. — Я и не мечтала о такой броши.

— А теперь мама, — сказал Кендал. — Что вы для нее приготовили? Это должно быть нечто очень красивое.

— Так и есть, — ответил барон, беря меня за руку и делая вид, что надевает мне на палец кольцо. — Вот! — воскликнул он. — Не правда ли, оно изумительно! Это фамильная ценность.

— Настоящее золото? — спросил мальчик.

— Настоящее не бывает. А синий камень… это сапфир. Самый чистый сапфир в мире. Остальные — бриллианты. Это кольцо хранится в моей семье уже много поколений. Его торжественно вручают каждому продолжателю рода.

— Это такое кольцо, которое дарят невесте?

— Именно! — воскликнул барон. — Как ты это узнал?

— Узнал, и все тут, — с важным видом ответил Кендал. — Так, значит, моя мама теперь…

Он умоляюще смотрел на барона. Несколько мгновений никто не произносил ни слова.

— В таком случае, — нерешительно произнес Кендал, — вы становитесь моим папой. Я очень рад. У меня никогда не было папы. У других мальчиков есть, и я всегда только мечтал о папе.

Я едва сдерживалась, чтобы не вскочить и не выбежать из комнаты, с трудом скрывая нахлынувшие на меня чувства.

Вместо этого я заставила себя произнести:

— Теперь моя очередь дарить подарки.

Мы принялись играть в «Угадайку». Это была старая игра, но Кендал ее очень любил. Один игрок загадывал какой-нибудь предмет, а остальные пытались отгадать, что он имел в виду.

Затем, в виде праздничного исключения, мы съели еще по кусочку солонины, хотя благоразумие говорило мне, что было бы лучше оставить ее на следующий день.

Но сегодня было Рождество, самое странное Рождество в моей жизни, и, несмотря ни на что, я отнюдь не чувствовала себя несчастной.

* * *

После Рождества обстановка опять изменилась, потому что возобновился обстрел. Было похоже на то, что вражеский огонь был сосредоточен на оборонных сооружениях, а не на центре города, потому что больше всего пострадали форты Ванв и Исси.

У нас больше не было ни солонины, ни других деликатесов. Барон признался мне, что хозяин «Ананаса» все эти месяцы хранил продукты специально для него. Предполагая наше пребывание в осажденном Париже, барон таким образом принял необходимые меры предосторожности.

— Я думал, что успею увезти тебя, — рассказывал он, — но решил на всякий случай подготовиться. Как оказалось, не напрасно. Я позволил трактирщику забрать себе половину всех продуктов. Просто хранить их, не имея возможности накормить голодающую семью, было бы слишком сильным соблазном. Я удивился, что он все не забрал себе. Даже при таких обстоятельствах он боялся «мсье барона»!

Последние слова были произнесены с гордостью, и я подумала: на самом деле он не изменился, его всего лишь смягчили обстоятельства, в которых мы сейчас оказались. Если жизнь вновь войдет в нормальное русло, он тут же станет прежним.

А возможно, и нет. Наблюдая за тем, как барон играет с Кендалом, нельзя было не прийти к мысли о том, что их связывают глубокие и прочные чувства. Мне это было приятно, хотя и вызывало определенные опасения.

Теперь меня радовали их взаимоотношения, но я часто спрашивала себя, что произойдет, когда мы покинем этот странный, похожий на сон мир, где оказались по воле капризной судьбы.

Наступил январь. Жанна приносила с улицы вести о людях, умирающих голодной смертью. А также о кровавых преступлениях. Парижане слишком ослабели для массовых беспорядков, но ради собственного спасения многие были готовы на все, что угодно.

У нас почти не осталось продуктов. Барон заявил, что у него огромный запас жизненных сил, поэтому он почти не нуждается в еде. Я заметила, что он часто отдает свою порцию Кендалу. Это тронуло меня, как и все остальное, что он делал для моего сына, и я почувствовала, что уже почти люблю этого человека.

Погода немного изменилась. Холодный ветер утих, и выглянуло солнце. Я ощутила непреодолимую потребность выйти на улицу, но решила никого не предупреждать о своих планах, потому что знала, что домашние неизбежно станут возражать и попытаются воспрепятствовать моим намерениям.

Вражеские пушки молчали, и в военном плане на улицах было почти безопасно. Должно быть, пруссаки поняли, что самым эффективным способом вынудить парижан к сдаче является голод.

Позже я пожалела, что отправилась на эту прогулку. Никогда не забуду того малыша. Он сидел, прислонившись к ограде, очень похожий на Кендала, по крайней мере, сзади. Сначала я решила, что ребенок от слабости потерял равновесие, и подбежала, чтобы помочь ему.

Когда я коснулась его плеча, он упал на спину, бледный и холодный. Должно быть, ребенок умер несколько часов назад… умер… от голода. Я уже ничем не могла ему помочь. Если бы у меня и была с собой еда…

Я стремглав бросилась бежать домой.

В вестибюле меня встретил Кендал.

— Ты выходила на улицу, мама?

— Да… да… совсем недалеко.

— Там солнышко, — вздохнул он.

Солнечные лучи падали на его лицо, подчеркивая бледную кожу и тусклые глаза, которые когда-то были такими яркими и живыми. Это исхудавшее личико…

Я отвернулась, потому что не могла больше на него смотреть, и прошептала:

— Господи, пусть этот кошмар закончится. Не допусти, чтобы это случилось с… только не с Кендалом.

Барон, хромая, подошел, взял меня за руку и увлек в свою комнату.

— Что случилось? — спросил он, когда мы остались одни.

Я припала к нему, едва сдерживая рыдания.

— Скажи мне, Кейт, — ласково произнес он.

— Ребенок… там, на улице… мертвый ребенок… мальчик… похожий на Кендала.

Он погладил меня по голове.

— С нашим сыном все будет в порядке. Это не может продолжаться вечно. Им придется покончить с этим. Скоро, уже совсем скоро. Иначе и быть не может. Мы выживем.

Я стояла, прильнув к нему. Он крепко обнял меня и продолжал:

— Не сдавайся. Это на тебя не похоже. Уже скоро.

Никто не смог бы успокоить меня лучше, чем он. Я поверила в то, что он всегда позаботится о нас и что он не может потерпеть поражение. То, что случилось с ним, убило бы любого другого человека. Но только не барона.

Так постепенно рос его авторитет в моих глазах. Я знала, что пока он с нами, мы не пропадем. Он смог обеспечить нас провизией. Он отдавал Кендалу пищу, в которой нуждался сам. Он любил мальчика, который был его сыном.

Я продолжала стоять, прижавшись к нему, и он коснулся губами моих волос. Перед моими глазами промелькнула какая-то сцена из жизни в башне, когда он держал меня в объятиях. Теперь все совсем иначе. Я была рада, что меня обнимает мужчина и что этот мужчина — барон.

— Кейт, — произнес он спустя некоторое время. — Нам нужно поговорить. Я уже несколько дней об этом думаю. Все это и в самом деле скоро закончится. Наступит перемирие, и тогда я хотел бы как можно скорее убраться отсюда.

— Я не могу уехать из Парижа. У меня здесь работа. Когда все войдет в норму…

— Как ты думаешь, сколько для этого потребуется недель, месяцев, а может быть, и лет? Кому потребуются портреты? Этим людям нужна еда. И немалое время для того, чтобы прийти в себя и восстановиться. Даже когда продовольствие начнет беспрепятственно поступать в Париж, сколько времени уйдет на то, чтобы удовлетворить его нужды? Париж еще довольно долго будет истерзанным и печальным городом. Как только снимут осаду, мы покинем его.

— И куда направимся?

— Для начала в Сентевилль.

— В замок… Нет… нет…

— Так нужно. Тебе необходимо восстановить здоровье… да и мне тоже… впрочем, как и любому человеку, перенесшему эту осаду… а в особенности малышу.

— Я так за него боюсь.

— С ним все будет хорошо, поверь мне. Что же касается замка… Я прекрасно знаю, что ты думаешь по этому поводу… Вот что, есть одно предложение… Небольшой домик, который все называют Хижиной. Он расположен у стены, с внутренней стороны рва. Вы с малышом и Жанной поживете там до тех пор, пока не сможете вернуться в Париж.

Я молчала.

— Придется забыть о гордости, если тебя действительно заботит благополучие сына.

— Что для меня может быть важнее?! — возмутилась я.

— Ответ на этот вопрос гласит «Ничего», и поэтому ты должна прислушаться к голосу рассудка. Ребенок истощен, он уже больше трех месяцев недоедает. Слава Богу, Кендал оказался достаточно крепким, чтобы пережить это. Но теперь он нуждается в хорошей пище… свежем воздухе… отдыхе за городом. И он получит все необходимое, даже если мне придется похитить его. Повторяю, он это получит!

Я пристально посмотрела ему в глаза и произнесла:

— Я принимаю ваше предложение.

Барон улыбнулся.

— Я знал, что ты его примешь, Кейт. Скоро мы уедем. Я это знаю точно.

— Как мы выберемся из Парижа?

— Что-нибудь придумаю.

— Не представляю, что тут можно придумать.

— Но ты же во мне не сомневаешься, а?

— Нет, — покачала я головой. — Не сомневаюсь.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Ты будешь рядом со мной, Кейт, — прошептал он. — Мы так сблизились за эти месяцы… ты не находишь?

— Вы очень много для нас сделали.

— Ты ожидала от меня чего-то другого? Ведь вы… моя семья.

Я отстранилась от него и направилась в salon. Мрачный. Холодный. Заброшенный. Какая пародия на минувшие дни! Села на канапе и закрыла лицо руками. Передо мной продолжало стоять лицо маленького мертвого мальчика.

Но барону удалось меня успокоить. Я знала, что с его помощью нам удастся спастись.

* * *

Перемирие было заключено двадцать седьмого января. Если бы парижане не ослабели до такой степени во время осады, то непременно высыпали бы на улицы праздновать это событие. На следующий день город капитулировал.

Осада Парижа закончилась.

Барон как будто набрался свежих сил. Он уже ходил довольно быстро, а если и волочил немного правую ногу, то нельзя было сказать, что это причиняет ему особые неудобства.

Он отсутствовал целый день, так что я уже начала беспокоиться и отчаянно молилась о его благополучном возвращении.

Ближе к вечеру барон наконец-то вернулся.

Было видно, что он чрезвычайно доволен собой.

— Завтра мы уезжаем, — заявил он. — Я раздобыл лошадей.

Он взял обе мои руки в свои и поцеловал их. Затем привлек меня к себе, обнял и рассмеялся.

— Мы почти прорвались! — воскликнул он.

— Как вам это удалось? Ведь лошадей нигде нет.

— Подкуп. Как видишь, это возможно даже в самых дисциплинированных армиях.

Я затаила дыхание.

— Вы имеете в виду… немцев?

— А что, немцы не люди? Похоже, деньги по-прежнему правят миром. Как хорошо, что я располагаю достаточным количеством этого средства воздействия. Кендал! Где ты? Иди сюда! — закричал он. — Мы уезжаем! Мы едем за город! Мы отправляемся в путь на рассвете! Жанна! Жанна, где ты? Собирайся. Лошади будут здесь завтра утром. Я хочу выехать, как только взойдет солнце. Кейт, вы с Жанной поедете верхом, в мужских седлах. Я возьму мальчугана.

Как же все были взволнованы! У нас еще оставалось немного хлеба, которым мы и поужинали, макая его в вино. Больше ничего не было, но нас это нисколько не беспокоило. Ужас закончился. На следующий день нам предстояло покинуть Париж. Так сказал барон, и мы верили, что он способен на все, что угодно, каким бы невероятным это ни казалось.

Гавань страстей

С какой радостью я покинула этот некогда прекрасный город! То, что нам удалось бежать, казалось чудом. Позднее я поняла, что это чудо, как и многие другие, могло произойти лишь благодаря непоколебимой воле и кипучей энергии Ролло де Сентевилля.

Люди на улицах походили на живых мертвецов, никак не напоминая тех жизнерадостных говорливых французов, какими я знала их до осады. Выпавшие на их долю испытания сделали этих людей озлобленными и растерянными. Было видно по всему, что ожесточенными душами они готовятся к новым несчастьям.

Барон не только раздобыл лошадей, но и нанял проводника, видимо, одного из пособников неприятеля. Этот негодяй взялся провести нас через город. Я сочла за лучшее воспринимать все как оно есть и не задавать барону лишних вопросов.

Мы избрали кратчайший путь, чтобы как можно скорее вырваться за пределы умирающего Парижа.

Когда мы проезжали мимо Люксембургского сада, на меня нахлынули воспоминания. Я будто видела воочию пламенеющего в небе воздушного змея, а когда покосилась на Кендала, то была с особенной силой поражена степени изможденности своего ребенка. Его ручки были истонченными и походили на палочки, а ведь, казалось бы, совсем недавно выглядели такими гладкими и округлыми… Мальчик был сосредоточен и при этом держался очень прямо, вне всякого сомнения, представляя себя на воображаемом белом пони, которого барон «подарил» ему на Рождество. В его глазах светилась жажда жизни, и я подумала о том, что он, несомненно, будет еще и крепок, и здоров.

Барон то и дело поглядывал на меня, будто желая убедиться, что я все еще рядом. И улыбался, покачивая головой. В его лице читалась та же авантюрная решимость, которую я заметила в глазах Кендала. Они и в самом деле невероятно схожи.

И еще я знала, что у нас все получится.

Так и вышло.

Когда городские кварталы остались позади, барон расплатился с проводником и мы остались одни. Я с наслаждением вдыхала чистый деревенский воздух. Добравшись до ближайшего постоялого двора, мы сделали остановку и немного подкрепились. Здесь нам мало что могли предложить, но по всем признакам это был и не околевающий от голода Париж. Барон попросил, чтобы нам приготовили постный суп.

— Для начала, — пояснил он. — Мы теперь будем есть часто, но понемногу.

Суп показался мне необыкновенно вкусным. Еще нам подали горячий хлеб, и я подумала, что в целом мире не может быть ничего более аппетитного. Остальные, несомненно, разделяли мое мнение.

— Пора в путь, — распорядился барон. — Чем скорее мы доберемся до Сентевилля, тем лучше.

Путешествие было весьма и весьма небезопасным, так как повсюду встречались неприятельские солдаты. Но они не обращали на нас особого внимания. Мы не представляли для них интереса, мужчина-инвалид, две изможденные женщины и ребенок. Что с нас можно было взять?

— Как бы то ни было, — сказал барон, — по возможности будем избегать общения с немцами.

На очередном привале мы ели хлеб с сыром, которые барону удалось купить еще в Париже. У нас с собой было совсем мало еды, но, как сказал барон, после таких лишений все равно нельзя было объедаться.

У барона было много денег, которые он швырял направо и налево, пытаясь добыть для нас хотя бы самое необходимое. Одну ночь мы довольно комфортабельно провели на постоялом дворе, а вот вторую — в заброшенной лачуге неподалеку от какой-то фермы.

Тем не менее это было увлекательное путешествие, и осознание того, что нам удалось бежать, прибавляло решимости и сил продолжать наш спасительный путь.

Я была поражена тем, что в нынешнем состоянии мы были способны так долго ехать верхом.

— Люди могут очень многое, если их вынуждают к тому обстоятельства, — пояснил барон.

Наконец мы достигли замка.

Барон оказался прав. Его цитадель осталась нетронутой. Я видела, с какой гордостью он проезжает под аркой замковых ворот.

Наше появление вызвало переполох.

Отовсюду слышались взволнованные голоса:

— Барон! Барон приехал! Он вернулся!

Казалось, что слуги бегут во всех направлениях одновременно.

— Барон вернулся! Барон жив!

Мы были совершенно измучены. Даже барон едва держался в седле. Чтобы добраться сюда, нам потребовалось мобилизовать все свои силы, и только теперь стало понятно, сколь велико было напряжение этих сил.

— Что происходило в мое отсутствие? — спросил барон. — Здесь были немцы?

Ему ответили, что немцы побывали только в Руане. Они захватывали крупные города, не проявляя интереса к небольшим населенным пунктам.

— Мы нуждаемся в пище и отдыхе, — проговорил барон.

Я еще никогда не видела такого бурного оживления.

А Кендал был буквально потрясен. Он находился в замке, том самом, о котором ему так много рассказывал барон. Истории, которые он зачарованно слушал в Париже, превращались в живую реальность.

В камине ярко пылал огонь, а на столе стояли тарелки с аппетитно пахнущим горячим супом.

— Мне нравятся замки, — сказал Кендал.

Поев, мы с ним тотчас же упали на кровать и проспали всю ночь и все следующее утро. Помню, как я открыла глаза и лишь через какое-то время осознала, где мы находимся. Осада Парижа осталась в прошлом. Я находилась в замке барона… и под его защитой.

Кендал спал рядом со мной. От вида его исхудалых ручек у меня защемило сердце. Но на губах малыша играла безмятежная улыбка.

И тогда я заставила себя забыть обо всем… О смерти Николь, о том ужасном моменте, когда я увидела своего сына в образе маленького мертвого мальчика… И отбросила все это прочь. Я здесь, в замке, в безопасности… Барон спас нас от верной смерти. Он позаботится о нашем будущем…

Размышляя так, я снова задремала, а когда проснулась, уже вечерело.

У кровати стояла служанка.

— Вы проснулись, мадам? — проговорила она. — Нам приказано не тревожить вас, пока вы не проснетесь сами.

— Наверное, я спала очень долго.

— Вы были так измучены.

Я кивнула и спросила:

— А барон?

— Господин барон встал рано утром. Если вы проголодались, обед подадут через полчаса.

Услышав наши голоса, Кендал проснулся. Он сел на кровати, огляделся вокруг и расплылся в довольной улыбке.

— Хотелось бы помыться, если это возможно, — сказала я.

— Разумеется, мадам. Сейчас принесут горячую воду.

— Спасибо.

Кендал широко раскрытыми глазами смотрел вслед удаляющейся служанке.

— Мы останемся здесь… навсегда? Это ведь замок барона. Я хочу его осмотреть. Весь.

— Думаю, у тебя будет такая возможность, — ответила я. — Мы помоемся, потом спустимся в столовую, а там видно будет.

Вымывшись, мы, тем не менее, стали выглядеть не намного элегантнее, так как у нас не было другой одежды, кроме той, в которой мы проделали столь изнурительный и долгий путь.

Я взяла Кендала за руку, и мы спустились вниз.

— Ты все тут знаешь, — благоговейно прошептал он, озираясь на мрачные каменные стены, увешанные гобеленами с вытканными на них батальными сценами.

Я лишь крепче сжала его руку, чувствуя, что мы шагаем в неизвестность.

В большом зале нас уже ожидал барон. С ним была женщина. Я сразу же ее узнала, хотя она мало чем напоминала ту юную девушку, портрет которой я писала на улице Фобур Сент-Оноре.

— Кейт, — обратился ко мне барон, шагнув навстречу, — вы хорошо отдохнули? А ты, Кендал?

Я ответила утвердительно, а Кендал только таращил на барона круглые от изумления и восхищения глазенки.

— Вы знакомы с принцессой.

Мари-Клод протянула мне руку.

— Мадемуазель Коллисон, — произнесла она. — Как давно мы с вами не виделись. На вашу долю выпали тяжкие испытания. Барон… рассказал мне.

— Мы живы, а все прочее уже в прошлом, — ответила я.

— А это ваш сын?

Она смотрела на Кендала, и было невозможно понять, о чем она думает в этот момент.

— Да, мой сын Кендал.

Кендал подошел к ней, взял протянутую ему руку и, на французский манер, почтительно поцеловал ее.

— Очаровательно, — произнесла она и обратилась ко мне: — Могу себе представить, сколь ужасной была осада Парижа…

— Пройдемте в столовую, — прервал ее барон.

Она заколебалась.

— Мальчик… быть может, ему лучше бы обедать с Вильгельмом?

— Не сегодня, — сказал барон. — Потом видно будет.

— А вторая женщина…

— Как я понял, она еще спит. Когда проснется, я прикажу отнести обед к ней в комнату, — властным тоном произнес барон.

Когда он обращался к принцессе, его голос становился ледяным. Казалось, я изучила его достаточно хорошо. Будучи знакомой и с ней, я попыталась представить себе, на что похожа их совместная жизнь. Они, несомненно, всячески стараются избегать друг друга.

Кендал подошел к барону и широко улыбнулся. Я заметила, как смягчилось суровое лицо владельца феодального замка, когда он перевел взгляд на мальчика.

— Мне нравится ваш замок, — заявил Кендал. — Я хочу его осмотреть.

— Осмотришь, — пообещал барон.

— Когда?

— Скоро.

Вслед за принцессой мы прошли в столовую. Мне все здесь было хорошо знакомо. Барон сел у одного края стола, принцесса у другого, мы с Кендалом тоже расположились напротив друг друга. Стол был очень длинный, поэтому все мы будто бы затерялись среди такого обширного пространства.

Сначала подали суп. Его было легко есть, и он в данный момент являлся самой полезной для нас пищей. После четырех месяцев лишений нам предстояло лишь постепенно и осторожно приспосабливаться к перевариванию обычной пищи. При виде такого количества и так соблазнительно пахнувшей еды безумно хотелось наброситься на нее и взять реванш за все месяцы лишений, однако все мы, включая и Кендала, хорошо знали, что не имеем права поддаваться такому порыву.

— Расскажите о чудовищных испытаниях, которые вам пришлось пережить, — заговорила принцесса. — Мы, разумеется, знали, что барон в Париже, и очень боялись, что никогда уже его не увидим.

— Могу себе представить, как ты была шокирована, когда я все же вернулся, — холодно произнес барон.

Уголки ее рта нервно дрогнули, и его супруга улыбнулась, будто бы в ответ на шутку.

— Каждый день мы ожидали вестей от него, — продолжила она. — И не знали, что будет с нами. Эти ужасные немцы…

— Французы потерпели позорнейшее поражение, — изрек барон, — последствия которого будут самыми неблагоприятными для побежденных. Затем, я полагаю, они начнут отстраивать все разрушенное. И так до следующего раза…

— Барон не считает себя французом, — пояснила принцесса.

— Их тактика была ошибочна и порочна с самого начала, — продолжал он. — Феноменальная глупость, которая не могла окончиться ничем иным!

— А тут есть темницы? — поинтересовался Кендал.

— Есть, — ответил барон. — Я тебе их покажу.

— А в них кто-нибудь сидит?

— Не думаю. Впрочем, завтра сходим, посмотрим.

— Принцесса, хочу выразить вам сердечную благодарность за гостеприимство, — обратилась я к Мари-Клод.

— Ваш приезд — большая честь для нас, мадемуазель Коллисон, — ответила она, сделав ударение на слове «мадемуазель». — Под нашей крышей гостит столь выдающийся художник… «Люди создают королей, но только Бог может создать художника»… Мадемуазель сообщила мне об этом во время нашей первой встречи. Вы помните об этом, мадемуазель?

Я обратила внимание на то, что ее манера поведения была несколько вызывающей. И поняла, что она до сих пор боится барона. Она почти не изменилась с того первого вечера в ее доме, когда она под видом служанки явилась в мою спальню.

— Очень хорошо помню, — ответила я. — И повторяю, что мы с Кендалом безмерно благодарны.

Она развела руками.

— А куда же еще вам было ехать? Вы были рядом с моим мужем… страдали вместе с ним… как я поняла, исполняли обязанности его сиделки… и бежали из Парижа вы тоже вместе… Попробуйте эту рыбу. Ее выловили только сегодня утром и приготовили на пару, без всяких соусов. Мне объяснили, что первое время после подобных испытаний следует быть весьма разборчивыми в пище.

— Благодарю вас. Вы, вероятно, уже знаете, что барон любезно предложил нам пожить в Хижине, пока нам не представится возможность вернуться в Париж.

— Да, знаю. Ее необходимо будет привести в порядок, поскольку там уже давно никто не живет. Так что несколько дней вам придется пожить здесь… Я слышала, ваша мастерская в Париже пользовалась шумным успехом… до осады.

— Да. У меня было много заказчиков.

— Так много времени пролетело с тех пор, как мы виделись в последний раз. Шесть лет… или больше. Моему Вильгельму, должно быть, столько же, сколько и вашему малышу.

— Да, вы правы.

Барон по большей части молчал. Он пристально наблюдал за нами, но общался только с Кендалом, который хотел знать, будем ли мы защищать крепость, если сюда придут немцы.

— До последнего человека, — заверил его барон.

— А тут есть бойницы?

— Еще бы!

— А мы будем лить кипящее масло на головы захватчиков, если они пустят в ход тараны?

— И кипящее масло, и смолу, — кивнул барон.

Принцесса улыбнулась мне и пожала плечами.

— Все война, война… — вздохнула она. — Эти разговоры о войне… Я устала от войны. Мадемуазель Коллисон, после обеда я зайду в вашу комнату, и мы сможем поговорить на дамские темы. Вам понадобится одежда. Да и вообще много чего…

— Нам пришлось очень спешно покинуть Париж, — извиняющимся тоном произнесла я. — Поэтому ничего с собой не взяла.

— Мы сможем вам помочь.

— Быть может, — предположила я, — у вас есть портниха, которая могла бы как-то исправить положение. Деньги у меня есть…

— Я уверена, мы что-нибудь придумаем.

После рыбы подали вареную курицу. Я отметила тщательную продуманность меню. Это был первый наш настоящий обед за много месяцев, и я чувствовала, как ко мне возвращаются силы. На щеках Кендала заиграл легкий румянец. Я видела, что он получает несказанное удовольствие от наших приключений.

После обеда барон забрал его с собой, а мы с принцессой направились в мою комнату.

Когда за нами закрылась дверь, она изменилась буквально на глазах. Освободившись от образа владелицы замка, она превратилась в ту самую юную девушку, которую я когда-то знала.

— Странная штука — жизнь, — проговорила она. — Кто бы мог подумать, что мы еще встретимся! Я вспоминала о вас каждый раз, когда смотрела на миниатюры. Ну и, конечно же, наслышана о вашем салоне в Париже. Вы и в самом деле прославились. Как много воды утекло…

— Пожалуй.

— Кейт, — опять заговорила она, — я ведь называла вас Кейт, не так ли? Вы понравились мне… да, понравились с самого начала. В вас ощущалась какая-то… независимость. «Мне все равно. Если я вас не устраиваю, ищите другого художника». У вас теперь есть ребенок. Полагаю, что его отец Бертран де Мортимер. И все же вы не вышли за него замуж… невзирая на ребенка.

— Нет, я не вышла за него замуж.

— Вы родили сына… не будучи замужем?

— Именно так.

— Смелый поступок.

— Мне ничего другого не оставалось.

— Почему Бертран не захотел на вас жениться? Мне казалось, он вас боготворил. Ах, эти мужчины… Настоящие животные.

— Это я не захотела выходить за него. Мы… э-э… оба не захотели связывать себя узами брака.

— Но вы родили ребенка. Из такого положения не так-то легко найти выход.

— У меня были друзья. А еще был salon, куда приходили самые разные люди. В том мире не уделяют столь много внимания условностям, как в этом… если вы понимаете, о чем я говорю.

— Понимаю. И очень хотела бы пожить в вашем мире. А малыш очарователен. Правда, его надо хорошенько откормить.

— Он провел четыре месяца в осаде. Когда удалось вырваться, мы уже были на грани голодной смерти.

— Вас вывез барон. Мой благородный супруг! Что он делал в Париже?

— Спросите у него сами.

— Он никогда мне ничего не рассказывает. — Было видно, что принцесса колеблется и что с ее губ уже готовы сорваться слова, не предназначенные для чужих ушей. Внезапно она как будто осознала, что ведет себя неосмотрительно, и поспешно произнесла: — Я пришлю вам одежду.

— А портниха?

— Потом. Вначале наденьте что-нибудь мое. Вы, правда, несколько выше меня и так исхудали… Но это, пожалуй, и к лучшему… Платья будут лучше сидеть. Я пришлю служанку с одеждой. — Она посмотрела на меня глазами, полными отчаяния. — Каждый раз, слыша о вашем салоне, я так завидовала. Так скучала по Парижу. Я ненавижу этот мрачный замок, где чувствую себя узницей. И так устаю… Приходится подолгу отдыхать. Это началось после рождения Вильгельма.

Она направилась к двери.

После сытного обеда мне снова захотелось спать. Я прилегла на кровать, но сон пропал. Теперь, когда мозг освободился от навязчивых мыслей о еде, я смогла трезво оценить ситуацию, в которой оказалась.

Здесь оставаться нельзя. Даже переселившись в Хижину, я все равно буду зависеть от барона, и долго мне этого не вынести. Нужно вернуться в Париж. Но как? Пройдет еще не один месяц, быть может, даже год, прежде чем можно будет надеяться на то, что у меня там будет работа.

Я вспоминала слова барона: «Ты должна думать о сыне».

Да, я должна думать о Кендале. Его интересы, конечно, прежде всего. Никакие личные соображения не имеют никакого значения. Главное — чтобы ему было хорошо. В конце концов, барон — его отец. Это совсем не то же самое, что принимать милости от чужих людей.

Служанка принесла три платья, несколько нижних юбок и кое-что из белья.

— Ее высочество просит вас примерить это, мадам.

Я поблагодарила ее и примерила платья. Они сидели не идеально, но все же это был выход из создавшегося положения. По крайней мере, до тех пор, пока мне не сошьют что-то новое.

Я испытала огромное облегчение, освободившись от одежды, которую не снимала уже несколько дней.

Переодеваясь, подумала: выбора нет, потому нужно покорно и безропотно принять то, что предлагает судьба. Я нуждаюсь как в отдыхе, так и в пище, мой мозг тоже переутомлен. Невозможно пройти через такие суровые испытания, утратить близкого друга и отца, четыре месяца голодать, находясь в осажденном городе, где за каждым углом подстерегала смерть, и не нуждаться в восстановлении сил.

А пока мы с Кендалом не пришли в себя, все остальные проблемы не стоят особого внимания.

* * *

Мы прожили в замке целую неделю, пока для нас готовили Хижину. Барон сказал, что мы должны отдыхать.

Его слово было законом, и никому даже не приходило в голову ставить его под сомнение. То, что он прибыл из Парижа в сопровождении двух женщин и ребенка, воспринималось как нечто вполне естественное, так как он захотел, чтобы это было воспринято именно так.

Впрочем, наше появление в замке можно было вполне вразумительно объяснить с позиций формальной логики. Барон находился в Париже по делам. Проходя по улице, он увидел, что падающая стена вот-вот раздавит лежащего на тротуаре ребенка. Заслонив мальчика собственным телом, он принял на себя удар обрушившихся кирпичей. Спасенный ребенок оказался сыном художницы, когда-то написавшей его миниатюру. Барон был тяжело ранен. Из-за хаоса, царящего на улицах Парижа, и отсутствия медицинского обслуживания художнице пришлось забрать его к себе и выхаживать на протяжении долгих месяцев осады.

Да, все это было вполне логично, но за исключением одной детали. Барон не мог, да и не хотел скрывать свою привязанность к Кендалу. Учитывая то, как он обращался с Вильгельмом, которого все считали его сыном, это выглядело очень странно. Более того, Вильгельм был маленьким и чернявым, с унаследованным от матери широким носом династии Валуа, что делало его совершенно непохожим на барона. Вначале он показался мне необычайно нервным ребенком, но вскоре я поняла, что эта его нервность во многом объясняется тем, как с ним обращаются. Мужчина, которого он считал своим отцом, вообще не замечал его, мать тоже была к нему равнодушна. Бедный ребенок, ему всеми возможными способами давали понять, что в его присутствии на этом свете никто особо не нуждается.

Поэтому, разумеется, не было ничего удивительного в том, что наше пребывание в замке вызывало всяческие пересуды. Кроме того, принцесса называла меня не иначе как мадемуазель Коллисон. Впрочем, когда я посетила этот замок шесть лет назад, меня именно так и звали, и многие слуги это помнили. Однако сходство между бароном и Кендалом с каждым днем становилось все более очевидным.

Так что, естественно, прислуга перемывала нам кости.

Это были очень странные дни. Думаю, если бы я была прежней Кейт Коллисон, то ни за что не осталась бы в замке. Но осада измотала меня гораздо сильнее, чем можно было предположить. И я все еще не оправилась после гибели Николь. Все, что произошло вслед за этим, на какое-то время притупило боль утраты, но теперь, когда нам все-таки удалось бежать из Парижа, мои мысли постоянно возвращались к ней. В тот же период времени умер и мой отец. Лишь теперь я начинала осознавать то, что больше никогда его не увижу. И оплакивала их обоих.

То, что Николь заботилась обо мне, выполняя поручение барона, теперь уже не имело никакого значения и никак не влияло на глубину моих чувств к ней. Она навсегда останется в моей памяти преданным, надежным и любимым другом. Только теперь я в полной мере осознала, какая пустота образовалась в моей душе после ухода этих двух близких людей.

Что же касается барона, то я старалась о нем не думать. Не скажу, что мне это действительно удавалось. Следовало признать то, что мои чувства к нему в значительной мере изменились. Я вспоминала, как он лежал в постели, мучаясь от боли и мужественно скрывая это. Я вспоминала нежность, озарявшую его лицо, когда я входила в комнату, его любовь к Кендалу. Он действительно любил мальчика, хотя к его любви и примешивалась изрядная доля гордости собственника. «Это мой сын!» Вот что он думал, глядя на Кендала. А внешнее сходство лишь подогревало эту гордость.

В глубине души я понимала, что он никогда не отпустит Кендала. Что это будет означать для меня?

Мое положение было безвыходным. Я со всей отчетливостью осознала это, лишь приехав сюда…

Барон хотел, чтобы его сын, его собственный сын был с ним. Мне казалось, что, будучи свободным, он попытался бы убедить меня выйти за него замуж. Я бы, разумеется, отказалась, но он все равно стремился бы к этому. Барон всегда азартно добывал все, что ему требовалось, и теперь ему требовался Кендал.

В замок прибыли два врача. Их пригласили взглянуть на искалеченную ногу барона. При этом он настоял, чтобы медики осмотрели также Кендала, Жанну и меня. Он хотел убедиться в том, что тяжкие лишения не отразились на нашем здоровье. Его заверили, что голод не причинил нам особого вреда, но для скорейшего восстановления мы нуждаемся в усиленном питании.

Да, это действительно так, и для меня не было большей радости, чем наблюдать за тем, как Кендал с каждым днем набирается сил.

Я совершала пешие прогулки, сначала в окрестностях замка, а потом постоянно увеличивая пройденное расстояние. И часто спускалась на берег рва, чтобы посидеть там в одиночестве, вспоминая тот день, когда барон подкрался сзади и увидел, что я рисую его…

И он вновь нашел меня там. Это случилось вскоре после нашего приезда.

Мы сидели, молча глядя на воду. Затем он заговорил:

— Мы спаслись, Кейт. Иногда у меня возникали опасения, что мы никогда не покинем тот дом…

— Я думала, вы все время верили в спасение.

— Это были мимолетные сомнения… Малыш быстро приходит в норму… быстрее, чем любой из нас.

— Он так молод.

— Он — де Сентевилль.

— Он также и Коллисон.

— Божественное сочетание.

— Мы не сможем надолго задержаться здесь, — проговорила я.

— Вы переедете в Хижину. Ты ее уже видела? Я покажу.

— Сейчас?

— Чуть позже. Давай вначале поговорим. Кейт, как же нам с тобой быть?

— Я переберусь в Хижину, а как только жизнь войдет в свое прежнее русло, мы вернемся в Париж.

Он рассмеялся.

— Как ты думаешь, сколько пройдет времени, прежде чем Париж оклемается после случившегося? Там хаос, уличные беспорядки и все такое прочее. Чернь поджигает дома. Когда, по-твоему, жизнь во Франции войдет в нормальное русло?

— Возможно, мне стоит вернуться в Англию… Открыть мастерскую в Лондоне.

— Я хочу, чтобы вы остались здесь.

— Здесь?!

— Ну… где-нибудь неподалеку. Я подыщу укромное место. И буду с тобой… большую часть времени.

— Вы хотите сказать, что я должна стать вашей любовницей?

— Можно и так сказать.

— А как можно сказать по-другому? Мой ответ — нет.

— Почему? Я хочу воспитывать мальчика. И думал о том, как узаконить… сделать его своим наследником.

— Но у вас уже есть наследник. Вильгельм.

— Ты же знаешь, что он не мой сын.

— Но ваш сын перед законом.

— Я не признаю такого закона.

— Увы, это делает весь остальной мир.

— Ты же знаешь, что представляет собой мой брак.

— Вы должны попытаться понять принцессу. И могли бы полюбить ее, если бы приложили к этому хоть какие-то усилия. Я ведь писала ее портрет. Это просто удивительно, как близко можно узнать человека, работая над его портретом…

— А я знаю только то, что не хочу быть с ней… даже видеть ее… Она навязала мне своего ублюдка. Самое худшее, что она могла сделать.

— Взгляните на все происшедшее ее глазами. Вам ведь должны быть хорошо понятны внезапные порывы души. Почему все считают, что мужчина имеет полное право поддаваться им, а вот для женщины это страшный грех?

— Потому что женские порывы подчас имеют весьма нежелательные последствия.

— Иногда мужчинам тоже приходится страдать от последствий.

— Что я и делаю.

— О да! Вы послали Николь на разведку, а затем, узнав, что я жду ребенка, разработали свой хитроумный план…

— Вот видишь, мне было не все равно. Я позаботился о том, чтобы у тебя не было недостатка в заказчиках, чтобы ты была в хороших руках… Делал все, что было в моих силах.

— Если не считать того, чего вы изначально не должны были делать.

— Ты мне когда-нибудь это простишь?

— Нет, — ответила я.

— Однако тебе все равно придется быть со мной, иначе кому еще ты будешь демонстрировать свое благородное негодование?

— Я знаю, что кажусь неблагодарной, но, учитывая все обстоятельства, вы должны меня понять. Если бы не малыш, меня бы здесь, конечно же, не было.

— Ты всегда ссылаешься на малыша.

— Если бы не малыш, я бы вам не была нужна.

— А вот тут ты ошибаешься. Даже если бы у тебя не было ребенка… Кейт, будь благоразумна. Ты ведь знаешь, что я хочу тебя… тебя одну. Ты мне нужна больше, чем ребенок. Мы могли бы родить и других детей, таких же чудесных, как Кендал. Ты что-то со мной сделала…

— Я рада, что вас настигло возмездие.

— Моя жизнь обретает смысл, только когда я рядом с тобой.

— Я полагала, что жизнь такого великого человека, как вы… величайшего деятеля в истории человечества, всегда наполнена каким-то особым смыслом.

— Тебе нравится обличать меня. Что ж, я не против… Но знай: когда ты рядом, моя жизнь становится совсем иной. Ты нужна мне… и сын тоже. Я молю Бога о том, чтобы она однажды легла спать и не проснулась. Тогда мы смогли бы пожениться, Кейт. Тогда я смог бы уговорить тебя.

— Не смейте произносить подобные вещи… в моем присутствии! — воскликнула я. — Никогда! Другие люди тоже имеют право на жизнь, знаете ли. Они приходят в этот мир не только для того, чтобы обеспечивать ваши потребности. Вы ведь использовали меня в качестве орудия мести… низкой и мелочной мести. Вы хотели использовать принцессу для того, чтобы в жилах ваших детей текла кровь французских королей. Когда-то это казалось вам очень важным обстоятельством. Теперь уже не кажется. Теперь Франция республика, так что нужно избавиться от принцессы. Потрясающая логика!

— Я не говорил, что собираюсь избавиться от нее. Просто я ее не люблю. И никогда не любил. Она меня раздражает, и мне противно находиться рядом с ней. Да, я хотел бы, чтобы она умерла во сне… Вечно жалуется на слабое здоровье. Непохоже, чтобы жизнь доставляла ей хоть какое-то удовольствие, так что почему бы ей не расстаться с этой постылой жизнью и не убраться с моей дороги? По крайней мере, я честен. Сомневаюсь, что я первый в истории человечества муж, который не любит свою жену и хочет, чтобы она тихо ушла из его жизни. Только не все отваживаются произнести вслух подобное пожелание. Другие варианты? Поскольку она католичка, да к тому же еще и королевских кровей, для расторжения брака потребуется разрешение папы, да и она ни за что на это не пойдет, по крайней мере, добровольно. Потому вполне естественно, что я страстно мечтаю о ее тихой и безболезненной кончине. Видишь, я честен с тобой.

— Мне не нравятся подобные разговоры.

Он взял мою руку и поцеловал. Я продолжала:

— Похоже, вы всегда получаете то, что хотите.

— Да, Кейт, именно так. И когда-нибудь я получу тебя и малыша… и других детей, которые у нас родятся. Мы созданы друг для друга. Твой характер… твоя независимость… твои очаровательные темно-рыжие волосы… Я думаю о них постоянно. И не успокоюсь, пока мы не будем вместе… как в те ночи, что мы провели с тобой… Запомни, мы снова будем вместе. Не искушай меня, Кейт.

— Из всего сказанного я сделала вывод, что нужно как можно скорее покинуть ваш гостеприимный замок, — проговорила я.

— Ты будешь в Хижине, совсем рядом.

— Вы ставите меня в невероятно сложное положение. Я не знаю, чего ожидать. Знаю только то, что должна уехать… причем немедленно.

— И забрать малыша? Каким еще испытаниям ты собираешься его подвергнуть? Ему требуется забота. И покой. Жизнь, которую он вел в Париже, не могла не повлиять на детскую психику. Я не позволю увезти его отсюда.

— Вы не сможете помешать мне, если я захочу его забрать. Вы не имеете на него никаких прав.

— Я — отец.

— Ваше участие в его зачатии было ничтожным. Нечто вроде случайной связи с незнакомкой. В этом нет ничего особенного. Я никогда не понимала, как это отец может иметь права, равные правам матери. Этот ребенок вырос во мне… стал моей жизнью с того самого момента, как я узнала о его существовании. Не смейте говорить о своих правах!

— Моя огненная, моя возлюбленная Кейт. Ты все сильнее убеждаешь меня в том, что мне без тебя не жить.

— Что сказал врач о вашей ноге? — сменила я тему.

— Ничего нельзя поделать. Нужно было лечить ее сразу. Я потерял часть кости и теперь до конца жизни буду хромать.

— Болит?

Он пожал плечами.

— Иногда. Не так сильно, как раньше. Сейчас просто ноет. Особенно в холодную погоду или когда начинаю злиться.

— Погода есть погода, а вот не злиться… это ведь вполне в ваших силах. Так что…

— Так что ты должна обо мне позаботиться. Да-да. Как тогда, в Париже… только по-другому. Давай станем нежными и страстными любовниками… ты же знаешь, что это вполне возможно.

— Осмотрим Хижину, — предложила я.

Он послушно встал, и мы пошли вдоль рва.

Вскоре мы увидели Хижину, примостившуюся в тени замка… будто отросток крепостной стены.

— Ее пристроили не так давно, — сообщил барон. — Кажется, в восемнадцатом веке. Один из моих предков возвел ее для своей любовницы. Позднее здесь стали жить слуги. Насколько мне известно, все последние годы Хижина пустовала.

Он предложил войти внутрь. Мы оказались в просторной комнате с огромным камином и полом, выложенным каменными плитами. Из мебели здесь были дубовая скамья, монументальный стол и несколько стульев.

— Ты сможешь сделать этот домик достаточно уютным, — заверил он меня. — Здесь имеется довольно большая кухня и несколько спален. Не забывай, что это всего лишь гавань, где ты будешь пережидать шторм. Не более того…

— Вы и в самом деле очень добры, — произнесла я. — Боюсь, что временами кажусь весьма неучтивой. Я ведь понимаю, сколь многим вам обязана…

— А вот мне никогда не погасить свою задолженность, так? Быть может, лет через двадцать мне все же удастся убедить тебя в том, что я могу быть не только диким и необузданным, каким ты меня привыкла считать. Когда мы оба состаримся, а я всей оставшейся жизнью докажу тебе свою преданность… жизнью с тобой, малышом и другими нашими детьми… тогда ты, возможно, вынуждена будешь признать, что лучшего мужа и желать не могла. Вот тогда мы наконец-то будем квиты. Ты согласна?

Я хотела отвернуться, но он взял меня за плечи и заглянул в глаза.

— Ты согласна, Кейт?

— Вы говорите о невозможном.

— Быть может, когда-нибудь это станет возможным, — твердо проговорил он.

Мне предстояло вспомнить эти слова, причем довольно скоро.

* * *

Тревожные предчувствия все сильнее завладевали моей душой. Чем больше я приходила в себя, тем лучше ощущала подводные камни ситуации, в которую угодила. Но у меня было утешение, которое компенсировало все тревоги и неприятности. Этим утешением был Кендал. Уже через неделю он начал заметно округляться, к нему вернулась обычная живость, и мой сын снова превратился в здорового и счастливого мальчугана.

Было ясно, что он полюбил замок и свою новую жизнь. Он все больше привязывался к барону… Я и сама уже думала о бароне как о… Ролло. Кендал его ничуть не боялся. Вряд ли кто-нибудь относился к Ролло с такой любовью, как мой сын. Они очень много времени проводили вместе.

Вскоре после приезда в замок он сообщил Кендалу, что хочет повести его в конюшню и показать ему нечто особенное. Как оказалось, Кендала там ожидал белоснежный пони, в точности такой, какого барон описывал тогда, на Рождество.

Кендал прибежал ко мне с горящими глазами.

— Он там, мама! Он там… точь-в-точь такой, как рассказывал барон… и он мой!

После этого он начал учиться ездить верхом. Иногда Ролло сам занимался с ним, и они ехали рядом по полоске дерна, уложенной вдоль берега рва. Иногда с ним ездил один из грумов.

А тогда, в тот день, когда Кендал стал владельцем белого пони, ко мне в комнату стремительно вошла Жанна. Ее глаза сияли радостным изумлением.

— Взгляните, что мне подарил барон, — сказала она. — Помните, как на Рождество мы говорили о подарках? И вот эта брошь… точно такая, как описывал барон! Он сказал, что я так хорошо заботилась обо всех… — Ее глаза наполнились слезами, и она отвернулась. Брошь была изумительно красивой, и у Жанны никогда не было ничего подобного. Будучи практичной француженкой, она, вероятно, рассматривала подарок барона и как страховку на черный день. Но эта брошь имела для нее и огромную моральную ценность.

Увидев брошь, Кендал был вне себя от радости. Он только и говорил, что об этой броши. В тот день, спустившись ко рву, я увидела его на пони, которого вел на длинном поводу Ролло.

Сын закричал:

— Смотри, мама. Смотри! Барон, пожалуйста… не держите повод.

Барон позволил ему проскакать какое-то расстояние вполне самостоятельно.

— Он будет хорошим наездником, — сказал Ролло.

Я стояла, глядя на сына. Его глаза сверкали, щеки раскраснелись. Он не сводил с нас глаз, желая убедиться в том, что мы неподдельно восхищаемся им.

Кендал подъехал к нам.

— А у Жанны есть брошь! Ее рождественский подарок!

Внезапно он рассмеялся и взял меня за руку, несомненно, надеясь увидеть кольцо с сапфиром, описанное Ролло в рождественский вечер.

Заметив его разочарование, я спросила:

— Ты не хочешь еще немного показать нам, как ездишь рысью?

Но Ролло не позволил мне сменить тему.

— Ты хотел увидеть кольцо, — сказал он.

— Да. Только мама не получила своего подарка.

— Ее подарок еще не готов, — пояснил Ролло.

— А когда он будет готов? — спросил Кендал. — Ведь она же должна его получить, не так ли?

— Да, — кивнул Ролло, — должна.

— Но когда?

Ролло посмотрел на меня в упор.

— Когда? — повторил он.

— Все не могут одновременно получить подарки, — ответила я. — Тебе повезло, у тебя есть этот чудесный пони. И Жанне повезло.

— Тебе тоже должно повезти, мама.

— Я обещаю, — обратился Ролло к Кендалу, — что когда-нибудь она непременно получит это кольцо.

Он продолжал пристально смотреть на меня, насквозь прожигая пронзительным взглядом, напомнившим мне о ночах, проведенных с ним в башне… Я почувствовала, как меня властно охватывает возбуждение.

И уже сама не понимала своих чувств.

* * *

Мари-Клод проявляла ко мне живой интерес. Разумеется, она не могла понять, как получилось, что я оказалась в обществе ее мужа тогда, в осажденном Париже, и, конечно же, не очень верила в нашу случайную встречу во время обстрела, когда он спас жизнь Кендалу.

Она сильно отличалась от той юной девушки, которая убежала в лес со своим любовником во время пикника. Тогда она была беспечной и импульсивной. Теперь стала нервной и беспокойной.

Ее отнюдь не огорчил мой приезд в замок. И она не хотела, чтобы я переселялась в Хижину. Как ни странно, мое присутствие не раздражало ее.

И еще был Вильгельм. Бедный маленький Вильгельм! Мне было его искренне жаль с момента нашей первой встречи. Бедное дитя, он не успел появиться на свет, а уже был нежеланным. Я спрашивала себя, что должна была чувствовать Мари-Клод, узнав о своей беременности и поняв, что ей не удастся обмануть своего ужасного мужа.

Она была возмущена тем, что ее насильно выдают замуж, и в виде акта неповиновения завела любовника. Теперь же принцесса была лишь бледной тенью той дерзкой девчонки. Я узнала, что рождение сына едва не стоило ей жизни.

Вильгельм был угнетенным, запуганным ребенком. Думая о нем, я чувствовала, как во мне вскипает возмущение. Ролло и Мари-Клод не имели никакого права так относиться к этому маленькому существу. Как бы ни было велико его разочарование и ее возмущение, нельзя заставлять ребенка расплачиваться за это.

Они не обращали на него никакого внимания, а Вильгельм всячески пытался привлечь его. Я отлично понимала, почему он это делает, но все окружающие, похоже, сходились во мнении, что он просто дерзкий, угрюмый и во всех отношениях неприятный мальчик.

Неудивительно, что его сразу потянуло к Кендалу, который был окружен любовью с самого рождения. Николь безумно любила его, как и Жанна, хотя она бывала строга и не позволяла садиться на голову всем окружающим. А теперь и Ролло оказывал ему совершенно особые знаки внимания. Кендал никак не сомневался в собственной значимости, чувствуя себя любимым и защищенным.

И совсем по-иному обстояло дело с Вильгельмом. Родители откровенно не желали им заниматься. Когда бы он ни увидел свою мать, она неизменно была занята чем-нибудь, и ему напоминали, что он не должен слишком долго занимать ее внимание, так как это отрицательно воздействует на мамины нервы. Он сам рассказал об этом, когда мне удалось завоевать его доверие. Что же касается барона, то он, похоже, вообще не желал знать о существовании этого несчастного ребенка.

Вильгельм доверительно поведал мне, что, наверное, на его крещении присутствовали какие-то злые феи. Они-то и наколдовали, чтобы в те самые мгновения, когда Вильгельм будет приближаться к отцу, мальчика с головой окутывал волшебный плащ, превращавший его в невидимку. И еще они заставляли Вильгельма делать что-то плохое с нервами матери. Он не знал, что такое нервы, но зато отлично понимал, что наделен какой-то магической способностью портить их.

— Я не знаю, как это происходит, — жаловался мальчик. — Если бы знал, то, конечно, не делал бы этого. Ах, эти злые феи…

Я поговорила о нем с Жанной. Она сказала, что сможет одновременно заниматься с Кендалом и с Вильгельмом. К тому же нянька Вильгельма только и мечтала о том, чтобы сбыть его с рук. Жанна начала обучать основам наук обоих мальчиков.

Вот тогда-то мы с радостью обнаружили, что Вильгельма никак нельзя было назвать глупым.

— Вообще-то, — как-то заметила Жанна, — мне кажется, что если найти верный подход, он может оказаться необычайно умным ребенком. Но сначала нужно войти к нему в доверие. Он постоянно ожидает нападения.

Вначале Вильгельм не понравился Кендалу. Он даже спросил меня, обязан ли он общаться с этим неинтересным мальчиком.

— Он бегает намного медленнее, чем я, — презрительно заявил мой сын.

— Именно поэтому ты и должен стать ему другом.

— Кроме того, он очень глупый.

— Это ты так думаешь. Кто знает, возможно, ты ему тоже кажешься глупым.

Такой подход ошеломил Кендала, и он призадумался. Позже я заметила, что он внимательно наблюдает за Вильгельмом, видимо пытаясь понять, в чем заключается истинная ценность того или иного человека.

Когда Вильгельм смог решить арифметическую задачу быстрее Кендала, это стало поворотным моментом в их отношениях. Об этом мне рассказала Жанна. Кендал получил доказательство того, что кое в чем Вильгельм превосходит его, и это послужило для него хорошим уроком.

Жанна умела обращаться с детьми. Она устанавливала правила, которые никому не позволялось нарушать, и, похоже, мальчики это понимали и принимали. То, что Кендал является лидером в играх, не вызывало сомнений, но на уроках Вильгельм, как правило, первым находил правильный ответ.

— Иногда я позволяю им хитрить, — делилась со мной Жанна. — Главное то, чтобы они оставались друзьями. Поэтому я делаю вид, что не замечаю, когда Вильгельм подсказывает Кендалу решение задачи. А Кендал начинает понимать, что если он быстрее бегает и лучше ездит на пони, а тем более если он на какой-то дюйм выше ростом, это отнюдь не делает его лучше Вильгельма.

В мое распоряжение предоставили ту самую комнату, где я в прошлый раз работала над портретом барона. Теперь я могла опять заняться живописью. Мальчики часто заходили туда, потому что Кендал очень любил рисовать.

Я дала краски и Вильгельму. Однако глядя на его рисунки, поняла, что художником он не будет.

— Попробуй рисовать карандашом, — предложила я ему. — А потом уже сможешь взяться за краски. Но вначале рисуй карандашом.

Вильгельм тогда нарисовал карандашом чье-то лицо, но я не могла понять, кого он хотел изобразить.

— Это мой папа, — пояснил он. — Видите… большой и сильный. Самый сильный человек в мире.

— Не похоже, — заявил Кендал, схватил карандаш и тут же сделал набросок, который и в самом деле очень напоминал барона.

На Вильгельма это произвело сильное впечатление. Он с грустью посмотрел на меня.

— Я очень хотел бы так хорошо нарисовать папу, — вздохнул малыш.

Я положила руку ему на плечо и заявила самым беспечным тоном:

— Гляди веселей, Вильгельм. Твой рисунок тоже неплох. Пойми, невозможно уметь все на свете делать хорошо. Мадемуазель Жанна говорит, что ты очень быстро решаешь примеры.

— Мне нравится решать примеры, — улыбнулся он.

— Вот видишь, — я наклонилась к нему и прошептала: — И ты решаешь их лучше Кендала… а вот он рисует немного лучше, чем ты. Ну и что? Он ведь мой сын, а я — художник. Его дедушка был художником, и его прапра… можешь повторить это очень много раз… в общем, все они тоже были художниками. Это у нас наследственное. Так что ничего удивительного.

— Он похож на них. Когда я вырасту, то буду похож на своего папу.

Мы опять вернулись к тому, с чего начали. Он боготворил отца, который, в свою очередь, его откровенно игнорировал. Я опять ощутила, как в моей душе закипает гнев.

А Ролло постоянно изыскивал возможности остаться со мной наедине.

Я говорила себе, что, когда мы поселимся в Хижине, все будет проще. Затем мне вдруг показалось, что будет еще хуже. Я вообще не должна туда переезжать. Мне следует безотлагательно покинуть замок. Но куда я поеду? И как же Кендал? Он опять станет худым и изможденным.

— Вы жестоко обращаетесь с Вильгельмом, — упрекала я Ролло. — Почему вы ведете себя так, будто он вовсе не существует?

— Так мне легче терпеть его присутствие.

— Вымещаете свою мелочную ревность на ребенке? Мне это кажется низким.

— Милая Кейт, я не могу делать вид, что мне нравится этот ребенок. Каждый раз, когда я его вижу, то вспоминаю, кто он. Ублюдок Л’Эстранжа. Вы не можете требовать от меня, чтобы я обращался с ним, как с собственным сыном.

— Могли бы сделать вид…

— Я плохой актер.

— Уверена, что вы можете преуспеть в чем угодно, стоит только захотеть.

— Только не в этом. Единственное, чего бы я хотел, так это чтобы он никогда не попадался мне на глаза.

— А теперь все стало еще хуже. На днях я видела, как Вильгельм наблюдал за вами и Кендалом. Потом он подбежал к вам, а вы продолжали разговаривать с Кендалом так, будто бы кроме вас двоих никого не существовало в целом мире. Разве вы не видите, что с ним происходит?

— Я его вообще не вижу.

— Но мальчик буквально боготворит вас.

— Значит, я правильно с ним обращаюсь.

— Он был бы счастлив, если бы вы хоть изредка уделяли ему внимание.

— Ты слишком впечатлительна, Кейт. Направь свои сантименты в более достойное русло.

— И вам еще непонятно, почему я вас не люблю! Если бы вы внимательно на себя взглянули, то поняли бы, что вас никто не может любить.

— Ты сама себе противоречишь, Кейт. Всего минуту назад ты говорила, что мальчишка меня боготворит… Но почему, оставшись наедине, мы тратим драгоценное время на разговоры о нем?

— Потому что он мне интересен.

Он подошел и взял меня за руку.

— Мне очень тяжело, Кейт, — тихо проговорил Ролло. — Каждую ночь… ты рядом… но не со мной.

— Завтра я переселяюсь в Хижину.

— Все равно я буду думать о тебе по ночам.

— А мне, быть может, стоит подумать об отъезде в Англию. Там, наверное, все считают, что я все еще в Париже. И беспокоятся, конечно же. Разумеется, до них доходят новости из Франции.

— Я полагаю, об осаде Парижа известно всему миру.

— Возможно ли отправить в Англию письмо?

— Думаю, что да. Но не знаю, что сейчас творится в портах. Обстановка весьма сложная. Насколько мне известно, коммунары Парижа нынче сражаются против новой республики. Они не желают мира и порядка. Похоже, грядет новая революция. Слава Богу, мы успели вовремя убраться из Парижа. В царстве этой обезумевшей черни с нами могло бы случиться все, что угодно. Они продолжают бесноваться и громить все подряд. Это похоже на разрушение ради самого разрушения. Как будто Париж и без того недостаточно пострадал…

— Наверное, я уже никогда не смогу вернуться домой.

— Сможешь, но не скоро.

— Уверена, что мачеха переживает обо мне. После известия о смерти отца, а это было как раз накануне осады, я больше не получила от нее ни одного письма. Бедная Клэр! Она такая кроткая, мягкая… И совершенно не способна о себе позаботиться. Я очень хотела бы сообщить ей, что нахожусь в безопасности.

— Вот как мы поступим. Напиши письмо, а я передам его своему человеку. Он поедет на побережье и разузнает, как там обстоят дела. Не знаю, курсируют ли сейчас через Ла-Манш пакетботы. Очень может быть, что курсируют. Пиши свое письмо. Если удастся его отправить, что ж, тем лучше. Если нет… попробуем еще раз, попозже.

— Вы очень добры.

— Ах, Кейт, ты могла бы получше узнать, насколько я добр, если бы только…

— Это запретная тема.

— Скажи мне только одно. Если бы я был свободен…

— Вы не свободны. Пожалуйста, не говорите так. И не можете освободиться. На этом все. Если бы я могла уехать в Англию и какое-то время пожить у своей мачехи, пока не определилась бы с тем, что делать дальше…

— В таком случае мне, наверное, не стоит отправлять это письмо. — Он рассмеялся. — Нет, Кейт, иногда ты воспринимаешь меня чересчур всерьез. Разумеется, я отправлю письмо, если только это возможно. Я не из тех людей, которые могут испугаться какой-то мачехи.

— Спасибо.

На следующий день мы с Кендалом и Жанной переселились в Хижину.

* * *

В Хижине нам с Жанной понравилось больше, чем в замке. Здесь было гораздо уютнее. Небольшой домик было легко обогреть, а высокие стены замка надежно защищали его от холодных ветров.

Было решено, что уроки будут проводиться в замке, потому что там к Жанне и Кендалу мог присоединиться Вильгельм. Мы с Жанной отмечали, что в последнее время Вильгельм заметно изменился к лучшему. Он стал гораздо менее нервным, а достижения в учебе позволили ему обрести элементарную уверенность в себе. Кендал теперь держался с ним достаточно уважительно, поскольку мы постоянно объясняли ему, что он не должен быть резок и заносчив. Вильгельм, как мы заметили, был за это признателен Кендалу, и мальчики становились настоящими друзьями.

Но в целом существующее положение сильно беспокоило меня. Мне не нравилось до такой степени зависеть от гостеприимства Ролло. Будь я одна, то непременно попыталась бы добраться до Англии, но из-за Кендала не могла решиться на такой рискованный шаг. Совсем еще недавно он был изможден и слаб, так что преступно было бы подвергнуть ребенка еще раз чему-либо подобному. Я очень опасалась того, что осада подорвала его здоровье, хотя, судя по внешнему виду, оно было в полном порядке. Как бы то ни было, я не могла допустить, чтобы ребенку довелось еще раз пройти через подобные испытания. Так что мне волей-неволей пришлось переступить через свою гордость и ради Кендала смириться с реалиями нашего бытия.

Я была не слепа и прекрасно понимала, насколько взрывоопасны эти реалии. Ролло явно что-то задумал, а я на собственном опыте знала, как далеко он способен зайти, чтобы добиться своего. Его страсть ко мне возрастала, и он становился все нетерпеливее.

Барон и не собирался скрывать, насколько он гордится Кендалом, и меня все сильнее тревожила необходимость жить под одной крышей с ним и его женой. Хотя я и находилась в Хижине, тем не менее мое жилье определенно являлось частью замка.

Я должна уехать… Я должна уехать… По сто раз на день повторяла я эту фразу. Но как? Куда? Это было главной проблемой моей жизни. И абсолютно неразрешимой.

Я жадно читала газеты. Париж по-прежнему был охвачен беспорядками. До нас доходили слухи о готовящейся в Бордо сессии Национальной Ассамблеи. В Версале проходили бесконечные совещания. А в это время везде царил хаос. Немногие счастливцы укрылись в глуши, но уединенных и безопасных мест, подобных нашему замку, не могло быть достаточно много.

Поэтому я не имела права спешить и совершать необдуманные поступки. Следовало смириться с этой экстраординарной ситуацией, пока не удастся найти выход из нее.

Если бы я не лукавила сама с собой, то была бы вынуждена признать, что не хочу никуда уезжать отсюда. Мне, так же, как и всем остальным, было необходимо отдохнуть и восстановить силы, растраченные во время этой страшной осады. Поэтому оставалось только одно — ждать. И я даже испытывала некоторое облегчение от того, что обстоятельства вынуждали меня поступать именно таким образом.

Ролло явился уже в первое утро моего пребывания в Хижине. Жанна и Кендал ушли в замок на уроки, так что я была одна.

Было видно, насколько его обрадовало это обстоятельство. Судя по всему, он именно на него и рассчитывал.

— Итак, — произнес Ролло, — как ты находишь это место?

— Здесь хорошо.

— К тому же мы будем совсем рядом. В каком-то смысле так даже удобнее.

— Удобнее? — переспросила я.

— Проще… уединиться. — Он не сводил с меня глаз. — Что же мы с тобой будем делать, Кейт?

— Делать? Мы? Нам с Кендалом придется пожить здесь какое-то время, пока я что-нибудь не придумаю.

— А я уже сейчас могу придумать что-нибудь весьма приятное.

— Могу вернуться в Париж или уехать в Англию. Последнее, пожалуй, было бы разумнее, поскольку вы сами говорили, что Париж еще не скоро вернется к нормальной жизни.

— Что ты собираешься делать в Англии?

— Писать портреты.

— Тебя там никто не знает.

— Зато хорошо знали моего отца.

— Ты — это не твой отец. Я помог тебе устроиться в Париже. И все заказчики приходили к тебе исключительно по моей рекомендации.

— Теперь мне это известно, но все же нужно попытаться. Талант в конце концов должен взять свое.

— А тем временем ты будешь влачить полуголодное существование. В жалкой мансарде под прохудившейся крышей… В лучших традициях всех великих художников. Пойми, художник может преуспевать только в том случае, если на него существует мода. Люди как овцы. Им говорят: «Это гениальная картина». И они повторяют: «Это гениальная картина». Если не сказать, они об этом никогда не узнают… Неизвестность для них равна бесталанности.

— Я знаю, что это действительно так, но все же упорным трудом…

— Разумеется. Но только после смерти. Благополучно вы с малышом жить не будете. Ты не сможешь заработать даже на самое необходимое. Опустись на землю, Кейт. Впрочем… ничего страшного. Мы ведь с тобой будем вместе. Я обещаю никогда не вмешиваться в твою работу. Узаконю ребенка…

— Разве это возможно?

— Вполне. Мы станем жить вместе. Вместе выберем дом. Ты его выберешь. Мы созданы друг для друга. Я в этом уверен так, как еще никогда и ни в чем не был уверен.

— У вас большой жизненный опыт, — ответила на это я, — вы строите планы не только для себя, но и для всех окружающих. Однако вы так и не поняли, что, когда речь заходит о двух людях, всегда существует два мнения… две воли. Да, вам удается подчинять себе других людей, но это ведь не проходит со всеми подряд.

— Знаю, Кейт. Я это уже понял.

— Что-то вы становитесь чересчур покладистым… Это на вас никак не похоже.

— Часть того урока, который ты мне преподала, Кейт. Я многому научился… Честно говоря, никогда не думал, что буду так одержим какой-либо женщиной.

— Что, если причина кроется всего лишь в том, что вы не можете меня заполучить?

— Для меня не существует такого словосочетания, как «не могу».

— Увы, оно имеет место в жизни совершенно независимо от вашего желания.

Вдруг он схватил меня в объятия и страстно поцеловал. Это произошло так неожиданно, что в течение нескольких секунд я даже не сопротивлялась. В голове промелькнула мысль: мы здесь одни, я всецело в его власти. И хотя я честно попыталась остановить волну жаркого возбуждения, окатившую меня с головой, это, увы, не удалось.

Больше всего я боялась, что он почувствует мое подспудное желание быть изнасилованной им. Он ни в коем случае не должен был это почувствовать, иначе… Что? Иногда мне снилось, что я нахожусь в той спальне… в башне. И просыпаясь, я испытывала отнюдь не страх или отвращение, а напротив, жгучее желание вернуться туда.

В глубине души я понимала, что такое отношение к нему настоятельно требует как можно скорее покинуть замок, иначе мои чувства вырвутся из-под контроля и тогда…

А сейчас отстранилась, всем своим видом изображая возмущение.

— Полагаю, — медленно произнесла я, — что мне лучше всего уехать, причем… сейчас же… немедленно.

Он взял мои руки и поцеловал их.

— Нет, — прошептал Ролло, — не покидай меня, Кейт.

Я попыталась разозлиться.

— Вы же знаете, в каком положении я здесь нахожусь. Мне просто некуда идти. У меня есть ребенок, о котором я обязана заботиться, а потому вынуждена находиться здесь… Но я не имею ни малейшего желания становиться вашей любовницей… как… Николь.

Мой голос задрожал, а на глаза навернулись слезы.

Упоминание этого имени отрезвило нас обоих. Ее смерть повлияла на него гораздо сильнее, чем он это показывал. Я спрашивала себя, что могла бы она посоветовать мне сейчас, если бы осталась жива.

И высказала то, о чем думала незадолго до его прихода:

— Хотелось бы зарабатывать что-нибудь, находясь здесь. Я не хочу зависеть от ваших милостей. Вот если бы снова начать писать портреты… скажем, миниатюру Вильгельма.

— Вильгельма! Кому нужна миниатюра Вильгельма?

— Если бы у него были хорошие родители, такой вопрос был бы неуместен. Увы, взрослые пренебрегают этим несчастным малышом. Я хочу что-нибудь для него сделать. Хочу, чтобы вы попросили меня написать его портрет.

— Хорошо, — кивнул он, — сделай это.

— Мне придется работать в замке. Здесь недостаточно света.

— Кейт, ты можешь приходить в замок, когда вздумается.

— Спасибо. Я скажу Вильгельму, что вам понадобился его портрет.

— Мне?

— Да, вам. Это его очень обрадует. И быть может, пока я буду писать портрет, вы будете заходить в мастерскую и проявлять некоторый интерес к происходящему.

— Меня всегда интересовала твоя работа.

— Пожалуйста, проявите немного интереса к Вильгельму.

— Для тебя… все, что угодно, — кивнул он.

* * *

Вильгельм пришел в восторг, когда я сообщила ему, что собираюсь писать его портрет.

— Это будет совсем маленький портрет? — спросил он. — А у Кендала тоже будет такой?

— Возможно. У Кендала уже есть несколько портретов. Я часто писала его, когда мы жили в Париже.

— Покажите.

— Не могу. Когда мы покидали город, нам пришлось оставить там все свое имущество… А теперь для начала нужно будет узнать, сможем ли мы раздобыть все необходимые краски для твоего портрета.

Ролло помог мне и в этом. Он был знаком с одним художником, живущим неподалеку, и предположил, что тот сможет поделиться со мной красками. Правда, он сомневался, что у художника найдется слоновая кость для основы портрета. Я лишь вздохнула при мысли о том, сколько всего ценного нам пришлось оставить в Париже.

Ролло отправился навестить художника и вернулся с красками и пергаментом, поскольку слоновой кости и в самом деле не оказалось.

— Отличный материал, — заверила его я. — В конце концов, именно пергамент больше всего использовали в шестнадцатом веке. На нем написаны многие шедевры.

Мальчики пришли со мной в то помещение замка, где я когда-то писала портрет Ролло. Они наблюдали за тем, как я натянула пергамент на кусок твердого белого картона, приклеила края с обратной стороны, а затем все это положила под пресс вместе с листами белой бумаги.

Вильгельм заметно волновался. Я с радостью наблюдала за тем, как проясняется его личико. Теперь он смотрел на меня с доверчивой благожелательностью.

Это будет очень интересный портрет.

Я опять почувствовала прилив энергии и радостно приступила к работе, как в старые добрые времена, оставив все свои проблемы за дверями мастерской. Работая, я болтала с Вильгельмом. Кендал сидел рядом. Он тоже рисовал Вильгельма, который, казалось, стал выше ростом, впервые в жизни почувствовав себя важной персоной, на которой сосредоточено внимание сразу двух художников.

Я решила, что буду работать над портретом очень медленно. В конце концов, главным был не сам портрет. Прежде всего я пыталась вылечить больную душу маленького человека, с которым так несправедливо обошлись.

Уроки у мальчиков были днем, а я работала только утром. Передав детей Жанне, я отправлялась на прогулку, пешком или верхом. Гуляя пешком, было очень трудно потерять из виду замок. Идти приходилось довольно долго, поскольку он господствовал над всей окружающей местностью.

В замковой конюшне было много лошадей, и у меня всегда был выбор, но особенно полюбилась мне невысокая гнедая кобыла. Она была несколько беспокойной и требовала известной твердости в обращении, но я привязалась к ней, и казалось, она отвечает мне взаимностью.

Однажды, придя на конюшню, я увидела там Мари-Клод. Для нее седлали лошадь, которая имела репутацию необычайно спокойного и послушного животного.

— Добрый день, — несколько манерно произнесла она. — Вы решили покататься?

Я утвердительно кивнула.

— В таком случае, быть может, проедемся вместе?

Я ответила, что это было бы весьма приятно. Мы выехали из ворот и начали спускаться по склону холма.

— Не знала, что вы умеете ездить верхом, мадемуазель Коллисон, — заметила принцесса.

— Я научилась этому еще в Англии.

— Разумеется, ведь в Париже такой возможности не было. Как вы, должно быть, счастливы оттого, что вам удалось спастись…

— Это был поистине грандиозный эпизод моей жизни, но повторить его мне никак не хотелось бы.

— Должно быть, очень многие парижане думают так же… Но… как я скучаю по Парижу! По старому Парижу, разумеется. Кажется, я никогда не буду счастлива вдали от него.

— Увы, он сильно изменился, и не в лучшую сторону.

— Да. Эти убогие людишки и их войны!

Некоторое время мы ехали молча. Она — впереди, а я следовала за ней.

— Я никогда не уезжаю далеко, — бросила она через плечо. — Сильно устаю… Есть одно укромное место, где я спокойно наслаждаюсь пейзажем.

— Мы сейчас едем туда?

— Да. Мы могли бы привязать лошадей и… побеседовать. Невозможно поддерживать связный разговор, сидя верхом на лошади.

Я согласилась, и мы опять погрузились в молчание.

Оглянувшись назад, я убедилась, что замок потерялся из виду. Она заметила это мое движение и догадалась, о чем я думаю.

— Вот почему я полюбила это место. Оттуда не виден замок.

Мы обогнули небольшую рощицу. Местность стала более холмистой. Где-то внизу блеснула серебром лента реки.

— Здесь очень красиво, — снова заговорила принцесса. — Я люблю сидеть на самой вершине холма. Там густые кусты. Некоторые из них довольно высокие и в ветреную погоду служат мне убежищем. Я сижу и любуюсь пейзажем. Оттуда видно на многие мили вокруг…

Мы достигли вершины холма.

— Давайте привяжем лошадей. Не правда ли, как странно, что нам опять довелось вместе выехать на природу.

Мы привязали лошадей и прошли еще немного.

— Сядем здесь, — указала она, и мы сели на траву под кустами. — Никак не ожидала встретить вас еще раз, — продолжала она, — разве что на каком-нибудь приеме. Я ведь думала, что вы выйдете замуж за Бертрана де Мортимера. В этом случае мы вполне могли бы где-нибудь встретиться…

— В жизни происходят странные вещи.

— Очень странные. — Она пристально посмотрела на меня. — Признаюсь честно, вы возбуждаете мое любопытство… Можно я буду называть вас Кейт? Ведь когда-то именно так я вас и называла, помните? А вы называйте меня Мари-Клод.

— Как вам будет угодно.

— Отлично, — произнесла она, и в ее голосе прозвучали так хорошо запомнившиеся мне царственные нотки.

Тем временем она продолжала:

— Я восхищаюсь вами. Мне бы вашу смелость. У вас есть ребенок, однако вы не вышли замуж за его отца. Очень мудро! Будучи не замужем, я ощущала бы себя намного счастливее, чем сейчас. Но для вас это, наверное, было проще, чем для меня.

— Несомненно, — кивнула я.

— Я ведь не любила Армана Л’Эстранжа. Если бы это было не так, я бы наперекор всему вышла за него замуж. Ролло всегда внушал мне ужас… Честно говоря, страх был единственным чувством, которое я к нему испытывала. Это безжалостный человек, Кейт. Только те, кто живут с ним рядом, знают, насколько он беспощаден.

— Мне кажется, я это уже поняла.

— Как вам известно, меня вынудили вступить в этот брак, и это само по себе возмущало, не говоря уже… Я не хотела выходить за него замуж. Вам это тоже известно. Вы были рядом со мной перед самым замужеством. И тоже не захотели бы выходить замуж за человека, вселяющего в вас ужас, не так ли?

— Еще бы, — согласилась я.

— И тут появился Арман. Он был так мил, так обходителен. Так внимателен ко мне. Рядом с ним я чувствовала, что во мне есть нечто особенное. Я просто хотела, чтобы меня любили. Вы знаете эту историю. Пикник. А потом те записки, которые вы носили. Помните, как Ролло попытался перехватить письмо, за которым вы заходили к модистке? Тот случай с фиакром…

— Очень хорошо помню.

— Должно быть, он еще тогда что-то заподозрил. Я была так напугана. Если бы это случилось раньше… не думаю, что я стала бы встречаться с Арманом.

Я смотрела вдаль, вспоминая ту страшную поездку по Парижу.

— Видите, он уже тогда подозревал меня…

Я заколебалась, но не смогла рассказать ей, что причина моего похищения была совершенно иной.

— Тем не менее, — продолжала она, — он сделал вид, что удивлен. Я никогда не забуду день своей свадьбы… Весь этот ужас. Наверное, все помнят день свадьбы… только у других людей воспоминания совсем не такие, как у меня. Не знаю, как я все это пережила. Конечно же, он знал. Но, видимо, ему было все равно. Он пришел в ярость лишь тогда, когда ребенок родился слишком рано. Я пыталась избавиться от плода. Не получилось. Кто бы мог подумать, глядя на Вильгельма, что он способен на такое упорство! Ролло умеет задавать вопросы. Он заставил меня рассказать все… абсолютно все… У него ведь родился ребенок, отцом которого был совсем другой мужчина! Можете представить себе, как это его взбесило!

— Наверное, могу, — кивнула я.

— Вы считаете, что у него были основания для ярости. Но ведь я изначально не хотела выходить за него замуж. Если бы передо мной тогда был ваш пример, я, быть может, осмелилась бы воспротивиться ему. Я могла бы остаться свободной… как вы… Почему вы не вышли за Бертрана? Вы же были помолвлены. Влюблены друг в друга. Ожидали ребенка… но… так и не вышли замуж. Все это очень странно.

— Я поступила так, как сочла правильным.

— Это был смелый поступок. Вы открыли в Париже салон, а на остальное было наплевать…

— Меня окружала богема, а я вам уже говорила, что в этом обществе условности не имеют такого значения, как, предположим, в придворных кругах.

— Хотела бы я жить в таком обществе. Моя жизнь не сложилась. Вышла замуж за человека, которого боялась… Ждала ребенка не от мужа… Иногда мне просто хотелось умереть, предоставив другим людям разбираться с моими проблемами.

— Так думать нельзя!

— Но я так думаю… иногда. Видите ли, пытаясь избавиться от Вильгельма, я подкосила свое здоровье. Это не помешало ему появиться на свет, но… ущерб уже был невосполним. Я больше не смогу иметь детей. Еще одна причина, по которой Ролло ненавидит меня.

— Он не может вас ненавидеть.

— Я уже слышала нечто подобное от других людей. Почему же он не может меня ненавидеть? Он ненавидит всех, кто стоит на пути, мешая ему получать желаемое. Он хотел бы избавиться от меня и жениться на ком-нибудь, кто мог бы родить ему детей… сыновей, которые были бы похожи на него.

— Всем приходится приспосабливаться к обстоятельствам. И даже ему.

— Иногда мне кажется, что игра не стоит свеч. Представьте себе, как это было. Я ждала ребенка, которому предстояло родиться слишком рано. Мне было плохо, я ужасно боялась родов, а еще больше боялась его. Я приезжала сюда, садилась, думала. И смотрела вон туда. В той стороне — Париж… Ах, если бы только он был ближе… Я так тосковала… Иногда мне хотелось взобраться на гребень холма. Там есть одно место, где тропинка внезапно заканчивается. Дальше — обрыв. Недавно туда сорвался один человек. Местный фермер. Он заблудился в тумане и не мог найти дорогу домой. Вот и шагнул в… пустоту. Я покажу вам это место. Вон там. Я часто думала, как легко было бы сделать этот шаг. Тогда бы все сразу закончилось. И уже никогда, никто и ни в чем не смог бы меня обвинить. А как доволен был бы Ролло! Тогда он мог бы напрочь стереть из памяти мой образ и начать все заново…

— Как вы, должно быть, несчастны.

— Не столько несчастна, сколько напугана. Поверьте, одно время мне казалось, что намного проще сделать этот шаг, чем продолжать жить.

— Бедняжка Мари-Клод, на вашу долю выпало столько страданий!

— Даже сейчас… я иногда спрашиваю себя, а стоит ли продолжать?

— У вас есть малыш.

— Вильгельм! Источник всех моих проблем. Если бы не он, я, возможно, могла бы иметь других детей. Могла бы привыкнуть к Ролло, перестать его бояться. Кто знает, возможно, я смогла бы дать то, что ему нужно.

Меня начали одолевать смутные опасения. Она может пожалеть о том, что так много мне рассказала.

— Моя история слишком грустна. Хватит обо мне, — сменила тему Мари-Клод. — У вас все было совсем по-иному. Давайте поговорим об этом.

— Вам уже многое известно. У меня родился ребенок, я открыла салон и писала свои миниатюры. Было много заказчиков, и все шло хорошо, пока не началась война…

— Война! — проговорила Мари-Клод. — Здесь, в замке, мы ее почти не ощущали. Она была где-то далеко-далеко… Не правда ли, странно, что война обошла стороной владения Ролло? Будто он обладает каким-то магическим даром. Иногда мне кажется, что он не человек, а… демон. Что он явился на землю из каких-то иных миров. Понимаете, о чем я говорю?

— Да.

— Я знала, что вы меня поймете. Он с самого начала был против этой войны. Говорил, что война — это мерзость, а император — глупец. Прошло столько столетий, а он продолжает считать себя викингом. Он сильный… гораздо сильнее, чем позволительно человеку. У него очень много владений. Не только здесь, но также в Англии и в Италии. Именно из-за того, что он так богат и влиятелен, моя семья стремилась к этому браку. А его привлекало мое происхождение. Я состою в родстве с королевскими домами Франции и Австрии. Разве можно ожидать, что из брака, заключенного по таким мотивам, выйдет что-нибудь хорошее? Вам очень повезло, Кейт.

— Судьба бывала благосклонна ко мне.

— У вас красивый сын.

— У вас тоже.

Она пожала плечами.

— Похоже, Ролло нравится ваш малыш.

Она покосилась на меня, и я почувствовала, как краска заливает мое лицо и шею.

— Он многим нравится, — ответила я как можно более беспечно.

— Когда мальчик приехал сюда с вами, Ролло и Жанной, он был таким бледным и худым…

— Еще бы, после того, что нам пришлось пережить.

— Да, было сразу видно, что на вашу долю выпали серьезные испытания. Но вы быстро оправились.

— К счастью, это действительно так.

— Ролло никогда не интересовался детьми. Непостижимо, как много внимания он уделяет вашему сыну. Я так и не поняла, как вышло, что Ролло очутился возле вашего ребенка в тот самый момент, когда эти кирпичи собирались на него обрушиться.

— Чтобы понять, что тогда происходило в Париже, нужно было видеть это собственными глазами.

— Да, там умирали люди… Я лишь хотела отметить странное совпадение, что он очутился там именно в тот момент.

Я пожала плечами.

— Он спас жизнь моему сыну. В этом нет ни малейших сомнений.

— Быть может, здесь и кроется причина его привязанности к мальчику?

— Мне кажется, когда спасаешь кому-либо жизнь, к нему невозможно не привязаться… Холодает, — продолжала я, — быть может, пора возвращаться?

Я помогла ей встать.

— Это была настолько увлекательная беседа, — проговорила она, — что я даже не заметила, как замерзла. Но прежде чем вернуться в замок, я хотела бы показать вам то самое место, о котором рассказывала.

— Да, помню. Вы говорили, это где-то поблизости.

— Вон там. Пойдемте. — Она взяла меня под руку.

Мне показалось, она запыхалась.

Мы прошли вверх по тропинке, и перед нами неожиданно распахнулась удивительная панорама холмов и перелесков, уходящих вдаль, к самому горизонту.

— Вон в той стороне Париж, — сказала она. — Если бы он был ближе, мы смогли бы его увидеть…

Я посмотрела на извивающуюся внизу реку. Из воды торчали острые скалы и округлые валуны, а по берегам желтела мать-и-мачеха.

— Вы боитесь высоты, Кейт? — спросила она.

— Нет.

— Тогда почему не подходите к краю? — Она выпустила мою руку и сделала шаг вперед. — Идите сюда, — скомандовала она, и я подошла к ней. — Посмотрите вниз.

Я посмотрела и подумала о том, что если бы она бросилась вниз, то у нее было бы очень мало шансов выжить.

Принцесса была совсем рядом. Теперь она стояла у меня за спиной и шептала:

— Представить себе, как падаешь… падаешь… короткий крик… безумное ликование… Несколько секунд, и все позади. Все…

Внезапно меня охватила паника. Зачем она меня сюда привела? Что означают все эти разговоры? Что она хочет этим сказать?

Она знает, что Кендал — сын Ролло, подумала я. Должно быть, считает, что в Париже мы были любовниками, а возможно, продолжаем оставаться ими и сейчас.

Она ненавидит его. Но ей все равно должно быть обидно, что он любит меня. Что всем известно, как сильно он любит моего сына…

Принцесса Мари-Клод импульсивна и склонна к истерии. Испытания, через которые ей пришлось пройти, выйдя замуж за Ролло и выносив ребенка от другого мужчины, не могли не подкосить ее физическое здоровье. Но не повредили ли они также и ее рассудок?

В течение нескольких секунд я была уверена, что она привела меня сюда, преследуя какую-то цель, и что этой целью вполне могла быть месть. Мне? Скорее, ему. Если она считала, что он любит меня, то самым сильным ударом для него стала бы моя гибель.

Это так легко. Мою смерть назвали бы несчастным случаем. Земля осыпалась… Она поскользнулась… Подошла слишком близко к краю…

Сейчас… Сейчас она толкнет меня вниз… в забытье.

Я резко обернулась и отступила от края обрыва.

Она смотрела на меня неподвижным взглядом, в котором можно было прочитать покорность судьбе.

— Вы стояли у самого края, — произнесла она, как будто упрекая меня. Затем издала нервный смешок. — В какой-то момент вы меня напугали. Я почти… увидела, как вы падаете… Вернемся к лошадям. Я дрожу… от холода. Сейчас не то время года, чтобы долго рассиживаться на траве.

Муки выбора

Этот эпизод потряс меня до глубины души. Мне удалось как-то убедить себя в том, что опасность была воображаемой, но я все равно пыталась до мельчайших подробностей воспроизвести все, о чем мы тогда говорили и что происходило, пока мы стояли на краю обрыва. Она вполне оправданно интересовалась Кендалом. Ведь наверняка все окружающие тоже задаются подобными вопросами. Ролло и в самом деле демонстрирует необычайный интерес к Кендалу, в то же время даже и не пытаясь скрыть свое безразличие к мальчику, который считается его сыном.

Видимо, очень скоро наступит кульминация этого действа, и одна часть моей натуры требовала в связи с этим скорейшего отъезда, тогда как вторая часть задавала вполне естественный вопрос: «Куда?»

Я продолжала работать над портретом Вильгельма. Ролло, как я просила, приходил в мастерскую, и Вильгельм трогательно радовался тому, что отец проявляет такой интерес к его портрету.

Ролло внимательно разглядывал Вильгельма, а затем делал замечания относительно моей работы.

— Тебе удалось уловить выражение его лица, — говорил он. Или: — Мне кажется, такой цвет кожи, как у него, очень сложно передать.

Вильгельм расцветал в лучах такого неожиданного интереса к своей персоне. А я, как всегда, на время работы забывала обо всех своих страхах, наслаждалась процессом творчества и была просто счастлива. Кендал настаивал на том, чтобы присутствовать на всех сеансах. Он тоже писал портрет Вильгельма. Невзирая на неопытность, из-под его кисти все же выходило нечто, довольно явственно напоминающее Вильгельма.

Вот так мы сидели вчетвером в мастерской. Я писала портрет, и меня постепенно охватывало ощущение безмятежности. Хотелось, чтобы эти магические часы, минуты и мгновения длились вечно. Дети тоже ощущали прелесть царящего вокруг покоя. Ролло как будто забывал о своих страстях и с удовольствием погружался в благотворную атмосферу.

Разумеется, это не могло продолжаться бесконечно. Миниатюра близилась к завершению. Но свое дело она сделала, дав Вильгельму то, чего ему всегда недоставало. Мальчуган заметно изменился. Мы с Жанной помогли ему обрести уверенность в себе. При участии Кендала, конечно.

Вести из внешнего мира были неутешительны. Враждующие политические группировки, разбросанные по всей Франции, никак не могли прийти к согласию. В республиканском правительстве были очень сильны монархические тенденции, что не могло не сказываться на его действиях. В Париже продолжались беспорядки. Там царил подлинный хаос, подогреваемый усилиями тех, кто был заинтересован в таком положении вещей.

Что можно было предпринять? Я снова начала подумывать об Англии. Поехать в Коллисон-Хаус и жить там вместе с Клэр. Я не получила ответа на свое письмо, но дошло ли оно до адресата? В любом случае я была совершенно уверена, что она обрадуется моему приезду.

Когда я намекнула Кендалу, что нам, возможно, придется покинуть замок, он пришел в ужас.

— Давай останемся, мама, — взмолился он. — Будем здесь жить всегда… И что будет делать барон, если мы вдруг уедем?

Я не ответила. Меня уже давно тревожил другой вопрос: что будет делать барон, если мы останемся?

Миниатюра Вильгельма была готова и очень понравилась принцессе.

— Это восхитительно! — воскликнула она. — Я так часто смотрю на наши с бароном портреты… Его миниатюра вообще очень необычна.

— Вы находите?

— О да. Вы как будто увидели в нем то, чего раньше никто не замечал… пока именно вы не указали на это.

— Я рада, что вы так думаете.

— Его глаза выражают… едва ли не смирение.

— У всех нас есть какие-то скрытые качества.

— Но не все способны эти качества заметить, — кивнула она. — Ваша кисть даже Вильгельма сделала привлекательным ребенком.

— Он и в самом деле привлекательный ребенок.

— Он стал лучше после вашего приезда. Иногда мне кажется, что вы на всех нас повлияли. Кейт, вы ведь не ведьма?

— Конечно же, нет. Я всего лишь художник.

— Большой художник. Вы согласны с этим определением?

— Да. В ином случае как бы я смогла убедить в этом всех окружающих?

— Вы мудрая женщина, Кейт. Уверена, Ролло тоже так думает.

Я отвернулась, чтобы скрыть смущение. Принцесса имела склонность к мистификациям. Стоит вспомнить хотя бы то, как она когда-то явилась ко мне в спальню, переодевшись служанкой. Быть может, Мари-Клод таким образом пытается дать мне понять, что ей все известно, в частности то, что ее муж был и остается моим любовником и что мой ребенок никак не случайно с каждым днем все больше и больше похож на барона…

Если она склонна к мистификациям, то я — к мнительности, но, как говорится, не бывает дыма