Book: Ради тебя одной



Ради тебя одной

Иосиф Абрамович Гольман

Ради тебя одной

Купить книгу "Ради тебя одной" Гольман Иосиф

Предисловие

Велика ли вероятность встретить приятеля в многомиллионном городе? А в чужой стране? И ведь встречаем! Но стоит об этом написать в романе, и тут же скажут – надо же такое придумать!

Один из известных писателей даже вынужден был переделывать сюжет своей книги. Там у него два главных героя – сыщик и преступник – оказались друзьями детства. В издательстве только посмеялись над этим обстоятельством и заставили мастера переписать сюжет более правдоподобно. Забавное же заключается в том, что первый вариант базировался на реальных фактах, почерпнутых из абсолютно реального уголовного дела!

Бывает и еще хлеще: в одном из романов автора вооруженные злодеи перепутали квартиры, создав главным героям ряд драматических обстоятельств. Не прошло и полугода после публикации, как вооруженные злодеи (опять-таки перепутав квартиры – это установлено точно) залезли к самому автору романа. Правда, к счастью, без столь ужасных последствий.

К чему бы это я? Наверное, к тому, что в этой книге все насквозь – стопроцентно! – выдумано. Может, поэтому нижеизложенное и кажется истинной, абсолютной правдой. Так что заранее предупреждаю: обвинения и обиды по поводу содержания нового романа, в связи с его полной нереальностью, к удовлетворению не принимаются.

Пролог

Все начиналось как обычно: школьники садились в фыркающие жарким сизым выхлопом «Икарусы», бодро покрикивали преподаватели, сопровождающие детей. Преподаватели, остающиеся ремонтировать школу и писать учебные планы, завидовали отъезжающим белой завистью. Еще бы: два-три часа – и серебристый «Ил-62» спецрейсом помчит за тридевять земель. Подальше от их теплого городка, где жарко могло стать не только от солнца – уж слишком близко располагались «горячие точки».

Даже заядлые скептики начинали верить, что их обычные дети и в самом деле летят отдыхать в заморский чудо-лагерь! Они бы ни в жизнь туда не попали, но чудеса все-таки происходят. Нашлись какие-то доброхоты, которым, видно, своих проблем было мало, проделали то, что скучно называется «организацией финансирования мероприятия», и дети – нежданно-негаданно – поехали.

В автобусах все уже расселись, мамаши махали руками и утирали слезы – то ли радости, что их «кровиночки» все-таки едут, то ли печали по тому же поводу. Машина сопровождения ДПС – бело-синяя «Волга» с проблесковым маячком и «матюгальником» – тоже завела двигатель, милиционеры садились в салон.

…В этот момент они и заскочили в еще открытую дверь второго автобуса. Свидетели потом так и говорили – «они», потому что даже пол преступников поначалу не определили. Вроде бы их было двое, но никто не мог поклясться, что в толпе провожающих, а может, даже среди взрослых в автобусе, у них не было поддержки. Сколько у них имелось оружия и какого типа, тоже было непонятно.

Поэтому к их требованиям отнеслись серьезно. А требовали они то, что обычно в подобных случаях: автоматы с двумя запасными рожками, почему-то три пистолета, сто тысяч американских долларов – не рекордная по нынешним временам сумма, – вертолет «Ми-8» с полным баком горючего. А главное – выпустить четырех дружков, тоже террористов, осужденных к большим срокам тремя годами ранее.

Еще одно требование – чтобы два других автобуса с детьми оставались рядом. Мол, как только все будет выполнено, детей из «их» автобуса отпустят, и тогда те вместе улетят в свой лагерь. Они ж не звери какие, просто у них есть свои задачи.

А чтобы подоспевшие переговорщики из ФСБ шевелились быстрее, один из нападавших прострелил колени молодому мужчине, учителю, и выкинул его из автобуса. Парень, оставляя темный след, прополз на руках по асфальту метров двадцать, пока его не прикрыли грузовиком и не оттащили на носилках. Террористы больше не стреляли, но по полученной рации главарь сообщил, что через три часа, если их требования не будут исполнены, они начнут убивать по одному ребенку каждые десять минут. При этом всю ответственность бандит возложил на ведущих переговоры сотрудников спецслужб.

На предложение полковника ФСБ обменять детей на себя террорист только расхохотался и попросил поторопиться.

Мгновенно созданный кризисный штаб разработал несколько вариантов поведения, в том числе – штурм, но активных действий не предпринимал: террористы зашторили окна, поставили перед дверью детей. Взрослых заставили лечь на пол. Все три автобуса по их приказу переместились на площадь перед аэропортом. Вокруг было пустое пространство, и бандиты предупредили, что при попытке штурма они прострелят канистры с бензином, расставленные ими в салоне.

Положение было аховое: и выполнять требования нельзя, и бездеятельно ожидать детских трупов тоже нельзя. Удалось только выторговать еще несколько часов, так как осужденные сообщники располагались в разных колониях, в том числе под Нижним Тагилом и в Ангарске.

Именно поэтому я оказался в числе действующих лиц. Первое сообщение о случившемся мне выдал собственный телевизор – журналисты сейчас реагируют мгновенно. Я возлежал на тахте с практически не начатым бокалом кампари в руке. Люблю, знаете ли, красивую жизнь. Жаль, редко могу ее себе позволить.

Выслушав первый текст, сразу оделся. Интуиция не обманула, буквально через две минуты пискнул пейджер. Я отзвонился, сообщил, что жду у подъезда.

Через час мы уже стартовали с подмосковного Чкаловского аэродрома.

Здесь нет толп ожидающих отпускного счастья туристов, не сдают в багаж груз «челноки». Да и свою единственную тяжелую вещь я бы в багаж никогда не сдал. Называется она – снайперская винтовка «ВСС». Иногда ее называют «винторезом». Несмотря на увеличенный до девяти миллиметров калибр – с пулями в 16,3 грамма с вольфрамовыми сердечниками, – весит она меньше трех кило и чуть ли не вдвое легче заслуженной драгуновской винтовки «СВД». А главное – она изначально бесшумна и не дает при выстреле выброса пламени. Прицельная дальность, правда, поменьше, чем у «эсвэдэшки», но и полукилометра в городе более чем достаточно.

Я люблю эту винтовку и знаю на ощупь каждый ее винтик, каждый изгиб ложа, каждую царапинку на ее боках.

Потому что я – снайпер.

И это единственное, что я умею делать идеально. Лучше многих признанных специалистов. А может – и лучше всех.

Конечно, мне не набрать шестьсот очков из шестисот возможных на каком-нибудь чемпионате. Но если победитель сдуру решит вызвать меня на дуэль – на расстоянии, скажем, метров в пятьсот и с возможностью ползать и прятаться, – это на сто процентов будет его последняя идея.

Еще в автобусе я узнал список действующих лиц. Вместе со мной из моего подразделения летели три человека. В том числе Вовчик, мой постоянный напарник. Снайперы, как правило, работают боевой парой, и напарник – это даже не друг, а нечто большее. Точнее – другое. Потому что с Вовчиком мы нигде, кроме как на занятиях и на войне, не встречаемся. Не тянет. Но в бою с ним спокойно. И думаю, меня он тоже ни на кого не променяет.

Третьим был наш шеф. Полковник Третьяков. Уже по его виду я понял, что приняты жесткие решения. На мой взгляд, давно пора. Идти на поводу у террористов – только провоцировать следующих.

В аэропорту нас встретили руководители операции.

– Всем снайперам быть на связи. Велегурову и Романову – особая вводная. Если в прицел попадут оба – стрелять без дополнительной команды, – объяснил незнакомый полковник. Мне было приятно, что мы с Вовчиком проходим отдельной строкой. Значит, уважают.

– Сколько всего задействовано снайперов? – поинтересовался Вовчик. Хороший вопрос. Лучше бы нас было двое, раз мы не знаем остальных. Это ведь не пехотный бой, где берут не только умением, но и числом.

– Вы с Серегой и шестеро местных. На связи будут все, но стрелять инициативно разрешено только вам, – уточнил полковник.

– Можно посмотреть местность? – влез Вовчик.

– Пожалуйста.

На переносном мониторе нам показали место событий со всех ракурсов. Я сразу определил, где легли местные стрелки. Они особо не прятались, заняли позиции с максимальным обзором. Значит, и злодеи их вычислят легко.

– Мы пойдем другим путем, – про себя сказал я. Оказалось, не про себя, а вслух. Надо последить за собой.

– Каким – другим? – спросил наш Третьяков.

– Не как брат Саша, – закончил я мысль. Была раньше в школьных учебниках такая история про Ульянова-младшего.

– Ты не мудри, Велегуров, – разозлился вдруг Третьяков. – Какой еще Саша?

– Да так, шутка, – отбодался я. – Мне нравится вот эта телега. – Я ткнул пальцем в выдвигающуюся вверх платформу, на которой в самолеты завозят питание. Она, видимо, была неисправна, потому что стояла с навеки поднятым «столом» прямо на газоне, за деревом, метрах в двухстах от автобуса. Стояла, скорее всего, давно: на нее был навален какой-то хлам.

– Так далеко? – удивился чужой полковник.

– Для него нормально, – успокоил его наш полковник. – Но там же ветки будут мешать.

– Я лягу, посмотрю, скажу, какие срезать.

– И как мы их срежем? – не выдержал подошедший генерал с колоритными усами – наверное, местный.

– Прикроете бензовозом или фургоном и спилите, – начал я терять терпение. – У меня свои задачи.

– Не хами, Велегуров, – попросил Третьяков. – И, как бы извиняясь перед генералом, объяснил: – Звезда, понимаете ли. Но дело знает.

– Посмотрим, кто чего знает, – все же обиделся генерал. Он подозвал майора, я ему все объяснил, а Вовчик показал на мониторе свой будущий схрон. Напарник предпочел козырек аэровокзала с накрышной рекламной установкой. Там были оторванные металлические листы, нераскатанные рулоны рубероида и еще какая-то дрянь. В принципе можно замаскироваться. Мне немного не понравилось, что ему будет мешать солнце. С другой стороны, неизвестно, сколько нам придется ждать и куда за это время переместится светило.

Собственно, у снайпера всего-то две задачи и есть: выждать, пока покажется противник, и поразить его. Причем второе, как правило, проще.

Майор оказался толковым, и через сорок минут – после простенькой отвлекающей операции – мы с Вовчиком уже глядели на автобусы сквозь прицелы. И еще: вряд ли злодеи догадывались о нашем присутствии. А это – важно.

Я внимательно осмотрел автобус. Картина выходила неприглядная. Окна по-прежнему зашторены, в остеклении передней двери – детские головенки. Метрах в трехстах от аэровокзала, совсем близко от моего укрытия, милицейское оцепление сдерживало толпу родителей захваченных детей. Мне были слышны их крики и плач.

Солнце шпарило по-южному щедро, но на эти мелочи было наплевать. Я вышел на охоту, и единственное, что теперь меня интересовало, – увидеть врага. Остальное – дело техники.

– Серега, что у тебя? – зашуршал в ухе Вовкин шепот. Он всегда шепчет, хотя здесь и крик из микрофона никто бы не услыхал. Привычка.

– Пусто. Все закрыто.

– У меня тоже.

Я переключился на милицейскую волну. Там переговорщик ругался с террористом.

– Руслан, ну сам пойми, как я могу сделать все за такое время?

– Не знаю. Твои проблемы, – отрывисто рубил Руслан, хотя, скорее всего, его звали иначе. – Тебе осталось два часа. После начну выкатывать головы.

– Не горячись, мы понимаем. Пока делаем все, что ты просишь. Но не проси невозможного. Самолет не может лететь быстрее.

– Не морочьте мне голову! Я отдал вам четвертого, но если вы не привезете троих, дети начнут умирать!

Ага, значит, речь идет о сообщниках. Если переговорщик не врет, их уже освободили и везут сюда. И ведь, чего доброго, привезут! Тогда одновременно придется ловить на мушку пятерых! А все потому, что каждый боится взять на себя решение!

Меня аж передернуло: вспомнил черномырдинское: «Шамиль Басаев! Это я у телефона!» С террористами должен быть только один разговор – пуля.

Бесшумно зажужжал виброзуммер вызова. Я переключился на свой канал. Говорил Третьяков:

– Ребята, их действительно двое. А в автобусе действительно бензин.

– Петр Александрович, им в самом деле привезут подкрепление? – перебил я полковника.

Он меня понял. У нас особые отношения. Вроде как у чемпиона мира с тренером. Он, понятное дело, тренер, поэтому и Петр Александрович, а не товарищ полковник. И поэтому же он понимает меня с полуслова.

– Приказа стрелять пока не отменяли. А вообще может быть любой расклад. Сам понимаешь.

Понимаю. Еще как понимаю. Я точно так же наблюдал через прицел, как ублюдкам дали вертолет и они смотались в Чечню, тогда еще независимую. Сколько ходок они потом сделали? Точь-в-точь как половцы в древние времена. Хорошо хоть не отменили приказа стрелять.

К автобусу пошел человек с белым флагом. В другой руке он нес канистру с питьевой водой. Зашел в «Икарус». Обратно вылетел уже без канистры и с залитым кровью лицом. Прикладом, наверное. Понятно зачем. Чтобы боялись.

Больше всего меня расстраивают зашторенные окна.

Минуты превращаются в часы, но я умею ждать. Наконец происходит то, о чем я уже думал. К автобусу летит карета «Скорой помощи», к ней выходят двое взрослых – мужчина и женщина, – у каждого на руках ребенок. В автобусе духота, не всякий взрослый выдержит.

Детей заносят в санитарную «Газель», туда же мгновенно запрыгивает мужчина, «Скорая» улетает. Бог ему судья. А женщина идет обратно к заложникам. Через три минуты разлетается первое окно, затем еще два.

Злодей разрешил. Конечно, не из-за доброты. Просто если дети начнут быстро умирать, у него не останется товара для торга.

– Привезли сообщников, – раздается в ухе голос Третьякова. – У здания аэровокзала, слева.

Через мощную оптику я могу разглядеть у них даже дефекты кожи. Один дородный, лет сорока, – сволочь, у самого же дети! – среднего роста, лоб с залысинами. Второй щуплый, черненький. Третий вроде русский. Славянской внешности, точнее. Неужели их пустят в автобус?

Я машинально навожу ствол на дородного и прицеливаюсь ему в левый глаз. Раз – и нет проблемы. Но, к сожалению, я не генерал, а всего-навсего капитан. Хотя, может, и генерал в этом раскладе лишь пешка. Может, все обо всем уже договорились.

Я снова смотрю на окна автобуса.

– Вовчик, ты что-нибудь видишь?

– Иногда один мелькает. Но очень быстро.

– Я думаю, они устанут и подставятся.

– Куда ж они денутся, – хохотнул Романов. – Какая барыня ни будь, все равно ее… – Он вообще оптимист. Наверное, потому что моложе.

Внезапно автобус начинает движение, а вслед за первым и остальные два. В тех – тоже фактически заложники, только с едой, врачом и биотуалетом. Через несколько метров – остановка. Понятно, хотят сбить с толку снайперов. Не будем суетиться. Может, сейчас он снова подвинется.

Так и случилось. Через полтора часа «Икарус» вновь подставил мне свой бок, в котором было уже пять выбитых окон. И самое главное – два окна расшторены, чтобы воздух шел лучше. Я даже пару раз увидел одного из бандитов – высокого парня в синем тренировочном костюме, с автоматом, очень похожим на «борз» – чеченскую самоделку. Наверное, единственное изделие, которое потянула экономика независимой Республики Ичкерии.

– Одного держу, – шепчет Вовчик.

– Какого? – тоже шепотом спрашиваю я.

– В черной рубашке.

Значит, не моего. Отлично. Ну, давай, родной, выгляни хоть на пару секунд! И он выглянул. Но только после того, как Романов сообщил, что «его» – сошел с прицела.

Что ж, будем ждать.

И в этот момент со стороны аэровокзала раздался слабый хлопок. Несомненно, это был выстрел. Даже мысль дурацкая мелькнула, что Вовчик пальнул, не предупредив. Похоже, про выстрел только я сразу понял и определил направление стрельбы. Мельком бросил взгляд на взвывшую толпу за оцеплением. Один милиционер лежит на асфальте, у женщины в крови рука. Рикошет или мощная пуля задела обоих.

А вот и стрелок! Он спрыгнул из окна второго этажа, за плечами короткий карабин с глушителем – даже оружие, сволочь, не сбросил! Парень подбежал к мотоциклу, стоявшему прямо у стены, и, газанув, помчался прочь.

У него были все шансы. Менты не знали, в кого палить. Вовчику он был не виден, а передо мной злодей двигался с высокой угловой скоростью, к тому же – неравномерно разгоняясь. Сверни он направо – «под меня», – вполне мог бы уйти, скрывшись за огромным ангаром. Но – побоялся: дорога дальше шла слишком близко от оцепления – и свернул налево. Теперь угловая скорость значительно уменьшилась, а увеличившееся до полукилометра расстояние меня нисколько не пугало.

Наглец настолько уверился в своей ловкости, что даже обернулся посмотреть на произведенный им эффект. В этот момент я выстрелил.

Это только говорят, что мощный мотоцикл летает как пуля. На самом деле как пуля летает только сама пуля. Она пробила черную кожаную куртку наездника и вышибла его из седла.

Местные лопухи так ничего и не поняли. Правда, это не их вина: у каждого – свои задачи. Зато Третьяков отлично во всем разобрался. Он, кстати, и стреляет неплохо. Не так, как я, но очень неплохо.



– Молодчина, Велегуров! С меня причитается!

– Что у вас там? – Вовчик сгорал от нетерпения, потому что со своей позиции так ничего и не увидел.

– У тебя под носом дяденька стрелял в толпу.

– И что? – в нетерпении перебил Вовчик.

– Лежит в полукилометре отсюда. Мотоцикл отдельно, джигит – отдельно.

– Отлично! – обрадовался Романов.

Оказалось, что даже выигранная нами перестрелка сработала на бандитов. Похоже, сверху прошла команда соглашаться на их требования. Может, боялись, что поддерживал акцию не один «мой» мотоциклист.

Троих осужденных подвезли к автобусу. Я аж зубами заскрипел от досады. Все. Сейчас детей выпустят, эти улетят, а дальше жди новых командировок.

– Пока сторговались только об одном из них, – сказал мне в ухо Третьяков.

– О каком? – зачем-то спросил я. Какое мое дело? Они о чем-то договариваются, меня не спрашивают. Правда, потом этих ублюдков придется ловить мне. И занятие это часто довольно рискованное.

– О толстом. Он, похоже, главный. Это его мероприятие. – И в самом деле толстый остался у автобуса, а двоих повели обратно к аэровокзалу.

– Крутые ребята. Нам с ними не справиться. Конечно, надо отпустить.

– Не твое дело, Велегуров, – с ходу завелся Третьяков. – Операцией командуешь не ты. И не я, – в миноре закончил он.

– Приказа о стрельбе не отменяли, – зашептал мне в ухо Вовчик. Это точно. Ну давайте, ребята, откройте свои личики одновременно!

Бог услышал мои молитвы. Вылетело еще окно, первое от двери, раздвинулась штора, и я увидел «своего», в синем тренировочном костюме. Даже с такого расстояния я видел улыбку на его роже. Он что-то кричал толстому, теперь стоящему ко мне затылком, правее входной двери, а тот ему что-то радостно отвечал. Они почти победили, поэтому и чувство опасности притупилось. Почти победили – всю эту огромную армию, всех этих бесчисленных ментов, всех этих вонючих московских снайперов.

«Мой» злодей щерил свой рот, а за ним, у его правой руки, сидел испуганный щупленький беленький пацан, и в мою оптику я видел, что мальчишка еле сдерживается, чтобы не разрыдаться. Он уже больше десяти часов был в автобусе. И его, может быть, отпустят, когда злой дядя получит все, что хотел, и уйдет брать в заложники других пацанов.

– Держу «моего»! – прошептал Романов.

– Огонь! – скомандовал я и, чтобы не рисковать, выстрелил «своему» бандиту не в голову, а в грудь. Все равно он без бронежилета.

И – о ужас! – белобрысый пацан, увидев открывшуюся дверь, не выдержал и рванул к ней! Тяжелая пуля, пробив тело террориста, наверняка попала в парнишку.

– «Мой» – готов! – радостно отрапортовал Вовчик.

Я еще раз посмотрел в оптику, как будто что-то могло измениться. Террорист упал, мне было его почти не видно. А мальчик, отброшенный пулей, неловко лежал на спине на первом за водительским местом сиденье. Рука бессильно свесилась вниз. Я даже волосенки его белые видел. Только теперь они были в крови.

Я вдруг перестал что-либо чувствовать. Как отрубило разом. Просто медленно развернул винтовку и навел ее на затылок главаря. В этот миг он повернул голову, и я понял, что даже такие вонючие скоты способны испытывать отчаяние. Не оттого, конечно, что погибла пара его подонков. И уж точно не оттого, что моя пуля попала в ребенка. Просто ему очень не хотелось обратно в тюрьму.


И не надо. Я остановил перекрестье на ямке между его паскудными глазами и плавно нажал на спуск.


…Через три месяца после событий я стал гражданским. Друзья дали посмотреть любопытный документ под названием «Ситуационная справка». Там незнакомый мне офицер вполне справедливо обвиняет меня в предумышленном убийстве осужденного (мальчика в вину никто не ставил), а полковник Третьяков настаивает на версии несчастного случая и попутно вспоминает мои многочисленные заслуги. Кроме того, была еще бумажка, в которой наш военный психолог, сухопутный моряк капитан второго ранга М.Л. Ходецкий, дает мне очень справедливую характеристику и настаивает на необходимости моей полной психологической реабилитации. Он и в самом деле сумел запихнуть меня в спецсанаторий и лично чуть не через день приезжал со мной заниматься. Он отличный мужик, наш Марк Лазаревич. И видно, хороший профессионал. По крайней мере, пацан с окровавленными белыми волосами стал сниться реже.


На прощание он в открытую сказал:

– Боюсь за тебя, Серега.

– Это вы про «мальчиков кровавых в глазах»?

– И про них тоже. Боюсь, что свихнешься. Или наоборот.

– А наоборот – это как?

– Боюсь, тебе понравится убивать.

У меня перехватило дыхание.

– Если что не так, звони сразу.

– Спасибо, – только и сумел сказать я.

1. Глинский

Мерефа, Урал

Глинский с нетерпением ждал поворота, за которым вдалеке уже можно будет разглядеть белые стены святой обители. Маленький вездеход «Сузуки-Витара» ходко бежал по неважно отремонтированной асфальтовой дороге, довольно жестко отрабатывая неровности.

– По-моему, ты не слишком удачно вложил деньги, – проговорил пассажир на переднем сиденье. – Хреново сделали шоссейку.

– Разберемся, – меланхолично ответил Глинский. Перед вратами Мерефы ему не хотелось опускаться до производственных разговоров. Кроме того, в маленьком «Сузуки» его большому телу, да еще зажатому рулем, было тесно и неудобно.

– Разбере-омся! – передразнил пассажир. – Ты уж разберешься! С твоей всеобщей любовью. Я буду разбираться! Сам. Надо же, засранцы какие! Ведь знали, что делают дорогу к монастырю. Знали, что на пожертвованные деньги. И все равно воруют!

– А как можно украсть дорогу? – удивился мальчик на заднем сиденье. До этого он зачарованно смотрел на высоченные трехсотлетние сосны, стоявшие по обеим сторонам шоссе. Это из-за него пассажиры сейчас тряслись на «Сузуки», вместо того чтобы плыть на большом «пятисотом» «Мерседесе». Мальчик почему-то не любил здоровенное полубронированное темно-синее чудище, а Глинский во всем потакал сыну. Год назад была еще круче история. Глинский купил очень мощный, с семилитровым мотором, «Додж-Дюранго». Вадик, увидев агрессивную морду внедорожника, почему-то расплакался, и на следующий же день «Додж» был с большой скидкой продан одному из топ-менеджеров.

– Украсть, Вадька, можно что угодно! – хохотнул пассажир.

Глинский недовольно поморщился.

– Нет, ну правда, дядя Вить! Они асфальт крали?

– Деньги они крали! Песка поменьше положили, гравий подешевле, слой асфальта потоньше. А чтобы сроки не нарушить, катали асфальт в дождь. Вот и трясемся. Я так думаю, не меньше двухсот тысяч скрысили у твоего батяни, паскуды.

– Кончай, Кузьма! – повысил голос Глинский. – Тут, кстати, твоих пожертвований половина. И деньги эти уже не наши, а обители.

– Извини, любезный Николай Мефодьевич! – съехидничал пассажир. – Но ты пока еще бизнесмен, а не Иисус Христос, чтобы любить всех подряд.

– Язык у тебя… – укорил Глинский.

– Какой?

– Длинный.

– У меня и руки такие же. А иначе ты бы не на «Сузуки» ездил, а в лучшем случае на «Запорожце». А чтобы всех любить, нужно очень-очень много денег.

– Вот это ты, Витька, верно подметил, – закончил беседу Глинский.

Монастырь, как всегда, неожиданно выскочил на повороте из древнего заповедного леса, устремившись белыми, ярко освещенными солнцем башнями прямо в синее небо. Он был необычно расположен: на высоком полуострове, далеко забравшемся в большое светлое озеро, со всех сторон окаймленное сосновым бором.

За свою долгую историю монастырь повидал всякое. Начиналось все, правда, еще раньше: до христиан здесь было языческое капище, на котором местные народы отправляли свои религиозные ритуалы. Потом прельстило это место старцев отшельников, уже христиан, которые и основали монастырь – пустошь. Место оказалось и в самом деле святое, намоленное сотнями поколений. Случались здесь бесчисленные чудеса исцелений, дважды монастырские стены обходил чудовищный смерч, проломивший в бору закрученную неведомой волей двадцатиметровой ширины просеку.

Местные прихожане, да и монахи, любили рассказывать приезжим еще об одном чуде – здешние лягушки период любовных игр проживали… молча! По всем окрестным озерам и болотам квакали до звона в ушах. А здесь – молчали. В каноническом изложении это звучало следующим образом: братия первого «призыва» затруднялась молиться из-за нестерпимого лягушачьего ора. И тогда взмолился один из них и попросил Всевышнего обезгласить созданных им же тварей. С тех пор лягушки в Мерефе молчат…

Неканонические варианты шли еще дальше: якобы, удивленные таким феноменом, в Мерефу приезжали французы изучать столь странное поведение земноводных. Но земные знания не сумели разгадать небесных тайн, и французы уехали ни с чем. Остряки добавляли, что ученых французов более интересовало не лягушачье пение, а лягушачьи лапки. Но это уже так, мелочи. А факт остается фактом: лягушки в Мерефе не поют.

Возвращаясь к истории, можно сказать, что монастырь до 1917 года постоянно богател. Строились храмы, украшались и освящались драгоценными иконами их алтари. Монахи не только молились, но и были удивительными агрономами, выращивая как съедобное, так и просто красивое.

В революцию все это неблагополучно закончилось. Священников постреляли, прихожан разогнали, а обитель превратили в чекистскую тюрьму, благо при каждом монастыре уже существует свое кладбище. Братская могила исправно пополнялась до самой войны, после которой полуразвалившийся монастырь стал колонией для несовершеннолетних правонарушителей.

Расстреливать в стенах обители перестали, но горя здесь по-прежнему было много больше, чем радости. Да и сами стены обильно поросли травой, а сквозь разрушенные купола четырех монастырских храмов начали прорастать деревья.

Положение изменилось лет десять назад, когда в обитель добровольно пришел совсем молодой священник, веселый и доброжелательный отец Всеволод. Взяв себе обетом восстановление обители, он в считаные годы совершил невозможное: перевел малолетних преступников в соседнее с монастырем здание, бывшую фанерную фабрику (впрочем, не бросив пацанов на попечение нашей недоброй пенитенциарной системы, монахи остались там частыми гостями, да и рацион воспитанников сильно отличался от казенного), поднял всех, кого можно, на восстановление ликвидированных советской властью и временем монастырских храмов и корпусов.

Глинскому о Мерефе рассказывал еще отец. Восторженно рассказывал. Поэтому до первого посещения он представлял себе Мерефу как нечто полусказочное. И – редкий случай! – попав сюда, вовсе не разочаровался: Мерефа и в самом деле оказалась божьим чудом. Тут надо сказать, что отец Николая Глинского, Мефодий Иванович Глинский, был известным в узких кругах философом-теологом, никоим образом не желавшим быть повязанным с официальной, разрешенной коммунистами церковью. Такое поведение не могло поощряться, поэтому юный Глинский чаще встречался с папой на свиданиях в тюрьме, чем дома. На воле Глинский-старший работал в разных местах. Если начальство было бдительное – то сторожем или сапожником. Если не очень – то преподавателем истории в школе или библиотекарем. Но на воле он все же был не часто. И со своим лучшим, а также единственным другом Виктором Геннадьевичем Кузьминым (в просторечье Кузьмой или Витьком) Глинский-младший познакомился на Среднем Урале, где Глинский-старший отбывал очередное заключение, а Николай, оставшись совсем без родственников, впервые попал в детдом.

Такие или подобные мысли и воспоминания проносились в как всегда успокаивающейся перед обителью голове Глинского, как вдруг звонко и торжественно заиграли разом все монастырские колокола. Взрослое население маленького «Сузуки» встрепенулось и перекрестилось: Глинский – спокойно и естественно, Кузьмин – как будто вспоминая, как держать пальцы и в какой последовательности осенять себя крестом. Мальчик не осенил себя вовсе, но не потому, что выражал неудовольствие церковным ритуалом, а потому, что был полностью захвачен веселой и всеобъемлющей игрой колоколов. Ему казалось, что и солнце светит, и птицы с бабочками летают, и сосны качаются под ветром в такт этой чарующей музыке. Он даже руками замахал, пытаясь дирижировать колокольным хором. Глинский улыбнулся, наблюдая в зеркальце заднего обзора за восхищенным лицом сына. Сыном он был доволен.

– Смотри, как спонсоров встречают, колокольным звоном! – пошутил Кузьмин.

– Не болтай! – уже серьезно осек его Глинский. Странное дело – неугомонный Кузьма смиренно замолчал. В таких мелких эпизодах немедленно читалось, кто здесь главный.

Сразу за воротами обители их встречал сам отец Всеволод. Конечно, и потому, что Глинский с Кузьминым были одними из основных инвесторов восстановления монастыря. Но, главное, потому, что отец Всеволод искренне симпатизировал Николаю Мефодьевичу. И, что чуть более странно, его малолетнему сыну. Отец Всеволод серьезно считал Вадика личностью, выделенной богом. Может быть, для каких-то особенных задач. Парнишка и в самом деле был необычен. Абсолютно незлобив – это, понятно, в папу. Очень эмоционален. Безусловно, талантлив. Мог одним росчерком папиной ручки изобразить только что увиденную птицу. Причем в каждом миллиметре чернильного следа ощущался ее упругий воздушный полет. Мог, удивляя и восхищая окружающих, повторить на специально купленном дорогом рояле только что прозвучавшую по радио сложную мелодию. Мог, один раз понаблюдав за работой механика, разобрать и вновь правильно собрать карбюратор любимой маленькой «Витары». Правда, мог целый день пролежать на диване, думая о чем-то своем и, очень похоже, нездешнем.

Отец Всеволод обнял и благословил Вадьку, тепло поздоровался с Глинским. Потом – гораздо прохладнее – с Кузьминым. Это задело обоих. Кузьмину очень хотелось уважения настоятеля обители, которой он так усердно помогает. А отцу Всеволоду было стыдно, что его сознание до сих пор раздваивается: для отца Всеволода все люди – создания божьи, а значит, всех их надо любить и жалеть. А для Всеволода Цивилева, после пострига ставшего отцом Всеволодом, люди делились на порядочных и подонков. И Цивилев не мог относиться к ним одинаково.

Глинский, почувствовав неудобную паузу, закрыл ее дежурным вопросом:

– Как дела, отец Всеволод?

– Нашими общими заботами – ничего, – улыбнулся настоятель. – Дорогу, конечно, подлатали не очень, но не сравнить с тем, что было.

– Дорогу исправим, – влез Кузьмин.

– Спасибо, – смиренно поблагодарил отец Всеволод.

– Если все пойдет по плану, в конце года сможем проинвестировать восстановление надвратной церкви и всего периметра стены, – продолжил Глинский.

– Замечательно! – обрадовался настоятель. – Значит, к весне будем практически в первозданном виде. Дальше главной задачей станут жилые палаты.

– А захотят жить братья в бывших камерах? Говорят, в этом корпусе расстреливали.

– Будем молиться, – то ли ответил, то ли заговорил о новом священник. – Мы должны быть открытыми для всех, кто пожелает посвятить себя богу.

– А много желающих принять постриг?

– Очень, – вздохнул отец Всеволод. – Сейчас у нас двадцать шесть монахов. А заявлений – четыреста! Даже если каждый десятый представляет себе, что он хочет, и то сколько получается. А еще ведь странноприимные палаты делать надо. Люди приходят молиться из дальних мест. Монастырь должен принять всех.

– Всех все равно не примешь, – посочувствовал Кузьмин.

– Но надо стремиться, – не согласился священник.

Они обговорили строительные и финансовые дела, и Глинский заторопился в город.

– Может, разделите с нами трапезу? – предложил настоятель.

Николай Мефодьевич с сожалением отказался, как ни хотелось ему задержаться в этом в прямом смысле слова благословенном уголке – не позволяли дела.

– А где Вадька? – обернулся он, ища сына.

– Может, в дендрарии? – предположил отец Всеволод. Он подозвал проходившего мимо мальчика в обычной, не монастырской, одежде и попросил разыскать Вадимку.

– А этого я еще не видел, – кивнул вслед ушедшему пацану Глинский.

– Редко заезжаете, Николай Мефодьевич, – укорил его настоятель. – Ванечка у нас уже больше месяца. С вокзала привезли, избитого, обозленного. Семьи нет, – вздохнул священник.

– А как же документы?

– Какие у них документы? У нас уже семеро таких живут. Пока ни о ком не спрашивали.

– Осень скоро. Со школой договорились?

– Да, будут в поселок ходить.

– Если нужно что-то, вы скажите. Я в хороших отношениях с главой вашего района.

– Я тоже, – улыбнулся настоятель. – Нет, вроде все нормально. Если можно, для пацанов наших семь комплектов одежды школьной, портфели, учебники, тетрадки.

– Это все сделаем, – с удовольствием заверил Глинский и обернулся к Кузьмину: – Запиши, Витя, чтобы не забыть.

– Я никогда ничего не забываю, – отозвался Кузьмин и улыбнулся. Правда, улыбка у него все равно получалась не слишком добрая.



– Пап, я пришел, – сообщил подбежавший Вадим. Приведший его воспитанник остановился поодаль. – Смотри! – Он протянул сжатую в кулачок ладонь и разжал пальцы. Глинский ожидал увидеть там цветок или, в худшем случае, птенца. А увидел мастерски изображенный его дорогущим «паркером» абрис куполов главного храма обители.

– Ну ты даешь! Такой хороший рисунок! Что ж, теперь руки мыть не будешь?

– У меня не было бумаги, – оправдался сын.

– Ладно, поехали.

С глубоким сожалением покинул Глинский обитель. Только здесь ему всегда было легко и спокойно. Только тут он ощущал себя на своем месте.

Вечерело. Стволы старых сосен бронзовели на заходящем солнце. Уморенный Вадька спал на заднем сиденье. Слева сосредоточенно молчал Кузьма, сменивший Глинского за рулем. Глинский мельком взглянул на его профиль. Наверное, и в самом деле друзей не выбирают. Как и родителей.

А может быть, и как судьбу: если б не Вадька – наверное, ушел бы в монастырь. Отец Всеволод не откажет, даже если в столе у него четыреста таких заявлений. Может, и сан бы принял, знаний более чем достаточно – еще отец постарался.

Но тогда надо сначала исповедаться. А Глинский очень не хотел кому бы то ни было исповедоваться. И особенно – отцу Всеволоду. Он с удовольствием забыл бы многое. Но – не дано.

2. Велегуров

Подмосковье

Даже удивительно, как быстро – и как просто! – в жизни порой происходят радикальнейшие перемены. Полгода назад я умышленно выстрелил в ту сволочь. Странно, но история не имела последствий, если не считать, что мне по-прежнему, хотя и гораздо реже, снится белобрысый мальчонка. Каждый раз после такого сна я выпиваю стакан водки и звоню Ивлиеву сказать, что болен и на работу не приду. Он укоризненно молчит, но на следующий день я стараюсь вдвойне, и пока мне все сходит с рук.

Однажды водка не помогла. Я не мог сидеть дома, пошел на улицу. Стакан для меня – не предельная норма, но я понимал, что сегодня алкоголь не справится. Черная несправедливость судьбы возмущала меня и требовала какого-то физического выхода.

А на ловца, как известно, и зверь бежит. Прямо перед моим домом на лавочке сидели трое кавказцев, подтянутые, крепкие, явно не рыночные ребята. Ближний ко мне был удивительно похож на одного из привезенных для обмена террористов.

Я уставился прямо на него, пытаясь точно вспомнить ту физиономию.

– Что ты хочешь, брат? – миролюбиво спросил парень.

– Похоже, мы однажды виделись, – сообщил я, разочарованный его мирным тоном. Меня бы больше устроило, ответь он злобно, а еще лучше – если бы ударил. Мне нужен был выход, и я умею не только стрелять.

– Вполне могли, – явно не хотел ссориться тот. – Земля тесная. Где хоть, помнишь?

– Что – где?

– Где меня видел?

– В прицеле.

Парни разом посерьезнели.

– Не заводись, брат, – тихо сказал второй. – В прицеле ты нас видеть не мог.

– Почему? – Мне нужен был скандал.

– Потому что мы были с твоей стороны. – Он показал удостоверение. Буквы ползли у меня перед глазами, но я и сам уже понял, что полез на своих. Есть некоторые малоуловимые признаки, по которым мы безошибочно опознаем друг друга.

– Садись, расслабься, – сказал третий. Им все было понятно. Мы расслабились вместе и страшно нажрались у меня в квартире. На следующий день они пропустили занятия – приехали на повышение квалификации, – а я поехал к капитану второго ранга Ходецкому М.Л., так как желание кого-нибудь пришибить никак не проходило. В итоге в тот раз я прогулял неделю, зато пришел с настоящей справкой о перенесенном остром респираторном заболевании.

И тем не менее – тьфу-тьфу – можно предположить, что моя адаптация к мирной жизни проходит далеко не так катастрофично, как этого боялся наш военный психолог. Мне, конечно, ужасно повезло с Ивлиевым. Последний раз я видел его год назад, мы оба обрадовались встрече. Он долго выспрашивал меня об успехах – как-никак первый и, наверное, лучший из моих учителей, не считая полковника Третьякова. Потом рассказал, что сам устроился неплохо, охраняет какую-то приличную рекламную фирмешку, которой рулят негнилые парни. И даже сказал, что если буду увольняться, чтобы не забыл позвонить ему.

Честно говоря, у меня и мысли не было, что я когда-нибудь буду звонить уважаемому мной бывшему подполковнику спецназа Василию Федоровичу Ивлиеву с целью трудоустройства. Но, чтобы не обижать старика – мужик он отличный, – телефончик записал. Как оказалось, на момент увольнения это было единственное реальное предложение.

На самом деле было еще одно, но оно мне сразу не понравилось. На третий день после возвращения домой – слава богу, хоть квартирка в столице от родителей осталась – позвонил один бывший сослуживец. Говорили у нас про него разное, но я считаю, чего не видел – того не было. Предложил встретиться.

Мы встретились.

Лучше бы не встречались. Потому что разговор состоялся странноватый. Он предложил посчитать, сколько страна заплатила мне за каждый удачный выстрел.

Я сначала даже не понял:

– Это как?

– А так! Скольких ты положил?

Ох не люблю я такие вопросы! Они вызывают у меня боль и злобу. И куда приписать мальчика? А Ингу?

– Ну, чего ты как красна девица? – улыбнулся он. – Ты был в двадцати командировках. Или больше?

– Больше.

– Ты лучший снайпер подразделения. Одних «чехов» наверняка больше десятка забил. И каких! Тебя ж специально таскали их снайперов давить! Да про вас с Вовчиком легенды ходят, – польстил он.

– Давай к делу, – попросил я.

– Хорошо, – спокойно согласился он. – Ты всегда стрелял в подонков.

«Почти всегда», – подумал я.

– Платили тебе пару сотен долларов в месяц. Это я с большим запасом кладу. За десять лет ты заработал чуть больше двадцати тысяч баксов. Вот что дала тебе Родина.

– А что предлагаешь ты?

– Люблю прямой разговор, – обрадовался он. – Я предлагаю тебе редко – очень редко! – делать то же, что и раньше. Не дергайся! – жестко сказал он, увидев мою реакцию. – Это будут только исключительные подонки, чьи руки по локоть в крови. Ты будешь получать их полную биографию. Совесть твоя будет спокойна. И пятьдесят тысяч долларов за выстрел.

– Ты всем киллерам биографии жертв выдаешь? – усмехнулся я.

– Нет, – спокойно ответил он. – Только тебе. И деньги такие – тоже только тебе.

– За что почет?

– За то, что ублюдки, о которых идет речь, ближе, чем на пятьсот метров, к себе не подпустят. А ты и с километра умеешь, я знаю.

– Я подумаю, – сказал я. Но он понял, что стрелять я больше не собираюсь. И сразу потерял ко мне всякий интерес.

– Считай, что это была шутка.

– Конечно, – согласился я.

– Но если захочешь пообщаться – звони. – Он передал мне свою визитку.

Его предприятие занималось, как следовало из названия, финансовым консультированием. А Алексей Анатольевич Щелчков работал главным специалистом. Я поблагодарил, взял визитку, и мы расстались.

Финансовым консультантом я не стану.

…Все эти вялотекущие воспоминания не мешали любоваться зимним подмосковным пейзажем, проплывавшим за окном моей потрепанной «девятки». Баклажанного цвета шестилетний «жигуль» был пожалован мне лично с барского плеча нашего шефа, Ефима Аркадьевича. Точнее, с плеча его жены Натальи, пересевшей на более современный автомобиль. Подарок, замаскированный под служебную необходимость, я получил за личное участие в малых неприятностях шефа. Но это мелочи.

Я люблю водить машину. Меня учили искусству экстремальной езды, но мне больше нравится ехать так, как сейчас, – не спеша, успевая налюбоваться прелестями природы. Обычно на это всегда не хватает времени.

Любоваться прелестями, правда, осталось недолго, минут десять-пятнадцать – уже начало смеркаться.

Заканчивалась моя первая самостоятельная командировка. Ведь я теперь больше не снайпер, а младший менеджер по продаже рекламного оборудования. Конкретнее – мобильных экспозиционных систем. Сегодня одну такую я ездил демонстрировать потенциальному клиенту в Ногинск. И похоже, почти продал, тьфу-тьфу. А совсем недавно я даже не слышал про них. О мобильных ракетных комплексах – слышал, мобильных силах быстрого развертывания – тоже. А вот мобильные экспозиционные системы – еще их называют выставочными – как-то прошли мимо меня. Теперь, слава богу (и Ивлиеву с шефом), этот вопиющий пробел в моих знаниях восполнен. И я уже знаю, что, например, вот эта штука на заднем сиденье, напоминающая кожух ручного гранатомета «Муха» (впрочем, только мне – большинству остальных, нормальных людей она напоминает студенческий тубус для чертежей), скрывает в себе набор планок и стержней, которые за три минуты превращаются в выставочный стенд «Клерк» размером 100 на 220 сантиметров. И это не предел: в багажнике лежит шведский «Нетворк», который раскрывается, как зонтик, и превращается в экспозиционную площадь с поверхностью около семи квадратных метров!

Венец же мобильной системы – несущая поверхность из баннерной ткани или ламинированной бумаги, на которой и нанесено собственно рекламное изображение. Рисуют по ней плоттеры, и я уже на глаз умею отличать не только триста точек на дюйм от шестисот, но и картинку, нанесенную электростатическим аппаратом, от изображения, созданного струйным плоттером.

Все это – действительно высокие технологии: «Нетворк» раскрывается по образу и подобию космических солнечных батарей и сделан из высококачественного алюминия. А «Клерк» собирают из кевларовых стержней, материала, хорошо знакомого мне по легким спецназовским бронежилетам. Один из любимых трюков Ефима, когда он демонстрирует «Клерк» потенциальному покупателю, заключается в том, что шеф кладет хрупкий на вид кевларовый стержень между двух стульев, а затем всем своим немалым телом на него наступает. И, как апофеоз, делает не слишком грациозный прыжок. Кевлар гнется, но его безумная прочность такова, что Ефим Аркадьевич абсолютно ничем не рискует.

Впрочем, за три месяца новой службы я уже успел заметить, что шеф занимается своей основной работой – добычей денег – мало и неохотно. Гораздо больше души он вкладывает в фотосъемку (у него большая коллекция аппаратов и объективов, и он действительно здорово снимает), тусовки, ухлестывание за рекламными красавицами и участие в сомнительных промоушн-акциях типа продвижения какого-то поэта с непонятными текстами, по словам шефа – абсолютно талантливыми. Кроме того, он еще пару раз в неделю преподает в вузе, что, может быть, оправдывает его затраты на бензин при поездках туда и обратно.

Основные тяготы коммерческой жизни выпадают на его закадычного дружка – главбуха Александра Ивановича. Он фактический директор «Беора» (так называется контора: по фамилиям учредителей – Ефим Береславский и Александр Орлов) и занимается всем: «строит» менеджеров, общается с налоговой инспекцией, ведает арендой и банком. Небольшой и, скажем так, плотно сбитый, он носится по фирме, как Карлсон, потерявший пропеллер. Главная же его задача заключается, похоже, в том, что время от времени он на правах старого друга говорит шефу: «Хорош выделываться, деньги на исходе». Тогда шеф напрягает свою немаленькую голову и выдает некую идею, которая позволяет квартал или более жить безбедно. Его личные способности и связи позволяют, например, за три часа, прямо на моих глазах, заработать десять тысяч американских баксов. Он из ничего, беседуя с заказчиком, разработал концепцию рекламной кампании, выплеснув с лету не только общие идеи, но и вполне законченные рекламные призывы-слоганы, отличные названия товарных марок – будущих брендов – и устные эскизы будущей печатной и видеопродукции.

Я пока не очень разбираюсь в большой рекламе, но даже мне понятно, что он в этом деле рубит серьезно. Что, впрочем, никак не мешает ему после пополнения фирменной казны снова заняться чем-нибудь безумным.

Вообще же эта фирма – скопище старых друганов: шеф, его секретарша Марина Ивановна (которую шеф откровенно побаивается), главбух, Ивлиев, начальник типографии Филиппыч (они имеют собственные офсетные машины), начальник отдела компьютерного дизайна Тригубов – короче, почти у всего руководства не такой уж маленькой фирмы общее прошлое и, похоже, они не прочь иметь общее будущее.

Итого – мне у них нравится. Ивлиев правильно определил тогда, что «фирмешкой рулят негнилые парни». Меня даже не слишком раздражает налет разгильдяйства и охламонства, так заметный в этом коммерческом предприятии. Единственное, чего я пока не понял, мое ли это дело. Но на данном этапе мне не очень приходится выбирать.

…Вот и все, солнышко скрылось. Морда «девятки» направлена почти точно на запад, но даже там, впереди, солнца больше не видно, только чуть посветлее, чем сзади. Вдобавок пошел большими хлопьями снег. На теплом стекле пушистые снежинки мгновенно превращались в талую воду. «Дворники» заелозили по стеклу, сгоняя в стороны неприглядные остатки бывших кристаллов.

Зато перед фарами закачалась и затанцевала настоящая снежная феерия. Такой ночной снегопад и уютное ощущение внутрисалонного тепла почему-то всегда напоминает мне Новый год. И не взрослый, с водкой и женщинами, а тот давно ушедший праздник, когда вечером никак не засыпалось, а заснуть надо было обязательно, потому что с утра под елкой, которую сегодня все вместе наряжали, обязательно окажется что-нибудь очень желанное. А еще были елки в Доме культуры, с Дедом Морозом, Снегурочкой и нарядными кульками новогодних подарков, конфеты из которых в те неизобильные времена были куда слаще сегодняшних.

…Я так размяк, что не заметил пьяного на обочине. Краем глаза лишь уловил движение. Он упал – как будто специально прыгнул – конкретно под мои колеса. Если бы не многолетняя дрессировка, я бы его раздавил. Урода спасли автоматизм, которого так долго и иногда жестоко добивались наши инструкторы, и прием, называемый управляемым заносом.

Я выскочил из машины просто взбешенный. Сердце колотилось, от мягких теплых воспоминаний не осталось и следа. Больше всего мне хотелось вмазать этому идиоту!

Я подбежал к оставшемуся позади телу, оно уже само медленно поднималось на ноги. «Метр семьдесят, телосложение худощавое, – машинально определил я. – Волосы светло-русые, длинные».

Это было уже слишком! Передо мной стояла девица лет двадцати, несмотря на ноябрьский холод – без верхней одежды, в белой трикотажной кофточке с кармашком и не очень длинной юбке.

– Ты что, совсем спятила? – с учетом обстановки максимально деликатно спросил я.

– Извините, – тихо ответила она.

– Что – «извините»? А если бы не успел? Ты бы за меня отсидела?

– Извините, – повторила она.

Я не был уверен, что все-таки не зацепил ее правым крылом, поэтому взял барышню за волосы и слегка откинул ей голову, чтобы лучше рассмотреть лицо. Она всхлипнула, но не сделала ни малейшей попытки вырваться из моих рук. Маленький фонарик всегда со мной, все, что хотел, я увидел. Лицо было без повреждений, не считая легкой ссадины на правой скуле, скорее всего – след соприкосновения с асфальтом.

– Откуда ты такая? – не зная, что сказать, спросил я.

– Из Ногинска.

Новые вопросы не придумывались.

– Я пойду? – спросила она.

– Куда?

– Не знаю.

Эта дура поставила меня в тупик. Оставить ее одну на шоссе, без пальто или куртки, я не мог. Взять с собой? А что дальше? Я не уверен, могу ли за себя-то отвечать. Полный тупик.

Почему-то вспомнился рассказ Марины Ивановны о том, как шеф купил лошадь. Марина Ивановна, учившаяся с шефом на одном курсе и даже бывшая когда-то старостой его группы, мне с самого начала благоволила – может, потому, что на фирму меня привел Ивлиев, которого она уважала, – и иногда жаловалась на свою тяжелую судьбу. В частности, как сложно ей оберегать фирму от дурацких поступков ее руководителя.

Шеф встретил лошадь на пути из Владимира в Москву. Он ехал на «Ауди», а она – на грузовике. Он – с рекламного семинара на очередную тусовку, она – с конефермы на бойню. По возрасту. Они встретились, посмотрели друг другу в глаза, и остаток дня шеф потратил на то, чтобы выкупить эту лошадь, довезти ее до столицы и устроить в измайловскую конюшню. Обошлась старушка недешево, кататься на ней нельзя по причине ветхости, но я почему-то в этом вопросе больше сочувствовал шефу, чем Марине Ивановне. Бывает иногда так, что вдруг пробьет: не только лошадь – слона купишь. Просто делаешь не то, что надо, а то, без чего нельзя.

Я уже понял, что передо мной стояла моя личная Лошадь – бросить ее на дороге было выше моих сил.

– Садись в машину, – сказал я.

– Нет, – мотнула она головой.

Я вдруг сообразил, что она меня боится. Даже смешно стало. Под колеса – можно, а с незнакомым парнем в машину – нет.

– Ты меня не возбуждаешь, – честно, хотя и грубовато признался я. – Можешь быть спокойна. Довезу до города, пойдешь куда захочешь.

Она открыла заднюю дверцу и, как птичка, пристроилась в уголке.

Я включил печку на полную мощность, и мы поехали дальше. Время от времени я бросал на нее взгляд в зеркальце: она, похоже, согрелась и заснула.

Въехав в город, тормознул у первой же станции метрополитена.

– Просыпайся, красавица!

Девица дрыхла без задних ног.

– Просыпайся! – Я был серьезно намерен высадить ее у метро, там хоть не замерзнет насмерть. Пусть ею милиция занимается. Или бюро находок.

Дама не отвечала. Я присмотрелся попристальнее. Она не шевелилась. Господи! У меня аж волосы встали дыбом! Я бросился к задней дверце, открыл ее снаружи, и она кулем – точнее, кулечком – выпала прямо мне в руки. Живая! Но горячая до такой степени, что спичку не приложишь – вспыхнет! И дыхание лихорадочное.

Вот же напасть на мою голову! Я быстро развернулся и повез ее к себе.

3. Береславский

Москва

Рекламный фестиваль – это меньше всего соревнование. Да, конечно, на суд многочисленных жюри (как правило, для каждой номинации – свой состав) выставлены сотни видео– и радиороликов, образцов печатной и наружной рекламы, но прежде всего фестиваль – это праздник для самих рекламистов и их самая большая в году тусовка.

Ефим целый час пробивался через заснеженную Москву на Красную Пресню. Очередной неожиданный для дорожников снегопад сделал поездку нескучной, и к Центру международной торговли, где проходило мероприятие, он прикатил слегка взвинченный. Но предвкушение хорошего вечера быстро поменяло его настроение. Береславский с удовольствием въехал внутрь ограды, припарковавшись прямо рядом со статуей одноногого Меркурия:[1] года три-четыре назад он не мог себе этого позволить и оставлял машину далеко в переулках, потому что парковку поближе ко входу найти было непросто. Теперь же, несмотря на то что «Беор» пока так и не стал финансовым монстром, десятка баксов за стоянку находилась всегда.

У подъезда уже начинали кучковаться авто отечественных представителей рекламного рынка. Неплохие, прямо скажем, авто: вон новый «Лексус» парня, специализирующегося на паблик рилейшнз и фандрайзинге[2] (несколько лет назад – подающий надежды архитектор, с большим количеством мозгов, но вовсе без денег), вон «Сааб» талантливого копирайтера, чьи рекламные истории – редкий случай! – с удовольствием смотрела вся страна (МГУ – КВН – реклама: типичный путь отечественного рекламиста первого призыва), вон «Ауди-А8» совсем молодого парня, сделавшего себя и свое предприятие буквально за три года. А также большое количество «Мерседесов», «Тойот», «Субару» и прочих представителей вызывающих уважение четырехколесных. Отдельной песней стоял «Порше» одного из зачинателей рекламного бизнеса.

Ефим приткнул сбоку свою немолодую «Ауди-100». Машину вообще-то можно было бы и сменить, но, во-первых, Береславский сильно привыкал к вещам и, хоть считал это признаком приближающейся старости, менять привычек не собирался. Во-вторых, это все-таки была необычная машиненка, и четырехлитровый движок с турбиной, занимавшие весь подкапотный объем, заслуживали почтения. И наконец, в-третьих, именно эта тачка дважды спасала ему жизнь, когда года полтора назад они с Сашкой Орловым попали в нелепую, но от этого не менее жуткую историю.

Тогда на квартиру Орлова по недоразумению было совершено нападение. Нападавшим, конечно, абсолютно не нужны были ни Орлов, ни «Беор», они просто ошиблись этажом. Но, к несчастью, в тот момент они искренне считали, что бухгалтер скромного рекламного агентства хранит чрезвычайно опасные документы, способные взорвать политическую обстановку в стране. Таким образом, маленькому «Беору» пришлось столкнуться с противником из совершенно иной весовой категории. Тут бы ему и пропасть, если бы не ряд обстоятельств: личное мужество Орлова, бесчисленные связи Береславского, профессиональные навыки Ивлиева, а самое главное – удачное стечение обстоятельств. Проще говоря – везение.

После таких дел даже к железяке на колесах относишься как к живой. Ефим аккуратно закрыл машину, проверил, что центральный замок сработал, и пошел ко входу.

Внутри – знакомые все лица. Ефим сразу повеселел: к подавляющему большинству из них он относился тепло. А к некоторым, которые в платьях, даже очень тепло. Его тоже многие узнавали, перебрасывались с ним парой фраз или просто приветливо кивали.

Все это броуновское движение концентрировалось вокруг вывешенных на подсвеченных стендах работ, принявших участие в конкурсе печатной рекламы. Береславский внимательно их осмотрел. Особо выдающегося в этом году не было, но общий уровень, безусловно, вырос. Ефим вздохнул: профессионализация любой творческой деятельности непременно ведет к вымыванию как необученных «двоечников», так и самобытных талантов, которые, будучи «ограненными», в отличие от алмаза вряд ли засверкают. Тот же Пиросмани, получи он добротное художественное образование, небось застеснялся бы своих рискованных картин и забацал что-нибудь гораздо более профессиональное. И менее интересное. По непонятной кутерьме ассоциаций Береславскому вспомнились творения еще одного «рядового необученного» художественного фронта – старика Руссо, который в свободное от таможенной службы время создал свой совершенно фантастический (и в то же время безумно визуально реальный) мир. По привычке все доводить до конца Ефим сформулировал глобально: талант – это либо невежественный самородок, либо, что ценнее, хорошо обученный профессионал, сумевший сознательно отринуть все, чему его так долго учили.

– Ну и как тебе это дерьмо? – поинтересовался подошедший высокий молодой человек в сверкающих маленьких очечках.

– Виталик, я только пришел, еще не разобрался, – деликатно ответил Ефим. А то ляпнешь, а окажется, что половина работ – Виталика.

– Кое-что, конечно, есть, – сбавил накал критик. – Но каждый год – хуже и хуже.

– Просто взрослее и взрослее, – внес коррективу Ефим.

Два человека – не один человек. В свободно снующей толпе даже такая группка становится своеобразным центром кристаллизации, и к ним стали причаливать знакомые, благо таковых было половина зала.

– Блестящая экспозиция! – воскликнула восторженная девушка в красном облегающем платье, не вполне удачно косившая под школьницу-старшеклассницу. – Есть из чего выбрать. Очень много отличных работ. – Ефим понимал ее восторг: она получила призы в двух номинациях. Хотя жюри еще не объявило своего решения, кое-какие новости уже просочились.

– Отличных от чего? – задумчиво спросил еще один подошедший, рекламный обозреватель крупной коммерческой газеты. – От победителей «Эпики» и «Каннских львов»?[3] Да еще такое обилие перепетого материала.

Восторженная девушка, которую не раз обвиняли в скрытом плагиате, обиделась и ушла. Ефим с чувством глубокого удовлетворения посмотрел вслед ее обтянутым тесным платьем правильным формам. По его глубокому убеждению, девушка с такими формами может позволить себе все: и неудачный дизайн, и плагиат, и даже проповедование банальных истин. В конце концов, деньги за рекламу, которую она делает, ей платит не Ефим, а ее заказчики.

– Хорошо, что мы не стали здесь выставляться, – вступила в беседу симпатичная дама предбальзаковского возраста, подошедшая с двумя преданно глядящими на нее пажами. – Наши креаторы этот уровень уже проехали.

Ефим знал, что рекламное агентство, которым руководила дама, переживает не лучшие времена, и, скорее всего, у них просто не было свободных денег на «входной билет». Но он ей симпатизировал и потому поддержал:

– Вы всегда такие активные, что годик можно и пропустить.

Дама улыбнулась и прошествовала дальше, а Береславского поймал новый персонаж:

– Как здорово, что я тебя нашел! Мобильник твой не отвечает!

– Я его постоянно забываю заряжать, – честно объяснил Ефим. С директором небольшой, но очень современной типографии Ольховским он был знаком уже много лет.

– У тебя машины свободны? – спросил тот, слегка отдышавшись.

– С чего это ты заинтересовался моими машинами? – улыбнулся Береславский. Его старые офсетные прессы в основном работали на внутренние задачи «Беора» и уж точно не могли соревноваться с новыми быстроходными машинами Ольховского.

– Менеджер мой новый прокололся, – объяснил он Береславскому. – Взял заказ на три тысячи тринадцатилистных календарей.

– Ну и что? – не понял Ефим. – Нормальный тираж. Даже для твоих машин.

– Да, календарные блоки одинаковые. А первый лист – индивидуальный.

– Три тысячи – по одному экземпляру? – присвистнул Ефим.

– В том-то и дело! – опечалился Ольховский. – Календари – подарочные. Портрет и фамилия получателя – на первом листе. И клиент теперь уверяет, что моего менеджера предупреждал. Я и сам так думаю. Им лишь бы заказ схватить, деньги-то идут от заказа.

– А какой формат-то?

– А3, – обрадовался Ольховский. – Как раз для твоей «цифры».

У «Беора» действительно имелась малая цифровая печатная машина, для которой тираж в отличие от офсета не играл столь серьезной роли. Дело в том, что для офсетной печати нужны еще и допечатные технологии: создание фотоформ и печатных форм. Во время печати расходуется уже только бумага и краска. На больших тиражах стоимость форм размывается. А вот печать одного экземпляра может оказаться просто золотой. На цифровой же машине традиционные формы не готовились, поэтому себестоимость печати крошечных тиражей могла быть во много раз ниже.

– Может, лучше деньги заказчику вернуть? – предложил Береславский.

– Пытался. Не берет. Ему позарез нужны календари, а время ушло.

– Ну и чего ты хочешь? – уныло спросил Ефим, уже прекрасно понимая, чего хочет Ольховский. Он хочет загрузить машину «Беора» и наверняка не хочет платить цену, похожую на рыночную. При скорости печати шесть листов А3 в минуту это удовольствие растянется на полторы смены. А с учетом того, что каждую следующую страницу в цифровую машину придется вводить заново, всю неделю она будет отрабатывать только грехи менеджера Ольховского.

– Короче, мне нужно напечатать у тебя первую страницу. Срочно, – поставил точки над i Ольховский.

– Гад ты, Ольховский, – грустно сказал Ефим. – Машину мне на неделю выбьешь. И не заплатишь толком наверняка. – Экономность Ольховского была широко известна.

Отказать же ему тоже не было никакой возможности: они не раз выручали друг друга в критические моменты. И когда в позапрошлом году, вытаскивая Сашку из тюрьмы, Ефим придумал выдвинуть его на выборы, именно Ольховский бесплатно откатал ему миллион краскопрогонов, правда, на Ефимовой бумаге. Плакаты с Сашкиной мордой усеяли тогда всю столицу.

– Сделаешь или нет? – спросил Ольховский.

– Можно подумать, у меня есть выбор, – огрызнулся Ефим.

– Ладно, Фима, скажу тебе одну вещь, – тоном волшебника произнес тот.

– Ну, что еще?

– Заказчик мне доплатил. И я тебе заплачу по рынку с нашей обычной скидкой.

– Это меняет дело, – обрадовался Береславский.

– Так, может, откажешься, жмот? – уколол Ольховский. – Месяц работы…

– Иди-ка ты… – послал его по обычному в таких случаях маршруту Ефим. – Тоже мне, бессребреник нашелся.

– Значит, договорились, – усмехнулся тоже довольный Ольховский.

А тем временем тусовка продолжалась. И не нужно быть слишком внимательным, чтобы понять, что даже внешне она сильно отличается, скажем, от ежегодной конференции врачей-стоматологов или, более того, банкиров. Новичка удивило бы обилие косичек и серег в ушах, ставших прямо-таки фирменным стилем многих рекламных креаторов. И ни в жизнь не догадается непосвященный, что во-он тот хохочущий парень в футболке на голое тело и смешной шапочке по брови вовсе не панк, а хозяин крупного рекламного агентства. А тот товарищ в маленьком кафе в углу зала, довольно удачно изображающий из себя сильно пьяного и даже в доказательство того стучащий обстриженной головой по кафешному столику, – и вовсе талантливый дизайнер, известный не только в рекламе и не только в России.

Мимо важно прошествовал президент фестиваля, на ходу солидно беседуя с красивой молодой дамой.

– Сейчас трубку достанет, – ехидно прошелестел стоявший рядом с Ефимом знакомый рекламист из Сибири.

Президент послушно достал дорогую трубку, покрутил ее в руках.

– Пора курить, – сказал рекламист из Сибири.

Как будто услышав его шепот, президент достал роскошную зажигалку и медленно раскурил трубку, обогатив атмосферу зала сладковатым запахом хорошего табака.

– Все на публику, – заявил сибирский правдоискатель. – Всю жизнь – в кадре.

– А зачем у тебя сережка в ноздре? – спросил Ефим. – Сморкаться не мешает?

– Ну… – смутился бесстрашный сибиряк. – Это мой имидж.

– А это – его, – объяснил смущенному парню Береславский.

Он и в самом деле любил этот мир вместе с большинством его обитателей. Может быть, за типичную для этой публики оригинальность? («Кстати, звучит, – про себя отметил Ефим, – типичная оригинальность».) А может, за любовь не только к деньгам. Один в свободное от рекламы время занимается проблемой доставки айсбергов в засушливые районы мира. Другой, жесткий и умеющий рисковать, бескорыстно собирает деньги на детский кинофестиваль. А вон та роскошная дама – действительно хороший поэт, ее даже поэтессой как-то неприлично называть. Причем весь этот нескучный бедлам умудряется оставаться бизнесом, зачастую – серьезным, взрослым.

Ефим долго думал о природе этого феномена и пришел к простому выводу. Все дело в том, что этот бизнес насквозь пропитан творчеством – без него он просто невозможен. Отсюда – чуть побольше эмоций, чем в любом другом деле, чуть побольше ехидства и вздорности. Столько же – благородства и низости. Но – гораздо веселей. И уж точно – никогда не скучно. Потому что – творчество. Недаром в этом бизнесе в отличие от многих других его участники друг в друга практически не стреляют.

– Ефим, привет! – раздалось за спиной.

Береславский обернулся. Павел Никишин, хозяин самого дорогого «Мерседеса» (слегка оттюнингованного фирмой «Брабус» и оттого ставшего на четверть быстроходнее и вдвое дороже), припаркованного перед самым входом, дружелюбно смотрел на Ефима.

– Привет. – Ефим пожал ему руку. Они не были в дружеских отношениях, но всегда неплохо общались.

– Знакомься – крупные уральские промышленники.

– Средние, Павел, средние. Уж мы-то крупных знаем, – поправил первый, большой, одетый в джинсы и свитер (правда, в очень дорогие джинсы и свитер – будучи сам равнодушным к тряпкам, Ефим уже давно научился разбираться в таких вещах), и представился: – Глинский Николай Мефодьевич.

– Кузьмин Виктор Геннадьевич, – протянул руку второй, седоватый, суше и пониже первого, в строгом деловом костюме. Его смуглое лицо, образно говоря, добротой не лучилось.

– Ефим Береславский, директор небольшого рекламного агентства.

– Ладно скромничать, – засмеялся Никишин. – Кое-что умеешь. И имеешь.

– А вы, случайно, не родственник Мефодия Ивановича Глинского? – спросил Ефим у высокого уральца.

– Вы знаете моего отца? – искренне удивился тот.

– Не лично, конечно, – тоже удивился и обрадовался Береславский. – Я просто читал его книги. – Ефим некоторое время назад непонятно почему увлекся взаимоотношениями религий на территории России, а отец Глинского-младшего в этих вопросах был весьма авторитетным экспертом, хотя и не слишком либеральным. Его книги, изданные сыном малыми тиражами уже после смерти автора, проповедовали необходимость отпора натиску ислама. Они изобиловали многочисленными примерами исламской территориальной и демографической экспансии и призывали объединяться всех россиян для противодействия этому явлению.

Сам Береславский, как человек абсолютно либеральных взглядов, был жестко против деления людей на расы, нации и прочие сегменты, сегрегированные по воле людей, а не по божьему замыслу. Но конфликты-то происходили реальные, и люди в них умирали тоже реально, поэтому Ефиму было интересно поразмышлять на эту тему.

В самом деле творилось что-то непонятное: скажем, в Болгарию христианство пришло раньше ислама. Затем под влиянием турецкой оккупации часть болгар приняла ислам и через сотни лет стала жертвой притеснений со стороны своих кровных (но не духовных!) соотечественников. Впрочем, чтобы резать друг друга по идейным убеждениям, вовсе не обязательно быть христианами и мусульманами. Прекрасно убивали друг друга и христиане – католики и протестанты, – и мусульмане – шииты и сунниты (а ныне еще и ваххабиты). Дошло до того, что друг друга по идеологическим соображениям начали убивать иудеи: религиозный еврей, недовольный политикой правительства, убил израильского лидера Ицхака Рабина.

Прочитав два десятка книг, Ефим так ничего нового и не принял, оставшись при своем первоначальном печальном убеждении: все люди – братья. И когда один из братьев прижмет второго, то второй его с удовольствием замочит, если, конечно, первый не успеет сделать это раньше.

– Вас заинтересовали книги отца? – удивился Глинский.

– Да. Очень. Он отличный публицист. Правда, не могу сказать, что разделяю его взгляды, – даже с некоторым огорчением сказал Береславский.

– Я тоже, – неожиданно для Ефима проговорил уралец.

– А зачем же книги издавали?

– Сделал то, чего не смог отец, – довольно сухо ответил Глинский (Никишин сразу насторожился: крупного клиента расстраивать нельзя). – Каждый должен иметь право высказаться.

– Боюсь, эти высказывания могут иметь вполне физическую реализацию, – упрямо продолжил Ефим.

– Может, вы и правы. Знаете, как умер отец? – неожиданно спросил он.

– Где – знаю. В предисловии написано. Как – нет.

– Ирония судьбы. Он умер в тюрьме. На руках у двоих товарищей по несчастью. Они сидели вместе с ним полтора года. Трогательно за ним ухаживали.

– А что в этом иронического?

– Они отбывали наказание по той же статье – антисоветская деятельность. Только отец призывал к отпору исламу, а они – к образованию независимого исламского государства на территории СССР. Сейчас оба живы и являются фактическими теоретиками исламской экспансии.

– Это мне как раз понятно. Когда человек общается с человеком – это человеческие отношения. А когда представитель неважно чего общается с представителем чего-то другого, отличного от первого, – это война в Чечне, на Балканах, геноцид и прочие прелести. Я даже решение нашел.

– Да ну?

– Правда, печальное: поскольку мирно и по-человечески могут жить только представители мира неорганизованных одиночек, нужно разрушить все объединяющие людей системы. Хотя непонятно, в состоянии ли такой мир существовать.

– Слушайте, друзья, – вступил Никишин. – Вы говорите о чем-то своем, а мы явно не в теме. Давайте лучше о рекламе. Мы же к тебе, Ефим, не зря подошли.

– Чем могу помочь столь крутому рекламному агентству?

– С рекламой и пиаром мы справимся сами. У нас для тебя другая задача, если возьмешься.

В беседу вступил Глинский:

– Все очень просто. Мы управляем металлургическим предприятием с почти двухсотлетней историей. Завод не очень большой, по современным меркам, но и совсем не маленький. Скоро, кстати, юбилей.

Мы хотели бы иметь ряд материалов – вовсе не рекламных, но таких, чтобы молодежи больше хотелось идти к нам работать, инвесторам – вкладывать в нас деньги, государственным чиновникам если не помогать, то по крайней мере не слишком давить. Короче, нужны материалы с душой. Будут ли это сценарии фильмов, книга, брошюры – или все, взятое вместе, – принципиального значения не имеет. Начинать нужно уже через пару месяцев, после новогодних праздников.

– Короче, пойди туда, не знаю куда, и принеси то, не знаю что, – подвел итог Ефим.

– Примерно так, – согласился Глинский. – Хотя, по-моему, идею вы уже уловили.

– Берешься? – спросил Никишин.

– Бюджет? – коротко спросил Береславский.

– Вот и вся философия! – заржал Никишин.

– Неограниченный, – сказал Глинский.

– В разумных пределах, – добавил все время молчавший Кузьмин.

– Я согласен, – сказал Ефим и, сделав постное лицо, добавил: – Ведь это мой долг!

Все засмеялись.

Домой Ефим уезжал в четвертом часу утра, после церемонии награждения и довольно-таки изнурительного банкета. Ему чертовски хотелось спать, и он с откровенным сожалением отклонил более чем привлекательное предложение одной милой журналистки подвезти ее к ней домой. Совесть при этом не грызла, так как он точно знал, что с десяток более молодых и менее уставших рекламистов с удовольствием подвезут девчонку и ей не придется ждать первого поезда метро.


Стараясь не разбудить Наталью с Лариской, тихонько открыл дверь и снял пальто.

– Устал? – спросила мгновенно проснувшаяся Наташа.

– Очень, – честно ответил Береславский.

– Молодые вообще извести могут, – посочувствовала она ему.

– Какие молодые? – чуть не взвыл Ефим. – Я всю ночь крутился на фестивале, нашел два крупных заказа для «Беора», а ты – молодые…

– Ну ладно, прощен. – Наталья каким-то шестым чувством всегда знала, когда он действительно вкалывал, а когда его усталость была подозрительной. Правда, и в этом случае действовала замечательная истина: «не пойман – не вор».

Наталья вздохнула. Верно говорят, что старого кобеля не отмоешь добела. Впрочем, она знала, на что шла. И сейчас нисколько не жалеет ни о том дне, когда впервые встретила Ефима и, чего уж там скрывать, охмурила его, ни о том относительно недавнем дне, когда он перенес вещи из своей квартиры в ее шкаф, добровольно закрыв затянувшийся холостяцкий период своей жизни.


– Ефим, ты уже спишь? – Она погладила его по рано полысевшей голове.

Сломленный усталостью Ефим слегка всхрапнул, убедительно доказав Наталье, что честно заснул, а вовсе не увиливает от исполнения супружеского долга. «Куда что девается?» – грустно подумала она. Раньше им долго не удавалось заснуть в одной постели. Впрочем, есть люди, с которыми даже стариться приятно. И потом – она так долго его добивалась!

Наталья легла под бочок, точнее, под мощный бок любимого и тоже быстро заснула.

4. Велегуров

Москва

Я остановил «девятку» у подъезда, и мы пошли в квартиру. Точнее, пошел я, а она, съежившись, лежала у меня на руках, какая-то маленькая, несмотря на свои метр семьдесят, и очень жалкая. Даже через одежду чувствовался сильный жар, хотя, конечно, одежды на ней было не слишком много.

Как назло, на лестнице попалась тетя Даша. Она спускалась с зеленой хозяйственной сумкой в руке. Я помнил эту сумку почти столько же, сколько себя.

– Кого ты в дом тащишь? – с врожденной деликатностью спросила она. – Видели бы твои родители! – Тетя Даша испокон веков жила в нашем подъезде и когда-то сидела со мной нянькой – мама и папа вечно были заняты на работе. Может, поэтому она и теперь искренне считала, что, за неимением старших, я нуждаюсь в жестком педагогическом воздействии. Впрочем, я обычно не возражаю, потому что она и в самом деле была близка с моими родителями. А еще потому, что она из совсем немногих на этом свете, кому я действительно небезразличен.

Не знаю, чего мне пришло в голову – просто надо было ответить быстро и решительно, иначе дискуссию не остановить:

– Теть Даш, это моя невеста. Она здорово простыла.

Тетя Даша мгновенно поставила сумку на пол, потрогала лоб девчонки рукой.

– О господи! – ужаснулась она. – Под сорок! – И тут мне досталось по полной программе: – Ну, она-то – дитя. А ты ж старый балбес! Кто в такое время без пальто ходит? А платье покороче не мог ей спроворить? Невесту и так бы разглядел, а чужим нечего показывать!

Закончив традиционным «Видели бы твои родители!», тетя Даша по моей просьбе засобиралась в аптеку, но тут же смущенно остановилась. Я вовремя сообразил, что названные мной новые лекарства стоят изрядную часть ее пенсии. Оперев потяжелевшее тело чертовой девчонки на перила, я залез в карман и достал тысячную бумажку. Тетя Даша взяла деньги и тяжело потопала вниз. А я – наверх, лифта у нас отродясь не было.

В квартире нас встретил мой доберман Катя. Первое мое «послевоенное» приобретение. Я купил его в переходе у «Арбатской», не знаю почему. Военный психолог М.Л. Ходецкий, узнав о моем приобретении, обрадовался и сказал, что я инстинктивно устанавливаю «якоря», и это хорошо. Я и сам знал, что это хорошо, потому что внезапно возникшее желание купить эту маленькую веселую рожу, торчащую из сумки, и потом о ней заботиться было первым нормальным желанием за довольно долгое время. До этого я все больше желал еще пару раз выстрелить в гнусную толстую рожу террориста. А лучше – резать ее ножом. Или просто рвать руками. У меня и сейчас круги встают перед глазами, когда вспоминаю.

Я встряхнул головой, чтобы сбросить наваждение. Если не остановиться вовремя, то опять стану во всех деталях убивать мальчонку, а после не смогу прийти в себя несколько дней.

Но сейчас вроде обошлось. Да и тяжело думать о чем-то, когда у тебя на руках полцентнера живого веса, с которым к тому же совершенно непонятно что делать.

Катя подскочил к нам, лизнул мне руку, а потом подпрыгнул и облизал лицо девчонки. Та открыла глаза и вскрикнула.

– Не бойся, – успокоил я. – Катя не кусается.

И в очередной раз наврал, потому что Катя, несмотря на свой нежный возраст, кусался как раз отчаянно. И не слишком любил людей, чем сильно походил на своего хозяина. Меня сразу поразило, что он бросился лизаться к незнакомой девице.

А моя полуживая дама вдруг опустила руку и погладила Катю по голове. Я инстинктивно отдернул свою ношу, так как знал, что будет дальше: Катя в таких случаях совершенно не по-детски вцепляется зубами в руку. Я уже бинтовал однажды тетю Дашу, выслушивая все, что она считала нужным сообщить о Кате, породе доберман в частности и собаках вообще. Слава богу, зубы пока щенячьи, иначе домашним бинтованием не обойтись – пришлось бы швы накладывать.

Но Катя и сейчас меня поразил: он встал на задние лапы и еще раз лизнул ее в лицо. Девочка даже улыбнулась. Может, это и к лучшему: поначалу моя гостья явно меня боялась. А так Катерин слегка разрядил обстановку.

– Катерин, на место! – скомандовал я. Катя неохотно пошел на свой коврик.

– Почему – Катерин? – вдруг хрипловато спросила девчонка. Я обрадовался: похоже, задача отвлечения действительно выполняется.

– Мне его продали как девочку, – честно рассказал я. – Не хотелось кобеля, бегать потом за ними приходится, когда чего-нибудь учуют. Вот и получился Катерин.

Я помню, как хохотал Ефим, когда случайно разглядел на пузе сучки Катерины никак не соответствующий ее полу предмет. Он и пролил свет на половую принадлежность моего приобретения. А мне и в голову не пришло. Я сказал продавцу, что мне нужна только сучка, он ответил, что у него сучка и есть. Это уже потом, вспомнив его алчущие глаза и еще более красноречивый, правильного цвета нос, я сообразил, что даже если бы мне захотелось прикупить динозавра, у него бы в сумке оказался динозавр.

Я переложил вновь обмякшую девицу на кушетку. Расстегнув верхние пуговки кофты, отодвинул ее руку и засунул под мышку электронный градусник так, чтобы были видны циферки на жидкокристаллическом дисплее. Они стремительно менялись, и когда добежали до 39,7, я вынул градусник, даже не дождавшись характерного пиканья, которым прибор сообщает об окончании измерений.

– Девочка, очнись! – Я потряс ее за плечо. Она не отвечала. Я похлопал ее по щекам: – Открой глаза, быстро!

Она что-то пробурчала в ответ, но глаза полностью так и не открыла. Ситуация становилась неуправляемой. Что делать? Вызывать «Скорую» по понятным причинам не хотелось. Что я им скажу? Судорожно начал вспоминать, что нам в таких случаях советовал делать меланхоличный майор Жевелко, учивший нас, желторотых, искусству выживания. Вот у него-то были рецепты на все случаи жизни. Поговаривали, что свою «методичку» он проверял на себе, питаясь месяц одними лягушками и дождевыми червями. А те, кто не смог сдать ему зачеты с первого раза, утверждали, что Жевелко и в городе не меняет своего рациона.

Собравшись с мыслями, я сбегал на кухню, достал из холодильника кристалловскую «Гжелку», а из шкафа – мягкую, еще не распечатанную банную губку.

Вернулся в комнату, подвинул стул к кушетке, сел рядом и собрался с духом. Она лежала на спине, дышала прерывисто и тяжело. Глаза закрыты. И без того короткая юбка из кожзаменителя задралась, открыв белые бедра. Из расстегнутой кофточки частично виднелась красивой формы грудь. И то и другое не вызывало у меня ни малейших сексуальных ощущений по элементарной причине: я сильно испугался. Пожалуй, даже очень сильно. И чем дальше, тем мне становилось страшнее. Если она вдруг умрет, это станет бедой, которую я уже не перенесу. Все вдруг смешалось в моей уставшей от жизни голове, и эта сумасбродная девица показалось мне частью моей судьбы. Может быть, главной частью.

Из ступора меня вывело Катино поскуливание.

– Катерин, спокойно, – стряхнув оцепенение, сказал я. – Нечего раньше времени хоронить девицу. Лучше заняться ее лечением.

Призвав на помощь всевышнего и майора Жевелко, я негнущимися пальцами расстегнул до конца пуговки белой кофты, потом «молнию» на боку черной юбки. Полы кофточки откинул в стороны, вытащив из рукавов безвольные горячие руки, а юбку просто стащил через ноги. С колготками мучиться не пришлось, потому что сумасшедшая девчонка была без колготок. Если верить майору Жевелко, надо было бы снять и трусики, но что-то я неожиданно засмущался, ограничившись лифчиком.

Теперь девчонка лежала почти голая и еще менее сексуальная, чем пять минут назад. Ничего, кроме жалости, она у меня не вызывала. Но жалости острой, пронизывающей.

– Зайчик ты мой, – неожиданно сказал я и потрясенно покачал головой. Подобных слов я не произносил лет двадцать пять, с раннего детства.

Но – сантиментов достаточно: я открыл бутылку, налил водку в пиалу, добавил чайную ложку столового уксуса и окунул в пиалку губку. Слегка отжав, я стал протирать раствором тело девчонки.

Начал с лица, осторожно промокнул горящие щеки, потом лоб, дальше шею, плечи, грудь. Руки оставил на потом. Когда, пройдя до пяток, вернулся к рукам, почувствовал, что бешеного жара уже нет. Резко увеличенная теплоотдача сработала, и температура немного упала. Это, конечно, не лечение в полном смысле слова, но мне сейчас нужно было вытащить ее из критического состояния.

Наконец она очнулась – и я никак не ожидал от нее такой прыти!

– Не трогай меня! – закричала она, судорожно пытаясь одновременно и от моей руки с губкой отбиться, и прикрыться краем простынки. Я пытался объяснить ей, что вовсе не трогаю ее, но она как будто совсем спятила. Мне даже пришлось применить силу: я просто прибинтовал ей руки к туловищу второй простыней.

– И не вздумай орать, – предупредил я ее. – Иначе придется заткнуть рот. – Может, и жестоко получилось, но что я объясню милиции, если ее вызовут бдительные соседи? Стенки-то в «хрущевках» тонкие!

Она, почувствовав свою физическую беспомощность, вдруг жалобно и как-то по-ребячьи заплакала. Рядом в унисон заскулил Катерин.

– Ребята, кончайте! – заорал я на обоих.

Катерин заткнулся, а девчонка продолжала всхлипывать.

– Не реви, – сказал я ей. – Ты же видишь, я тебе ничего плохого не сделал. Будет полегче, уйдешь, когда сочтешь нужным. Хочешь, позвоним твоим родителям?

– Нет, – вдруг ответила она. – Не надо звонить.

– Хорошо, не буду, – согласился я. Пусть успокоится, а там видно будет.

Катерин подошел к краю кровати, снова начал лизать ей щеку. Я не препятствовал, поскольку девчонка явно успокаивалась. Но когда я попытался повторить процедуру, она снова стала яростно сопротивляться, правда, уже молча.

– Все, хорош, – разозлился я и вставил ей под мышку термометр. Тридцать восемь и шесть – не слишком хорошая температура, но совсем не то, что было. – Короче, говори, куда тебя отвезти, и там болей в свое удовольствие.

Девчонка молчала.

В этот момент в дверь позвонили.

Я открыл тете Даше, и она вошла, стремительно, как и четверть века назад, неся свое грузное тело.

– Что, деточка, заморозил тебя этот охламон? – спросила она у девчонки. Та молчала.

Тетя Даша, не обращая на это внимание – она всегда была самодостаточной женщиной, – села на стул рядом с кушеткой, легким движением руки согнав с него меня.

– И собаку убери, – заодно приказала она, – развели здесь псарню!

Катерин сразу зарычал, и я от греха подальше ушел с ним во вторую комнату.

Когда минут через двадцать я был вызван в «палату», девчонка уже спала, а тетя Даша, еще раз объяснив мне мое место в этой жизни, дала указания по дальнейшему приему лекарств, после чего удалилась.

Я остался сидеть на стуле, обдумывая житье. Такое ощущение, что от меня ничего и не зависело. Бандиты угоняют автобусы, я, абсолютный солдат, оказываюсь вне армии, падают под колеса безумные девчонки. Что к чему?

Катерин подошел сбоку и толкнул меня носом под локоть. Я согласился и пару раз погладил его по длинному узкому лбу. Катерин от этого просто тащился, и, когда я убрал руку, он снова начал меня толкать, требуя продолжения банкета.

– Уймись, – с легкой угрозой сказал я зверю. Катерин обиженно отошел и, покрутившись на месте, угнездился на полу.

И тут яростно затрезвонил телефон. Я схватил трубку, испугавшись, что проснется девчонка. Но она, видно умаявшись от жара, к счастью, не проснулась.

– Серега, привет! – узнал я голос шефа.

– Здравствуйте, Ефим Аркадьевич!

– Я сейчас на рекламном фестивале и через некоторое время буду не вполне трезв. Ты не смог бы за мной заехать?

Черт возьми, неприятная ситуация. У меня хороший шеф, в нерабочее время он грузит меня не часто, и, кроме того, я катаюсь на его машине. Но как сейчас уехать от этой длинноногой курицы?

– Ефим Аркадьевич, извини ради бога, но сегодня никак не могу. Может, позвонить Володе? – У нас на фирме есть еще Володька, настоящий водитель.

– Не можешь, значит, не можешь, – слегка раздраженно сказал шеф. – Решу эту проблему сам.

Мне стало сильно неловко. Человек я вполне адекватный и прекрасно понимаю, что для меня сделали Ивлиев и шеф. Но ведь действительно не могу сейчас уехать! Я так и сказал:

– Простите меня, но я действительно не могу уехать. У меня тут невеста на кушетке лежит с температурой под сорок. А кроме меня – только Катерин.

– Невеста? – оживился шеф. Они с Ивлиевым мне всегда настойчиво рекомендовали жениться. Да и психолог Ходецкий М.Л. придерживался того же мнения.

– Да, невеста, – закусил я удила: врать так врать.

– Невеста – это хорошо, – уже без обиды подытожил шеф. – А звать-то ее как?

– Не знаю, – после секундной паузы честно ответил я.

Шеф озадаченно хмыкнул, вежливо попрощался и положил трубку.

5. Глинский

Озеро Дальнее, Урал

Все напоминало давно ушедшие советские времена, но – странно – эти ассоциации не были неприятны Глинскому, вроде бы не имевшему никаких оснований упомянутую советскую власть любить. Реяли на морозце разноцветные стяги и флажки, на свежесколоченную, пахнущую тесом трибунку наспех прилаживали микрофоны. Нарядная праздничная толпа с шариками и – атрибут современности – маленькими бутылками пива клубилась на небольшой площади, точнее – площадке перед зданием нового цеха. Здесь же крутились дети, которых Глинский, подумав, разрешил провести на территорию завода. Правда, не надеясь на ответственность родителей, Кузьма задействовал двадцать дружинников с повязками, основной задачей которых было следить за мелкими. Да и за взрослыми тоже, если кто ослушается приказа, разрешавшего до фуршета из спиртных напитков только пиво.

Дети в ярких куртках, флаги, шарики, бравурная музыка из огромных колонок, а главное, радостное возбуждение толпы – все это и придавало празднику сходство с канувшими в Лету первомайскими демонстрациями. Точнее – с ноябрьскими: снежок легко припорошил заводские корпуса, а морозец вдарил аж неделю назад, рановато даже для здешних не южных мест.

– Ну что, начнем? – спросил Глинский Кузьму.

– Давай, Мефодьич, – торжественно ответил тот. – Скажи речь. Есть повод.

– Да уж, повод есть, – согласился Глинский. Даже его, в последнее время не столь увлеченного бизнесом, момент волновал. Что уж говорить про Кузьму, для которого завод стал главным делом жизни, а новый пресс – любимым ребенком. Правда, Кузьма не был ни инженером, ни экономистом, но Глинский отдавал себе отчет в том, что одного его финансового гения могло и не хватить, чтобы поднять эту глыбу. «Еще бы знать, стоит ли все заплаченной цены», – грустно подумал он. Впрочем, вопрос был скорее риторическим, и он сам это понимал.

– Давай, Мефодьич! – торопил Кузьма. – Люди ждут.

«Тоже мне народный представитель», – подумал Глинский, но послушно полез на трибуну, некстати вспомнив, что народным представителем был он сам. Кузьме в депутаты путь был заказан, с учетом статей его отбытых сроков.

Глинский поднялся по шатким скрипучим ступеням («Вот же разгильдяи! Завод построить могут, а ступеньки нормально сбить – нет!»), повернул к себе микрофон. Он вдруг сообразил, что ни разу не выступал на улице перед толпой. Даже в депутаты его продвигали заезжие «рекламисты»-политтехнологи, не столько хваля его, сколько критикуя оппонента, то есть используя протестный электорат.

Он помолчал, откашлялся. Толпа замолкла и терпеливо ждала, переминаясь с ноги на ногу, только дети пищали чуть в стороне, играя под чутким присмотром дружинников.

– Товарищи! – привычно начал Глинский и осекся. С некоторых пор это простое русское слово стало своего рода политическим паспортом. Он еще раз всмотрелся в толпу. Большинство лиц было ему знакомо: здесь стояли строители, монтажники, но больше всего было заводчан, особенно – из шестого цеха, в котором устанавливали новое оборудование.

– Друзья! – сам себя поправил Глинский. – Сегодня необычный день. Мы впервые с советских времен запускаем новое, самое современное оборудование. Вы знаете, как оно нам досталось. Мы экономили на всем, чем можно, а зачастую и на том, на чем нельзя.

Толпа, понимая, одобрительно зашумела. Зарплата на заводе действительно была заморожена на год. Недовольных было достаточно, но угроза увольнения в городке, где другой работы вообще нет, заткнула рты большинству ворчунов. Меньшинству заткнули рты люди Кузьмы. («Мои люди, – мысленно поправил себя Глинский. – Даже если я чего-то не знал, то это были мои поступки».) Справедливости ради надо отметить, что личные выплаты хозяевам предприятия тоже были ограничены, хотя Глинский хорошо понимал, что, ограничивая себя в покупке нового «мерса», он ограничил других в покупке новой одежды, а многих – мяса в будние дни.

– Зато построен прокатный стан! – закончил он и речь, и свои внутренние размышления.

– Ур-ра!!! – грянули заводчане, лица которых успели покраснеть от мороза и предвкушения фуршета, накрытого в теплом ангаре по соседству.

После него на трибуну влез швед. Он плохо говорил по-русски, но был необычайно искренен, чему способствовало немалое количество спиртного, принятого с утра. В России он был впервые, и многое его просто сразило: от веселых и красивых уралочек (среди которых рослый швед пользовался заслуженным успехом) до квалификации персонала.

Об этом стоит сказать особо. Перед монтажом одной из главных деталей стана трое пьяных рабочих, решив, видно, выступить инициаторами нового стахановского движения, начали процесс по собственной инициативе. В результате стрела шеститонного крана упала на кабину, сам кран опрокинулся набок, а пьяный крановщик чудом успел выпрыгнуть из кабины, всего-навсего сломав себе обе ноги. «Лучше бы он умер», – тихо сказал почерневший от злобы Кузьма, узнав о происшествии. Глинскому пришлось взять с него слово, что никаких физических мер воздействия к незадачливым монтажникам принято не будет.

Господин Ларссон, прибежав к месту аварии, сокрушенно ходил вокруг сильно поврежденного агрегата. Рядом с ним осматривали дефекты и два заводских бригадира. Наконец один выплюнул дотлевшую папиросу (еще одна экзотическая деталь, поражавшая шведа) и сообщил, что монтажники, конечно, паскуды, но, пожалуй, за неделю исправить можно. Только нужно вызвать с пенсии сварщика Петра Ильича, который чудеса творит с нержавейкой и аргоном. Швед только печально улыбнулся: он хорошо знал супероснащенные цеха шведского завода-изготовителя.

Каково же было его потрясение, когда через неделю полный тезка русского композитора восстановил не только систему трубопроводов, замятых при падении, но и гораздо более тонкие вещи, требовавшие стапельной вывески и позиционного трехмерного контроля! Короче, в этой стране господину Ларссону было чему удивляться.

Кстати, в процессе монтажа швед практически не пил, но после вчерашнего подписания акта приемки ни в чем себе не отказывал. А уж угощали его все, кому не лень. Шведа народ в принципе любил, и аплодировали ему после краткой экспрессивной речи не менее горячо, чем Глинскому.

Завершил торжественную часть глава местной власти, которая, в полном соответствии с нормами жизни городков, построенных как придаток крупного завода, была в абсолютной зависимости от власти заводской.

Ему хлопали меньше, несмотря на то что он призвал народ к празднику и, как Ленин с броневика, указал рукой путь к светлому будущему. Люди, не теряя времени на аплодисменты, рванули к ангару.

Ангар считался теплым, но тепло там было только готовой продукции – цветному металлопрокату, поэтому на длиннющих столах частоколом стояли бутылки с горячительным. Отдельно стоял детский стол, на котором вместо водки стояла фанта и были добавлены тарелки с наваленными на них недорогими конфетами. Кроме водки в огромном количестве наблюдались парящие, только что сваренные пельмени и традиционно вкусные горячие пирожки с начинкой не менее десяти видов. От одного запаха слюнки текли, но в дверях была некоторая заминка: на входе толпу фильтровали серьезные молодые люди, они же вели учет вошедших.

– Двести шестьдесят три человека – с детьми, но без начальства, – доложил Кузьме крепкий коротко стриженный парень. Несмотря на погоду, он был в кожаной куртке, хотя в отличие от остальных стражей порядка повязки дружинника не имел. Впрочем, его и так признавали.

– Лады, – принял рапорт Кузьма. – Детей накормите, вручите подарки (идея Глинского, но Кузьме она тоже понравилась) и – на автобус. Упившихся – в «пазик». Наберется с десяток – развозите по домам, сдавать только на руки. Врачиха пусть сидит до конца. Как закончится, подгоните автобусы. Если кто не влезет, ждать в караулке, под присмотром.

– Все сделаем, Виктор Геннадьевич, не беспокойтесь.

– Я не беспокоюсь, – тихо сказал Кузьма, а крепыш бригадир вдруг как-то сразу стал меньше ростом и побледнел. Кузьма, отлично знавший свое умение «производить впечатление», успокоил бедолагу: – Пока все ништяк. Но если будут проблемы…

– Не будет проблем, Христом богом клянусь, – сразу осипшим голосом сказал парень.

– Ну и ладненько, – подытожил Кузьма, вынув расческу и подровняв короткую седую стрижку. – Наши какие планы? – спросил он у Глинского, подошедшего со шведом.

– Думал со всеми побыть, – сказал Глинский. – Но что-то не хочется.

– Ты чем-то недоволен? – расстроился Кузьма.

– Нет, – честно ответил Глинский. – Просто, может быть, ожидал слишком многого. А это всего-навсего большой пресс.

– За шесть лимонов баксов, – уточнил Кузьма. – Всего-навсего.

– Ничего-то ты, Кузьма, не понимаешь, – улыбнулся Глинский.

– Куда уж нам, серым, – обиделся тот.

– Да ладно тебе. – Глинский здоровенной дланью приобнял Кузьму за плечи. – Сделали – и хорошо. Можно о другом думать.

Кузьма сразу повеселел:

– Не хочешь здесь оставаться, давай махнем куда-нибудь.

– Может, на Дальнее?

– Оно небось уж застыло.

– Ну и что? В домике – печка. Вода есть, жратву прихватим. За Вадькой заедем – и вперед.

– А швед?

– С собой возьмем.

– Идет.

Через час юркий «Сузуки» уже скакал по кочкам лесной дороги. Вадька, как всегда за городом, прилип к стеклу, рассматривая огромные ели с обвисшими от снега ветвями. Здесь снега было несравнимо больше, чем на городских улицах.

– Ты краски взял? – спросил Глинский сына.

– Да, – коротко ответил тот. Отец понял, что Вадька уже снова далеко, и не стал ему мешать.

Сзади рядом с Вадькой храпел разомлевший в тепле Ларссон. За рулем сидел Кузьма, хищно вглядываясь в слабо угадываемую из-за начавшейся метели лесную дорогу.

– Сейчас кончится, – сказал он, угадав ход мыслей Глинского. – Там всегда тихо.

Это было чистой правдой. Так тихо было только в Мерефе и на озере Дальнем. Потому Глинского туда и тянуло. А может, потому, что маленький домик из толстых лиственничных кряжей, большую часть которого занимала огромная печь, был первым приобретением молодого инженера Глинского и его совсем тогда юной жены.

Глинский вспомнил Елену. Сердце снова заныло. Вот ведь вранье, что время лечит.

– Пап, давай сразу на озеро?

– Может, сначала в дом, сынуль?

– Нет, я хочу на озеро. Потом стемнеет.

– Как скажешь.

Кузьма включил музыку. «Ой, мороз, мороз…» – полилось из динамиков. Кассета была записана Еленой еще лет восемь назад в одной из деревень. Ни инструментов, ни филигранного владения вокальной техникой. Собрались три бабульки и два деда – все население почти вымершей уральской деревушки. И поют о том, чем живут. Никакого искусства. Просто, как жизнь.

Не успели дослушать кассету, как впереди показалась местами заснеженная гладь озера.

– Я ж говорил – замерзло! – обрадовался Кузьма.

– Может, все-таки к домику? – спросил Глинский у Вадьки.

– Ты же обещал, – расстроился сын.

– Ладно-ладно, – быстро согласился Николай Мефодьевич. – Только недолго, хорошо? Подойдем к берегу, погуляем – и в дом.

Шведа решили не будить. Кузьма с Вадькой пошли к берегу, петляя среди приземистых, толстых снизу елей, а Глинский остался. Решил дослушать кассету.

«Вот мчи-ится тройка почтова-а-я…» – чистенько выводил тонкий старушечий голос. Можно даже спутать с детским, девчачьим, если б не чуть надтреснутые обертоны и совсем не детская печаль.

«Лена, Лена…» Глинский частенько ловил себя на мысли, что обижается на нее за то, что ее нет. Так же, как раньше обижался, когда она надолго уезжала в свои фольклорные экспедиции или приводила в дом всех этих ужасных поющих старух. Правда, когда они начинали петь, Глинский смирялся. И из экспедиций она всегда возвращалась, а дом снова оживал.

Печальные его размышления самым бесстыдным образом прервал господин Ларссон. Он громко и даже с каким-то ожесточением пукнул, разом вырвав Глинского из атмосферы светлых воспоминаний.

«Вот гад», – беззлобно подумал Глинский о даже не проснувшемся шведе и чуть приоткрыл окошко со своей стороны.

А уже через мгновение все его мысли были заняты другим.

– Ма-ма-а-а! – услышал он голос Вадьки. «Со стороны озера! – лихорадочно определил Глинский. – Медведь? Кабан? Люди?» Он судорожно нашарил за сиденьем помповое ружье Кузьмы, всегда заряженное картечью, и еще через мгновение буквально летел к берегу. В правой руке, как пушинка, болтался тяжелый помповик.

Не оказалось ни кабана, ни медведя. Совсем рядом, метрах в десяти от берега, в свежепроломленной полынье болтались две головы: Вадьки и Кузьмы. Первым порывом Глинского было броситься к ним. Он ступил на абсолютно прозрачный лед – чистейшая вода Дальнего не содержала никаких примесей, оставаясь прозрачной и в кристаллизованном виде, – мысленно прокладывая наиболее безопасный путь к ребенку.

– Стой! – яростно заорал Кузьма. – Стой, не лезь! Все сдохнем! – Сдабривая речь отборным лагерным матом, он объяснил, что надо делать: в багажнике «Витары» лежал нейлоновый буксирный трос. Умом Глинский понимал его правоту: если лед не выдержал ребенка, то уж под ним-то обломится наверняка. Но бежать к «Витаре», оставив сына в полынье!.. Он буквально оцепенел от страха.

– …твою мать! – бешено заорал Кузьма. – Убьешь сына!

Глинский бросил ружье в снег и отчаянными прыжками понесся к машине.

К счастью, тросик – нейлоновый фал – был сверху и оказался достаточно длинным. Глинский, не ступая на лед, метнул трос – металлическим карабином вперед – в сторону терпящих бедствие. Карабин, как наконечник копья, потащил фал за собой по гладкому льду. Когда он вытянулся во всю длину, Глинский с ужасом понял, что не хватает каких-нибудь двух метров.

– Ложись, сука! – заорал Кузьма, поняв, что Глинский собирается ступить на лед. И он опять был прав. Отмелей на Дальнем озере не было, обрыв шел сразу от берега. Глинский смотал трос, лег на берег и медленно сполз на лед.

Вадька больше не орал. В голове все тупо перемешалось, но Глинский медленно и по-звериному ловко полз вперед. Когда прополз, на его взгляд, достаточно, осторожно размахнулся и направил трос в сторону сына.

– Есть! – услыхал он крик Кузьмы. Глинский и сам почувствовал, что попал, по натяжению троса.

Преодолевая сопротивление на том конце, он медленно, не разворачиваясь, пополз назад, помогая себе коленями и локтями. В какой-то момент движение застопорилось, и он понял: чтобы выдернуть ребят, ему не хватает опоры. На мгновение отчаяние залило сознание. Но Вадька снова вскрикнул, и Глинский решился на акробатический трюк: опершись на руки и максимально высоко задрав обе ноги, он сумел уцепиться за довольно толстый сук, низко нависавший над льдом. Если б не Вадька в ледяной воде, он бы, наверное, улыбнулся, представив себе дородного мужика, ногами обнявшего ветку, а носом бороздившего лед. Но ему было не до улыбок, тем более что согнутую назад поясницу прострелила острая боль.

Глинский зацепил фал за свой собственный ремень и, по-звериному зарычав, оттолкнулся от льда руками. Если бы не добавочное усилие ног, этого было бы недостаточно. Но страх за сына и гимнастическое прошлое сделали свое дело: натяжение на том конце фала сначала выросло, потом ослабло, а потом стало ровным. И даже боль в спине отпустила, не дойдя до приступа.

Глинский поднял голову и увидел, совсем близко от себя, бледное лицо сына. Он держался за трос одной рукой, вторая была в крови. Но Глинский уже отметил, что карабин троса продет сквозь пуговичную петлю и, видимо, защелкнут. Молодец, Кузьма.

Все. Вадька живой.

Передав сына подоспевшему и вмиг протрезвевшему Ларссону, Глинский поспешил на помощь другу. Правда, теперь все было проще: два шарфа – свой и шведа, тросик и ветка-спасительница сделали эвакуацию Кузьмы достаточно безопасным делом.

Огромную печь растапливать не стали, затопили очаг. Для ускорения вынули порох из двух патронов, достали из загашника сухие березовые чурки. Через четверть часа перед очагом было тепло. Но еще раньше раздели и растерли водкой, имевшейся в изобилии, сначала Вадьку, потом Кузьму. Последний и внутрь принял достаточно. Его, в отличие от Вадьки, сразу повеселевшего, еще долго била дрожь. И Глинский понимал ее причину: он не простил бы Кузьме Вадьку. Никому бы не простил, не только Кузьме. Даже богу бы не простил, хотя сама мысль об этом была кощунственной, и Глинский это понимал. Но что уж поделать, если, кроме Вадьки, у него никого нет. А у Кузьмы нет никого, кроме Глинского и Вадьки.

В очаге мягко, без хвойных смолистых брызг, потрескивали березовые дрова. Жар обволакивал недавних утопленников и начавшего успокаиваться Глинского. Швед снова спал, добрав граммов сто пятьдесят из остатков водки.

– Куда ж вы поперлись, Кузьма? – вяло поинтересовался Глинский. Кузьма молчал.

– Пап, я сам, – заступился за него Вадька. – Лед прозрачный, рыбы плавают. Одна большая такая, увидела меня – и прочь! Я хотел разглядеть ее получше.

– Разглядел?

– Не успел, – сокрушенно сообщил Вадька.

Кузьма вынул из сумки фляжку с коньяком и, оставляя на ней кровавые следы, отпил здоровый глоток.

– Перевяжи руки, – сказал ему Глинский. – Бинт на столе. – Вадькины ладони, изрезанные об лед, забинтовали сразу, а про Кузьму в суматохе забыли.

– Я испугался, – ни к кому не обращаясь, вдруг сказал Кузьма.

Глинский ошарашенно уставился на него. Конечно, в том, что человек, чуть было не утонув, испугался, нет ничего странного. Но то, что это слово было произнесено Кузьмой, да еще про себя самого, просто потрясло Глинского. Он с детдомовских времен считал, что отдел мозга Кузьмы, отвечающий за чувство страха, просто не развился. Да и за чувство сострадания – тоже. В душе Глинского всколыхнулось что-то теплое.

– Ладно, Кузя, забудем, – сказал он другу. Тот неожиданно то ли выдохнул, то ли всхлипнул и влил в себя еще глоток коньяку.

Глинский перевязал Кузьме руки, после чего они разбудили вновь прикорнувшего шведа и направились к «Витаре».

На улице уже стемнело. Деревья зловеще чернели на фоне выдираемого фарами из ночи снега.

– Сваливаем отсюда, – скомандовал Глинский, заводя двигатель.

– А мне здесь нравится, – беззаботно заявил Вадька, как будто не он два часа назад тонул в ледяной воде. По-настоящему, не в кино.

– А мне – нет, – закрыл дискуссию отец. Он поддал газу, мотор заурчал, и вездеход запрыгал по снежным ухабам лесной дороги.

«Витара» въехала в город.

– Ты куда, в коттедж или в квартиру? – спросил Кузьма.

– В квартиру, – помолчав, ответил Глинский. Вадька больше любит квартиру. Коттедж пугает его пустыми пространствами. А самого Глинского не тянет ни туда, ни сюда. Пожалуй, в квартире даже хуже. Именно в ней так нелепо умерла Елена. Обронила в ванну включенный фен. И ведь все были рядом – Кузьма вообще был в комнате, ждал Глинского, смотрел телевизор. И сам Глинский отошел-то на пять минут, отвести Вадьку к соседке. Через полчаса собирались вместе ехать в театр.

Что теперь вспоминать… Только себя травить. В глубине души Глинский понимает, что все это – в наказание. Он прекрасно знает за что.

– Едем домой, – еще раз сказал он Кузьмину. И с ходу повернул направо, к их кварталу. Они поедут в квартиру, потому что так хочет Вадька. Глинский давно уже живет только для него. Ну и, может быть, еще для Мерефы.

6. Велегуров

Москва

А она и в самом деле хороша. Каждое утро, уходя на работу, я захожу к ней в комнату попрощаться.

Алька живет у меня уже больше недели, и за это время полностью приручила моего Катерина. Даже обидно. Я с ним гуляю, кормлю его, а он просто не отходил от девчонки, особенно первые дни, когда та лежала пластом. У нее оказалась пневмония, и еще, как сказала доктор Лена, жена нашего главбуха, ее в последнее время плохо кормили. В прямом смысле слова: по мнению Елены Александровны, девчонка физически истощена от недоедания. Что ж это за семья такая?

Я пока могу только строить догадки, потому что Аля напрочь замыкается, как только речь заходит о родителях. Лена приводила к нам свою подругу-психиатра (я не стал рассказывать о попытке суицида под моими колесами, но все же хотел, чтобы Алю осмотрел специалист).

Дама-психиатр после длительной беседы сказала, что девочка не по ее части, скорее нужен психолог, и еще – диетолог. Я, кстати, не заметил, чтобы она была сильно истощена: мне ее телосложение кажется абсолютно привлекательным. Да, должен честно сознаться, что после десяти дней совместного – на тридцати шести квадратных метрах – проживания мне все чаще хочется зайти в ее комнату и обнять. Конкретно обнять.

Впрочем, это совершенно невозможно. Я просто перестал бы себя уважать. А если бы меня еще и мой родной Катерин погрыз! Он с Альки просто глаз не сводит. Если я для Катерина – бог, то Алька – точно богиня. И не факт, что в этих сферах сильный пол и впрямь сильнее.

Короче, каждый день я говорю «Алечка, доброе утро», потом – «До свидания» и еду на службу продавать мобильные стенды. Получается уже совсем неплохо, шеф даже отвалил премию за лучшие показатели месяца. Но честно говоря, работа меня сейчас не радует, потому что все время хочется домой. Пожалуй, впервые за всю сознательную жизнь. После того как родителей не стало, домой не тянуло никогда. А теперь тянет. И не стоит дурачить самого себя: причина здесь одна – девчонка, которая выздоравливает на моей кушетке. В бывшей моей комнате.

Мне очень нравится с ней разговаривать. Она знает обо мне больше, чем я о ней. Но я не теряю надежды, что в ее прошлом нет слишком уж ужасных тайн. А если даже и есть, я готов простить их ей заранее.

Обо всем этом я раздумываю, свернув с шоссе на дорожку, ведущую к дому. Мои окна светятся, и это тоже приятно. Раньше я всегда входил в темную квартиру, Катерину свет не нужен.

Я паркую машину и готовлюсь к беседе с Алькой. Хочу еще раз попытаться объяснить ей, что она уже не одна, что у нее уже есть друг. А если друг есть, то не следует беды переживать в одиночку.

Конечно, я и сейчас имею отрывочную информацию. Что-то у нее сильно неладно с родителями. Про маму – теплые редкие слова, а точнее, даже жесты и мимика. С мамой у нее все нормально. Хотя как это может быть нормально, если дочки полмесяца нет дома, а маме по барабану? А вот с папой совсем сложно. На упоминание папы она вообще не реагирует.

Но информации, конечно, маловато. Нас профессионально учили ее добывать, но здесь не тот случай. Даже тетя Даша, взявшаяся нянчить и Альку, тоже ничего не выведала. Или знает, но молчит, участвуя во всемирном бабском заговоре.

Ладно, все встанет на свои места. Рано или поздно. А пока мне просто приятно идти домой, потому что там – Алька.

Открываю дверь своим ключом, но предварительно звоню. Мало ли что, может, выбежала раздетая в туалет. Не хочу ее лишний раз смущать или, не дай бог, пугать.

Захожу, и в прихожей мне на плечи бросается Катерин. Доберманы вообще очень прыгучие, а этот – какой-то особенный кузнечик.

– Отвали, – ласково рукой пытаюсь отогнать зверя, но пока он не оставил на моей щеке два влажных следа – не угомонился.

– Что за привычка такая – лизаться? – спрашиваю я его и включаю свет. Катерин ловко виляет крошечным обрубком хвоста и ничего не отвечает. Он счастлив.

У Катерина хвоста нет, а уши есть. Не знаю, почему его сразу не лишили и того и другого, но сам его на экзекуцию не повел. Поэтому по бокам узкой сухой доберманьей морды свисают два смешных лопуха. Я погладил его по длинной башке, и Катерин чуть не застонал от привалившего собачьего счастья.

– Привет, – сказала мне Алька. Она стояла в проеме комнатной двери – в своей кофточке, которую я совсем недавно так старательно расстегивал, и в моих тренировочных штанах. – Ничего, что без спросу надела? Мне тетя Даша дала.

– Все классно, Алечка. Тебе лучше?

– По-моему, я здорова.

Температура у нее не спадала целую неделю, несмотря на массированное лечение антибиотиками. Кололи прямо на дому: в больницу Алька ехать категорически отказалась. Вчера первый день было меньше тридцати восьми.

Я подошел поближе и потянулся губами потрогать ей лоб. Алька отшатнулась с ужасом в глазах, и я сделал это ладонью. Кто же тебя так напугал, а, заинька? Ничего, все в свое время узнаем. И может быть, придется с кем-то за твои страхи поквитаться.

– Думаю, температура еще есть.

– Ерунда, тридцать семь и три.

– Это не ерунда. Это субфебрильная температура (вот ведь вбили в мозги: я чертовски много знаю, правда, всего по чуть-чуть. Но зато все мои знания – практической направленности). Самая легочная температура. Так что не вставай, лежи пока.

– Не могу больше. Надоело. – Она улыбнулась. Мне очень нравилась ее улыбка. Легкая такая. Правда, редкая. Может, раз пять за все это время и наблюдал. И то в основном во время ее общения с Катерином.

Ладно, пойду поем. Обед сегодня мы пропустили из-за настырного клиента. Он приехал из крошечного города, купил самый дешевый стенд, перед этим вымотав нам все кишки. Я даже думал послать его, но шеф доходчиво объяснил насчет профессиональной этики, а также насчет того, что никто не знает, кто кем станет завтра. Поэтому сказать, что я в данный момент был голоден, – значит ничего не сказать.

Я прошел на кухню, а там…

Бог ты мой!

Все вымыто, вылизано буквально. Раковина сверкает, плита оттерта, на плите, очищенная от многолетней копоти, стоит небольшая кастрюлька, из-под крышки которой выбивается парок с ароматом, не поддающимся описанию.

– Ты просто Золушка, – только и смог сказать я. Она улыбнулась. По-моему, в первый раз в жизни я радовался очку, вырванному в споре с собственной собакой. Я отобью эту девушку у Катерина. И у всех остальных, чего бы мне это ни стоило.

Я сидел, ел. Она сидела напротив, по-бабьи подперев рукой щеку. Все было чудовищно вкусно: и фасолевый суп нестандартного образца, и курица, тушенная под каким-то невероятным соусом.

– Где ты этому всему выучилась?

– У меня мама любила экспериментировать.

Так. «Любила». Значит, сейчас не любит. Но если женщина любит готовить, это – навсегда. Значит, или больна, или…

– Алька, а не пора нам познакомиться поближе?

– В каком смысле? – явственно каменеет она.

– В прямом. Я не знаю, кто ты. А ты мне небезразлична. У тебя явно проблемы, почему бы не попробовать решить их вместе?

– Не нужно, Сережа. – Одна фраза, один жест, а как будто постарела лет на пятнадцать.

– Откуда ты знаешь, что нужно, что не нужно? – начинаю заводиться я. – Сколько тебе лет? Девяносто шесть? Мудра не по годам. Мне плевать, кто отравляет тебе жизнь, я готов в это влезть.

– А я – нет.

– Что – нет?

– Я не готова. – Она уходит из комнаты, оставляя меня наедине с восхитительной жратвой. Но сейчас еда уже не кажется мне столь восхитительной.

После ужина стучусь и захожу в ее комнату. Света у нее нет. Она стоит у окна, едва заметная в отраженных бликах с улицы. Внизу слева угадывается Катерин.

– Аленька, – зову я ее. Она молчит.

Я подхожу ближе. Кладу ей руки на плечи. Катерин слегка ворчит и получает от меня несильный, но наверняка обидный пинок. Аля не пытается увернуться от моих рук, но и не дает ни единого намека, что их присутствие ей приятно. Терпит, что ли?

На тыльную сторону моей левой ладони капает капля. Потом еще одна. Алька просто тихо плачет. Отчаявшийся человечек, вынужденный скрывать свои слезы.

– Аленька, милая, – обнимаю ее. «Цветочек мой аленький!» – вдруг выползло откуда-то из детства. Пусть только скажет, кто ее враги.

Она неожиданно ловко выворачивается из моих рук и оказывается ко мне лицом. Даже отраженного света достаточно, чтобы видеть ее блестящие заплаканные глаза.

– Ты что, решил, что ты принц? Да? А я Золушка? – Слова перебиваются всхлипами, но держится она здорово, хотя смысл сказанного меня не радует. Я, конечно, не принц. Я просто выпертое из армии за ненадобностью пушечное мясо. Я ей так и сказал:

– Аль, я не принц. И от тебя ничего не требую. Просто, кроме тебя и Катерина, мне и думать особо не о ком.

– Ты меня не знаешь совсем. Может, я с прошлым.

– Я тоже с прошлым, – вырвалось у меня. И так вырвалось, что Алька вдруг погладила меня рукой по щеке.

Не надо было ей этого делать! Меня затрясло, в глазах пошли красные и фиолетовые круги, я испугался приступа.

Но приступа не случилось. Она одной рукой обняла меня за шею, а второй начала гладить по затылку.

Так мы простояли довольно долго. Я дважды слышал бой часов в квартире у соседей. Круги постепенно прекратили свою круговерть, потеряли яркость, потом стали прозрачными, а потом и совсем ушли к внешним сторонам глаз. Впервые приступ прошел без обморока. И впервые после приступа мне не хотелось никого убивать.

– Я всегда мечтала о старшем брате, – вдруг сказала Аля.

Что ж, не все коту – Масленица. В сегодняшней ситуации я мечтал отнюдь не о младшей сестре. Но и сестра – тоже неплохо. Гораздо лучше, чем просто чужая девушка. А там поживем – увидим.

7. Береславский

Москва

Спалось в эту ночь Ефиму неважно. Сначала долго не мог заснуть, распираемый громадьем планов. А к утру какие-то дикие люди во дворе начали долбать по чему-то железному и общаться истошными голосами.

Неудивительно, что встал Береславский явно не с той ноги. Впрочем, утро для него никогда не бывало добрым, поэтому Наталья в предложенный малый скандальчик вступать благоразумно не стала, а быстренько приготовила любимому горячее какао с молоком. Ефим и сам знал, что путь от его желудка к его же сердцу очень короток. Стоило отхлебнуть желанного сладкого напитка и заесть добрым куском городской булки с настоящим деревенским сливочным маслом (снабдили бочонком коллеги из Вологды), как жизнь сразу показалась более привлекательной. К концу второй большой чашки Береславский и вовсе расслабился.

– Натуль, а кто так орал за окнами? – поинтересовался он у супруги, споро собиравшей Лариску в школу.

– Не знаю, но милиция приезжала, – ответила Наталья. – Ты во сколько приедешь? Не забыл, что мы сегодня идем в театр?

Ефим чуть не подавился последним глотком живительного напитка. В отличие от подавляющего большинства русскоязычной интеллигенции театр он не любил. Более того, он открыто в этом признавался, навлекая на себя презрение натуральных интеллигентов. В спектаклях ему постоянно не хватало динамики, и он ловил себя на том, что мысленно жмет кнопку ускоренной перемотки. Он и телевизор-то не мог смотреть спокойно: постоянно щелкал пультом, одновременно вникая в содержание трех, а то и четырех фильмов.

– Может, без меня, а? – взмолился он. Но Наталья была неумолима:

– Как тебе не совестно? Считаешь себя литератором! Творческим человеком! А когда ты прочитал последнюю книгу?

– Чукча не читатель… – беззлобно огрызнулся Ефим.

– Ты скоро, кроме рекламы, вообще ничего смотреть не будешь.

– Я и рекламу не смотрю, – успокоил ее супруг. – Мы свой кокаин не нюхаем.

– Короче, дома будь не позже шести. Иначе опоздаем.

– А куда хоть идем? – сломался Береславский.

– В оперетту.

– Какую?

– Можно подумать, для тебя это имеет значение.

– Ну, хоть петь будут не очень громко?

Наташка вздохнула. Любимых надо принимать такими, какие они есть. Ефим Аркадьевич Береславский и в самом деле мог заснуть непосредственно во время спектакля, а лучшим местом считал кресло за колонной: сцену, конечно, не видно, но до чего ж приятно вздремнуть под монотонное бормотание актеров!

Ладно, в театр так в театр! Ефим застегнул теплую куртку и вышел во двор, к своей слегка устаревшей, но серьезно «заряженной» красавице. «Ауди» привычно радовала взор мощными, хищноватыми формами. Новые каплевидные «аудюхи» почему-то казались ему менее впечатляющими.

Береславский достал брелок, дистанционно открывающий двери, нажал на кнопку. Машина пискнула и дважды мигнула фарами. Блокираторы замков с характерным щелчком поднялись.

– Здравствуй, дорогая! – привычно поздоровался с тачкой Ефим. И осекся: весь салон был полон мелких белых осколков. Особенно много их было на переднем правом сиденье.

– Сволочи! – яростно выругался Береславский. Не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы воссоздать события прошлой ночи. Какие-то ублюдки варварски вскрыли стоявшие во дворе машины, вытащив из них все, что попало под вороватую руку. Из «аудюхи» даже вырвали магнитолу, несмотря на то что съемную панель Ефим после последней кражи всегда носил с собой.

– Суки! Подонки! – бушевал Ефим. Это были наиболее приличные выражения из употребленных им. Чувство бессильной ярости переполняло его. – Надо было помповик купить!

Теперь понятно, почему утром так орали: жильцы не могли выйти из подъездов. Железные двери парадных злоумышленники подперли снаружи бревнами – вон они валяются на асфальте! Понятно, почему приезжала милиция (и, кстати, почему не стала общаться с пострадавшими: нет заявлений – нет дел, да еще таких бесперспективных). И еще понятно, что с происходящим ничего сделать нельзя: шайка придурков, наверняка обдолбанных. Не стали бы профессионалы выдирать древнюю магнитолу, да еще без съемной панели. Ну за сколько ее можно продать барыгам?

А самое обидное, что Ефим, сейчас готовый порвать гадов на части, прекрасно понимал: случись такое на его глазах и наблюдай он все это со своего третьего этажа с помповиком в руках, все равно бы палить не стал. Пусть бы даже захлебывался от злости. Потому что прекрасно помнил, как ощущает себя нормальный человек, только что стрелявший в другого, пусть даже очень плохого человека. Лучше уж остаться без бокового стекла и магнитолы.

Злость под воздействием подобных мыслей потихоньку сдулась. Ефим сел в машину и двинулся на работу. По дороге, движимый гражданским долгом, заскочил в территориальный ОВД, подал заявление. Пять минут простоял у окошка дежурного и больше часа – перед кабинетом следователя, сопливой девчонки, которая все время куда-то выходила, а на попытки опять взбешенного Ефима обратить на себя ее внимание ледяным тоном говорила «Подождите!».

Он бы и два часа там простоял, если б мимо не проходил старый приятель, полковник Кунгуренко, с которым когда-то молодой репортер Береславский ходил искать натуру для уголовных репортажей. Да и после судьба их сводила, иногда – плотно. Ефим обрадовался:

– Привет, товарищ полковник!

– О, Ефим! Сто лет тебя не видел. Что в печали?

– Если бы некоторые хорошо работали, я был бы веселее.

– Мента обидеть всякий может, – меланхолично заметил Владимир Степанович. Ефим сразу мысленно пожалел того «всякого», кто пожелает обидеть здоровенного мента Кунгуренко. – Чего там у тебя стряслось?

– Магнитолу стрясли с «Ауди». Разбили стекло и вынули.

– И всего-то делов? А адресок твой какой?

Ефим назвал адрес.

– Ничего не проходило, – сказал Кунгуренко.

– И не пройдет. Жильцов не опрашивали. Покрутились и свалили.

Кунгуренко слегка смутился:

– Не обижайся, Фим. Если б что серьезное – ты ж знаешь, все бы бросил. Но у нас третье убийство за неделю. Штабы на штабах. Понаехали из округа, из МУРа. И всем дай людей. Так что пока злодеев не поймаем…

– Ладно, – печально вздохнул Береславский. – А ты хоть можешь злоупотребить положением, чтобы твоя пигалица меня отпустила?

– Это легко, – улыбнулся полковник.

– Ну и?…

– Уже отпустила. Беги, раз торопишься. И заходи ко мне через недельку, как полегче станет. Хоть поболтаем, старое помянем.

– Знаешь, что бывает с теми, кто старое помянет?

– Я ж говорю – литератор! – заржал Кунгуренко. – Приезжай обязательно! – И, невзирая на комплекцию, стремительно умотал по своим ментовским делам.

Ефим вздохнул и пошел к своей обесчещенной «Ауди».

В «Беор» он попал уже ближе к обеду. Агентство жило своей жизнью: сновали в разных направлениях менеджеры, звонко кричала в трубку секретарь («С Владивостоком, наверное», – машинально подумал Береславский), мрачно курил в углу системщик-компьютерщик, практически никогда не вылезавший из своих мало кому понятных размышлений. Это он напугал Ефима, в первый же день работы сообщив ему дословно: «Ваша мать скорее повесится, чем обеспечит вам нормальное питание».

– Чья мать? – переспросил слегка обалдевший Ефим. – Моя? Она отлично меня кормит!

– Да нет, не ваша, – поражаясь его тупости, с тоской объяснил компьютерщик. – То есть ваша, но… Короче, ваш процессор сосет как слон, а мама слабая.

Только минут через пять Береславскому удалось понять, что собеседник Ефима критикует сборщиков, свинтивших Ефиму компьютер с мощным процессором и слабой материнской платой. Ефима с тех пор не покидало чувство, что компьютерщик, убедившись в полном отсутствии умственных способностей шефа, его втайне жалеет. И в самом деле чего тут не понять? Процессор сосет как слон, а мать собирается вешаться…

– Наконец-то, – встретил его как всегда озабоченный делами Орлов. – Кстати, можешь себя поздравить, проверка закончена, НДС нам вернули.

– Поздравляю, – согласился Ефим. – А кто нас проверял?

– О господи! – застонал Орлов. – Ты что, не помнишь, я тебе рассказывал? Мы пролетали на семь штук баксов!

– Помню. – Ефим и в самом деле вспомнил. Он тогда здорово распереживался – семь тысяч долларов невозвращенного налога на добавленную стоимость (они потихоньку начали заниматься импортом-экспортом) для «Беора» были серьезным ударом. Береславский хотел даже звонить старому другу, высокому чину из Министерства по налогам и сборам, но отвлекся: знакомый фотограф пришел похвастаться новой «Лейкой» мини-люкс.

У Ефима аж слюни потекли: узкий 35-миллиметровый аппарат, умещавшийся в кармане пиджака, обладал столь совершенной оптикой, что позволял вытягивать снятые со штатива кадры до формата ватманского листа. Плюс ресурс на миллион срабатываний затвора. Плюс титановое, с кожаной отделкой, изящество, греющее сердце каждого понимающего фотографа. Какие уж там налоги!

– Виноват, исправлюсь, – извинился Береславский. – Да потом, тебе подсказывать – только мешать. Кто из нас лучший в мире бухгалтер?

– Ты, блин, кончай бисер метать, – смущенно улыбнулся бух. – Ты деньги давай.

– А от Ольховского разве не пришло?

– И пришло, и ушло уже за аренду офиса. Ты что, не знаешь наших расходов?

– А позавчерашние молочники? Я вчера вечером договорился с их шефом, весь дизайн упаковки – наш. А если удачно протендерим печать, то и она наша.

– Дизайн – это хорошо. Тут я спокоен. Но с чего ты взял, что мы выиграем тендер на флексографию? Мы же посредники!

– Помнишь, я тебе рассказывал о новой машине в Обнинске? Восьмикраске? С ультрафиолетовой сушкой и всеми послепечатными «приблудами»? Так вот, на той неделе ее официально запустили.

– Помню. А нам-то что? За державу порадоваться?

– Видишь ли, Саша, – вкрадчиво начал Береславский. – Мы – официальные дистрибьюторы этой типографии. Оп-па! – Ефим жестом фокусника достал из большого портфеля довольно объемистый договор. – Эксклюзивные, я бы сказал, дистрибьюторы. Договорчик-то почитай!

– Супер! – восхищенно выпалил Орлов. – Как тебе удалось?

– Тропинки надо знать, – скромно потупил взор Береславский.

– Да-а, – только и вымолвил Александр Иванович. Несмотря на всю свою несерьезность, а иногда и просто безответственность, директор «Беора» порой совершал на ниве бизнеса удивительные подвиги.

Правда, в данном случае все случилось само собой: хозяина типографии, Леху Тимофеева, Ефим в свое время лично ввел в этот бизнес. Причем тот не хотел, упирался даже, а Ефим, как змей перед Евой, цветисто расписывал перспективы рекламной полиграфии вообще и флексопечати в частности.

Ефиму в финансовом плане ничего тогда было не надо, просто проявилась особенность характера: если что-то нравилось и казалось перспективным, хотелось срочно убедить в этом всех окружающих. А нюх на новое и умение рождать бизнес-идеи у Береславского, несомненно, присутствовали. Не хватало лишь желания их реализовывать. Точнее, реализовывать с полной самоотдачей: ему хотелось отдаваться сразу многим увлечениям, и он добросовестно старался ни в чем себе не отказывать.

В итоге многие его официальные и неофициальные ученики, жестко и конкретно специализировавшиеся в каком-то одном выбранном направлении, добивались недюжинных успехов, давно опередив своего бывшего учителя.

Он не расстраивался. Наоборот, гордился. И даже на этом зарабатывал.

Взять хотя бы новый контракт. На печати флексы позавчерашним молочникам – пусть у них и небольшой заводик – тысячи три-четыре чистой прибыли в месяц, безусловно, будет. В зеленых. А курочка, как известно, клюет по зернышку.

– А потянем эксклюзив? – вдруг посуровел Орлов. – Это ж какие объемы?

– Конечно, не потянем! – с оптимизмом подтвердил Береславский.

– И что?

– Да ничего! Возьмет Леха еще дистрибьюторов. Но наши спеццены останутся. Знаешь, сколько мы с ним выпили за последние пятнадцать лет?

– Это и есть советский бизнес! – укорил друга Орлов. – Все на личных взаимоотношениях.

– Вся наша жизнь – личные взаимоотношения, – уже совершенно серьезно ответил Береславский.

Спокойно посидеть в кабинете – Ефим хотел разобраться с коллекцией своих слайдов – так и не дали: ворвалась разъяренная Марина Ивановна. Береславский поежился: особым авторитетом у своей бывшей старосты он не пользовался никогда.

– Ты знаешь, что сегодня у Елены Сергеевны случилось со стулом? – с порога завелась она.

– Мы с Еленой Сергеевной не настолько близки, – попытался закосить под дурачка Ефим.

– Шутник! – язвительно уничтожила она Ефима. – Стул развалился прямо под Никипеловым!

Береславский не выдержал и захохотал. Никипелов, старый заказчик «Беора», был хозяином магазина «Толстяк», в котором продавалась одежда больших размеров. И сам покупал одежду только в своем магазине.

– Что ты ржешь? – не успокаивалась Марина Ивановна. – Ну что ты ржешь? Директор! Месяца не проходит, чтобы мы им чего-нибудь не напечатали! А он у тебя со стульев падает!

– Я ножки не подпиливал, – со всей искренностью сообщил Ефим.

– А их и подпиливать не надо. Их надо все выкинуть. Сколько лет стульям?

– Мебель с годами только дорожает. Слышала слово такое – антиквариат?

– А ты слышал слово «бизнес»? Так вот, это – не про нас! – подытожила Марина Ивановна. И добавила: – Сам ты антиквариат!

– Это точно, – ничуть не обиделся Береславский. И залез в ящик стола. Достав оттуда шоколадку с доперестроечным брендом «Аленка», он протянул ее Марине Ивановне: – Держи, подруга дней моих суровых! Умерь гнев, взгляни на окружающие красоты.

О том, что Марина Ивановна неравнодушна к шоколаду, знали, пожалуй, все сотрудники «Беора». Но лишь его директор использовал эту маленькую слабость столь прямо и бесстыдно.

– Заткнул рот, да? – спросила Марина Ивановна, аккуратно снимая обертку.

– Типа того, – честно сознался Ефим. В беседах с Мариной Ивановной всегда лучше честно сознаваться. Выждать приступ гнева и честно сознаться. Староста и в давние времена была незлопамятна.

– Так что со стульями? И калькуляторов в менеджерской не хватает.

– Едят они их, что ли? – удивился Ефим.

– Работают! – снова начала заводиться Марина Ивановна. – В отличие от некоторых.

– Ты ешь, ешь, – «перевел стрелки» Береславский.

– А стулья?

– Зайди к Орлову, у него голова большая. Я просто спешу, – соврал Ефим.

– Куда?

– В дизайнерскую, к нашим. У них что-то со слоганами не вытанцовывается.

– Тогда ладно, – немного подобрела Марина Ивановна.

У дизайнеров дым стоял коромыслом, и каждый был при деле. Трое из пяти собравшихся яростно курили. Один, похоже, спал. Тон задавали арт-директор Бушлатов и главный дизайнер Тригубов, человек с печальными глазами и ярой ненавистью к компьютерам (что, впрочем, не мешало ему иметь дома очень неплохую графическую станцию).

– Молодой человек, – мягко выговаривал он Андрюхе Бушлатову, действительно молодому дизайнеру, недавнему выпускнику Строгановки, – все, что вы тут вербально придумали, – полная х… Изобразить это адекватно – невозможно.

– Если бы вы, Сеня, не выделывались, – вежливо отвечал арт-директор, – а сели за компьютер лично, все бы уже было готово.

– Компьютер – исчадие полиграфического ада, – начал раздражаться Тригубов. – Идея должна рождаться в голове, а не в компьютере. Вы, видимо, еще слишком молоды, чтобы это понять.

«Плохо дело, – подумал Ефим. – Если они уже на «вы», как бы не кончилось мордобоем».

– Народ, давайте конструктивно, – предложил он.

– Ефим Аркадьич, помните итальянский заказ? – начал Бушлатов.

– Да, конечно. – Итальянцев привел лично Ефим после очередной крутой тусовки. – Соленые орешки, соус чили, майонез. Первый вброс – из Италии, далее – с завода в Калуге, так, по-моему?

– Точно. Заказ фактически выполнен. – Андрей показал на разложенные по всему большому столу десять листов формата А3 с промграфикой: фирменный стиль, оригинал-макеты рекламных материалов и, главное, упаковки.

– Зонтиком что пойдет? – спросил Береславский.

– Зонтичным брендом[4] предложен «Энский уезд».

– Неплохо, – оценил Ефим. – Они сразу требовали национальной локализации.

– Вот описание, – подсунул листок Бушлатов. – Вот заключение по фокус-группе[5].

Береславский читать не стал. И так все ясно. Выражение типично русское, фонетически совершенное. Провинциальный отблеск в данном случае только положителен: чистый воздух – чистая еда. Жить все хотят в городах, а масло кушать – деревенское. Дизайн тоже очень приличный: яркий, с четко выраженным визуальным центром. Детали не разбросаны.

– Так в чем дело?

– По договору мы должны сдать два варианта, на выбор.

– «Сольви», – сказал Ефим.

– Что – «Сольви»?

– Я предлагаю второй вариант. Полностью выдуманное слово. С патентной защитой, думаю, проблем не будет. Фонетически – классно. Мягко, сочно. Смысл положительный. Орешки соленые ведь?

– Соленые.

– «Соль» – это «солнце», – вдруг проснулся тот, что спал.

– А разве это плохо, Петь? – спросил Береславский. – Томаты солнце любят, орехи – тоже. И еще плюсик: похоже на «Кальве». Но не настолько, чтобы придрались патентоведы. У наших итальянцев кампания планируется крошечная, так что можно немножко спаразитировать на «Кальве».

– А пожалуй, действительно неплохо, – подумав, сказал Бушлатов. – Сень, изобразишь идею?

– Попробую, – буркнул Тригубов.

Потом они еще долго базарили, пытаясь родить пару идей в запас. Однако процесс что-то не пошел. Ефим понял, что пора закругляться, но боялся упустить суперидею и тянул с закрытием прений.

Копирайтер Петя уже снова нагло спал. И ничего не попишешь: творческий контингент, черт бы его побрал. Ефим вдруг с некоторым смущением подумал, что Орлову с ним, Береславским, тоже может быть не всегда сладко.

– Все, мужики! – прервал он дискуссию. – Последний заход. Одно предложение. Слоган к соусу чили. Кто «покупает»?

– Я, – некстати проснулся Петя.

– Говори.

– О чем? – спросил копирайтер и икнул. Ефим поморщился: запаха дешевого коньяка он не любил. Остальные заржали.

– Мы ждем слоган про соус чили, уважаемый Петр Игнатьевич! – разозлился Береславский.

Чтобы дети не дрочили,

Покупайте соус чили!

– бодро продекламировал копирайтер.

– Дас ист фантастик! – оценил Береславский под общее ржание. – По домам.

На улице уже давно стемнело.

«Еще день прошел…» – подумал Ефим, уютно устраиваясь в «аудюхе». Левое боковое стекло было грязное, а правое – абсолютно прозрачное, как новенькое.

«Оно и есть новое», – сообразил вдруг Ефим. Володя, водитель «Беора», съездил в сервис, вставил. Вот и записка его на правом сиденье лежит: «Стекло только что приклеено. Не открывать!» А салон-то какой чистый! Значит, там же, в сервисе, пропылесосили и вымыли! До чего ж классно!

Теперь лишь дырка из-под магнитолы напоминала об утреннем расстройстве. Ну и черт с ней! Радио только отвлекает.

Ефим включил мотор и, так и не вспомнив, что сорвал любезной супруге Наталье Сергеевне вечернее посещение театра, в хорошем настроении покатил к дому.

8. Велегуров, Блондин

Подмосковье

Бармен промокнул лысину и ожесточенно зазвенел фужерами. Ничего не скажешь, зарплата здесь хорошая, во всем городе такую не сыскать: в их бар заглядывают не только местные богатенькие завсегдатаи, но и москвичи, не желающие развлекаться слишком близко от своих жен.

Вот только Блондин совсем озверел, настоящая сволочь стал. Ни за что ни про что съездил по физиономии. При всех. А ему, Виталию Архиповичу Иванникову, между прочим, не двадцать лет. И его в городе знает каждая собака.

Привычно не замечая гремевшую музыку и всполохи синего прожекторного света, отраженные вращающимся зеркальным шаром, Виталий Герасимович помечтал о роскошной мести этому гаду. Он знал всех городских авторитетов, как криминальных, так и официальных. Но по трезвом размышлении пришел к печальному выводу, что вряд ли кто-нибудь станет связываться с бешеным Блондином ради Виталия Архиповича Иванникова, чье место – за стойкой. И не более того.

К стойке подошла Света, только что отработавшая у шеста свой танец. По причине раннего времени после танца к ней никто не прилип. Да Светка и не шлюха, хотя, конечно, тому же Блондину отказать не сможет.

– Дядя Витя, дай, пожалуйста, колы без льда.

Светке почему-то нравится называть его Витей. Может, потому, что короче?

Ну и ладно, девочка она хорошая, не злая.

– Конечно, Светик.

Девчонка отхлебнула пузырящейся коричневой жидкости (Виталий Архипович скривился, на нее глядючи: сам он, кроме нормальных соков и морсов, никакого питья не признавал, тем более – искусственного) и сочувственно прошептала:

– Не переживай, дядя Вить! Все они ублюдки!

– Ничего, девочка, – пробормотал бармен. Хорошая девочка Светка. Неприятно только, что он дошел до такой жизни, когда его начинают жалеть даже танцовщицы.

– А Альку они так и не нашли! – злорадно прошептала Светка.

Вот это точно. Алька им всем сделала козу. Спрятала своего малахольного братца и – ноги в руки. Дай бог, чтобы в хорошее место, а не в омут в старом Барском пруду. Там нередко кончают путь неудачники обоих полов.

Но лучше не откровенничать в этом чертовом баре. Кто знает, может, Блондин уже и под стойкой микрофоны наставил?

Виталий Архипович со злорадством вспомнил, как привычка тыкать кругом микрофоны и видеокамеры вышла Блондину боком. Серьезный завсегдатай, вор в законе Панфил, частенько уединявшийся с одной из дежурных девчонок в комнатке на втором этаже, гонял Блондина по залу с ножкой от стола, узнав, что тот заснял его бурные послелагерные утехи. А догнав, разбил ему всю морду.

С другой стороны, где сегодня Панфил? На городском кладбище. По общепринятой версии, его замочили «черные» при дележе рынка. Блондин как бы ни при чем. Но только он после своего позорного поражения снова ходит гоголем и портит девок – и, говорят, не только девок, – а страшный Панфил гниет в сырой земле.

Виталий Архипович поежился. Нет, мстить он не будет. Тем более что щека уже почти прошла. Ему еще внуков поднимать, а место и в самом деле хлебное…

Светящаяся вывеска «Зеленая змея» была видна метров за триста. Она светилась в ночи действительно зеленым светом, но холодным, мертвенным и отнюдь не успокаивающим. Я проехал мимо, свернул за угол и остановил машину.

– Все, Вовчик, жди меня. Если будет большой шухер и я не выбегу – сматывайся в одиночку.

– Обижаешь, партнер, – и в самом деле обиделся он.

– Давай без сантиментов. Это моя личная война.

– Куда ты один? – опять заканючил Вовчик. – В Рэмбо играешь? Башку отвернут – моргнуть не успеешь. Это ж не засада с винтовкой.

– Вов, мы все уже обсудили. – Мне было приятно, что Вовка переживает, но я был твердо намерен не втягивать его в мои проблемы. Достаточно того, что он сидит в машине, и не факт, что это для него не кончится ничем скверным.

Я вышел из машины, достал сигарету. Да уж, точно не засада. Там не то что подымить – во рту подержать не положено. Здесь – можно. Здесь – мирная жизнь. Почти мирная, потому что я еще не решил, что сделаю с Блондином.

Вчера Аля рассказала мне все. Или почти все. Про маму, которая тяжело трудилась в легкой промышленности, уходя от неприятных жизненных реалий с помощью обычного для России метода – попивая водочку. Про папу, про которого и говорить-то было нечего, так как папы Аленька не видела ни разу в жизни. Про Федю, братика, который и в самом деле был хороший мальчик, умный и добрый. И не его вина в том, что левую ножку он приволакивал, а тяжелая форма косоглазия не позволяла ему долго читать или смотреть телевизор. Причем зрение все время ухудшалось, а операция стоила четыре тысячи долларов плюс лекарства.

Поэтому я Альку не осуждаю. После смерти матери ей надо было кормить брата. Сонечка Мармеладова постсоветской России. Хотя пошла она по такому пути не по своей воле. Сначала было насилие, потом были еще инструменты удержания, кроме денег. И виновные должны за это ответить.

Короче, я не только не осуждаю Альку – я восхищаюсь ею. Танцевать в этой сраной «Зеленой змее», угождать этому сраному Блондину (лучше не вспоминать, иначе я его точно убью, что крайне нежелательно для дела), а утром ехать в институт (геодезии и картографии – обалдеть!), получать там пятерки и быть старостой группы! Не говоря уже про брата: обут, одет, ухожен, и две тысячи долларов на лечение уже отложены. Экономила, видно, на всем, не зря доктор говорила про физическое истощение. Так почему я должен Альку осуждать?

Одно меня гложет: что же потребовал от нее Блондин, после чего две недели Аленька занималась планом самоуничтожения? Причем с таким спокойствием и самообладанием, что меня, старого солдата, оторопь пробирает. Она спокойно перечислила «мероприятия»: нотариально заверенное завещание, пробивание Федьки в группу (не знаю, какой ценой, и знать не хочу), уже уехавшую в Штаты на три месяца. Она урегулировала вопрос с квартирой, взяла академ в институте (зачем?), отправила письмо Фединым «родителям» (дети жили в семьях), чтобы не отдавали ребенка обратно, так как единственной сестры у него уже нет. А затем написала предсмертную записку, дабы наши правоохранительные органы не обвинили в беспечности водителя (я нашел ее в карманчике блузки еще в первую ночь).

Единственное, чего не знаю, почему Аля была без пальто. И что вынудило ее сломя голову бежать из этой зеленой клоаки, вскочив в первый попавшийся автобус? О каких пленках она говорила в бреду? И при чем здесь жаба – это слово мелькало слишком часто, чтобы ошибиться. Не знаю. Не говорит. И, слегка поняв ее характер, могу предположить, что уже никогда не узнаю. Ну и ладно. Мне достаточно того, что в моей жизни появилась Алька. Я готов жить в условиях неполной информации.

Я открыл тяжелую стеклянную дверь заведения, и в нос ударил кислый запах выдыхаемых десятками глоток винных паров. А в уши – рев чего-то западного, совершенно в этом не разбираюсь. В глаза не ударило ничего, потому как у светооператора, если таковой здесь имелся, была пауза, а стандартное освещение выглядело довольно убого.

Это хорошо. Это мне на руку.

Раздеваться не стал – специально надел такую куртку, чтобы в случае чего сошла за пиджак. И уже было собрался пройти в зал, как дорогу мне преградил крупногабаритный охранник с характерно вогнутой переносицей:

– Мест нет, все занято.

– Все-все? – улыбаясь, переспросил я.

– Все-все. Вечеринка для своих.

– Вообще-то я тоже свой. – В мою ладонь из рукава выскочила новенькая зеленая пятидесятка. Я ухмыльнулся: с тем же успехом из моего рукава могла выскочить старенькая, но от этого не менее действенная маленькая финка. Лезвие всего восемь сантиметров, однако в умелых руках и в тесном пространстве работает не хуже пистолета. И вообще много чего интересного можно найти в моих рукавах, когда я собираюсь в гости к Блондину.

– Баксы? – уставился охранник. – Мне?

– Баксы, – подтвердил я. – Тебе. У меня сегодня праздник, и мне плевать, что у вас тут занято.

Деньги исчезли с моей ладони с такой скоростью, что можно было подумать о телекинезе.

– Есть одно место, – сообщил держиморда и отвел меня к барной стойке. Она была довольно густо засижена местными обитателями.

– Архипыч, обслужи дружка! – сказал охранник.

– С удовольствием! – улыбнулся бармен, мужик лет пятидесяти, с лысиной через всю голову. На ней смешно отсверкивали зайчики от включившейся светотехники. – Чего желаете?

– Сто граммов водочки для начала, – заказал я. – И чего-нибудь легкого на закуску.

– Огурчик соленый подойдет?

– Замечательно.

На самом деле я не собирался ни пить, ни есть. Лишние следы ни к чему, пока не знаю, чем кончится визит. Но немножко осмотреться в любом случае необходимо.

Зальчик, конечно, так себе. Есть еще помещения наверху, Аля говорила о них крайне неохотно, лишь потому, что я объяснил ей: эти знания могут спасти мне шкуру.

На маленькой сцене возле металлического полированного шеста кружилась фигуристая блондинка. Узкий черный бюстгальтер и такого же цвета трусики почти не скрывали ее несомненных достоинств. А скоро и они полетят на пол, по крайней мере так обещала афиша перед входом. Видимо, дива у шеста и есть Света. Алька сказала, что Света – хорошая девчонка, впрочем, в данном случае она мне в союзники не годится. Бармен – дядя Витя. Блондина не любит, но трусоват. Тоже не партнер. Эх, Вовчика бы иметь за спиной! Но я не имею права рисковать его жизнью и карьерой. Он и так делает для меня слишком много…

Блондин (по паспорту – Леонид Сергеевич Закржевский) сидел за столом, тяжело дыша и не в силах успокоиться. Не помогли ни секс со Светкой (она ужасно не любила заниматься этим перед выступлением, ну да кто ж ее будет спрашивать), ни уже вторая стограммовая стопка «Кристалла».

Чертова девка полностью вывела его из равновесия. Не Светка, конечно. А та манерная курица, исчезнувшая бесследно почти две недели назад. Бесследно! В их-то маленьком городке! Уму непостижимо.

И если бы только его уму. Человек, которому она была твердо обещана, продана, можно сказать, тоже очень сердит. А вот его сердить и не надо бы. Это не Панфил. Он с ножкой от стола по залу бегать не будет. Конечно, и тот эпизод не доставил Леониду Сергеевичу радости (Блондин осторожно потрогал лишь недавно зажившие губы), но смертельной угрозы все-таки не было. А здесь не будет угроз. Можно просто исчезнуть. Благо огромная московская свалка в десяти километрах. Утрамбуют так, что дивизия не найдет. Да и искать не станут.

Закржевский потер виски и попробовал успокоиться. Получилось не очень. Даже братец ее исчез! А его долбаная училка сообщила, что Феденька в Америке. Вот же, сука, сама спряталась и щенка заховала!

В институте своем не появлялась. В больницах и моргах ее нет. Так бы родители о ней заботились, как он, криво ухмыльнулся Блондин. Ну, ничего. Когда-то она прорежется. И свое получит. Но сначала она должна ублажить одного человека. Даже имя его называть не хочется. А уж потом он отыграется на ней сам.

У него еще одна неделя, как сказала эта толстая свинья. Стоп! Даже в мыслях не стоит так называть этого человека. За неделю Аля Семенова должна найтись, живой или мертвой. И все снова будет нормалек.

В этот момент дверь тайного кабинета скрипнула, и в нее без стука – какой наглец! – вошел улыбающийся человек. Ничего необычного, слегка приблатненный фраер лет тридцати – тридцати двух. Он, видно, просто не понял, чей покой нарушил. Тем хуже для него.

– Васек, какого х…? – наливаясь злобой, заорал Закржевский. – Я же сказал: никого не впускать!

– Не волнуйтесь так, Леонид Сергеевич, – продолжая улыбаться, сказал незнакомец. – Васек вас не слышит.

– Почему? – не врубился Блондин. Несмотря на весь свой опыт, он так и не почуял опасность, справедливо оценив человека как далекого от криминала.

– Потому что он болен, – мягко объяснил мужчина. – И не скоро поправится.

Минут пять я просто сидел на высоком барном стуле, знакомясь с обстановкой. Охранник в дверях не был мне страшен. Еще два бандюка – за столиком у двери, ведущей наверх, в тайные покои. Остальные были мелкого и среднего ранга уголовные авторитеты и авторитетные коммерсанты, тоже невысокого пошиба. По-настоящему важной публики видно не было. А может, мне это так казалось, из-за личного неважного отношения к данному небогоугодному заведению. Наверное, шишкари тоже захаживали сюда, но не через общий вход.

Алька нарисовала замечательную схему, недаром училась в таком институте. В покои, будь они неладны, вели по крайней мере два входа. И три выхода. Вход-выход у столика бандюков, еще один вход-выход с улицы, обычно закрытый и контролируемый булавочной видеокамерой. И узенькая замаскированная лестница, соединяющая личную комнату Блондина с подвальным помещением. Для входа не предназначена, только для экстренного покидания: подвал находится в соседнем ветхом строении, метрах в тридцати от входа в заведение. Именно около него, только чуть подальше, за углом, я оставил Вовчика и «девятку». Там охраны нет, зато есть сигнализация, а ВОХР приезжает через пять-десять минут.

На этом держался и весь мой план: войти через тот вход нельзя, а выйти, пожалуй, можно. Если соединить умение с везением.

С последним, похоже, не получается: ко мне вразвалку направился один из двух бандюков. Средний рост, много мышц и еще больше гонора. Справка о судимости – на обеих руках. И в вырезе рубашки тоже. Когда такой человек к тебе подходит, принято пугаться. Поэтому я испугался.

– Ты кто? – просто спросил бандюк.

Я нервно подавился водкой:

– Тьфу ты, напугал!

– Не ссы! – заржала «торпеда». – Здесь все свои. Кроме тебя, – внезапно добавил он, сделав страшное лицо. Никаких особых усилий для этого ему не потребовалось.

Я испугался еще сильней.

– Почему же не свой? – плаксиво обиделся я. – Меня Леха привел, мой кореш.

– Какой Леха? – уточнил бандюк.

– На воротах, – показал я на охранника. Благодаря моде на татуировки я знал его имя, не заглянув в паспорт.

– Эй! – Бандюк поманил пальцем охранника, смотревшего в нашу сторону. Вот и назрел первый кризис. Что перевесит: осторожность или жадность? Точнее, жадность с трусостью: ведь деньги-то он у меня уже взял и внутрь пустил! Сознается или нет?

Великая вещь – жадность с трусостью: Леха охотно подтвердил наше корефанство.

– Гут, – сказал бандюк. Он и по-немецки, оказывается, может.

– Можно вас угостить? – суетливо подмазался я.

– Валяй, – милостиво разрешил «бычок» и пошел к своему столику.

Я попросил лысого бармена налить еще две водяры. Зарядить их клофелином из пузырька с пипеткой – а я все свое ношу с собой – было просто детским фокусом.

Пару слов о страхе. Я – нормальный человек, несмотря на все рапорты Марка Лазаревича Ходецкого. Я боюсь боли. Боюсь умереть. И я боюсь бандюков, которым несу клофелин. Но боюсь как-то очень осознанно, без дрожи в коленках. Просто я понимаю их опасность, вот и все.

Можно, конечно, выбежать из кафе, впрыгнуть в машину к Вовчику и умчаться. Это один выход из страха. Если идти по этому пути, проще было бы и не приезжать.

Я – приехал.

Потому что, кроме страха, я еще испытываю гнев. И ненависть. Это со мной было много раз. Гнев и ненависть у меня сильнее страха.

А вот что впервые – я испытываю любовь. Два бандюка или восемь – в принципе не имеет значения. Просто я буду в два раза – или в восемь – хитрее и осторожнее. Я буду очень опасен для них.

Я уже для них смертельно опасен.

«Быки» явно посмеивались над перетрусившим фраером, попавшим на бал не по своему рангу. В их мире иерархия соблюдается построже, чем в отделе дипломатического протокола.

Они успели рассказать мне пару страшных историй, а потом – предусмотрительным везет – один захотел пописать. Я тоже. Мы ушли, а вернулся я один.

– Где Колян? – подозрительно спросил второй.

– Живот чистит, – объяснил я, не став говорить о крепком ударе маленьким, но тяжелым вольфрамовым прутком, обернутым в тряпку и полиэтилен. Туша лежит, запертая в кабинке – пришлось заняться акробатикой, – и встанет еще не скоро. А голова будет болеть совсем долго.

Кое-что меня все-таки тревожит. И не реакция его дружка – это быдло все схавает, – а моя собственная реакция. Ударил я расчетливо, точно. Но, увидев кровь, ударил еще дважды и остановился лишь нечеловеческим напряжением. Что, как волк, среагировал на кровь? «Нет, нет, я не псих», – успокаиваю сам себя. Я их всех ненавижу и всегда ненавидел. Но эти гады мучили единственного в мире человека, которого я люблю. Вот и сорвался.

Подобные рассуждения слегка сняли напряжение. И все же тревога не отпускает. Я ведь не забыл мрачное предсказание Ходецкого М.Л.

Второй допивает водку.

– Что-то Коляна долго нет, – замечает он. Но ему уже не до Коляна. Он очень хочет спать. Смертельно хочет, я бы сказал.

Я встаю, обнимаю его под мышки и затаскиваю в дверь, которую он сторожит. Сторожил.

– Идем, идем, – подбадриваю его и тащу по лестнице на второй этаж. Если кто-нибудь попадется по дороге, скажу, что мужику стало плохо, ищу помощи. Но никто не попадается.

В узкий недлинный коридор выходит несколько дверей. Ремонт здесь был явно не евро, и чем занимаются за дверями, я слышу отчетливо. Это меня ранит.

С полминуты прислушиваюсь к тишине за одной из дверей, затаскиваю туда кабана и пускаю в ход дубинку. Он даже не вскрикнул. Заталкиваю тело под кровать и, вновь прислушавшись, выхожу в коридор.

В торце – тоже дверь. За ней, в соответствии с Алькиной схемой, крошечная приемная с очередным дебилом и кабинет Блондина.

Никогда не надо принижать соперника! Юноша оказался вовсе не дебилом, с очень пластичными и быстрыми мышцами. А его внешняя утонченность, даже женственность (Алька говорила, что Блондин любит всех подряд: и мальчиков и девочек) чуть не стоила мне жизни – так быстро и грациозно он выхватил пистолетик. Ого, вот это уже экзотика! Маленький немецкий «вальтер ППК». Калибр 7.65. Я не успел устранить парня, но и он не успел выстрелить: дубинка ударила по стволу на мгновение раньше, выбив оружие.

Вот тут утонченность ему повредила: надо было просто тупо заорать – двери, ведущие в кабинет Блондина, в отличие от коридорных были настоящие, двойные и звукоизолированные. Шума возни точно не услышишь, только крик. А кричать юноша застеснялся. Не так это и просто, ни с того ни с сего вдруг заорать. Нас, например, специально учили боевому крику. А его вот – нет.

Против этого парня у меня почему-то злости не было. Может, потому, что он голубой и не мог обидеть мою Альку. Ему просто не повезло: он оказался среди врагов. Дубинка – уже без тряпки, где-то потерял – хрястнула по его черепу и с характерным звуком проломила кость. Надо долго тренироваться на муляже, чтобы после такого удара не застонать от ужаса содеянного. Я тренировался долго…

Все, дорога свободна. Открыл первую дверь, потом вторую. Я боялся, что Блондин будет с бабой или еще с кем-нибудь. Но мне опять повезло – он был один. Совсем один, за большим темно-коричневым полированным столом.

– Васька, какого х…! – заорал он. Или что-то вроде этого.

Я объяснил мужчине, что Васька сильно заболел и выздоровеет не скоро. Я уже заканчивал фразу и был возле стола, а этот ублюдок еще даже не вынул пистолет. А ведь я не Алька. И это он понял уже через пару секунд.

Дубинка осталась в рукаве, я боялся перестараться. Ударил его кулаком, через стол, прямо в переносицу, и тут же, второй рукой – когда качающееся кресло вернуло его назад – в кокетливую ямку на подбородке. Кость треснула.

«Он застонал, как человек». Помню, когда читал эти строчки, всегда было жалко зверя. Особенно когда Мцыри его резал. Этого – не жалко. Но я себя контролирую: мне он нужен живой. И сломанная челюсть – тоже плохо: ему будет тяжело говорить.

Я запер дверь – хороший засов, тяжелый. Лучше всех новомодных замков. Зашел в заднюю комнатку. Там стояли кровать и большой шкаф. Дверь из нее вела в ванную. Зашел туда, смочил полотенце водой и вернулся к Блондину. Я был уверен, что он еще не очнулся. Так оно и было.

Выжал полотенце ему на голову. Он снова застонал и открыл глаза.

– Ну, здравствуй, – вежливо сказал я. Мне опять хотелось его убить, но я даже был вежлив.

– Ты покойник, – прошипел он, стараясь не двигать челюстью. – Ты не понял, куда пришел.

Вот ведь гнида! Это я-то не понял? Я взял со стола тяжелую пепельницу и кинул ему в лицо. Он взвизгнул и потерял сознание.

Трюк с полотенцем снова удался.

– Есть пара вопросов, – сообщил я.

– Все сделаю, – просипел он. – Только не убивай. Что ты хочешь?

Наконец-то понял! Его жизнь сейчас стоила очень мало, и он наконец это понял. Хотя убивать его нельзя, это факт. Рано или поздно следы приведут к Альке, а я хочу обеспечить ей чистую жизнь.

– Ты Аленьку помнишь?

Его аж передернуло. Это хорошо: значит, помнит.

– Мне нужно то, чем ты ее держал.

Алька так и не рассказала всего, хотя в бреду была более откровенна.

– Говорите, что. Все отдам.

– Мне нужны снимки, пленки и информация про какую-то жабу. – Ее даже во сне буквально рвало, когда она вспоминала про жабу.

– У меня ничего нет, честное слово!

Вот дурак, нашел с кем говорить про честь.

– Ты расскажешь мне все, – пообещал я. – Так что не тяни время!

Он понял, показал на кабинетный шкаф.

– Нижняя полка, – прошепелявил еле слышно.

Я надел перчатки и вывернул полку наружу. Там были аккуратно разложенные пакеты с негативами и снимками. Первой лежал пакет со Светкиными изображениями. Будь у меня побольше времени, я бы просмотрел с интересом: снимали профессионально.

Альку нашел в самом низу. Откровенной порнографии, к счастью, не было, кроме одного кадра с Блондином.

Я убью его позже. Сначала уничтожу эту грязь, потом его. Не сегодня. Я размеренно подышал и спросил:

– Это все?

– Да, – выдохнул он. Его рука потянулась под крышку стола. Наверняка там сигнальная кнопка.

– Ты ведь не хочешь умереть? – спросил я, придвигаясь. Он убрал руку. Я присел рядом с ним: – Расскажи про жабу.

О господи! В глазах Блондина мелькнул неподдельный ужас! Он испугался чего-то даже больше, чем меня! Что ж они с Алькой делали?

– Ничего не знаю, – обреченно прошептал он.

Все мои дальнейшие попытки были безрезультатными. Он честно терял сознание, но на вопрос не отвечал.

Мне не было его жалко. Мне очень надо было узнать про жабу, и я стал думать, как к этому подступиться. Ответ-то, в общем, простой: его надо напугать сильнее, чем он напуган сейчас. Это не так уж и сложно, учитывая то, насколько он мне не нравится.

Я обошел вокруг стола. Справа стоял большой шредер для уничтожения бумаг. Заостренным краем своей вольфрамовой дубинки я взломал ограждающую пластмассу. «Do not feed metal objects», – было написано на верхней крышке. Металлическими предметами мы его кормить и не собираемся.

Я доламывал предохранительную крышку. Блондин с ужасом наблюдал за моими приготовлениями.

– Ты понял? – участливо спросил я. – Расскажи мне про жабу. Так всем будет лучше. Даже шредеру.

– Ничего не знаю, – прошептал он.

Я схватил его за руку, подтянул вместе с креслом – благо на колесиках – к аппарату и сунул его пальцы в обнаженные ножи.

– Включаем? – спросил я. – Или расскажешь про земноводное? – Я был абсолютно спокоен. Стерильно спокоен. Может, поэтому он мне не поверил. И я включил шредер.

Не хочу описывать, наверное, я не совсем конченый. Но мне обязательно нужно было узнать про жабу.

Когда он очнулся, в дверь уже колотили. Я открыл ящик его стола, вытащил оттуда еще один «вальтер», на этот раз большой – девятимиллиметровый «П-38», хорошая вещь, хотя ею еще мой дед воевал! Передернул затвор и пальнул в дверь. Внутри она оказалась железной, пуля срикошетила по комнате. Так даже лучше: никого не убью, а пыл им остужу. И через железную дверь до меня им добраться будет непросто.

– Скажешь? – спросил я его. – Давай, ты же не Мальчиш-Кибальчиш.

И взял его за другую руку.

– Она там, – взвизгнул он, показывая на заднюю комнату.

– Кто?

– Кассета!

– Где?

– Под ванной тайник.

– Ты не мудри, ладно? – попросил я. – Если наврал – вернусь через минуту и сточу вторую руку.

– Она там, – выдохнул он.

Кассета действительно оказалась там. Собственно, это была не кассета, а адаптер, подходящий к любому бытовому видеомагнитофону. В него была вставлена маленькая кассета от видеокамеры.

В дверь уже ломились чем-то тяжелым, пора было уходить.

– А жаба? – спросил я.

– Все там.

– Расскажи мне про жабу, и я уйду.

– Все там.

Я взял его за здоровую руку.

– Прохоров Анатолий Алексеевич, – неожиданно почти выкрикнул он. – Только лучше тебе этого не знать!

– Прохоров и есть Жаба? – Фамилия мне ничего не говорила, слишком распространенная.

Он кивнул и снова потерял сознание. Несколько секунд я стоял, не в силах уйти, оставив его живым. Но я не псих! Засунув за пояс оружие, прошел в маленькую комнатку, открыл дверцу шкафа. Обнаружил, как и ожидал, еще одну дверцу внутри. Ключ был в замке, как и говорила Алька. Мне снова повезло, иначе пришлось бы ломать дверь.

Я сбежал по лестнице и, не таясь, вышиб большое окно, выходящее на улицу. На звон осколков от освещенного зеленым светом входа в заведение обернулись двое мужчин. Один даже показался мне знакомым. Нехорошо, но теперь уже плевать.

Я забежал за угол и запрыгнул в машину, Вовчик дал газу, и мы кругами, петляя, понеслись подальше от места событий. В укромном, известном только Вовчику, месте остановились. Я вымыл в ручье руки, Вовчик сменил номера. Старые от греха подальше закинули туда, где поглубже. Пусть ищут кому надо.

– Ну что, домой? – спросил Вовчик.

– Ага, – устало ответил я. Обычно после успешного боя наступает эдакий эйфорически-расслабленный релакс. А тут – пустота. И ощущение того, что дело пока не сделано. Пока Жаба квакает, Альке счастья не видать. А значит, и мне.

– Поехали, – сказал я.

И мы поехали. Усталые. Грязные. С рыбалки, как я объясню всем, кому это объяснение может понадобиться.

9. Прохоров, Блондин

Подмосковье

В закрытую стеклянную дверь «Зеленой змеи» безуспешно колотил старший лейтенант милиции, местный участковый. Каждый день он обедал в этом баре, а сейчас вдруг – облом!

На стук наконец вышел бармен, Архипыч.

– Сегодня у нас закрыто, – извиняющимся тоном объяснил он.

– А где ж мне пожрать? – стоял на своем участковый. Только дай волю этим «бизнесам», завтра вообще страх потеряют!

– Сегодня где-нибудь в другом месте, – мягко сказал Архипыч, не желавший ссориться с человеком в погонах.

– Что там у вас произошло? – строго спросил старлей.

– Откуда ж мне знать? – искренне удивился бармен. – Мы люди маленькие.

Он действительно толком ничего не знал. Видел только, как выносили Ваську, секретаря Блондина, причем с завязанной головой. Кто ему вмазал – да так, что повязка слева насквозь промокла, – Виталий Архипович и в самом деле понятия не имел. Но врезали знатно. «Лучше бы Блондину заехали», – подумал бармен. Против Васьки он ничего не имел, парень был незлой и спокойной. А то, что гомик, так это Виталия Архиповича совсем не трогало, насмотрелся за свою карьеру.

Кстати, пострадал не один Васька, но и двое охранников, стороживших вход на лестницу, ведущую в закрытые апартаменты. Причем их не только шарахнули по «чердаку», но еще и крепко траванули. Вот и все события.

А если бы и больше знал Архипыч, никогда бы менту не рассказал – своя голова дороже. Тем более такому менту, который брата заложит за пару сытных обедов.

Иванников еще раз улыбнулся старлею и закончил:

– Так что извини, сегодня никак не получится.

– Что значит «извини»? – завелся милиционер. – Кто у кого гостит? Это моя территория!

– Если не заткнешься – у тебя будет территория два квадратных метра! – прошипел незаметно подошедший на шум Блондин. Выглядел он, мягко говоря, неважно: цвет лица – как у вывески его заведения, весь подбородок – сплошной синяк, а кисть правой руки основательно перебинтована и заботливо уложена в лангетку. Виталий Архипович мысленно поаплодировал ночному умельцу, а вслух сказал:

– Леонид Сергеевич, я ему все объяснил. Можно мне идти?

– Проваливай, урод! – прошипел Блондин: говорить во весь голос он явно не мог из-за травмы. – А ты, мусор, скандала хочешь? – И, убедившись, что бармен отошел, добавил: – Пленки кому лучше показать: жене или прокурору? Взрослыми-то брезгуешь, все больше детей любишь!

– Да вы что, Леонид Сергеевич, – мгновенно сломался старлей. – Мы же с вами душа в душу…

– Ну так не лезь, когда люди заняты. На тебе полтинник, пойди пожри. – Он протянул скомканную бумажку.

Старлей, не посмев отказаться, взял унизительную подачку и поплелся прочь. Впервые за семь лет их отношений ему убедительно показали, кто он есть. И впервые за семь лет службы у старлея закралось сомнение в безопасности и надежности собственного будущего.

Блондин вернулся в зал и сказал многочисленной охране – здесь сидели и стояли аж шесть человек:

– Пока мы будем общаться, ни одну собаку сюда не пускать.

– Даже если торгинспекция? – спросил туповатый Леха. – А если СЭС или менты?

– Хоть господь бог, – вызверился Блондин. – Я же сказал – никого! Понял?

– Понял, – быстро отрапортовал Леха. Хоть и не было у него ума палаты, но даже он сообразил, что сегодня лучше помалкивать.

Почти сразу же к кафе подъехал шикарный светлый, тюнингованный в «AMG» «Мерседес», с блатными московскими номерами. Старлей тоже увидел машину, но не обратил на нее внимания. А зря. Двигатель – пять литров, но форсированный (особый, понятный только знатокам кайф – на «шестисотых» ездят все, кому не лень, даже лохи позорные, каким-то чудом пролезшие к кормушке, а тюнинговая «пятисотка» – это стиль). Знатоки заметили бы и другое: автомобиль был бронирован, причем не по-детски, против пистолета, а по-настоящему – по четвертому классу. То есть был способен выдержать обстрел из автомата Калашникова, или, по западной классификации, из штурмовой винтовки.

Водитель выскочил со своего места, обежал машину и широко распахнул заднюю дверцу. Из подскочившего черного джипа – восьмицилиндрового «Лендкрузера» – выскочили четыре охранника и, настороженно озираясь, перекрыли все секторы.

Кряхтя и постанывая, но не прибегая к помощи водителя, из салона «Мерседеса» выбрался не такой уж старый, но толстый и обрюзгший мужчина. Его лицо имело сходство с жабьей мордой, усугублявшееся обвисшими щеками и, главное, холодным, немигающим взглядом, постоянно вперенным в собеседника. Именно так жаба смотрит на муху, прежде чем сделать ее своим обедом.

– Здравствуйте, Анатолий Алексеевич! – бросился к нему Блондин. Тот брезгливо отстранился и прошествовал в помещение. Блондин сглотнул слюну. Сегодняшний визит Жабы ничего хорошего не предвещал.

– Убери своих ублюдков, – коротко сказал гость, подходя к лестнице.

– Куда? – не понял Блондин.

– На х… – доходчиво объяснил Анатолий Алексеевич. – Здесь будут мои люди. Твои охраняли тебя ночью.

У Блондина даже и мысли не мелькнуло поспорить, он подбежал к бойцам и коротко приказал:

– Всем на улицу! В зал не входить!

– На улицу? – удивился недоумок Леха. – Так холодно там, Леонид Сергеевич!

– Ты заткнешься когда-нибудь, ублюдок? – прошипел Закржевский и здоровой рукой съездил Лехе по сусалам. Тот утер сопли с кровью и уже молча вместе с остальными поплелся к выходу.

Блондин бросился догонять Прохорова, тяжелой, но уверенной поступью поднимавшегося на второй этаж.

В кабинет зашли втроем: Жаба, Блондин и высокий, стройный человек, во внешнем облике которого, даже если поискать, трудно было найти какую-либо приметную деталь. Разве что маленький шрам под нижней губой.

– Костя, оставь нас пока, – тяжела дыша и отдуваясь, сказал ему Прохоров, заняв место за столом Блондина. Константин вышел в приемную и сел за Васькин стол.

– Ну, что у тебя тут приключилось? – спокойно спросил гость.

– Да в общем-то ничего особенного, Анатолий Алексеевич, – шепеляво, но подчеркнуто бодро затараторил Блондин. – Какая-то сволочь ночью залезла сюда и устроила дебош.

– Ничего особенного, – мягко повторил Жаба. – С рукой-то у тебя что? – неожиданно заботливо спросил он. – Дай руку-то, дай!

Блондин протянул ему руку, удивленный неожиданной теплотой. Прохоров вдруг быстро схватил со стола увесистую пепельницу и сильно ударил ею по травмированной руке. Блондин взвыл от боли и неожиданности, на крик в комнату вбежал Константин.

– Все в порядке, Костик, – спокойно сообщил ему Прохоров. Константин улыбнулся и вышел, прикрыв за собой обе двери. Блондин, постанывая, качал пронзенную сверлящей болью кисть.

– Болит? – поинтересовался Прохоров.

– Да, – скрывая ярость и страх, сказал Блондин.

– Вот видишь, – размышлял гость, – а говоришь, ничего не произошло. Тебе плохо, мне неспокойно – значит, все-таки что-то случилось?

– Случилось, – сказал Блондин, опасаясь новой садистской выходки Жабы.

– Так рассказывай! – добродушно предложил Анатолий Алексеевич и поудобнее откинулся в кресле.

– Он был один. Не вооружен ничем, кроме какой-то дубинки. Может, кусок арматуры.

– Как прошел? Вчера ведь ты был закрыт? Серьезные люди у тебя отдыхали. Я им гарантии давал. Как он прошел?

– Непонятно, – опасливо сказал Блондин. – Скорее всего, пустил охранник на входе за лавэ.

– Хорошие у тебя охранники на входе, – благодушно отметил Прохоров.

– Он будет наказан, – быстро сказал Закржевский.

– Дальше что было?

– Дальше он чем-то отравил «быков» у лестницы.

– Хорошо, – удовлетворенно отметил Жаба. – Славно охраняли лестницу. Дальше?

– Он прошел сюда, ударил Васька по голове. Васек в больничке.

– В больнице, Леонид Сергеевич, – поправил его гость. – В больнице. Больничка – в зоне. А у нас, нормальных людей, больницы и госпитали. – При воспоминании о медицине лицо Прохорова нахмурилось.

«Скорей бы ты сдох, тебя ж дважды уже шунтировали!» – помечтал Блондин, но отвлекаться побоялся.

– Потом он зашел ко мне, – с натугой продолжил Закржевский. Начиналось самое опасное.

– Что просил? Денег? – дал подсказку гость. Было бы славно согласиться, но Блондин с опаской посмотрел на пепельницу и сказал правду:

– Нет. Он потребовал фотографии Али Семеновой. Все из-за нее, стервы! – сорвался Закржевский.

– Спокойнее, Леонид Сергеевич, – утихомирил его Прохоров. – Ты отдал?

– Не сразу, – затаив дыхание, ответил тот. Поверит или не поверит? – Он сломал мне челюсть, бил. Я терпел долго.

– Зачем? – вкрадчиво спросил гость. – Она же шлюха!

– Из-за вас, – пошел ва-банк Блондин. – Я обещал ее вам. Я боялся нарушить данное обещание.

– Это верно, – усмехнулся Прохоров. – Данные мне обещания лучше не нарушать. Помнишь, ты обещал найти ее для меня?

– Но еще есть пять дней! – ухватился за соломинку Блондин.

– А тебе хватит пяти дней? – участливо спросил гость.

Блондин явственно почувствовал холодок смерти на своем лице. «Отовраться, отмазаться как угодно и бежать. Все бросить и бежать куда глаза глядят».

– Хватит, – отважно сказал он. – Ее ищут все мои люди.

– Ну, если твои люди ищут, тогда я спокоен, – улыбнулся Прохоров. – А фотки-то все-таки отдал? Не выдержала душа поэта?

– Он мне руку в шредер сунул! – выкрикнул Блондин, показывая культю, на которой уже вновь проступило бледно-розовое пятно.

– Из-за фоток так страдать? – усмехнулся Прохоров. И вдруг лицо его стало стальным. – Что ты еще ему отдал, сука?

– Ничего… – прошептал ошеломленный Блондин. Он явственно ощутил позыв внизу живота и понял, что не сможет долго сопротивляться Жабе.

– Константин, – позвал страшный гость своего помощника. Тот явился немедленно, как будто ждал под дверью. – Константин, – уже вновь спокойно сказал Прохоров. – Сдается мне, этот молодой человек что-то от меня скрывает.

– Нет, нет! – с ужасом перебил его Закржевский, сам же чувствуя, что говорит неубедительно, что Жабий взгляд пронизывает его до самого нутра.

– Леонид Сергеевич, – мягко сказал Прохоров. – Мне очень важно знать правду. – Он снова взял его за раненую руку, но не сделал больно, наоборот, ласково ее погладил. Тем страшнее были его слова: – Ты сделал что-то ужасное, Леонид Сергеевич. Тебе все равно умирать. Но я тебя прошу: скажи все как было. Умрешь спокойно. Боли не будет, обещаю.

«Конец», – понял Блондин. Про Жабу не зря говорили, что он гипнотизирует жертв.

Нет, надо стряхнуть это наваждение! Не убивают за фотки с голыми бабами!

– Анатолий Алексеевич, – собрав в кулак всю волю, начал Блондин. – Если надо, умру. Но я сделал только то, что сделал. В пакете были фото Али. И мои, – тяжело, после паузы, добавил он.

– Ты ж обещал никому ее не давать, – спокойно сказал Жаба. – Только для меня.

– Так оно и было, – как можно тверже сказал Блондин. Слава богу, это была правда. – После вас я ее ни разу не трогал.

– Верю. А почему фото не уничтожил?

– Забыл. – Вот теперь Закржевский соврал. Не забыл. Просто ему, после того как Аля стала недоступна, доставляло огромное удовольствие вспоминать, обновляя впечатления разглядыванием фото.

– А теперь не верю, – холодно сказал Прохоров. – Вердикт таков: ты что-то скрываешь. Что – не знаю. Узнаю через пять минут. – И, уже обращаясь к Константину: – Придется тебе поработать со шредером. Ночной гость был тонким психологом, – улыбнулся Жаба.

Константин, не задавая вопросов, схватил несчастного и потащил к аппарату. Блондин пытался вырваться, но его здоровая рука, зажатая, как в тисках, уже была прижата к дисковым ножам.

– Включаем? – спросил Прохоров.

– Господи, за что так? Я ничего не знаю!

– Включаем, – сказал Прохоров.

– Он взял у меня кассету! – выкрикнул Блондин, прежде чем потерять сознание.

– Ты сказал про кассету, – напомнил гость после того, как истязуемый пришел в себя. Палача Константина в комнате уже не было, но жертве было предельно ясно, что он обречен. Ответ на вопрос «Жить или не жить?» уже есть. Обсуждается лишь вопрос «Как умереть?». Неожиданно Блондин почувствовал, что безудержный страх прошел. Он не знал, что Константин перед уходом уколол его специальным составом, подавляющим и волю, и эмоции. Впрочем, Блондин и так был уже сломлен.

– Что было на кассете? – повторил вопрос Прохоров.

– Аля.

– А еще кто? – спросил гость, теперь уже и сам начиная ощущать ужас.

– Вы, – почти спокойно ответил Блондин.

– Как ты посмел… – зашелся в крике Прохоров, вскакивая из глубокого кресла. Губы его посинели, глаза затуманились, он мешком осел обратно.

– Извините, – тупо сказал Блондин.

В комнату вбежал Константин, в одной руке таблетки, в другой – стакан с водой.

– Укол, – прошептал сильно побледневший Прохоров. Помощник стянул с него пиджак, закатал рукав и, смазав место укола проспиртованной ваткой, ввел ему в плечо содержимое шприц-дозы. Все это лежало наготове в длинной плоской коробочке в кармане у Константина.

Через несколько минут Прохорову стало легче.

– Сейчас поедем, – сказал он Константину.

– А с этим что будем делать? – показал тот на отрешенно сидящего прямо на полу Блондина.

– Ты же все слышал. – Жаба указал пальцем на крошечный микрофон в лацкане своего пиджака.

– Конечно, – подтвердил помощник.

– Как выдоишь его, верни обратно. Его все должны видеть. Он уедет сам.

– Конечно, – еще раз подтвердил помощник.

Блондин безучастно уставился прямо перед собой, по-видимому, даже не понимая сути разговора.

– Все, поехали! – самостоятельно выбираясь из кресла, прежним твердым голосом сказал Константину Прохоров. – Теперь у нас с тобой будет много дел!

А проходя мимо сидящего на полу Блондина, не удержался и пнул его ногой:

– Сука!

И столько было злобы в его голосе, что даже Константин, не первый год работавший в этом «бизнесе», невольно поежился.

10. Велегуров, Аля

Подмосковье

Камин у шефа не слишком красив, но дело свое знает: быстро – даже, пожалуй, слишком быстро – сжирает сосновые дощечки, оставшиеся от строительства бани. Света не включаю, так романтичнее. Я придавливаю ногой очередную с треском выскочившую искру. Это и не искра даже, а маленький сгусток горящей смолы: по крайней мере гаснет он не сразу.

Предусмотрительный шеф перед зевом камина постелил большой медный лист, так что искры падают не на деревянный пол. Но лучше бы он купил березовых дров, чем топить обрезками хвойной вагонки: хорошие руки нашли бы им более достойное применение.

Так. Получается, что я как бы упрекаю шефа в бесхозяйственности. Что уж тогда говорить про мои руки, всю сознательную жизнь занимавшиеся отнюдь не созиданием? Пока они орудовали винтовкой или, как позавчера, вольфрамовой дубинкой, шеф хоть дачу строил. Да и агентство его худо-бедно, но работает. Так что, пожалуй, мой шеф оправдан. Иначе это было бы верхом неблагодарности: сижу на его даче, у его камина, который топлю его дровами. И его же критикую.

Я поменял позицию: устал сидеть на корточках. Да и камин разгорелся серьезно, уже не требуя пристального внимания. Я подтащил здоровенное кресло, сосланное на дачу по старости, выровнял его дощечкой по горизонту – одного колесика не хватает – и размечтался, глядя в колышущиеся желтые языки. Вот отобьемся от этой Жабы, Алька в меня влюбится, нарожаем детей, будем жить-поживать и добра наживать. А что: даже жмот главбух проголосовал за прибавление мне зарплаты. Это Ивлиев поделился новостями с верхов.

Пытаюсь настроить себя на хорошее, как настоятельно рекомендовал Марк Лазаревич, да что-то не получается. Меня основательно тревожит эта Жаба. А своей интуиции я привык доверять.

Огонь в камине слегка поутих, и по зимнему времени это сразу чувствуется: дача хоть и бревенчатая, но все же дача. Я встаю, беру в углу еще охапку обрезков и кидаю их в камин. Пламя почти мгновенно раскочегарилось, загудело даже, а тепло пошло такое, что пришлось отодвинуть кресло.

На память приходят строки неведомого поэта, вычитанные недавно из взятой у шефа книжки:

Я сижу и смотрю в огонь.

Жадно лижут его языки

Ветви, брошенные рукою

Той, что любит меня с тоски.

Дальше не помню. У шефа в кабинете хранится много книжек со стихами, он всех приобщает. Я никогда раньше поэзией не увлекался, а тут почему-то взял. Интересно, любит ли меня Алька? Или ей просто некуда деваться? А если полюбит, то не с тоски ли? Мы же с ней оба ущербные.

Дверь открылась, и в клубах холодного воздуха в комнату вошла моя принцесса.

– Баня готова, – сообщила она. – Только давай по очереди, а?

Я вздохнул. У меня были другие планы.

– Хорошо, давай по очереди. Иди тогда первая, пока там тепло. Я подожду.

Аля собрала вещички, мою овчинную доху и пошла в баню. А я остался маленько поразмышлять.

Вчера в двух словах, без подробностей, я ввел в ситуацию Ивлиева. Он, как я и предполагал, не обрадовался: какой фирме нужны подобные приключения и их искатели? Предложил посоветоваться с шефом. Я усомнился: надо ли в острые дела привлекать цивильного человека, да еще и с таким, как они говорят, креативным уклоном?

Ивлиев счел, что все-таки надо. Мы зашли к шефу и все ему пересказали. Конечно, тому не понравилось. Но и особого страха я не отметил.

– Вот что, – сказал он. – Вам надо на время смыться.

– Зачем? – спросил я. – Нас же никто не срисовал.

– Давай выражаться аккуратно, – предложил он. – Ты считаешь, что тебя никто не срисовал.

– Ну, можно сказать и так, – неохотно согласился я.

– Вот поэтому я предлагаю тебе взять недельный отпуск и исчезнуть из квартиры. А там видно будет.

– Куда же я исчезну? – спросил я. – Да еще с Алькой.

– Ко мне на дачу. Все равно мне нужен сторож. Я вне подозрений. Да и дачи еще год назад не было, даже мои знакомые не все знают. Только учти, – предупредил он. – Это не коттедж. Туалет на улице. Если снег пойдет, то дорожку к нему сначала надо расчистить. Зато есть баня. Настоящая.

– А куда Катерина деть? – спросил я, втайне рассчитывая, что мне предложат взять собаку с собой. Но не тут-то было.

– Соседку свою попроси, ты про нее рассказывал. С собакой на дачу нельзя, меня жена убьет. Со сторожем ей будет проще смириться.

Потом они остались обсуждать мою ситуацию, причем, что характерно, без меня. Один штатский и один полуштатский обсуждают острую акцию, а единственного реального солдата выставляют вон. Смешно! Хотя, с другой стороны, Ивлиев меня слегка просветил насчет их прошлогодней войнушки, и получается, что шеф хоть и не руками, но головой воюет неплохо. И не так уж труслив, как это можно было бы ожидать от подобного человека.

Хотя в некоторых ситуациях мои подходы существенно эффективнее.

Я подозреваю, что свою «девятку» получил за простое решение проблемы, которую он не мог решить год. Это было еще до Алькиного появления.

Он живет на третьем этаже, а на первом разместилась какая-то компашка, торгующая оптом консервами. С тыльной стороны дома у них даже маленький такой дебаркадер пристроен. И вот стоит какой-нибудь «КамАЗ» под погрузкой и знай себе воняет. Они же не любят дизели глушить! Особенно зимой. Номера все иногородние. Я подъехал тогда к шефу, он попросил помочь переставить мебель. Просто смешно было смотреть, как он пытается участвовать в процессе. Но это так, к слову.

Как только я вышел из машины, тут же поразился дизельному перегару.

– Почему вы не заставите их выключать двигатели? Да и время уже послерабочее.

– Я замучился с ними, – признался шеф. – Мы уже и жалобы коллективные писали. И третий канал сюда притаскивал, «Московские новости». Видно, они здорово башляют местным властям.

– А что, проблемно наслать на них какой-нибудь УБЭП? – поинтересовался я. – С выходами-то Ивлиева. Да и у вас, насколько я знаю, друзей хватает.

Ответ шефа меня поразил. Он помялся слегка, посмущался и сказал определяющую фразу:

– Да неловко как-то.

Скажи это кто-то другой, я бы усомнился. Но о шефе у меня уже сложились личные представления, которые к тому же полностью совпадали с ивлиевскими. Ему действительно неудобно просить кого-то в личных целях. Уж лучше нюхать эту вонь и бояться за Лариску, лавирующую по пути из школы между грузовиками.

Вот жена его оказалась конкретной женщиной. Если б она столь очевидно не обожала своего Ефима Аркадьевича, ему бы с ней спокойно не жилось. Во всяком случае, мной она поруководила так, что я вспомнил своего первого старшину. Шеф пытался прервать процесс чаем, разговором, но она поставила дело четко. Когда вся мебель встала на свои места, я почувствовал, что и в самом деле устал. Мы попили чайку с шикарным (но покупным) тортом, потом шеф продемонстрировал мне свою коллекцию морских справочников (у него странные, малообъяснимые увлечения), которая находилась в комнате дочки. Мы зашли туда, а там дышать нельзя – так воняло дизельным выхлопом!

– Нет, это невозможно! – сказал я. – Как вы здесь живете?

– Так и живем, – смущенно ответил шеф.

Когда я уходил, то решил по ходу дела восстановить экологическую справедливость. У дебаркадера как раз стояли «КамАЗ» и «зилок», у обоих бухтели дизели. Водилы были в кабинах.

Я подошел к первому.

– Что привез, друг? – дружелюбно поинтересовался у шофера, здорового светловолосого тамбовца, судя по номеру.

– Что в накладных, – буркнул он.

– А что в накладных? – не отставал я.

– А твое какое дело? – начал хамить он.

– А может, я санитарная инспекция?

– Вот и иди в контору.

– Не-а, я по другой части.

– По какой еще части?

– За воздухом слежу. А ты воздух портишь.

– Да пошел ты, – еще хорохорился, но уже несколько встревоженно, водила.

– Так что привез?

– Сливы, вот что. Компоты. Мне тут всю ночь стоять. Что я, мерзнуть буду? Иди в контору, там разбирайся.

– Сливы – это хорошо, – одобрительно заметил я. – А выхлоп – это плохо.

Я взял его за нос приемом, которому меня в свое время научил Ивлиев. Используются три пальца – большой, средний и указательный, причем болезненно – чрезвычайно. Он аж заверещал. Я не стал мучить человека, и из джиу-джитсу перешел к школьному детству – просто сильно сжал ему кончик носа и резко его крутанул:

– Вот тебе «слива» за выхлоп.

В школьном детстве этот прием так и назывался – «сливка», потому что нос жертвы сначала краснел, потом синел, а уже потом чернел, как это и положено черносливу.

Второй водила оказался приверженцем корпоративного братства: он выскочил из машины с монтировкой и попер в атаку. Полторы секунды ушло на то, чтобы отнять у него монтировку, и еще две, чтобы выровнять цветовую гамму их носов. Надо отдать ребятам должное, они сразу поняли, что к чему: бросились в кабины, выключили дизели и закрыли двери. И это правильно.

А я пошел внутрь. Первым попался охранник. Ему уже было за пятьдесят, и я решил по возрасту исключить его из числа жертв. Ан не тут-то было! На мое законное требование аудиенции у начальства он обложил меня таким матом, что я просто с удовольствием поставил ему черную метку!

Путь в кабинет Большого Босса был расчищен, но и там меня встретили бранью. В компании было четыре человека: три мужика средних лет и одна дама с манерами советской торгашки. Я было начал про чистый воздух, выхлоп, детей, но в меня мало того что пустили струю мата, так еще и натурально плеснули из кружки пивом! Я изящно уклонился (мне кажется, что, именно увидев мой маневр, мужички задумались о последствиях) и быстро поставил метки на носах мужиков. Они двигались слишком медленно по сравнению со мной и были абсолютно безопасны.

На прощание я объяснил им, что в следующий приход, если дизели будут по-прежнему чадить, «сливки» у них появятся на других частях тела. Менее видимых, но более чувствительных.

Правда, уже выходя из комнаты, я потерпел частичное фиаско: взъяренная торгашка чуть не на сантиметр всадила мне в левую ягодицу вилку. Только чудом я ее не убил, остановился буквально на лету. Но и дамочкин нос стал наполовину синим.

Я покинул поле боя слегка хромая, но с чувством полностью выполненного долга. На следующий день шеф подошел ко мне, выразил признательность за успехи на ниве городской экологии и сказал, что двигатели теперь постоянно выключены, а работники базы исключительно вежливы с жильцами. Кроме того, он сказал, что был эстетически потрясен, увидев утром одновременно шесть человек с черными носами. («Значит, один водитель уже уехал», – подумал я.) А закончил он свое сообщение тем, что попросил впредь никогда не предпринимать ничего подобного без согласования с ним. Я пообещал, и он отдал мне ключи и доверенность от старой-престарой «девятки», которая при некотором уходе оказалась живее всех живых.

Ну ладно. А теперь надо заняться тем, что я так долго откладывал. Видеомагнитофон шеф дал мне еще вчера утром, но я ждал полчаса, гарантированные от Алькиного вторжения.

И еще мне нужно было собраться с духом.

Я встал, подошел к окну. Окошко баньки светилось слабым желтым светом. Я представил себе, что там сейчас происходит, и еле сдержал себя, чтобы не пойти туда сразу. Но идти было нельзя. Алька, конечно, не сможет отказаться. Все к тому идет. Но я хочу, чтобы она пришла ко мне сама. Тогда она, может быть, не уйдет и после того, как сможет обходиться без меня.

Видик и маленький телевизор я соединил заранее, теперь оставалось только включить их и вставить кассету.

– Давай, солдат! – сам себе вслух сказал я. И сел смотреть кино.

…Пленка прокрутилась до конца и пошла на перемотку. Я был раздавлен. Растоптан. Сломлен. Не сможем мы с Алькой жить-поживать. Потому что, скорее всего, нас с ней убьют. Я сильный боец. Но я не могу воевать с армией в одиночку.

Сволочь, которая на пленке мучила Альку, была известна большей части населения страны. Эта действительно Жаба частенько вещала из телевизоров на темы государственной безопасности и даже нравственности. Гадина! У меня перед глазами поплыли так пугающие меня круги. Я встал, сделал несколько приседаний, помолотил руками по воздуху.

Эту бы Жабу в прицел! Но разве до него доберешься? Борец за нравственность на пленке был в полный рост, во всех смыслах. Алькины слезы и мольбы, рвущие мне сердце, только раззадоривали его. Как же после этого жить? Я впервые пожалел о своей недавней победе. Лучше бы эта подлая кассета осталась в «Зеленой змее».

Я сидел, обхватив голову руками, и смотрел в огонь. Идей не было, мыслей тоже. Я не знал, что делать. Я не знал, с кем посоветоваться. Как ни странно, на роль потенциального советчика лучше всего подходил мой несуразный шеф. Но и с ним делиться я не был готов. В первый раз за последние годы я был полностью деморализован.

Я даже прозевал момент, когда Алька вошла в дом. Она открыла комнату и сразу увидела светящийся экран телевизора. Слава богу, без изображения: пленка еще перематывалась. Я метнулся к видику, вытащил кассету.

– Что ты смотрел? – спросила она. Готов поклясться, она поняла, что я смотрел.

– Я больше не буду это смотреть, – сказал я.

Она заплакала. Стояла посреди холодной комнаты, в овчине, с розовыми щеками, и плакала.

Я подошел к камину и швырнул кассету в огонь. Расшевеленные дровишки ярко вспыхнули, облизав кассету. Слегка запахло паленой пластмассой, но тяга была хорошая, и уже через минуту кассета оплыла и потеряла форму. Я обернулся. Алька так и стояла посреди комнаты. Я сделал шаг и обнял ее. Даже сквозь доху чувствовалась дрожь.

– Зачем ты это сделал? – спросила она.

– Мне нужно было знать про Жабу, – сказал я.

С ней случилась истерика. Не детская или девичья, которые лечатся пощечинами, а настоящая, тяжелая, с прерыванием дыхания и спазмами. Я вспомнил все, чему учил нас майор Жевелко, и через двадцать минут она полулежала у меня на коленях, совершенно обессиленная.

– Я завтра уеду, – тихо, но уже совершенно спокойно сказала она. – Если Федьку вышлют из Америки, ты сможешь о нем позаботиться?

– Если мы останемся живы, мы о нем вместе позаботимся, – ответил я.

– Тебе не надо ввязываться. Меня они не убьют.

– Убьют, Аленька. И меня убьют. За такие кассеты убивают. Но если мы выкрутимся, то – вместе.

– Ты думаешь, можно выкрутиться? – тихо спросила она. – Я так боюсь за Федьку, он ведь весь больной.

– А за меня не боишься? – спросил я.

– И за тебя боюсь, – сказала она.

Потом она выпростала свои горячие руки из-под овчины, обняла меня за шею и начала тихо целовать в щеки, лоб, губы. Я встал, взял ее на руки и отнес на шефов диван.

Потом мы лежали и курили одну сигарету на двоих. Я вдруг вспомнил, что клятвенно обещал шефу не курить в его деревянном доме. Ты уж прости меня, шеф!

Мне было спокойно и хорошо. Краем сознания я слышал потрескивание дров в камине, свист ветра за окнами и даже уханье какой-то ночной птицы. Все-таки дачка у шефа щелявая.

– Хорошо бы мы выкрутились, – сказала Аля. У нее только нос открытый да руки, которыми она меня обнимает. Я лежу по пояс голый, но холода не ощущаю вовсе.

– Хорошо бы, – соглашаюсь я. Жаль, мало шансов.

– А если нет – то вместе, правда? – заглядывает мне в лицо Алька.

– Правда, – соглашаюсь я. Вот в этом уж точно нет сомнений. Мне без Альки жить теперь неинтересно. А может, и в самом деле выкрутимся? Ведь я в таких переделках бывал! Но перед глазами опять всплывает лицо Жабы, и я четко понимаю, что – вряд ли.

11. Глинский, Кузьмин

Мерефа, Урал

Тот же любимый Вадькой маленький «Сузуки-Витара», тот же Кузьмин за рулем, и Глинский на сиденье слева. Все как в прошлый раз. Если, конечно, не замечать, что светло-коричневые стволы вековых сосен на полтора метра засыпаны снегом, а ветви немногочисленных лиственных деревьев опустились чуть не до земли: их придавил все тот же снег, безостановочно шедший целую неделю.

Он и утром еще шел, и даже днем, когда выезжали из города: из лохматых, низко нависших серых туч постоянно сыпалась снежная крупа. Не такая, как прежде, когда каждая снежинка чуть ли не ладонь закрывала, но все же достаточная, чтобы автомобильные «дворники» работали с некоторым напряжением.

– А в Мерефе опять будет солнце? – спросил Вадька.

– Надеюсь, да, – улыбнулся Глинский. Как правило, над Мерефой тучи расступались. Природное ли это было явление или божий промысел, но Глинский и в самом деле не мог припомнить мрачную, серую Мерефу, хотя бывал там довольно часто.

– Если с «Концентратом» получится, нам придется сократить вложения в монастырь, – сказал Кузьмин, аккуратно объезжая выбоину на дороге. – Черти, все-таки ямки остались, – выругался он. – Завтра опять напомню. – Нерадивые дорожники, не желая ссориться с Кузьмой, оперативно исправили большинство огрехов. Но ранняя зима, как хороший мастер ОТК, частыми переходами через нулевую температуру выявляла все новые и новые скрытые дефекты.

– Нет, – спокойно ответил Глинский. – Монастырскую смету я секвестировать не дам.

Тут уж улыбнулся Кузьма. Скажи ему кто-нибудь лет десять назад, что будет с Колькой Глинским обсуждать вопросы секвестирования (слово-то какое!) благотворительного бюджета – вот бы было смеху! Поскольку десять лет назад он как раз сидел в «крытке» за очередное злостное нарушение режима. «Хотя какой уж в «крытке» смех», – без ностальгии вспомнил Кузьма свою каменную мерзлую нору полтора на два с половиной метра.

Он не стал спорить с другом: достаточно того, что тот дал молчаливое согласие на разборку с «Концентратом». Правда, при условии, что все обойдется без крови. Но оба ведь понимали, что большие переделы непредсказуемы.

А передел предстоял серьезный: комбинат по производству сырья-концентрата, которым пользовался в основном их завод, давно стал лакомой целью Кузьмы и Глинского. Николай в последнее время подрастерял большую часть былого энтузиазма, но – куда уж деваться – оба прекрасно понимали, что не только им хотелось прихватить поставщика сырья: концентратовские тоже не прочь оттяпать и прибрать к жадным ручонкам своего главного потребителя. А там ребята о-го-го: двое окончили гарварды-кембриджи плюс связи чуть не в Кремле. Да и теневой член совета директоров, вор в законе Тема – с ним Кузьма даже как-то кантовался на пересылке, а потом имел общие дела, – тоже немало весил.

Собственно, на этом тесном знакомстве и был выстроен план вытеснения концентратовских с их же собственного предприятия. Первая часть операции, длившаяся уже больше года, была детищем Глинского: тайно скупались акции миноритарных владельцев; через подставных лиц комбинату, еще не вполне очухавшемуся после постсоветской разрухи, давались небольшие кредиты – чтобы потом были формальные поводы для тяжб. Понемногу перекупался средний менеджмент предприятия. Еще одна фишка (Кузьма довольно улыбнулся: голова у Кольки варит): через подставную фирму была произведена закупка большого количества сырья с оплатой после поставки. С помощью денег и давления на этот самый средний менеджмент Кузьма добился того, что концентратовские проморгали сомнительную сделку: несколько эшелонов пришли по привычному адресу на завод, после чего фирма-посредник исчезла. Завод не отказывался платить деньги за полученное сырье, но – только фирме-поставщику, а не комбинату, с которым заводские в этом эпизоде по бумагам дел не имели.

Наконец, месяц назад с комбината уехал – а точнее, удрал! – один из выпускников пресловутого Гарварда. Выпускнички этого прославленного университета оказались при ближайшем рассмотрении не вполне психически уравновешенными. Достаточно было послать в адрес одного из них набор фотографий, как он собрал чемоданы и укатил поближе к цивилизации. И – никакой крови, хотя Глинского об этой акции Кузьма в известность благоразумно ставить не стал. На фотках была запечатлена молодая супруга топ-менеджера (ее сфотографировали загорающей на туристском пикнике) с дорисованными с помощью фотошопа (тоже хорошее слово для честного арестанта с четырнадцатилетним тюремным стажем) колото-резаными ранами. Никакого реального насилия. Даже если б ментов подключили. За виртуальные убийства у нас пока не сажают.

Второй выпускник оказался покрепче, лишь охрану усилил. Но и к нему вроде бы нашли подходы.

Завершающим же звеном подготовительной цепи была встреча с Темой, о которой Глинский тоже не знает. И не должен знать, у каждого свои задачи. Тема вначале все же попенял корешу, что так с кентами не поступают. Кузьма терпеливо выслушал, сказал старому арестанту ласковые слова. Но в итоге дал понять, что деньги слишком большие («На всех хватит», – намекнул он старому волку), чтобы долго говорить о таких достаточно символических понятиях, как воровская дружба. Тем более что вором в законе Кузьма никогда не был и авторитет свой зарабатывал только дерзостью. И еще – чудовищной жестокостью, которая даже в определенных, ко многому привычных кругах порой вызывала оторопь.

Потому и был так важен для Кузьмы разговор с Темой. За стариком стояли большие, очень большие силы. И если бы война началась, то не факт, что выиграли бы ее заводские. Кузьме необходимо было сломать старика. Лет тому уже было много, и радости от победы над заводскими не светило никакой, потому что лично он победу не увидит. Кузьма высказался на этот счет довольно прямолинейно, и старик сразу поверил: пригодилась репутация, наработанная годами.

Фактически выбор у Темы был невелик: либо принять сторону Глинского – Кузьмы и отмазать передел перед теми, кто поставил его сюда смотрящим (это было в принципе возможно, во-первых, потому, что комбинат очень медленно выходил на прибыли, – для того и рекрутировались за огромные бабки гарвардские выкормыши, а во-вторых, заводские были готовы платить реальные отступные), после чего быть при деньгах, больших деньгах, хотя уже и не при делах, либо вступить в войну на стороне комбинатских, которую в принципе можно даже выиграть, но самому остаток лет чувствовать на шее – Кузьма пальцем показал место – холодную сталь.

Кузьма также продемонстрировал ему три фотографии. Двоих отморозков Тема не знал, только слышал. А третьего помнил хорошо. Третий убил бы его, Тему, даже бесплатно, если б дали дотянуться. А уж если помогут… Старик аж поежился. Никогда не надо оставлять за своей спиной людей, обиженных настолько, что месть становится для них главным делом жизни.

Кузьма, открыв карты, старика не торопил. Тема взял два дня, которые истекли вчера вечером. Это могло означать все, что угодно: от плохой телефонной связи – легче до Америки дозвониться, чем до соседней области, – до объявления войны.

Впрочем, на нервы Кузьма никогда не жаловался, предоставляя право на такие человеческие чувства, как беспокойство или страх, своему впечатлительному другу. Сам же просто усилил охрану.

Именно поэтому впереди, уже невидимый за поворотом, крадется большой «Лендкрузер», а сзади, метрах в двухстах, неприметная «Хонда». Плюс сам Виктор Геннадьевич Кузьмин с помповиком, заряженным картечью, и старым, но надежным «люгером» за поясом. Всего, если не считать Кузьму, восемь человек, но это отборные люди. Если кто-то решит напасть, скорее всего, кончит плохо.

Кузьма сначала вообще хотел отменить любые поездки до разрешения ситуации, но потом все же передумал. Особой опасности не предвиделось: лес редкий, просматривается далеко. О маршруте никому не известно: как обычно, в Мерефу поехали спонтанно. И наконец, Кузьме до крайности не хотелось ставить в известность о происходящем господина Глинского. Потому что если его пацифистски настроенный друг взбеленится, то проблем не избежать. Вот когда начнут палить, тут он будет на высоте – Кузьме уже приходилось в этом убеждаться. А в обыденной жизни его «божественные установки» могли здорово испортить Кузьме обедню, прости господи, за каламбур. И еще Кузьма твердо знал, что если его лучший друг заартачится всерьез, то последнее слово всегда останется за ним, Глинским. Свое место Кузьма знал четко, и оно по жизни было вторым. Что, впрочем, его никогда не тяготило.

Вот и знакомый поворот. Уже показались белые башни монастыря, как вдруг Вадька издал восхищенный вздох.

Глинский тоже порадовался пейзажу: как и ожидали, здесь погодка развиднелась, и бурная смесь белого, синего и золотого бушевала перед глазами очарованных паломников. Однако Вадька смотрел не на башни. Проследив за его взглядом, Николай Мефодьевич увидел целую группу библейских персонажей, стоявших недалеко от святых ворот. Они издавали неяркое, но явственно различимое сияние. Лишь через несколько мгновений Глинский понял, что перед ним искусно выполненные ледяные скульптуры.

– Здорово, – вслух восхитился Вадька. – Как они это делают?

– Не знаю, сынок, – честно ответил отец.

Узнали через минуту. Чуть в стороне монахи-умельцы заканчивали еще одну скульптуру – пятиглавый, с множеством деталей, храм. Тоже из льда. Его прозрачные башни сверкали на солнце не хуже золотых.

– Я пойду, да? – нетерпеливо заерзал Вадька и, даже не дождавшись полной остановки, выскочил из «Витары». Кузьма зорко оглядел окрестности, но, не увидев ничего подозрительного, начал вылезать из машины. Он не боялся ни за Вадьку, ни за себя. И дело не в людях из «Лендкрузера» и «Хонды», уже отрабатывавших свой хлеб, а в том, что даже сам Кузьма не решился бы открыть пальбу в Мерефе. А уж если он на это не способен, то вряд ли найдется способный.

Оставив восхищенного Вадьку с монахами, они прошли сквозь ворота.

Отца Всеволода уже известили о приезде, и он ждал их на ступенях центрального храма.

– Добрый день, Николай Мефодьевич! – тепло поприветствовал настоятель Глинского. Глинский попросил у священника благословения. Тот особым образом – изображая церковнославянские буквы имени Иисуса Христа – сложил пальцы правой руки и осенил Глинского крестным знамением. Получив благословение, Николай Мефодьевич поцеловал священнослужителю руку. Сделал он это спокойно и естественно: ведь этим обычаем Глинский почитал не молодого священника, а божественную благодать, данную тому в таинстве священства. Подобные тонкости Николай Мефодьевич осознавал с самого раннего детства и с удовольствием подчинялся установленным ритуалам.

Кузьмин благословения у отца Всеволода не просил. Он понял, что снова оказался лишним и под первым же предлогом удалился на берег озера, к Вадьке – именно там монахи выпиливали глыбы чистейшего льда, из которых потом ваяли свои скульптуры.

– Как успехи на ниве маркетинга? – поинтересовался продвинутый настоятель.

– Все вроде бы ничего, – без особого энтузиазма ответил Глинский.

– Я слыхал, готовится объединение вашего завода с комбинатом, – то ли спросил, то ли заявил отец Всеволод.

«Вот ведь разведка работает, – усмехнулся про себя Глинский. – Похлеще Ватикана». На самом деле предстоящие события были секретом Полишинеля: недавно о зреющем конфликте даже порассуждала газета «Коммерсант».

– Пока не вполне ясно, – уклончиво ответил он. – Просто было бы логично объединить сырьевую базу с прокатом.

– Да, это действительно логично, – согласился отец Всеволод, в той, первой своей, жизни окончивший Московский институт стали и сплавов. – Только как бы проблемы не возникли.

– Какие проблемы? – Глинский сделал вид, что не понял намека.

– Пойдемте, друг мой, у меня к вам сегодня очень серьезный разговор, – вдруг прервал беседу настоятель и проводил гостя в скромную, но аккуратную комнату.

– Так что вы имели в виду? – еще раз спросил Глинский.

– Вы знаете, что я имею в виду, – как-то сразу посерьезнев, ответил настоятель. – Мы нуждаемся в вас.

– Я не собираюсь сокращать финансирование монастыря, – сразу ответил Глинский.

– Я не об этом, Николай Мефодьевич, – мягко сказал отец Всеволод. Глинский почувствовал, как сразу задеревенели его мышцы.

– А о чем? – с хрипотцой спросил он.

– О вашей душе, – по-прежнему мягко ответил настоятель. Но Глинский знал цену этой мягкости. Отец Всеволод, так же как в свое время его собственный отец, всегда говорил только то, что думал, и никогда не отказывался от сказанного.

– А что может ей угрожать? – с какой-то даже озлобленностью громко спросил Глинский.

– Вы это знаете сами, – не обижаясь, ответил настоятель.

И Глинский сорвался:

– Легко вам рассуждать за этими стенами, – резко сказал он. – Да, я мог остановить Кузьму. Тогда комбинатские захватили бы завод. А вы уверены, что новая власть будет так же относиться и к вам, Мерефе, и к нашим пенсионерам? И к нашей больнице? Вряд ли их этому учили в Кембридже!

– Их-то, возможно, учили, – улыбнулся отец Всеволод. – Предмет называется социально-этический маркетинг. Я сам знакомился с программой по Интернету. Но я вовсе не «пятая колонна» комбинатских… – пошутил он.

– Вы думаете, мне охота всем этим заниматься? – успокаиваясь, с горечью спросил Глинский. – Вы думаете, мне нужны все эти «Мерседесы»? Мы с отцом жили в лачуге с земляным полом. Между двумя его посадками. Без холодильника, без мебели и часто без хлеба. И это было самое счастливое время моей жизни. Куда лучше детдома, где меня кормили досыта.

– С вашим другом вы познакомились в детдоме? – вдруг спросил настоятель.

– Да. Я знаю, вам он не нравится. Но у меня другого нет. И у него тоже.

– Я вижу. Он за вас жизнь отдаст.

– Да, – подтвердил уверенный в этом Глинский.

– И не только свою, – закончил мысль настоятель.

Глинского как током дернуло:

– Не обижайтесь, отец. Но когда в вас стреляют, разве не надо выстрелить в ответ? Если завтра бандиты придут грабить Мерефу, вы не встанете у них на пути?

– Встану, – серьезно ответил настоятель. – Я вообще-то и врезать могу. Я ведь кандидат в мастера по боксу.

Глинский с удивлением посмотрел на собеседника, вдруг угадав под рясой и широкие плечи, и развернутую спортом грудь.

– А убить вы можете? – спросил он, как в воду прыгнул.

– Наверное, да, – подумав, ответил священник. – На войне – да. Спасая ребенка – да. За деньги – нет.

– А вы думаете, я – за деньги? – холодея, спросил Глинский.

– Да, – спокойно ответил настоятель. – За власть. За положение. За возможность заниматься благотворительностью. За все, что дают деньги.

– Как же быть? – как-то по-детски спросил Глинский. – Я хочу монастырь восстанавливать. Я хочу Вадьке счастливую жизнь. Я не хочу, чтобы он жил в халупе с земляным полом.

– Но ведь вы-то были там счастливы?

– Потому что другой жизни не видел! Я с отцом счастлив был!

– И он с отцом счастлив. Он вас боготворит, вы просто этого не замечаете. Представляете, каково ему будет узнать, из-за чего его подружка по школе потеряла отца?

– Ну, уж это слишком! – возмутился Глинский. – Я наряды на работу киллерам не выписываю.

– Не сомневаюсь, – согласился священник. – У вас для этого есть Кузьмин.

– Что вы хотите от меня? – устало спросил Глинский.

– Я хочу, чтобы вы заняли мое место.

– Что-о? – чуть не закричал тот.

– Я хочу, чтобы вы стали настоятелем Мерефы, – спокойно повторил отец Всеволод. – Знаний у вас больше, чем у закончивших богословский университет. Человек вы в глубине души верующий. Короче, вы подходите. Прочие вопросы, думаю, я сумею решить.

– А вы куда? – ошарашенно спросил Глинский.

– Я ухожу. На повышение, – улыбнулся он, смягчая тон беседы. – Я не любитель чинов, просто считаю, что на новом месте сделаю больше. И мне нужен человек вроде вас. Поскольку другого такого не вижу, предложил вам. – И вдруг жестко добавил: – А если вы станете убийцей или пособником убийц, я не смогу предложить вам этого, и судьба Мерефы станет неясной.

Глинского снова кинуло в жар.

– А если я уже убийца? – вдруг прошептал он.

Священник как-то разом обмяк, сник.

– Вы хотите исповедаться? – тихо спросил он.

– Не знаю, – ответил Глинский.

– Наверное, вам лучше исповедаться, – принял решение отец Всеволод. Он как будто был готов взять на себя грехи мятущегося и несчастного человека.

– Не знаю, – повторил Глинский.

Они молча сидели несколько минут. «Как бы Вадька там не замерз», – мелькнуло в голове у Глинского. А потом он заговорил.

Средний Урал, восемь лет назад

– Кто тебя послал? – спрашивал кто-то, на экране невидимый.

– Не знаю, – простонал избиваемый. – Он сам на нас вышел.

Его лицо с огромными свежими кровоподтеками занимало почти весь экран.

– Ну, ты герой, – спокойно произнес истязатель и, видимо, еще раз ударил. Или уколол. Звука не было слышно, но лицо дернулось, и жертва вскрикнула.

Потом с человеком сделали что-то еще, ужасное, он страшно завыл. Сквозь крик прорвались слова:

– Не надо! Это Левон! Он велел!

– Давно бы так, – спокойно сказал невидимый палач. – Чем подтвердишь?

– Богом клянусь, – стонал парень. – Он велел! Что я мог? Сказал: не справлюсь – уберут меня.

– Ты не справился, – усмехнулся невидимый. – А Левон был прав.

– Не убивайте, – взмолился парень.


– Выключай! – крикнул здоровенный небритый мужик в старых тренировочных штанах, сидевший перед видеомагнитофоном.

– Не нравится? – улыбнулся невысокий смуглый, начавший седеть мужчина в ладном цивильном костюме. – Тут, Колян, либо мы их, либо они нас.

– Может, отдать ему акции? – спросил небритый. – Он же деньги платит.

– Сам знаешь. На полдороге они не остановятся. Новых пришлют. Или отдашь все и останешься голый. Мы конкурентов оставляли в деле?

– Мы не убивали.

– Нам просто повезло. Один сдох от рака, второй струсил. Но, если бы фишка легла иначе, заводу не быть нашим. Забыл, как с ружьем в обнимку спал?

– Все я помню, Кузьма. Что делать будем?

– Воевать. Сам говорил – за правое дело и монахи на войну ходили. А тут – правое. Завод работает, семь тыщ народу зарплату получают. Три сотни пенсионеров в столовке бесплатно хавают. А что завтра будет? В больничке нашей без тебя даже бинтов не станет, монастырь в жизни не восстановят. Думаешь, Левон этим станет заниматься?

– Ладно. Хрен с тобой. Воевать так воевать. – Николай неожиданно легко выбросил из кресла свое внешне неспортивное тело. – Нанимать никого не будем. Все сделаем сами.

– И я так думаю. Не дай бог, забоятся и сдадут Левону. Тогда – живыми закопают!

Через два часа план был готов. На самом деле он был готов неделю назад, даже действия предварительные произведены. Оставалось только отдать приказ. Но Николай никак не хотел поверить, что война все-таки начнется.

В имение к Левону поехали на полугрузовом фургоне «Тойота». Поехали не таясь, предупредив заранее по телефону.

– Вы едете с решением? – спросил собеседник.

– Да, – честно ответил Кузьма. – Надеюсь, инцидент будет исчерпан. Полностью.

– Я тоже на это надеюсь, – пробурчал Левон, старый вор в законе, вышедший на свободу три года назад и впавший в беспредел, задохнувшись от предоставившихся ему возможностей.

Ворота бесшумно раскрылись перед машиной. Они подъехали к парковочной площадке.

– Во дворе – двое, – тихо произнес Кузьма. – Значит, третий внутри.

Их никто не встречал, демонстрируя неуважение.

Поднявшись по ступеням крыльца, вошли в дом. Сразу за входной дверью – рамка металлодетектора, как в аэропорту. Они прошли под ней. Зажглась зеленая лампочка. И вновь – никого рядом, хотя старик или его охранник, несомненно, наблюдали за гостями.

Зато дальше уже ничего не напоминало об общественных местах. Не дом – дворец! Мраморные подогреваемые полы, мебель красного дерева, на стенах – картины. Велика тяга простого народа к искусству!

Хотя вряд ли старый уголовник понимал в живописи. Просто заплатил денег, и дипломированные специалисты сделали старожилу кичмана «красиво».

Левон в роскошном халате и шитой золотом шапочке, похожей на тюбетейку, ждал их посередине мраморной же лестницы, ведущей на второй этаж. За ним, немного справа, стоял его телохранитель, милиционер, после смены подрабатывающий охраной. Впрочем, подрабатывал он все же в милиции, поскольку его здешняя зарплата во много раз превышала государственную.

– Здравствуйте! – смиренно поздоровался Кузьма.

– Здравствуй, коли не шутишь. С чем пришел?

– Хотим закончить конфликт, – заторопился гость и сунул руку в карман брюк.

– Стоять! – рявкнул старик, а в руке милиционера, хоть и с опозданием, появился «макаров».

– Да вы что, – не на шутку испугался Кузьма и показал руку. В ладони был носовой платок.

Мент спрятал ствол, Левон тоже успокоился.

– Вы, ребятки, учтите: я уже звонил в уголовку, предупредил, что вы едете ко мне. Так что без глупостей.

«Вот же беспредельщик, – подумал Николай. – Не должен он по их закону с ментами дружить. Хотя, с другой стороны, ему в кайф командовать теми, от кого раньше бегал». А вслух спокойно сказал:

– Глупостей не будет. Мы все продумали.

– Вот и ладненько, – сказал старик и сделал рукой приглашающий жест.

Кузьма снова засунул руку в карман и вытащил небольшой пластиковый цилиндр. Мгновение – и из цилиндра что-то вылетело, достало милиционера, впрочем, даже рубашки не попортив.

Однако милиционер вскрикнул, закатил глаза и кулем упал на лестницу.

– Вы – трупы! – гневно произнес старик, но токоведущая игла из цилиндра Николая достигла его груди, и он умолк, осев на ступеньки. Шапочка съехала на лоб.

– Теперь – быстро! – сказал Николай.

Кузьма достал шприц и без церемоний влил его содержимое в предплечье охранника.

– А этот вроде готов! – удивленно сказал он, подойдя к старику. – Сердце не выдержало. Надо же! Знать бы заранее – сделали бы иначе.

– Знать бы прикуп – жить бы в Сочи, – отрезал Николай, дежуривший у двери. Сейчас он вовсе не напоминал неуклюжего и медлительного толстяка.

Николай открыл дверь и крикнул во двор:

– Хозяин зовет!

Двое вбежали рысцой один за другим. Долгая спокойная служба расслабила «быков», и они получили по электроразряду, не причинив нападавшим никаких дополнительных беспокойств.

Кузьма подкатил «Тойоту» прямо к подъезду. Хотя посторонних глаз можно было не опасаться – усадьба «законника» была обнесена высоченным глухим забором, – осторожность в таких делах никогда не бывает излишней.

Поэтому в первую очередь из задней двери вылез… старик, всю дорогу пролежавший в машине под тентом и здорово похожий на покойного Левона. Он быстро прошел в дом. Потом Кузьма с Николаем достали из машины четыре огромных пластиковых мешка. Очень скоро трое спящих и один мертвый были перегружены в фургон «Тойота». С трудом затолкав последнего, Кузьма закрыл дверцу и сел за руль. Николай освободился на пять минут позже: ровно столько понадобилось для уничтожения видеозаписи в камерах наружного и внутреннего наблюдения – схема их установки через подставных лиц была куплена заранее.

Дед в одежде и шапочке Левона сел на переднее сиденье, рядом с водителем, как всегда любил ездить покойный, который никого не боялся.

Машина взревела мотором и выехала за ворота. Кузьма аккуратно закрыл их изнутри, перелез через забор и занял свое место во внедорожнике.

Еще через двадцать три минуты, прямо на обочине глухой лесной шоссейки, тела были перегружены в «шишигу» – фургон «ГАЗ-66», для которого бездорожья не существовало.

Куда они поедут дальше, заказчиков не интересовало. Важно было лишь то, что за сумму шестнадцать тысяч американских долларов их никто и никогда больше не увидит. По четыре тысячи за человека.

Не так уж и много в сравнении с той суммой, которую они теряли бы в результате бандитской экспроприации. Кстати, скорее всего, бандиты деньгами бы не ограничились.

– С ментом вышло паршиво, – сказал Николай по дороге.

– Ништяк, – проворчал Кузьма. – Он знал, кому служит. Группа риска.

– Все равно…

– Что «все равно»? – разозлился подельник. – Лучше было, если б хоронили нас? За нас бы меньше взяли: наши трупы безопаснее.

– Хорошо сказано насчет безопасных трупов. – Николай глотнул из горлышка плоской бутылки, но веселее не стал. А вот Кузьма вовсе не печалился:

– Вообще все хорошо. Они ведь знают, кого закопали. А значит, будут молчать. В доме все чисто. Левона видели на вокзале. Что тебе еще надо? Сам же все придумывал!

Старик молча сидел на переднем сиденье, не участвуя в беседе. Да и захотел бы – не смог: с детства глухонемой. Его по просьбе Николая привезли очень доверенные люди из Краснодарского края. Они же его туда отвезут. Кружным путем. И только после завершения спектакля.

Финал представления был намечен с вокзалом на авансцене. Московский поезд уже стоял у перрона.

Дед, с документами на имя убиенного «законника» и со своим сопровождающим, важно прошествовал в СВ на указанное в билете место. Понятное дело, билет тоже был заказан якобы Левоном. По телефону.

Через две остановки они незаметно – уже переодетые и разгримированные – выйдут из чужого вагона, пройдя туда через тамбуры, и сядут в поджидавшую их машину. Дед поедет домой, так и не поняв, за что заработал сумму, эквивалентную ста пятидесяти баксам. Остальные члены группы прикрытия знали, за что они оторвали пять штук зеленых.

По их мнению, игра явно стоила свеч.

Как ни бесновались менты, но сделать ничего не смогли. Уехал Левон! Да так далеко уехал, что и с собаками не сыскать. В доме ни крови, ни следов борьбы.

Да, подвезли старика. Да, не отказали ему в мелкой просьбе. А кто бы отказал?

Почему тот не воспользовался своей машиной? Спросите у него. Куда он делся? А кому он докладывает! И что делает с теми, кто задает ему подобные вопросы?

Короче, полная непонятка.

Да в общем-то не так уж менты и бесновались. Лишь малая их часть была у Левона на ставке, а остальных исчезновение старого негодяя не сильно расстроило.

Блатные свое следствие произвели круче. Но и их решимость подорвало то, что надежные люди видели Левона на вокзале живым и здоровым. Уже явно после расставания с коммерсантами.

То, что старик на вокзале был не в себе – не поздоровался со знакомыми, – еще более обеляло подозреваемых.

И наконец, окончательно разрядила обстановку найденная на следующий день (при тщательном обыске) в коридоре телеграмма следующего содержания: «Левон, у меня проблемы. Срочно приезжай в Москву, ты знаешь куда. Твоя Инна».

Почтальон подтвердил, что телеграмму принес он.

Таким образом, Николай предусмотрел все. И Инну, и деда-двойника, и почтальона, который и в самом деле приносил телеграмму, действительно посланную из Москвы. Если хочешь, чтобы тебе поверили, – чаще говори правду.

Завод остался в их власти.

…– Ваше предложение остается в силе? – спросил, криво улыбаясь, Глинский.

– Не знаю, – ответил настоятель. – Мне надо подумать.

– Мы тогда поедем?

– Хорошо.

Глинский с отцом Всеволодом вышли к заждавшимся Кузьмину и Вадьке.

– Пап, там так чудесно! – сразу бросился к отцу Вадька. – Если б ты только видел! Может, сходим?

– Нет, сынок. Ты уже замерз, а мы торопимся.

Настоятель проводил их до ворот. Машины заняли походный ордер: впереди «Лендкрузер» с «чистильщиками», в середине «Сузуки-Витара» и замыкающая – «Хонда». Глинский уже собирался закрыть дверь, как к автомобилю быстрым шагом подошел настоятель. Глинский опустил стекло.

– Не отчаивайтесь, Николай Мефодьевич! – сказал тот, наклонившись. – Дьявол силен, но человек с божьей верой сильнее дьявола.

– Вы думаете? – печально улыбнулся Глинский.

– Я уверен, – сказал он и отошел к воротам.

«Витара» тронулась, остальные две машины тоже.

Не успели проехать лес, как затрезвонил сотовый Кузьмина.

– Да, – ответил он в трубку. – Да. Даже так? Я очень рад, очень. Спасибо тебе, кореш. Ты сделал правильную ставку.

Он положил трубку в карман пальто и возбужденно развернулся к Глинскому:

– Все, Колян! Нам продают контрольный пакет. Миру – мир!

– Слава богу, – тихо отозвался Глинский.

– На бога надейся… – усмехнулся Глинский. – Пока акции не перепишут, надо быть начеку. Сам знаешь, эта старая лиса…

– Замолчи, – все так же тихо приказал Глинский. Кузьма неохотно повиновался.

Уже в городе, когда охранники проверили подъезд и Вадька убежал в квартиру, Кузьмин спросил:

– Колян, ты ничего не рассказал попу?

– Священнику, – поправил Глинский. – Ты о чем?

– Сам знаешь о чем.

– Нет. Мы говорили о ремонте братского корпуса.

– А почему он сказал про отчаяние?

– Потому что денег на реставрацию катастрофически не хватает, – спокойно соврал Глинский.

– Теперь хватит, – сразу повеселел Кузьма. – Теперь не только этот городишко будет нашим!

Поболтав с Кузьмой еще пару минут, Глинский вежливо попрощался и пошел к сыну. Охрана и в подъезде, и на улице терпеливо ждала, пока объект не войдет в квартиру. Впрочем, и после этого трое парней останутся возле дома. На всю ночь – утром их сменят другие.

Кузьма дождался, пока в квартире загорится свет, включил мотор, но уезжать не спешил. Что-то его все-таки тревожило. Не нравился ему этот поп. По-настоящему не нравился. Не испортил бы он Коляну жизнь.

12. Прохоров, Вепрев

Москва

Установочный разговор – как называл его Анатолий Алексеевич – был назначен на 9.00. Не дома и не в думском кабинете Прохорова, а в специальной комнате одной из контролируемых им фирм. Специальной она была потому, что после закладки окон и осмотра лучшими специалистами считалась стерильной с точки зрения наличия всевозможных подслушивающих и подглядывающих устройств. «Если, конечно, эти самые специалисты, убрав чужие, не подсунут свои», – невесело подумал Прохоров, вспомнив подлого Блондина.

Ну кто бы мог предположить, что эта вошь решится на такое! И ведь не за деньги, что многое бы объясняло, а по причине мелкой человеческой слабости. Конечно, Блондин, скорее всего, уже в земле – точнее, в мусоре, свозимом на полигон со всего мегаполиса, – но Прохорову от этого ничуть не легче. Ведь видеокассета пока где-то гуляет. Если она всплывет там, где не надо, ему конец. По крайней мере в той ипостаси, в которой он себя в ближайшем будущем видел.

Да и девчонка исчезнувшая, честно говоря, тоже его задела. С ней было так приятно, как уже давно ни с кем не было. Как теперь ее вернешь? Даже если найдут, надо убирать. Ситуацию следует зачистить полностью, невзирая ни на какие личные моменты.

А все эта позорная гнида! Анатолий Алексеевич в приступе внезапно подступившей ярости сильно сжал свои огромные кулаки. Сердце сразу же забилось, он откинулся к спинке удобного, выполненного по заказу и под размер, кресла и постарался успокоиться. Теперь, после второго инфаркта, с врагами надо разделываться без эмоций, спокойно. Иначе на скорбном пути их можно и опередить…

Приняв на всякий случай дорогущую импортную пилюлю, Анатолий Алексеевич посмотрел на настенные часы: 8.54. Очень хорошо, значит, у него еще шесть минут на то, чтобы собраться с мыслями.

Он всегда, с самых юных времен, приходил на важные встречи заранее: и когда был мелким подчиненным, и когда стал крупным начальником.

Итак, что мы имеем с гуся? Ситуация скорее неутешительная.

Первое: фактически потеряна – по меньшей мере на два-три месяца – любовно взращенная точка в ближнем Подмосковье, где релаксировали очень и очень уважаемые люди. Иногда вечерок такого отдыха давал возможность пробить решение, принятие которого откладывалось месяцами. Да и самому разве плохо было оттянуться в полной безопасности после трудов праведных? Как выяснилось, безопасность оказалась не вполне полной…

Второе – и это может оказаться гораздо опаснее, чем первое, – непонятно куда ушла видеокассета, которой место только в печке. Ну, или, может, в его, Анатолия Алексеевича, личном сейфе – Прохоров сладко сжался, вспоминая славные утехи. «Нет, лучше все-таки в печку», – все же решил он. Ни одна баба на свете не стоит такого риска.

Третье: появился некий Робин Гуд, сражающийся, по всей видимости, опять-таки не за деньги, а за честь упомянутой дамы. Это, кстати, скорее хорошо, чем плохо. Если за честь дамы, то вероятность шантажа кассетой резко снижается. А плохо то, что Робин Гуд не только реальный солдат (соответствующие справки уже наведены), но еще и психопат. Такие люди – с подобными навыками и съехавшей крышей одновременно – могут быть очень опасны.

«Ну да ладно, – вздохнул Прохоров. – Волков бояться… И не такое в своей беспокойной жизни видели».

– Анатолий Алексеевич, – вывел его из раздумий мягкий голос секретарши. – Константин Павлович уже в приемной. Ему подождать?

– Нет, пусть заходит, – приказал Прохоров.

После обмена рукопожатиями – Анатолий Алексеевич даже, кряхтя, привстал, желая выказать уважение ближайшему сподвижнику, – сразу приступили к делу.

– Что нового?

– Пока только промежуточные результаты, – признался Константин. – Но – важные.

– Уже хорошо, – одобрил начальник.

– Хотите знать детали?

– Да. Слишком ответственное дело.

– Рэмбо, орудовавший в «Зеленой змее», установлен.

– Пропускаем, – сказал Анатолий Алексеевич и зачитал по бумажке: – «Велегуров Сергей Григорьевич, 1969 года рождения, холост, без родителей, не судим, воинское звание – капитан. Военная специальность – снайпер. Владеет навыками рукопашного боя…» – Тут Прохоров поднял глаза и продолжил своими словами: – И всем, чем положено владеть спецназовцу, здесь длинный список. Далее, – снова вернулся он к бумажке, пропуская неглавные, на его взгляд, места в ориентировке. – Вот: «…имеет пять правительственных наград. Отважен. Вспыльчив, склонен к принятию жестких решений. Комиссован по решению медицинской комиссии за немотивированное убийство осужденного. Проходил индивидуальный курс психологической реабилитации. В настоящее время трудится в рекламном агентстве «Беор» в должности менеджера».

– Вы и без меня все узнали, – разочарованно произнес Константин. – Даже про медицину. Это я беседовал с его врачом.

– Это твоя информация и есть, – успокоил его начальник. – Просто из-за важности пришла по прямой линии.

«Кто ж из моих гавриков стучит? – подумал Константин. – Все пятеро бригадиров читали бумагу».

Прохоров прекрасно понял ход мыслей своего визави. «Пусть почешет репу, – ухмыльнулся он. – Преданный-то преданный, но пусть лишний раз подумает, прежде чем решит продать».

– С кем он работал в «Змее»? – поинтересовался Прохоров. – Не в одиночку же.

– Как раз в одиночку. Водитель из машины не выходил и остался неопознанным. Велегурова тоже опознали случайно: один их охранников у входа служил с ним срочную.

– А раньше он Велегурова в «Змее» не видел?

– Он только пришел на смену. Обернулся на звон стекла. Узнал сразу: говорит – внешне совсем не изменился. Так что нам просто повезло.

– Чем больше пота, – пробурчал босс, – тем больше везения. – Вытянув из золотого портсигара сигарету, прикурил от настольной зажигалки и затянулся.

– Может, лучше не надо? – кивнул на сигарету Константин.

– Лучше – для чего? – уточнил Прохоров. – Для здоровья – лучше не надо. А для жизни – лучше ни в чем себе не отказывать. – Прохоров не кривил душой: если бы он наперед знал, чем закончится его связь с Алей, он и от этого не стал бы отказываться. Просто принял бы соответствующие меры. И общался бы с Алей, пока не надоест.

Сплошные «бы». Кстати, ее потом все равно пришлось бы нейтрализовывать, но – более мягко: например, отправить в длительную командировку. Намекнув новым работодателям, что ее возвращение – нежелательно. Девушки везде нужны: они зарабатывают деньги Прохорову даже в Тунисе. А еще – в Турции, Иордании и даже в благопристойных европейских странах. Красоту ценят везде.

– Вернемся к нашим баранам, – оторвался он от неуместных в данной ситуации размышлений. – Как собираетесь искать Робин Гуда?

– Уже ищем. Выявили адреса, связи. Побывали на квартире.

– Пусто?

– Да. Зато нашли вещи, принадлежавшие Семеновой. Резонно предположить, что она жила у Велегурова, а возможно, и сейчас они вместе.

– Квартира была пустая?

– Доберман там был, щенок. Здорово изгрыз ногу Голикову. Помните моего племяша? Не ожидали такой прыти.

– Собаку убили, – с утверждающей интонацией произнес Прохоров.

– Она была как бешеная!

– Все равно зря. Может, с этим Рэмбо можно было бы договориться. Чтобы выиграть время. А двух сразу он вам вряд ли простит.

«Вам! – зацепило Константина. – Он приказывает, а нам не простят».

Служить господину Прохорову Константин Павлович Вепрев собирался верно, но только до той поры, пока у него не появятся собственные интересы.

– Собака и девушка – в одном ряду? – спросил Вепрев.

– Сдается мне, у него больше никого и нет, – спокойно сказал Прохоров и нажал кнопку селектора: – Эллочка, девочка, будь добра, чай и… – Он вопросительно посмотрел на Константина.

– Мне тоже чай.

– Два чая.

– Хорошо, Анатолий Алексеевич, – почти пропел девичий голос в динамике.

– Соседей прокачали?

– Он ни с кем не поддерживал отношения.

– А всех опросили?

– Кого застали, – виновато ответил Вепрев. До него дошло, что имел в виду Прохоров.

– Вот-вот, – сказал Жаба («Он и в самом деле читает мысли», – ужаснулся подручный). – Кто-то должен кормить собаку и гулять с ней. Сегодня же отработайте. У них должна быть какая-то связь, пусть даже односторонняя.

– Обязательно, – чиркнул себе в блокнотик Вепрев.

– И поменьше пиши, – между делом сказал Прохоров. – Голова-то у тебя еще свежая, все должен помнить.

Элла внесла на мельхиоровом подносике фарфоровый чайник с уже заваренным цейлонским чаем, сахарницу, столовые приборы и вазочку с конфетами.

– Бутерброды, может быть, сделать? – спросила она.

– Спасибо, дорогая, – ответил босс. – Не сейчас.

Элла поставила все на большой полированный стол, достала две кожаные подставки под чашки и удалилась. Вепрев с удовольствием проводил взглядом ее обтянутый голубой короткой юбкой зад. Спохватившись, развернулся к Прохорову. Тот смотрел на него с плохо скрываемым раздражением. Константина аж пот пробил. Он помнил, из-за чего разгорелся нынешний сыр-бор. Очень опасно смотреть на девушек любимого начальника. Жаба не может стать ни моложе, ни здоровее. Зато он может лишить жизни и молодых, и здоровых.

– Ничего, ничего, – холодно улыбнулся Прохоров. – Девушки для того и созданы, чтобы на них смотрели.

– Нет уж, – совершенно искренне вырвалось у Вепрева.

Прохоров расхохотался:

– Принесешь мне кассету, Эллочка будет твоей.

Константин промолчал, чтобы замять щекотливую тему.

– Работу Велегурова проверили? – спросил Анатолий Алексеевич. – Оттуда проблем не будет?

– Не должно. Рекламное агентство. Скорее, даже маленькое производство «Беор».

– Что-то я о нем слышал, – задумчиво сказал Прохоров. С этой частью добытой информации он еще знаком не был.

– Вряд ли. Довольно мелкое.

– Ну ладно. Твои дальнейшие планы?

– Сегодня найдем, кто кормил собаку. Сегодня же днем у меня будут фотографии Велегурова. Распространим везде, где-то они должны объявиться. Два человека не пропадут бесследно. И видно, фирмой его тоже стоит заняться. Может, у него там друзья завелись. Хотя вряд ли у такого человека могут быть друзья.

– Но за рулем-то кто-то сидел?

– Может, военные связи?

– А они нас не интересуют?

– Там нам сложнее оперировать.

– Ну и бог с ним, с водителем. Не думаю, что он как-нибудь еще проявится, – сказал Прохоров. И вдруг чуть не подпрыгнул на месте: – Стоп! Как ты сказал – «Беор»?

– Да, – ответил удивленный реакцией Вепрев.

Прохоров прикрыл глаза, вспоминая:

– Срочно проверь, не те ли это ребята, что два года назад пропихнули своего бухгалтера в начальники ГУВД. Срочно выясни, не служит ли там господин И-вли-ев, – четко, под запись, произнес он.

– Все? – кончив записывать, спросил Вепрев.

– Да, – уже раздраженно ответил Прохоров.

Константин вышел, а Анатолий Алексеевич тяжело встал из-за стола, развернул шерстяной, теплого цвета плед на стоявшем тут же, в кабинете, большом диване, и прилег. Если «Беор» тот – нехорошо. Прохоров знал цену подобным совпадениям и не любил их. Не боялся, нет – он вообще мало кого боялся. Но если придется сцепиться с теми ловкими ребятами – задача из рядовой может стать довольно сложной.

Про «Беор» он знал не из старых газет. Его просил помочь приятель – полковник в отставке Миловидов, царствие ему небесное. Сказал, что дело мелкое, но что-то не задалось: нужна свежая рука. Они часто оказывали друг другу мелкие услуги, но то ли Прохоров был занят, то ли Миловидов не слишком был настойчив, только против «Беора» Анатолий Алексеевич Прохоров тогда играть не стал.

И слава богу, потому что Миловидов на той операции подрастерял сначала кадры, потом могущество, а потом и жизнь. И надо же – бумеранг возвращается.

Теперь Прохоров был почти уверен, что будет иметь дело именно с тем «Беором». В груди слева тяжело заныло. Он, не вызывая Эллу и даже не запивая, проглотил пилюлю.

«Нельзя все принимать так близко к сердцу», – приказал себе Анатолий Алексеевич. – Те – не те, какая разница? Даже если те? Может, они и не вспомнят о своем новеньком менеджере. Исчез – и исчез. Сейчас и родственников забывают!»

– Можно зайти? – спросил Вепрев из динамика. Прохоров не торопясь встал с дивана, занял место за столом. Провел руками по лицу, возвращаясь к привычному ритму. Лишь после этого – не стоит никому показывать свои слабости – нажал на кнопку селектора:

– Валяй!

– Вы правы! – лишний раз удивился прозорливости босса вошедший Константин. – Тот самый «Беор».

– Лады, – сказал Прохоров. – Тот – значит, тот. – Теперь никто бы не сказал, что пять минут назад он был серьезно взволнован. – Слушай сюда, – продолжил он. – «Беор» не так безобиден, как кажется. Называю главных персонажей. – Прохоров закрыл глаза и приподнял лицо.

«Из космоса, что ли, ему диктуют?» – подумал Вепрев.

– Александр Иванович Орлов, – начал диктовать босс. Его феноменальная память не подводила еще ни разу. – Главный бухгалтер. Убил то ли четверых, то ли пятерых подготовленных людей.

– Пятерых? – поразился Вепрев.

– Пятерых! – разозлился Прохоров. – Причем первого – шилом. Попытки разобраться с ним в тюрьме тоже не увенчались успехом. Далее: Ивлиев. Я тебе о нем уже говорил. Не помню имени и звания. Чекист. Старый ковбой. Очень серьезный противник. Если «Беор» в деле, начинайте с него. И – их директор. Ефим Береславский.

– Тоже стреляет с двух рук? – не выдержал Вепрев.

– Не суетись, – тихо сказал Прохоров. – Он из них самый опасный.

– Чем же он опасен? – никак не мог взять в толк Вепрев. – И если они такие крутые, то почему такие бедные?

– У директора – множественные связи. МВД, ФСБ, бандиты. И очень нестандартные действия. Хотя очень целеустремленные.

– Хороший компот, – одобрил Константин. – Но мы вроде тоже не из гимназии.

– Мы, безусловно, сильнее, – подтвердил Прохоров. – Не сравнить. И тем не менее… Ты Миловидова застал?

– Только слышал. Говорят, сильный был человек.

– Не то слово, – согласился Прохоров. – Правая рука самого Дурашева. Умница. Огромный опыт. Но – недооценил противника. Был – и нет. А маленький бедный «Беор» – есть. Так что отнесись со всей серьезностью. Проверь, не поддерживают ли они связь с Велегуровым. Если нет – не трогай. Пугнуть можно, но в угол не зажимай, пока не переговорим. Я поддержу тебя по полной программе. Любым ресурсом.

«Стареет босс, – думал Вепрев, покидая здание. – Тоже мне былинные герои. Очкарики из рекламного бюро». Он не думал нарушать приказ и собирался со всей серьезностью, как и велено, подойти к этим фраерам. Но что-то Прохоров задергался. Может, слабеет? В таких случаях всегда нужно успеть вовремя покинуть корабль.

А Прохоров расстроился. Очень расстроился. Нет, не «Беора» он, конечно, испугался. Скорее всего, «Беор» к Велегурову вообще отношения не имеет. Прохорова расстроили совпадения. Он не любил подобных совпадений, они нервировали его. «Наверное, лучше перестраховаться и сработать с ними по жесткому варианту, – наконец решил Анатолий Алексеевич. – Лучше перебдеть, чем недобдеть».

– Эллочка, соедини меня с Костей по мобильному, – приказал он. Та удивилась – надо же, не наговорились! – но ничем своего удивления не выказала и быстро набрала номер.

13. Береславский, Ивлиев

Москва

Ефим ехал на работу в хорошем настроении. Во-первых, выспался. Во-вторых, теперь, после разбойного нападения на его любимую «Ауди», он с некоторым страхом утром откидывает занавеску. В это утро все было в порядке.

Даже Лариска легко проснулась и без нытья собралась. Нет, сегодняшний денек явно обещал быть хорошим.

Береславский проехал уже полпути, не переставая находить все новые и новые подтверждения приятности денька: и солнышко показалось, и пробок, этого столичного проклятия последних лет, тоже пока не наблюдалось. Хорошо!

Время от времени посматривая в зеркальце заднего обзора, Ефим приметил, что за ним увязалась темно-синяя «бээмвуха». Никаких неприятных ассоциаций это не вызвало: после «военного» куска жизни «Беора» уже прошло достаточно времени. Водитель «БМВ» явно спешил: он плотно сел на хвост Береславскому и недвусмысленно моргал фарами.

Ефим никогда не мешал себя обгонять, считая, что настоящий водитель – это вежливый водитель. Он и сейчас уступил бы дорогу, если бы справа не было вальяжного черного «Мерседеса» в слоновьем, «сто сороковом» кузове. В народе такие машины, независимо от типа двигателя, называют «шестисотыми».

Ефим встретился глазами с довольно молодым парнем, водителем «слона», и жестом попросил пропустить его вправо. Тот кивнул и сбросил скорость. Ефим лишний раз убедился, что день выдался неплохой. Он подвинулся вправо, пропуская «БМВ». Та быстро обошла машину Береславского, но почему-то сбавила ход.

«Вот ведь идиот», – без особой злости подумал Ефим. Он уже снова перестроился в левый ряд и следовал за темно-синим задом теперь не спешившей иномарки. Так они проехали еще несколько сот метров, после чего «БМВ» немотивированно и очень резко «сыграла по тормозам»!

– Сволочь! – выругался Береславский, явно не успевая полностью погасить скорость. Уйти вправо не давал все тот же «слон», сразу догнавший его «Ауди» и шедший параллельным курсом. Выходить же на встречку Ефим не стал: там тоже почти сплошняком неслись машины. В итоге «Ауди» Береславского, уже на излете, легонько ткнулась в задний бампер «БМВ».

– Черт побери! – простонал Ефим. – Так хорошо все начиналось!

Он вышел из машины, примерно представляя, что последует дальше. События не заставили себя ждать.

Из «БМВ» вылезли двое качков совершенно характерного вида. Третий, аналогичный, остался за рулем. «Мерин», тоже явно бывший «при делах», останавливаться не стал, уехал. Но недалеко, встал впереди, за перекрестком.

– Что, дядя, ездить разучился? – спросил один, игравший роль злого.

Ефим благоразумно промолчал. Он уже успел осмотреть место удара. Кто бьет сзади, тот и виноват. А бампер с фирменной станции потянет на полторы тыщи с покраской. И не рублей. Орлов придет в ярость. Самое же обидное, что здесь почти наверняка была подстава: кроме отметины от «своего» удара, Береславский заметил еще по крайней мере два подобных «шрама».

– Не переживай, – утешил его второй, соответственно – добрый. – С кем не бывает? Все под богом ходим.

– От тюрьмы да от сумы… – неласково ухмыльнулся Ефим. При слове «тюрьма» парни занервничали.

– Короче, полторы штуки баксов – и мы без претензий, – предложил добрый.

Ефим понял, что влип. Если ждать машину дорожно-патрульной службы, то рабочий день пропал. Еще один день пропадет в группе разбора ДТП. А виноватым все равно окажется он. С другой стороны, этим орлам, если они на работе, милиция тоже ни к чему. Поэтому есть смысл серьезно поторговаться.

– Мужики, – мирно начал Береславский. – Вопросов нет, кто сзади стукнул, тот и платит. Но сдается мне, что за этот бампер уже заплачено.

– Не понял, – с угрозой спросил добрый. – Роли, что ли, забыли?

– Все ты понял, – спокойно сказал Ефим, одновременно набирая по мобильному номер Ивлиева.

– Алло? – сразу отозвался старик.

«Слава богу», – полегчало на душе у Ефима.

– Привет, это Ефим. Я тут стукнул «бимера» легонько, мне не все понятно в ситуации.

– Ты где? – спросил Ивлиев. Береславский назвал адрес. – Буду через пять минут, мы рядом, – сказал старик и дал отбой. Ефим облегченно вздохнул. В присутствии старика переговоры с пацанами пойдут легче.

– «Крышу», что ли, вызвал? – поинтересовался злой.

– Типа того, – ответил Ефим.

– А платить уже не собираешься? – расстроился добрый. – Вызываем легавых?

– Лучше, конечно, без милиции, – покорно согласился Береславский. – Но давай ограничимся сотней баксов. За ваше беспокойство.

– Сука, он еще и издевается! – возмутился злой, после чего… несильно заехал Ефиму по физиономии!

Вот это было лишним. Этого не надо было делать. Ефим и вслух это произнес:

– Этого не надо было делать.

Шпана, конечно, не знала, что в подобных случаях обычно благоразумного Береславского просто-напросто клинит и он может мгновенно потерять все свое благоразумие. Добрый, кстати, заподозрил что-то подобное, может – по блеску глаз за дорогими очками.

– Извини, он погорячился. Но ты тоже дал – сто долларов! Что я на них починю?

– Голову своему другу, – ответил Ефим. – И каску ему купи. Может понадобиться.

– Слушай, не стоит горячиться, – снова с угрожающей интонацией произнес добрый главарь. – Я ведь за него извинился. А ты пока ничего не заплатил.

– Теперь и не заплачу, – объяснил Береславский. – Теперь платить будете вы.

– Ну, это уж слишком! – взъярился злой. Все-таки сценарий у них был расписан в соответствии с темпераментом актеров. – Можно, я ему натурально е…у? – спросил он у главного, порываясь в атаку. Ефим вдруг понял, что если его сейчас начнут избивать, то ни одна из сотен машин не остановится. А милиции, как назло, нигде не наблюдалось. Он также понимал, что назад сдать, даже если захочет, уже не сможет. Еще один тычок – и он сразу врежет, но не злому, а главному, а дальше – будь что будет!

– Давайте все же по-хорошему, – начал гасить ситуацию главный. Он первым, еще до Ефима, увидел стремительно подлетевший и энергично затормозивший «Москвич» на противоположной стороне улицы. Конечно, боевая пара «Мерс» – «БМВ» выглядит покруче, чем «Ауди» – «Москвич», но бандюки не забывали, что и из «пазиков» может вылезти народ, умеющий надрать жопу даже самым крутым.

Ефим ничего не ответил, дожидаясь подкрепления.

Старик подошел бодро. Водитель «Москвича» остался сидеть в салоне, и Ефим не мог разглядеть его лица.

– Какие проблемы? – спросил он у пацанов.

«Умеет же спросить!» – восхитился Береславский. Ни угроз, ни криков, но – впечатляет. Впрочем, качки тоже были не лыком шиты и вчистую отступать не желали.

– Ваш товарищ ударил мою машину и не хочет платить, – спокойно сообщил главный.

– Да в нее только ленивый не ударял, – мягко ответил Ивлиев после внимательного осмотра бампера.

– Это никого не волнует, – начал терять терпение главный. – Ударил – плати.

– Ефим, дай ему пятьдесят долларов, – сказал Ивлиев.

– И один раз по роже, – добавил Береславский. – Тогда мы квиты.

Ивлиев только сейчас заметил начавший розоветь синяк на скуле Береславского.

– Это вы поторопились, – огорченно сказал он. – Ладно, мы уезжаем, ждите «секундантов».

– Сеня, мы теперь всех пенсионеров будем бояться? – спросил злой главного. Тот в ответ бросил злобный взгляд, и Ефим просек почему: ему не понравилось, что его назвали именем, скорее всего настоящим. Положение у него было аховым: лезть в атаку – непонятно, с кем дело имеешь. А непонятное всегда пугает. Сдать ситуацию – как потом командовать охламонами?

– Вот что, мужики, – сказал главный. – Никуда вы без моего разрешения не уедете. Вы попортили мою машину, а не я – вашу. За нервы я извинился.

– Дурак ты, Сеня, – вздохнул Береславский. Он тоже не хотел уходить без скандала. – И люди у тебя глупые. И жена наверняка дура. И собачка – тупица.

– Ты сам все решил, – задохнулся от ярости главный и шагнул к Ефиму. Береславский с размаху послал кулак в ставшую ненавистной рожу, но… не попал! Потому что главный, не без помощи старика, мгновенно оказался на асфальте, а злого скрутил подоспевший Велегуров.

– Я сказал тебе сидеть в машине! – рявкнул подполковник в отставке Ивлиев. Свой командный голос, как выяснилось, он на службе не забыл.

– Вы тут драться собрались, что ж я, отсиживаться буду? – обиделся Сергей.

Теперь оба ошарашенных качка безвольно ожидали своей участи. Главный, не шевелясь, по-прежнему лежал на асфальте, а злой с вывернутыми руками уперся мордой в Ефимову машину. Дернуться они не могли, потому что одного очень жестко держал старик, второго – Велегуров. Третий бандюк, не посмев бросить главного и смыться с машиной, в бой тем не менее не бросился, запер замки дверей и остался сидеть в салоне «бимера».

– Квиты? – спросил Ивлиев Ефима.

– Да, – ответил он. – Только не надо было лезть. Я хотел с ним сам, один на один.

– Тогда не надо было звонить, – резонно заметил старик. – Бился бы с ними сам. Хорош бы ты был на завтрашнем эфире! – хохотнул он, представив себе, как выглядел бы шеф на экране ТВ. Ефим, честно говоря, забыл про завтрашнюю съемку. А зря: она много значила для «Беора» и, кроме того, шла в прямом эфире, так что не отменишь и не передвинешь. И все из-за какого-то тычка! Ефиму стало неловко за свое детское поведение.

– А что, вам вмазали? – спросил Велегуров. Впрочем, он уже и сам рассмотрел посиневшую скулу. – Кто?

– Неважно, – ответил Береславский, заминая неприятную тему.

– Кто? – не выпуская злого, угрожающе спросил Велегуров у главного. И всем телом наступил лежащему на голову.

– Ты что, охренел? – изумился Ефим. – Ты что делаешь?

– Отстань, – грубо ответил Велегуров, обычно всегда корректный. Его щеки побелели, а зрачки расширились. Эти симптомы Ефим много раз наблюдал, когда писал очерки для молодежки о работе врачей-психиатров. Главный, сильно прижатый ногой Велегурова, только взвизгнул снизу:

– Это Серый!

– Привет, тезка! – зловеще сказал Велегуров злому.

– Уймись, – приказал Сергею Ивлиев.

– Значит, хулиганим, деремся на улицах? – не обратив никакого внимания на окрик подполковника, спросил Велегуров злого. При этом он улыбался.

Даже Ефиму стало страшно. Неподвижная улыбка на белом лице Велегурова и зрачки шире глаз говорили о полной потере самоконтроля. Злой судорожно дернулся, попытавшись вырваться, но Велегуров мгновенно подтащил его к «БМВ» и, схватив за волосы на затылке, несколько раз ударил лицом о боковое стекло. А потом, держа несчастного чуть ли не на весу, и об лобовое. И там, и там остались размазанные кровавые полосы.

Ефим и Ивлиев вдвоем едва смогли оторвать Велегурова от качка. Тот, освобожденный, рухнул на асфальт рядом с благоразумно недвижным главным.

– Уходим, – сказал Ивлиев и потащил Велегурова к «Москвичу». Ефим сел в «Ауди», выкрутил руль влево и по встречной объехал «БМВ». В правое боковое зеркальце он увидел, как бандюки, пошатываясь, поднялись с земли и полезли в машину.

«Живые», – с облегчением понял Береславский. Одержанная победа не только не радовала, но даже пугала. Он вспомнил глаза Велегурова и начал срочно соображать, кто из знакомых психиатров остался в досягаемости.

Через двадцать минут он уже подъезжал к офису.

– О господи! – ужаснулась Марина Ивановна, увидев шефа. – Юность вспомнил? – Синяк на его лице, пройдя стадию созревания, выглядел очень красноречиво.

– Споткнулся, упал, – объяснил Береславский.

– Очнулся – гипс, – цитатой продолжила референт. – Ты не забыл – завтра съемка в пятнадцать тридцать?

– Все я помню! – разнервничался Ефим и скрылся в кабинете.

Через пару минут забежал Орлов.

– Наконец-то, – с ходу начал он. – У нас неприятности!

– Что еще? – завелся Ефим.

– Выгоняем Алену.

– Точно? – упавшим голосом спросил Береславский.

– Сомнений нет. Все проверили. Шесть эпизодов – документально. Это только то, что смогли нарыть. А сколько их было…

– Надо же… – только и сказал Ефим.

– Ладно, особо-то не расстраивайся, – пожалел Ефима Орлов. – С «Венцом» почти разобрались, остальные позиции не столь страшны. Да и потери могли быть куда больше.

– Дело не в деньгах, – только и сказал Береславский.

– И в них тоже, – не согласился с другом главный бухгалтер «Беора». – Я считаю, надо пригласить к проблеме ее родителей.

– Ни в коем случае! – сказал Ефим. – За Алену вычти из моей доли.

– Дурак ты, – разозлился Орлов. – Лицом-то не хлопочи! – Предложение Ефима в самом деле было обидным: все денежные проблемы они всегда делили пополам. И не только денежные.

– Уже схлопотал, – печально согласился Береславский. Только тут главбух заметил украшение на скуле директора.

– Это откуда такое? – оживился он.

– Вчера в метро спасал девушку от семи хулиганов.

– И только один тебе засветил? – не поверил Орлов.

– А не веришь – не спрашивай, – невежливо закончил разговор Ефим. Настроение у него совсем упало.

Ефим пил принесенный Мариной Ивановной сладкий чай и рассуждал о жизни. Его настрой вообще менялся часто и быстро, но он совсем впадал в минор, когда плохих новостей было много, а главное – когда в ход событий нельзя было лично вмешаться.

Здесь же и плохих новостей было много, и вмешаться не представлялось возможным. В общем-то обычная для молодого российского бизнеса история. Пришел на работу менеджер, обучился, узнал заказчиков, субподрядчиков, технологии. И начал работать на себя. А если без стилистических оборотов – начал воровать.

В «Беоре» такое бывало редко. Но – бывало. И Ефим легче смирился бы с новостью, если бы вороватым менеджером не оказалась… дочка замечательного человека, их семейного врача, который лечил и Ефима, и Наталью, а теперь вот – Лариску. Доктор, мужик абсолютно честный и преданный своей гуманной профессии, как оказалось, вырастил под своим крылом этакого ангелоподобного монстрика. И дело не в сумме уворованного – в «Беоре» особо больших сумм пока еще не бывало, – а в личности жулика и в его методах.

Семнадцатилетняя Алена была просто ангел. Ее лучистые глаза обвораживали любого, кто в них хоть раз смотрел. Когда доктор попросил дать своей дочке попрактиковаться в агентстве и Ефим впервые увидел Алену, он сразу поставил на ней крест как на будущей бизнес-вумен. Ибо невозможно представить себе существо с таким воздушным хрупким обликом, яростно отстаивающее коммерческие интересы фирмы-нанимателя.

Но попросил хороший человек, значит, надо попробовать.

И тут Алена удивила всех. Она не только легко и быстро искала заказчиков (а сбыт – самое трудное в любом бизнесе; собственно, без устойчивого сбыта и бизнеса-то нет), но и буквально очаровывала их, работая с ними по максимальным тарифам и умело втюхивая даже то, что им особо было не надо.

Впрочем, это Ефима тоже не радовало. Он не раз объяснял ей, что хороший бизнес – это честный бизнес. Обманутые клиенты никогда не станут клиентами постоянными. К сожалению, дочка представителя наигуманнейшей профессии жила исключительно днем сегодняшним.

И что еще более огорчало Ефима – ставя под сомнение ее будущее в «Беоре», – ангелоподобная Алена легко и абсолютно естественно лгала клиентам. «Печать ваших буклетов уже заканчивается», – нежным приятным голоском ворковала она заказчику, в то время как еще даже бумага не была закуплена.

Замечаний по этому поводу Алена искренне не воспринимала.

– Мы – одна сторона, они – другая, – объясняла она и Орлову, и Ефиму, и старшему менеджеру. – Что здесь такого? Заказ ведь, в конце концов, будет сдан! А так – потребуют назад деньги.

– Все мы – одна сторона, – пытался втолковать ей Ефим. – Это не война. Без них нет нас. Имя дороже разовой денежной потери.

Но, видно, не достучался, не нашел правильные слова. Алена была готова пуститься во все тяжкие, лишь бы денег было больше. При этом она все еще оставалась ребенком, прячущим под кровать от мамы свои «богатства» в полной уверенности, что если сверху не видно, то и найти нельзя.

Схемы воровства были примитивны. Алена договаривалась с нечистоплотным субподрядчиком и переводила им больше денег, чем реально стоила работа, получая откат наличными. Малую прибыль объясняла сложной ситуацией или капризностью клиента.

Три таких случая были выявлены документально: когда первые подозрения против ангела-грабителя окрепли, Ивлиев довольно легко высветил жульничество и даже умудрился получить справки, пусть и неофициальные, об откатах-комиссионных.

Однако, как оказалось, Алена пошла еще дальше, сочетая примитивную детскую наивность с максимальным ущербом для фирмы.

Ефим диву давался: на что же она надеялась? Это тебе не откаты, о которых можно догадываться, но которые попотеешь доказывать. Алена поступила просто: получив довольно крупный заказ на сувенирку от старого клиента «Беора», она взяла у него наличные и наличными же «расплатилась» с субподрядчиками. Разницу, как обычно – крохотную, сдала в кассу. Через какое-то время сообщила, что работа, собранная от субподрядчиков, заказчику сдана. И принята последним с благодарностью. Бедный «Венец»! Именно этой доброй фирме довелось стать добычей малолетней хищницы!

С «Венцом» даже не понадобилось никаких расследований. Бедолаги позвонили сами и поинтересовались, когда они наконец получат давно оплаченное! Это был удар ниже пейджера. Выяснилось, что сувенирка «Венцу» не только не была поставлена, но даже и вовсе не заказывалась! Деньги были прикарманены Аленой с детской прямотой.

Вся фирма стояла на ушах, срочно перезаказывая «Венцу» непоставленные часы и дорогие письменные приборы с лазерной гравировкой. Только благодаря добрым отношениям – и с клиентом, и с субподрядчиками – «Беор» обошелся лишь материальными потерями, без крупных скандалов и огласки.

Вот обо всем этом и доложил только что Александр Иванович Орлов Ефиму, бывшему до недавнего времени в святом неведении относительно своего протеже.

Ефим нажал кнопку внутренней связи и попросил Марину Ивановну сходить за пирожными, так как справедливо полагал, что сладкое приподнимет его настроение. Однако ответил ему не секретарь-референт, а подполковник Ивлиев. И не через динамик, а непосредственно.

– Сейчас будет тебе пирожное, – сказал старик таким тоном, что Ефим сразу понял: сегодня плохой день. Совсем плохой. – Велегурова определили, – сообщил он Ефиму.

– Кто? – спросил Береславский.

– Те, кому он на хвост наступил.

– А кому он наступил?

– Лучше бы тебе не знать, – задумался Ивлиев.

– Кончай мутить воду, – разозлился Ефим. – Я уже в форме. – Это было правдой: когда подходила серьезная неприятность, на него можно было положиться. И старик рассказал все, что сам знал.

– Короче, за Серегой гоняется Прохоров.

– Какой Прохоров?

– Самый неприятный, – ухмыльнулся Ивлиев. – Из Думы.

– Анатолий Алексеевич? – ужаснулся Береславский. Ничего себе противник! – С целью?

– Изъять компромат и убить свидетеля.

В кабинете стало тихо. Ефим поежился: в воздухе явственно запахло кровью. Этот запах он хорошо помнил по позапрошлогодним событиям.

– Что делать будем? – тихо спросил он.

– Что положено, – спокойно ответил старик.

– Говори ясно.

– Куда уж яснее. Ты будешь руководить фирмой, я – воевать за Серегу. У нас теперь дороги разные, пока ситуация не разъяснится. Он здесь больше не работает. С твоей дачи, как ты уже понял, я их забрал. Есть еще надежные места, не связанные напрямую с тобой?

– Есть, – секунду подумав, ответил Ефим. Он сразу вспомнил о добром пьянице-электронщике Боре Прицкере, выручившем его в тяжелый момент и по-прежнему живущем бобылем наедине со своими компьютерами. К собственному стыду, Береславский лишь раз после тех событий навестил своего спасителя. И то на десять минут. Но ничего не поделаешь: это лучшая кандидатура. Ефим чирканул для Ивлиева записку и адрес.

– А мне что делать? – спросил он старика.

– Ждать, – немногословно ответил тот и удалился.

На столе зазвонил телефон.

– Жена, – сказала Марина Ивановна и соединила линии.

– Ефим, милый, – взволнованно затараторила Наталья.

– Что-то с ребенком? – перебил ее Береславский.

– Нет. То есть да…

– Говори ясно! – заорал в трубку Ефим. – Четко, по слогам.

– Ларису от школы подвез незнакомый мужчина.

– Что сказал? Почему она села в машину? Тысячи раз же предупреждали!

– Он представился от твоего имени. Что ты послал. Довез до дома и проводил до квартиры. Лариска говорит, что адрес он не спрашивал.

– Так, – упавшим голосом сказал Ефим. – Так. Что еще? Ты же недоговариваешь!

– У нас окно в спальне прострелено. Две дырки, – сказала Наташа и заплакала.

– Так, – сказал Ефим. Страх медленно уходил. Медленно, но уходил. Так. Значит, снова на войну. Видит бог, он не хотел этого. – Наталья, – сухо сказал он жене. – Возьми бумагу и клей «Момент», на полке над унитазом. Заклей дырки двумя слоями.

– А еще что?

– Пока ничего. Я еду домой.

В кабинет вошла встревоженная Марина Ивановна:

– Что, все по новой?

– Не знаю, Маринка, – честно ответил Ефим. Как всегда, максимальный страх он испытывал до драки. Сейчас он уже был в драке. А значит – вновь веселый и почти беззаботный. Ночью он отправит за границу семью – благо открыты визы, собирались на Рождество отдохнуть.

А без семьи можно и повоевать. Почему бы нет, Прохоров Анатолий Алексеевич? Ефим Береславский отнюдь не считал себя безоружным.

14. Велегуров, Аля

Москва

Все-таки чутье у старика потрясающее! Вот же старый чекист! Он еще ничего не знал ни об Анатолии Алексеевиче Прохорове, ни тем более о сообщении Ходецкого. И тем не менее прикатил спозаранку на своем старом сереньком «Москвиче». Обновил дорожку, которую вчера в глубоком снегу пробил грейдер, заказанный Ефимом. Дед сказал: «Чтой-то мне стало беспокойно».

Ходецкий, кстати, не звонил, а прислал весточку по пейджеру, потому что номера моего телефона он не знал. Сообщение Марк Лазаревич составил очень грамотно: даже я сначала ничего не понял. Оно гласило: «Сережа, тебя активно ищут зеленые. Ты им чертовски нужен».

Любой не знающий наших с ним сложных отношений подумал бы о защитниках экологии. Даже я сначала так подумал. Но уже через минуту вспомнил об особой терминологии. Ходецкий занимался лечением моего усталого мозга с помощью метода гештальт-терапии (впрочем, он на мне, по-моему, все известные науке методы перепробовал). И на первом же занятии мы разложили цвета, которые мне требовалось мысленно представлять, на «хорошие», «нейтральные» и «враждебные».

Он традиционно предложил записать в «хорошие» голубой и зеленый. Я был в плохом настроении (тогда у меня другого вовсе не бывало) и из чувства противоречия сказал, что зеленый – самый ненавистный мне цвет. Отчасти это было правдой: в детстве я страшно боялся, когда мне мазали ссадины зеленкой. А в зрелом возрасте из «зеленки» постоянно ожидал пули: что в Афгане, которого застал лишь краешек, что в Чечне, которую хлебнул по самое некуда. «Хорошо», – легко согласился Ходецкий, и зеленым мы с ним стали изображать самые страшные бяки. Слова, кстати, имеют привычку материализовываться: вывеска проклятого стриптиз-бара, где мучили мою Алю, была-таки зеленой, да и в названии этот цвет также присутствовал.

«Чертовски» – тоже было кодовое слово. Именно дьяволы, черти, бесы навязывали мне желание убивать. И именно с ними мы с Марком Лазаревичем, как умели, боролись.

Так что понятно, кто меня ищет. И, с учетом последних событий, понятно зачем.

Я рассказал Ивлиеву все, что знал. Дед крякнул, услышав имя нашего врага, а когда я дошел до видеокассеты, пару раз ощутимо стукнул меня по плечу, что, видимо, выражало высшую степень сочувствия. После чего предложил позвонить тете Даше. Я сначала удивился, откуда он про нее знает. Потом вспомнил, что сам же ему и рассказывал. Точнее, он спросил, на кого оставлю собаку (тоже ведь – запомнил про собаку!), а я в двух словах описал ему тетю Дашу.

Набирая номер, я уже не ожидал ничего хорошего. Так и вышло.

– Алло? – сняла трубку суровая наставница моего детства.

– Это я, теть Даш, Сережа. Как там у нас дела?

– Ой, – всхлипнула вдруг несгибаемая тетя Даша, – что тут было!

– Что? – спросил я, уже догадываясь, что там было.

– Жулики всю твою квартиру ограбили, Сереженька. Все перевернули.

– А Катерин? – дрогнувшим голосом спросил я.

– Нету больше твоей собачки, Сереженька.

– Убили?

– Да. Да как!

– Теть Даш, говори все! Что там было?

– Они его всего изрезали! И застрелили.

– Изрезали или застрелили? – Бедный мой Катерин! Это они меня пугали. Нашли кого пугать.

– Сереженька, там и дырки от пуль, и ножами… Что ж это такое, а, сынок? – Давненько тетя Даша не называла меня сынком. Очень напугана. Но, как всегда, наблюдательна: не зря всю жизнь проработала операционной сестрой.

– А ты выстрелов не слышала?

– Нет, Сереженька.

«Если в панельной пятиэтажке не слышно выстрелов, значит, стреляли из бесшумного оружия», – делаю очевидный вывод я.

– Милицию вызывала?

– Да. Приезжали, писали чего-то. Опрашивали жильцов. Я не говорила, что слежу за квартирой.

– Ну и правильно. Правда, соседи могли сказать. Где сейчас Катерин?

– Похоронила я его, Сереженька. В парке. Недалеко. Потом покажу могилку. И еще: пулю я одну подобрала, она насквозь прошла. Остальные, которые внутри остались, не трогала, но милиция и не интересовалась. А с зубов кусочек тряпочки сняла. Видно, он кого-то зацепил. Он же какой смельчак был, – всхлипнула тетя Даша, при жизни Катерина не слишком любившая. – Я в конвертик все положила.

– А куда конвертик дела?

– Никуда. При мне он.

– Молодец. Я за ним заеду.

– Давай. Только побыстрее, ладно? Боюсь я, Сереженька. Это ведь не воры, правда?

– Правда, тетя Даша.

– Ты вернешься? Я боюсь за тебя. И как там Аленька?

Разговор надо было прекращать. Если у них все так серьезно, на тетю Дашу уже могли выйти. Она-то ничего не знает, так что, скорее всего, ей больше ничто не грозит. А вещдоки надо срочно изъять и вывести ее из игры.

– Я обязательно вернусь, тетя Даша. Больше звонить не буду. В мою квартиру не заходи. И ничего не бойся. Все будет хорошо, обещаю.

– Хорошо бы так, – снова всхлипнула тетя Даша. Никакой она не кремень, а нормальная усталая шестидесятипятилетняя женщина. И за ее слезы они тоже заплатят. Если не поймают меня раньше, конечно…

– В общем, так, – подытожил Ивлиев. – Переходим на осадное положение. У тебя оружие есть?

Я молча отогнул полу куртки, продемонстрировав «П-38», позаимствованный у Блондина.

– «Вальтер», – сказал дед. – Хорошо, но опасно. Ствол может быть «грязным».

– Выбирать не приходится, – равнодушно отмел я. – Если у человека насморк, а находится он в горящем самолете, то его больше волнуют проблемы с самолетом.

– Я принес тебе телефон, – он протянул мне новенький «Сименс». – Чистый. Зарегистрирован на случайного человека. Номер знаем только я и Ефим.

– А ему-то зачем? Не надо бы его ввязывать!

– Боюсь, он уже ввязан. Они ж не в курсе, что ты действительно только продаешь выставочные системы. Без нужды не звони, лишь в крайнем случае.

– Знаю. Куда Альку денем? – спросил я. Разговор мы вели на промороженной терраске, а Аленька в комнате готовила немудреную еду.

– Ее надо спрятать. С Ефимом посоветуемся.

– Опять Ефим? – поморщился я. – Не надо бы сюда штатских. Все очень остро получается.

– Сам знаю, что не надо, – вздохнул старик. – Не справиться нам без него. А официальный путь мне закрыт. После твоих ковбойских дел в том шалмане.

Я виновато промолчал. Конечно, все можно было бы провернуть умнее. Если б заранее знать, что меня там ожидает.

– Ладно, поехали, – сказал дед.

– А завтрак?

– В городе позавтракаем. Раз вышли на квартиру, значит, выйдут и на работу, а там до дачи два хода. Надо убираться отсюда.

Мы зашли в теплую комнату, залили огонь в камине водой из вскипевшего чайника и, невзирая на Алькины протесты, через четверть часа уже ехали к столице.

Бутерброды, сооруженные Алей, были превосходны, но нас с дедом они не радовали: будущее представало в высшей степени опасным. Это не пугало бы меня вовсе, если бы я, как и раньше, отвечал только за себя. И еще я никогда не прощу им моего Катерина. Этот щенок им дорого обойдется!

Уже в городе зазвонил телефон Ивлиева. Он немногословно поговорил и дал отбой.

– У Ефима мелкие проблемы, – объяснил старик, – он тут рядом, сейчас подъедем к нему. – И остановил машину у придорожного кафе. – Аля, ты идешь завтракать. Никуда не выходи, пока мы за тобой не вернемся. – Он дал ей денег, чем сильно уязвил меня. Алька – моя, и кормить ее должен я.

Невзирая на протесты спешащего Ивлиева, я на всякий случай проводил мою ненаглядную в кафе и, оглядев помещение, посадил за столик. Кафе как кафе. Ничто не предвещало проблем, да их наверняка и не будет.

– Жди нас, Аленька, – сказал я.

– Хорошо. – И уже мне в спину: – Будь осторожен, Сережа!

Я ничего не ответил. Вышел молча. Потому что боялся разволноваться. Я буду осторожен. Мне есть что терять.

– Садись за руль, – велел дед. И мы поехали к Ефиму.

Его, как оказалось, слегка прижали мелкие бандюки, инсценировавшие дорожно-транспортное происшествие. Бизнес старый, глупый и опасный. Мне было приятно помочь шефу, но когда я взялся за дело, то почувствовал, что теряю контроль. Только чудом не пришиб одного из уродов.

Дальше машину вел Ивлиев, а я никак не мог сообразить, как мне быть. Ходецкий был в недосягаемости. А даже если и общаться с ним, то что просить? Он помогал выйти из «военного сознания». Он делал из меня мирного жителя. И я этого хотел, очень хотел. Но сейчас меня без моего ведома снова призвали на войну. Так как же быть? И что делать потом, если мы вдруг победим?

Впрочем, что это я… Шансы на нашу победу известны. Скорее всего, услуги М.Л. Ходецкого мне более не понадобятся.

Ивлиев пошел общаться с шефом, а я сидел в машине, метрах в трехстах от офиса фирмы. Дед опять решил лишний раз подстраховаться. Все верно, все как учили.

Вышел он через полчаса.

– За Алей – и в убежище, – сказал он, показав мне бумажку с адресом.

Мы забрали из кафе Альку, у нее все было спокойно. И поехали к Борису Львовичу Прицкеру, старому другану шефа. Дед предупредил, что старый друган немного не в себе. Меня это не удивило: можно подумать, что наш шеф совсем в себе. И что уж тогда говорить про нас с Алькой?

15. Велегуров

Москва

Борис Львович Прицкер, как и обещал шеф, оказался малость с приветом. Однако с приветом добрым. В смысле – и в самом деле приветливый.

Имя Ефима Береславского открыло нам не только обшарпанную дверь квартиры номер 12, но и всю душу не вполне трезвого Бори. Маленький, худенький, лысоватый. Лет ему должно было быть столько же, сколько и шефу – раз вместе учились, – однако выглядел он старше. Обвисшие, слегка склеротические щеки и конкретного цвета нос бесхитростно выдавали его пристрастия. Диссонансом смотрели умные и добрые глаза. Они же его и молодили. Даже не так: перед нами был веселый пожилой пацан из фантастического фильма.

Сходство усилилось, когда мы прошли в его жилище. Все кругом было в приборах: от современных, на чипах и с дисплеями, до старинных самописцев в чугуноподобных корпусах. Кроме того, в единственной комнате стояли несколько мониторов и системных блоков с вылезающими из открытых корпусов потрохами. Все они были «на ходу», в двух из них сами по себе крутились игры. Автомобильные гонки. Даже из прихожей были слышны рев моторов и визг тормозов.

– Милости прошу! – сказал он нам с Алькой. Потом галантно сбросил с дивана на пол пучок разноцветных, сплетенных в ленты компьютерных проводов и предложил Альке сесть. А мне – выпить. Первое предложение было с благодарностью принято, второе – нет: у меня на сегодня была еще куча дел. Но сначала, прежде чем оставить Альку с компьютерным гномом, я решил позаботиться о путях отхода.

– Черная лестница у вас есть? – В таких старых домах вполне могла быть.

– Нет. Зато есть выход в другой подъезд, – сказал гном, сверкая веселыми пьяненькими глазами.

– Это как?

– В квартире за этой стеной живет моя бывшая жена. И дочка с ней жила, пока не выросла. Раньше это была одна квартира. Знаете, я когда-то здорово зарабатывал, – гордо сообщил он.

– И что?

– Потом мы ее разменяли. Сами себе. Это было сложно, но она у меня пробивная. Даже лицевые счета разные. Я – в этой комнатке, а она с дочкой – в тех трех. Но у нас есть дверь в шкафу. Мы дружим.

Черт подери! Я недавно уже ходил через дверь в шкафу, и не скажу, чтобы те воспоминания были приятными. Я зашел в шкаф, оказавшийся довольно большой темной комнатой. В нем действительно была узкая дверь.

– Она не заперта?

– Нет. Но последние полгода ею не пользовались.

– Почему?

Веселый гном вдруг растерянно захлопал глазами:

– Она вышла замуж.

Мне стало его жалко.

– Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло.

– Мы прожили с ней десять лет в браке и еще десять – в разводе, – грустно сказал Боря Прицкер.

– А где она сейчас?

– В Израиле. У мужа. Она для того и вышла за него, чтобы уехать, – пожаловался он. – А я присматриваю за квартирой.

– Как присматриваете? – не выдержал я. – Если полгода не заходили?

– Я прислушиваюсь, – серьезно сказал Боря Прицкер. – Захожу сюда и слушаю. Пока все тихо.

– А почему бы не зайти и не посмотреть?

– Мы прожили с ней двадцать лет, – грустно сказал он, и я испугался, что он сейчас всплакнет. Борис Львович и в самом деле хлюпнул носом, но, высморкавшись, вдруг абсолютно весело произнес: – Она никогда не любила компьютеры, понимаете?

Я не выдержал и, несмотря на всех прохоровых, вместе взятых, расхохотался. Все-таки у шефа хорошие друзья.

Алька тоже повеселела. Уже через пять минут она орудовала веником и влажной тряпкой, возвращая жилищу человеческий вид.

– Ой, ради бога, – верещал Борин голос. – Это винчестеры, осторожнее! Да, они старые, ну и что из того? Этой фирмы больше не существует, это теперь история! Ой, аккуратно! Это не просто машина, это первый ПиСи с шестидесятичетырехкилобайтным ОЗУ! Может быть, лучше поиграете в «Тетрис»?

Мне поле боя было не видно – я из прихожей звонил Ефиму, – но представить происходящее было легко. И, зная Альку, можно было предположить, что гном скоро будет жить в неузнаваемо чистом доме.

– Ефим Аркадьевич, – сказал я, когда нас соединила Марина, – Алька устроена, я поехал.

– Куда? – поинтересовался он.

– Есть дела, – уклончиво ответил я. – Можно дальше пользоваться вашей машиной?

– Конечно. Почему ты спрашиваешь?

– Ну, мало ли что. В случае чего, вы ничего не знаете. У меня доверенность, будем считать, что я ее у вас купил. Вы ответственности не несете.

– Что ты темнишь? – разозлился Береславский. – Какая, на хрен, ответственность? Что ты задумал?

– Нет, ничего. Все нормально, до свидания, – сказал я и положил трубку.

Теперь путь мой лежал на его дачу: «его-моя» машина осталась там. Я не был склонен считать, что Ефима вычислят и тем более возьмут в оборот. Скорее по привычке, сойдя с автобуса, пошел не по дорожке, а напрямик, через лес. Не скажу, чтобы это было приятным делом: снега понасыпало достаточно. Но – пролез и вышел к шефовой даче с тыла.

Как оказалось, очень правильно: два баклана отходили от дома к зеленой «Октавии», стоявшей на расчищенной грейдером площадке. Третий, видно, сидел за рулем: двигатель, судя по выхлопу, работал. Один из двоих заметно хромал. Не он ли убил Катерина? Знакомый зуд внутри моего черепа подсказал мне, что нужно остыть. Не желая глупых проблем, я поприседал, помахал руками, приложил снег к мгновенно нагревшейся голове, растер снегом щеки. Вроде прошло. Этого заливающего, все сминающего чувства гнева не было. Я еще немного подышал и потопал к дому.

«Октавии» и след простыл. Я походил по стопам гостей: они интересовались и домом, и баней. Я ужаснулся, представив их визит в тот момент, когда Алька была в бане одна.

Если ребята не полные идиоты, они поняли, что мы уехали недавно. И раз не на шефовой «девятке» – то навсегда. Все это мне на руку. Во-первых, не станут искать «девятку». Во-вторых, предупрежден – значит, вооружен. Их ходы нам теперь известны. Куда они двинутся дальше? К тете Даше? Странно, что ее сразу не нашли. Может, она была на дежурстве? Альку-то точно не найдут: Ефим сказал, что он заскакивает к Боре раз в десятилетие. Соответственно как его «связь» по их базам данных Прицкер проходить не может. Ну и слава богу.

Я осмотрел многострадальную «девятку». Оказывается, в нее пальнули. Ничего не боятся, суки. И проткнули левое переднее колесо. Вот бакланы! Я быстро, невзирая на холод, сменил колесо. А заодно и номера: Вовчик привез аж три комплекта. «Ранение» радиатора тоже оказалось не смертельным. В принципе ездить на такой машине нельзя. В мирное время. В военное – сколько хочешь.

Загерметизировав подручными средствами течь (жена Ефима – тетенька домовитая) и долив тосола из банки в багажнике, я направился к выезду из садового товарищества. По науке надо бы было проверить выезд, но я почему-то был убежден, что «моих» идиотов на «Октавии» там не будет.

Так оно и оказалось. Правда, уже на шоссейке, ведущей только в наше товарищество, встретил большой черный «Тахо», набитый парнями. Они тормознули, но разворачиваться не стали. Только долго смотрели в зеркала. Очень похоже, что ребята по мою душу. Просто не доперли, что машину можно так быстро оживить, да и номера другие. Я был уверен, что они сядут в засаду. Но почему они решили, что мы вернемся на дачу? Те ведь, на «Октавии», уехали.

Машинка бежала по шоссе как новенькая. Я сначала с подозрением смотрел на датчик температуры охлаждающей жидкости – все-таки после моих манипуляций с радиатором теплоотдающая поверхность уменьшилась, – но все было в норме. Не пришлось даже использовать запасных трюков с капельной системой охлаждения. А что, такая незамысловатая штука однажды конкретно спасла наши шкуры в Афгане. Мы вылетели бить караван на «вертушке», а обратно, по ряду обстоятельств, пришлось возвращаться на трофейной машине. Ничего, вернулись.

Плана действий у меня не было, но кое-какие наметки уже складывались. Прежде всего, как это ни печально, надо попытаться уладить дело без войны. Если удастся на них выйти, объясню, что кассета уничтожена и дело закрыто. Как бы тошно мне ни было, пусть эта грязь останется только в моем мозгу. Там и так достаточно грязи.

Если же мир не удастся, то придется посвятить остаток жизни охоте на Жабу. Только боюсь, что этот остаток не будет слишком длинным.

У тети Даши я был уже гораздо более осмотрительным. И не зря. Зеленая «Октавия» все-таки подъехала. Я аккуратно отогнул занавеску, разглядывая седоков. Теперь их было двое, и из машины вышли оба. И оба же направились к нашему подъезду. Логично. Начинать надо с самого «горячего» места. Ищут мои связи. Я сам планировал бы так же. А что, собственно, удивляться: не исключено, что мы с этими ребятами вместе учились. Кстати, какая сволочь меня срисовала? Никто ж ничего не видел? Неужели те двое у входа? Не может быть, слишком мизерная вероятность в чужом городе встретить знакомого.

– Ты что там разглядываешь? – подозрительно спросила тетя Даша.

– Приехали наши гости.

– О-ох, – протяжно выдохнула она. – Что же будет?

– Да ничего. Можем просто дверь не открыть. Не будут же они ломать. Они явно идут бесцельно. Значит, станут звонить в двери и вежливо расспрашивать.

– Может, милицию вызвать? – робко спросила тетя Даша.

– Не поможет. Сам справлюсь.

– Как же ты справишься? Тогда лучше уходи через чердак, там открыто, – жалобным голосом пыталась она отговорить меня от моей затеи.

– Теть Даш, все. Твоя роль сыграна. Ты ни при чем, меня не видела неделю до сегодняшнего вечера. Ты же ничего не знаешь. Что они могут к тебе иметь? А для меня важно с ними пообщаться.

Я осторожно вышел в прихожую, чуть приоткрыл дверь и весь превратился в большое ухо. Сначала, на первом этаже, они заходили к квартиру по двое. И были там, если им открывали, минут по семь-десять. Потом время бесед стало сокращаться, а с третьего этажа они стали ходить поодиночке. Им, видно, здорово надоело их занятие, и ребята стали нарушать технологию.

Это – неисправимый дефект их подготовки. Для меня засада – святое дело. Так, прислушиваясь, я могу просидеть долгие часы или даже сутки. Если бы я этого не умел, моя карьера закончилась бы гораздо раньше.

Плана по-прежнему не было, все зависело от обстоятельств. Одно я знал твердо: просто так – не уйду. Сбежать мог и сразу.

Вот они уже на этаже под нами. Там три квартиры. Одновременно звонят, одновременно заходят. И выходят тоже практически одновременно! Буквально через три минуты! Сериал, что ли, боятся пропустить? Так заторопились!

А ведь это мой шанс! В третью квартиру зайдет только один, а второй поднимется выше. Или подождет напарника?

Нет, поднимается один! Я чуть приоткрываю дверь, демонстрируя, что хозяева дома. Иначе вероятность выбора будет всего 33 процента.

Сработало! Он деликатно стучит по косяку – дверь-то обита ватой и дерматином!

Заходи, дорогой! Я распахиваю дверь и бью его кулаком в лоб. Не разучился: он обмякает. Даже не втаскивая его в комнату, заранее приготовленным монтажным скотчем – извини, Ефим: не перевелись несуны в твоей фирме! – залепляю баклану пол-лица. Мгновенно обшариваю карманы. В них – ключи от автомобиля. От «Октавии» или собственного?

У меня в запасе максимум две с половиной минуты. Я еще раз бью его в лоб и тащу вниз. Нет времени даже вынуть у него пистолет из кобуры под мышкой. Надеюсь, ближайшие десять минут после двух таких ударов он не захочет им пользоваться.

Мы спускаемся до дверей подъезда – и на тебе!

– Серега! Сколько лет, сколько зим! – Ко мне бросается мой старый сосед, мичман подплава Северного флота Лева Кабидзе. Мы дружили, пока дороги не разошлись.

– Левка, не могу! Извини! – Протаскиваю мимо него обездвиженную тушу бандита. Он недоумевающе смотрит мне вслед.

Я нажимаю кнопку брелока. Ну? Если выйдет, мы уезжаем вдвоем, если нет – бегу к «девятке», стоящей в трехстах метрах отсюда. У меня максимум полторы минуты.

«Октавия» высоким голосом пикает и пускает меня в свои объятия. Мой гад получает третий удар в лоб: головная боль на пару месяцев ему обеспечена, но я не имею права рисковать. Кидаю его на заднее сиденье, с силой закрываю дверь, сам прыгаю вперед и стартую. Краем глаза вижу выскочившего из подъезда второго гада. Догоняй, сволочь!

– Кто уехал, не заметил? – ошарашенно спрашивает выбежавший из подъезда мужчина у статного морячка.

– Мужик, – равнодушно отвечает тот.

– Какой? – Спрашивающий чуть не в истерике.

– Обычный. – Морячок невозмутим.

– Один?

– Вроде один. Что я, всех встречных считаю? – начинает раздражаться служивый.

– Во что одет?

– Дубленка, что ли. Не приглядывался.

В дубленке был напарник бандита. Это чуть успокаивает его, но делает ситуацию еще более запутанной. Он достает мобильный телефон и начинает кому-то названивать. А Лева уходит в подъезд.

О произошедшей беседе я узнаю от Левы только через месяц. Но все равно – спасибо Российскому флоту.

Мы отъехали три квартала – я все время оборачивался назад, контролируя и возможную погоню, и моего стукнутого приятеля, – и въехали в Измайловский парк. Здесь прошло все мое детство, знаю каждую тропку. Правда, оставаться тут долго не стоит: бывает, парк патрулирует конная милиция. Поэтому, чтобы не вызывать лишних подозрений, не заглубляюсь далеко, тем более что место уже достаточно укромное. И связано с моими определенными планами.

Вылезаю из машины, открываю заднюю дверь.

Пленник почти пришел в себя, сипит. Но вырваться еще не пытается. Найденными в бардачке наручниками сковываю парня и выволакиваю его наружу. Уже здесь освобождаю его от пистолета. Точнее, от двух пистолетов: «ИЖ-71» – тот же девятимиллиметровый «макаров», только с уменьшенной дистанцией эффективной стрельбы, – и маленького «ПСМ». Причем если первый – в кобуре и на него у Антона Петровича Голикова, заместителя директора частного охранного предприятия «Кобра», имеется соответствующее разрешение, то второй примотан липкой лентой к лодыжке под брючиной. И документов на оружие, соответственно, никаких.

Очень предусмотрительно. В ситуации правомерной палишь из «ИЖа». А если охотишься на честных людей, их можно убивать из «ПСМ».

Кстати, во внутреннем кармане лежал глушитель к «ПСМ», самодельный, но выполненный довольно аккуратно. Обязанности этого продвинутого руководителя ЧОПа, видимо, были самые разнообразные.

– Ну что, говнюк, давай знакомиться? – предложил я, безжалостно срывая крепко прилипший скотч.

Тот с ненавистью посмотрел на меня налитыми глазами:

– Тебе все равно крышка.

Мужик меня не боялся. Да и чего бояться: он на службе. Это я в бегах!

– Может быть, – вынужден был согласиться я. – Хотя и терять мне нечего.

Он молчал, не понимая, к чему я клоню.

– Это я к тому, – объяснил бестолковому, – что вот пришью тебя сейчас – и привет!

Парень посмотрел на меня с некоторым опасением, но потом спесь снова полезла наружу.

– Тебе гулять осталось пару часов, – сказал он. – Потом – хана.

– Может, договоримся?

– О чем? – Он презрительно сплюнул на снег через пораненные скотчем губы.

– Мне нужен выход на вашего главного. Я хочу все объяснить. Кассеты уже нет. Шантажа не будет. Тихо расходимся – и точка. Собаку я вам прощаю.

– Зато я не прощаю, – скривился тот. – Сука, всю ногу сгрызла!

– Он не сука, – тихо сказал я. – Он кобель. Просто произошла ошибка.

– Ты сам – ошибка, – вдруг спокойно ответил парень. – Ты просто сраная ошибка. И шлюха твоя – тоже ошибка.

Я врезал ему рукояткой его же «ИЖа». Зубы хрустнули, он кулем свалился в снег. Я схватил его за шиворот дубленки и потащил в глубь леса. Еще пять минут назад у меня такого плана не было. Теперь – появился. Хотя, наверное, и раньше был. Просто прятался в подсознании.

Через десять минут он лежал на еле приметном снежном холмике. Тетя Даша умница и все нарисовала точно. Да и не так много расщепленных молнией деревьев в Измайловском парке. Когда он очнулся, я приказал ему разрыть снег. Он высокомерно отказался и попытался встать. Надо отдать ему должное, парень попался упорный.

– Ты не понял, с кем связался, – прошепелявил он. – Тебя уже нет. Сними с меня наручники и уе…й отсюда. Может, побегаешь еще неделю.

– А что я успею за неделю? – печально спросил я.

– Написать завещание, – попытался сострить он. Мужик, привыкший за свои тридцать с небольшим к всеобщему повиновению и страху, никак не понимал, что с ним приключилось. – Ты пыль, понял? Я на службе, а ты – пыль!

Я пропустил ругань мимо ушей. Если он выдаст мне выход на Прохорова или его главного подручного, я оставлю его в живых.

– У меня мало времени. Набери номер своего босса.

– Ты всерьез? – Он искренне не понимал, как такой кусок грязи, ничтожество, пустое место, как я, может претендовать на беседу с Его Величеством Боссом. Он начинал меня всерьез раздражать. Это уже даже не смелость. Это просто тупая наглость неведения.

– А почему ты считаешь, что я тебя не убью? – спросил я.

– Потому что твою девку имеют, а ты просишь прощения, – спокойно ответил он.

Крыть было нечем. Все – голая правда. Такие, как он, – хозяева, такие, как мы, – рабы. Если, конечно, не считать двух пистолетов в моих руках. И я согласился:

– Ты прав. По отношению к Але это будет нечестно. Придется тебя пристрелить. Но сначала рой снег. – Я и теперь не собирался его убивать, но, не напуганный, он не даст информации.

– Ты что, спятил? – с некоторой даже опаской произнес парень.

– Рой, я сказал. – Голоса не повышал, но, похоже, дошло: неловко начал разгребать снег скованными руками.

И вдруг меня прошиб холодный пот: если они следят за Ефимом, они могут и телефон его прослушивать! А я днем звонил от Прицкера! Они могли засечь номер! Господи, если ты есть – сделай, чтобы это было не так!

Я схватил мобильник и набрал номер Алькиного мобильного. «Абонент вне зоны обслуживания», – сообщил бесстрастный голос. Затем по бумажке набрал номер квартирного телефона Прицкера. Длинные гудки. Три. Четыре. Пять. Ну отзовись же, Алька!

Трубку сняли.

– Алька! – кричу я.

– Представьтесь, пожалуйста! – говорит приветливый мужской голос. Я молчу, не в силах поверить в то, что очевидно.

– Аля, – умоляюще говорю я. Пусть скажет, что все неправда и она – жива.

– Не кладите трубку. – Мужчина – сама доброжелательность. Ему нужно протянуть время.

– Меня зовут Сергей Велегуров, – говорю я. – Я буду вас убивать.

И нажимаю кнопку отбоя.

Теперь «мой» испугался по-настоящему. Может, впервые в жизни?

– Ты знаешь, каким ты у меня будешь? – спросил я.

– Н-нет… – Вот уже и голос дрожит.

– И я не знаю. Сначала считал, потом бросил. Я снайпер, Антон, – объяснил я. – Десять лет воюю. Наверное, целое кладбище.

– Ты что, мужик, ох…л? Прости меня! Я-то в чем виноват? У меня приказ! Я тоже солдат! – Совсем потерял голову бесстрашный. – Снег кончился, дальше земля! – выкрикнул он.

– Рой дальше, она мягкая, – приказал я. Он, встав на четвереньки, головой в мою сторону, начал вытаскивать из ямы осыпающиеся комья земли и очень скоро наткнулся на шерсть.

– А-а-а-а! – подняв голову, завизжал он. Понял, кого нашел? Не знаю, потому что я выстрелил ему в поднятый лоб из его же пистолета.

Патрон у «ИЖа» ослабленный, но и оставшегося хватило с избытком. Шапку вместе с затылком унесло в лес. Он рухнул на раскоп. Я перевернул его, раскрыл ему рот и положил туда пулю, завернутую в кусочек его же штанины: я не собирался более использовать выданный тетей Дашей пакетик. Вещдоки теперь не нужны: общение предстоит только неофициальное.

На живот положил табельный «ИЖ». Маленький неучтенный «ПСМ» взял с собой. Еще взял его мобильный. Надо будет поковыряться в записной книжке.

Все. Можно идти. Теперь я знаю точно, что я – сумасшедший. И это хорошо. Только сумасшедший может начать войну с их армией. И я ее начал.

16. Береславский, Аля

Москва

Шереметьево Ефим не любил. Построенный еще во времена «железного занавеса», модерновый когда-то аэропорт теперь просто захлебывался под натиском граждан, получивших возможность путешествовать по всему свету. Машину можно было приткнуть лишь за полкилометра от входа, тащить же тяжеленные чемоданы – его женщины, как и все прочие, не умеют ездить налегке! – совсем не хотелось.

Поэтому Ефим плюнул на все предписания и запреты и остановился там, где ему было удобно: прямо под знаком, меж двух «Мерседесов» с блатными номерами, в которых индекс региона был заменен на трехцветный российский флажок.

«Как были «членовозы», так и остались», – с раздражением подумал Береславский, вылезая из машины. Раз в жизни ему лично довелось прокатиться в сопровождении завывающего сиренами эскорта: они открывали выставку в небольшом городке, и местная власть решила встретить москвичей со всеми почестями. Ефим навсегда запомнил чувство стыда, когда впереди идущий «жигуль» ДПС буквально сметал с дороги встречные машиненки, еще успевая облаять недостаточно расторопных через «матюгальник»-громкоговоритель.

Ребятам из припаркованных в запретной зоне «мерсов» стыд в подобной ситуации вряд ли грозил. Впрочем, в Москве водители не очень-то и разбегаются перед всеми этими маячками да похрюкивающими спецсигналами. Слишком много развелось в столице вождей.

– Пошли? – спросил он Лариску и Наталью. Не дожидаясь ответа, подхватил два чемодана и направился к самораздвигающимся шереметьевским дверям – двадцать лет назад они производили неизгладимое впечатление на советского обывателя, чудом получившего возможность посмотреть другой мир. «Самодвижные» двери международного аэропорта Шереметьево тогда сами были частью другого мира, пугающего (пропагандисты не зря ели свой хлеб), но и чертовски притягательного.

Они вошли в зал отлета. Ефим поставил чемоданы на пол и двинулся к информационному табло. Мигающие зеленые огоньки напротив текста подсказывали, что рейс на Барселону уже регистрировался у четвертой стойки.

Он подтащил поклажу к началу таможенной зоны и остановился:

– Ну что, будем прощаться?

Лариска сразу всплакнула – она не любила расставаться с не так давно обретенным папой и даже первое в жизни путешествие в неведомую Испанию ее не радовало. «Ничего, – подумал умудренный житейским опытом Ефим. – Сядет в кресло, принесут конфеты и лимонад, и снова будет счастлива». Он ласково провел ладонью по каштановым волосам:

– Я прилечу к тебе в Барселону.

– Пожалуйста, поехали с нами, Ефим, – попросила она. Так папой и не зовет. Наталью стала звать мамой, а его по-прежнему – Ефим. Но, как говорится, хоть горшком назови: не надо много проницательности, чтобы понять, что эти двое очень разновозрастных людей друг к другу сильно привязаны. Причем Береславский никогда не предпринимал ничего специального, чтобы сдружиться с приемной дочерью. Он вел себя с ней так, как с любым другим взрослым человеком. Впрочем, так же он общался и со всеми остальными людьми, независимо от возраста, пола, образования. Ефим искренне считал, что если трехлетний малыш гад «по жизни», то так оно и будет. Может, научится со временем свое гадство внешне скрывать. Но измениться – вряд ли.

– Я не могу, Лариска, – ответил Ефим.

– Почему?

– Я же тебе говорил. Дела.

– У тебя всегда дела.

– Сейчас они срочные. Сделаю – прилечу к вам.

– Не ввязывайся, пожалуйста, – прошептала Наталья. Впрочем, без всякой надежды: твердо знала, что ввяжется непременно.

– Все будет нормально, – не слишком убедительно заверил ее Ефим.

Наталья всплакнула, осторожно промокнула глаза тончайшим батистовым платочком и, поцеловав мужа, направилась с Лариской к таможеннику. Для себя она решила, что как только пристроит там дочку – а пристроит наверняка, с деньгами у них стало гораздо легче, – то сразу вернется в Москву и постарается помочь Ефиму. Слава богу, связи у нее за годы работы в министерстве тоже были серьезные.

Ефим помог донести тяжелые чемоданы к таможенной стойке. Дальше его не пустят, и Наталья все потащит сама: бесплатных тележек – неотъемлемого атрибута любого европейского аэропорта – в Шереметьеве отродясь не было[6]. Он дождался, пока его женщины пройдут таможню и погранцов – их будочки были видны из-за стеклянной стены, отгораживающей зал отлета и таможенную зону. Девчонки в последний раз помахали рукой, и Береславский, успокоенный, направился к выходу.

Все. Тыл чист.

Он даже испытал какой-то подъем. Впереди – драка, и он не будет безучастным зрителем или, хуже того, беспомощной жертвой. И еще странная мыслишка вылезла: впервые за два года он снова холост. Нет, Наталья его всем устраивала. Но… «Это сладкое слово «свобода»! Был такой фильм в стародавние времена. Хорошее название.

Он подошел к машине. Возле нее, как и следовало ожидать, уже стоял милиционер.

– Нарушаем? – спросил тот, показывая своей полосатой палочкой на знак.

– Мне можно, – спокойно сказал Ефим. Москва – прекрасный город. Здесь столько всякого важного народу, что любой мент запутается. И потом, чем Ефим хуже вождей из «мерсов»? По крайней мере его старенькая «аудюха» куплена на свои.

– Почему это? – опешил страж порядка.

– Сообрази сам, – холодно сказал Береславский. – Скажи им, – он показал рукой на пустые «мерсы», – что я уехал.

– Хорошо, – сообразил тот. – Куда – знают?

– В Кремль, – холодно отрезал Ефим. «Это я, пожалуй, перегнул», – мысленно почесал он свою репу. Но, как солисту в джаз-банде, ему всегда было сложно вовремя остановиться. Впрочем, гаишника объяснение абсолютно удовлетворило.

– Хорошо, – кивнул он и неспешной походкой направился к только что затормозившей в запретной зоне бежевой «десятке». Из нее начала выгружаться семья с детьми. «Без обеда этот парень не останется», – понял Ефим и с чистой совестью отправился в город.

На работу он прибыл, полный воинственного энтузиазма, однако первые же звонки сильно поколебали его уверенность в светлом будущем. Оказалось, генерал милиции Юрка Иванов, друг его детства и абсолютно надежный человек, уже три месяца, как рулил важной частью чеченской операции и практически был недосягаем. По крайней мере, в оперативном плане. Еще два приятеля, правда, уже не столь близких, тоже отсутствовали: один – в отпуске, другой в командировке.

Странному своему другу Флеру – парню, с которым Ефима многое связывало в юности и который здорово ему помог при прошлом наезде, – Береславский даже не стал звонить. По причине сколь печальной, столь и обыденной: Флер, руководивший чуть не половиной славянской оргпреступности, более года назад был убит хулиганом, сопливым полудурком, возле собственного офиса. Трагический результат случайной уличной ссоры – из-за девчонки, за которую Флер заступился.

«Камикадзе» тут же был уничтожен, что, впрочем, никак не помогло Максиму Флерову, получившему в грудь четыре пули из «ТТ». Был бы это более современный пистолет – Флер остался бы жив: он никогда не выходил из дома без легкого бронежилета. Но потому и любят киллеры «ТТ», что этот музейный экспонат со своей заостренной пулей калибра 7.62 и сверхзвуковой начальной скоростью – более четырехсот метров в секунду (существенно больше, чем у «ПМ») – пробивает почти все типы стандартных бронежилетов.

Ефим ездил на похороны Флера, хотя его хором отговаривали, даже Ивлиев. Но Береславский счел, что негоже из политических соображений отказываться от юношеской дружбы. И уж никак не годится забывать сделанное тебе добро: если бы не Флер, Сашка из тюрьмы вряд ли бы вышел живым. Кстати, Береславский отнюдь не выглядел инородным телом среди прочих гостей. Кроме мужиков с грубыми лицами и изрисованными телами – дело было в июле, прикатило немало цивильно выглядевших людей. Толпа собралась огромная, кругом крутились журналисты и работники невидимого фронта, активно созидающие вербальные и аудиовизуальные материалы.

Ефим подошел к маме Флера, бывшей учительнице из их школы. Произнес стандартные слова. Но, видимо, все-таки нестандартным тоном. Она его узнала и пожаловалась, что осталась совсем одна.

– А Гошка? – спросил Береславский. Гошка был родным братом Флера и членом их общей компании в прежней, «довзрослой», жизни – они познакомились в авиамодельном кружке, где Максим был старостой, а Ефим – толстым и неумелым новичком.

– Гошка – другой, – сказала та. Гошка был действительно другим. И хотя он отдельно подошел к Ефиму и сказал, чтобы при всех проблемах тот немедленно звонил лично ему, Береславский знал, что Гошке он звонить не будет.

«Ладно, – отсеял Ефим этот ресурс. – Будем рассчитывать только на то, чем располагаем сами». А вот располагать-то было почти нечем. Самое страшное – и неожиданное! – что куда-то исчез Ивлиев. Ведь знал, что начались горячие деньки. И вдруг куда-то запропастился. Поскольку предположить, что старик струсил, было просто невозможно, это исчезновение сильно напрягало Береславского.

– Марин, звони ему каждые двадцать минут, – в пятый раз напомнил он Марине Ивановне.

– У меня с головой все в порядке, – обиженно поджала губы референт. – Не то что у некоторых.

– Сразу переключи на меня, если поймаешь, – не обращая на ее слова внимания, попросил Ефим.

– Ладно, – пообещала она. Конечно, Маринка тоже волновалась, чувствуя, как над друзьями сгущаются тучи.

Ефим сильно задумался. В прошлый раз ему удалось привлечь СМИ к раскрутке геройского образа Сашки, тем самым отведя от него удар и вытащив из тюряги. Сейчас подобный ход ничего бы не дал. Нет информационного повода! Подумаешь, окно прострелили и ребенка подвезли из школы. Не о чем говорить, нечем удивлять. А значит – нечем повышать рейтинги временных интервалов вещания. Короче, прошлая беда «Беора» позволяла коллегам Ефима и деньги заработать, и его поддержать. Нынешняя не интересовала никого. Да и вообще, кто ему угрожает? Чем угрожает? Никаких предложений неведомый враг тоже пока не сделал.

Ефим вздохнул, и сам, без помощи Марины Ивановны, созвонился с полковником Кунгуренко. Слава богу, хоть тот был на месте, и, как понял Береславский, по-прежнему числил себя в его друзьях. Но Ефим, убедившись, что этот вариант жив, попрощался, ни о чем конкретно не договорившись. А о чем просить? Ход был за противником.

В этот момент у него в кармане зазвонил секретный телефон, который вчера дал Ивлиев, купив его на Ефимовы же деньги. Береславский выхватил мобильник. Слава богу, дед нашелся!

Однако, нажав на зеленую кнопку, вмиг расстроившийся Ефим услышал незнакомый женский голос. Девичий, точнее – даже по телефону чувствовалось, что она была молода.

– Ефим Аркадьевич, – сказала девушка, – это я, Аля.

– Какая Аля? – не сразу дошло до него.

– Сережина подруга. – Она говорила медленно, тщательно выговаривая слова. До Береславского вдруг дошло, что она просто сдерживает слезы.

– Ты же должна быть… – начал Ефим и прикусил язык: вдруг и этот телефон прослушивают? Хотя вроде не должны. Зато могут прослушивать кабинет! Это как раз легко. Значит, ей говорить можно, а ему – нет.

– Бориса убили! – уже не сдерживая рыдания, сказала девушка. – Я еле убежала!

– Где ты сейчас? – Только теперь Ефим шкурой почувствовал холодное ощущение приблизившейся опасности. – Скажи, в какое место подъехать. И чтобы это было открытое место. Посмотришь на машину, если все спокойно – подойдешь. Ты мою машину помнишь?

– Да. Сережа рассказывал. «Ауди-100».

– Куда мне подъехать?

– Я на Дмитровском шоссе, недалеко от квартиры Бориса. В универсаме.

– До шоссе далеко?

– Нет. В окно вижу мост большой.

Береславский был у Бориса неоднократно, так что сориентировался сразу. Даже универсам вспомнил: покупал там Борьке коньяк.

– Рядом ничего подозрительного? – вдруг спросил он. В первую очередь искать будут поблизости.

– Нет. Они уехали. Я видела.

– Молодец. Жди теперь меня.

– А почему Сережин телефон не отвечает?

– Не знаю, Аленька. Не дергайся, жди меня. На улицу не выходи, я найду тебя сам. С Серегой, думаю, все в порядке.

Он быстро оделся и, ничего не сказав Марине, ушел из офиса.

Секретный телефон Ефима, в отличие от его кабинета, никто не прослушивал. Рабочий – да, уже снарядили, успели. Но уехать незамеченным все равно не удалось. Древний как мир метод наружной слежки и в этот раз не подвел сотрудников Константина Вепрева. Черная «Шевроле-Тахо» мягко скользнула со стоянки вслед за выехавшим Береславским.

Как ни странно, Ефим слежку обнаружил. Пусть и случайно: он искал объезд пробок в переулках в районе Открытого шоссе и дважды заезжал в тупики. Когда во второй такой заезд он увидел ту же «Тахо», появились первые подозрения. Потом уже специально останавливался у киосков, покупал, хоть и не курил, сигареты. «Тахо» тормозила тоже.

«Что же делать?» – подумал Ефим. Девчонка ждала его в универсаме, и Береславский прекрасно понимал, что шутки кончились. Почему-то только теперь до него дошло, что Борьку Прицкера убили. «Это ж я его убил!» – вдруг с ужасом сообразил он. И если он не оторвется от «Тахо», погибнет и Аля, размещенная у Бориса по его, Ефима Береславского, гениальной идее.

«Значит, надо оторваться», – внезапно спокойно подумал он. Страх прошел. На смену пришли злость и знакомый по прошлым дракам гнев. Эти понятия у Ефима отличались радикально: злость была проявлением недовольства кем-то или чем-то. А вот гнев означал желание нанести максимальный вред вызвавшему это чувство.

Они проездили уже больше часа. Ефим глянул в зеркальце: черная «Тахо», видно, боявшаяся из-за ранних сумерек потерять Ефима, приблизилась и шла сейчас прямо следом за его «Ауди». Использовать превосходство в скорости Береславский в городских условиях не сумел: в свободных местах, несмотря на снежок и милицейские радары, разгонялся аж до 130, но водитель джипа тоже был не из слабонервных. Один раз Ефим умудрился оторваться через знакомый еще с таксистских времен – подрабатывал, учась в аспирантуре, извозом – проходной двор. Но застрял в первой же пробке. «Тахо» немедленно догнала его, легко перепрыгнув через высокий бордюр и проехав метров сто пятьдесят по тротуару.

Что же делать? Медленно, но верно они приближались к месту, где он должен был забрать Альку. Как оторваться?

Идея созрела самым волшебным образом. То есть – мгновенно. Для ее осуществления ему требовалось несколько обстоятельств сразу: чтобы схему движения перед Дмитровкой не изменили, чтобы технологический проезд-туннель под железной дорогой не закрыли. И может быть, самое главное – чтобы ему повезло.

Он по старым следам – не мозгом, а памятью рук, вертевших руль, – выехал к туннелю. Собственно, то и не туннель был, а узкий и очень низкий прокол под «железкой». Пешеходы могли пройти легко, а машинам проезд был запрещен: об этом свидетельствовал ветхий «кирпич», висевший перед въездом. Еще один знак дублировал запрет для тех, кто невнимателен.

Ефим одно время часто катался на север столицы, к издательскому комбинату «Правда» и к «Молодой гвардии», где они печатали часть продукции для своих заказчиков. Самый короткий путь с востока был через сокольнический лес, Останкино и этот самый прокол. Хотя туннель был настолько низкий, что как-то, еще на «жигуленке», Ефим потерял здесь антенну.

Есть! Вот он, вход, слабо светится в темноте. Ефим ехал небыстро, и «Тахо», потеряв всякое смущение, буквально повисла на хвосте. Дорога уходила вправо. А чтобы попасть в туннель, надо было ехать прямо. Ефим включил правый поворотник. В зеркальце заднего обзора убедился, что дисциплинированный водитель «Тахо» повторил его сигнал.

Теперь – вперед! И вот здесь нужна удача! Если с той стороны кто-нибудь тоже наплюет на знак, то они сойдутся в экстазе в середине туннеля. Вдвоем там не разъехаться…

Ефим со всей мощи даванул на газ, и «Ауди», обиженно взвыв и буксанув колесами, рванулась в нору. «Тахо» прозевала маневр, но, круто развернувшись, бросилась в погоню и получила массу впечатлений – у джипа в буквальном смысле слова поехала крыша! Звон стекол, скрежет железа и мат пассажиров слились воедино.

Ефим же, влетев в узкую дырку, несся к противоположному выходу, моля Всевышнего, чтобы все водители в этот миг соблюдали ПДД. Особенно те, кто подъезжал к туннелю со стороны Дмитровки.

Смелым – везет. Он уже увидел впереди свет, к счастью, не от фар встречной машины. «Наше дело правое!» – подумал Ефим, выезжая из мышеловки, которая в любой момент могла захлопнуться. Ну, вроде все. Береславский вытер ладонью вспотевшую лысину и рванул к универсаму.

Альку обнаружил сразу, хотя и не знал ее в лицо. Просто среди толпы снующих покупателей она единственная была без пальто или шубы. Подошел к ней, обнял за плечи и повел к машине.

Он вел «аудюху». Алька тихонько плакала на заднем сиденье. Ефим перебирал в уме варианты, куда ее можно пристроить. Только всплывало имя, как вспоминался Боря Прицкер, почему-то – с разбитой головой.

– Как погиб Борис? – спросил он. – Была стрельба?

– Нет. Они его с порога ударили, по лицу. Я видела из комнаты.

– А тебя они видели?

– Нет. Я сразу отшатнулась.

– Борис упал?

– Да.

– Почему ты решила, что он умер?

– Н-не знаю…

– А ты как сбежала?

– Я спряталась в шкафу.

– И тебя не нашли?

– В шкафу была дверь. В соседнюю квартиру. Я открыла изнутри засов с цепочкой и ушла.

– Повезло, – сказал Ефим.

– Наверное, – сказала Алька и заплакала во весь голос, жалобно, как девчонка.

Ефим остановил машину и, насколько позволяли сиденье и его грузное тело, развернулся к своей пассажирке.

– Кончай реветь, – строго сказал он. – Жива – и радуйся. Кстати, я так и не понял, с чего ты решила, что Борька погиб.

– Они его так ударили! – всхлипнула, но уже потише, Аля.

Ефим набрал номер Бориса.

Через семь томительно долгих длинных гудков трубку сняли.

– Алло, – сказал изменившийся, очень гнусавый и немного шепелявый, но, несомненно, Борькин голос.

– Ты жив, зараза? – заорал Береславский.

– Скорее – да… – подумав, согласился Прицкер.

– А где твои гости?

– Они ушли.

– Слава богу. А что ты так гнусавишь?

– У меня распух нос. И они мне челюсть, похоже, разбили.

– О господи, – пожалел бедолагу Ефим.

– Искусственную, – успокоил Борис.

– Мы тебе все вставим на место, – пообещал Береславский. Уж на это-то Орлов обязательно раскошелится.

– И еще они не любят компьютеры, – хихикнул Борис.

– Ты что, не в себе? – спросил встревоженно Ефим.

– Серьезно. Я шесть раз предложил им сыграть в игры.

– А они?

– Два раза врезали и четыре – обматерили.

– Да ты просто герой Сопротивления! – восхитился Ефим. – Как ты думаешь, они еще вернутся?

– Не-а, – беззаботно ответил Прицкер. – Не вернутся.

– Откуда такая уверенность?

– Ему его начальник велел сваливать. Сказал: «Нечего на мудака время терять». Это он меня имел в виду, – пояснил Боря.

– Я понял, – успокоил его Береславский. – Причем сразу.

Ефим был чертовски рад, что Борька – живой. Но тут у него возник еще вопросик:

– А как ты узнал, что сказал его начальник?

– У меня цифровая телефония, – гордо прошепелявил Прицкер. – Все через компьютер. Я в это время играл, они мне разрешили, чтобы не надоедал. Что мне нужно – записано.

– А тебя подслушать можно? И чтобы ты не заметил?

– Подслушать – можно. Чтобы не заметил – нет. Подслушки сейчас не наблюдается.

– Тогда мы едем к тебе, – внезапно решил Ефим. Самые лучшие ходы те, которых не ожидает противник. Они нас в окно, а мы – в дверь! – Ты чего, не рад? – спросил Ефим.

– Рад, – как-то не очень весело ответил Прицкер. Но Береславскому действительно больше негде было спрятать Альку.

Ефим задумался. Ресурсы у их врагов большие. Через какое-то, скорее всего, относительно небольшое, время его «Ауди» вычислят. Менять машины, как киношные шпионы, он не сможет. По самой прозаической причине – толщина бумажника не позволит. А Альку надо спрятать надежно. И надежнее, чем у Борьки, не будет нигде. Раз сразу не оставили засаду, то уже и не оставят. Их можно понять: девчонка-то сбежала! Какой же смысл в засаде?

Ни один волк не станет искать новую добычу в только что разоренном месте. «Впрочем, эти парни будут пострашней волков… – подумал Ефим, снова выруливая на дорогу. – А Борька все равно будет нам рад».

Он тормознул в трех сотнях метров от дома Прицкера – неподалеку от универсама, в котором подобрал Альку, – одел ее в куртку, постоянно лежавшую в машине, и вынул из бардачка свой бесценный НЗ – бутылку старого доброго дербентского коньяка. Это поможет Борьке сгладить неприятные воспоминания. Да и ему рюмка-другая не повредит.

– Пойдем? – сказал он Альке.

– Пойдем, – безрадостно согласилась она. Конечно, ей было страшно возвращаться туда, откуда три часа назад с большим трудом удалось сбежать. А вот Ефиму как раз полегчало: оказывается, с этими парнями можно бороться. И еще – не все покойники помирают.

17. Вепрев, Прохоров

Москва

Тот же кабинет с неброскими, но очень дорогими дубовыми панелями. Не «под дуб», а просто дуб. Когда ворочают такими деньгами, подделок, как правило, не бывает. Да и стол наверняка стоит многие тысячи.

По его светло-коричневой полированной поверхности безжалостно барабанят толстые пальцы Жабы.

Четкий ритм завораживает Вепрева, и он отводит взгляд. Таким взбешенным своего босса он не видел ни разу.

Напряженное молчание длилось уже минут пять. Когда секретарша его позвала, он, войдя, поздоровался. С тех пор это были единственные слова, сказанные в кабинете.

– Давай хвастайся, – наконец сказал Прохоров.

– Погибшим не хвастаются, – неожиданно для себя самого огрызнулся Вепрев. Удивительно, но Прохоров на тон не отреагировал. Наоборот, даже слегка успокоился. Вепрев понял, что интуитивно ответил правильно. В конце концов, убили его племянника, а не прохоровского.

– Сколько у тебя людей с опытом? – спросил Жаба.

– Неопытных вообще нет. Семнадцать человек. Пять профессионалов. Бригадиры.

– Так в чем же дело? Если мало людей – скажи. Друзей подключим.

– Не надо никого подключать. Никуда они не денутся, – жестко сказал Вепрев. – Просто этого чокнутого ублюдка недооценили.

– Не такой уж он и чокнутый, – спокойно сказал Прохоров. – Спрятался правильно. Опасность унюхал тоже своевременно. Бойца твоего убил. Не жалко родственничка? – улыбаясь, спросил Жаба.

На этот раз Вепрев огрызнуться не посмел: мало кто вообще смог бы ответить, глядя на эту улыбку.

– Жалко, – тихо сказал он.

– И мне жалко, – сказал Прохоров. – Помянем его душу.

Он встал. Сам, не вызывая Эллу, подошел к небольшому, тоже из дубового массива, шкафу. Достал бутылку обычной «Московской» и две стопки. Ловко раскупорил, налил по половинке.

– За упокой, – сказал он. Выпили молча, без чоканья.

Вепрев вдруг почувствовал магическое притяжение этого странного и страшного человека. Он отдавал себе отчет, что, скорее всего, Жабе наплевать на судьбу его родственника. Да и на его, Вепрева, судьбу. Но воля и тяжелая сила Прохорова завораживали. «Глыба», – даже с каким-то восхищением подумал о боссе Вепрев. Впрочем, Константин не романтик. Он понимает, что, когда глыбу взрывают, надо держаться подальше от обломков – могут придавить.

Будто подслушав его мысли, Прохоров поинтересовался:

– А может, тебе страшно?

– С чего вы взяли, Анатолий Алексеевич?

– Ну, каждому человеку когда-то бывает страшно. Конечно, в этом Велегурове нет ничего особенного. Просто тебе пока не везет. Знаешь, иной мастер спорта выигрывает у чемпионов и постоянно продувает одному и тому же перворазряднику. Слышал такое выражение – неудобный противник?

– Слышал, – сказал Вепрев. – Я Велегурова не боюсь, если вас это интересует. И дело не брошу, пока лично не удостоверюсь в том, что он сдох.

– А вот лишних эмоций как раз и не надо. Пусть в вашей паре будет только один психопат.

– Что психопат – это точно. Вы знаете про пулю во рту? – Вепрев лично присутствовал на вскрытии и видел реакцию патологоанатома, когда в ротовой полости убитого обнаружилась завернутая в тряпочку пуля. Константин не стал ничего объяснять медику, более того, авторитетом босса заставил доктора убрать из описания всякое упоминание об этом моменте. Но себя-то не обманешь – Вепреву стало страшно, когда он почувствовал глубину ненависти этого человека. Слава богу, что пули никого не боятся и убивают бешеных точно так же, как смирных.

– Детективов начитался наш друг, – сказал Прохоров. – Африканские ритуалы. Жизнь ему они не продлят.

– Конечно, – согласился Константин. – Теперь он мой кровник.

– А как получилось, что твои упустили Береславского?

– Слишком хитрым оказался. Загнал ребят в низкий туннель под железной дорогой.

– А я ведь просил отнестись к нему серьезно! Где он был после того, как оторвался? С кем встречался?

– Мы подозреваем, что ездил к своему другу, Прицкеру. Проведать.

– Почему так решили?

– Он явно шел в тот район. И потом, Прицкер к ночи был вдрызг пьян. А алкогольного у него ничего не оставалось.

– Вы, что ли, выпили? – недобро усмехнулся босс.

– Не пили мы, – разозлился помощник. – У него было две бутылки водки, мы забрали в бачок омывателя залить, ничего не видать в сумерках. А терять время на остановки не хотелось. Еще было коньяку на донышке. А вечером я ему звонил, он уже пьяный был. В стельку.

– Зачем звонил?

– На всякий случай. Мы и телефон его время от времени слушаем.

– А квартиру?

– В квартире прослушку не оставляли, – ответил Вепрев.

– Почему?

– А зачем он нам нужен?

– Может, девчонку опять к нему привезли? Такое в голову не приходило?

– Так не бывает. Это ж какую наглость надо иметь.

– Я бы так и поступил, – спокойно сказал Жаба.

– Сравнили. Себя и этого лоха, – без всякой лести сказал Вепрев. Он действительно был высокого мнения об оперативных способностях босса.

– И все же я бы проверил этот вариант.

– У меня семнадцать человек и восемьдесят два адреса, – не согласился подчиненный. – К тому же я не могу к Велегурову посылать людей поодиночке. Можно еще раз посетить алкаша, но значит, чего-то другого не успеем. А чужих в дело вводить – только темп потеряем.

– Тебе виднее, – согласился Прохоров. – Я только к тому, чтобы ты этих орлов из «Беора» держал за серьезных. Пока они нанесли нам больше потерь, чем мы им.

– Зато главные их козыри выбиты, – перешел к приятным новостям Вепрев. Анатолий Алексеевич уже знал о пленении подполковника Ивлиева, но счел нужным выразить признательность за успех подчиненного и не перебивал Вепрева.

…Старик попался просто и бесславно. Можно сказать, как последний фраер. Он вышел утром во двор и направился к метро. Пошел так, как ходил обычно – не по круговой асфальтовой дорожке, а напрямик, через детскую площадку.

Ивлиев с презрением оглядел эту «архитектуру малых форм». Построить еще сумели, а вот уследить за состоянием – выше их сил. Металлическая горка вся погнута, песочницы раздолбаны. Да и песок в них позапрошлогодний, густо засеянный собачьими какашками. Даже качели умудрились разбить сограждане: металлические штанги оторваны и валяются неподалеку. Правда, пацаны состряпали веревочное подобие развлекательного аттракциона: то, что в народе называют «тарзанкой». Толстая веревка – почти канат! – была привязана к верхней, довольно высокой перекладине качелей. Снизу на веревке был завязан огромный узел. Дети «тарзанку» любили и выделывали на ней поистине акробатические трюки.

Вот и сейчас на «тарзанке», обхватив веревку ногами, тихонько раскачивался пацан лет двенадцати в ярко-желтой куртке. Лица пацана Ивлиев не видел – тот был к нему спиной, – но уж наверняка не интеллектуал. По крайней мере время школьное. А этот обалдуй терзает «тарзанку».

Ивлиев уже хотел остановить веревку и развернуть к себе пацана, чтобы слегка прочистить тому мозги. Но передумал: сейчас пошлют его матерно, и что прикажете делать? Дать в морду ребенку?

Нет уж, пусть лучше качается.

Что-то тревожило Ивлиева. Развившееся за десятилетия чутье так и говорило ему: «Будь осторожен!» Где же опасность, черт их дери, всех этих прохоровых! Самое печальное, что его ведомство, с которым он связи не порывал никогда, заниматься Прохоровым не захотело. «Время не пришло», – с сожалением объяснил генерал, которого много-много лет назад Ивлиев научил метко стрелять. С трудом – туповат к этому делу был летеха, но научил.

– Значит, пока он может народишко убивать? – уточнил старик.

– Если кого-то убьет, будет тема для разговора, – резковато оборвал его генерал, всегда относившийся к деду очень хорошо. – Вас в обиду не дадим. Если чего заметите – сразу звоните. Выделим охрану.

– Спасибо, – не на шутку обиделся Ивлиев. – Надеюсь, сам справлюсь. «Стечкин» пока удержать могу.

Он и в самом деле снова стал носить с собой гигантскую кобуру с жуткой, аж двадцатизарядной бандурой. Несмотря на предложение генерала, менять свое ужасное оружие на более современное и малогабаритное он отказался наотрез. В руках деда старый добрый «стечкин» с пятидесяти метров выбивал из полсотни очков минимум сорок восемь.

Обиделся старик тогда не на шутку, а прав оказался все-таки генерал. Потому что поймали подполковника Ивлиева как цыпленка. Он уже почти миновал пацана в желтой куртке, как тот вдруг вертанулся на своей «тарзанке» и выбросил вслед деду руку. Отработанные тысячами тренировок рефлексы Ивлиева на сей раз запоздали: человек с телом ребенка и лицом взрослого, пожившего мужика успел-таки засадить в ивлиевское бедро иглу автоматического шприца.

Дед, теряя сознание, махнул напоследок своей костлявой рукой, и мальчик-мужик лишился двух передних зубов. Вообще-то он должен был лишиться глаза, но быстро среагировал, в то время как реакция Ивлиева уже была заторможенной.

«Скорая помощь» подлетела так поспешно, что любой здравомыслящий человек по идее должен был разгадать спектакль. Однако, видно, не было здравомыслящих среди спешащей к метро толпы. Да и люди шли от деда довольно далеко – метрах в пятидесяти. Только посматривали в сторону инцидента. А на детской площадке у дедова тела ковырялись лишь трое: скулящий «мальчик» да «врач» с «фельдшером», которые, впрочем, вряд ли когда-нибудь бывали в мединституте.

Старика запихнули в краснокрестую «Газель», она быстро развернулась и помчалась прочь, завывая сиреной.

По дороге Ивлиев пришел в себя, что стоило невезучему лилипуту еще одного зуба и трещины в коленном суставе. А деду – лошадиной дозы снотворного, которое все же свалило неугомонного бойца. На сей раз – надолго.

Карлик еще в дороге порывался придушить Ивлиева, но «врач» доступно объяснил, что если старик помрет, то он сделает своего мелкого бойца на метр длиннее. Причем без всякого наркоза. Такое указание «врач» получил от самого главного. «Если старик помрет, всем вам п…ц», – сказал Вепрев на инструктаже. А уж коли Вепрев, только что потерявший племянника, не разрешал по-настоящему трогать деда, значит, на то были серьезные основания.

– Ивлиев обездвижен – это хорошо, – задумчиво произнес Прохоров. – Он у них – душа компании. Без него Береславский вряд ли выдержит давление.

– И еще одна вещь, – сказал Вепрев. Он достал из портфеля пластиковый пакет, вынул из него что-то непонятное, тоже завернутое в полиэтилен.

– Это еще что? – спросил Жаба.

– Это, Анатолий Алексеевич, наш главный сюрприз, – улыбнулся Вепрев. Похоже, не вся информация достигает августейших ушей. Что, безусловно, хорошо.

– Откуда головешки такие вонючие? – неделикатно поинтересовался Прохоров, наблюдая, как на драгоценной столешнице раскладывают нечто, недавно вынутое из костра. Пусть и на полиэтиленчик, аккуратно подстеленный, а все равно неприятно. К тому же остатки действительно пованивали горелой пластмассой. – Что ты принес?

– Что просили, – удовлетворенно ответил Вепрев.

Настроение его поднялось. Племяша, конечно, жалко, но, откровенно говоря, особо родственных чувств он к Голикову не испытывал никогда. Более того, подозревал, что молодой и шустрый Антоша сам метит на его, Вепрева, место. Эти соображения не уменьшают желания поскорее пальнуть в убийцу Антона, но и не делают горе Вепрева истинно горьким. Кроме того, приближенный Прохорова понимал, что за добытую им штуку положено вознаграждение. А с учетом того, что Жаба, при всех его ужасающих недостатках, в интересах дела никогда не был жадным, сумма могла быть приличной. Очень приличной.

– Так что это? – переспросил Прохоров, уже догадываясь, остатки чего лежали на его столе. Если Вепрев догадку подтвердит, то Прохоров простил бы ему даже костер на собственном столе.

– Помните показания Блондина? – спросил подчиненный.

Анатолий Алексеевич недовольно поморщился. Конечно, он помнит. Более того, чтобы дать волю гневу, он лично присутствовал при получении этих показаний, хотя в последние годы подобного себе обычно не позволял.

Вепрев тем временем уверенно продолжил:

– Блондин сказал, что кассета была прямо из видеокамеры. А просматривал он ее через адаптер в обычном видаке. Она всегда в этом адаптере и лежала. Так вот: эксперты считают, что это, – он показал рукой на головешки, – раньше было адаптером со вставленной в него кассетой. А нашел Витя Петров из третьей группы. В камине, на даче Береславского. Сразу после того, как с нее сбежали эти двое. – Вепрев тут же пожалел о конце выскочившей фразы: не надо было мешать победу с унижением – эти сволочи ведь все-таки удрали! Но Прохоров не заметил оговорки. Он был откровенно рад.

– То есть компромат весь выгорел? – удовлетворенно спросил босс.

– Похоже на то.

– Но ведь полной уверенности нет? – уточнил Прохоров. – Что говорят эксперты?

– Если вы имеете в виду содержание кассеты, то ничего не говорят. Все сгорело основательно. Но то, что это адаптер и что внутри была кассета с пленкой, точно.

– Наверное, ты прав, – спокойно заметил босс. – Вряд ли у него было два адаптера. Почему же наш псих сжег пленку?

– В прошлый раз вы назвали его Робин Гудом, – напомнил Вепрев.

– Отличная работа, Костик, – просто сказал босс. – С меня причитается. – Он секунду помолчал. – «Мерс» «двести восьмидесятый» тебя устроит? Цвет морской волны, четырехглазый. Не новый, конечно. Трехлетка. Но на отличном ходу.

«Царский подарок! На такого босса приятно работать! Эта штука стоит не меньше тридцати тысяч!»

– Конечно, устроит, – дрогнувшим голосом поблагодарил Константин. Парочка таких известий – и скорбь по убиенному племяннику сильно приутихнет.

– Это не все, – тоном фокусника добавил Прохоров.

«Господи, что же еще можно придумать?» – разволновался Вепрев.

– Я обещал тебе Эллочку, – улыбнулся Анатолий Алексеевич. – Она твоя.

«Ну уж нет. – Константин сразу спустился с небес на землю. – Только после твоей смерти, Жаба!»

– Нет, – спокойно и твердо сказал Вепрев.

– Ты отказываешься от моего подарка? – изумился Прохоров.

– Да, – еще раз подтвердил подчиненный.

– Но почему? Я же сам тебе предложил!

– Потому что это не машина. Это ваша женщина, и я в принципе не могу претендовать на вашу женщину.

– Ну, как хочешь, – не стал настаивать Прохоров и, довольный, отпустил только что осчастливленного Вепрева. Что ж, и в этот раз парнишка не облажался: Анатолий Алексеевич услышал то, что хотел услышать. Очередная проверка на дорогах пройдена с честью.

«С таким парнем можно работать», – удовлетворенно подумал Прохоров. «Мерседес», конечно, штука дорогая. Но умелый – и при этом готовый на все – подручный тоже дешевым быть не может. Сделка была явно выгодной, с учетом тех последствий, которые могла вызвать злополучная пленка, попади она не в те руки.

Прохоров впервые за последние дни почувствовал себя полностью удовлетворенным. Не безмятежно-счастливым, как в детстве – те ощущения навсегда канули в Лету, – а просто удовлетворенным, не опасающимся какой-то крупной, глобальной пакости.

И тут его сердце забилось, затряслось, разом потеряв правильный такт. Он быстро выгреб из кармана лекарства, проглотил без воды – научился! – три большие разноцветные капсулы. Полегчало сразу, но на всякий случай вызвал Эллочку, и та сделала ему укол. Пока Элла протирала ваткой его уколотое плечо, он ласково потрепал этой же рукой по упругой Эллочкиной попке. Эллочка улыбнулась:

– Давайте не сейчас, Анатолий Алексеевич.

– Почему не сейчас?

– Я только что сделала вам укол. Вам нельзя волноваться.

«Радоваться нельзя – тахикардия началась от радости, – горько улыбнулся босс. – Красивую девчонку трахнуть тоже нельзя – не дай бог, хватит приступ».

– Ты уж придумай как-нибудь, чтобы без приступа, – без обиняков предложил он Эллочке. Та, будучи гораздо опытнее, чем казалась, придумала.

Отдыхая в кресле, приятно опустошенный, Анатолий Алексеевич вдруг подумал о том, что теперь в принципе можно и не гоняться за всякими бешеными спецназовцами и сумасбродными девчонками. Их показания гроша ломаного не стоят без кассеты. А Прохоров на все сто был уверен, что в пакете, принесенном Константином, была именно та кассета. На мгновение он принял решение отпустить влюбленных придурков с миром.

Но – только на мгновение. Потому что в этом мире нельзя прощать подобные попытки противодействия. Прости одного – полезут десятки, справедливо принявшие твою доброту за слабость. Потому что доброта и есть слабость!

И в этот момент зазвонил телефон. Звонил Вепрев.

– Еще чего-то нарыл? – обрадованно спросил Прохоров.

– Включите телевизор, – каким-то странным тоном сказал Константин. – Это важно. Третий канал.

Анатолий Алексеевич щелкнул лежавшим на столе пультом. «Что там еще случилось? Пожар? Землетрясение? Президента свергли?» Экран засветился, и через миг камера нарисовала ехидно улыбающуюся морду… этого придурка Береславского!

– Что он там делает? – вслух спросил Прохоров. Но тут же нашел объяснение: в углу экрана был титр: «Специалисты по рекламе рассказывают». Кроме Береславского в кадре были лишь двое ведущих: один постарше, другой – помоложе, – остальные «специалисты по рекламе» уже, наверное, все рассказали. «Ну и зачем Вепрев панику поднял?» – подумал Анатолий Алексеевич, разом теряя хорошее настроение. Похоже, идеальных подчиненных все-таки не бывает.

– Так что вы имеете в виду? – явно растерянно переспросил Береславского молодой ведущий.

– Только то, что сказал, – холодно улыбнулся Береславский. – Вы спросили меня про прошлые трагические события, а я сказал, что нынешние не лучше. Повторяю: моей фирме, мне и моим близким угрожает очень могущественный человек, член Государственной думы. Его люди уже пытались убить моего сотрудника и похитили второго.

– Может, вы и фамилию назовете? – как-то неуверенно пошел за сенсацией молодой ведущий.

– Не надо никаких фамилий, Ефим Аркадьевич, – мягко сказал более опытный второй. – Мы пришли в эту студию говорить о тонкостях рекламы, а не о детективных фильмах. Для этого есть другие передачи. Кстати, у нас на линии звоночек.

– Если меня не убьют, – улыбнулся Береславский – так улыбнулся, что большинство телезрителей поверили его предыдущим словам, – я обязательно отвечу на звоночек. В следующий раз. А пока разрешите сказать следующее. – И он, повернувшись прямо к камере, глядя точно в глаза Прохорову, отчеканил: – Вы – подлый трус («Неудачно, – мелькнуло в голове Ефима, – аналогия с мультфильмом: «Леопольд, подлый трус, выходи»). Вы украли Ивлиева. Вы угрожали моей дочери. Вы стреляли в мою жену. Я не боюсь вас и буду сражаться с вами до конца. Если меня убьют раньше, чем вы сдохнете, ваше имя огласят мои друзья. У меня пока нет доказательств ваших убийств. Но они наверняка появятся. Желаю вам постоянного страха!

В этот момент наконец-то среагировал режиссер и запустил в эфир настоящую рекламу. Ефим пропал с экрана и больше не появлялся, хотя Прохоров терпеливо досмотрел всю эту мерзость про колготки, прокладки и чудо-йогурт.

– Сволочь, подонок, – пробормотал он. – Ты сам напросился. Ты уже покойник. – Тут только он заметил не положенную на рычаги трубку. – Костик, найди мне его. Срочно! – приказал он.

– А что делать со стариком?

– Нейтрализовать, как и раньше. Но чтобы был жив-здоров, ты понял?

Вплотную ссориться с сослуживцами строптивого подполковника Прохоров не собирался. А за этого героического придурка вряд ли вступится кто-нибудь серьезный. Хотя вред он ему, Прохорову, уже нанес. И огромный вред.

Только одно безусловно радовало Анатолия Алексеевича. Ему брошен вызов. Ему нанесен определенный урон. А сердце стучит четко, без сбоев и выпадений. Удар оно держит лучше, чем удачу. Ну, держись, вонючка! Очень скоро ты пожалеешь о своей доблести.

18. Наталья, Лариска

Барселона

Уродливый, на взгляд Натальи, «Форд-Ка» был выбран дочкой без колебаний, мгновенно, хотя на стоянке агентства проката автомобилей стояло множество автомобилей всех классов, моделей и цветов. И вот уже третий день маленькая желто-зеленая, схожая с патиссоном на колесиках, машинка резво бегала по всей Барселоне, и особенно часто – по центральной ее улице, застроенной старыми, роскошными домами. Это и есть бульвар Рамбла, воспетый многими поколениями испанских поэтов.

Лариска прилипла носом к окну:

– Мама, смотри!

«Чутье на прекрасное у Лариски есть», – с удовольствием подумала Наталья. Девчонка с лету тыкала пальцем в здания, вошедшие в каталоги мировых архитектурных шедевров. Это – знаменитый «дом с костями» работы безумного Антонио Гауди. А это – его же творение, на чердаке которого они вчера с Лариской побывали. Там – музей. Они попали в него поздно вечером, когда народу было мало, и бродили по сумрачным переходам почти в одиночестве. Потом вышли на крышу, где нужно было внимательно смотреть под ноги, потому что мрачноватый гений Гауди совершенно не любил ровных линий, как горизонтальных, так и вертикальных.

– Мам, как классно! – восторгалась пигалица.

Наталье тоже нравилось, но – поспокойнее. Хотя, может быть, все дело в том, что ее любимый остался в Москве. Один и отнюдь не в безопасности. Она подчинилась его приказу, потому что жить с этим человеком и не подчиняться ему невозможно. Но она очень боялась за него и уже близка была к тому, чтобы этот жесткий приказ нарушить. Впрочем, сначала надо разобраться с дочкой. Этим она сегодня и собиралась заняться.

– Мам, мы еще раз сходим в ту церковь? – спросила Лариска. Наталье сейчас было не до архитектуры, но заранее расстраивать дочь не хотелось.

– Если ты хочешь, сходим.

– Конечно, хочу!

Девочка пришла в полный восторг. Она ощутила совершенно физическое наслаждение, когда впервые увидела незаконченные – местные власти так и не удосужились за последние сто лет хотя бы подвести его под крышу, – но от этого не менее прекрасные очертания всемирно известной Саграда Фамилия. Задрав голову, девчонка долго смотрела вверх, на безмолвно взлетавшие каменные ракеты бесчисленных витых шпилей. Именно в этом проекте собора, посвященного Святому семейству, безумный и восхитительный Гауди превзошел самого себя, оставив поколениям потомков возможность проклинать или прославлять его имя.

– Лариска, нам бы надо поговорить, – сказала Наталья, остановившись у очередного светофора.

– Мам, потом, ладно? – жалобно проныла та.

Наталья пожалела дочку, не стала расстраивать ее заранее. Все равно когда надо будет – узнает.

Они нашли свободное место у тротуара, запарковали машину и двинулись дальше пешком. Сейчас, днем, народу было относительно мало. А вот ближе к ночи здесь не то что припарковаться – присесть будет негде.

– Пойдем сначала к морю, – попросила дочь. Она, как и Ефим, обожала большую воду.

«Родственные души», – в очередной раз подумала Наталья. Да и у родных такое полное совпадение интересов встретишь не часто.

Здесь, у порта, Лариска освоила еще одно, ставшее любимым, развлечение: кормление рыб. Рыбы были обычные – не экзотические, красно-сине-желтые, а серенькие. Зато – большие. И главное – плавали не в аквариуме, а прямо у пирса. На брошенный кусочек булки они слетались стаей, как воробьи. Кусок утонуть не успевал: его на ходу раздирала шайка оценивших халяву морских обитателей.

Лариска скормила водным тварям не одну булку, прежде чем позволила увести себя с пирса. Да и Наталья не слишком охотно поднялась с удобной деревянной лавочки, где так покойно было сидеть, пригревшись на непривычно теплом зимнем солнышке.

Они пошли бродить по окрестным улочкам и внезапно набрели на… кота!

– Мама, смотри! – задохнулась от привалившего счастья Лариска. Смотреть действительно было на что. Кот был то ли каменный, то ли чугунный, черный, в два человеческих роста в холке, весь собранный из больших полушарий. Округлое черное чудо получилось веселым и лукавым. Оно игриво взирало на подошедших вплотную россиян.

– Вот это котяра! – восхитилась Лариска. – Я хочу такого же.

– Забирай, – разрешила мама.

Лариска поддержала игру, подошла вплотную и подергала кота за толстенную железную лапу. Наташа громко мяукнула, и дочка в испуге отскочила. Потом, сообразив, расхохоталась. Наталья тоже улыбнулась.

Как здесь хорошо! И как бы было совсем здорово, если бы они гуляли по Барселоне не вдвоем, а втроем.

Они зашли перекусить в одну из бесчисленных барселонских кафешек. Присели за столик. Кафе стояло в стороне от стандартных туристских маршрутов, здесь ели и проводили время обычные барселонцы. А потому меню было только на двух языках – каталонском и испанском, одинаково непонятных для двух российских гражданок.

– Ларисик, – снова начала Наталья, перед этим наугад ткнув перед официантом в пару строк меню. – У нас с тобой есть проблемы.

– Ты уедешь к Ефиму? – спокойно спросила та.

– Ему надо помочь, – ответила несколько сбитая с толку Наталья. – Одному ему труднее.

– Там опять война? – снова спросила девочка.

– Нет, что ты! – ужаснулась Наталья. Она никак не ожидала такого поворота.

– Там война, – сказала Лариска. – Ефима могут убить. Если ты поедешь, могут убить и тебя.

– Ты преувеличиваешь, дочка, – сказала Наталья. – Это же не Африка. Есть милиция, есть друзья. Ефим тоже мужчина крепкий.

– Моего папу убили. Меня взяли вы. Если вас убьют, куда я денусь? – Лариска тихо, без звука, заплакала. Наталья не выдержала, слезы потекли и из ее глаз.

Подошедший официант так и стоял в трех метрах, с тарелками в обеих руках. Каталонец, испанец – разницы нет, если нормальный мужчина видит плачущих женщин. Наконец он подошел поближе, поставил на стол тарелки и что-то спросил.

«Могу ли я чем-нибудь помочь?» На каком языке это было сказано, Наталья не знала. Смысл же поняла прекрасно. И по-русски ответила:

– Спасибо. Мы справимся.

И он точно так же понял смысл ответа. Ободряюще дотронувшись до Натальиного плеча, официант отошел в сторону.

Обед прошел в молчании. Потом, уже не тратя время на прогулки – Наталье в 15.30 нужно было в гостиницу, за ответом, – они прошли к своей припаркованной каракатице и поехали от моря, в гору. Отель был на самом верху, но добрались вовремя.

Сообщение для Натальи – лежало на стойке на ресепшн. Дежурный портье любезно передал даме сложенный вдвое листочек.

Текст на английском извещал госпожу Bereslavsky – после регистрации она поменяла свою фамилию на мужнину, – что место для ее дочери в пансионе на ближайшие три недели зарезервировано. Приезжать можно в любое время. Здесь же, на ресепшн, она заказала авиабилет до Москвы. Вздохнула, узнав стоимость, – гораздо дороже привычных туристских чартеров. Зато через четыре дня – других билетов не было – она будет дома.

Лариска стояла неподалеку, исподлобья наблюдая за всеми мамиными манипуляциями.

– Где ты меня оставишь? – спросила она, когда Наталья с квитанциями в руке подошла к дочери.

– В пансионе. Там хорошо. Помнишь, когда ты в первый день после приезда спала, я туда подъехала?

– Вас не убьют? – спросила Лариска, вдруг как-то сразу ставшая меньше и тусклее.

– Не убьют, – как можно увереннее ответила Наталья. – Мы вернемся за тобой вместе.

– Поклянись!

– Обещаю, – сказала Наталья.

Лариска опять заплакала, Наталья обняла ее, прижала к себе. Вышколенный портье на ресепшн в отличие от официанта крошечного ресторанчика старательно делал вид, что ничего не происходит. Мимо него каждый день проходили сотни чужих судеб, и он не мог – да и не хотел – в них вмешиваться.

Личная жизнь – в хорошем отеле неприкосновенна. Будь то личное счастье или личное горе.

19. Береславский

Москва

В такую погоду, да еще с ветром и снежной крупой в лицо, в Кусковском парке гуляют только истинные любители усадебной архитектуры. Ефим любил Кусково всегда. Он испытывал искреннее чувство к господам Шереметевым, построившим этот замечательный полуприродный-полуантропогенный памятник тому, как надо жить в ладу с окружающим миром. В самом деле, как этим можно не восторгаться? Величественный дворец стоял прямо перед огромным озером. Даже сейчас, когда оно покрылось льдом, это было красиво. А летом? В гамму добавлялась яркая зелень травы, синь неба и его отражения в воде, приглушенные темно-зеленые оттенки окружающего леса. И белые лебеди, спокойно рассекающие тихую гладь озера. Красота, чего там говорить.

Он приехал в Кусково довольно рано. По дороге часто озирался по сторонам, но ничего подозрительного не приметил. В принципе он сам напрашивался на скандал. В его интересах было поскорее пообщаться с пока неведомым врагом, чтобы хотя бы понять, чего от него хотят. Психический склад Береславского был таков, что процесс ожидания в определенной степени его деморализовывал. В драке – да, на него смело можно было положиться. Но ожидание пагубно действовало на темпераментную натуру.

Пожалуй, этим в значительной степени объяснялось вчерашнее выступление по «ящику». Получившееся практически спонтанно, оно здорово подлатало его уверенность в своих силах. Ефим даже не ожидал такого потока звонков и предложений, обрушив-шегося после эфира. Домашний и несекретный мобильный буквально разрывались от вопросов, советов и теплых пожеланий. Ничего полезного из них пока извлечь не удалось, но, во-первых, моральная поддержка в подобной ситуации дорогого стоит. А во-вторых, как сложится ситуация завтра – никто не знает. Так что помощь, предложенная друзьями из СМИ, коллегами по рекламному бизнесу и просто хорошими знакомыми, была отнюдь не пустым звуком.

Кое-что выстрелило и фактически. Разволновавшийся за друга Кунгуренко прислал ему помощника, некрупного, можно сказать, даже мелкого, но плотно сбитого парня. Дима – так звали старлея – объяснил, что он здесь неофициально, хотя и вооружен. После чего потребовал постановки задачи.

Ефим сформулировал четко: до 12.00 – охранять его от всяческих нежелательных контактов, кроме одного. О желательном контакте Береславский предупредит Диму поднятой кверху правой рукой. После 12.00 Дима должен был удалиться. Ефим не стал ему объяснять, но после 12.00 Береславский собирался сделать все, чтобы посланники неведомого, но ужасного Прохорова смогли его захватить.

Магическая цифра «12» появилась просто: дело в том, что в 11.00 у него была назначена встреча с Велегуровым, позвонившим наконец по секретному телефону. Кусково с его огромными, отлично просматриваемыми просторами и возможностью ухода через лес было отличным выбором для конспиративной встречи.

Чтобы его не засекли прямо от дома, Ефим провел ночь в гостинице. Устроиться оказалось легче легкого: зазывалы сами приглашали всех около выхода из метро. Паспорт не требовался. Машину Ефим оставил на платной стоянке. Кто их знает, этих зазывал: может, тоже сливают информацию его всемогущему врагу. Пусть лучше думают, что Ефим вышел из метро и машины не имеет.

Конечно, ничего с ним ночью не случилось, тотальной слежки не может позволить себе даже государство, не то что отдельные государственные деятели. И Ефим, пару раз проверившись контрольными остановками, за час до встречи уже был в Кускове. Из «оружия» у него с собой был только любимый Canon-IV, снаряженный чудовищно большим, пятисотмиллиметровым, объективом. В Кусковском парке человек с профессиональным фотоаппаратом не казался чем-то экзотическим, а этот объектив вполне мог заменить средней силы подзорную трубу. Да еще малюсенькая радиостанция уоки-токи, действующая в городе метров на пятьсот, и то если по дороге не встретится железобетонная стена. За городом, на природе, такая «машинка» размером с сотовый телефон била на три, а то и на пять километров.

Ефим попросил Диму подежурить у главного входа и в случае появления подозрительных гостей предупреждать его по рации. С тех пор Дима вызывал его четырежды, но Береславский, посмотрев на граждан через свою замечательную оптику, не находил в них ничего подозрительного.

Он славно погулял по парку, обошел мимо замечательного, розового на белом – все вокруг было заснежено, – главного корпуса. Чтобы скоротать время, а также не сильно выделяться среди немногих экскурсантов, сам прошелся по залам, предварительно надев смешные бахилы с мягкой войлочной подошвой.

Странное дело, прогулка по старинному дворцу привела его в наилучшее расположение духа. Он очень легко представил себя в том времени. Спокойная, размеренная жизнь. Удобства, правда, соответствующие – большинство во дворе, – но так ли это важно, если вокруг тебя суетятся полсотни желающих тебе угодить людей?

Да, в то время не было автомобилей, фотоаппаратов и компьютеров, столь любезных сердцу Береславского. Зато были лошади, которых Ефим тоже обожает, а одной даже владеет лично. Он представил себе, как на собственной лошади – будь она лет на двадцать моложе – подъезжает на званый вечер к Шереметевым. У дома горят привязанные к столбам смоляные факелы – электричества и в помине нет. Кареты подкатывают по закругленному каменному пандусу прямо к главному подъезду. Отсюда и слово такое – подъ-езд! Торжественные лакеи подхватывают сброшенную на ходу с барского плеча соболью шубу. А в большой зале-театре уже музицируют крепостные музыканты, исполняя приятную популярную музыку модных в их XVII веке композиторов. И крепостные девушки-служанки разносят вкусные сладости и крепкие напитки, бросая на гостей многообещающие взгляды.

«Это я хватил, – остановил себя Ефим. – Больше напоминает современный прием в новорусском коттедже с приглашением недорогих артистов».

Но все равно хорошо: тихо, душевно, спокойно. Никаких тебе «боингов», врезающихся в дома, озоновых дыр и ублюдков прохоровых, намеревающихся резко сократить твою такую приятную и интересную жизнь.

Вспомнил про Прохорова, и настроение снова похужело. Справедливости ради и для спасения репутации своего века Ефим все же додумал фантастическую думу до конца, старательно вспомнив, что и в те замечательные времена были свои, специфические проблемки. Скажем, некоторых гостей этого бала после его окончания – а то и не дожидаясь – могли оттащить в Тайную канцелярию или какое-нибудь Третье жандармское управление и отвесить после соответствующих судебных процедур четверть века каторги. А если чуть раньше – поднять на дыбу или вырвать ноздри, что тоже не сахар. А помазанника божьего, императора, после многих лет преклонения и почитания умели так стукнуть золотой табакеркой по голове, что после этого уже можно было и не душить – все равно бы помер.

Нет уж, лучше оставаться в своем времени. Так спокойнее. По крайней мере знаешь, чего ожидать. И ноздри целее будут.

Он снял ужасные бахилы, застегнул куртку и вышел на улицу. До встречи с Велегуровым оставалось менее получаса. Ефим хотел заглянуть на выставку стекла в бывшей графской оранжерее, но передумал – времени явно не хватало. Поэтому зашел в так называемый голландский домик, уж точно похожий на современный коттедж откуда-нибудь с Рублевского шоссе. Там насладился старыми картинами на морскую тему, потрогал синие печные изразцы и, взглянув на часы, двинулся встречать Велегурова.

Сергей нашел его сам, придя отнюдь не со стороны главного входа, откуда его высматривал Ефим.

– Привет, Ефим Аркадьич! – сказал Велегуров, совершенно неожиданно появившись со спины, от леса. Он был в какой-то неприметной одежонке и сейчас никак не напоминал бывшего боевого офицера. Напряженный и жесткий.

– Здорово, – обрадовался, отойдя от первого испуга, Береславский и поднял вверх правую руку, чтобы старлей Дима неадекватно не среагировал. – Как твои дела?

– Хуже некуда.

– Почему? – расстроился Ефим.

– А вы не знаете? – недоверчиво спросил Велегуров. – Вы ничего не знаете про вашего друга?

– Ты Борю Прицкера имеешь в виду?

– Конечно, – с раздражением ответил Сергей. – Я боюсь, Альки уже нет в живых.

Он как-то странно сглотнул, и в его глазах появилось выражение, которое еще больше расстроило Береславского. Смелости и навыков может быть много, но если человек идет в бой с таким настроением, то максимум, на что он способен, – дорого отдать свою жизнь. А вот победу добудет вряд ли. И тут до Ефима дошло, что Велегуров знает только первую часть истории Борьки Прицкера. И слава богу, потому что, если бы он продолжал туда названивать, могли выйти неприятности. Кто знает, может, прослушку все-таки поставили.

– У них все в порядке, – сказал Ефим.

– Как – все в порядке? – переспросил Велегуров. Было видно, как на глазах «качается» его психика: от надежды к безнадежности и обратно.

– Успокойся, – взял его за плечо Береславский. – Там все нормально. Я сам подобрал Альку после налета.

– Где она сейчас? – Сергей даже фразу четко не смог выговорить – спазм мешал.

– У Борьки. Я не знал, куда ее спрятать, и решил, что снаряд дважды в одну воронку не упадет.

– О господи, – никак не мог прийти в себя Велегуров. – О господи!

– Успокойся! – уже жестче сказал Береславский. – Кто из нас солдат? Кончай истерику.

– О господи, – в третий раз повторил Велегуров, но было видно, что чудовищное напряжение, сковывавшее его последние двое суток, постепенно спадало. – Прости меня, Аркадьич.

– А чего ж ты не звонил? – недоумевал Береславский.

– По рабочему – боялся. А секретный номер был у меня в мобиле.

– И что?

– Разрядился – вот что! – уже с улыбкой сказал Велегуров.

– Ну так зарядил бы!

– Это вы дома живете. А я – в коллекторе. И деньги у меня кончились.

– Но ты же позвонил в итоге? Где-то взял зарядку?

– Не поверите, у бомжа нашел, там же, в теплосети, – наконец заулыбался Сергей.

– Бомжи с мобилой, это к чему? – тоже засмеялся Ефим. И тут сообразил: – Слушай, давай я тебе денег дам.

– Не откажусь. Только когда верну – не знаю.

– Не переживай. – Ефим выгреб почти все наличные – приличную сумму – и отдал кредитную карту «Visa».

– А картой не опасно? – задумался Велегуров. – Ведь меня активно ищут!

– Не думаю, – сказал Ефим. – В магазинах не используй. Снимай с банкомата. Код очень простой: тридцать шесть девяносто три. Запомнишь без записи.

– Спасибо, Ефим Аркадьич.

– Не за что, Сереж. Ты вчерашний мой эфир видел?

– Вы издеваетесь? – не выдержал Велегуров. – Я под теплотрассой сплю. Там нет телевизора.

– Ну, мобильники же есть, – невозмутимо ответил Береславский. – Короче, я в прямом эфире наехал на Прохорова.

– Зачем? – не понимая, спросил Сергей.

– Я хочу, чтобы он что-нибудь по отношению ко мне сделал. Пока он только пугает. Лариску подвезли из школы. Окно в нашей спальне прострелили. Плюс Борька. Плюс дача. Непонятна цель, понимаешь? Мне кажется, они чего-то сами боятся. Как будто мы имеем то, что их пугает. Только мы не знаем что. Вот я и хочу узнать.

– Мы знаем что, Ефим Аркадьевич, – тихо сказал Велегуров. – Но уже не имеем. – И рассказал о видеокассете, о встрече на даче. Только об инциденте у своего дома умолчал. И о смерти Голикова тоже. Не потому, что не доверял Ефиму, а просто не считал нужным обременять его лишней и, возможно, опасной информацией.

– Хреново, – подытожил Ефим. – Они думают, что мы опасны, и пытаются нас уделать. А мы не опасны. И к тому же нам нечем защищаться. Ладно. Я все понял: мне необходимо с ними встретиться. Если они поймут, что они вне опасности, может, отвяжутся от нас.

– Попробуйте, – сказал Велегуров. – Но, боюсь, не отвяжутся. Дать вам оружие?

Ефим замешкался. Неправильно истолковав его замешательство, Сергей добавил:

– Он совсем маленький. «ПСМ». Но не такая уж и игрушка. Пульки на маленькие бутылочки похожи. Так эти бутылочки даже легкие жилеты пробивают. Раздвигают полиамидные нити. Я объясню, как стрелять. Наши гады на все способны, лучше быть вооруженным.

– Нет, Сергей, не надо, – ответил Береславский. Он с содроганием вспомнил, как почти два года назад стрелял из «глока» вслед убегавшему человеку. Отвратительнее состояния, как после той чистой победы, он в своей жизни не испытывал. Нет, Береславский не пацифист в безграничном понимании этого слова. И, защищая своих близких, способен убивать. Но пока, на его взгляд, до этой стадии дело не дошло. Пока его только пугают. А значит, брать в руки оружие рановато.

– И еще, – сказал Ефим. – Как можно спать под теплотрассой? Давай подумаем, куда тебя пристроить. Я сегодня в гостинице ночевал – даже паспорт не спросили.

– С деньгами я и не собираюсь спать в подвале, – успокоил его повеселевший Велегуров. – Не волнуйтесь, Ефим Аркадьич, все будет в порядке. – И вдруг изменившимся голосом спросил: – А Алька точно жива?

«Его и в самом деле надо лечить, – с жалостью подумал Ефим. – Нервы у парня – никуда».

– С Алькой все в порядке, не переживай, – повторил он Велегурову. – Только не вздумай ей звонить. Если их слушают – заложишь.

– Я в форме. Все отлично, – резковато ответил Сергей. Опять другой человек! Они попрощались и пошли в разные стороны, но Ефим так и не понял, способен ли Сергей к боевым действиям.

Он еще погулял по примороженной усадьбе, подышал свежим, как будто деревенским, воздухом. Выгуляв установленные им самим полчаса, потихоньку направил стопы к выходу. Именно в этот момент раздался зуммер вызова. Ефим даже не сразу понял, что проснулась его рация.

– Тут джип подозрительный, – негромко заговорил Дима. – Черная «Тахо». И три парня. Очень характерные.

У Ефима екнуло сердце. Неужели по его душу?

– У «Тахо» битая крыша? – спросил он.

– Нет, вроде нормальная, – после короткой паузы ответил старлей. Береславский даже расстроился: на их черные джипы туннелей не напасешься. С другой стороны, он сам все сделал для того, чтобы его поймали. И все же идти в западню не хотелось. Даже «не хотелось» – совсем не то слово. Береславский конкретно боялся пойти навстречу выследившим его бандитам.

«Сегодня – выходной, – судорожно искал себе оправдание Ефим. – Имею я право на отдых? А если меня бить начнут? В выходной – это особенно несправедливо. Нет, я еще не готов». Ему было стыдно, но страх пересилил логику. Он нажал кнопку вызова.

– Слушаю, – сказал Дима.

– Сколько их?

– Я же сказал – трое.

– Диспозиция?

– Один у входа, двое пошли внутрь.

Ефим, притаившийся за углом дворца, уже и сам видел этих двоих. Зыркая по сторонам, крепкие мужики неспешно шли по главной аллее. Еще сто метров – и Ефим незамеченным может рвануть к выходу. Он так и собирался сделать. Вопрос только в том парне, что сторожил ворота. Они же наверняка заметили на парковке его «Ауди».

– Дим, ты можешь отвлечь часового?

– Легко, – откликнулся Дима.

– А «Тахо» обездвижить?

– Не проблема. – Для опера Димы проблем, казалось, вовсе не существовало.

«Хорошие кадры у полковника Кунгуренко», – подумал Береславский. И, дождавшись, когда бандиты скроются за противоположным углом дворца, неуклюжим галопом понесся к выходу, прижимая локтем качавшуюся огромную фотосумку.

Дима, как выяснилось, не подвел. Он не стал мудрить, а просто подошел к третьему «быку» и открыто поинтересовался:

– Хочешь в морду?

Тот даже рот раскрыл от изумления. И, чтобы изумленный боец не счел предложение шуткой, старлей Дима нанес чудовищный, отработанный рингом до автоматизма апперкот с правой. Рот с треском закрылся, и часовой на все туловище грохнулся в снег. Свидетелей замечательной Диминой победы не было.

Дима подошел к телу, засунул ему в рот его же собственную перчатку и отволок бывшего часового за будку, в которой летом продавали пирожки. Именно в момент этого действия мимо Димы рысцой пробежал Ефим. Береславскому казалось, что он быстро мчится, но Дима только головой покачал и понял, что в черной «Тахо» следует проколоть не одно колесо, как он поначалу намеревался, а все четыре. В этом случае у Ефима будет шанс смыться.

Старлей принялся дырявить баллоны, краем глаза наблюдая, как «Ауди», выплюнув из выхлопных труб облачко белого дыма, разворачивалась на выход. Одновременно тренированный Дима видел двух бегущих от дворца крепких хлопцев. Это не заставило его заторопиться. Лишь испоганив четвертое колесо – бедная «Тахо» тяжело осела чуть не на пузо, – опер разогнулся, бросил взгляд вслед довольно далеко умчавшейся «аудюхе» и спокойно направился к своему старенькому «жигуленку». Не спеша завел его, аккуратно вырулил к съезду и под мат приблизившегося неприятеля удалился, оставив преследователям лишь вонь от сгоревшего в движке из-за выработанных маслосъемных колпачков машинного масла.

Ефим уже отъехал километров на десять и все никак не мог успокоиться.

– А ты все-таки трусоват, Ефим Аркадьевич! – вслух укорил он себя, сбежавшего с поля боя. Но разворачиваться благоразумно не стал. Поймают так поймают. Пусть только не сегодня.

У него в кармане зазвонил сотовый. Неужели бандюки? Но в трубке раздался характерный веселый смех Вована – по работе банкира, хозяина собственного небольшого банка, часто ссуживавшего «Беору» деньги на покупку оборудования, а по жизни махрового гедониста, предпочитавшего брать от упомянутой жизни все, что та в состоянии дать.

– Здорово, акула пера! – поприветствовал он Ефима.

– Привет, ваше буржуинство! – обрадовался Ефим.

Вован всегда весел, даже в 98-м году, когда его банк почти лопнул, он по этому поводу только радостно ржал. «Все болезни – от нервов, – объяснил тогда Вован недоумевавшему и очень встревоженному Ефиму. – Сохранил нервы – сохранил здоровье. А здоровье – это потенция. А потенция – это жизнь!»

Береславский был просто ошарашен лаконичностью и законченностью логических построений Вована. А с учетом того, что они перед самым кризисом заняли кучу денег в баксах – и не только у Вовки, – рецепт сохранения здоровья был для беоровцев более чем актуальным. Ефим с удовольствием (хотя и с некоторым смущением) припомнил, как они с Вованом, следуя его замечательной методике, целую неделю напролет лечили нервы. Сашка Орлов отказался – и очень много потерял. У веселого банкира оказалась куча племянниц от 23 до 30 лет, все, как одна, красавицы. «А что, – подумал Ефим, – я тогда еще не был женат». И тут же мысленно прикусил язык: свои нервы он по-всякому лечил и после того, как женился. «Ну и ладно, – оправдал себя Береславский. – Зато я умею классно писать слоганы». Что-что, а оправдать в собственных глазах любой свой поступок он мог совершенно нестандартно.

– Ты куда пропал? – спросил друг. – У меня тут замечательная тусовка замутилась. Все с высшим образованием.

– В каком смысле? – осторожно поинтересовался Ефим.

– Во всех смыслах! – заржал Вован. – Давай приезжай! Дорогу не забыл?

Как раз дорогу-то Ефим помнил замечательно. Но нечто подозрительно похожее на укоры совести активно царапалось внутри.

– Я теперь в некотором роде женат, – вяловато отказался он.

– Все мы в некотором роде женаты! – У Вована начался новый приступ хохота. – Ну ты дал!

Ефим тоже рассмеялся. Ну и что, что женат? Он, в конце концов, на войне. Может, его завтра убьют. Или даже сегодня. Наталья, во-первых, простит, а во-вторых, не узнает.

– Вовка, это нехорошо, – все-таки сказал Береславский. Если Вован согласится с этим соображением, он, Ефим, к нему не поедет. Вован согласился, но своеобразно.

– Конечно, не хорошо. Это просто отлично! Племянницы – обалденные!

Такого Береславский вынести не мог. Представив себя жертвой обстоятельств, он свернул свою гибкую совесть в трубочку, заложил ее в дальний уголок своей широкой души и помчался к другу-банкиру.

20. Глинский, Кузьмин

Урал

От нагретой воды клубами шел густой пар, почти полностью закрывая купающихся. («Как в бассейне «Москва», – подумал Глинский, студенческую юность проведший в столице и еще заставший время «меж двух храмов», когда первый храм Христа Спасителя был уже взорван, а второй еще не построен. Все московские студенты тех времен запомнили огромную чашу открытого бассейна между «Кропоткинской» и Москвой-рекой. В нем, скрываясь под парящей завесой, мог легко сдать зачет по плаванию даже тот, кто никогда ранее не видел воды.)

Впрочем, то, что здесь не столица, можно было понять сразу. Достаточно было взглянуть на темнеющий неподалеку могучий сосновый бор. И уж, конечно, не было здесь московского привычного многолюдья. Если бы не веселые вопли, прорывавшиеся сквозь почти непроницаемую завесу пара, можно было подумать, что все три ванны горячих источников безлюдны. На самом деле человек десять-двенадцать там наверняка плескались.

Глинский и сам только недавно оттуда вылез. Он очень любил это место, открытое ими, еще когда была жива Лена. Они приезжали сюда на своем синем «Запорожце» сначала вдвоем, потом – с Вадькой. Иногда их сопровождал Кузьма, понятно – когда был на свободе.

Конечно, источники в последнее время здорово облагородили. Раньше это была просто труба, из которой под сильным напором била горяченная минеральная вода. Она вылетала с температурой более семидесяти градусов, и в ближней зоне могли купаться только наиболее термоустойчивые граждане. Да и у тех кожа становилась красной, как у вареных раков.

Далее излишек воды из первой образовавшейся «ванны» скатывался во вторую, пониже уровнем. Температура в ней была уже гораздо более приемлемой: градусов сорок пять – пятьдесят. И наконец, в третьей ванне вода была немногим теплее, чем в обычном городском бассейне. Из третьей ванны минералка стекала по почти отвесному берегу прямо в озеро Дивное. Туда же ныряли в поисках острых ощущений местные экстремалы. После плюс семидесяти вода в зимнем уральском озере – пусть в районе источников и незамерзающем – была реально бодрящей.

Глинский вздохнул. Конечно, в те времена «ванны» были корявенькие, из природного камня, со скользкими глиняными «берегами». Здания бальнеолечебницы и гостиницы, где они сейчас остановились, не было и в помине. Равно как ресторана и маленького, но оснащенного всей оргтехникой и средствами связи бизнес-центра. Зато сосны, сейчас стоявшие метрах в ста от ванн, тогда подступали вплотную. А народу почти не было: когда наезжали зимой, часто оказывались в одиночестве. И самое главное – тогда с ним была Лена.

Николай Мефодьевич вдруг так явственно ощутил ее рядом, что аж застонал. «Господи боже мой, когда же кончится эта мука?» Отец Всеволод, зная его беду, часто говорил о смирении. И еще о непонятности – но высшей логичности! – божественного Провидения. От бесед с отцом Всеволодом, хоть и были они одного возраста (а может, Глинский даже постарше), становилось легче.

Однако стоило ему вспомнить что-нибудь частное, чувственное – не поцелуи даже или ночные утехи, доставлявшие им необыкновенную радость, а простой взгляд на нее, или прикосновение ладоней во время прогулки, или взгляд в зеркальце, когда Лена с Вадькой на руках дремала на заднем сиденье «Запорожца», – и боль становилась невыносимой. Почти такой же, как тогда, когда он, зайдя в дом на минутку – собирались в театр, услышал плач и причитания вызванной Кузьминым соседки. Он сразу понял: случилось что-то ужасное, чего уже никогда не изменить. Лена или Вадька. И – Глинский сам себе боялся в этом признаться – случись этот ужасный выбор, он, наверное, оставил бы Лену. Потому что Лена была для него всем. Вадька – его любимый, его единственный – был сыном Лены.

Нет, обо всем этом невозможно даже думать. Он открыл бутылку виски – редкую, точнее, эксклюзивную, подаренную ему Кузьмой по случаю победного объединения завода и комбината. Налил себе полстакана и, не ощущая вкуса, выпил: все равно машину поведет Кузьма. Тут же поймал себя на мысли, что в последнее время довольно часто покидает область угнетающих размышлений с помощью такого распространенного способа. И так же для себя традиционно принял мгновенное решение: до Нового года – ни рюмки. Николай Мефодьевич знал, что этот стихийно родившийся и никем не зарегистрированный зарок будет выполнен свято, как и все прочие данные им зароки. Да только от болезненных воспоминаний силой воли не защититься…

Глинский выглянул в окно. Ничего, конечно, не увидел, но высокий Вадькин голос различил хорошо. Наверное, опять играют с Кузьмой в подобие водного поло. Кузьма, когда дорвется до воды, становится как маленький – непонятно, кто из них с Вадимкой старше.

Сколько же лет они вместе? Глинский задумался: отца в очередной раз посадили, когда он перешел в шестой класс. Попав в детдом, крепкий духом и телом Николай легко прошел не по-детски жестокую процедуру «прописки». Сам никогда не нападавший первым – младший Глинский заповеди отца усвоил четко, – он не стеснялся дать отпор любому пытавшемуся его унизить. А когда сумел быстро подняться в детдомовской иерархии, даже попытался очеловечить быт, до этого сильно смахивавший на тюремный.

В частности, он взбунтовался против ритуала «опущения» слабых. И что самое удивительное, добился его искоренения. В силу малого возраста – детей здесь держали максимум до двенадцати-тринадцати лет (в поселке не было даже школы-восьмилетки) – «опускали» у них еще не тюремным путем, превращая в пассивных гомосексуалистов, а постоянными унижениями и побоями.

Одним из «опущенных» был Кузьма. Точнее все же было бы определить его не «опущенным», а изгоем. Незаразное – иначе б давно увезли – кожное заболевание изгрызло ему волосы и лицо. Смотреть на пацана было неприятно, к нему старались не подходить. Бить, правда, не били, потому что ходила за этим некрупным парнишкой дурная слава. Один из старших, почти юноша уже, как-то прошелся по поводу его страшной рожи. А ночью кто-то прокрался к старшакам в спальню и поранил шутника поперек груди. Было это два года назад, дело замяли – рана оказалась не слишком опасной, – но связываться с чокнутым Кузьмой больше никто не хотел. Так и жил волчонок поодаль от стаи, дожидаясь, пока войдет в силу и сможет охотиться в одиночку.

Николай, глядя на бедного парня, всегда ощущал щемящую жалость и желание помочь. Но на попытки нормального общения Кузьма реагировал крайне подозрительно.

И все же Глинский своего добился. Он регулярно писал отцу в тюрьму, и однажды тот, будучи широко образованным человеком, посоветовал, как помочь Кузьме с его болезнью. А дальше произошло то, что сильно походило на чудо. Николай на свои гроши купил в аптеке состав для изготовления мази и, смешав ингредиенты в украденной из столовки и начисто выдраенной чашке, подошел к Кузьме. Тот, ожидая со всех сторон подвоха, пытался отказаться от помощи Глинского. Но не на того напал: если юный Коля чего-то замысливал, то расстроить его замыслы было чрезвычайно сложно. Он действовал по всем направлениям сразу: колотил тех, кто за глаза обзывал запаршивленного пацана, убедил Кузьму в безвредности мази, для начала вымазав себя самого, договорился с завучем о недельном лечебном «отпуске».

И Кузьма сдался. Конечно, он не верил в успех, но это был первый случай в Витиной недолгой и, откровенно говоря, безрадостной жизни, когда о нем кто-то бескорыстно позаботился.

Непонятно, что тогда сработало: то ли наука – Глинский-старший, прежде чем что-то посоветовать, перелопатил немало литературы, – то ли горячие молитвы Глинского-младшего.

(Коля был верующим человеком – учитывая личность его отца, было бы странно, если б это было не так. Веры своей он не скрывал. Детдомовское начальство – неплохая в принципе, но недалекая и затурканная жизнью дама, – попыталась было повоспитывать подростка, но потом пришла к выводу, что лучше утаить его «антисоветский» дефект, потому что под присмотром верующего Глинского жизнь в детдоме была гораздо спокойнее и лучше, чем под прежним руководством хулиганствующих, пусть даже и «социально близких» старшаков.)

Короче, лекарство сработало. Да так быстро, что даже Глинский не ожидал. Пораженная кожа слезла, язвочки зарубцевались. Аленом Делоном Кузьма не стал: щеки остались не по рождению смугловатые, а кожа – явно неровной. Но не сравнить с тем уродством, которое имело место раньше, когда новенькие даже мимо проходить опасались.

А Глинский получил друга навек. Да такого преданного, что часто это сильно угнетало благодетеля. Во-первых, они имели не так много общих тем, чтобы Коле было о чем беседовать с Витей Чокнутым целыми днями кряду. Во-вторых, чувство благодарности у Кузьмы зачастую проявлялось весьма своеобразно.

Уже на их веку в детдоме стали держать ребят до пятнадцати лет, а в школу возили в соседний поселок в маленьком автобусе на базе юркого «ГАЗ-51». «Газон» легко преодолевал огромные ямы на проселочной дороге и, подвывая несильным двигателем, исправно возил пацанов за знаниями. Но иногда приходилось топать по семь с лишним километров пешком: когда что-то ломалось в их шарабане и водитель дядя Валя с матюками лез в его изношенное нутро.

В один из таких «пеших» дней детдомовских прилично отлупили поселковые ребята. Отлупили жестоко, просто так. За то, что детдомовские. Коля дрался как все – куда ж деваться? – и пришел домой с рассеченным лбом, огромным фингалом, почти закрывшим глаз, и без верхнего переднего зуба. Кузьма, пропустивший школу из-за простуды, увидев, аж посерел: «Кто?» Глинский отмахнулся, не придав инциденту большого значения: они вместе с этими пацанами учились в школе и дрались не раз, правда, обычно не так жестоко.

Кузьма провел собственное следствие, и через два дня Ваньке Рогову, нанесшему Глинскому столь точные удары, какой-то неопознанный хулиган расписал «пиской» все лицо. Вдобавок вроде бы был задет правый глаз, так что в школе Ваню ожидали не скоро.

– Кузьма, это ты сделал? – спросил заподозривший неладное Глинский. Чтобы провести разговор без свидетелей, они залезли на поросший лесом близлежащий холм. Заодно развели костерок, полакомиться спертой на огородах картошкой.

– А ты-то чего дергаешься? – проворчал друг, ворочая прутиком в золе крупную картофелину. – Все ништяк! В ментовку никто жаловаться не станет – сами нарвались.

– Ты ж ему глаз рассек!

– Не-а, – подумав, ответил Кузьма. – Лоб и щеки. Теперь запомнит.

– Можно было и без «писки», – гнул свое Глинский. – Мы же не на войне.

– А когда они тебя отдолбали, они тебя жалели?

Глинский промолчал. Если бы не его ловкость, он мог бы тогда и не отделаться одним зубом: Ванька и его друзья, кроме кулаков, активно орудовали стальными арматуринами.

– То-то, – верно оценил Колькино молчание Кузьма. – Совсем, суки, страх потеряли. Я его потому и полоснул. Заживет за неделю. Но больше не полезет. И другие остерегутся.

– Все равно…

– Что – «все равно»? – взвился Кузьма. – Моего друга уделали, я отомстил. Какие базары? Ты бы за меня не влез?

– Влез бы, конечно, – вздохнул Николай.

– То-то и оно, – еще раз сказал Кузьма.

– М-да, – только и сказал Глинский. Он ни на минуту не сомневался, что Кузьма полезет за него в огонь и в воду. Не жалея ни своей, ни чужой жизни. Это и беспокоило юного тогда Колю Глинского.

Дорожки у них разошлись через три года после той памятной драки. Николай собирался в институт, а Кузьма отбывал свой первый срок, правда – условный: полтора года за вскрытие табачного ларька. Украл на десятку, а судимость получил настоящую.

Глинский даже не пытался ругаться и перевоспитывать друга: Витя, так сильно и не выросший, внутренне вполне сформировался. Его предстоящий путь печалил Николая, но был для Глинского ясен и для Кузьмы – неотвратим. Одного Глинский не мог предвидеть: что Витек пойдет в настоящую тюрьму вместо него самого.

А дело было так. Устав от трудов праведных, абитуриент Коля пошел на танцы в поселковый клуб. Место, конечно, не самое спокойное, но тяжелую руку Глинского – хоть драк он не любил – все хорошо знали. Собственно, поэтому и драться-то ему в последние годы почти не приходилось.

Зато он любил танцевать. И делал это отменно, как и все, что его увлекало. Протанцевав два или три раза со знакомыми девчонками – он пользовался большим успехом у слабого пола, – Глинский заметил незнакомую девицу, скромно стоявшую у стенки.

– Можно вас пригласить? – подлетел он к ней, когда проигрыватель, установленный в углу на столе, заиграл вновь.

– Можно, – улыбнулась та.

Девушка танцевала неплохо, да и Глинский в грязь лицом не ударил. К концу вечера он уже знал, что ее зовут Лена, что она дочь командира воинской части, расположенной неподалеку от поселка, учится в Свердловске на первом курсе консерватории и приехала к отцу на неделю.

Глинский не имел особого опыта в общении с девушками. Его убеждения не позволяли ему больших вольностей. Но и монахом сильный, красивый парень тоже быть не собирался. Короче, задела его приезжая по полной программе. И он, конечно, пошел проводить ее до части. Лена не возражала. Однако не успели и ста метров пройти, как из тьмы вынырнул армейский «уазик» с брезентовым верхом. А из него – молодой лейтенант в свеженачищенных сапогах. Про сапоги Николай понял еще даже до того, как они мелькнули перед фарами, – по запаху.

– Леночка, мы за тобой! – сказал летеха.

– Спасибо, Славик. Меня проводит Николай.

– Нет уж, – не согласился парень, почуяв соперника. – Давай-ка в машину!

– С чего ты взял, что можешь мне приказывать? – спросила Елена. Несмотря на нежный возраст и хрупкое телосложение, в ней чувствовалась ясная и спокойная внутренняя сила. Может, этим она и привлекла обостренное внимание Николая.

– Я за тебя отвечаю, – жестко ответил лейтенант. – И по лесу одну с детдомовской шпаной не пущу. – Поселок был маленький, все друг друга знали. И конечно, лейтенант был в курсе того, что с Николаем запросто можно отпустить девушку в лес. Но любовь – зла: часто делаешь то, за что потом может быть стыдно.

Насчет детдома тоже все было не так. Последние два года Николай хоть и жил в своей старой комнате, но воспитанником уже не был. Числился истопником, выполняя по совместительству кучу других задач: от помощи шоферу дяде Вале до преподавания математики отстающим. А в свободное время готовился в вуз, правда, пока не знал какой. И в технику тянуло, и в богословие. Но выбрать путь священника он все же не считал себя готовым.

– Я думаю, ты не прав, – сказала Елена.

– Давай сделаем так, – предложил офицер. – Я за тебя отвечаю, поэтому ты с водителем поедешь в часть. А мы с товарищем сами во всем разберемся.

– Только драк не хватало! – вспыхнула девушка. – Ты что, дикарь?

– А с чего ты решила, что мы будем драться? – удивился лейтенант. – Он же еще сопляк. Просто поговорим, и все.

– По-моему, ты сам еще сопляк, – неожиданно жестко ответила Елена. И, обернувшись к Николаю, добавила: – Извини, пожалуйста. И его, и меня.

После чего влезла в услужливо открытую дверцу: она понимала, что ситуация разрядится лишь с ее отъездом, и не хотела ничего усугублять.

Оскорбленный в лучших чувствах – еще ни одна девушка не нравилась ему столь откровенно, – Глинский приготовился к жестокой драке. Но летеха покуривал «примку» и был безмятежен.

– Я против тебя ничего не имею, – сказал он. – Просто эта девушка не для таких.

– Каких – таких? – начал заводиться Глинский.

– Сам знаешь. – Офицер ловко затушил сигаретку об каблук. – Еще раз увижу с Леной – оторву яйца. Понял, сопляк?

– Я на ней женюсь, – вдруг сказал Николай. Сказал что думал. Такие люди, как он, сильные и цельные, влюбляются сразу и никогда не меняют своих привязанностей.

– Дурак ты, – сказал летеха и… врезал ему в челюсть!

Николай упал прямо в грязь, с полминуты отходил от нокаутирующего удара – Вячеслав был чемпионом округа по боксу.

– Все понял, щенок? – спросил лейтенант. Но парнишка, уже пришедший в себя, нашарил в грязи тяжелую палку и с каким-то звериным рычанием начал подниматься.

Лейтенант слегка стушевался: некоторые разговоры про Глинского и его свирепого дружка все же доходили и до молодых военных, свободное время проводивших на поселковых танцах. Но он все равно не мог счесть Колю серьезным противником, хотя бы из-за семи лет разницы в возрасте. И жестоко ошибся: дубина описала замысловатую дугу и с хрустом обрушилась на голову обидчика.

Потом самому же Глинскому и пришлось тащить летеху к мерцающим вдалеке огням клуба. Предварительно он перевязал подручными средствами окровавленную голову лейтенанта.

Нельзя сказать, чтобы Глинский особо сильно испугался содеянного – он считал себя абсолютно правым и, кроме того, видел, что дубина лишь оглушила противника, не проломив черепа: хрустнула в момент удара сама палка, ломаясь о крепкую голову боксера. Поэтому Николай был сильно удивлен – даже потрясен! – когда его, с трудом доволокшего свою ношу, тут же, прямо возле клуба, взял под стражу один из трех поселковых милиционеров. Еще более он ужаснулся, когда посреди ночи к нему в единственную камеру здешнего СИЗО – крошечное, провонявшее потом и дешевым куревом помещение, – приперся лично капитан Гвоздев, чекист из части, которой командовал батя приглянувшейся ему девчонки.

– Я уже смотрел твое дело, – сказал он. – Тебе хана. Недаром говорят: яблочко от яблони…

– При чем здесь это? – спросил Глинский. Хотя он уже сам понял при чем. Теперь ему припомнят все. Прежде всего – отца, почти не вылезавшего из ссылок и лагерей. Потом – крестик, который он, не скрывая, носил на шее. А самое главное – находясь в стае, нельзя сильно отличаться от ее членов. С точки зрения стаи, подобное преступление непростительно.

Парень приуныл. Он, конечно, был крепок духом. Но кого в семнадцать лет не напугает тюрьма?

Хотя и такие персонажи встречаются.

С трудом заснув и промаявшись часок-другой кошмарами, Николай проснулся от шума. А проснувшись – не смог поверить своим глазам! На нарах напротив возлежал Виктор Геннадьевич Кузьмин собственной персоной!

– Как ты сюда попал? – изумился Глинский. Он даже подумал, что Кузьма прибыл из-за него. Как в воду глядел.

Выяснилось, что Кузьма и его опытный взрослый кент «подломили» очередной объект. И на этот раз не какую-нибудь там табачную лавку, а единственную в поселке сберкассу. Сигнализации там никакой не было, но злодеям не повезло: странное шевеление в сберкассе, закрытой еще с вечера, заметила бдительная бабка, чуть не до утра разыскивавшая загулявшую козу. Далее – дело техники: менты – за премией, кенты – на нары. Правда, Витькин кент, делавший основную работу, как раз успел вовремя смотаться. А Кузьма, стоявший на стреме, был заловлен.

– Все на себя возьму, – хвастался Витька.

– Зачем? – недоумевал Глинский. – Одно дело – организация, другое – на шухере постоять.

– Все едино, – объяснил своему образованному другу Витька. – Смотри сюда. У меня полторашка условная есть? Есть. Участие в банде есть? Есть. Мне так и так срок выйдет. А сидеть можно всяко. За взлом сейфа мохнатого – пидором сделают. А за грабеж, да еще кто кентов не сдал, нормально отсижу. Такая моя судьба, – беззаботно закончил Кузьма, уже давно косивший под своих блатных учителей. Глинскому это никогда не нравилось, но он понимал тщетность всех своих попыток изменить Витькины взгляды и продолжал воспитывать его лишь по инерции.

– И сколько тебе дадут? – спросил Николай.

– Минимум – три. Максимум – семь. С поглощением меньшего срока большим. – Парень не терял зря времени, подковался изрядно. – Попаду на малолетку, так что ништяк, – веселился неугомонный Кузьма. И вдруг до него дошло: – А ты-то что тут паришься?

Николай рассказал про последние печальные события, умолчав разве что о Лене и чувствах, которые она в нем вызвала: все равно его другу их не понять.

– А как же институт? – с тревогой спросил Витька.

– Накрылся институт, – грустно ответил Глинский. – На ближайшие два-три года. Мне этот капитан чуть ли не терроризм шьет. И отца приплел туда же.

– С-суки, – вызверился кореш. Потом что-то обдумал и быстро, понизив голос, заговорил: – Слушай, Колян, тебе в тюрягу нельзя.

– Куда ж деваться? – с тоской ответил Николай. – Ничего, выдержу. Отец же выдержал.

– Не, тебе нельзя туда, – гнул свое Кузьма. – Слушай, я все придумал.

– Что ты еще придумал? – раздраженно спросил Глинский. Ему хотелось полежать, ни о чем не думая и ничего не вспоминая. Кроме, может быть, последнего танца с Леной. Ему почему-то показалось тогда, что не только он испытывает к партнеру теплые чувства. Что-то такое было в ее интонации. Хотя, конечно, такая девчонка с зеком переписываться не будет…

– Все ништяк, Колян! – почему-то перешел на шепот Кузьма. – Ты ему вхерачил около одиннадцати?

– Примерно, – не понимая, к чему клонит друг, ответил Глинский. – Клуб еще работал.

– А меня повязали в три утра.

– Ну и что?

– А то, что я был с тобой. Увидел, что ты с этим сраным лейтенантом сейчас сцепишься, взял дубину и врезал мудаку! Явка с повинной, очень раскаиваюсь. Вычтут из моих «ларечных» на его лечение, – уже откровенно ржал Витька.

– Ты что, охренел совсем? – Такой дури Глинский не ожидал даже от своего беспокойного друга.

– А что? – горячо шептал Кузьма. – Кто чего докажет? Он после удара, как ему верить? Я сознаюсь. Ты даже можешь молчать, мол, чтобы друга не сдавать. А мне хуже не будет. Это ж легкое телесное. Я ж тебе говорю: больший срок поглощает меньший.

Глинский всерьез задумался. Все его существо противилось такому выходу из сложившейся тяжелой ситуации. Да, конечно, полжизни бы отдал, чтобы только не в тюрьму. Но сваливать все на Витьку?

– Нет, – сказал Глинский. – За свои грехи отвечу сам.

Долго еще уговаривал Кузьма Глинского. И материл, и упрашивал. И объяснял, что ему-то точно хуже не будет! Ничего не помогало: Николай уже преодолел искушение и на уговоры не поддавался.

И все же Витька, малограмотный и уж точно не читавший учебники по нейролингвистическому программированию, сумел найти аргумент, заставивший Николая еще раз вернуться к обсуждению.

– Колян, ты же помнишь, что у меня туберкулез находили?

– Да. Но вроде ведь обошлось?

– Это пока на свободе. А попаду на нары – все может по новой начаться.

– Что же делать?

– Да то, что я тебе целый час талдычу. Давай я сяду, а ты меня будешь с воли греть. При тубере главное – жратва. Да и лекарств в зоне хрен найдешь. Я тебя не просто отмазываю. Я себе жизнь спасаю.

Глинский снова надолго задумался. Он понимал, что Витька придумал это только сейчас. Но туберкулез у него действительно находили. И жратву с лекарствами, кроме него, Глинского, Витьке в зону точно никто не передаст.

– Ладно, – принял он решение. Они обговорили детали, чтобы не путаться в показаниях.

Уже под утро отвернулись к стенкам, поспать. Витька заснул счастливым. А Николай ворочался и ворочался, никак не мог забыться спасительным сном. Он видел серьезность главного Витькиного аргумента. Но не был уверен, хватило бы его для принятия решения, если бы не тяжелый, животный, воспитанный еще частыми отцовскими «отлучками» страх Глинского-младшего перед тюрьмой.

Борцы с преступностью сначала восприняли Витькину «явку с повинной» со смехом. Местным ментам было в общем-то все равно, кто из парней сядет. Просто им не нравилось, что их дурачат. А вот капитан Гвоздев из кожи лез, чтобы разоблачить подлого уркагана.

– Вот же мудаки, – смеялся Витька, приходя с очередного допроса с заплывшим глазом. – Не сознаюсь – лупят! Сознаюсь – тоже лупят! Нет в жизни счастья!

Глинского почему-то не прессовали, отчего он еще сильнее переживал происходящее.

Самое удивительное, что к нему на свидание пришла… Елена! Он чуть язык не потерял, увидев, кто его вызывает. Она пыталась расспросить его об обстоятельствах драки, но он отказался с ней разговаривать. Только смотрел расплывающимися от слез глазами, как она уходит, надменно и прямо держа свою красивую спину.

Ничего не смогли сделать менты с упорным Витьком, и тот уехал на какую-то комсомольскую стройку сроком на пять с половиной лет. Уезжал он вполне счастливый: понимал стоимость оказанной другу услуги и, похоже, впервые в жизни по-настоящему гордился собой. Глинский испытывал совсем другие чувства, часто жалея о том, что все-таки поддался слабости.

Уже на свободе еще раз встретил Лену. Точнее, она сама его нашла.

– Зря ты это сделал, – с легким презрением сказала она.

Глинский не переспрашивал. Он отлично понимал, о чем идет речь.

– Я бы тебя все равно освободила. Всех бы на ноги подняла.

«Это точно», – подумал тогда Глинский. Он уже был в курсе, что ее характер почувствовали все, от бати-полковника до капитана Гвоздева. Даже пострадавший летеха написал бумаженцию, в которой отказывался от всяческих претензий.

– А ты другом прикрылся! Эх, ты!

Так и не сказал ей ничего Николай. Окольными путями узнал только, что второй курс она будет проходить в Москве, перевелась из Свердловска, что-то ее там не устроило. Николай тоже поменял планы и поехал покорять столицу. Он не терял надежды изменить Ленино мнение о себе. На это ушло всего восемь лет: четыре в столице и столько же – на Урале. Сущая малость по сравнению с достигнутым.

Глинский вздохнул. Вадька – вот сегодня его единственное достижение. А Лена – в могиле. Даже памятник ей заказывал не Николай, а Кузьма: у Глинского просто не было сил этим заниматься.

Ну ладно. Надо собираться. Он открыл окно, заледеневшее от замерзшего пара, и крикнул прямо в «дымовую завесу»:

– Кузьма, Вадька, вылезайте! Ехать пора!

– Сейчас, пап! – раздалось снизу. – Еще минутку!

За два с небольшим часа они с комфортом доедут до дома – Вадька согласился наконец прокатиться на большом «Мерседесе». На «Запорожце» этот же путь они с Леной преодолевали почти за полдня. Но он согласился бы и пешком сюда ходить, только бы она шла рядом. Он вдруг снова, в который уже раз, и опять до самых глубин, прочувствовал, что Лену больше не увидит никогда. Ни-ког-да.

21. Береславский, Прохоров

Москва

Ефим проснулся от холода, поежился, попытался натянуть на себя одеяло. Не тут-то было! Укрытая до подбородка «племянница», даже не просыпаясь, сильными руками потянула одеяло на себя.

«О господи! – чуть не застонал Береславский, вспомнив вчерашний добрый вечерок. – Что же тут творилось!»

По приезде все четверо, пока не стемнело, пошли погулять в лес, благо он начинался сразу за калиткой. А что – торопиться некуда, вся ночь впереди. Они же не маньяки какие-нибудь! В лесу красота неописуемая: ели в инее, даже белку настоящую видели.

Вернулись в дом – стол накрыт: картошечка парящая с укропчиком, огурчики соленые, котлеты домашние. Прислуга постаралась и исчезла до утра. После первой – с мороза! – рюмки Береславский почувствовал, как спадает напряжение, не отпускавшее его с начала событий. И так захотелось ему развеяться, что выпил Ефим гораздо больше, чем мог.

Поэтому помнил действительно не все, обрывками. В теннис играли, в бильярд. В «бутылочку» – вспомнили детство золотое. В сауну ходили – уже по-взрослому, потом снова бильярд. Потом стреляли из пневматического пистолета. Шариками по бутылке. Нет, это было до сауны. Потом, уже ночью, на лошади катались, которую месяц назад подарил Вовану его приятель.

Ефима подсаживали сразу обе «племянницы», и то он умудрился свалиться в сугроб. К счастью, умная и интеллигентная лошадь, понимая, что за джигит на нее лезет, так и не тронулась с места. И все время пили, пили, пили…

– Бр-р-р! – помотал головой Береславский. Нет, вроде предметы уже не расплываются. И что важно – мир вокруг него перестал отвратительно вращаться.

Давненько он не испытывал столь выворачивающих душу – и не только душу! – минут. Правда, и удовольствий тоже было немало: он с одобрением посмотрел на симпатичное и свежее – даже после вчерашнего активного отдыха – лицо «племянницы». Вторая была где-то на втором этаже, с Вованом. Кстати, сколько их было? Неужто только две? Всю вторую половину вечеринки Ефим, под радостное ржание дружка, пытался сосчитать девчонок. Результаты предательски не сходились: то две, то три. А один раз – даже четыре.

– Ох, беда… – тихонько простонал Ефим, почувствовав внизу живота симптомы, отравившие ему завершение праздника. Он оделся и поплелся в огромную ванную.

Там уже принимал водную процедуру «жаворонок» Вован. Этому все было нипочем. Такого бугая не мог сломать ни бизнес, ни кризис, ни отдых, даже самый веселый. Стоя за занавеской в огромном сложном агрегате, объединившем джакузи и душевую кабину, и, как всегда, жизнерадостный, банкир с удовольствием вспоминал вчерашние подвиги Ефима.

– Заткнись, пожалуйста, – мягко попросил его Береславский, склоняясь над раковиной.

Вован заржал:

– Да ты просто не допил! Пойди на кухню, налей пятьдесят грамм – и как рукой снимет!

Ефим с ужасом представил, как льет в горло эту вонючую и горькую гадость. Ни за что! Он действительно ушел на кухню и выпил, наверное, с пол-литра вкуснейшего морса, приготовление которого Вован никому не доверял: варил сам, лично. Потом встал под душ в освободившейся ванне. Тугие струи холодной воды сильно подпортили ему настроение – хотя до этого казалось, что хуже уже не бывает. Зато перестало тошнить.

«Все, пора завязывать», – решил Ефим. Ему было стыдно перед Натальей, и он дал себе слово, что больше – никогда. Он понимал, конечно, что это слово не первое и, скорее всего, не последнее. Но сию секунду был искренен в своих благородных намерениях.

На кухне Вован, опять-таки по собственному рецепту, заваривал чай.

– Классный был вечерок! – никак не мог успокоиться он.

– Да уж, – тихо соглашался Ефим.

– Но, блин, как ты Дозора напугал! И меня тоже. Я уж думал – хана.

– Я? – изумился Береславский. – Напугал Дозора?

– А кто же! Я, что ли? – хохотнул Вован. – Скажи еще, что не помнишь.

– Нет, помню. – Ефиму не хотелось выглядеть совсем уж запойным. – Только не все.

– Дозор тебя облаял, помнишь?

– Вроде да.

– А ты на него заорал: «Заткнись, гад волосатый!» Он чуть цепь не перегрыз! Брехал как бешеный. Кстати, ты его тоже облаял.

– Матом? – схватился за лысую голову Ефим. – При девчонках?

– Каким матом? Натурально облаял. Обгавкал! Встал на четвереньки и обгавкал. А потом сказал, что возьмешь его голыми руками.

– Я? – не поверил Ефим. – Дозора? Твое чудище?

– Кончай голову дурить! Ты что, в самом деле не помнишь? – раскатисто ржал Вован.

– Не очень, – наконец признался Береславский.

– Дозор рвался с цепи. А ты сказал, что «человек» – звучит гордо.

– Это не я сказал, – скромно поправил Ефим.

– Вчера – ты, – отмахнулся Вован. – И что не смеют кобели облаивать поэтов. Потом намотал шарф на руку и пошел на Дозора.

– О господи! – простонал Ефим, представив всегда наводившие на него ужас клычищи Вовкиного волкодава. – Я где-то читал об этом. Кинологи обертывают руку и суют псу в пасть.

– Вот-вот, – подтвердил Вован. – Вспомнил наконец.

– И я это сделал? – всерьез ужаснулся герой вчерашнего дня.

– Не видел. За ружьем побежал.

– Зачем?

– Вообще-то ты мне дороже Дозора, – честно признался Вован.

– А дальше что было? – безнадежно спросил Береславский.

– Дальше девчонки рассказали. Они тебя вдвоем держали, но ты вырвался и поперся к будке. Кричал, что ты – венец. Не помнят чего.

– Природы, – подсказал Ефим.

– Да, наверно, – согласился друг.

– А Дозор что? – утомленно спросил Береславский.

Вован опять заржал:

– Не поверишь! Спрятался в будку!

– Я страшен в гневе, – успокаиваясь, подтвердил Ефим. Эта история оказалась не столь ужасной, он уже был готов к худшему.

Через полчаса, напившись чая и морса, в почти нормальном состоянии Береславский собрался в путь.

– До свидания, девчонки! – заглянул он в комнату.

– Ой, а вы уезжаете? – расстроилась старшая «племянница». Они с Ефимом вчера быстро нашли общий язык.

– Да, – огорченно подтвердил Ефим, – дела. – При виде полуприкрытой одеялом дамы он вдруг подумал, что мог бы еще немного задержаться. Но совесть внезапно проснулась и из какого-то дальнего закутка высунула-таки свой коготок. К тому же опять пришлось бы развязывать и завязывать ботинки. – Никак не могу. Счастливо оставаться.

– Еще встретимся? – улыбнулась «племянница».

– Надеюсь, – ответил Ефим и в который раз устыдился собственной беспринципности.

Его машина осталась за забором: ночью на ней ездили в круглосуточный ларек за водкой и застряли в сугробе. Утром сторож – он же конюх – откопал «аудюху», и теперь она стояла на чистой дороге. Ефим нажал на кнопку брелока, но машина не пикнула. «Ну вот, начинается, – подумал он. – Хорошо хоть замки дверей открыты».

Он сел на водительское место, удобно прижался к высокой спинке, включил двигатель и обогрев сиденья. Только тронулся – как почувствовал холод и болезненное нажатие у правого виска.

«Что за черт!» – поднял он руку, чтобы отодвинуть невесть откуда взявшуюся штуковину.

– Сидеть, сука! – прошептал чей-то голос сзади и снизу.

«П…ц, – пронеслось в голове ошеломленного Ефима. – Допился!»

– Давай прямо к шоссе, потом скажу, куда свернуть.

Береславский наконец понял, что это не глюки, а к его виску действительно прижат ствол небольшого, но от того не менее страшного пистолета. Он скосил глаза назад и увидел внизу злое лицо. Мужик хотел напугать Ефима и, безусловно, своего добился.

«А где ж туловище-то?» – ужаснулся Береславский, снова впав в сомнения относительно реальности происходящего.

– Останови, – приказал страшный голос, когда они отъехали от дома на порядочное расстояние.

Ефим послушно остановился. Маленькое круглое отверстие, нацеленное в его голову, оставляло немного простора для вариаций. По приказу вылез из машины, держа руки за головой.

А дальше было и больно, и стыдно. Злобный, заметно хромающий карлик, не спуская Ефима с прицела, ловко сковал его наручниками, залепил скотчем рот и заставил залезть в багажник собственного автомобиля!

– И не вздумай стучать! – предупредил он деморализованного Береславского. – Замочу!

Ефим и не собирался сопротивляться. Во-первых, потому, что он действительно сильно испугался – аж сердце заколотилось и внизу живота стало холодно. Во-вторых, когда чуть отдышался и успокоился, отметил, что лилипут действует по его, Береславского, сценарию. Так что чему быть – того не миновать. Он сам делал все, чтобы им заинтересовался Прохоров. А в том, что его везут к Жабе, Ефим не сомневался ни на миг: на кого еще мог работать такой страшный персонаж, как будто выскочивший из малобюджетного триллера?

И все же хоть в чем-то стало легче. Теперь ему было не так стыдно перед Натальей. Вот взяли в плен, могут даже убить. На этом фоне какие-то мелкие грешки смотрелись уже не столь ужасно.

Машина долго ехала, петляла, дергалась в пробках. «В Москву въезжаем», – сообразил Ефим. Утром на въезде такие заторы были обычным делом. От нечего делать повернулся на левый бок и приподнял голову, чтобы попытаться найти щелку под крышкой багажника.

Упорным – везет! Совсем крохотной оказалась щелка, и та постоянно то открывалась, то закрывалась, отслеживая малые неровности дороги. Но и мгновения хватило, чтобы определиться: мимо них пронесся автовокзал на «Щелковской». Точнее, они пронеслись на зеленый мимо автовокзала.

Ефим устал держать шею на весу и опустился на дно багажника. Силы надо беречь. Раз его попытались изолировать, значит, ему – кровь из носу – надо сделать наоборот, понять их маршрут.

Как замечательно, что багажник не может плотно закрыться! Правда, еще неделю назад ему так не казалось. Он стоял посередине дороги, почти у дома, помаргивая левым поворотником, чтобы въехать в родимый двор, – ждал, пока пройдет встречный поток. Ничего не нарушал, никому не мешал, стоял себе тихо. Вдруг – бам-м! Сзади причалила небольшая «Хонда». Ефим пришел в неистовство: ни с того ни с сего – такие манипуляции! К тому же он давно не страховал свой автомобиль.

Разъяренный Береславский выскочил из опоганенного авто и подбежал к несчастному владельцу «Хонды».

– А когда я здесь не стою, ты как тормозишь? – зловеще спросил он у толстого бородатого автолюбителя. Тот то ли не знал этого анекдота, то ли просто не был готов к восприятию ситуации в юмористическом ключе.

– Я заплачу, не волнуйтесь! – захлопотал он. – Только, ради бога, без милиции. У меня права вторую неделю.

– Ладно. – Запал Ефима сразу остыл, особенно после того, как бородатый на месте отсчитал ему двести пятьдесят американских долларов. К тому же удар в бампер и заднюю панель привел только к разгерметизации багажника, никак не влияя на ходовые свойства. Заднюю панель Ефим собирался чинить, но – ближе к лету, чтобы дождевая вода не затекала.

Бампер же его вообще не волновал. Дело в том, что на прошлой неделе он сам, можно сказать, собственноручно, сдавая «аудюху» задом, изрядно повредил фонарный столб. Так что отделить первый шрам от второго было не так уж просто. А деньги у бородатого Береславский взял за панель. И еще потому, что ротозеев надо воспитывать…

Но как известно, бог троицу любит. Еще через день его, стоявшего под красным светофором, догнала белая «Нексия». И опять разошлись полюбовно: щель стала больше, а бюджет Ефима возрос еще на две сотни баксов.

– Да ты просто задом зарабатываешь, – съязвил Орлов. Ефим аж рот раскрыл: обычно именно Сашка был объектом его неделикатного юмора. Но признал, что сказано в тему.

Самое забавное, что эти мелкие и нерадостные поначалу эпизоды сделали как раз то, что сейчас было нужно Береславскому: позволили не быть покорной пешкой в навязанной ему игре.

Последний раз он сумел определиться буквально за пару минут до конца путешествия. И опять – в жилу. На стене дома увидел огромный рекламный щит с изображением ухмыляющегося дебильного человечка. Этот урод, родившийся в трудный для креатора Пети момент его творческой биографии, предлагал всем окружающим услуги сотовой связи. Именно так: макет этого щита делал «Беор». Печать, правда, тогда схватить не удалось: заказ перебили хозяева нового гигантского плоттера. Их пятиметровый мастодонт, запечатывавший баннерную ткань сотнями квадратных метров в час, обошелся владельцам в бешеные кредитные бабки, и хозяева откровенно демпинговали, разваливая и без того просевший рынок широкоформатной печати.

«Сколько же рекламных щитов было в тендере?» – мучительно вспоминал Ефим. Да, точно. Их было семь! Значит, не придется бегать по Москве месяцами, чтобы узнать, куда его привезли. «Если, конечно, меня отпустят», – с вдруг вернувшимся ужасом подумал Береславский.

Машина дважды почти без разрыва повернула налево («Угловой дом», – предположил пленник) и явно поехала вниз: в щелке, куда еще раз умудрился заглянуть Ефим, сначала потемнело, а потом дневной свет сменился электричеством. «Мы в подвале», – понял он.

«Ауди» остановилась, а про Ефима, похоже дело, забыли. У него уже затекли все члены, а ни одна скотина им не заинтересовалась. Вот этого Береславский никак не ожидал. Он было собрался колотить скованными руками по железу, как вдруг послышались тяжелые и уверенные шаги. Замок щелкнул, крышка откинулась.

– С приездом, Ефим Аркадьевич! – приветливо сказал высокий статный молодой человек. Открытое лицо, приятная улыбка. Карлика, так напугавшего Береславского, рядом с ним не было. – Давайте я помогу, – сказал благодетель и протянул руку.

С его помощью, хотя и с большим трудом, Ефим выбрался из багажника, однако не устоял на затекших конечностях и свалился прямо под ноги встречающему.

– Что ж вы так, – укоризненно улыбнулся тот. – Еле на ногах стоите, а с такими серьезными людьми решили ссориться.

Он помог ему встать и, пока Ефим машинально пытался сквозь скотч сказать «спасибо», резкой подножкой снова сбил Береславского с ног! Ефим упал, больно ударившись локтем и ухом. Молодой человек внимательно изучал состояние духа гостя. Затем несильно пнул его носком ботинка. Прямо в лицо. Ефим языком ощутил кровь на губах.

– Это чтобы чувствовали, куда попали, – объяснил тот Береславскому. – Почувствовали?

Ефим кивнул. Почувствовал. За последние три дня он получил по морде больше, чем за последние тридцать лет. Как ни странно, страх почти исчез. В мозгу зажглись тупое упрямство и упертость, в свое время делавшие рыхлого и неспортивного подростка опасным соперником в уличных драках. Береславский прикрыл глаза: боялся, что они его выдадут. Пусть думают, что он по-прежнему залит страхом.

– Ну и хорошо, – даже обрадовался Вепрев. Ему был дан приказ пугнуть придурка, но что-то подсказывало Константину, что не стоит навсегда портить отношения с этим неуклюжим джентльменом.

Он помог Ефиму встать, открыл замок наручников. Ефим растер затекшие ноги и только после этого аккуратно разлепил скотч.

– Не обижайтесь, – неожиданно для себя самого сказал Вепрев. – Это только чтобы вы поняли. Так целее будете.

– Спасибо, я понял, – спокойно ответил гость. – Но будет правильнее, если для объяснений вы станете больше использовать слова.

Вепрев несколько принужденно засмеялся. Ему действительно не хотелось лично участвовать в экзекуции или, не дай бог, ликвидации Береславского. Одно дело закопать в грязи урода Блондина, о котором никто и никогда не спохватится, и другое – журналиста, обросшего за годы работы связями и возможностями. Этому толстяку трудно будет исчезнуть бесследно. Константин, упаси бог, не боялся Береславского. Просто не искал лишних проблем, которые в отдаленной перспективе могут оказаться трудноразрешимыми: в конце концов, уважаемый Анатолий Алексеевич не вечен.

– Я думаю, мы поладим, – сказал Вепрев.

– Посмотрим, – ответил Ефим. Он с удивлением обнаружил непонятное усиление своей в общем-то незавидной позиции.

Молча они вышли из подвала на внутреннюю лестницу, поднялись по ней на два пролета, прошли одиннадцать шагов по коридору – Ефим считал, – повернули налево, еще раз налево и опять оказались на лестнице. Один пролет – и они на площадке без окон. Что-то подсказало Ефиму, когда он поднимался по ступенькам, что зеленая стена справа была внешней. Больно холодная. И наверное, торцевой: слишком короткая.

«Похоже, рекламный щит с дебилом – на ней», – предположил пленник, сопоставив все передвижения.

И еще одна странная деталь: значительная часть этой стены казалась тоньше базовой, несущей. Можно подумать, что это был заложенный в полкирпича проем бывшего огромного окна – метра в два с половиной в высоту и шедшего почти от пола, а в ширину немногим меньше самой стены. Ефиму даже иней почудился в уголке, где бывшее окно – если, конечно, он прав насчет окна – сопрягалось с капитальной стеной. И что странно – евроремонтом в этом здании даже не пахло. «Чего у них тут так бедно?» – недоумевал он. Хотя подземный гараж, наверное, стоил немалых денег.

Зачем Береславский занимался столь несвоевременными исследованиями, он и сам бы не смог объяснить. Просто нужно было занять мозг. Вот и занял. И еще: изучая логово врага, он не просто шел на заклание, а как бы вел свою – осмысленную, направленную против этих вонючих гадов – разведдеятельность. Кто знает, какая информация понадобится в предстоящей войне? А в том, что война предстоит, он уже не сомневался.

Они повернулись спиной к торцевой стене с бывшим окном, прошли мимо небольшого, оставшегося справа, у примыкающей стены, стола секретарши (у Ефима немного отлегло от сердца: вряд ли его здесь будут убивать). Та улыбнулась Вепреву, не обратив никакого внимания на гостя с окровавленными губами. И они уперлись в обшитую по-старинному, дерматином, дверь кабинета.

Вепрев глухо постучал и, не дожидаясь ответа, открыл ее.

Кабинет был невелик. Прямо перед вошедшими – кожаный небольшой диван, правее, ближе к стене («Тоже с заложенным окном», – отметил Ефим), большой дорогой стол красного дерева. За ним, лицом к входящим, хозяин. «Лицом к щиту», – непонятно зачем сделал очередную зарубку Береславский.

– Здравствуйте, здравствуйте, Ефим Аркадьевич, – произнес человек, известный половине страны. – Очень рад вас видеть.

– Не могу сказать того же, – честно признался гость.

Хозяин кабинета нахмурился:

– Похоже, Ефим Аркадьевич, вы все-таки не отдаете себе отчета, во что вляпались. Присаживайтесь, пожалуйста, – указал он рукой на кожаное кресло напротив.

Береславский сел.

– Чаю, кофе? – Прохоров пока был сама любезность. («Ударит, что ли, через стол?» – подумал Ефим, уже знакомый с их манерой контрастного поведения.) Но никто его больше до конца встречи не ударил.

– Чаю. С лимоном.

Анатолий Алексеевич дал указание Эллочке и, больше не отвлекаясь, приступил к делу.

– Вы мне мешаете, Ефим Аркадьевич, – преодолевая одышку, сказал он. Толстые щеки Жабы слегка подрагивали.

– Чем же? – недоуменно спросил Ефим. – Моего старого друга выкрали, я уверен в этом. Сотрудника и его девушку пытаются убить. Приятеля ни за что ударили по лицу. Мне вот ботинком по физиономии заехали. Кто кому мешает, Анатолий Алексеевич?

– Шутник вы, да и только, – улыбнулся Прохоров. – Ну какое вам дело до вашего сотрудника? Вы давно его знаете?

– Недавно, – честно ответил Береславский.

– А его девушку? Вы что, дружили семьями? Вы ее хоть видели когда-нибудь?

– Один раз, – сказал Ефим и прикусил язык. Вдруг эта Жаба с такими умными и жестокими глазами поймет, когда и при каких обстоятельствах он ее видел!

– Ну вот, вы сами все сказали. Зачем вам из-за незнакомых людей лезть в пекло?

– Я никуда не лез, – начал злиться Береславский. – Отдайте мне старика, забудьте про Велегурова, и я объясню всем, что в студии на меня нашло затмение.

– Вон как у вас все просто, – печально сказал Жаба. – А так дела не делают. Слово – не воробей.

– Но фамилии не были названы.

– Если бы были, – глаза Жабы заледенели, – с вами бы говорили по-другому. И не только с вами. – И, уже обращаясь к Вепреву: – Костик, развлеки нашего гостя картинками.

Вепрев без энтузиазма (что тоже не ускользнуло от внимательного взгляда Ефима) достал пакет и начал выкладывать перед Береславским фотоснимки.

Вот Ивлиев лежит на какой-то железной койке, связанный и с кляпом во рту, а рядом с ним – здоровый дебил с туристским топориком. Вот Сашка Орлов с Леной и детьми на лыжах. «Это же позавчера!» – мелькнуло в голове.

– Их-то зачем? – спросил Береславский. – Они вообще ни при чем.

– Не бывает людей, которые вообще ни при чем, – мягко объяснил ему Прохоров. – Они небезразличны для вас. Значит – при чем.

На очередном снимке была Марина Ивановна, выходящая из офиса «Беора». Потом – мама Ефима, сфотографированная на прогулке с мопсом. На последних двух фото были Наталья с Лариской. На одном – они выходили из гостиницы. На другом – Лариска у пирса кормила то ли рыб, то ли чаек: в руке была ободранная булка, а Наталья, сзади справа, сидела на деревянной лавочке. Береславский сцепил зубы. В его мозгу постепенно зрело решение, которое еще пару дней назад было невозможным.

– Не хочется вас пугать, но эти люди могут умереть, – тихо сказал Прохоров.

– Что вы от меня хотите? – спросил Ефим.

– Это деловой разговор, – одобрил Жаба. – Мне нужен ваш дружок, Велегуров. И его шлюха.

– Но зачем? – предпринял последнюю попытку Ефим. – У него нет кассеты, понимаете? Он ее сжег! Зачем все это? Давайте забудем – и точка!

– Молодой человек. – Прохоров достал сигарету, прикурил от настольной зажигалки и сильно затянулся. – Вы сами все объяснили. Вы знаете про кассету. Ивлиев знает про кассету. Велегуров со своей девкой знают про кассету.

– Мало ли что знают! – перебил его Ефим. – Ее же нет! Ничего нельзя доказать!

– Я не договорил, – сухо произнес Прохоров. – Самое главное в этой жизни – ничего нельзя забывать! Понимаете! Ничего нельзя забывать!

– Из-за каких-то принципов убить людей? – снова не выдержал Ефим.

– Вы опять меня перебили, – со скрытой угрозой произнес Жаба. – А меня нельзя перебивать. Меня также нельзя обманывать. И уж точно мне нельзя сопротивляться. Правда, Костик? – улыбнулся он помощнику.

– Значит, мы не сможем договориться? – спросил Ефим.

– Почему же, – улыбнулся Прохоров. – Сможем. – И тут же пояснил, так и не убрав с лица улыбку: – Вы нам сдадите Велегурова и девчонку. Я верну вам старика и покой.

– Но я даже не знаю, где Серега прячется! – возмутился Ефим.

– Узнайте, – спокойно ответил Анатолий Алексеевич. – У вас еще есть время. Целых три дня.

– А потом? – машинально вырвалось у Ефима.

– Костик вам объяснит, – потерял интерес к беседе Прохоров. Ему опять стало трудно дышать, и Эллочка, принесшая чай, так и не предложила его гостям: побежала за шприцем.

Ефима выпроводили из помещения, и пока оставшиеся в кабинете колготились с Жабой, он от нечего делать промерил пространство шагами. По ширине секретарская, видимо, совпадала с шириной кабинета и соответственно с шириной рекламного щита. Только кресло сумасшедшего Прохорова было метра на два правее двери, а столик Эллочки стоял вплотную к боковой стене, то есть еще на полтора-два метра правее. Кстати, и в этой стене была выемка, похожая на заложенное в полкирпича окно. Он подошел к столику. Даже шкафа рядом с ним не было: чайник стоял на старой табуретке.

Стена за столиком, как и предполагал Береславский, была зверски холодная: на спинке стула Эллы висела меховая безрукавка. Никто за ним не следил, поэтому пленник продолжил свои изыскания. До торцевой стены со щитом было пятнадцать больших шагов. Пол был деревянный, из крашеных досок. Потолок высокий, метров пять, но его очень давно не белили.

Вид секретарской был совершенно сиротский. Ефим был готов биться об заклад, что депутат Госдумы Прохоров проводит здесь немного времени.

«Конспиративная квартира!» – вдруг доперло до него. Он еще не знал, как использовать полученные знания. Но уже знал, чего хочет.

– Заждались? – приветливо спросил Вепрев, вышедший через пять-семь минут. Эллочка осталась с Жабой в кабинете.

Ефим в ответ неопределенно хмыкнул.

– Прохоров просил объяснить мне последствия моего отказа, – напомнил он Константину.

– Зря вы так, – расстроился Вепрев. – Все вы поняли.

– Все же я хотел бы услышать от вас.

– Сначала убьют вашу жену и дочь, – резко ответил тот.

– Почему решили начать с них? – спросил побледневший Ефим.

– Люди уже в Испании, – просто ответил Вепрев.

Некоторое время они шли молча.

– Я не держу на вас зла, – вдруг, опять неожиданно для себя, сказал Константин.

Почему-то ему чертовски не хотелось ссориться с этим очкариком. Интуиция, что ли, разыгралась? Он так и сказал боссу перед уходом: с Береславским нужно либо кончать вглухую – причем немедленно, либо отпускать всю команду, раз они все равно безопасны. А в ответ услышал такое, от чего до сих пор не по себе. Прохоров поинтересовался, не хочется ли ему, Вепреву, навестить Блондина.

– Просто я на службе, – еще раз сказал он молчавшему Береславскому.

– Я понял, – ответил Ефим. И внезапно спросил: – Вы думаете, ваша служба – надолго?

Вепрев счел лучшим вариантом промолчать.

– Я думаю – нет, – сам ответил на свой же вопрос Береславский.

Перед уходом его завели в маленькую, абсолютно стерильную комнату и обыскали, раздев буквально догола.

– Микрофона на мне нет, – честно сказал Ефим.

– Ну и хорошо, – ответил мужчина средних лет с равнодушными глазами, ни на миг не прекращая своих исследований. Потом, уже в гараже, он увидел, как трое людей орудовали в его автомобиле. В безлюдном, как казалось, доме народ все-таки был.

Позже Ефима – правда, теперь с извинениями – вновь поместили в багажник его же автомобиля. «Ауди» остановилась примерно через полчаса пути, и Ефим слышал, как водитель, хлопнув дверцей, открыл нажатием замок багажника и сбежал.

Он вылез из машины, несказанно удивив маленькую дворняжку, единственную обитательницу пустыря, на который его вывезли. Усевшись за руль и поехав наугад, по солнцу, уже через пятнадцать минут Береславский выбрался на проспект Мира. Доехав до работы, он, не отвечая на расспросы, бросил свою машину, наверняка «заряженную» прохоровскими умельцами, и пересел, с разрешения Тригубова, на его неброскую бежевую «четверку». Ему предстоял еще долгий тяжелый день, поэтому он тщательно отобедал, после чего шаг за шагом проделал ряд важных мероприятий.

Во-первых, набрал прямой номер из заветной, так ни разу и не использованной визитки и был мгновенно соединен с господином Дурашевым, ставшим советником нового Президента Российской Федерации. Телефон остался у Ефима еще с тех времен, когда Дурашев, радея за державу, подставил частное лицо, Сашку Орлова (а заодно – его детей, жену и еще многих людей), под смертельную опасность. «Беор» чудом отбился от наезда и, более того, обрел благожелательное отношение господина Дурашева, который совершенно ничего не имел против них, если державе это было безразлично.

Ефим, мгновенно получив аудиенцию, через полтора часа уже рассказывал Дурашеву о новой напасти. Но ожидаемой поддержки не получил. Точнее – явной поддержки.

Конкретно Дурашев высказался следующим образом:

– Валить Прохорова сейчас не станут. Он имеет определенные гарантии. Их нельзя нарушать.

– Даже если Анатолий Алексеевич время от времени убивает людей?

– Принесите мне улики, – мягко сказал Дурашев. – К разоблаченному убийце наши обещания станут неприменимы.

– Но он вряд ли оставит улики.

– Вот видите, – опечалился Дурашев, всем видом демонстрируя тяготы своей работы: с какими людьми приходится общаться.

– Что же делать? – Ефим был на перепутье, почти собравшись на еще вчера невероятное.

– Это решать вам, Ефим Аркадьевич, – улыбнулся Дурашев. – И мне почему-то кажется, что вы справитесь с проблемой.

– В смысле, что я его убью? – довел Ефим тему до полной прозрачности.

– Господи, – усмехнулся чиновник. – Каким вы были, таким и остались. Столько юношеской непосредственности.

– А потом, даже если удастся, всю жизнь – в тюрьме?

– Он всем надоел, – ни к кому не обращаясь, сказал Дурашев. – Он всех достал. Никто не будет по нему плакать.

На том и расстались.

Вторым делом был поиск дома, в который его привезли утром в собственном багажнике. Найти удалось с третьей попытки. Третья из семи возможных – не так уж плохо. Плакат с уродом, рожденным фантазией креаторов «Беора», висел как раз на торцевой стене (она выходила на неширокий проезд, тут же впадавший в более оживленную улицу). Именно вдоль этой стены Ефим в сопровождении Константина поднимался по последнему пролету лестницы. Если, конечно, он все сопоставил правильно: из проезда машина повернула налево и через тридцать метров – еще раз налево, в ворота подземного гаража.

Третьим делом был визит в Бюро технической инвентаризации, где работала его давняя добрая, но языкастая подруга, с которой в институтские годы они попортили друг другу немало крови, лихо орудуя своими отравленными жалами. Привычка позлословить осталась, но у Ефима было катастрофически мало времени.

– Зина, можешь достать мне поэтажный план дома? – Ефим назвал точный адрес.

– Не вопрос, – ответила та, не понимая, почему такая простецкая задача так напрягает ее старого приятеля. – У нас же единая база данных. Все есть на сервере.

– Только один маленький момент. Это нужно сделать так, чтобы никто – слышишь, никто! – не понял, что план добыла ты.

– Что случилось? – расстроилась она. Друзей оставалось не так уж много, и тучи, нависшие над Ефимом, ее действительно волновали.

– Тебе пока не надо знать. Сможешь или нет? Из интернет-кафе. Под чужим паролем. А лучше вообще без пароля, «взломать» защиту.

– Ты думаешь, это так важно? – спросила она.

– Важнее не бывает.

– Завтра план будет у тебя. Следов не останется. Мы с Левой подумаем, как это сделать.

Ефим сразу успокоился насчет безопасности доступа. Ее Лева числился в суперхакерах еще тогда, когда компьютер был большей экзотикой, чем сегодня турпоездка в космос.

– О’кей! – сказал он. – Звони мне на мобилу. – Он продиктовал номер очередного мобильника, купленного по его просьбе тем же Тригубовым. Старый, после того как побывал в руках прохоровских специалистов, уже не казался Береславскому надежным.

Было еще и четвертое дело. Если бы Ефиму неделю назад сказали, что он станет заниматься такими глупостями, он бы долго смеялся. Теперь же было не до смеха.

Уходя со встречи в Кусковском парке, Велегуров без слов протянул ему бумажку. Там была нарисована схемка… расстановки мусорных урн в вестибюле станции метро «Курская-кольцевая». Одна из них была помечена крестиком. Было на схеме и несколько скамеек. Одна – тоже с крестиком с левой стороны. Свое сообщение, если необходимость в таковом появится, Ефим должен был прилепить в указанных местах: к тыльной части стоявшей у стены урны – уборщицы саму урну не двигали, вынимая лишь ведро-вкладыш с мусором, – или слева под скамейкой.

Ефим написал номер своего нового телефона и оставил записку под скамейкой, приклеив ее на тщательно пожеванную жвачку. Он посидел еще немного и, ощущая себя немножко Штирлицем, направился к выходу.

На сегодня – все. Ефим чертовски устал. Но жалеть себя не было времени. Ему осталось два дня. Третий – сегодняшний – уже практически кончился.

22. Велегуров, Береславский

Москва

Я выбрал неплохое место для встречи.

Круг, которым прерывается 16-я Парковая и на котором заканчивается Сиреневый бульвар, ночью почти безлюден. Изредка проедут одна-две машины, так что следить за движением непроблемно. Меня же вообще не видно: я въехал задом, через низкий бордюр и мелкий кустарник, прямо на заснеженную траву, под дерево. Фары, разумеется, выключил.

Я прибыл за полтора часа до встречи и успел погулять вокруг. Так что теперь доподлинно знаю: редкие прохожие, идущие метрах в пятидесяти от моего бе-зобразно припаркованного автомобиля, не обращают на него никакого внимания. И что важно, его лобовое стекло не отблескивает в отраженном свете проезжающих машин.

Короче, замаскировался.

Место и условия встречи назначил я. Исходя из моего жизненного и профессионального опыта. А вот вызвал меня Ефим – сказал, что произошло что-то очень важное. В моей-то жизни ничего особо важного за последние дни не произошло. После того как Ефим вернул меня в этот мир, сообщив, что Алька жива, боюсь чего-либо еще просить у бога. Он и так дал мне много больше, чем я заслужил.

Занимался своими мелкими делами. Что главное перед битвой? Главное перед битвой – разведка. Вот на нее и потратил все свое свободное время.

Еще – купил этот замечательный автомобиль, который даже сумел самостоятельно переехать задним ходом бордюр. «Жигули»-«копеечка» неизвестного года выпуска, со старыми, еще черными номерами, досталась мне за 220 долларов из ссуженной Ефимом Аркадьичем суммы. Расписку-доверенность незнакомый ранее продавец написал на колене, потому что сейчас – либерализация и еще потому, что редкий милиционер остановит на дороге подобную птицу. Всегда есть шанс, что после остановки она уже не найдет в себе сил тронуться, а это может сильно ранить совесть какого-нибудь особо чувствительного милиционера.

Хотя что это я: мне машина нравится, сегодня – как и предыдущие четверть века – она честно выполняет свое главное предназначение. По сути, она мой боевой конь, а конь в бою не просто одомашненное животное, используемое для перемещения грузов. Так что не будем злословить по поводу боевых друзей.

…Я в очередной раз огляделся. Улица была абсолютно пустынной. Мокрый черный асфальт – снег не смог выдержать две напасти сразу – соль и оттепель – поблескивал в мертвенно-желтом свете мощных ртутных ламп. Интересное дело: никому не придет в голову назвать солнечный свет мертвенным. Веселый, радостный, животворный. А вот этот – увы. Исключительно печальные ассоциации. Хотя, может быть, дело не в колере, а в обстоятельствах, при которых эти самые цветовые гаммы изучаешь.

Дождик со снегом усилился, и я включил «дворники». Они крутанулись по стеклу с таким хлюпом и стуком, что, наблюдай кто-нибудь за улицей – услышал бы за версту. На всякий случай вырубил шумный механизм, но видимость очень скоро ухудшилась. Правда, никто и не появлялся, я имею в виду – способный привлечь мое избирательное внимание.

Время от времени проезжали случайные автомобили, в основном – легковушки. Все порядочные люди сейчас отдыхают, заклеймил я поздних путешественников. Каждый из них заставлял меня напрячься и делал ожидание еще более томительным. «Ауди» Ефима Аркадьича пока что не было.

Итак, что мы имеем сегодня? С помощью личной разведки и дружеских связей удалось установить следующее: врагов у нас с Ефимом Аркадьичем – до хрена. Фактически мы работаем против мощного охранного агентства, в котором половина сотрудников с серьезным оперативным опытом. Я даже нашел в списке личного состава (любезно предоставленном старым другом, курирующим ЧОПы) своего бывшего сослуживца. Впрочем, я бы с ним в разведку не пошел. Ни тогда, ни тем более – теперь. Но все равно было бы крайне неприятно в него стрелять. Да и выучка у нас примерно равная, если он не потерял форму. В поле я вряд ли дал бы ему шанс. А в городе – бабушка надвое сказала.

Потом нашел в списке, точнее, в ксерокопии истинного списка, еще одну знакомую фамилию. «Голиков Антон Петрович, заместитель начальника ЧОП «Кобра». Аккуратненько так вычеркнутую. Одной прямой линией, скорее всего, проведенной по линейке.

Это я его вычеркнул. И самое страшное, с точки зрения М.Л. Ходецкого, что это меня ни в малой степени не тревожит. Алькина судьба – да, моя – тоже, хотя готов к любой степени риска. Еще Ефиму Аркадьичу не хотелось бы неприятностей – он со мной очень хорошо обошелся, а главное – спас Альку. До большинства остальных двуногих мне пока нет дела.

Со стороны Купавинского проезда показался свет фар приближающегося автомобиля. Я на один раз включил «дворник», щетки прошлись по стеклу, и пока снежок не запорошил его вновь, отметил, что на круг въехала сильно побитая жизнью «шестерка». Может быть, даже не моложе моей. Цвет определить сложно, ясно только – что не белый. Впрочем, цвет и неважен: Ефим ездил на старой, но очень ядреной «Ауди».

Я вновь расслабился, и – зря. Случайная «шестерка», похоже, случайной вовсе не была. Она объехала целый круг и тихонько припарковалась прямо на нем, в темном месте, недалеко перед выездом на 16-ю Парковую в сторону Щелковского шоссе. Мне пришлось здорово напрячь зрение, чтобы разглядеть, что в этой абсолютно незнакомой машине сидит именно Ефим Аркадьич: его немалая голова и, главное, характерные очки на мгновение прорисовались, когда он крутнул головой. Если б он был без кепки, наверное, и лысина бы сверкнула.

«Молодец, – подумал я. – И приехал вовремя – всего четыре минуты опоздания, а раньше я ему приезжать запретил, чтобы не отсвечивал, – и все мои инструкции выполняет: сидит в машине, пока я не подойду».

Но перехвалил мужика. И пяти минут не просидел Ефим Аркадьевич, наверное, засвербило в одном месте – ждать он не любит. Вылез из машины – видно было, как благодарная «шестерка» облегченно приподнялась на амортизаторах, – и начал расхаживать вокруг, ожесточенно крутя головой. Примерно так же вторая после майора Жевелко легенда нашей школы – капитан Мажаев – демонстрировал нам жесты и мимику, недопустимые для человека, желающего остаться незамеченным. Я чертыхнулся про себя, хотя, похоже, мы перебдели. Никого вокруг не было. Можно было идти к Ефиму, вновь севшему в «шестерку».

Чисто из уважения к традициям я просидел еще пять контрольных минут.

И – вновь не зря! Еще одна машина – «Фелиция» с тонированными стеклами – проползла мимо меня и остановилась между мной и Ефимом. Меня они наверняка не заметили.

Сначала была «Октавия», теперь – «Фелиция». Не зря они называются «шкодами». Бог шельму метит.

Из «Фелиции» никто не вышел. Но самое страшное – в ней никого и не было! Что за черт?

Я видел, как Ефим завертел головой, пытаясь понять, кто приехал. Если он решит, что это я, то может и навстречу пойти, он сейчас наверняка забыл все мои инструкции. Что же хотят вновь прибывшие? И где они, черт возьми, находятся? Из багажника, что ли, рулят?

Мы простояли так более десяти минут. Вялая надежда на случайность полностью испарилась. Я терялся в догадках. Слава богу, Ефим хоть пока не вылезал. Может, просто струсил. Это был бы лучший вариант. Подъехавший пустой автомобиль тоже не шевелился. Если бы не дымок из выхлопной трубы «Фелиции» и активно вращающаяся голова Ефима Аркадьевича в «шестерке», была бы совсем потусторонняя картина. Как после нейтронного взрыва.

Надо было что-то предпринимать. Я достал «П-38», дослал патрон в патронник и пошел к «Фелиции». И, честное слово, мне было не по себе: я не агент Малдер и не привык воевать с призраками. Поэтому даже обрадовался, когда, подойдя поближе, все-таки разглядел за рулем машины… ребенка! Хотя хрен редьки не слаще. Что же тут за чертовщина такая развелась? Я опустил пистолет, чтобы не испугать пацана, и тихонько постучал по стеклу. Оно опустилось, и на меня глянула такая улыбка, что агентша Скалли, увидев ее, описалась бы, не сходя с места. Это была совершенно взрослая рожа, посаженная на хилое детское тельце.

– Привет, – гнусно ухмыльнулась рожа. Ее обладатель в зеркальце заднего вида видел то, что через секунду перестало быть тайной и для меня. В мои ребра уперся ствол: эти ощущения не спутаешь ни с чем.

– Тихо, – сказал спокойный голос. – Отдай, пожалуйста, оружие.

Я отдал. А что прикажете делать? Можно, конечно, закричать «кия!», начать выполнять любимый прием карате или еще что-нибудь, настолько же бесполезное. Но через одну десятую секунды будешь иметь внутри грудной клетки совершенно посторонний и ужасно смертоносный предмет.

– Спасибо, – сказал гость, свободной рукой переложив «вальтер» наверняка покойного Блондина в дальний от меня карман пальто. – Садитесь в машину, пожалуйста.

Злобный тролль уже вскочил со своего сиденья и открыл заднюю дверцу. Я пролез внутрь салона, даже и не помышляя о сопротивлении: он расстрелял бы меня в упор.

– Герман, садись на свое место, – тихо приказал мой пленитель. И сел рядом со мной, слева, переложив свой пистолет в левую же руку.

Я не видел марки пистолета, я не знал, левша ли он. Но готов был отдать на отсечение свою неосторожную голову, если этот мужчина не высокий профессионал. В лесу или в степи он бы ко мне не подобрался. А в городе оказался на голову выше. Да и стреляет небось из своей пушки не хуже меня. Особенно с расстояния в пятнадцать сантиметров.

И еще мне не понравилось, что он назвал напугавшего меня карлика по имени. Назвал спокойно и без запинки. Скорее всего, лилипута действительно зовут Германом. А если меня не стесняются, то можно предположить уготованную мне судьбу. Что же делать? Просто умереть не входило в мои планы.

– Если можно, без глупостей, – тихо попросил волкодав. Я почему-то был уверен, что, когда он работал на Родину, его специализацией были «чистые» задержания.

– Что вам от меня нужно? – подал я голос.

– Двадцать тысяч баксов, – заржал лилипут на водительском сиденье.

– Герман, помолчите! – с некоторым раздражением приказал волкодав. У меня вдруг промелькнула мысль, что он мне по-своему сочувствует. – Мы доставим вас к руководству. Нам не поручали ликвидацию.

– Живой – в два раза дороже! – не выдержал карлик.

Волкодав сделал молниеносное движение левой рукой, и на повернутой к нам щеке карлика остался темный расползающийся след, видимый даже при скудном освещении. Лилипут охнул и заткнулся.

– Заводите, – приказал старший. Тот, всхлипнув, включил мотор и плавно, без рывка, тронулся.

– Дайте наручники, – обратился волкодав к водителю. – Не пытайтесь исправить ситуацию, – это уже мне. Мог бы и не говорить: я буквально физически ощущал ствол его пистолета. Даже когда он заехал рукояткой карлику, ситуация ни на миг не вышла из-под контроля. Я прекрасно понимал, что надеяться просто не на что: этот парень не устанет, не отвлечется, не задумается и, к сожалению, не продаст даже своих нынешних хозяев. Несмотря на незавидное положение, я вдруг почувствовал к нему что-то вроде симпатии. Было бы обиднее, если бы меня пленил низкорослый ублюдок.

– Если дело в деньгах, – на всякий случай сказал я, – то есть смысл обсудить.

Затылок лилипута напрягся, но он сумел благоразумно промолчать, старательно крутя баранку.

– Дело не в деньгах, – даже с некоторой печалью ответил волкодав. – Вы – наше задание. Мы его выполнили. А дальше – как начальство решит.

– А вам без разницы, что будет со мной? – раздраженно спросил я. – Мы ведь, похоже, из одного гнезда.

– Были, – как-то невесело поправил меня оппонент. – Теперь мы на службе. В конкурирующих фирмах.

– А может, стоит переиграть? – Я, как мог, тянул время. В боковое зеркальце я видел, что «шестерка» прилепилась следом за нами. Честно говоря, не думал, что Береславский рискнет нас преследовать. На сердце потеплело. Все-таки не все в нашей жизни продается.

– Этот придурок едет за нами, – сказал карлик.

– Вижу, – ответил главный. Было ясно, что такой поворот событий он не просчитал. Везти меня на секретный адрес с Ефимом на хвосте они не могли.

– Что делать?

– Покатайтесь пока, – уже раздраженно ответил волкодав.

– Тут ментов полно, – плаксивым голосом ответил лилипут.

– Мы тоже в некотором роде менты, – ухмыльнулся тот. – Если остановят – молчи, понял? – Это опять мне, и уже на «ты». В связи с обострением ситуации.

– Не-а, – задорно ответил я. – Буду орать, мне терять нечего.

Карлик полуобернулся к нам и с опасением заговорил:

– Может, поторгуемся, Александр Дмитриевич?

– Заткнись, ублюдок, – с тихой яростью сказал волкодав.

Я печально вздохнул: похоже, мой конечный адрес один – могила. Впрочем, надежда умирает последней. В данном случае она была прямо связана с моим первым гражданским начальником. Как ни пытался карлик уйти от Береславского, тот не отставал. Более того, демонстрируя правильный стиль езды – чувствовалась ивлиевская школа! – пару раз даже пытался прижать нас к обочине.

– Ты что, не можешь от него оторваться? – на глазах терял спокойствие главный. Автогонки в ночной Москве вполне могли привлечь внимание ДПС.

– Вы же видите, как он водит! – пытался оправдаться водитель. – Хрен оторвешься!

Молодец Ефим! В какой-то момент милиция должна же появиться! Наконец он прижался к нам вплотную – так близко, что старший принял решение.

– Притормози и пугни его, – сказал он карлику, не снимая меня с прицела.

Тот полез правой рукой под куртку, достал большой пистолет. Или он просто таким казался в маленькой ручке. Опустил стекло. Я заволновался за Ефима.

– Наверни глушитель, ублюдок! – не выдержал волкодав, явно не любивший напарника.

– Где я его возьму? – огрызнулся тот. – Вы сказали, все и так будет тихо. – И, соблюдая правила дорожного движения, плавно остановил машину перед зажегшимся красным глазом светофора.

– Заткнись, – не принял критики главный. – Убери оружие.

Осторожный, черт. Рядом с нами остановилась полуночная «Волга» с поющими, точнее, орущими пассажирами – даже через опущенные стекла слышно, – и командир боялся, что они увидят лишнее.

– Проедем перекресток – сверни в переулок и притормози. Возьмешь на мушку Велегурова, а я разберусь с героем. Надо было его еще там пугнуть, – чертыхнулся он.

Карлик спрятал пистолет. Я понял, что надо действовать, и опустил левую руку.

– Назад, – жестко сказал мой страж.

Я повиновался и поднял руку. Он молниеносно перекинул пистолет из левой руки в правую и обхлопал-общупал мою куртку и карманы брюк. Ей-богу, уложился в две секунды. Я бы не смог и приблизиться к такому результату.

Когда мои последние шансы – маленькая финка с восьмисантиметровым лезвием и вольфрамовая дубинка – перекочевали к нему, я заметно приуныл. А он, наоборот, заметно повеселел.

– Хорошо ты экипировался, – одобрил волкодав мои аксессуары. – Трогай, – сказал он карлику, на миг зевнувшему момент, когда светофор щелчком переключился на зеленый.

«Волга» с веселым экипажем пошла прямо, а «Фелиция» завернула направо. Я с тоской понял, что сейчас Ефима в лучшем случае отгонят. А в худшем – если он был нужен только в роли живца – убьют.

– А почесаться мне можно? – со злостью спросил я.

– Сейчас приедем, тебе все почешут, – несмотря на сложную ситуацию, продемонстрировал чувство юмора карлик. Волкодав, уже перехвативший пистолет в левую – рабочую – руку, с сомнением посмотрел на меня.

– Так можно? – переспросил я. И, изображая начинающуюся истерику, раздраженно добавил: – Да насрать мне на вас на всех! У меня чешется правая нога! Понял? Чешется правая нога! – стукнул я себя по правой голени. – Вот эта!

– Успокойся, – тихо сказал волкодав. Конечно, ему рассказали про мои нелады с психикой. Наверняка это было в ориентировке. И к тому же они еще не разобрались с Ефимом.

– Мне нельзя почесаться? – уже откровенно орал я. – Почеши мне сам! Чеши сам, сука!

– Пусть чешется! – озабоченно посоветовал карлик. Мой крик сбивал его с панталыку.

– Только без глупостей, – раздраженно сказал главный.

– Можно почесаться? – Я почти визжал. – Можно, командир? Спасибо, родной! А не застрелишь?

– Успокойся ты! – теряя терпение, впервые повысил голос главный. – Чеши себе что хочешь!

– Я хочу чесать правую ногу! – уже спокойнее провозгласил я. – Смотри, гад! Вот моя правая нога! Я буду ее чесать!

– Он спятил! – вздохнул-всхлипнул карлик. Ему определенно разонравилась ситуация: на хвосте – Ефим, а в салоне – сумасшедший. К тому же за психа могут не заплатить как за живого.

Я, уже не обращая ни на кого внимания, начал ожесточенно, чуть не со скрипом чесать свою голень. Волкодав был начеку, но скоро заметно расслабился.

А зря. Потому что я уже дошел до лодыжки. И, чтобы выстрелить из прикрепленного широкой резинкой к щиколотке «ПСМ», мне даже не пришлось поднимать руку.

Я себя недооценил. В тесном салоне, скрюченный, под прицелом профессионала хай-класса, я из малознакомого оружия попал в цель с первого же выстрела. Маленький и абсолютно плоский (даже без выступающих «щечек» рукоятки) «ПСМ», несмотря на высокую начальную скорость пули, типичная гене-ральская «пукалка». Из нее можно убить неверную жену или застрелиться. Но очень сложно остановить смелого и решительного человека. Может, он потом и помрет от внутренних повреждений. Однако даже с целой обоймой в животе будет еще вполне в состоянии маленько побегать и уж тем более – пострелять. Если перейти к терминам – у этого оружия слишком слабое останавливающее действие.

Поэтому первым выстрелом я выбил у него из руки пистолет. И если честно, на его руку с пистолетом я истратил целых три пули. Маслом кашу не испортишь. А уже четвертую и пятую засадил ему в живот. Потому что даже с напрочь испорченной одной рукой этот мужчина оставался для нас с Ефимом чертовски опасным.

– Тормози, придурок, – сказал я карлику. Тот послушно притормозил. – Теперь оружие сюда, – приказал я. – Осторожно-осторожно! Мне ведь не жалко твоих мозгов! – А чтобы вышло убедительнее, больно ткнул стволом в висок.

Карлик, не дыша и осторожно держа пистолет за ствол, передал его мне. Обычный «ижак». Точно такой же, какой был у покойного Антона Петровича Голикова. Я убрал свою «пукалку» в карман, оставив в руке трофей: «ижак» в ближнем бою гораздо сподручнее – останавливающее действие девятимиллиметровой пули всегда впечатляет.

Волкодав даже попыток не предпринял изменить ситуацию. Он уже понял, с кем имеет дело, и счел за лучшее отдаться судьбе. Тем более что с одной рукой и простреленным животом с ней особо-то и не поспоришь.

– Давай скорей, – тихо сказал он. – Или так, или так.

Логично. Если смерть – то без мук. Если жизнь – то с ранением в живот все решает скорость медицинского вмешательства.

К «Фелиции», запыхавшись, подбежал Ефим. Вот ведь рыцарь сидячего образа! Пробежал десять метров, а дышит, как марафонец.

– У тебя все в порядке? – спросил он, открывая дверцу.

Волкодав начал сползать на улицу.

– Придержите его, пожалуйста, – попросил я, выскочил из своей дверцы и, обежав машину, открыл дверцу водителя.

– Здорово, м…к! – обрадовался Береславский, увидев карлика.

– Здравствуйте, – без энтузиазма прошептал водитель.

– Ты меня здорово напугал тогда!

– Я человек маленький! – заныл лилипут. – Мне сказали – я делаю.

Я торопливо обыскал волкодава, забрал у него документы и все мои приспособы, включая «П-38». Раненому уже было откровенно плохо.

– Давай скорей, – прошептал он.

– Пристрелить его? – спросил я у Ефима.

Береславский замялся: такими категориями он пока мыслить не привык.

– Вы ж на войну собрались, – ухмыльнулся я.

– Пошел в жопу, – конструктивно отреагировал мой начальник.

– Не тяни, – взмолился волкодав.

– Живи, мужик, – принял я решение. – Только смени команду. Чтобы потом перед детьми не стесняться.

Я был не только гуманен, но и логичен: этот парень все равно уже неопасен. До того, как он поправится, умру либо я, либо Жаба. К тому же он разрешил мне почесаться.

Волкодав благодарно посмотрел на меня и закрыл глаза.

– А с этим что делать? – спросил я.

– Где Ивлиев? – поинтересовался у карлика Береславский.

– Не знаю такого, – заныл лилипут.

– Я сейчас тебе в морду дам, – неубедительно сказал мой начальник.

– А я вдобавок пристрелю, – гораздо более убедительно дополнил я.

– Действительно не знаю! – заверещал урод.

Ефим размахнулся и сильно, как ему, наверное, показалось, дал допрашиваемому в морду. Голова малого бойца слегка качнулась, но он держался, как Мальчиш-Кибальчиш. Даже когда подошел я.

– Не знаю, – уже хрипло рыдал он. – Мы только привезли. Где он – не знаю.

– Его надо взять в заложники, – сказал Береславский. – И пытать, чтобы все сказал. Война так война.

– Позволю с вами не согласиться, – сказал я.

– Почему?

– А где вы его будете держать?

Ефим, задумавшись, промолчал.

– И как будете пытать?

Молчание стало еще глубже.

– Надо сваливать отсюда, – принял решение я. – На «Фелиции».

– Почему не на «шестерке»? – спросил шеф. – Она менее заметна.

– Особенно когда без радиомаяка, – ухмыльнулся я. Судя по тому, как его уверенно вели, это не было очень сложной задачей.

Я забрал документы на «Фелицию», закрыл в салоне «шестерки» раненого волкодава. Пистолет его сунул под капот. А Береславский, движимый одному ему понятными чувствами, почему-то запер карлика в багажнике. Я не стал возражать, потому что и у меня этот человек не вызывал никаких теплых чувств.

Искушать судьбу мы не стали, проехали на бандитской машине совсем недолго. По дороге Ефим позвонил в «03» и вызвал «Скорую» волкодаву. Остановились мы в полукилометре от моей припрятанной «копейки».

– Где такой антик приобрел? – поинтересовался Ефим, неравнодушный к машинам.

– В Южном порту, за двести двадцать баксов, – похвастался я. – А ваша «шестерка» с какой свалки?

– В Митине на автостоянке купил, – сказал Ефим. – Утром, за пятьсот семьдесят уе.

– Так она на вас записана? – забеспокоился я. Придется придумывать версию с угоном. Бандиты вряд ли в чем сознаются, но припутывать в это дело Ефима все равно нехорошо.

– Нет, конечно, – с улыбкой, как маленького, просветил меня шеф. – По доверенности езжу. Рукописной. Свои данные сам потом вписывал. Так что не моя это машина. До стоянки ехал на попутке и на метро. И покупал ее без очков, в контактных линзах. И в Наташкином парике, – гордо выговорил он, сам, похоже, потрясенной собственной подготовленностью к криминальной жизни.

Я же – благо на улице темно – улыбнулся, представив себе Ефима в парике жены. Думаю, продавец просто обалдел от такого зрелища и навсегда запомнил ненормального покупателя. Правда, вряд ли сумеет его толково описать: слишком ярким выдался образ.

Уже в моей «копейке» занялись тем, ради чего, собственно, и планировали встречу. Ефим вкратце рассказал о своем пленении карликом – вот откуда страшная месть с багажником! – и последующем разговоре с Жабой. Хотя я и предполагал, что Прохоров нас не пощадит, новость была скорее печальной. Береславский смешно хорохорился, рассказывая, как крепко он боролся с врагами и смело им отвечал. Его голос дрогнул, лишь когда он дошел до угроз жене и дочери.

– Может, вам меня сдать все-таки? – спросил я.

– Ты что, ох…л? – даже в ночи побелел Ефим. – Ты за кого меня принимаешь?

– Тактическая комбинация, – пришлось оправдываться мне. – Скажете адрес, где я сижу, но за пятнадцать минут до их появления я исчезну. Вы честно старались, но не вышло.

– И что это даст?

– Важно вывести вас из игры. Не под прицелом вы будете более полезны.

Береславский вздохнул:

– Ты думаешь, я не вижу твоих ухмылок?

Я смутился. Честно говоря, так и думал – не видит.

– Я не полный идиот, Сереж, – грустно сказал мой шеф. – И имею кое-какие принципы. Но здесь даже принципы не нужны. Я ведь немножко в людях разбираюсь. – Он замолчал.

– Ну и?… – требовал я продолжения. Он действительно говорил что думал. А думал мой шеф всегда неплохо.

– Из этой игры не выйти, – спокойно сказал Береславский. – Даже если бы захотел. Может, это и к лучшему: нет никакого соблазна стать подлецом.

– Вряд ли бы вы стали подлецом, – без всякой лести сказал я. – Даже если бы имели возможность.

– Но к «Фелиции»-то не пошел, – вдруг вырвалось у него. – Испугался.

– Правильно сделали, что не пошли, – искренне сказал я. – Просто пристрелили бы вас, и все. Или сделали вторым пленником. А так на хвосте нервы им портили. Да если б не это, мне бы не выбраться!

– Спасибо, – сказал Береславский. – Но я все равно струсил. И до этого тоже, в парке.

– Если б вы знали, как я струсил, – утешил я его. – Особенно когда волкодав финку отобрал. В тесноте она сильней пистолета. Махнул по горлу – и привет.

– Ты – струсил? – не поверил Ефим Аркадьич.

– А то нет? – рассмеялся я. – Пока мы живые – мы трусим. Важно только, даже струсив, суметь сделать свое дело. Мы с вами сумели.

– Ну ладно, вернемся к нашим делам печальным, – приободрился он. – Вместе будем воевать. Иначе нас убьют поодиночке.

– Я согласен воевать. Но как?

И рассказал ему о плодах моих изысканий. В Госдуме Жабу не схватить. В дороге – тоже: машина бронированная, перемещается всегда с охраной и на большой скорости. Днем вообще мало ездит, чтобы в пробках мишень из себя не изображать: видимо, врагов у него и без нас достаточно.

Еще есть квартира и коттедж. В квартире Прохоров последний раз был полтора года назад. А в коттедж не пробраться. Все эти данные собрал я и мои небескорыстные помощники, сданные мне напрокат старым приятелем из структуры, курирующей МВД. Приятель помог по дружбе, бесплатно, но его сексоты трудились только материально мотивированно: половина шефовых денег уже ушла.

И, пожалуй, последнее: я нашел дом, в котором Жаба, похоже, проводит свои конспиративные встречи. За четыре дня был там три раза. (Тут Береславский расстроился: оказывается, он тоже нашел этот дом, а шеф терпеть не может делиться с кем-нибудь славой.)

Это было бы единственной возможностью грохнуть Жабу, но там столько охраны, что внутрь не сунешься. И снайперу делать нечего: «Мерс», не останавливаясь, делает поворот и исчезает в заранее открытых воротах гаража-подвала.

– Короче, надо кумекать дальше, – честно сознался я. – Пока у меня соображений нет.

– А у меня – есть, – вдруг сказал шеф. Странно, но ему я поверил сразу. Он многое умеет делать хорошо. Почему бы ему не придумать, как мочкануть Жабу?

– И как мы поступим? – спросил я.

Он ответил вопросом:

– Какова бронепробиваемость винтовки Мосина на расстоянии примерно тридцати пяти – сорока метров?

– Вот это вопрос! – восхитился я. – Профессиональный. Только по движущемуся бронированному «Мерсу» из трехлинейки палить – все равно что в белый свет. Тем более стекла тонированные и пассажира не видно. Может, его там вообще нет. Лучше уж из гранатомета, кумулятивным снарядом. Но говорят, что у него броня с асбестовой прокладкой. А даже если не так – все это из области фантастики.

– А кто сказал, что по «Мерсу»? – задумчиво переспросил Ефим Аркадьич.

– А по чему же? – поразился я. – По даче? Или по Госдуме?

– По дому, который мы с тобой нашли.

– У него ж даже окон нет! – Похоже, Ефим от всех этих передряг слегка спятил.

– Они есть. Просто заложены. В полкирпича. У меня подробные поэтажные планы, – добавил шеф. – Я могу «привязать» его кресло к строительным осям с точностью в двадцать сантиметров.

– А если он кресло передвинет? Поудобнее устроится? Так и будем палить время от времени? – поинтересовался я.

– Мы будем палить один раз, – спокойно сказал Береславский. – Одну-две обоймы. По геометрическому прицелу.

– А корректировщиком кто будет? – не выдержал я. – Секретарша его?

– Я буду корректировщиком, – подвел черту шеф.

– Да он не будет с вами больше разговаривать! Вы же сами сказали!

– Будет, – улыбнулся Ефим. – Я сделаю ему предложение, от которого он не сможет отказаться.

(«Все, – безнадежно подумал я. – Наша армия – непобедима. В ней два человека, и оба – супербойцы: одного комиссовали из-за проблем с головой, а второго готовили по спецпрограмме: зачитывая вслух бестселлеры».)

Обижать мужика не хотелось, и мой ответ был мягким:

– Трехлинейка капитальную стену не пробьет. А там еще перегородки. – Я все-таки, любопытства ради, посмотрел в тут же набросанную Ефимом схему.

– Я же сказал – там не капитальная стена, – упрямился Береславский. – Там в полкирпича. Проемы заложенные.

– Все равно. Стандартная пуля, калибр семь шестьдесят два, стандартный патрон. Даже если пробьет, куда полетит – неизвестно.

– А «СВД»? – спросил Ефим.

– Откуда такие познания? – улыбнулся я.

– Был в библиотеке, лазил в Интернет.

– «СВД» тоже не хватит. Калибр не тот.

– А противотанковое ружье? У него ведь четырнадцать и пять? – не отставал шеф.

– Где мы найдем противотанковое ружье? – Вот ведь упорный!

– Это моя проблема, – сказал Береславский. – Я нашел выход на «черных следопытов».

Я вдруг задумался. То, что он говорит, – это ахинея. Полная. Или почти полная. Но это единственный реальный на сегодня план. Облегченную стену – там, где Ефим тыкал пальцем, – прострелить, конечно, можно. Пробиться к Жабе в кабинет – сложнее. Но я же видел, как этот изнеженный сибарит гонял наперегонки с профессиональными хлопцами. Рискуя в любой момент получить пулю, между прочим.

– Откуда стрелять? – спросил я. – И что такое – тридцать пять метров?

– Это сумма двух расстояний: от кресла Жабы до торцевой стены его дома и ширина проулка за этой стеной. Напротив, через проулок, стоит дом. На втором этаже, тоже в торце, студия звукозаписи. Звукоизоляция абсолютная, стреляй – не хочу.

– Там же окон нет! Глухой торец.

– И хорошо! Значит, нет и наблюдения за окнами.

– И на этом торце тоже висит реклама!

– Отлично! Видно не будет, как мы бьем амбразуру. А реклама на Жабьем доме нам поможет. В этом – пол-идеи. Макет делал я. Схему крепления рекламного щита с геометрической привязкой мы уже получили. Теперь ты целишься в конкретную точку изображения, а за ней – лицо Анатолия Алексеевича. Все еще надо будет проверить, но примерно уже ясно. Помнишь, что там изображено?

– Да. Урод с сотовым телефоном.

– Стрелять будешь в середину дисплея. Траекторию и точку прицеливания уточним с теодолитом.

– Ладно, пусть так. Но все равно не понимаю, почему – через торец, через проулок, а не через улицу, по фасаду? Всего метров на пятнадцать больше, зато, если стрелять с фасада, одной перегородкой меньше! Вот же она, на вашем плане, между кабинетом и секретарской!

– Объясняю, – невозмутимо, как в университетской аудитории, ответил Береславский. – В торце – огромное заложенное окно. И его параметры мы точно знаем. В кабинете же с фасада – тоже заложенное, но узкое и высокое. Жаба может оказаться за капитальной стеной, а не за заложенным проемом. Это – раз. Два – если стрелять через большую улицу, слишком малое расстояние между мной и Прохоровым в момент выстрела. Его кабинет – пенал, понял? Торцом – к большой улице. При стрельбе через проулок, может, смогу отойти на два-три метра влево, а через улицу – некуда. Только на ширину стола.

– А третье? – не выдержал я. Его уверенность начала меня завораживать. Не зря про него трепали, что умеет уговаривать всех: от клиентов до девчонок.

– А в-третьих, в доме напротив фасада расположен местный отдел внутренних дел. Войти можно, а выйти после стрельбы – затруднительно.

– Ну вы даете! – не выдержал я.

Может, и в самом деле получится? Шансы попасть, да еще не зацепить Ефима, если, конечно, он сможет заставить Жабу его принять, откровенно мизерные. Но – больше нуля. У меня бывали случаи, когда все выглядело еще более фантастически. Вот сегодня, например. Какой профессиональный мужчина был! Снял Серегу Велегурова, как девочку на ночь. И ничего, живой Велегуров. Может, и в самом деле что-то выйдет? А главное – все равно нет других вариантов.

– Согласен попробовать? – спросил Береславский. Он больше не казался мне смешным. У меня даже где-то зародилась мыслишка, что не хотел бы я иметь этого неуклюжего лысого мужика в качестве врага.

– Согласен, – сказал я. – В пятницу, в тринадцать тридцать.

– Почему? – удивился мой шеф.

– Потому что бывает он там часто, но каждую пятницу приезжает туда ровно в тринадцать ноль-ноль. И уезжает не раньше, чем через час.

– Что, такой пунктуальный?

– Пунктуальнее не бывает. По крайней мере за последний год графика не нарушал. Кроме месяца в госпитале.

Поскольку Ефим Аркадьевич деликатно не стал интересоваться источником информации, я решил завершить тему:

– И палить будем не из вашей полувековой ржави. Пусть это будет «В-94».

– Калибр двенадцать и семь, утяжеленные пули с металлокерамическим сердечником, прицельная дальность два километра, – спокойно сказал шеф.

Я обалдел. Похоже, в Интернете можно найти все.

– Действительно хорошая штука? – спросил он. Я молча кивнул. Мне не хотелось рассказывать ему о своем опыте работы с этим первым постсоветским стрелковым монстром, предназначенным, как писалось в инструкции, «для уничтожения легкобронированных и защищенных целей на близких и дальних расстояниях».

– Не пойдет, – сказал Береславский.

– Почему? – Меня даже зло взяло: уж что-что, а возможности этого агрегата я все-таки знаю лучше.

– Не смогу достать.

– И не надо, – улыбнулся я. – Сам достану.

23. Береславский, Велегуров

Москва

Береславский никогда не был компьютерным фанатом, но некоторые работы нельзя было поручить никому. Скажем, файлы со всеми семью оригинал-макетами рекламных щитов достал Тригубов. Сеня действовал по просьбе Ефима через свою старую подругу, Люду Зайцеву, ныне главного дизайнера крупной компании «КММ-город», занимающейся широкоформатной печатью и наружной рекламой. Ефим мог бы попросить и сам: под аббревиатурой «КММ» скрывался Коркин Михаил Михайлович, стародавний друг-конкурент, с которым Береславским было немало выпито и проговорено. Потому Ефим и не пошел сам, а попросил Тригубова. Коркин, выигравший полгода назад тендер на печать этих щитов, мог заподозрить что-нибудь неладное. У дизайнеров же свои отношения: Сеня объяснил, что они собираются этого уродца выставить на сочинский фестиваль рекламы.

– Надеетесь что-нибудь получить? – поразилась Зайцева.

– Нет, конечно, – не стал врать Тригубов. – Просто ребята хотят съездить за счет фирмы в Сочи. В мае там уже неплохо.

– Тогда другое дело, – сказала Люда. – А может, тебе превьюшек хватит? Куда вам реальные размеры с разрешением сто точек на дюйм? И зачем все семь? Это ж гигабайты получатся!

– Нет, давай лучше по полной программе, – попросил Тригубов. – Во-первых, выбор будет. А во-вторых, надо всегда все делать хорошо. Плохо – оно само получится. – Это была любимая поговорка шефа, и это было, пожалуй, единственное, в чем Тригубов соглашался с Береславским.

Он передал Зайцевой семь пустых компакт-дисков для записи файлов.

– И не говори никому, ладно? – попросил он. – А то наши боссы тендерились за этот заказ.

– Не проблема, – сказала Люда. – Только одного не возьму в толк. Вы же сами и придумали это убожество. Куда файлы дели?

Сеня выдумал на лету и, как всегда, божественно:

– Людка, в этом все дело. Я отметил непоездку на Каннский фестиваль (Тригубову, единственному из всей группы, по неведомой причине буржуи не открыли шенгенскую визу) и изрядно нажрался.

– Ну и что? – не поняла Зайцева.

– А то, что по пьяни расформатировал винчестер.

– Да, Сенечка. Лучше, чтобы ваш Аркадьич этого не знал, – по-матерински рассудительно сказала добрая Зайцева.

Через один час сорок минут – включая дорогу – Ефим держал в руках искомые файлы, а Сеня, так и не поняв, с какой целью его использовали, слегка обиженный удалился к себе.

Дальше как раз и пошла работа, которую не передоверишь. Даже лучшим друзьям. Ефим тряхнул стариной, и на ноутбуке Rover с инсталлированным заранее фотошопом аккуратно наложил требуемый оригинал-макет рекламного щита на нарисованную в масштабе торцевую стену Жабьего проклятого дома. Все размеры стены были сняты с планов, которые удалось-таки добыть ехидной подруге Зинке и ее мужу Леве. Последний поклялся всеми компьютерными клятвами, что в базе данных на сервере БТИ никто в жизни не узнает о копировании.

«Привязать» макет к стене по строительным осям помогла «живая» фотография рекламного щита, сделанная с натуры Мариной Ивановной. Тоже, конечно, относительно «живая»: снимала-то Марина Ивановна цифровой камерой Береславского Nikon-990.

– Руки и труд человека дивные дива творят, – мурлыкал Ефим себе под нос. Может, он в словах что-то и напутал, но 3,34 мегапикселя, записанные на флеш-карту нелюбимой им «цифры» (Ефиму все время казалось, что из добротных, проработанных изображений в цифровом исполнении уходит нечто неосязаемое, а именно – душа), окончательно «сшили» виртуальный макет и реальную стену.

Далее трудолюбивый Береславский тщательно разметил на макете несколько выбранных им точек: в тех местах, где рекламное изображение накладывалось на проекцию кабинета Жабы. Кстати, при детальном изучении кресло Прохорова оказалось все-таки не за изображением дисплея, а точно под кнопкой перелистывания меню, расположенной строго по вертикальной оси нарисованной мобилы. То есть чуть ниже дисплея.

Впрочем, не исключено, что целиться Велегурову придется малость выше или ниже этой кнопки: когда станет ясно, на какой высоте окажется амбразура в торцевой стене дома напротив.

Ефим вдруг поймал себя на мысли, что спокойно и, он бы даже сказал, буднично занимается не вполне обычным для себя делом: подготовкой заговора с целью убийства видного государственного деятеля. Он даже в затылке почесал, захваченный внезапно открывшейся перспективой. Но потом резонно решил, что лучше иметь проблемы после смерти Жабы, чем не иметь их после собственной безвременной кончины.

Дверь кабинета внезапно открылась, и в нее ворвался разъяренный главный бухгалтер «Беора» Александр Орлов. (Ефим мгновенно захлопнул ноутбук.) За ним показалась смущенная и встревоженная Марина Ивановна, получившая от Ефима абсолютно недвусмысленное указание: «Не пускать никого!»

– Что тут за тайны мадридского двора? – с порога разорался обычно тихий Сашка, заметивший инстинктивное действие Ефима.

– Сядь, успокойся, – поприветствовал друга Береславский.

– Спасибо, я уже сидел, – вспомнил старое главбух. – Какого хрена вы затаились? Одна молчит, другой молчит, Ивлиева чуть не неделю нет. Твои уехали без тебя. Что происходит? Ты на войну, что ли, собрался?

Береславский вдруг понял, что в данной ситуации лучше не врать. А поскольку рассказать всю правду не представлялось возможным, ответил кратко:

– Скорее – да.

– С кем? – перебил Орлов.

– Сашка, хочешь – обижайся, хочешь – нет, это не твое дело.

– Как это – не мое? – аж зашелся от обиды Александр Иванович. Даже лысина покраснела.

– Так. Не твое. Помочь ты не сможешь. Помешать запросто. Ты свое отвоевал в прошлый раз. Сейчас моя очередь.

За четверть века знакомства Орлов научился разбирать самые тонкие нюансы Ефимова настроения. Здесь было очевидно: ловить нечего. Остается либо смертельно обидеться, либо предложить любую посильную помощь.

С остальными представителями Орлов выбрал бы первое. С Ефимом – пошел на второе.

– Может, ваше высочество мне что-нибудь все-таки доверит? – язвительно поинтересовался он.

– Мне нужны деньги, – сказал Ефим.

– Сколько?

– Сколько есть. И еще пару чистых мобил.

– Это все? – спросил Орлов. Он, конечно же, обиделся.

– Все. Да! – вдруг крикнул он в спину другу, вспомнив кое-что важное.

– Что еще? – обернулся Александр Иванович.

– Если до послезавтра ситуация не рассосется – уезжай с женой и детьми.

– Куда? – спросил Орлов.

– Куда глаза глядят. Учти – за тобой могут следить.

– Это так серьезно? – поразился главбух.

– Более чем, – грустно сказал Береславский. – Надеюсь, за два дня рассосется. Но ты помни. И денег на бега отложи. Гулять придется не меньше месяца.

– Хоть бы объяснили, черти! – в сердцах сказал Александр Иванович.

– Пока нельзя, – с досадой ответил Ефим. – Не обижайся, ладно?

– Ладно, – сгорбившись, ответил Орлов, повернулся и вышел.

А Ефим вернулся к компьютеру. Еще через полчаса файл был в полном ажуре. Пригодилось и высокое первоначальное разрешение. Теперь нужно будет дождаться обеденного перерыва и без свидетелей вывести чертежик на Xerox DC-12.

Велегуров

Я долго обдумывал мысль, пришедшую мне в голову во время беседы с Ефимом. Чтобы пуля пробила стену и не потеряла направления, старая ржавь действительно не годилась. И единственное, что могло подойти, – это пресловутый снайперский комплекс «В-94». Я – один из первых строевиков, которым попался этот агрегат. До нас его испытывали только на тульском полигоне.

«В-94» являлся ужасным по смертоносным возможностям ответом на появившиеся западные ружья пятидесятого калибра, например американский Barret M82-A1 Light Fifty. Этот убойный калибр хорошо известен по знаменитому американскому пулемету «М2» и советскому «ДШК». Последний полвека сбивал всех подряд: от американцев в Корее и Вьетнаме до наших в Афгане. Только для советского пулемета патрон был чуть длиннее.

Здесь же конструкторская мысль пошла еще дальше: опять-таки «от» и «до». От оптического прицела в 13 крат, с возможностью ночной стрельбы, до специальных патронов калибра 12.7х108 миллиметров. Его пуля с тяжелым сердечником из металлокерамики могла нанести тяжелые повреждения даже бронированным целям. Такая кусачая тварь действительно пробивала лобовую броню бронетранспортеров, насквозь прошивала вертолеты и даже танкам при точном попадании могла причинить серьезный ущерб. Тем более что точность и огромная эффективная дальность стрельбы была их главным коньком: рассеивание на дальности в сотню метров не превышало пяти сантиметров! То есть можно уложить всю обойму в спичечный коробок. Короче, ученые и конструкторы не зря ели свой хлеб.

Я хорошо помню, как в одной из командировок Вовчик с дистанции более полутора километров – это было недалеко от селения Цой-Ведено – убрал с крыши полуразрушенного дома минометного корректировщика. Минометов у «чехов» тогда было много, и они нам житья не давали. После Вовкиного выстрела нас довольно долго не беспокоили.

И тут начинается область неприятных воспоминаний. В Чечне начался и там же закончился мой единственный «военно-полевой роман». С Ингой мы познакомились в поезде. Обычном, гражданском. Мы с Вовчиком как раз ехали испытывать этот чертов агрегат, даже без военной формы. А Инга направлялась к младшему брату в Грозный. Брат страдал какой-то редкой болезнью, был практически инвалидом и не мог выехать сам. Она за него очень боялась. Мы с Вовчиком прониклись, предложили помощь. Инга с радостью согласилась.

Неожиданно наше путешествие затянулось: именно в это время железнодорожное сообщение прервалось. Состав остановился недалеко от административной границы Чечни, чуть ли не в степи, на каком-то полустанке. Не сказать, чтобы мы были сильно расстроены: только придурки, ни разу не побывавшие на войне, на нее сильно рвутся. А мы с Вовчиком побывали. И соответственно, не сильно рвались.

Наш серо-зеленый, а проще – грязный, поезд стоял уже почти двое суток, и все это время я провел с Ингой. Не увлечься ею было сложно: высокая, с длинными белыми волосами, не знавшими искусственного окрашивания. Не суперкрасивая, но удивительно пластичная и обаятельная. Кроме того, что она могла легко влиться в ряды фотомоделей, Инга была умной и веселой девчонкой. И очень наблюдательной. Уже на второй день она раскусила, что мы военные. Хотя ни стрижками характерными, ни сленгом, ни пресловутой выправкой мы с Вовчиком не отличались.

Мы активно гусарили перед девчонкой, заранее договорившись, что, когда у кого-то шансы возрастут, второй отходит, чтобы вместе не прозевать момент.

В какой-то миг счастливчиком оказался я. Мне безумно хотелось, чтобы Инга осталась со мной. И к середине второго дня в голову начали закрадываться бредовые идеи о переходе «транспортного» романа в обычный. Может, просто обстоятельства так сложились: жена недавно ушла, поняв, что ее не устраивают ни мой ратный труд, ни материальная оценка Родиной этого самого ратного труда. И хотя последние два года все к тому шло, ее уход поразил меня прямо в сердце. Я так устроен, что мне нужна только одна женщина. Я бы прожил с ней всю жизнь. Но – не сложилось.

Вот на эту сердечную пустоту и наложилась веселая и умная Инга. Большая часть пассажиров нашего несчастного поезда уже покинула свои купе, выбрав иной вид транспорта. Мы тоже могли уехать, благо до ближайшей комендатуры было двадцать километров. Но я предпочел остаться до особых распоряжений, впервые изобразив из себя безынициативного полудурка.

Короче, в середине второго дня нашей вынужденной стоянки я почувствовал однажды изведанные симптомы: при взгляде на Ингу у меня теплело в груди, глаза туманились, и хотелось сделать для нее что-то необыкновенно хорошее. И конечно, многого другого хотелось: мужчина я, слава богу, вполне здоровый. «Любовная истерия» – как, презрительно морщась, называл подобные состояния упомянутый выше майор Жевелко, – усиливалась тем, что, похоже, и Инге я нравился. И похоже, нравился больше, чем просто крепко сложенный попутчик двадцати девяти лет.

Все решилось само собой, вечером. Выбывший с дистанции Вовчик пожелал мне удачи и остался в купе, стеречь вещи. А мы с Ингой двинулись в сторону безымянной речушки, на которую втроем уже ходили днем. Ее некрутые склоны были покрыты густой невыкошенной и успевшей выгореть под южным солнцем травой. Мне чертовски хотелось на этой траве посидеть или полежать. Даже если Инга не позволит ничего более, вечер все равно обещал быть приятным.

– Ты поаккуратней, – сказал мне Вовчик. – До «чехов» – полсотни километров.

– Ерунда, – отмахнулся я. – Глаза и уши есть.

На что Вовчик молча протянул мне еще одну штуку, которую мы должны были попользовать в мятежной республике: бесшумную малышку «ПСС». Обычно, когда говорят про бесшумное оружие, имеют в виду наворачиваемые на ствол глушители, в которых пороховые газы бродят до тех пор, пока не потеряют свою энергию.

Конечно, эти устройства ослабляют звук выстрела. Но отнюдь не делают его бесшумным: все равно пороховые газы должны уйти в атмосферу, а это и есть основная причина акустического эффекта. «ПСС» устроен совсем иначе: он действительно бесшумен. В этом пистолете калибра 7.62 миллиметра используются специальные патроны, условно разделенные на три части. Первая – стандартная: порох и капсюль. Третья – тоже обычная: пуля, зажатая краями гильзы. А в середине – оригинальное, хитрое устройство. Порох, взрываясь в таком патроне, давит образовавшимися газами не на дно пули, а на дно промежуточного поршня. Поршень под этим воздействием двигается аналогично поршню автомобильного двигателя. Ход его также ограничен, ведь его задача не вылететь из ствола, а только вышибить пулю, придав ей достаточно высокую начальную скорость – до двухсот метров в секунду. В конце хода поршень просто заклинивается, пороховые газы при этом остаются внутри патрона. А значит, и звука выстрела не будет.

Вот такое сокровище и передал мне Вовчик. Я оценил: он отвечает за «ПСС» и отдает его мне, идущему, прямо скажем, на… Нет, я-то знаю, что я, может быть, жениться иду. Но жест Вовчика, безусловно, благороден.

– Спасибо, – сказал я, привычно прилаживая «ПСС» к щиколотке. Очень удобно, только приходится носить широкие штаны.

Мы ушли с Ингой в абсолютно черную ночь и бродили до тех пор, пока ноги не устали. Я абсолютно ничего не боялся: ни «чехов», ни будущего. Даже образ моей бывшей жены слегка расплылся и при воспоминании о ней сердце не отзывалось болью. Я был опьянен идущей рядом со мной женщиной. Тем более что образ – это нечто отдаленное, даже немного мистическое. А Инга – вот она, легко ступает рядом, я дышу с ней одним воздухом и, слегка наклонившись в ее сторону, улавливаю запах ее прекрасных духов. А может, она сама так пахнет. От природы. Я уже и этому не удивлюсь.

– Смешной ты, – гладит она меня по коротко стриженному затылку. Наша парикмахерша говорит, что сейчас так модно. Нас ведь стригут не как солдат, а как модно.

– Почему? – спрашиваю я. Мы уже полулежим на той самой теплой траве, о которой я мечтал весь вечер. Рядом слегка шумит невидимая в темноте речка.

– Романтичный, – говорит она. – При твоей-то профессии.

– При какой профессии? – вяло настораживаюсь я. Мне совсем не хочется настораживаться.

– Сам знаешь, – говорит она и ложится на спину, откинув назад роскошные волосы.

Я, не веря своему счастью, начинаю раздевать Ингу. Она не сопротивляется, даже сама помогает. Ночь такая черная, что видны только ее глаза, возвращающие скупой блеск звезд. Луна еще молодая и света не дает вовсе.

Впрочем, зачем нам с Ингой свет? Когда она остается совсем без одежды, я различаю не только глаза: кожа у нее белая-белая. И очень нежная.

Потом она помогает раздеться мне, только брюки снимаю сам, чтобы девушка не испугалась, соприкоснувшись с металлом «ПСС».

Я обнимаю ее, прижимаюсь губами к губам. Она такая ласковая и нежная, что мне хочется плакать. Я всегда мечтал о женщине, которая будет мне без остатка отдаваться, а я буду жить только для нее.

– Оставайся всегда моей? – спрашиваю-прошу я.

– Нет, – спокойно отвечает моя неожиданная любовь. Это так внезапно, что я на миг выхожу из своего транса. Но – только на миг. Потому что она ласково мне помогает, и через несколько секунд нам становится не до размышлений. Ведь мы с Ингой – очень даже живые.

Когда я прихожу в себя, она уже наполовину одета. Прилегла мне под бочок и снова ласково гладит по голове.

– Почему – нет? – вдруг вспоминаю я.

– Мы с тобой даже не из одной страны, – говорит она.

– Подумаешь – заграница, – улыбаюсь я. Инга живет в небольшом поселке под Ригой. – У тебя, кстати, гражданство какое?

– Российское, – улыбается она. Мне не видно, но я точно знаю, что улыбается.

– Тогда вообще нет проблем, – говорю я.

– Есть проблемы, – мягко не соглашается Инга. – У нас совсем разная жизнь.

Но мне уже снова не хочется спорить. Я мягко переворачиваю Ингу на спину, она удивляется, но подчиняется моему натиску с удовольствием. Снова обнимаю ее, ласкаю нежную кожу плеч и… замираю, пораженный. На правом плече – мягком, округлом, с почти детской бархатистой кожей – совершенно характерная огрубелость. Это – как мозоль. У меня – такая же. И у Вовчика тоже. Только слева, потому что он – левша.

Мир проваливается, и я вместе с ним. На землю меня возвращает успокаивающий Ингин голос:

– Сообразил, да? И уже напридумывал себе? Я ведь вас с Вовчиком сразу раскусила. Ты так характерно глаз щурил, когда в «орлянку» играли. (Мы действительно коротали время, вспомнив детскую забаву: надо было точно попасть камнем-битой по стопке монет.)

– Ты снайпер? – непонятно на что надеясь, спросил я.

– Нет, конечно, – легко рассмеялась Инга. – Это ты снайпер. А я призер первенства республики по стендовой стрельбе.

– Зачем тебе это надо? – ошарашенно спросил я. Легенды про «белые колготки» ходят по блокпостам еще со времен Афгана.

– Мне хорошо платят: в среднем пятьсот долларов в месяц, – сказала она. – За победы – отдельно. А у меня мама на пенсии и брат-инвалид. И гражданство латвийское никак не получим. А потом – чем этот спорт хуже бокса? Я же по тарелочкам стреляю… – Она не договорила фразу, но я понял недосказанный конец: «…не то что ты».

У меня отлегло от сердца. Не то чтобы она доказала свою непричастность к бандформированиям – все равно не проверишь. Но с другой стороны, если бы Инга хотела скрыть свои навыки, ей достаточно было не раздеваться передо мной. Значит, не боится. Значит, нечего скрывать.

И, откровенно говоря, если бы она хотела меня замочить, десять минут назад это было легче легкого. Вон моя финочка, лежит на рубашке, прямо под ее правой рукой. Такая востроглазая не могла не заметить отсвета лезвия.

Я отбросил свои профессиональные сомнения, и мы с Ингой окончательно потеряли счет времени. В промежутках тихо и нежно разговаривали. Она поддерживала разговор на любую тему, кроме углубления взаимоотношений. Я начал ее понимать, и хоть стало немного обидно, но простил. Жена тоже меня сначала любила. Однако любить солдата всегда нелегко, особенно – в России, которая не очень-то жалует своих верных ратников.

Вернулись мы к поезду уже после рассвета.

Вовчик обиженно дулся; конечно, он переживал за меня: час-другой – это еще понятно, но всю ночь напролет? Потом, разумеется, простил.

Мы привели себя в порядок. Инга, свежая и еще более прекрасная, будто и не было бессонной ночи, пришла к нам на завтрак. Ловко и изящно нарезала моей острейшей финкой овощи и бутерброды. Голодные как черти, мы с ней смели все съестное. Вовчик понимающе улыбался, но нам было все равно. Он – свой, пусть улыбается.

А потом по вагону прошел проводник и предупредил, что состав через сорок минут тронется: какие-то договоренности с военными достигнуты. Как ни странно, он не обманул, и менее чем через сутки, хоть и с многочисленными остановками, мы уже были в Чечне. До Грозного, правда, не доехали, но оставшийся путь был недолгим.

На вокзале попрощались с Ингой. Она, правда, без особого желания, дала свой рижский адрес и телефон.

– Сейчас там мама, – сказала она. – Через месяц-полтора, как продадим дом брата и оформим бумаги, будем жить втроем.

– А ему разрешат? – спросил я. Латвийские власти не слишком жаловали россиян.

– Это большая проблема, – сказала она. – Попробуем.

– Если здесь будут трудности, найди меня, – попросил я, передавая ей все свои координаты.

– Спасибо тебе, милый, – сказала Инга. Потом она поцеловала меня, махнула рукой Вовчику и, исключив прощальные нежности, легкой походкой ушла, ни разу не обернувшись.

– Се ля ви, – сказал философски подкованный Вовчик.

Та командировка получилась неприятной. Впрочем, как и все предыдущие. Масса идиотизма на всех уровнях – это в лучшем случае. Никакого взаимодействия военных и милиции. Взяточничество и шкурничество. Мы знали об этом и раньше, но пока не поваришься – стараешься не грузить голову.

Конечно, были и нормальные служаки типа нас с Вовчиком. Я, кстати, наблюдая всякие армейские пакости, никогда не впадаю в полное отчаяние. Потому что прекрасно понимаю: несмотря ни на что, Россия непобедима. В ней всегда найдется миллион-другой парней, готовых положить жизнь ради неких материально неуловимых понятий. Не в нынешнем, полублатном смысле этого слова, а в первичном, исконном.

Нас, как и раньше, вызывали туда, где особо бе-зобразничали их снайперы. Но если прежде мы были с двумя «СВД», то теперь за нами возили «В-94». Снайперская винтовка Драгунова тоже хорошая вещь: простое и надежное фронтовое оружие, с упрощенной автоматикой «калаша» и способное поражать незащищенные цели на дистанции до 800 метров. Вообще широко распространен миф о чудо-оружии. На самом деле результат на 80 процентов зависит от человека, а не от железяки. Просто новое железо дает новые возможности, которые либо будут раскрыты, либо нет. Нас с Вовчиком и послали сюда, чтобы искать новые возможности.

И мы их искали. Например, описанный выше съем корректировщика огня с полутора километров. «СВД» такого бы не позволила.

Разработали мы с ним и еще один хитрый прием, пригодный только с новой пушкой. Действовали втроем: мы с Вовчиком и один правильный парень из ВДВ. Две «эсвэдэшки» и одна «В-94». В зоне активности чеченских снайперов двое трудились, паля по вспышкам, а третий, с «В-94», терпеливо ждал. Когда вражеский снайпер, корректировщик или пулеметчик, загнанный «драгуновками», вынужден был прятаться в укрытие, вступал наш агрегат. Дело в том, что если дистанция была менее километра – а так чаще всего и бывает, – то укрытие, казавшееся противнику надежным, для «В-94» таковым вовсе не являлось.

На моих глазах Вовчик насквозь прошиб толстенную сосну, за которой перезаряжался «чех». Его потом привезли на броне десантники: уже мертвого, с полным животом щепок.

А на мою долю выпал тяжелый случай в самом Грозном. Нас регулярно обстреливали из одной и той же разрушенной девятиэтажки. По подземным ходам чечены и арабы – и те и те, как правило, имели отличную стрелковую подготовку – проникали ночью в здание и по заранее пристрелянным ориентирам давали несколько очередей. Потом уходили, оставив за собой пяток мин или гранат-растяжек. Урон нашим наносился небольшой, чаще солдатики подрывались на растяжках, чем страдали от обстрелов. Однако стрельба в центре города была событием уже не только военным, но и политическим.

Нас попросил помочь лично комендант Грозного. Мужик он был авторитетный, и мы с Вовчиком не отказались. Немного покумекали с ним и нашим третьим – вэдэвэшным летехой. В итоге образовался план, подозрительно похожий на тот, что предложил позавчера Ефим.

Мы пронумеровали все панели чертовой девятиэтажки: «1–1» – самая левая на первом этаже, «2–7» – седьмая слева на втором и так далее. Летеха пошел дальше и добавил в код третью цифру, от единицы до четверки, обозначавшую конкретную четверть конкретной панели.

Затем установили «В-94» на станок и тщательно замаскировали агрегат. Под прикрытием танковых выстрелов – попросили побабахать – пристреляли ружье. Вооружившись мощными биноклями и приборами ночного видения, сели ждать гостей.

Первую ночь дежурил Вовчик, но, к его разочарованию, она прошла без стрельбы. Мы отоспались днем, и во вторую ночь ребята сели за наблюдение, а я – к прицелу.

«Чехи» пришли под утро, открыв огонь сразу из трех окон. Парни мигом откинули мне вводные, и я стал методично, как гвозди, засаживать тяжеленные пули в бетонные стены панельки. «Эсвэдэшка» была бы здесь бесполезна, но «В-94» протыкала их, как сапожник шилом протыкает кожу. Я израсходовал на указанные квадраты сорок патронов. И еще столько же – на возможные пути отхода бандитов.

Огня в эту ночь они больше не открывали.

Утром поисковая группа пошла к дому. Мотострелки блокировали район, саперы осмотрели подходы, но привычных растяжек не нашли. Мы вошли внутрь и обнаружили то, на что даже не рассчитывали. Скорее всего, группа состояла из трех – пяти человек. В комнатах, из которых велась стрельба, все было забрызгано кровью, хотя ни одного тела мы не нашли. Это было обычной картиной: «чехи», как правило, трупы своих не бросали, выносили теми же подземными ходами.

Мы пошли вниз. Кровь была и на лестницах. Иногда капли превращались в сплошные полосы – тело (или тела) тащили волоком. Уже у самого лаза нашли единственную растяжку, тут же обезвреженную саперами. И два трупа.

Один оказался арабом, чья бородатая рожа уже не раз мелькала по телику: вокруг него судорожно засуетились особисты. Рядом с ним лежал старый «АК-47». Бандиты ценят его больше, чем новые, калибра 5.45 миллиметра. Да и наши, те, кто часто работает в «зеленке», стараются вернуться к старому «калашу». Дело в том, что маленькие, облегченные и неустойчивые пули «АКС», весьма эффективные в городском бою, почти бесполезны в лесу. Они меняют направление полета при малейшем столкновении. Это обеспечивает тяжелые ранения, когда такая пуля попадает в человека: входит в руку, а выходит, скажем, в бедре. Но в лесу, где, как известно, много веток, такие пули летают куда им хочется. В отличие от старого «калаша» калибра 7.62: его пуля летит по прямой, пока не потеряет своей энергии.

Я еще раз оглядел поле боя. Два трупа, несколько раненых. Это чистая – и нечастая! – победа. Завтра в «Вестях» скажут: «В результате спецоперации…» А что, собственно, я иронизирую: это и была хорошо подготовленная и технически обеспеченная спецоперация. Вид убитого меня никак не тронул: араба мне не было жалко. Оставался бы в своей Иордании или Аравии, и ничего бы ему не было.

Второй был совсем молодой пацан, лет восемнадцати, чеченец. Глядя на него, такого юного, поморщился. Но что тут можно поделать: ведь меня бы он шлепнул, как взрослый, попадись я ему в прицел. Кстати, рядом с убитым пацаном лежал симоновский карабин «СКС» с оптическим прицелом. Так что – коллега.

Все ясно, подранили мы почти всех, раз они даже товарищей бросили. И оружие.

А саперы уже полезли с фонариками в лаз, куда вели следы крови.

– Тут еще один! – закричал сержант-разведчик. Это был уже серьезный успех, достойный попадания в большие сводки. Наверное, и награды будут.

Парни еще минуты две поковырялись в темноте, после чего в проеме появился крупный зад сапера. Он с натугой тащил за ноги труп.

Армейские ботинки, брюки хаки в маскировочных пятнах. Кого еще угостила свинцом, точнее, металлокерамикой моя «В-94»?

Лучше бы я ушел раньше. Потому что, когда третьего «чеха» втащили в коридор, я узнал Ингу. Не по лицу: лица у нее не было. Фактически она была обезглавлена, остались только части черепной оболочки. Зато роскошные волосы – пусть спутанные и окровавленные – сохранились хорошо.

Я перестал дышать. Вот это ставшее кровавым месивом лицо совсем недавно притягивало меня более всего на свете. Я закрыл глаза.

– Вы что, узнали ее? – спросил приветливый особист.

– В первый раз видим, – истово, как на духу, ответил подскочивший Вовчик.

– Точно не встречались? – недоверчиво переспросил майор. – Мы получали информацию о новых бабах-снайперах.

– Не встречались, – выдохнул я. Я действительно не встречался с женщиной-снайпером, работавшей на чеченцев. Я встречался с Ингой, которая могла стать моей любимой женщиной, а про нее меня никто не спрашивал.

Вечером Вовчик упоил меня в дупель. Перед глазами плавали Инга, мальчишка-чеченец и почему-то – ласковый особист. Я не осуждал Ингу. Ей надо было спасать брата, он мог быть и заложником. Я не знаю, скольких наших она убила. Может быть – ни одного. По крайней мере хочу на это надеяться.

Вовка положил свою могучую длань мне на загривок:

– Расслабься, брат. Это война.

Я заплакал. Он молчал.

По приезде из той командировки я впервые подошел к Марку Лазаревичу Ходецкому и попросил со мной поработать. Вот и вся история, которую невольно напомнил мне Ефим Аркадьич. Своей безумной идеей, которая сегодня – наш единственный шанс. Я слишком многих терял и собирался за Алю воевать насмерть.

Береславский

Теперь Береславскому предстояло позаботиться о том, чтобы Жаба не отказался вторично его принять.

Он еще раз посмотрел на плоды своего труда. Композицию придумал Тригубов, однако Ефим, не желая впутывать своего друга в дурно пахнущую историю, дал ему «слепой» заказ. То есть только имитацию изображений и текстов. Подставлял же фотографии сам, по фор-эскизам, разработанным Сеней.

Фото Прохорова взял из журнала VIP-story. Там было около десяти изображений Жабы, у него брали явно заказное интервью, из них одно точно подходило под творческие замыслы Береславского. Депутат был снят во время своей пламенной речи перед избирателями, в которой он клялся рвать на части криминалитет и коррупционеров. Выражение лица в точности соответствовало произносимому.

Ефим отсканировал страшное лицо, обработал с помощью специальной компьютерной функции полученное изображение. Дело в том, что картинка в журнале была отпечатана традиционным полиграфическим путем, то есть если взглянуть в сильную лупу, вся состояла из множества точечек четырех цветов: красного, желтого, синего и черного. Эти точечки – растр – расположены не в случайном порядке (хотя в последнее время бывает и так: называется – стохастическое растрирование), а распределены по совершенно конкретным законам. Но сканер – тоже система, срисовывающая изображение по точкам. И тоже – не случайно распределенным. Поэтому если не предпринять никаких мер, итоговая картинка может затянуться муаром, полиграфическим дефектом, выползающим при сложении двух организованных точечных структур.

Этого Ефим допустить никак не мог. Грохнуть господина Прохорова из адского ружья – пожалуйста. А вот напечатать его изображение с браком – непорядок. Работа была недолгой, но требовала аккуратности. Закончив, Ефим полюбовался на результат. Единственно, что слегка свербило: Береславский, постоянно боровшийся за соблюдение Закона об авторских и смежных правах (даже его фотошоп был куплен совершенно легально, за шестьсот баксов, а не за восемьдесят рублей на «Горбушке»), сейчас нагло воровал иллюстрацию у создавшего ее фотографа. «Ничего, переживет», – наконец выписал он себе индульгенцию.

Листовка получалась очень даже ничего. Впечатляла. «Мощно задвинул, Ефим Аркадьевич», одобрил он.

Действительно, недурно. На одной стороне крупно, во всю страницу – хищное и жестокое лицо Прохорова, перечеркнутое прозрачной, но жирной и багровой, как кровь, надписью «WANTED!». С другой – краткий рассказ о событиях последних дней начиная с «Зеленой змеи». Из фамилий, кроме Жабы, упоминался только сам Береславский, и только в третьем лице.

Официально Ефим к этой бумаге отношения не имел. И собирался сделать все, чтобы ее нельзя было к нему официально припечатать. Короче – типичная анонимка, героиня множества фельетонов эпохи развитого социализма.

Дальнейшие его действия были следующими. Используя личные контакты и наличные доллары, вывел фотоформы в дружественной компании. Цветопробы делать не дал и даже выведенные формы на световом столике проверил самолично. Таким образом, компьютерщики пре-пресс-бюро тоже сработали вслепую.

Затем поехал в чужую типографию и сделал то, что сам же считал максимально зазорным. За наличные деньги подкупил мастера, чтобы ему срочно отогнали «левый» тираж. Причем примерно вдвое дороже, чем официальная цена. Выбор типографии был легко объясним: она через посредников принадлежала все тому же Анатолию Алексеевичу Прохорову. Мастера же Ефим знал со стародавних времен, хотя последние лет пять не поддерживал контактов: не любил его из-за тупости и жадности.

– Почему так много? – усомнился было тот.

«Исправляется, что ли?» – подумал Ефим. Раньше мастер интересовался подобными вопросами, только если сумма казалась низкой.

– За срочность и секретность, – честно объяснил нелегальный заказчик.

Печатники, резчик и монтажистка его не видели, а мастер никому не расскажет: у самого рыльце в пуху. Особо совесть Береславского не мучила: если мастер не полный придурок, то бумагу своей фирме он компенсирует, денег более чем достаточно – более трех тысяч. А если и в самом деле поумнел – вообще одну цену положит в кассу, а уж вторую возьмет себе. В отработку вбросит какой-нибудь нейтральный макет. В любом случае макет именно этой листовки никто не увидит – мастер лично проследит за уничтожением неушедших остатков «левого» тиража: брака, припечатки и тому подобного. Уже к утру вся эта бумажная каша будет сформована макулатурным прессом в тяжелые тюки. На самом деле начальству типографии тоже хорошо: вряд ли ему хотелось бы впутываться в подобную историю. Даже за двойную цену.

– А забирать тираж будете вы? – спросил мастер.

– Нет, – ответил Ефим. – Вам позвонят вот по этому телефону. – И он передал мастеру один из чистых, купленных Орловым по паспорту какого-то бомжа, мобильников. – Привезете тираж, куда скажут.

– А деньги за транспорт?

Все же Ефим не любил особо жадных.

– All included, – сухо сказал он.

– Что? – не понял мастер.

– Все включено, – перевел Береславский и покинул обесчещенную им Жабью типографию.

Далее путь заслуженного рекламиста лежал в дружественный коммерческий еженедельник «Офис руководителя». Этих подставлять не хотелось: почти друзья. Поэтому поехал опять-таки не в редакцию, а в службу доставки. Здесь рекламный журнал паковали, вкладывали в него рекламные же письма и листовки, после чего с самого раннего утра целая армия курьеров разбегалась по огромному городу, чтобы к полудню разнести и развезти ни много ни мало – пятьдесят тысяч экземпляров издания.

В саму службу рассылки Ефим не пошел, подождал в машине. Да и чего бы он там увидел нового? Длинные-предлинные столы в длинных-предлинных комнатах. И много-много женщин, от пятнадцати до восьмидесяти лет. Мужчин почти нет: свихнутся от бесконечной и монотонной работы. И огромные шкафы-ячейки без дверок. Только номера: каждый соответствует личному номеру курьера.

Береславский не собирался светиться в этой фирме. Он дожидался одного из своих бесчисленных знакомцев.

Наконец из «экспедиции» выскочил мужчина средних лет и с ходу запрыгнул в открытую Ефимом дверцу.

– Что за заказ? – спросил он.

– Здравствуйте, Степан Палыч, – поздоровался Ефим.

– Здравствуйте, – смутился тот. – Что будем рассылать?

– Понятия не имею, – глазом не моргнув, соврал Береславский. – Но деньги большие.

– А конкретнее? – «повелся» Степан Палыч.

– Сколько вы берете за отправление?

– А4? Без конверта?

– Предположим.

– Тридцать копеек.

– Один цент, – перевел в устойчивую валюту непатриотичный в данном случае Береславский. – Пятьдесят тысяч – пятьсот долларов. А в конверте?

– Чистом?

– Да. Просто заклеенном, и все.

– Тысячи в две с половиной встанет.

– А как вы смотрите, если я заплачу вам («Бедный Орлов!» – пронеслось в мозгу Ефима) двенадцать с половиной тысяч? Причем – минуя кассу.

– Хорошо смотрю, – недоверчиво заулыбался Степан. – А за что такая щедрость?

– За то, что вы работаете здесь последний день.

– Почему? – Лицо Степана Палыча вытянулось.

– Я не знаю заказчика, – объяснил Ефим («Надо же, вру – как пою, – подумалось ему. – Больше, чем за предыдущую жизнь».). И у него большое желание остаться анонимным. Вам бы тоже лучше его не знать. Листовки получите, позвонив по этому телефону. – Береславский передал слегка обалдевшему Степану бумажку с напечатанным номером. – В листовках – компромат.

– А дальше что?

– Дальше ваши упаковщики запечатают листовки в конверты…

– Какие упаковщики? – чуть не заорал Степан.

– Вы знаете какие.

Информаторы Береславского работали хорошо. Тихий Степан Палыч набрал огромное количество пожилых теток-украинок и, сгрудив их в вонючем подвале, выполнял втихую ту же работу по упаковке, что и его фирма, только – дешевле. Клиентов он воровал у собственного хозяина.

– Что-то вы путаете, – неуверенно сказал он.

– Я ничего не путаю. – Ефим начал терять терпение. – Вы возьмете тираж, ваши бабки запечатают его в конверты, потом подложите эти конверты в вашей фирме – вы ведь старший смены. Их разложат по журналам втемную. Кстати, вот адрес. – Береславский передал Степану Ильичу еще одну бумажку, с координатами Жабьего дома. – Сюда отправьте обязательно. Можно даже два экземпляра.

– Но ведь уже к полудню узнают… – прошептал Степан Палыч.

– Так и так узнают, – безжалостно сказал Береславский. Вора ему было не жалко, а вывести из-под удара непричастное экспедиционное агентство он считал себя обязанным. – Поэтому вы оставите письмо с раскаянием, но без упоминания меня. И уедете на родину месяца на два. За это я вам плачу лишние десять тысяч долларов. Потом можете возвращаться, через два месяца это уже никого не будет волновать.

Степан Палыч молча соображал. После чего улыбнулся: сделка показалась ему неплохой.

– Можете написать, что вас заставили.

– Кто?

– Придумайте сами. Сейчас все валят на чеченцев. Хотите – свалите на эскимосов.

– А про мою… – замялся Степан.

– Подпольную фабрику? – ухмыльнулся Ефим.

– Д-да, – промямлил тот.

– Могила, – пообещал Береславский. – Нигде и никогда. Вернетесь – сможете снова работать.

И заторопился по следующим адресам: в этот день он собирался выполнить то, на что в обычной ситуации ушло бы дня три, а то и больше.

Велегуров

Винтовка «В-94», конечно, могла бы нам помочь. Только где ее взять? Ее преддверие, которое предлагал Береславский, – противотанковое ружье, купленное у «черных следопытов», собиравших и восстанавливавших оружие военных времен, – для нашей цели не годилось.

Выход был один. И я позвонил в фирму, которая специализировалась на финансовом консалтинге. Алексею Анатольевичу Щелчкову, столь неудачно вербовавшему меня в киллеры в начале моей мирной жизни. Меня поразило совпадение имен: Прохоров – Анатолий Алексеевич. А тот, кто должен помочь мне замочить Прохорова, – Алексей Анатольевич. Что-то в этом было…

Щелчков встретил меня не просто радостно, а очень радостно. Он прямо-таки был счастлив. Я бы на его месте тоже прыгал до потолка, заполучив такого ликвидатора.

– Надумал все же? – Он прямо светился.

– Да, – честно ответил я.

– А почему? Деньги понадобились?

– И деньги понадобились. И справедливости не хватает.

– Замечательно, – сказал он и потер от удовольствия ладони. Сто раз читал, что от удовольствия трут ладони, а тут впервые лично увидел.

– Только сразу хотел бы предупредить, – вежливо сказал я.

– Пожалуйста, – вскинулся Щелчков.

– Я не один. Нас маленькая группа. Все – профессионалы.

– Ну и хорошо, – сказал мой работодатель. – Но предел гонорара уже установлен. Выше – сложно. Если только чуть-чуть или за особо трудоемкие поручения, – торопливо добавил он, увидев мою недовольную мину.

– Я не о том, Алексей Анатольевич.

– А о чем же?

– Есть правило уничтожать наиболее серьезных исполнителей, – в лоб объяснил я.

– Это не наше правило, – засуетился Щелчков.

– Это общее правило, – ухмыльнулся я.

– Что вы хотите? – сдался работодатель.

– Чтобы к нам оно не применялось. Вы работаете только со мной. Вы знаете только меня. И отвечаете за меня лично.

– В каком смысле? – насторожился Щелчков.

– В прямом. Головой. – Я кинул ему на стол пачку фотографий. Мне этот момент очень запомнился из рассказа Ефима, и я решил воспользоваться.

На фото был сам Щелчков, его семья, его папа-пенсионер, его дети и даже его старый кот, вылезший на подоконник третьего этажа погреться на солнышке.

Ефим сфотографировал все отлично, и аппарат у него – супер, с двухсот метров снимает как «СВД». Он, правда, насмерть уперся насчет детей. Мол, понимает эффективность, но даже грозить ребенком никогда не станет. Еле уломал мужика, спросив, неужели он верит в то, что я могу выстрелить в ребенка. Береславского это убедило. Если бы он знал мою анкету, наверное, серьезнее бы задумался.

– Это было лишним, – заметно побледнев, сказал Алексей Анатольевич и отодвинул снимки.

– Очень на то надеюсь, – галантно ответил я, не испытывая, впрочем, никакого раскаяния. – Итак, один или двое – в деле. Остальные страхуют от «отдачи» работодателя.

– Думайте как хотите, – уже спокойно сказал он. – Мы будем говорить о деле.

– Непременно, – согласился я и попросил показать товар лицом.

Передо мной легли фото трех немолодых мужчин, двое – как сейчас говорят – кавказской национальности, один наш, славянин.

– Все – подонки, – бесстрастно сказал Щелчков.

– Цена? – поинтересовался я.

– Двое – по пятьдесят, один – семьдесят.

«Как на базаре», – подумал я. А вслух спросил:

– Который самый дорогой?

– Этот, – без раздумья ткнул пальцем Щелчков. – Дато. Четыре покушения. И личное кладбище гектара в два. Творит что хочет. И не подступиться: очень сильные связи. Кого не достанет пулей, свалит прокуратурой или пиаром.

– И страна ничего не может сделать?

– А ты что, с Марса, что ли? – теперь уже ухмыльнулся мой работодатель.

Он подробно рассказал мне о малой части деяний Дато. Меня почему-то зацепила торговля людьми и продажа оружия в Чечню. Мы с Ефимом пару раз ругались на эту тему. Он мне доказывал, что подлость не имеет национальности. Конечно, он прав. Но интересно, смог бы он со своим «пятым пунктом» во время войны дружить с немцами? Даже с хорошими, непричастными к Освенциму и Бабьему Яру? Я – нет.

– Берусь, – сказал я. И осекся: согласно легенде, надо было сказать «беремся». Во множественном числе. – Траффик его изучен?

– Нет у него траффика. На винтовочный выстрел вряд ли подпустит.

– Это уже мои проблемы, – сказал я. – Ваша – выследить.

– Слушай, давай за него возьмемся через месяц.

– Почему? – удивился я.

– У него завтра юбилей. Ночью улетает за границу. Вернется как раз через месяц.

– Где юбилей? – спросил я.

– Забудь, – сказал Щелчков. – Это его ресторан. Все под рентгеном.

– Сколько официантов?

– Н-не знаю, – задумался работодатель. – Но оружие не пронесешь. Металлоискатели и круглосуточная охрана. Сплошь профи. Личный телохранитель – талант от бога.

– Меня тоже не пальцем делали, – огрызнулся я и предъявил ему требования: отловить любого официанта, желательно моей комплекции. Это раз. Найти план-схему помещения, включая кухню. Это два. «Зеленая змея», конечно, – не «Павлиний глаз» (Щелчков объяснил, что так называется место, где будет банкет). Но в первый-то раз у меня получилось. Третье условие – половину денег вперед. Иначе я разорю «Беор» – овес нонче дорог. Было еще много технических требований по подготовке акции, но главное я оставил напоследок. – Мне нужна «В-94», – сказал я. Оказалось, Щелчков не знал, что это такое. Надо же, немолодой рекламист знает, а в недавнем прошлом офицер – нет. Впрочем, им в штабах подобные знания были нужны не часто.

Я объяснил Щелчкову, что такое «В-94». Он задумался. Взял полчаса тайм-аута. Вернувшись, сказал, что это очень сложно. Я еще раз объяснил, что либо работа с «В-94», либо отсутствие работы вовсе.

Он исчез на час с лишним. Я дважды пил кофе и один раз – чай. Секретарши у него нет, все делал сам. Наконец он появился:

– Ваши условия приняты. Из гонорара вычтут семнадцать тысяч.

– Не многовато за ружьишко? – поторговался я. Киллер и должен торговаться. Он же убивает за деньги. Иначе какой он киллер?

– Очень редкое оружие, – оправдался работодатель. Сошлись на пятнадцати из второй половины гонорара.

Через полчаса я получил деньги, два очень достойно выполненных фальшивых паспорта (похоже, эта сволочь была уверена, что я рано или поздно приду!) и адрес в подмосковной Балашихе, по которому завтра к вечеру меня будет ждать разобранная «В-94». Впрочем, не меня, а Ефима. Ему забирать пушку, и я очень волнуюсь, как он с этим справится. Однако, судя по прошлым достижениям, его шансы достаточно высоки. Мне же еще предстояло арендовать по чужому паспорту звукозаписывающую студию. Там их было целых три, на каждом этаже – по одной.

Думаю – тоже справлюсь.

И еще мне предстояло убить юбиляра Дато на его собственном празднике.

Недавно я искренне считал, что демобилизовался…

Береславский

В этом уютном кафе все было не похоже на модные рестораны. Не было ни дебильной позолоты, ни хрустальных солнц, ни расфранченных, как с обложки глянцевого журнала, мажоров. Хотя по серьезным джипам у входа легко можно было предположить, что здесь собирается не только трудовая интеллигенция. Здесь же стоял большой реанимобиль, увешанный красными крестами и поблескивающий фиолетовыми маячками. Хорошо хоть сирену не включил. Ефима почему-то нисколько не насторожило присутствие «Скорой помощи». А даже наоборот – обрадовало.

Он, не раздеваясь, прошел насквозь прокуренный тамбур и направился прямо к небольшому угловому столику, занятому двумя мужиками примерно его возраста. Они-то и были нужны Береславскому.

Один, в очках и с бородкой, был посерьезнее. Второй же, заслышав любимую песню, вскочил со стула и, энергично размахивая руками, принялся во весь голос помогать стоявшему на крошечной сцене певцу:

Есть только миг между прошлым и будущим,

Именно он называется «жизнь»!

Вообще-то предполагалось, что песни в этом кафе будут петь негромкие. А люди собираться – приличные, предыдущие двадцать лет отстаивавшие свою маленькую свободу по кухням и турпоходам, с непременными гитарами у костра и кукишем, направленным в сторону власти, в кармане. Ирония же судьбы заключалась в том, что кое-кто давно сам стал ранее презираемой властью и приехал сюда на служебном джипе. А кое-кто на своем, личном. Были и те, что прибыли на трамвае. К счастью, аура кабака была такова, что пассажиры трамвая чувствовали себя здесь столь же уютно, как и их более коммерчески продвинутые единомышленники.

Призрачно все в этом мире бушующем…

Певец решил повторить первый куплет любимой многими песни. Увидев пересекавшего зал Ефима, он, не прекращая петь, приветливо махнул рукой.

– Здорово, Ефим! – обрадовался и подпевавший товарищ. Второй, с бородкой, тоже улыбнулся.

– Привет, мужики! – Береславский присел за их столик. Подоспевшая официантка тут же поставила еще один столовый прибор.

– Чего будешь? – спросил первый. Он был навеселе, но, конечно, еще не пьян. – Сегодня потрясающая рыба.

Ефим есть не собирался, он недавно перехватил кусок пиццы из уличного ларька. Но содержимое тарелок друзей выглядело так привлекательно и пахло так вкусно, что Береславский тоже решил подкрепиться. Сделав заказ и отдышавшись, он приступил к деловой части визита. Впрочем, ребята облегчили ему задачу: как оказалось, один смотрел эфир, в котором Ефим клеймил неведомого врага.

– Я сразу тебе начал звонить, а ты исчез! Мобильник отключен! Разорился, что ли? – атаковал шумный.

– У меня теперь другой номер. – Ефим написал на салфетке секретный мобильный. Этим гражданам он верил как себе.

– Так что стряслось? – спокойно спросил похожий на доктора второй. Он, собственно, и был доктором. Правда, еще и хозяином личной клиники. И спросил точно так же, как до этого тысячи раз спрашивал своих пациентов. Смешно, но Ефиму стало спокойнее.

– Есть проблемы, – сказал Береславский. Он не собирался втягивать друзей слишком глубоко, но одна их услуга была ему просто необходима. – Мне надо скататься в Балашиху и вернуться в Москву.

– И что тебе мешает? – радостно улыбнулся первый.

– Нужно исключить осмотр на посту ГАИ, – взял быка за рога Береславский.

Друзья посерьезнели, но по-разному.

– Полтонны героина или труп, – усмехнулся спокойный.

– Значит, во что-то влип – и молчишь? – укорил первый. – А мы уже не друзья?

– Друзья, друзья, – успокоил его Береславский. – Куда ж я без вас? Видите – приехал! Короче, мне на пару часов нужен реанимобиль. Если, не дай бог, засыплюсь, скажу, что угнал.

– Спасешь нас, значит? – ухмыльнулся шумный. – Выведешь из-под удара? А то мы такие боязливые.

– Бросьте, мужики, – отбивался Ефим. – Просто я уверен, что справлюсь сам.

– Колись, говнюк, – вдруг совершенно не по-врачебному предложил доктор.

И Береславский внезапно раскололся. А расколовшись, вдруг почувствовал колоссальное облегчение, только теперь осознав придавившую его ношу.

– Да-а, – сказал разом посуровевший весельчак. – Ты, старик, дал. А других выходов нет? Может, тебя в психушку на месяцок, а? Девчонок классных привлечем, за месяц отдохнешь и похудеешь. А этот твой урод забудет.

– На самом деле это вариант, – сказал доктор. – Я его вчера по телику видел, он долго не протянет. Нужно просто переждать.

– Сколько ждать? – спросил Ефим. – Месяц? Год?

– Точно сказать трудно, – честно ответил врач. – Но по его виду и дыханию я бы ему больше шести месяцев не дал.

– А у меня осталось два дня, – тихо сказал Береславский.

– Неужели он на это пойдет? – усомнился первый. – Фантастика какая-то!

– Пойдет, – сказал Ефим. – Я в таких вещах не ошибаюсь.

Спрашивавший кивнул: мнению Береславского в этой компании доверяли.

– Значит, будем считать фактом, – снова успокоился доктор. Он был человеком рассудительным и на вид даже слегка флегматичным: чего дергаться, если все ясно? Впрочем, Ефим знал, что, когда понадобится действовать, на доктора можно положиться так же, как и на его энергичного компаньона. Возможность проверить предоставлялась не раз.

– Ты уверен, что твой план оптимален? – спросил первый.

– У меня просто нет другого, – честно ответил Береславский. – Если не выйдет, вечером улечу в Барселону: рейс есть, виза стоит. Билеты сейчас не проблема.

– И там будешь сражаться врукопашную?

– А что делать? Но это если не выйдет.

– Кошмар! – воскликнул темпераментный. – Надо что-то придумать!

– Ладно, – спокойно перебил его доктор. – Давай обсудим детали.

К столику подошел певец. Невысокий, с сильным, необычно окрашенным голосом, он не был сверхпопулярен как исполнитель. А его замечательные композиции исполняли другие, более раскрученные музыканты. Но Ефим любил песни этого человека не за их раскрученность, а за красивые мелодии и добрые слова. И еще за что-то неуловимое, что, собственно, и отличает любимые песни от просто песен.

– Что такие испуганные? – поинтересовался певец. – Как пионеры в публичном доме.

– Да тут такое дело, – сказал доктор. – Ефим на войну собрался.

– Это серьезно, – хохотнул тот. Но, увидев собранные лица друзей, предложил в ополчение и себя.

– Отказать, – сказал Ефим. – Мне нужно только одно: втащить ее в студию.

– Кого? – не понял музыкант.

– Винтовку. Она весит двенадцать кило и, главное, длинная, сволочь. Хоть и пополам складывается. Плюс патроны.

– Какую студию? – профессионально встрепенулся тот.

Ефим назвал адрес. Певец аж подпрыгнул:

– Я тоже там пишусь!

При более подробном выяснении оказалось, что его студия располагалась этажом выше, но в том же подъезде. В этом не было ничего удивительного: рыбак рыбака видит издалека. В корпусе, где трудился «Беор», кроме него было еще два рекламных агентства.

– Короче, – сказал музыкант. – В твою студию волыну занесу я. В чехле от контрабаса.

– А ты играешь и на контрабасе? – изумленно спросил Береславский.

– Я играю на всем, – хохотнул тот и лихо отбарабанил пальцами чечетку по столу. – Все, договорились.

Он снова двинулся к сцене, когда его перехватила бледная, интеллигентного вида фанатка, терпеливо ожидавшая кумира поодаль.

– Ваши творческие планы? – пролепетала она заранее заученную фразу.

– Перевод «Хава Нагиле» на арабский язык! – важно заметил музыкант и через минуту уже заполнил зал новой песней.

Велегуров

Я не видел, как «Скорая», пробивая сиреной дорогу в пробках, мчалась в Балашиху. Мне об этом уже позже рассказал Ефим. Втолкнув винтовку в столицу, он перегрузил «В-94» в свой очередной шарабан – раздолбанный «Иж»-«каблук».

Я, когда увидел его аппарат, чуть не всплакнул от жалости: это после «Ауди»-то! И предложил Ефиму Аркадьичу денег: ясно же, что «Беор» нашу войсковую операцию не потянет. Береславский отказался, даже не спросив меня про их источник. Неужто догадался?

Но более всего меня поразил парень, притащивший мою винтовку в студию. Я несколько раз видел его веселую физиономию в телевизоре, и, кроме того, половина Чечни распевала его солдатские песни. Конечно, та половина, которая была в форме Российской армии.

Дверь я открыл лишь потому, что был предупрежден Береславским. Парень снял с плеча громадный чехол с контрабасом, но в нем лежал вовсе не главный инструмент джаз-банды, а моя долгожданная «В-94». Только теперь я вдруг понял, что из безумной затеи Ефима Аркадьича что-то, может, и получится. И еще одна мысль заполнила мой многострадальный мозг: «Теперь держись, Жаба!»

– Больше ничего не изволите? – спросил меня музыкант.

– Спасибо, – ответил я. Обстановка не располагала к разговорам. И еще я очень не хотел, чтобы нас с ним засекли вместе.

– Счастливой охоты, – хохотнул тот и, выглянув сначала в глазок – не поднимается ли кто по лестнице? – вышел из комнаты.

Меня вдруг поразила легкость, с которой нам помогали. Да, друзья. Да, свои в доску. Но видно, что-то не так в нашем королевстве, если бандиты, пришедшие к власти, дожимают нас до состояния, когда штатские берутся за оружие.

Мы с Ефимом и по этому поводу много спорим. Он считает, что прогресс неотвратим, как старческая импотенция. По этому поводу он постоянно находит все новые и новые положительные признаки. Я имею в виду прогресса, а не импотенции. И уверяет меня, что все у нас будет хорошо.

Марина Ивановна говорит, что он всегда был, как она выразилась, «романтическим полудурком».

Я же утратил романтику навеки. Если не считать вчерашнего часового катания вокруг дома Прицкера. Страшно вдруг захотелось, чтобы в окошко выглянула моя Аля. И сам же себя обругал: если увижу я, значит, могут увидеть и другие. Развернулся и уехал.

Короче, что-то не верится в перемены к лучшему. Хотя с «В-94» мое мироощущение стало куда как лучше.

Студию я арендовал на три дня, с оплатой вперед. Даже паспорта не потребовали. Несколько бумажек с ликом американского президента заменили удостоверение личности. Я добавил еще три, и парень, который должен был помогать и присматривать за дорогой аппаратурой, исчез на три дня. Бумажка за день.

Теперь руки развязаны. Здесь, в этой студии, мне выпало исполнить свою лебединую снайперскую песню. Лишь бы Ефиму удалось добиться аудиенции у Прохорова. Но теперь я почему-то гораздо больше верю в него.

Я, кстати, тоже вошел сюда с чехлом от музыкального инструмента. Только лежала в нем мощная дрель с перфоратором: амбразуры для стрельбы в планировке студии звукозаписи предусмотрено не было.

Изучив внутреннее помещение, выбрал точку и приступил к бурению. Шум и вибрации не вызвали беспокойства музыкальных соседей: выручило устройство студии. Все было отделано звукопоглощающими материалами. Снизу – специальный ковер. Стены и пол, из опять же специальных звукопоглощающих – в мелких дырочках – плит, были фальшивыми: от настоящих их отделяли полости, заполненные минеральной ватой.

Все это пробурилось молниеносно. А кирпич «сталинского» дома крошился так легко, что амбразура была готова уже через час работы. После чего настала очередь теодолита: надо было очень точно «привязаться» к ориентирам.

Закончив, прибрался и соорудил самодельный станок для винтовки. Получилось довольно удобно. Расчетная точка прицеливания оказалась чуть ниже горизонтали ствола, траектория шла сверху вниз под малым углом наклона. Хорошо, что под малым: пуля будет преодолевать стены по короткому пути. И хорошо, что сверху вниз: ей не помешает дубовый стол в кабинете господина Прохорова.

Я лег спать в хорошем настроении. Ждать осталось недолго. Неужели у нас получится?

24. Москва, ресторан «Павлиний глаз»

Гости начали съезжаться задолго до назначенного времени: никто не хотел выглядеть неуважительным по отношению к виновнику торжества. Они выходили из задних дверей больших, преимущественно черных, автомобилей, которые отгонялись водителями на специальную стоянку. Водителей тоже ждал ужин – никто из имеющих отношение к данному мероприятию не должен был чувствовать себя обделенным.

Сам же юбиляр даже слегка запоздал. Как всегда веселый, он быстро прошел сквозь строй не самых значимых приглашенных, желающих перемолвиться с ним хоть парой слов и вручить ему свой подарок.

Самые значимые так не торопились: будучи, как и сам Дато Ходжаевич (именуемый также Шераном), на вершине криминальной власти, они получат возможность засвидетельствовать свое почтение непосредственно в зале ресторана.

Среди приехавших было немало представителей и обычного мира: крупные хозяйственники, артисты, журналисты, общественные деятели. Кстати, совершенно неправильно было бы думать, что все эти люди, никогда не топтавшие зону, находятся на иждивении Дато Ходжаевича и обслуживают его интересы. В некоторых случаях, может быть, уместно было говорить об обратном: что Шеран служил интересам этих людей. В целом же все так перемешалось в постсоветской России, что вряд ли можно было отыскать крупного бизнесмена без криминального прошлого – в любом понимании криминала: от мокрухи до поразительно удачной приватизации. Равно как и крупного криминального лидера без вполне легальной инфраструктуры. Видимо, этот процесс при смене формаций неизбежен. Недаром же апологеты теорий о всеобщем равенстве утверждали, что в основе каждого крупного состояния лежит преступление.

Войдя в сверкающий зал – к торжеству специально прикупили огромные хрустальные люстры, – Шеран прежде всего поприветствовал представителей деловой прессы: их приглашение было вовсе не взяткой, а соблюдением делового протокола. Хочешь, чтобы тебя незадорого пиарили, дружи со средствами массовой информации. И Дато дружил. Не только из нужды, но и из удовольствия: человек он был общительный, разговорчивый. Да и девчонки в славных рядах бизнес-райтеров тоже попадались забавные, а к слабому полу, несмотря на юбилей, Шеран всегда был неравнодушен.

Он галантно поцеловал ручку высокой девице в облегающем малиновом платье (она намеренно подчеркнула свой рост огромными шпильками), перебросившись с ней парой фраз и при этом привычно-одобрительно заглянув в ее умопомрачительное декольте. Дато вечно поражало несоответствие: безукоризненные ножки, попка и прочие столь же совершенные анатомические детали дамы прекрасно уживались с холодным и расчетливым умом. Шеран дважды заказывал ей аналитические обзоры по конъюнктуре мирового рынка благородных металлов – одного из главных направлений его разветвленного бизнеса, – и она справлялась лучше целых научных институтов. Впрочем, в прежней жизни она и работала в одном из таких НИИ. Теперь же ее аналитический дар, подогреваемый хорошим гонораром (за последний труд – десять тонн зелени) и нелимитированными возможностями Дато по сбору информа-ции, использовался на все сто. Жаль, результаты ее трудов нельзя было публиковать, а то бы вмиг стала доктором каких-нибудь наук.

Дато с удовольствием вспомнил, как он избавился от фьючерсов на палладий еще за полгода до начала их стремительного обесценивания. Продал на самом пике! Это стоило на несколько порядков больше потраченной десятки. Не говоря уж об удовольствии личного общения с девушкой. Шеран, правда, со смущением почувствовал некоторую непривычность ситуации – обычно он завоевывал женщину и обладал ею. А здесь его не покидало ощущение, что эта талантливая хищница активно использует его самого.

«Надо будет попристальней посмотреть ее связи», – подумал предусмотрительный Дато. Смелость – ничто без осторожности и предусмотрительности. Многие только смелые уже давно сгнили в земле. И нет большой разницы, в какой – промороженной колымской, под столбиком с казенной биркой, или ухоженной московской, под мраморным памятником, выполненным лучшими скульпторами и архитекторами.

Не-ет, Дато очень любит жизнь и хочет отметить еще не один свой юбилей. Вот почему он не подошел к старому корешу, с которым давным-давно ходил во вторую свою ходку по смешному, с нынешних позиций, делу: об ограблении сельпо в деревне Мордовке. Лишь улыбнулся издали, помахал рукой и направился к столу – якобы все заждались. Напрягать его заранее не стоит, но нужные указания уже отданы: гость вкусно поест, сладко поспит, получит все удовольствия, которые только можно получить за деньги Шерана. И, довольный, уедет на роскошном джипе в свою Башкирию.

Но не доедет. Как и два его телохранителя, вместе со своими многочисленными коллегами уже вкушающие яства в соседнем зале. Приговоренный сам выбрал себе смерть: если бы он так панически не боялся самолетов, то пришлось бы придумывать иной вариант.

Дато вдруг задумался: злой умысел в действиях послезавтрашнего трупа доказан не был. Но действия-то были! И если он виновен только на 70 процентов, то уже достоин смерти.

А даже если на двадцать… В деле управления сильными личностями всегда есть смысл немножечко перебдеть. И тогда будет шанс умереть в собственной постели. Кадровая политика лидера ВКП(б) – вождя и учителя, обыгравшего свой народ всухую, – подтверждала абсолютную правоту подобных подходов.

«Да бог с ним», – отмел от себя улыбчивый Дато ненужные мысли и занял свое место за столом. За спинкой его кресла встал Виталий, единственный в этом зале телохранитель. Остальные ужинали в соседнем помещении.

Дато встал и поднял бокал. Наступила абсолютная тишина.

Возникшая вдруг тишина насторожила молодого усатого официанта, ловко несшего на вытянутой руке поднос, на котором стояло серебряное ведро со льдом и бутылкой шампанского. То стоял гомон, образуемый множеством разом, пусть и негромко, говорящих людей. Сколько было человек в зале – никто не считал. Но только столовых приборов было заказано более двухсот пятидесяти.

Официант обернулся по сторонам и, не заметив ничего необычного, прошел в зал. Там передал поднос старому заслуженному специалисту – даже в открывании шампанского можно добиться невиданных высот! – и вернулся на кухню. По дороге заскочил в стерильный служебный туалет, ополоснул руки, постоял минутку, опершись на идеально уложенную серым кафелем стену. Казалось, он к чему-то прислушивается. Но все было абсолютно тихо.

Потом резко вышел из туалетной комнаты.

На кухне ему дали еще задание, потом – еще. Он почти не стоял. Но как новенький и пока в работе не испытанный – тем более в такой день – к особо ответственным операциям допущен не был.

А в зале разворачивался праздник. Конкурирующие за право сказать приятное юбиляру гости вставали один за другим и произносили тосты, один искреннее другого. Все они были за что-либо благодарны Дато, и это было правдой. Даже просто не иметь Шерана во врагах – уже было достойно самой искренней благодарности.

Виновник торжества внимательно слушал каждый тост и нередко отзывался на него теплыми словами. Если хочешь управлять такими людьми, все-таки мало их время от времени убивать. Желательно, чтобы тебя уважали и твоя ласка казалась людям высшим счастьем.

На втором часу праздника гости начали танцевать, а с Дато случился маленький казус: перевернул соусницу с кетчупом. По дорогой льняной, золотом расшитой скатерти расплылось яркое кроваво-красное пятно.

– Сейчас сменят, – сказал из-за плеча Виталий. Этот проворный и везде успевающий парень был не только в высшей степени профессионален, но и буквально угадывал желания босса. Недаром получал зарплату, немногим меньшую, чем директора иных крупных его заводов. А что – пуля, извлеченная три года назад из Виталия, того стоит. Ведь летела-то она в Шерана! Не каждый, даже самый профессиональный, телохранитель преодолеет инстинкт и встанет на ее пути.

– Не надо менять, – упростил задачу Дато, не желавший привлекать общего внимания к своей мелкой оплошности. – Пусть дадут две-три салфетки, сверху положим, и все.

Подлетевший официант мигом выполнил просьбу, после чего удалился. Виталий проводил его внимательным взглядом.

– Извините, Дато Ходжаевич!

– Да, Виталик? – повернув голову, ласково откликнулся юбиляр.

– Вы не знаете этого парня?

– Какого?

– Который принес салфетки.

– Ты смеешься? – улыбнулся Шеран. – Да их тут с полсотни бегает.

– Я просматриваю все фото принятых на работу. Этого не помню, – озабоченно сказал телохранитель.

– Ты уже дуешь на воду, – мягко сказал Дато.

– Да, конечно, – неохотно согласился Виталий.

Дато вновь повернулся к нему:

– Если в чем-то сомневаешься, пойди и проверь. – Сам Шеран не сомневался: это его собственный ресторан, его собственный район и, может быть, в каком-то смысле его собственный город. Про страну пока рано, но кто знает…

– А кого здесь оставить?

– Виталик, это уже лишнее, – посерьезнел Дато. – Ты посмотри на людей. И кроме твоего, в зале нет ни одного ствола.

– Вы правы, – с прежней неохотой произнес телохранитель. Все гости были предупреждены о сдаче оружия, и их пушки хранились в железном шкафу оружейки – ресторан был оборудован по полной программе. А чтобы рассчитывать не только на сознательность и послушание, гости с шутками и прибаутками прошли через рамки металлоискателей, стационарно установленные на входе. Стояли они здесь всегда и, конечно, не для столь уважаемых гостей, а для обычных каждодневных посетителей. Просто их забыли выключить. Ну и что? Так даже веселее: вряд ли кто-то из гостей представлял себе того, кто рискнет заказать Шерана. В свое время, правда, Дато Ходжаевич пережил аж целых четыре покушения. Но где сейчас те покушавшиеся? Иных уж нет. И остальные тоже неблизко. Последние два года Шеран так подрос, что, пожалуй, и заказчика-то на него не сыщешь. С исполнителями проще: отмороженных на всю голову хватает. А вот глупые заказчики в массе своей за первое бизнес-десятилетие уже повымерли. Остались – умные, которые понимают, что Шеран им не по зубам. Слишком накладно, во-первых, и смертельно опасно – во-вторых.

– Я пойду? – еще раз спросил Виталик.

– Иди, – уже суше ответил Дато. Страхи должны быть рациональны, и осторожность не должна переходить в манию преследования.

Виталий поискал глазами метрдотеля и, не обнаружив его, стремительной походкой направился к кухне. Там старого метра тоже не оказалось. Все это телохранителю начинало сильно не нравиться. Он развернулся и почти бегом понесся обратно в зал. Но не добежал: дверь туалетной комнаты внезапно раскрылась, и возникший на пороге усатый официант тремя пальцами легко ударил бегущего Виталия в кадык. Подхватывая тело, по бессильно-яростному взгляду телохранителя официант понял, что разоблачен. Но теперь это уже не имело никакого значения.

Он положил теряющего сознание Виталия на тело абсолютно здорового, но связанного и с залепленным ртом метрдотеля. Старик испуганно смотрел снизу покрасневшими от страха и неудобной позы глазами. Два тела заняли почти полкабинки. Официант изнутри закрыл ее и перемахнул через стенку. Зачем менять методы, доказавшие свою эффективность?

Все было абсолютно тихо.

Праздник тем временем продолжался. Дато, чуть подумав после ухода Виталия, все же вызвал к себе одного из ближнего круга, и уже через полторы минуты за спиной стоял вооруженный человек. Может, Виталий и прав. Береженого бог бережет.

А через пять или, может быть, семь минут за спиной Шерана возник тот самый официант. Дато даже вздрогнул от неожиданности. Однако тут же одернул себя: у официанта, кроме тарелки с горячим супом, в руках не было ничего. А их униформа, состоявшая из черных, в обтяжку, брюк и белой батистовой рубахи, не позволяла спрятать не то что пушку, но даже перочинный нож.

Кстати, ножей не было и на столе юбиляра. Конечно, не из соображений безопасности, а по самой простой причине – Шеран не умел есть вилкой и ножом. В пройденных им университетах этому искусству не обучали. Сейчас, став великим, он не считал себя обязанным следовать не им выдуманным правилам.

«Виталий меня заразил, – подумал Шеран. – Надо уметь расслабляться». Уставших телохранителей, сколь бы профессиональными они ни были, надо менять. Будет всего бояться – пропустит настоящую угрозу.

– Позвольте, – мягко сказал официант, заходя слева от Шерана. Телохранитель чуть отступил. Юбиляр, уже ощущая вкус любимой с детства огненной шурпы, и в самом деле расслабился. Когда-то шурпой его кормила мама. «Ешь шурпу, сынок, – говорила она. – Станешь сильным».

«Мамы нет, – с печалью подумал Шеран. И, уже с гордостью: – Зато ее сын еще долго будет сильным».

Вот здесь Дато Ходжаевич очень ошибся. Не будет преувеличением сказать – смертельно ошибся. Потому что официант, как сжатая пружина, вдруг распрямился, и лицо «прикомандированного» охранника залила горяченная и сильно перченая шурпа. Тарелка полетела на пол, а в освободившейся левой руке официанта оказалась вилка с деревянной ручкой и тремя небольшими широкими зубцами. Ею юбиляр еще недавно ел семгу.

В детстве про вилку даже загадку загадывали: два удара – восемь дырок. Здесь молниеносных ударов было четыре, а дырок – соответственно двенадцать. Из них семь – в сонной артерии Дато Ходжаевича.

Это те, что снаружи. А те, что пробили артерию изнутри, позже сосчитает патологоанатом.

Только тут, преодолевая шок и перебивая шум праздничной толпы, закричал обожженный охранник. Все посмотрели на главу стола. И увидели склоненного вниз юбиляра, с закатившимися глазами, в белой окровавленной рубахе. Из шеи мощными толчками выбивала кровь.

Пронзительно завизжали женщины. Повскакивали с мест мужчины.

А спина убийцы, обтянутая белым батистом, уже исчезала в коридоре. А может, это уже был другой официант, их и в самом деле в этот вечер работало более двадцати человек.

Официант спокойно изъял спрятанный за урной пистолет Виталия и, уже не скрываясь – весь перед рубашки был залит кровью Дато Ходжаевича, – прошел через кухню к запасному выходу. Работники кухни смотрели на него с ужасом и не сделали ни единой попытки остановить вооруженного убийцу.

На ходу он сорвал с себя рубаху, накинул первый попавшийся на вешалке белый халат, хладнокровно сбросил в темном коридоре наспех обтертый пистолет и выскочил через двойную – с тамбуром – дверь во внутренний двор.

– Куда? – спросил его вяло среагировавший охранник.

– В универсам, за угол! Перца не хватило! – испуганно жестикулируя, заверещал «поварешка». – Ух, что сейчас будет!

– Земля развалится без твоего перца! – развеселился заскучавший на второстепенном посту боец.

Официант побежал к внешнему служебному входу, и три охранника, слышавшие его диалог с их коллегой, открыли стопор «вертушки».

Через минуту Велегуров сидел в своей припаркованной за углом, на стоянке универсама, «копейке». Он завел машину и не торопясь двинулся к центру. Он был уверен, что еще минуты три форы у него есть.

Еще одно невыполнимое дело сделано.

25. Глинский, отец Всеволод, Кузьмин

Урал

Зимние сумерки упали на уральский городок почти мгновенно. Только что еще синели за панорамными окнами ели, освещаемые последними лучами холодного зимнего солнца, и вот уже практически слились с окутавшей мир темнотой.

Глинский откинулся на спинку кресла. Ему здесь спокойнее, гораздо лучше, чем в квартире, где приняла такую мученическую и такую нелепую смерть его жена. И он рад, что Вадька наконец-то полюбил коттедж. Правда, его непутевому сыну из всей семисотметровой «обители» нравится только одно помещение. Да и помещением-то его особо не назовешь: Вадька целые вечера проводит в бассейне. Причем отнюдь не в воде, что было бы понятно. Однако еще ни разу, несмотря на уговоры Глинского и подначки Кузьмина, сынок в этом бассейне не искупался. Сам Николай Мефодьевич каждое утро начинает с омовения, точнее даже – с хорошего заплыва, благо пятнадцатиметровая ванна, облицованная синим импортным кафелем, вполне позволяет по-человечески поплавать.

Вадьку же, как выяснилось, водные процедуры нисколько не интересуют. Его интересует совсем другое: высокие, почти до потолка и практически без рамных решеток, окна, открывающие сказочный вид на поросшие лесом холмы. Быстро смекнув, что здесь глаза радуются постоянно, Вадим обосновал прямо рядом с ванной бассейна, на широком торцевом бортике, крошечную мастерскую: притащил большой мольберт, набор дорогих красок и кистей, купленный ему отцом в последней командировке в Москве. После чего полностью пропал для общества, потому что и утром, и днем, и вечером – для него здесь всегда было прекрасно. Даже ночью, при полной луне, Вадик иногда забегал сюда, захватив с собой найденную им пару месяцев назад у школы дворнягу – он побаивался темноты.

Глинский подумал-подумал и – смирился. Сам велел собрать на бортике из легкомонтируемых панелей подобие комнатушки, где можно поставить стул и пару шкафчиков для хранения художественной амуниции сына. А себе – здесь же, рядышком – установил удобное кресло, в котором так приятно расслабиться после обычного, двенадцатичасового, рабочего дня. Вот и сейчас Глинский отдыхал, откинувшись на спинку, а Вадька, в пяти метрах от него, отделенный лишь полупрозрачной перегородкой, что-то дописывал в своей клетушке, видимо, по ранее сделанным наброскам.

– Пап, подойди, а? – позвал он оттуда. Значит, доделал. На полдороге никогда не показывает, если только не теряет интерес к теме.

– Иду, сынок, – ответил Глинский, с натугой вытаскивая свое отяжелевшее тело из мягкого и удобного кресельного чрева.

К его удивлению, на мольберте был вовсе не закат. И отнюдь не уральские, пологие и лесистые, склоны. С холста на отца смотрело чудище, без точной формы, все в синих и зеленых пятнах. У него не было ярко выраженных зубов, когтей, пасти, жала или еще каких-нибудь столь же функционально очерченных атрибутов. Но то, что изображенное создание было крайне опасным, сомнений не вызывало.

– И как его называют? – переводя все в иронический жанр, усмехнулся отец.

– Н-не знаю, – задумался Вадька.

– Оно тебе нравится? – мягко поинтересовался Глинский-старший.

– Я его боюсь, – ответил мальчишка, и Николай Мефодьевич понял, что тот еле сдерживается, чтобы не расплакаться.

– Сам нарисовал – и сам же боишься? – снова попытался перевести в шутку он.

– Потому и боюсь, – объяснил Вадька. – Если я его нарисовал, значит – он во мне?

«Ну, началось, – теперь уже печально вздохнул отец. – Если пошли такие вопросы, значит, детство на излете».

– В нас с тобой многое чего можно найти, сынок. Но вовсе не обязательно выпускать это наружу. Просто надо уметь свой внутренний мир контролировать.

– В тебе тоже есть чудовища? – волнуясь, спросил Вадька.

– Тоже есть, – неохотно признал Глинский.

– А в дяде Кузьме?

– И в дяде Кузьме, – сухо подтвердил Николай Мефодьевич. Ему все более начинал не нравиться этот разговор.

– И ты их не боишься? – с надеждой спросил Вадька.

– Боюсь… – неожиданно для самого себя ответил отец.

Столь странную беседу прервал звонок сотового. Звонил отец Всеволод, настоятель Мерефы. И просил срочной аудиенции.

– Я в коттедже, – ответил Глинский. – Если нужно, мы сейчас же выезжаем к вам.

– Я уже около ворот, – ответил священник. Это очень удивило Глинского: отец Всеволод ни разу не приезжал к нему домой или на работу. Николай Мефодьевич отдал приказ охране пропустить его «уазик».

Отец Всеволод сидел за рулем сам. Приподняв полы рясы, он вылез из кабины и направился к двери. Глинский быстро пошел к лестнице, встретить уважаемого им гостя.

– Здравствуйте, Николай Мефодьевич! – поздоровался священник.

– Здравствуйте, – немного настороженно ответил Глинский. Что-то смущало его в этом ночном визите. Или не успел еще отойти от тревожащего разговора с Вадькой?

– А где сынок? – поинтересовался отец Всеволод.

– Наверху, в бассейне.

– Плавает? Это полезно, он недостаточно уделяет внимания телу.

– Нет. У него там мастерская маленькая. Пишет что-то. Хотите взглянуть? – внезапно спросил Николай Мефодьевич. Не вредно будет, если умный и деликатный священник поглядит на Вадькину живопись. Не к психотерапевту же обращаться! Причем вдвоем сразу.

– С удовольствием, – ответил тот. Настоятель очень любил маленького Глинского и был рад каждой возможности общения с ним.

Вадька тоже обрадовался, увидев отца Всеволода. Священник, уже проинформированный о сути проблемы, сразу перешел к делу.

– Это – бесы, – спокойно сказал он.

– Бесы… – сразу сник Вадька.

– Ну и чего ты нос повесил? – улыбнулся отец Всеволод. – Конечно, бесы. У них работа такая.

– Какая?

– Соблазнять людей, мешать им выполнять божьи замыслы. Опасаться их надо, конечно. А вот бояться – нет.

– Почему?

– Потому что каждый – хозяин своей судьбы. После бога, конечно. И бесы могут тебя попутать, только если ты сам им это разрешишь.

– Мне не надо было рисовать? – расстроился Вадька.

– Я так не говорил, – мягко поправил его священник. – Религия и мирские законы не должны запрещать свободу творчества. Главное, чтобы это творчество никому не пошло во вред. Ты ведь испугался чудища?

– Испугался, – честно признался Вадька.

– Значит, не надо показывать его тем, кого оно так же может напугать. Правильно?

– Не знаю, – задумался юный художник.

– Если никто не увидит и не испугается, вреда никакого не будет. А ты, нарисовав его, освободился от внутреннего страха. Невидимый враг – страшнее, понимаешь? Знаешь, как в таких случаях говорят специалисты? Ты визуализировал свою тревогу.

– Вы думаете, ребенку это понятно? – спросил Глинский.

– Не сомневаюсь, – неожиданно жестко ответил отец Всеволод. – Дети понимают гораздо больше, чем это кажется взрослым.

Глинский, похоже, готов был согласиться, потому что Вадька после такого психологического ликбеза заметно повеселел.

– А если мне опять станет страшно, его опять надо нарисовать? – спросил он.

– Только если захочется, – серьезно ответил священник. – Тут главное, что он теперь в твоей воле. Теперь ты можешь повернуть его к стене, а то даже закрасить или порвать. Не он контролирует ситуацию, а ты. Понимаешь, малыш?

– Понимаю. – Вадька собрал свои мелкие пожитки и оставил взрослых наедине. Ему пора было готовиться ко сну.

– Может, в каминную спустимся? – предложил радушный хозяин.

– Да лучше здесь, – ответил абсолютно равнодушный к мелким удобствам отец Всеволод. – Разговор у нас будет очень важный, хотя и очень недлинный.

– Что-то случилось? – забеспокоился Глинский.

– Я уезжаю в Москву. На новую должность.

– Когда?

– Сейчас. – Отец Всеволод взглянул на часы. – На беседу у нас с вами осталось четверть часа.

– Как же так? – огорчился Глинский. В принципе он знал о предстоящем отъезде, но ему очень не хотелось терять возможность общения – хоть и нечастого – с этим нетривиальным человеком.

– Примем как данность, – улыбнулся отец Всеволод. – И я не хотел бы сейчас говорить о себе.

– А о чем?

– О ком, – поправил его собеседник. – О вас, Николай Мефодьевич.

Сердце Глинского томительно и сладко заныло. Он знал, о чем пойдет речь. Боялся и ждал этого.

– Я предлагаю вам поставление в священный сан, – очень серьезно сказал гость, обычно не склонный к пафосу.

– Мне… – замялся Глинский. – Как же… Но вы же знаете! – вырвалось у него.

– Знаю, – не выказывая эмоций, сказал священник. – По каноническому праву в этом случае рукоположения действительно быть не может. Но исключения допустимы. Решения о каноническом препятствии принимают епископ и духовник епархии, исповедовавший грешника. Я – ваш духовник. А с завтрашнего дня – епископ. И я уже принял это решение, – спокойно сказал гость. – Теперь дело за вами.

– Вы считаете, после всего случившегося я могу быть священником? – спросил Глинский.

– Вы уже понесли тяжелейшее наказание. Но господь милостив и справедлив. В Библии множество примеров, когда праведниками – и даже святыми – становились люди, начавшие свой жизненный путь неверно. Решайте, дело за вами.

– Как же так, все неожиданно… – смятенно выдохнул Глинский.

– Мы сегодня не успеем поговорить серьезно, – с сожалением сказал отец Всеволод. – Но общее положение дел таково: Мерефа осталась без настоятеля. На сегодня эту службу временно выполняет один из нашей братии, человек очень хороший, но не обладающий и долей ваших способностей. Я предлагаю вам подумать и, если вы духовно дозрели, стать настоятелем Мерефы.

– Монахом? Священником? Дьяконом? – тихо спросил Глинский, с детства знавший все каноны православной церкви.

– Осталось семь минут, и очень хорошо, что вам ничего не надо долго объяснять, – улыбнулся настоятель Мерефы, теперь уже бывший. – В церкви, кроме мирян, есть только три категории лиц. Епископы, священники и дьяконы. Лишь первые из них – вы наверняка это знаете – имеют право не только совершать таинства, но и рукополагать новых священнослужителей. Вторые обладают правом совершения таинств. И наконец, диаконы, не обладая этим правом, выполняют «функции ангела» во время служб.

Для вас, Николай Мефодьевич, я бы оставил миссию священника. И потому, что в этом сане вы принесете больше пользы верующим. И потому, что так вам будет проще взращивать обитель. Ведь церкви служат живые люди, – улыбнулся отец Всеволод. – Так что вопрос карьеры и здесь важен. Хотя для истинно верующего – уже не в светском, несколько меркантильном, понимании. Просто чем выше место истинно верующего в церковной иерархии, тем более он сможет сделать богоугодных дел. Из этих соображений я и в Москву уезжаю.

– А не хочется? – разряжая обстановку, улыбнулся Глинский.

– Ох, как не хочется! – искренне ответил бывший настоятель. – У меня ведь с Мерефой вся жизнь связана. В ней живу – жил, – поправил он себя, – о ней думаю, ее во снах вижу.

– Я должен буду принять постриг? – вернулся к жизненно важному для себя разговору хозяин.

– Совершенно не обязательно, – отверг отец Всеволод. – Здесь не нужна поспешность. Вы можете быть «белым» священником.

– Когда мне надо будет принять решение? – спросил Глинский.

– В течение одного, максимум – двух месяцев, – ответил тот. – Мерефа становится известным местом, и сюда рвутся не только самые праведные. Я же сказал, что церкви служат живые люди. А Мерефа должна остаться истинно святым местом.

– Не знаю, готов ли я, – задумчиво сказал Глинский. – Хотя мне более всего хотелось бы стать монахом. Все три обета никак меня не пугают.

– Милый мой Николай Мефодьевич! – как-то по-особенному задушевно (Глинский даже отца вспомнил, хотя священник был вряд ли старше его самого) произнес гость. – Если б вы только знали, скольким сотням людей, убеждавших меня, что их удел – монашество, я отказал! Это – удел единиц. Вам я бы не отказал. Я уверен, что это – ваш путь. Просто вы, в силу обстоятельств, попали на него не сразу. Но, дорогой мой Николай Мефодьевич! Не торопитесь. Все должно произойти само собой. Естественно. Точно так же, как летают птицы, текут реки, растет ваш сын. Этот процесс контролировать не надо. И сейчас мне кажется для вас самым верным решением – стать «белым» священником и настоятелем Мерефы. А далее – лет этак через пяток – вы сами для себя все решите. Да и Вадимка к тому времени подрастет.

Гость встал, тепло приобнял Глинского и, попрощавшись на первом этаже с Вадькой, направился к «уазику».

– Может, я вас хоть подвезу? – спросил совершенно выбитый из колеи Глинский.

– Спасибо, не нужно. Я оставлю машину на привокзальной площади, и ее отгонят в монастырь. – Отец Всеволод помахал через окошко остающимся и выехал в плавно открывшиеся ворота.

А через полминуты, пропустив выезжающий «УАЗ», во двор вкатил «Лендровер» Кузьмы. Глинскому не хотелось сейчас общаться со старым другом. Он пересилил себя и вышел ему навстречу.

– Привет, Колян! – улыбнулся ему Виктор. Кузьма всегда улыбался, видя Глинского. – Как дела? И чего приезжал поп?

– Священник, – машинально поправил Глинский. – Была у нас с ним беседа. Может быть, последняя. Он сегодня уезжает в Москву.

– Ну и слава богу, – кощунственно заметил Кузьма, облегченно вздохнув. Он не любил настоятеля, неосознанно чувствуя в нем угрозу для своего так удачно сложившегося мира. – Ты не забыл, что мы в конце декабря тоже едем в столицу?

– Не забыл, – вздохнул Глинский. Он никуда не хотел ехать, и даже успешно (и бескровно!) завершившийся захват комбината его не радовал. Но депозитарий, в котором хранятся акции, находился в Москве, и командировка была неизбежна. В принципе справился бы и один Кузьмин с их весьма толковым юристом. Однако Кузьма так рвался развеселить и развлечь в столице своего единственного друга, что Глинскому было просто неудобно отказываться от поездки.

Они прошли в гостиную и выпили чаю: Глинский – один пакетик на двоих с Вадимкой, Кузьма – четыре пакетика на одного. После чего пошли спать.

Николай Мефодьевич перед сном зашел поцеловать сына.

– Сынок, а что, если я стану священником? – вдруг спросил Глинский.

– Как отец Всеволод? – спросил Вадька.

– Да.

– Давай, пап. Тоже будешь всех спасать и успокаивать.

– Думаешь, у меня получится?

– Думаю, да.

– А ты сам не хочешь быть священником?

– Нет, – спокойно ответил Вадька.

– Почему? – поразился отец такому уверенному ответу.

– Я хочу рисовать все, что вижу.

– Даже чудовищ? – усмехнулся Глинский.

– Даже чудовищ, – подтвердил Вадька. – Все, что вижу. И я хочу все это показывать.

– Славы хочешь? – пошутил Николай Мефодьевич.

– Мне обидно, что все это я вижу один, – сказал сын, и Глинский не в первый раз уверовал в правоту отца Всеволода: дети понимают и чувствуют гораздо больше, а нередко и глубже, чем мы, взрослые, можем себе предположить.

– Спокойной ночи, сынок, – сказал Глинский, нагнулся и поцеловал Вадьку в мягкую и нежную щеку.

– Спокойной ночи, папа, – ответил Вадька. – И уже вдогонку, когда отец подошел к двери: – Соглашайся! Ты же этого хочешь!

Глинский ничего не ответил и вышел из детской, аккуратно притворив за собой дверь. Если бы он точно знал, чего хочет!

26. Ивлиев, Бархоткин

Москва

…Страшное чудище, отдаленно похожее на увеличенную в сотни раз ящерицу-дракончика с острова Комодо, неотвратимо надвигалось. Ивлиев уже явственно ощущал смрад, исходивший из разверстой зубастой пасти.

А зверь подбирался все ближе и ближе. Алчно по-драгивал алый, раздвоенный, словно у змеи, язык. При каждом шажке непропорционально коротких когтистых лапищ мерно покачивался зеленый чешуйчатый надголовный гребень. Пустые, как у уличного хулигана, глаза равнодушно смотрели на Ивлиева. Они видели не Василия Федоровича, а просто – еду.

«Сейчас ты свое получишь», – про себя выматерился старик и выставил вперед ранее спрятанную за спиной руку. В ней привычным успокаивающим грузом лежал двадцатизарядный, чуть не полуторакилограммовый «АПС» – автоматический пистолет Стечкина, пистолет-переросток, оружие не для пижонов, а для тех, кому качество ствола время от времени спасает жизнь.

«Получи», – подумал Ивлиев, выставив прицел на один из паскудных глаз. Он раз за разом нажимал на спуск, и огонь, как положено, вылетал из ствола. Только звук был необычно слабый, подобающий скорее детским пистонам, чем такому незаурядному оружию. А девятимиллиметровые мощные пули вылетали так, как вылетают резиновые присоски из игрушечного револьвера. И падали в траву, даже не долетев до приближающегося врага.

Старик понимал, что так не бывает и что это всего лишь сон, но никак не мог проснуться.

Наконец ему это удалось, и он открыл глаза.

Новая картинка была не радостнее предыдущей. Разве что более знакомой. Сколько дней он провел в этой обшарпанной комнатенке, Василий Федорович уже и сказать не мог. Сначала пытался считать, а потом запутался: в помещении даже окон с естественным светом не было.

Он проморгал слезившиеся глаза и осторожно осмотрелся, стараясь не привлекать внимания к своей персоне. Сегодня дежурили двое – Карлик и Скунс. Если Ивлиев когда-нибудь и сбежит, то именно от этой пары.

Злой и в прямом смысле слова вонючий Джавад – видимо, какое-то незалеченное воспаление ротовой полости – это и есть Скунс. Лет двадцать восемь – тридцать, телосложение худощавое, на спине – старик видел, когда тот переодевался, – старый шрам, скорее всего, от огнестрельного ранения. Волосы редкие, темно-русые, уши оттопыренные. На левой стороне подбородка – характерная родинка овальной формы. Короче, если старик сумеет уйти, Джавада, скорее всего, найдут.

Второго найдут тем более. Не так-то много в нашей столице активно злодействующих лилипутов. Может, один Герман и наберется. Хотя Германом его зовут не часто. Только их высокий командир, зашедший на второй день после пленения. А Скунс вообще ни имени, ни фамилии не употребляет. «Урод» – вот типичный его оклик.

Поэтому нет ничего странного, что Карлик ненавидит Скунса. Эта ненависть уже сослужила деду великую службу. А то бы коротать ему старость героиновым наркоманом. Именно таким варварским способом начальник охраны велел сократить его активность.

К счастью для старика, мелкий боец, Герман Бархоткин, тоже был не прочь принять «маковых слез», а его патологическая жадность была Ивлиеву только на руку. Поэтому, дождавшись, когда Скунс выйдет в туалет (а то и на улицу – он время от времени куда-то постоянно сматывался), Ивлиев подмигивал своему мелкому пленителю, и тот мгновенно вкалывал себе в вену большую часть шприца. Остальное он все-таки вводил деду, иглу, естественно, не меняя. Ивлиев скрипел зубами, но потом пришел к выводу, что даже если этот ублюдок наградит его СПИДом, то впереди еще лет десять-пятнадцать. А если наркоманией, то впереди нет ничего, потому что дед физически не смог бы переносить свою постыдную зависимость. Гепатит – это хуже, но, если память не изменяет, против гепатита деда в свое время прививали.

Так что – все ништяк. К тому же Карлик с каждым разом увеличивал свою дозу за счет дедовой. Ивлиев, разумеется, не возражал.

Единственное, что неприятно, – Скунс, похоже, что-то заподозрил. И в последний раз лично проследил за инъекцией. В результате чего дед получил почти полный шприц. Правда, «дурь» была наверняка разбавленная: раствор готовил Герман.

Никакого кайфа не было, если, конечно, не считать кайфом «приход» различного рода чудовищных животных, объединенных единственной целью: сожрать Ивлиева, предварительно умертвив его самыми отвратительными способами.

– Я отойду, – сказал Скунс Бархоткину, надевая пальто.

– Конечно, – заныл Карлик. – Зарплату – поровну, а сидеть – мне?

– А чего вдвоем жизнь убивать? – огрызнулся Джавад. – У него на ногах – веревки, на руках – «браслеты». Куда он денется-то? – И, коротко заржав, добавил: – Да если его теперь отпустить, он сам сюда припрется, за «дурью».

– Тогда давай я пойду, – гнул свое Герман. – А ты оставайся.

– Куда тебе идти? – вызверился Скунс. – Я к бабе. А ты куда?

– Не твое дело! – огрызнулся Карлик. – У меня свои интересы.

– Знаем мы эти интересы, – снова заржал Джавад. – Уколоться – и упасть на дно колодца.

– Не твое дело, – уже тише сказал Герман. – А дежурить мы должны вдвоем.

– Кому я должен, всем прощаю, – сообщил Джавад. И с угрозой добавил: – Не вздумай вякать! Думаешь, я не знаю, как ты его колешь? Джавад не дурак, он все видит.

Карлик побледнел. Если про эти проделки узнает Вепрев, он вполне может «уволить» бойца, без учета прежних заслуг и выходного пособия. Нет, выходное пособие дадут – бесплатные похороны.

– Да чего ты в бутылку лезешь, – сказал Бархоткин. – Что мне, жалко? Иди куда хочешь. Просто боюсь, проверка заскочит.

– Скажешь, что в аптеку выскочил. За валидолом для старика. Тот на сердце жалуется. – Ивлиев действительно жаловался на боли в левой стороне груди, втайне надеясь, что ему развяжут руки. Но его расчеты не оправдались: гуманизм похитителям был чужд абсолютно.

– Ладно, – согласился Бархоткин. Теперь он уже сам с нетерпением ожидал ухода Скунса, так как приближалось время укола, и бедняга ощущал знакомое всем наркоманам сладкое, нежно сосущее душу нетерпение. Сладкое, потому что героин – вот он. Не будь героина и денег на него, предвкушение было бы черным, потому что далее следует ломка, опять-таки знакомая каждому наркоману.

– Уколемся, дед? – весело предложил Карлик своему пленнику.

Ивлиев пристально посмотрел на Германа. Он испытывал к нему двойственные чувства. С одной стороны, его глодал стыд при воспоминании о бесславном пленении. С другой – не покидала жалость к этому дважды обиженному судьбой человеку.

– Давай, – благодушно согласился Ивлиев. Он уже наврал своим истязателям, что и без них частенько баловался «дурью». Просить у таких людей снисхождения – бесполезно. А вот посеять сомнения, сказав, что истязания ему даже приятны, может оказаться важным. Может, конечно, и не оказаться, но если использовать все сто процентов для обмана и дезинформации противника, то удача оказывается благосклонной чаще.

Герман скрылся на кухоньке, а старик в который раз пошевелил веревки на ногах. Шесть дней дезы (он убедительно лгал про больные вены, и узлы на ногах действительно сильно не затягивали: ведь старика еще предстояло отпускать) и постоянных физических усилий сделали свое дело: от веревок можно было освободиться за пять минут целенаправленной работы. С «браслетами» дело обстояло хуже: хорошо хоть руки были скованы впереди, а не закручены за спину, как в первые два дня плена.

Карлик вернулся довольный, неся в руках медицинские приспособления.

«Уже вмазал», – догадался старик.

– Давай, дед, руку, пока не пришло, – благожелательно сказал тот.

– Опять больше половины отожрал? – притворно разозлился Ивлиев.

– Тебе хватит, старик, – буркнул Герман.

– Если еще раз столько скрысишь, я доложу вашему главному. Мне не жалко делиться, но совесть надо иметь!

– Можешь и не дожить до доклада, – огрызнулся Бархоткин. Но Ивлиев понял, что удар прошел и принят всерьез.

– Я-то доживу, – сказал старик. – Я персона неприкосновенная. А ты совершенно зря рискуешь.

– Почему зря? – не понял Карлик.

– Потому что дневной дозы хватит на троих, если правильно колоть.

– Как это? – мгновенно повелся Бархоткин.

– Так это, – ворчливо передразнил Ивлиев. – Ты думаешь, первый на баяне[7] играешь? Да мы еще с Афгана эти фокусы знаем.

– Какие фокусы? – уже заинтересованно спросил Герман.

– Ты сколько скрысил? Только честно, – попросил Василий Федорович. – Иначе я замолчу.

– Половину, – скромно сказал Карлик.

– Значит, две трети, – спокойно предположил Ивлиев. – Осталась треть. Хочешь, покажу, как ее по полному кайфу хватит еще на два удара?

– Такого не может быть, – неуверенно возразил Карлик.

– У дураков не может, – парировал старик. – У умных – запросто. Ты же, когда вливаешь в вену, половину чистишь печенью. Впустую выбрасываешь, понимаешь? – Ивлиев бессовестно врал, будучи уверен, что Бархоткин вряд ли представляет себе анатомию и физиологию человеческого организма.

– Ну, – сказал Герман.

– Что – «ну»?

– Понимаю. Что дальше?

– А дальше то, что если правильно ткнуть – в обход печени, прямо в малую вену у селезенки, то и трети дозы будет довольно. Приход гарантирован, а денег в три раза меньше. И печень не посадишь. Понял теперь?

– Понял, – неуверенно сказал Герман.

– Вот ты сейчас хотел бы еще вмазать?

– Да, – немедленно откликнулся Карлик, отодвинувший ломку, но не уверенный, что украденного героина хватит для кайфа.

– Остатка с лихвой хватит на двоих. Только в малую вену себе самому не попасть. Ты уколешь меня, а я – тебя.

– Но я ж не умею, – расстроился Бархоткин, уже чуть ли не поверив в подступившую халяву.

– Я тебе покажу, – сказал дед. – Это нетрудно. У нас салаги с первого раза попадали. А даже если промажешь – не криминал. Просто кайфа будет меньше, и все.

– Давай, – согласился Карлик. Его трясло от фантастических перспектив: даже если дед преувеличивает, капитал Бархоткина вырастет минимум вдвое – ведь почти все его не такие уж малые деньги уходили на героин.

– Сними мне «браслеты», – попросил Ивлиев.

– Нельзя, – расстроился Бархоткин.

– Тогда коли мне весь остаток, – разозлился старик. – Я тебе ногами, что ли, показывать буду? Да и ноги связаны.

Герман немного подумал и, сообразив, что даже со свободными руками дед безопасен, пошел за ключом от наручников.

Старик долго растирал пальцами затекшие руки, игнорируя призывы Бархоткина, боявшегося скорого возвращения Скунса.

– Да не придет он так скоро от бабы, – сказал дед, не желавший более рисковать.

– А ты откуда знаешь, куда он пошел? – недоверчиво спросил Карлик. Тень подозрения легла на его невысокий лоб.

Дед растерялся:

– А куда еще может бегать тридцатилетний мужик? На партсобрание, что ли?

Бархоткин успокоился.

Закончив массаж кистей, Ивлиев приказал Бархоткину сесть поближе.

Тот подсел на стул рядом с койкой.

– Задери рубаху, – сказал дед.

– Нет, сначала себе, – твердо ответил вновь ставший осторожным Герман. Он еще не забыл про свои зубы, удаленные уже полуодурманенным дедом в день похищения.

– Как скажешь, – благодушно улыбнулся дед, присел на койке, насколько позволяли веревки, и свободными руками задрал рубаху. – Видишь, – самозабвенно врал он. – От низа желудка наискосок к селезенке. Ровно посередине – малая вена. Она единственная обходит печень. Сюда и будем колоть. До нее – меньше сантиметра, сильно не втыкай. Если промажешь – ничего страшного. Заряжай «баян»: если попадем точно – и четверти дозы должно хватить.

Всерьез поверивший Герман снова сбегал на кухню, передозировал содержимое шприца. Вернулся, подсел к старику.

– Покажи точно – куда, – попросил он.

– Сюда, – ткнул сухим пальцем себе вниз живота Ивлиев.

Карлик инстинктивно приблизился, поточнее нацеливаясь иглой. И получил внешне не сильный удар в лоб. Косточки оснований пальцев Ивлиева негромко стукнули о мощную лобную кость Карлика, и Бархоткин беззвучно сполз на пол. Он получил тяжелое сотрясение мозга: череп ведет себя как традиционная гидравлическая система, и грамотный удар в лоб вызывает контузию противоположной, затылочной области.

– Мы в расчете, – пробормотал старик. Он быстро, но без спешки развязал веревки на ногах. Пошатываясь, встал и с трудом прошелся по комнате. Без малого неделя непрерывного лежания разрегулировала даже такой натренированный организм.

Ивлиев, зорко посматривая на лежавшего без памяти Бархоткина (и одновременно прислушиваясь, чтобы не пропустить шаги Скунса за входной дверью), сделал несколько восстанавливающих упражнений. Тяжело дыша, посидел на кровати. Потом нагнулся к Бархоткину и еще раз ударил того в лоб. После чего, преодолев соблазн немедленного исчезновения, поплелся обыскивать помещение. Раз уж он так бесславно попался, то мог реабилитироваться перед самим собой, лишь разорив осиное гнездо до основания.

Десять минут кропотливого труда не дали ничего: нора действительно служила только для укрытия. Зато Ивлиев обнаружил свой «АПС», лежавший в огромной кобуре прямо у входной двери. Он деловито проверил обойму, после чего вовсе перестал торопиться: теперь ему даже хотелось, чтобы сюда пришло как можно большее количество злобных врагов. В отличие от утреннего кошмара его «стечкин» выплюнет пули по-настоящему.

Скунс пришел через двадцать минут. Открыл дверь своим ключом и вошел в темный коридорчик. И тут же получил страшный удар в лоб рукояткой огромного пистолета.

Дед поискал пульс на безжизненном теле. Нашел. Это никак не сказалось на его настроении: просто с трупом было бы чуть больше проблем. Затем снял с Джавада «ИЖ-71» и сотовый телефон – в квартире иной связи не было.

Набрал номер Ефима. Не отвечает.

Номер «Беора». Сняла Марина Ивановна. Обрадовалась старику, но новостей сообщить не смогла. Ефим на работе не появлялся.

Третьим был частный номер генерала, не указанный ни в одном телефонном справочнике. Он сразу ответил и, выяснив ситуацию, немедленно выслал людей.

Дед вернулся к пришедшему в себя Бархоткину.

– Менять тебе надо, парень, работенку, – вздохнул Ивлиев. – На этой долго не проживешь.

Бархоткин внимательно вслушивался в слова деда, безуспешно пытаясь свести взгляд на ивлиевском лице.

– Ты хоть понял, что я сказал? – переспросил дед. Тот согласно кивнул. – Короче, я ухожу. Если хочешь остаться на свободе, тоже сматывайся. Позвони мне в «Беор», оставь сообщение, я помогу тебе устроиться, – вдруг добавил Ивлиев.

Он, нанеся Карлику увечье, никак не мог избавиться от чувства вины. Как будто ударил ребенка. Вот Скунс пострадал намного больше, но совесть не терзала старика абсолютно. А здесь было что-то ужасное – в этом тщедушном тельце, прижавшемся к батарее, в этих глуповатых глазах на взрослом, усталом и болезненно сморщенном лице.

– Ты понял или нет? Я тебе помогу, если позвонишь. И бросай этот бизнес. Он не для тебя.

Ивлиев встал и, не выпуская «стечкин» из руки – мало ли кто мог прийти на бандитскую явку, – направился к выходу. Аккуратно обошел распластанное тело Скунса. Уже у двери в последний раз обернулся.

Карлик почти не изменил позы. Только теперь в его дрожащей, прыгающей руке был такой же «ижак», как и только что изъятый у Джавада. Василий Федорович, не веря глазам, смотрел в пляшущий ствол.

– Ты что, придурок! Не вздумай! – крикнул он. Но тот, пересиливая предательскую дрожь руки, уже фиксировал цель.

Грянул оглушительный выстрел. Вся маленькая квартирка наполнилась горьким и удушливым пороховым газом.

Бархоткин продолжал сжимать в руке свое табельное оружие, но вместо его левого глаза было противоестественное окровавленное отверстие, пробитое мощной пулей «стечкина». Эта же пуля изрядно порикошетила между бетонных стен комнатенки, прежде чем погасила свою колоссальную энергию.

«Боже ж ты мой!» – только и подумал Ивлиев, закрывая за собой дверь квартиры, в которой провел, может быть, худшую неделю своей жизни. Отвратительно началась, отвратительно продолжалась, отвратительно закончилась…

27. Прохоров, Велегуров, Береславский

Москва

Вепрев сидел напротив своего всемогущего босса, украдкой изучая на его лице следы съедающего того недуга. Но если раньше физическая слабость Жабы пугала Константина, то сейчас чувства были двойственными. Вепрев – живой человек, и ему вовсе не улыбалось идти на смертельный риск по глупой – именно глупой! – прихоти даже самого крутого босса.

Кассеты нет – значит, и реальной опасности нет. А из-за непонятных принципов так безрассудно рисковать! Да, ему, Вепреву, неделю назад, когда он только получил задание разобраться с шустряками-рекламистами, работа тоже не казалась сложной. Но профессионал тем и должен отличаться от уличного хулигана, что ярость не застилает ему глаза.

Акция оказалась обоюдоострой – почему бы не поискать компромисса? Вепрев и сейчас не боится Велегурова и его очкастого шефа. Хотя, скажем так, начинает их всерьез опасаться. И тем не менее он, как профессионал, готов сражаться с кем угодно. Но из-за чего? Было бы из-за чего!

Если бы Жаба был нормален, Константин высказался бы прямо. Но он не забыл обещание Прохорова показать Вепреву дорогу к Блондину. Как известно – покойному, погребенному под тремя метрами мусора на полигоне захоронения твердых отходов.

Ладно, Блондин сдох за дело. А за что Прохоров грозил ему? За то, что попытался высказать здравое сомнение в планах Жабы.

И тут до Вепрева вдруг дошло, что, может, логика Прохорова и в самом деле недоступна для него. Ведь Прохоров уже умирает. Он практически полутруп. Эллочка, предвидя недалекое будущее, сказала вчера, что приступы теперь происходят по два-три раза в день. А врач шепнул ей, что осталось недолго. Так что логика Прохорова – это логика умирающего. Но он-то, Вепрев, собирается еще пожить…

Бунтарские мысли прервал тихий клекочущий смех босса.

– Ты, часом, меня не похоронил? – Он уставился на подчиненного веселым глазом. Добродушно колыхались толстые складки на улыбающемся лице. Правда, вмиг похолодевшего Вепрева прохоровской улыбкой не обмануть. Он не забыл, как улыбался Жаба, беседуя в последний раз с Блондином.

– Да что вы, Анатолий Алексеевич! – искренне испугался Константин. – Вам вроде намного лучше! По крайней мере внешне.

Похоже, пронесло. Доброе слово и кошке приятно. Вепрев мысленно протер взмокший лоб, но доставать платок не решился.

– Так что у нас там? – спросил Прохоров, приглашая к деловой части разговора.

– Неважно, – честно сознался подчиненный.

– А что так? – все еще улыбаясь, спросил босс.

– Мы очень недооценили их возможности.

– Валяй. Говори открыто. – Прохоров откинулся на спинку дорогого кресла. И Вепрев вдруг решился:

– Мы неверно их определили психологически. Мы решили, что, удалив Ивлиева, лишим их силового прикрытия, а главное, воли.

– А что получилось? – подбодрил Жаба своего замолчавшего подчиненного.

– На мой взгляд, мы перестарались.

– В каком смысле?

– Мы зажали их в угол. Мы угрожаем отнять у них самое дорогое. Мы практически вынудили их к безрассудному сопротивлению. Помните ориентировку на Велегурова? Он же псих! Его единственная жизненная мотивация – эта девка. Береславский – то же самое.

– Тоже псих? – усмехнулся Прохоров.

– Нет. Но ему тоже не оставили выбора. В итоге он стал таким же отмороженным. А неумение стрелять компенсирует связями и активностью. Дальше продолжать?

– Конечно, – приветливо улыбнулся Прохоров. – Даже Сталин выслушивал всех своих военачальников. Перед тем как принять решение.

«Наградить или расстрелять, – тревожно подумал Вепрев. – Надо быть начеку!» А вслух продолжил:

– С Ивлиевым тоже нескладно получилось.

– Что такое?

– Утром он бежал, – вздохнул Константин. – Бархоткина грохнул. Насмерть. Из «стечкина». Это уже второй «двухсотый», не считая раненых. Хотя, может, оно и к лучшему.

– Почему ты так считаешь?

– Его все равно надо было выпускать. Мы планировали изъять старика на три дня, а держали неделю. Как бы не законфликтовать с его коллегами. А теперь, с трупом, им тоже лучше все замять.

– Какие еще результаты? – спросил Прохоров. Улыбка исчезла, лицо стало привычно непроницаемым. «Знал заранее», – даже с облегчением подумал Вепрев. Вспышки гнева Жабы могли иметь самые страшные последствия.

– Сегодня – последний день ультиматума Береславскому, – опустив глаза, сказал Константин.

– Каковы ожидания? Только откровенно.

– Неважные у меня ожидания, – честно сказал подчиненный. – Мы его знаем по прошлому делу и нынешним контактам. Он не сдаст Велегурова. И он что-то затеял. За эти дни дважды уходил от слежки. Долго был вне поля зрения.

– А заменить твоих лохов некем?

– Он действительно здорово водит машину. И легко идет на риск.

– Заметь, собой рискует. Хотя и это неожиданно. Ты думаешь, он женой с дочерью тоже рискнет?

– Не думаю.

– Но они под контролем?

– Да, люди в Испании ждут команды.

– Ну, так чего дергаешься? Если не захочет нам помочь, сначала похоронит близких и снова подумает.

– Я боюсь, он не будет спокойно ждать похорон.

– Вот, – удовлетворенно сказал Жаба. – Произнесено наконец. Ты сказал – «Я боюсь»! Почему, черт возьми, ты его боишься? Почему, имея десятки бойцов и неограниченные финансы, ты кого-то боишься?

– Потому, Анатолий Алексеевич, что мы необоснованно и собственноручно родили себе опаснейших врагов! Я по-прежнему считаю, что я с ними справлюсь…

– Нет, – огорченно вздохнул Прохоров. – Не справишься ты с ними. Ты усомнился в командире, Вепрев. И это твоя непростительная ошибка.

«Все», – понял Константин. И еще он четко понял, что Жаба принял решение по нему до разговора. Как с Блондином. Но сдаваться сразу не собирался.

– Я все-таки хотел бы довести дело до конца, – превозмогая страх перед этим живым трупом, сказал он. – Вопрос профессиональной чести.

– Нет, Костик, – отказал Прохоров. – Ты будешь заниматься другими вопросами. А дела завтра сдашь новому человеку. Я при вас подпишу приказы.

«Теперь точно – все», – уже почему-то без страха, почти спокойно подумал Вепрев. Но сутки у него есть. Если не поддаваться панике и Жабьим обещаниям, то еще можно выжить. Может быть, попробовать связаться с Береславским? Или просто сбежать? И выждать, пока эта гадина сдохнет!

– Как скажете, – тихо сказал он. – Я выполню любое ваше приказание, вы же знаете.

– Знаю, Костик, не расстраивайся, – улыбнулся Прохоров. – Неудачи случаются у всех. Можешь идти.

Но не успел Константин подняться, как в кабинет вошла дрожащая Эллочка. Она не просто была испугана, она именно дрожала, сжимая в вытянутой руке сложенную вдвое бумажку.

– Что это? – спросил Прохоров.

– Это вам, Анатолий Алексеевич. – Чуть не плача, Эллочка протянула ее Жабе.

– Ну что еще тут? – буркнул тот, выхватывая своей лапой листовку. Развернув, посерел. Потом молча отдал Вепреву. Константина затопила бешеная радость возвращения к жизни: неизвестно, надолго ли, но – прощен.

В листовке, столь старательно подготовленной в «Беоре», был, как и следовало ожидать, красочный рассказ о злодее депутате.

– Тираж? – спросил сразу посиневшими губами Прохоров.

– Я не знаю. Это лежало в газете «Офис руководителя». В конверте.

– Примерно пятьдесят тысяч, – тихо подсказал Вепрев. – Если что-то еще не развезли, можно купировать.

– И еще он звонил… – дрожащим голосом сказала Эллочка.

– Кто?

– Этот… Береславский. Который был у вас в прошлый раз.

– Почему не соединила?

– Вы не велели. – Эллочка заплакала.

– Успокойся. – Когда надо, Анатолий Алексеевич был как отец родной. Эллочка перестала плакать.

– Он два раза звонил. Первый раз – полчаса назад.

– Чего хотел? Дословно!

– С вами соединиться. Я сказала, что вы заняты.

– А он? Дословно!

– Сказал, что у него есть предложение, – точно, по словам, припоминала Эллочка, – от которого вы не сможете отказаться.

– Сволочь! – стукнул по полированной поверхности могучим кулаком Прохоров. – Начитался книжек!

– А второй раз?

– Только что. Спросил, не получила ли я газеты. Я сказала, что получила, – только что охранник принес, снизу. Он попросил развернуть.

– Сволочь! – еще раз выругался босс. – Что он сказал?

– Чтобы я показала вам листовку.

– И все?

– И что он через десять минут перезвонит.

Жаба внезапно повернулся к Константину и улыбнулся. Но такой улыбкой, что Вепрев решил при любом исходе дела сменить работу. Никаких «мерседесов» не надо.

– Я даю тебе шанс, – сказал Прохоров. «Слава богу!» – мысленно перекрестился Вепрев. Он не упустит этого шанса: либо покончит с бандой Береславского, либо вместе с ловким рекламистом разделается с собственным работодателем. Только все надо делать молниеносно. И – чужими руками. – И давай подождем звонка. Иди, Эллочка, и ничего не бойся. Когда этот… – у Прохорова не нашлось слов, – позвонит, переключишь звонок на меня.

– Он где-то рядом, – сказал Прохоров Вепреву. Тот думал так же.

Минут пять они сидели молча, пока телефон наконец не зазвонил.

– Да, – совершенно спокойно сказал Жаба, переключая разговор на внешний микрофон.

– Здравствуйте, Анатолий Алексеевич, – вежливо поздоровался Береславский.

– Здравствуйте, – сдерживая черный гнев, ответил Прохоров. – Вы все-таки не выполнили нашу просьбу.

– Нет, – честно ответил Ефим Аркадьевич. – Не выполнил.

– А жаль. Ваша заметка, конечно, очень неприятна для политика, но это дело адвокатов. Наших с вами взаимоотношений она не меняет.

– Какая заметка? – живо поинтересовался Береславский.

– Что вам надо? – не реагируя, спросил Прохоров. – Вы меня интересуете только в том случае, если покупаете наши акции. – Он был уверен, что ушлый рекламист наверняка записывает разговор на магнитофон.

– Меня не интересуют ваши акции, – спокойно сказал Ефим. – Более того, я хотел бы предложить вам купить наши ценные бумаги. Это может спасти вас от разорения.

– От чего? – усмехнулся Жаба.

– От разорения, – повторил Береславский. – А также от краха, катастрофы, депрессии, СПИДа и кровавого поноса. Выбирайте что нравится.

– А вы не просто наглец, – даже с каким-то удовлетворением произнес Прохоров.

– Да, не просто, – согласился собеседник. – Наглость – это попытка добиться чего-либо без весомых аргументов. А у меня – весомые.

– Что вы предлагаете? – спросил Прохоров. Конечно, этот бизнес-сопляк, вставший на тропу войны, его не пугал. Его больше пугало потерянное время. Он отдавал себе отчет, что следующие выборы, скорее всего, пройдут уже без него. А может, депутаты почтут память коллеги еще и в нынешнем созыве. Но он не собирался отнять у себя сладкое удовольствие мести.

– Я хотел бы к вам сейчас заглянуть.

– С какой целью?

– Сделать вам предложение.

– Делайте.

– Нет. Либо лично, либо никак.

– А если – никак?

– Значит, вы меня не увидите, а мое предложение будет снято с рассмотрения.

Прохоров посмотрел на Вепрева. «Пусть приходит», – губами сартикулировал тот.

– Когда вы будете здесь? – спросил Жаба у собеседника.

– Через пять минут.

– Хорошо, – сказал Прохоров и нажал на кнопку отбоя.

– Чего он хочет? – спросил Вепрев.

– Помнишь роман, из которого он берет цитаты? – вопросом на вопрос ответил начальник.

– Да.

– Там молокосос убил двух крутых сразу. Именно потому, что от него этого не ожидали. И еще потому, что, как ты говоришь, его загнали в угол.

«Прощен?» – не поверил своим ушам Вепрев.

– Догола обыщем, но оружия у него не будет.

– Да уж, пожалуйста, – улыбнулся Прохоров. Не может быть у такого урода ничего серьезного. Не тот ресурс. А если он романтично припрется сюда с пушкой, это все упростит. – И насчет Испании все остается в силе, – добавил Анатолий Алексеевич. Вепрев постарался не показать, что эта часть приказа ему не нравится. Много лишних хлопот. И никакого эффекта.

Велегуров

Когда Ефим перезвонил, у меня упало сердце. Пожалуй, только теперь я понял, во что ввязался.

Он пошел в дом Жабы. А я остался здесь, у амбразуры, закрытой полиэстровой сеткой. Береславский меня во все уже посвятил. Ткань, на которой печатают наружную рекламу, – это поливинилхлорид, армированный полиэстровой сеткой. Просто-таки необходимая мне информация. Особенно – сейчас.

Я достаю нож и вырезаю кусок, закрывавший сектор обстрела. Конечно, дырку пятнадцать на пятнадцать сантиметров на фоне здоровенной «драпированной» стены не очень-то заметишь, но именно сейчас наблюдение может быть усилено. А может – и нет. Режим секретности нашего мероприятия, похоже, удалось сохранить.

Я навожу прицел на искомую точку нарисованного на баннере мобильника.

Все. Я готов.

Самое страшное – если он не сумеет мне позвонить. Тогда я начну стрельбу в тринадцать тридцать. Ровно. В белый свет как в копеечку. Не зная, есть ли кто в кабинете или нет. А самое главное – не зная, в какой стороне кабинета в данный момент находится Ефим. Но – такой уговор. И Береславский взял с меня страшную клятву, что я открою огонь, несмотря ни на что.

Я в сотый раз проверил снаряженные магазины. Их – четыре. Двадцать огромных, чудовищных патронов. Если бы не дульный тормоз – как на артиллерийских системах, – отдача снесла бы меня к задней стене студии. Все пули – с металлокерамическим тяжелым сердечником. Они должны прошить полкирпича и стену-перегородку, как раскаленная игла – сливочное масло. Лучше их только патроны с сердечником из обедненного урана, наподобие тех, что использовали американцы в войне в Заливе. Но я таких в своей боевой практике не применял, только читал о них в специальной литературе.

Время тянется медленно-медленно, мое сердце стучит чуть не вдвое быстрее секундомера. Хотя обычно они идут вровень.

Что они там с ним делают? Ох какое поганое ощущение: твой друг идет в атаку, а ты сидишь в тылу. И такое чувство вины, что перебивает даже страх смерти.

Я еще раз проверил прицел. Точно в середку кнопки меню на нарисованном сотовом телефоне. Хотя с большим удовольствием я бы влепил один из снарядиков в глаз нарисованному ублюдку. Он у меня вторая по желанности цель после Жабы.

Неужели эту тварь с телефоном рисовал наш Сеня Тригубов? Он тут рассказал мне ужасную историю, как ему по суду дали шесть месяцев, правда – условно. Я сначала не поверил, пока он не показал мне справку из ГУИНа – Главного управления по исполнению наказаний.

Сенину квартиру заливало водой с крыши, и он постоянно ходил жаловаться управдому. Раз ходил, два ходил, десять, все без толку. Мало того что не принимали мер, так еще и обзывали по-всякому, после стояния в очередях. Не знаю, кто уж ему посоветовал, а может – сам придумал, но решил Сеня, что в нашей стране уважают только крутых. Пришел, разорался, бандитами стращать начал. И действительно сначала напугал. Даже обещали залить крышу гудроном.

А потом случилась промашка. Войдя в роль, он схватил толстую книгу – бухгалтерскую, наверное – и швырнул ее с грохотом на подоконник. Да так, что стекло треснуло. Домоуправ, поняв, что имеет дело с реальным человеком, уже был готов и на ремонт внутренних помещений. Но здесь Сеня досадно прокололся, не только потеряв достигнутые преимущества, но и отступив далеко назад от стартовых позиций.

Дело в том, что глупый Сеня, начав дебош, не продолжил его логично. Скажем, кулаком по домоуправскому хребту. А, наоборот, кинулся извиняться и обещать заплатить за нанесенный ДЭЗу ущерб. Тем самым полностью выдав свое мерзкое интеллигентское нутро.

А раз так – бояться домоуправу уже нечего. Вызвали милицию, составили протокол, тут же нашлись свидетели. Ну и, конечно, главным свидетелем обвинения оказался сам Сеня Тригубов, с готовностью подтвердивший свой акт протеста, выполненный в форме мелкого хулиганства. К тому же – на территории государственного предприятия. Ему так в суде и объяснили. Если бы он дал домоуправу в глаз на улице – было бы совсем другое дело. Или разнес бы стекла в его частной квартире. А поднял руку на государство – получи, гад, по полной программе.

Так наш Сеня стал уголовным авторитетом в рамках отдельно взятого рекламного агентства. Смеялся даже Ефим Аркадьевич, признанный в нашем агентстве романтик. Но у него к романтизму хоть чувство самосохранения добавлено, в достаточном количестве, а у Сени – только романтизм. Чистой воды.

Зря я об этом вспомнил. Ведь мы с Ефимом сейчас тоже подняли руку на государство. Причем на самую его верхушку: представителя высшей законодательной власти. Ефима я постараюсь отмазать: ему можно только подготовку пришить – он ведь тоже был под обстрелом, – да и доказать эту подготовку без моей помощи нельзя. А я – не помогу.

Мне же самому надо будет стать на некоторое время невидимым. Вместе с Алькой. Наверное, Береславский прав, собираясь сделать меня на пару лет их иностранным представителем. «Заодно и иностранное представительство откроем», – улыбнулся он. И еще он намекнул, что, если Жаба сдохнет, дело спустят на тормозах: совсем сбрендивший Прохоров очень многим мешал и многих раздражал. Может, и в самом деле время прохоровых ушло?

О господи! А не отключил ли я мобильник? Судорожно лезу в карман. К счастью, нет. Все включено. Я блокирую клавиатуру, чтобы ненароком не выключить телефон, ставлю звук звонка на полную мощность.

И снова жду.

Прохоров, Вепрев, Береславский

Самый тщательный обыск – заглянули во все места – не помог обнаружить оружия. Вепрев снизу поставил в известность босса.

– Что делать дальше?

– Поднимай сюда, раз пришел, – велел Прохоров.

И они снова пошли вдвоем по знакомой уже Береславскому лестнице. Правда, теперь Вепрев не пытался сбивать Ефима подножкой или еще как-нибудь запугивать. Скорее, искал мосты к этому лысому герою. Но Береславский пока отмалчивался.

Лишь уже недалеко от кабинета Жабы Ефим вдруг попросил разрешения сказать пару слов секретарше, Эллочке.

– И не доносите боссу, ладно? – улыбнулся он Константину. – Устроим с вами маленький заговор.

Вепрев довольно ухмыльнулся. Он не донесет боссу. А этот Береславский – молодец. Они мгновенно составили крошечный и совершенно ни для кого не опасный заговор. А ведь главное, как говорил один лидер, – начать.

Подойдя к Эллочке и склонившись к ее нежному ушку, Береславский дословно прошептал следующее:

– Милая девушка, можно дать вам совет?

Милая девушка, уже не знавшая, чего ей бояться, не возражала.

– Не могли бы вы придвинуть свой стульчик к стене вплотную?

– Почему? – тоже прошептала та.

– Весь пол этого здания, кроме как у стенки, радиационно грязный, – важно шелестел Ефим Аркадьевич. – И сейчас мы еще больше усилим радиацию.

– Кто – «мы»? – совсем взгрустнула девушка.

– Это неважно, – уклонился от ответа Ефим. – Вы будете в абсолютной безопасности, если не отойдете дальше метра от стены. До тех пор, пока я не разрешу. Хорошо?

– Хорошо, – прошептала обалдевшая девушка. Вепрев не протестовал, не мешал шептаться, значит, она подчинится: уж этому-то ее научили.

– Ну что, последний герой, – встретил его улыбкой Прохоров. – Что задумал? Чем нас губить решил? Я уж думал, вы к нам с пушкой или ядом.

Ефим, посаженный на стул против кресла Жабы, взглянул на часы: двадцать три минуты второго. Всей спиной и затылком он остро чувствовал чудовищную дырку ствола «В-94». Но как передвинуться, пока не знал.

– В течение ближайших семи минут я открою карты, – твердо пообещал Береславский. «Похоже, не врет», – забеспокоился Вепрев.

– А вы не боитесь, что вам не удастся прожить эти семь минут? – мягко спросил Анатолий Алексеевич.

– От вас всего можно ожидать, – ответил гость. – Хочу, чтобы вы знали: два человека с разных точек снимали мой вход в это здание. Они же должны увидеть меня выходящим отсюда. – Конечно, он блефовал. Но кто за оставшиеся неполные семь минут проверит? – И еще, – продолжил Ефим, – у меня забрали сотовый телефон. Он у вашего помощника. А мне нужно обязательно позвонить, чтобы успешно закончить беседу с вами.

– Что за звонки? – посуровел Прохоров. – По-моему, вы просто заигрались. Выкладывайте, зачем пришли, или проваливайте отсюда.

– Мне нужен мой телефон, – упрямо стоял на своем Береславский. – Раз приняли меня, так выслушайте до конца. А для этого мне надо позвонить.

«Дать?» – глазами спросил помощник.

– Проверь сотовый, – велел босс. И тут же передумал. – Нет, пусть лучше звонит по этому, – указал Прохоров на свой телефон с корпусом из красного дерева.

«А ведь непобедимый Прохоров тоже его боится!» – вдруг доперло до Вепрева. Что он себе думает, что их накроют, как Дудаева, с авиацией, по телефонному сигналу?

– Могу и по настольному, – согласился Береславский. Страх прошел. Сейчас он уже снова был на сцене, а когда спектакль начался, бояться поздно. К тому же, если у него не получится, погибнут Наталья и Лариска. Этого допустить нельзя. Значит, у него получится. В крайнем случае, он задушит ублюдка руками. Есть высокий шанс, что Вепрев не вмешается сразу.

Береславский набрал номер. Произошло соединение. Но – никто не отвечал! Что за черт? Ефим еще раз набрал номер, проверяя каждую цифру. Длинные гудки текли один за другим, сливаясь в сплошную тоскливую мелодию. Настенные часы показывали 13.27. Отвечай же, черт! Дать команду «огонь!» и отскочить в сторону. Пока эта Жаба выползет из кресла, Серега сумеет выпустить магазин, а то и два! Отвечай же, Велегуров!

– Сдается мне, что вы просто морочите нам голову, – скрипучим голосом произнес Прохоров. – А зря. Если не сдашь Велегурова, – лицо Жабы исказилось гневной гримасой, и он, сам того не заметив, перешел на «ты», – смерть и тебе, и твоему отродью. Уже этой ночью у тебя не будет жены.

– Не торопись, Жаба, – неприятно улыбнулся Ефим. Они на миг стали чем-то похожи – два человека, желающие убивать. – Может быть, ты раньше сдохнешь.

Вепрев, не понимая, стоял у входной двери.

– Возьми его! – как собаке, крикнул ему Прохоров. – Бей его! Гони его отсюда! Сука! Завтра же ликвидируй его! – Он посинел, закашлялся, согнулся. Из полуоткрытого рта на полированную поверхность стола потекли слюни. Помощник подскочил к нему и, развернув кресло, с натугой перетащил тушу босса на кожаный диванчик, стоявший в нескольких метрах левее стола.

Через минуту Прохоров уже пытался сесть, медленно приходя в себя и бросая бешеные взгляды на стоявшего с трубкой в руке Ефима. А в трубке все так же пищали длинные гудки.

– Давай же, черт! – в ярости выкрикнул Ефим. – Отвечай, Велегуров!

И Велегуров ответил.

Велегуров

Когда телефон наконец зазвонил, я отреагировал мгновенно, а именно засунул руку в карман штанов. И – о ужас! – телефон звонил, а достать я его не мог! Он провалился в небольшую дырку и застрял в подкладке. Дырка оказалась достаточной, чтобы пропустить в себя крошечный «Нокиа», но недостаточной, чтобы туда влезла моя ладонь. Я судорожно рылся в кармане, благодаря бога, что предварительно заблокировал клавиатуру и не рисковал отключить звонок. Однако «Нокиа» отключился сам.

Я чуть не спятил. Потом быстро снял брюки и, вывернув карман, выдрал-таки телефон. Оставалось ждать, когда Ефим перезвонит. Если он не перезвонит, то это я его убил. Я чуть не помер, ожидаючи.

Но он перезвонил.

Я нажал на кнопку приема и услышал родимый, совершенно спокойный голос.

– Он левее метра на три-четыре, – сказал Береславский. – И ниже сантиметров на тридцать. Действуй.

Слава тебе господи, эта ситуа