Book: Заклятие Лусии де Реаль (сборник)



Заклятие Лусии де Реаль (сборник)

Иван Головня

Заклятие Лусии де Реаль

© Головня И. А., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

* * *

Александру Грину посвящается


Книга первая

Заклятие начинает действовать

До скорой встречи!

28 июня 1685 года в порту Гаваны царило редкое по тем временам оживление. С раннего утра Набережную заполнила большая пестрая толпа горожан. В ней можно было увидеть старавшегося быть осанистым офицера в сверкавшем золотыми позументами мундире и ссутулившегося от беспрерывной работы ремесленника, оставившего на час свою тесную и душную мастерскую, разнаряженную кокетливую даму в сопровождении черного слуги и всему удивлявшуюся судомойку из портовой харчевни в засаленном переднике, с красными, оголенными до локтей руками.

Событием, собравшим столь многочисленную и разношерстную публику, было отплытие в далекую Испанию так называемого Серебряного флота. Предстояло впечатляющее зрелище, которое можно было увидеть раз в году и которое никого не могло оставить безучастным.

Флот теснился в напоминавшей мешок гавани. Он насчитывал до четырех десятков судов. Большей частью это были громадные, неуклюжие и богато отделанные галеоны, похожие не то на причудливые плавающие крепости, не то на роскошные дворцы. Их мачты украшали безжизненно повисшие из-за отсутствия ветра пестрые флаги. Вместительные трюмы галеонов были набиты золотом, серебром, изумрудами, пряностями, кошенилью, отборным красным деревом и прочими редкими и ценными товарами, которые на протяжении года свозились в Гавану со всех уголков Нового Света и вот теперь отправлялись в метрополию. То есть в Испанию.

Между судами беспрерывно сновали шлюпки с дюжими гребцами. На шлюпках переправляли на галеоны отъезжавших на родину пассажиров, развозили пакеты с приказами и устные распоряжения.

Часам к десяти с едва видневшихся на юго-западе гор Сьерра-де-лос-Органос подул свежий ветерок. Поверхность воды в гавани покрылась мелкой рябью, флаги на мачтах ожили, зашевелились, на Набережной осторожно зашелестели листья пальм.

На флагманском судне был поднят сигнал, и тотчас на палубах галеонов засуетились матросы. Понукаемые офицерами, они выбирали якоря и ставили паруса. Вскоре одно за другим суда начали медленно вытягиваться из гавани через длинный и узкий, похожий на горлышко бутылки из-под рома проход на внешний рейд.

И только на галеоне «Сан Антонио» не спешили ставить паруса. Судно стояло неподалеку от Набережной, задрав к небу высокую корму, обильно отделанную искусной резьбой с позолотой. На баке, заложив руки за спину, прохаживался взад-вперед капитан «Сан Антонио» Мигель де ла Кордова – сухопарый мужчина лет пятидесяти. Его худое аскетическое лицо украшали тонкий горбатый нос, похожие на наконечники копий усы и короткая с проседью эспаньолка. Внешне дон Мигель выглядел совершенно спокойным. Лишь изредка бросал он озабоченные взгляды в сторону Набережной.

Там, в стороне от начавшей уже редеть толпы, стояла, нервно покусывая яркие, слегка припухлые губы, одна из пассажирок «Сан Антонио» – молоденькая хрупкая девушка в черном дорожном платье и накинутой на голову легкой, как пушинка, белой мантилье. На слегка загорелом овальном лице девушки выделялись большие, широко поставленные темные глаза и изящный, словно выточенный искусным мастером носик. Это была Лусия де Реаль – дочь коменданта крепости Ла-Пунта полковника Алонсо де Реаля и всеобщая любимица Гаваны.

Трудно сказать, за что больше горожане обожали и уважали сеньориту Лусию: за ее дивную красоту, за редкую среди местной знати скромность или за трудную судьбу – со дня своего рождения девушка росла без матери, которая умерла во время родов Лусии восемнадцать лет тому назад. Думается, любили ее за то, что не любить такую чудную девушку было просто невозможно.

Лусия не случайно оказалась пассажиркой «Сан Антонио». Ее отец и капитан галеона были старыми приятелями – в далекой юности оба служили в одном полку и даже приходились друг другу дальними родственниками. И когда при встрече дон Алонсо поведал другу, что его дочь собирается в Испанию, дон Мигель поспешил сказать, что он рад будет видеть Лусию на борту своего «Сан Антонио», чем немало обрадовал приятеля.

Лусия отправлялась в Испанию с намерением навестить там свою бабушку по матери, почтенную донью Долорес. Бабушка Лусии была в том возрасте, когда любой день ее жизни мог стать последним, и страстно желала поцеловать перед смертью свою единственную внучку, а в ее лице и свою так рано умершую дочь.

А ещё Лусии предстояло познакомиться в Испании с родителями своего возлюбленного Эмилио Рамоса, с недавних пор – ее жениха. Его-то и ожидала с таким нетерпением Лусия. Он давно уже должен был быть на Набережной.

Наконец с высоты своего капитанского мостика дон Мигель заметил краем глаза какое-то движение в глубине выходившей на Набережную улицы. Он поднес к глазам подзорную трубу и увидел там скачущего на лошади всадника.

– Слава богу, наконец он явился! – облегченно проговорил начавший уже терять терпение дон Мигель и, повернувшись к своему помощнику Еугенио Эскудеро, велел поднимать якорь и ставить паруса.

Оказавшись на Набережной, всадник резко осадил разгоряченную лошадь, накинул поводья на сук акации и подбежал к Лусии.

Это был высокий стройный брюнет с живыми выразительными глазами и элегантными усиками на умном открытом лице. Под ладно сидевшем на нем офицерском мундире угадывалось сильное мускулистое тело.

Эмилио Рамос нес службу в гарнизоне крепости Ла-Пунта под началом отца Лусии – полковника Алонсо де Реаля. Он слыл толковым офицером, подавал большие надежды и, несмотря на свою молодость – ему недавно исполнилось двадцать шесть лет, – уже имел чин капитана и командовал крепостной артиллерией. Дон Алонсо души не чаял в своем подчиненном, хотя и старался этого не выказывать. Во всяком случае, на людях.

– Эмилио! – прошептала девушка, и в этом единственном произнесенном Лусией слове Рамос услышал тревогу и сомнение, укор и радость – все то, что пришлось пережить его возлюбленной в течение этого получаса томительного ожидания.

– Лусия, милая, я здесь! Я с тобой! Я всегда с тобой! – горячо заговорил Рамос, сжимая протянутые руки девушки и заглядывая в ее казавшиеся бездонными глаза. – Прости, что заставил так долго ждать! Я сам весь извелся за это время.

– Все хорошо, Эмилио! Я увидела тебя и снова спокойна. Все страхи как рукой сняло. Ты, Эмилио, для меня словно чудодейственный эликсир – достаточно увидеть тебя, и я все забываю, – улыбаясь, проговорила Лусия голосом, который показался Рамосу чарующей музыкой. – И все же… что случилось? Неужели отец задержал?

– Ну что ты! Отец тут ни при чем. И ничего особенного не случилось. Впрочем… сейчас ты сама увидишь причину моей задержки, – загадочно произнес Рамос. – Закрой-ка на минуту глаза.

Капитан достал из кармана своего мундира обклеенную черным бархатом коробочку, вынул из нее сверкнувший на солнце предмет и надел его на руку Лусии.

– Теперь можешь смотреть.

Девушка открыла глаза, поднесла к ним руку и опять зажмурилась. На руке десятками крошечных солнышек ослепительно сиял золотой браслет в виде свернувшейся кольцами змейки с рубинами вместо глаз удивительно тонкой работы: мельчайшая чешуя на спинке змеи и та была отчетливо видна.

– Какая прелесть! Какое чудо! – восхищенно прошептала девушка. – Эмилио, откуда это у тебя?

– Это мой подарок тебе, Лусия. Из-за него-то я и опоздал. Ювелир обещал закончить вчера, да вот… не успел. Пришлось с самого утра стоять над его головой. А он уперся: пока не сделаю как следует, из рук не выпущу, хоть убей меня! Пришлось ждать… И как я сдержался, чтобы не огреть этого ювелира чем-нибудь по башке, не пойму.

– Ну, зачем так, Эмилио! – усмехнулась девушка. – Он же хотел, чтобы было как лучше. Ты посмотри, какая красота получилась!

– Лусия, ты не представляешь, как я рад, что мой подарок понравился тебе! Я ведь боялся, что может быть наоборот…

– Ну, что ты, Эмилио… Как ты мог такое подумать! – лицо Лусии сияло неподдельным счастьем. Но вдруг оно помрачнело, а голос девушки стал тревожным: – Но, Эмилио! Ведь эта прелесть стоит больших денег. Ты наверняка истратил все свои сбережения.

– Пустое, Лусия! Об этом не думай, деньги для того и существуют, чтобы их тратить. Тем более если это доставляет кому-то удовольствие.

– Благодарю, Эмилио! Этот браслет я никогда не буду снимать с руки. Он будет постоянно напоминать мне о тебе.

– Спасибо, Лусия. Пусть хранят тебя в дороге Бог и этот браслет от всяческих напастей. Возьми футляр.

С палубы «Сан Антонио» донесся усиленный рупором умоляющий голос дона Мигеля:

– Сеньорита Лусия! Нам пора!

– Ну, вот… – упавшим голосом произнесла Лусия. Она прикипела взглядом к Эмилио, словно хотела запомнить его навсегда. – Меня уже зовут. Как жаль, что мы так мало были сегодня вместе…

– Лусия, в своих мыслях и мечтах я всегда с тобой.

– Я тоже, дорогой. Но, Эмилио… – голос девушки сорвался, и, чтобы не выдавать волнения, она перешла на шепот: – Не знаю почему, но у меня такое предчувствие, что мы больше не увидимся с тобой. Наверное, я просто глупая девчонка… И все же я боюсь.

– Ну, что ты выдумываешь, Лусия? Это оттого, что впервые отправляешься в столь далекий путь. А ты возьми да выбрось эти мысли из головы, и все будет хорошо, – стараясь успокоить девушку, как можно убедительнее произнес Рамос. – «Сан Антонио» – судно надежное, дон Мигель – капитан опытный. А главное, флотилия большая – как-никак тридцать шесть судов! Кто посмеет напасть на такую армаду? Так что не думай об этом и знай, что я буду каждый день молиться за тебя. Бог услышит мои молитвы. Должен услышать.

– Спасибо, Эмилио! Прощай…

– Лусия, не «прощай», а до скорой встречи! – ободряюще усмехнулся Рамос, заглядывая в затуманенные слезами глаза девушки.

– До скорой встречи, Эмилио! – попробовала усмехнуться и Лусия. Однако улыбка получилась растерянной, жалкой.

У Рамоса сжалось сердце, и ему пришлось взять себя в руки, чтобы казаться беспечным.

– Не забудь же поцеловать за меня моих стариков, – бодро проговорил он. – Скажешь, что мы обязательно приедем к ним погостить вдвоем. А возможно даже, втроем. То есть с внуком.

– Каким внуком? – захлопала ресницами девушка.

– Как каким? Нашим сыном, разумеется.

Зардевшись и опустив глаза, Лусия тихо сказала:

– Обязательно поцелую, Эмилио. Только вот о внуке… вряд ли у меня хватит смелости сказать.

Рамос нежно сжал руки Лусии, поцеловал их и сдавленным голосом вымолвил:

– Иди, Лусия, любовь моя. Не надо больше испытывать терпение сеньора Мигеля. Да не оставит тебя пресвятая дева Мария! Иди! А я поскачу в крепость и оттуда пошлю тебе еще привет.

Лусия повернулась и, с трудом переставляя ставшие вдруг непослушными ноги, направилась к причалу, где ее давно уже поджидала шлюпка с «Сан Антонио». Перед тем как спуститься в шлюпку, девушка оглянулась. Помахав ей рукой, Рамос вскочил на коня и с места в карьер понесся в сторону Ла-Пунты.

Миновав узкий проход между фортами Ла-Пунта и Эль-Морро, галеон вышел в открытое море. Лусия, не спускавшая глаз с могучих стен Ла-Пунты, увидела, как над крепостью вспорхнул белый клубок дыма, и вслед за этим ее слуха достиг гром пушечного выстрела.

– Надо полагать, сеньорита Лусия, что этот салют прозвучал в вашу честь, – сказал стоявший рядом помощник капитана дон Эскудеро и, протягивая девушке подзорную трубу, добавил: – А вот и тот, кто вам салютует. Взгляните-ка!

На крепостной стене стоял, размахивая шляпой, Эмилио Рамос. Лусия сняла с головы мантилью и подняла ее кверху. Под порывом ветра мантилья вытянулась и стала похожа на белое знамя. Губы девушки шевелились, она что-то шептала…

Когда за горизонтом скрылись серо-розовые стены Ла-Пунты и Эль-Морро, а затем пропало из виду и самое высокое строение на кубинском берегу – возвышающаяся над Эль-Морро наблюдательная башня, – в сознание Лусии вновь закралось тревожное предчувствие. Ей казалось, что попрощалась она со всеми навсегда, что она никогда больше не увидит Гаваны, не обнимет отца, не поцелует своего возлюбленного…

С этими невеселыми мыслями Лусия покинула палубу и спустилась в свою каюту.



Всю команду – наверх!

Капитан пиратской шнявы «Блэк стар»[1] Говард Хейвуд проснулся от внезапного грохота. Что грохотало и где грохотало, капитан не понял. И тем не менее он в тот же миг вскочил, будто подкинутый пружиной, со своей узкой, напоминавшей крышку гроба койки. Впопыхах Хейвуд так ударился головой о висевшую над койкой полку, что из глаз брызнули разноцветные искры. Сжав от боли до хруста зубы, капитан схватил лежавшие наготове на крошечном столике пистолет и короткую саблю и, замерев у двери, прислушался.

За дверью было тихо. Зато за переборкой, разделявшей каюты капитана и его штурмана Уильяма Киттинга, послышались какая-то возня и недовольное чертыханье.

– Что там у вас стряслось, Киттинг? – выждав минуту, громко спросил Хейвуд.

– Чертов секстант упал с полки, – послышался из-за переборки виноватый голос штурмана. – Извините, капитан, если разбудил.

Хейвуд успокоился, однако недовольно буркнул:

– Вечно у вас что-нибудь падает…

Он тихо выругался и так, чтобы не было слышно Киттингу, положил оружие на прежнее место. Затем выглянул в крошечный иллюминатор. На черно-синем небе ярко полыхали крупные звезды. Да еще смутно угадывались очертания недалекого берега. Разглядеть что-либо еще Хейвуду не удалось. «Пожалуй, нет еще и трех», – подумал капитан и снова лег на койку. Он долго ворочался, но сон больше не приходил. На душе было муторно, в голову, теснясь и опережая друг друга, лезли невеселые мысли.

Думать капитану было о чем. И прежде всего о том, что в последнее время ему изменила удача. Она отвернулась от него. Да что там отвернулась – она стала к нему спиной! И надолго. Вот уже скоро три месяца, как не попадалась никакая добыча. Совершенно никакая! Даже самая захудалая вроде корыта, перевозящего ром или мануфактуру. Просто какая-то чертовщина! Можно было подумать, что шняву и ее команду прокляли боги.

Как в таких случаях бывает, в команде начало зреть недовольство. Хейвуд то и дело замечал, как матросы, сбившись в укромном месте в тесный кружок, о чем-то шепчутся, озираясь по сторонам. Чаще других до его слуха долетали слова «капитан» и «трус». И то и другое произносилось с презрением. Завидев приближающегося Хейвуда, матросы тотчас начинали, безбожно фальшивя, петь или неестественно весело хохотать, хотя еще секунду назад их лица были хмурыми, как на похоронах повешенного на рее товарища. О недовольстве команды доносили капитану Киттинг и верный, как собака, здоровила-матрос Боулс, которого Хейвуд спас когда-то от этой самой реи.

Все это могло кончиться либо низложением, либо бунтом. Низложение еще куда ни шло – разжалуют в матросы или прогонят с корабля. Бунт – дело другое. Когда команда взвинчена и неуправляема, когда страсти накалены до предела, от нее можно ожидать чего угодно. Достаточно брошенных кем-нибудь слов: «Долой капитана!» – и тогда… В лучшем случае его высадят на необитаемый остров или оставят одного в шлюпке посреди открытого океана. В худшем влепят пулю в лоб или выбросят за борт на корм акулам.

Хейвуд к робкому десятку не принадлежал. В поединке один на один он готов был принять вызов любого члена своего экипажа. И даже двух-трех одновременно. Но бунт! Бунта Хейвуд боялся. Он сам был когда-то участником, точнее будет сказать, вдохновителем и организатором бунта и потому хорошо знал, что это такое. Бунт на судне можно сравнить со свирепым ураганом, сметающим на своем пути все и вся.

Прошло не так уж много времени, каких-нибудь полтора года, с того памятного дня, как подняла бунт подстрекаемая Хейвудом команда торговой шнявы «Своллоу»[2]. Это уже потом, после бунта, судно получило более приличествующее ее новому предназначению название «Блэк стар»… Хейвуд тогда вовсе не желал смерти ни капитану «Своллоу» Джону Рибли, ни его помощнику Питу Хоббарту. Людьми они были в общем-то неплохими и к Хейвуду, которой служил на «Своллоу» квартирмейстером, не имели никаких претензий. Смерть этих людей не входила в планы Хейвуда. Он хотел всего лишь завладеть судном, стать его капитаном и заняться более прибыльным пиратским промыслом. Ему надоело перевозить красное дерево, ткани, муку и получать за это гроши. Рибли и Хоббарта он намеревался высадить на каком-нибудь из многочисленных Антильских островов. И только. Однако, когда начался бунт, оказалось, что совладать с разбушевавшейся командой нет никакой возможности. Попробуй тогда Хейвуд вступиться за капитана и его помощника, могло так статься, что следом за ними за борт полетел бы и он. А ведь тогда команда в большинстве своем состояла из добропорядочных христиан… Теперь же, когда от прежней команды не осталось и половины, а пополнение состояло сплошь из темных личностей, предпочитавших помалкивать о своем прошлом, страшно было подумать, чем мог кончиться бунт.

Чтобы успокоить команду, предотвратить бунт и поднять пошатнувшийся авторитет капитана, необходима была богатая добыча. Но добыча-то как раз и не шла в руки…

Вся надежда была на Серебряный флот испанцев. Судя по всему, он должен был со дня на день выйти из Гаваны. Вот почему уже шестые сутки «Черная звезда» пряталась между островов Норт-Кат-Ки, что на западе Багамского архипелага, у самого Флоридского пролива.

Вот такие невеселые мысли одолевали, не давая уснуть, капитана Говарда Хейвуда в его тесной каюте на борту пиратской шнявы «Блэк стар» ранним утром 29 июня 1685 года…

Спустя два часа, когда каюта капитана стала наполняться серым утренним светом, по трапу, ведущему вниз, а затем и в коридоре послышались торопливые тяжелые шаги. В дверь каюты требовательно постучали.

В этот раз стук не испугал капитана: вряд ли заговорщики стали бы поднимать такой шум, однако пистолет на всякий случай он взял и заткнул за пояс.

– Кого там еще принесло? – не особо церемонясь, грубо спросил Хейвуд.

– Это я, сэр, Дагл, – послышался за дверью вкрадчивый голос второго помощника Питера Дагла, несшего утреннюю вахту. – Мортон и Фиппс подают какие-то сигналы. Похоже, они что-то заметили.

– Хорошо, Дагл! – враз повеселевшим голосом крикнул через дверь Хейвуд. – Велите спустить шлюпку. Через две минуты я буду готов. Я сам поплыву на остров. С собой беру Боулса. Разбудите его.

Наскоро одевшись, Хейвуд прицепил к поясу саблю и сунул за пояс еще один пистолет. Он резонно полагал, что оружие никогда не бывает лишним. Тем более если тебе предстоит встреча с таким прохвостом, как судовой плотник Билл Фиппс. Этот проходимец с лицом простачка, которого трудно было понять, когда он говорит всерьез, а когда валяет дурака, без всякого сомнения, был самым опасным типом на «Блэк старе». Он был способен на любую, самую дикую выходку. Наконец, это был именно тот человек, который в случае бунта мог бросить роковой для Хейвуда клич: «Смерть капитану!» И, что самое опасное, большая часть команды открыто симпатизировала Фиппсу. Он имел над ними какую-то необъяснимую власть.

Выйдя из каюты, капитан аккуратно запер дверь на замок и поднялся наверх. За ночь ветер переменился с юго-западного на юго-восточный. Он дохнул в лицо Хейвуда свежестью и запахом моря. Капитан несколько раз глубоко вдохнул воздух, показавшийся после душной каюты целебным, и осмотрелся. Над судном, будто жалуясь на свою неприкаянную судьбу, жалобно вскрикивала одинокая чайка.

Шлюпка уже покачивалась на мелкой зыби у борта шнявы. В ней сидел, нахохлившись, не успевший еще толком проснуться Боулс – немногословный геркулес в тесном камзоле с чужого плеча. На банке рядом с ним лежал мушкет.

Хейвуд проворно спустился по веревочному трапу в шлюпку, и Боулс, оттолкнув шлюпку от борта судна, взмахнул веслами.

Когда шлюпка была футах в десяти от берега, капитан сказал:

– Боулс, будь там повнимательнее… Понимаешь, о чем я?

– Понимаю, сэр, – кивнул большой головой матрос. – На меня можете положиться.

Шлюпка мягко ткнулась в песчаный берег, и Хейвуд с Боулсом, вытянув ее наполовину из воды, поспешили к находившейся ярдах в пятидесяти возвышенности.

– Капитан, скорее сюда! – завидев карабкающихся наверх Хейвуда и Боулса, замахал рукой Мортон. Силуэт его сутулой высокой фигуры с большой треуголкой на голове резко выделялся на фоне светлеющего утреннего неба.

Тощий как жердь Фиппс стоял рядом, прижав к глазу подзорную трубу в медной оправе, и всматривался вдаль.

– Ну, что там вам еще померещилось? – нарочито грубо спросил Хейвуд. Здесь, когда он с Фиппсом были, в сущности, один на один, он был бы даже рад, если б его недруг обиделся и затеял ссору. В равном поединке Хейвуду ничего не стоило разделаться с этим Фиппсом. А если бы понадобилось, то заодно и с его дружком Мортоном. Тем более имея в резерве Боулса.

Однако ни Фиппс, ни тем более Мортон вызова не приняли.

– Замечательная картина! – не обратив внимания на грубый тон капитана, с подчеркнутой учтивостью сказал, указывая в сторону Флориды, Фиппс. – Посмотрите, сэр, вон туда.

В иной раз Хейвуд, возможно, и полюбовался бы столь чудесной картиной, которая открывалась перед его взором, но не сейчас. Сегодня ему было не до красот природы. У него даже мелькнула мысль, не насмехаются ли над ним Фиппс и Мортон. Но, присмотревшись получше, он увидел то, на что указывал Фиппс.

Там вдали, где море сливалось с небом, с юга на север двигалась, растянувшись на несколько миль, длинная вереница судов. С парусами, туго надутыми свежим ветром и выкрашенными утренним солнцем в нежный розовый цвет, корабли казались игрушечными. Поэт сравнил бы их с опустившимся на воду журавлиным клином.

Но Хейвуд не был поэтом. Хейвуд был пиратом. Больше того, он был предводителем пиратов. И потому при виде этих красивых кораблей на его лице вместо умильного выражения появился хищный оскал. Даже его ноздри, как у учуявшей добычу гончей, расширились и задрожали. Хейвуд поднес к глазу протянутую Фиппсом подзорную трубу и замер, прикипев взглядом к горизонту.

– Тридцать пять галеонов! – прошептал, ни к кому не обращаясь, капитан. – И на каждом наверняка есть золото и серебро. Много золота и серебра!

Возбуждение Хейвуда можно было понять: достаточно было захватить любой из этих галеонов, и все члены команды «Блэк стара» тотчас превратились бы в богатых людей, которым до конца своих дней не пришлось бы думать о том, где раздобыть кусок хлеба.

Но испанские корабли шли плотным строем, и о том, чтобы захватить хотя бы один из них, нечего было и думать. Такая попытка была бы равнозначна самоубийству. Тридцать пять отлично вооруженных галеонов – страшная сила. Против нее не устояли бы все пираты Карибского моря, вместе взятые.

Впрочем, Хейвуд и не думал нападать на флотилию испанцев. На сей раз он задумал применить волчью тактику. Он намеревался преследовать издали флотилию до тех пор, пока какой-нибудь из кораблей не отстанет от остальных, и уж тогда…

И тут, случайно поведя трубой к югу, откуда плыл Серебряный флот, Хейвуд увидел еще один, едва различимый в утренней дымке галеон. Он двигался в полном одиночестве, на добрых две мили отстав от флотилии.

– Возвращаемся на судно! – крикнул Хейвуд и первым бросился вниз к шлюпке. «Сегодня или никогда! – лихорадочно думал он, с внезапной легкостью прыгая с камня на камень. – Сейчас я покажу этим оборванцам, на что способен Хейвуд! Недоумки… Они вздумали бунтовать против своего капитана!»

Едва поднявшись на борт шнявы, капитан скомандовал своему помощнику:

– Киттинг! Всю команду – наверх! Мы выходим в море!

Хейвуда невозможно было узнать – куда только девались его апатия и медлительность. Пираты вновь увидели перед собой прежнего капитана: энергичного и решительного.


Какое сегодня чудесное утро!

Как только взошло солнце и видимость стала более-менее сносной, помощник капитана «Сан Антонио» сеньор Еугенио Эскудеро поднялся на ванты фок-мачты и направил подзорную трубу на маячившие далеко впереди по курсу корабли Серебряной флотилии. И чем больше он вглядывался вдаль, тем озабоченнее становилось выражение его лица: за ночь расстояние между «Сан Антонио» и остальными ушедшими вперед галеонами не сократилось, как предполагалось, а, наоборот, увеличилось. Во всяком случае, до замыкавшего строй Серебряного флота галеона «Тринидад» – Эскудеро узнал его по слишком высокой, сужающейся кверху кормовой надстройке – было больше двух миль. И это несмотря на то что всю ночь «Сан Антонио» шел под всеми парусами…

Спускаясь с вант, Эскудеро помянул недобрым словом командующего флотилией герцога Педро Алькантара-и-Сеговия, а заодно и своего капитана дона Мигеля де ла Кордову. Герцога – за то, что тот не позволил поставить «Сан Антонио» на кренгование, а капитана – за то, что не настоял на этом. «А должен был настоять, – нахмурился помощник. – Судно давно уже не кренговалось и стало заметно сдавать в скорости».

Затем сеньор Еугенио подумал, что капитану не следовало задерживаться вчера с выходом в море. Даже ради такой замечательной девушки, как сеньорита Лусия. Подумаешь – не попрощалась бы с женихом! Не навсегда же прощалась. Месяца через два-три увидятся снова.

Но тут, прохаживаясь по палубе, Эскудеро увидел Лусию, и все его тревожные мысли при виде этого прелестного существа враз куда-то улетучились. Девушка стояла у правого борта, подставив лицо свежему утреннему ветру, и щурилась от солнца. Солнце поднималось над пустынным океаном исполинским разжаренным диском. Над ним кое-где на небе висели невесомыми пушинками редкие тучки, окрашенные в нежно-розовые тона.

Судя по едва заметной улыбке, которая то и дело касалась губ девушки, к ней вновь вернулись хорошее расположение духа и бодрое настроение.

Лусия поднялась на палубу пораньше, чтобы не изнывать от безделья в тесной и душной каюте и не слышать бесконечные «ахи» и «охи» своей служанки Хуаниты, которая постоянно чего-то боялась. Она боялась мышей, лихорадки, воров, грома, морских чудовищ, волн и, естественно, морской качки. И потом на палубе было так интересно!

Раньше Лусия видела корабли только издали, со стен крепости Ла-Пунта, в которой они жили с отцом. Реже – когда бывала на пристани. Корабли казались ей мирами, вернее будет сказать, мирками – особыми и необыкновенными. Мирами увлекательными, полными романтики, живущими своей, не похожей на обычную жизнью. Эта жизнь казалась интересной, возвышенной и конечно же окутанной тайнами. Лусии всегда хотелось хоть ненадолго прикоснуться к этой неизвестной ей, но такой манящей жизни.

И вот наконец она плывет на корабле и имеет возможность ощутить себя частицей этого загадочного мира, окунуться в его жизнь, почувствовать, как несется по безбрежному океану судно, послушное ветру и воле человека!

На галеоне Лусии нравилось все: и загорелые расторопные матросы, которые с нескрываемым восхищением посматривали на нее, и запах вымытой палубы, и успокаивающее хлюпанье о борт зыби, и ровное гудение в туго надутых парусах ветра, и тянущийся за кормой длинный пенистый след, и печальные крики кружащихся над судном чаек.

«Как было бы хорошо, – думала Лусия, – если бы я плыла на корабле вместе с Эмилио. С Эмилио я могла бы плыть бесконечно. Даже на край света».

А еще Лусию не переставало удивлять многообразие моря. Вот и теперь, в то время как на востоке оно полыхало пламенем под лучами все выше поднимающегося солнца, на западе, там, где угадывались берега Флориды, море было голубым и казалось дремлющим.

– Доброе утро, сеньорита Лусия! – приветливо воскликнул Эскудеро. – Что-то уж очень вы рано встали. От непривычки или слишком душно в каюте?

– А-а, сеньор Эугенио! Здравствуйте! – живо откликнулась девушка. – Я всегда так рано поднимаюсь. Привыкла в крепости к сигнальной трубе. Вот и встаю в одно время с солдатами. Какое сегодня чудесное утро! Не правда ли, сеньор Эугенио?

– Природой любуетесь… – понимающе усмехнулся Эскудеро.

– Да. Я ведь никогда раньше не встречала восход солнца на море.

– Ну, и как впечатление?

– Слов не нахожу! – восхищенно воскликнула девушка. – Можно подумать, что это не очередной день наступает, а рождается какой-то новый мир. Мир светлый и радостный, который принесет всем что-то хорошее, необыкновенное.

Сеньор Эугенио деликатно усмехнулся. Он был в том возрасте, когда красоты природы уже не вызывают подобный восторг. Тем не менее, не желая портить девушке настроение, он бодро произнес:



– У нас тут и не такое можно увидеть! Например, с марсовой площадки. Может, рискнете подняться? Оттуда обзор намного больший.

– Прямо сейчас?

– А почему бы и нет.

– Я готова! – не раздумывая, согласилась Лусия. – Вот только…

Она решительно подняла подол платья, заткнула его за пояс и вслед за старшим помощником стала взбираться по шатким вантам на фок-мачту. Поднявшись первым, Эскудеро протянул девушке руку. Но Лусия помощи не приняла и самостоятельно влезла на крошечную дощатую площадку. Встав во весь рост и охватив рукой мачту, она осмотрелась. Отсюда, с высоты восьми метров, горизонт заметно отодвинулся, стал шире. Присмотревшись, Лусия смогла различить смутно видневшиеся вдали на северо-востоке острова Норт-Бимини и Саут-Бимини. В утренней дымке они казались висящими в воздухе.

– Что вы скажете теперь? – сделав широкий жест рукой, словно даря все вокруг девушке, спросил Эскудеро.

– Восхитительно! – радостно воскликнула Лусия. – А вон тот кораблик в лучах взошедшего солнца просто великолепен, – указывая в сторону островов Норт-Кат-Ки, добавила она. – Кажется, что его паруса охвачены розовым пламенем.

– Какой кораблик? Где вы его видите? – посмотрев вдаль, а затем на Лусию, спросил озадаченный Эскудеро.

– Да вот же он! Прямо под солнцем, напротив тех розовеющих на горизонте островков. Похоже, что мы встретимся с ним.

Помощник капитана поднес к глазу подзорную трубу и повел ею по горизонту.

– Ну и зрение у вас, сеньорита Лусия! – восхищенно промолвил он, не отрывая трубы от глаз. – Там в самом деле судно… И оно действительно движется нам наперерез, через какой-нибудь час времени наши курсы должны пересечься.

– Интересно, кто бы это мог быть? – сказала Лусия и, понизив вдруг голос, продолжила: – А вдруг это пираты?

– Пираты? Ну что вы! – улыбнулся Эскудеро. – Не было еще случая, чтобы пираты осмелились напасть на Серебряный флот. Да и откуда им взяться в этих водах?

– И все же! – стояла на своем девушка. В ее голосе слышался не страх, а, скорее всего, детское упорство.

– Ну и что? – пожал плечами помощник капитана. – Даже если это действительно пираты, в чем я сильно сомневаюсь, не думаю, что они посмеют напасть на нас. Это всего-навсего небольшое двухмачтовое суденышко. Что-то вроде шнявы. На таких судах не больше двенадцати пушек. Притом малого калибра. А у нас на «Сан Антонио» – пятьдесят шесть пушек. И все крупного и среднего калибра. Улавливаете разницу? Если это вам ни о чем не говорит, то объясню: достаточно одного бортового залпа нашего галеона, чтобы эту скорлупу разнесло в щепки. Впрочем, вам, выросшей в крепости, это известно не меньше, чем мне. Так что волноваться нет причины. Самые отъявленные разбойники не пойдут на явную…

Речь помощника капитана была прервана появлением на палубе служанки Хуаниты – дебелой мулатки с усиками на лоснящемся круглом лице, придававшими ей схожесть с мужчиной. Увидев свою подопечную так высоко, она не на шутку испугалась и, всплеснув руками, запричитала могучим басом:

– И куда это вы взобрались, сеньорита? Вы бы еще на верхушку этой мачты вылезли! Хотите упасть и сломать руку? И что вы сделали со своим платьем? Здесь же мужчины! Немедленно спускайтесь вниз! Вот попомните, все расскажу отцу!

– Вот это голос! – восхищенно сказал Эскудеро. – Будь у меня такой голос, я давно уже командовал бы галеоном. А то и целым флотом.

– Несносная старуха! – удрученно качнула головой Лусия. – Но, ничего не поделаешь, придется спускаться. Иначе на ее голосок сбежится вся команда.

Лусия спустилась в каюту, позавтракала, полежала, терпеливо выслушала наставления Хуаниты и только после этого смогла снова подняться на палубу. Первое, что привлекло ее внимание, – это столпившиеся у правого борта возбужденные моряки, солдаты и пассажиры. Оттуда раз за разом доносились удивленные возгласы.

Лусия протиснулась к борту. Столь живой интерес толпы вызвало неизвестное судно, которое заметила утром девушка, находясь на марсовой площадке. Оно было совсем уже близко, на расстоянии каких-нибудь трех кабельтовых. На нем можно было различить суетившихся на палубе людей. Казалось, что на судне что-то случилось: то ли оно терпит бедствие, то ли на нем бунт. Можно было также подумать, что оно неуправляемо. Ставило в тупик испанцев и отсутствие на корабле какого бы то ни было флага.

И уж совсем были сбиты с толку испанцы, когда увидели, как с неизвестного судна одна за другой полетели в воду шлюпки. Их не спускали, как обычно, а сбрасывали, как будто они были там лишние. Такого морякам «Сан Антонио» еще не приводилось видеть. Во все времена на любом судне шлюпки были самой ценной и оберегаемой вещью. И в то же время шнява продолжала на полном ходу нестись наперерез «Сан Антонио».

Озадаченный старший помощник послал матроса за доном Мигелем. Капитан появился на палубе с блаженным выражением на раскрасневшемся лице, покрытом мелкими капельками пота. Нетрудно было догадаться, что он только что плотно позавтракал, приняв изрядную порцию вина.

– Ну, что там еще, сеньор Эскудеро? – недовольно спросил дон Мигель.

– Странное судно, сеньор капитан! – ответил Эскудеро. – С него выбросили все шлюпки. К тому же на нем нет флага. И оно, вне всякого сомнения, идет на сближение с нами! Что делать?

– Если это грязное корыто вызывает у вас страх, – надменно проговорил дон Мигель, – прикажите дать предупредительный выстрел и заставьте их поднять флаг. Если он у них есть, конечно. А шлюпки… это их забота. Наверное, они у них лишние. И больше не беспокойте меня по пустякам.

И, даже не взглянув на странное судно, капитан ушел в свою каюту.

Эскудеро пожал плечами и, вызвав старшего канонира лейтенанта Родригеса, приказал дать предупредительный выстрел.

Через минуту одна из пушек верхней палубы, расколов тишину, изрыгнула из своего жерла дым и пламя, и ядро, дико провизжав в воздухе, плюхнулось перед носом шнявы, подняв высокий фонтан воды.

На судне заметно усилилось движение. Но ни флага, ни каких-либо сигналов на нем не появилось. И, похоже, никто не собирался их поднимать. Как никто не собирался перекладывать руль или зарифлять паруса.

Эскудеро стоял в растерянности, не зная, что предпринять. Больше всего он боялся, что суда могут столкнуться, и это еще больше задержит и без того заметно отстающий «Сан Антонио». Чтобы предотвратить столкновение, помощник капитана ничего лучшего не придумал, как приказать взять рифы.

Не прошло и десятка минут, как рифы на всех парусах были взяты, и галеон резко сбавил скорость, давая возможность шняве пройти перед своим носом…

Вы хотите стать богатыми?

«Черная звезда», подгоняемая свежим юго-восточным ветром, неслась под всеми парусами по покрывшемуся мелкой рябью океану.

Весть о Серебряном флоте, принесенная на судно Боулсом, Фиппсом и Мортоном, мигом облетела всю шняву. Пираты были в недоумении. Никто не мог понять, куда и зачем спешит «Блэк стар». Не собирается же Хейвуд атаковать испанский флот! Кажется, он пока еще в своем уме. Хотя… всякое может быть: капитан пиратского судна – должность нервная, не всякому по плечу. Но не вяжется как-то такой безумный поступок с осторожностью, если не сказать, трусостью капитана…

Однако заговорить с Хейвудом, спросить, что он замыслил, никто не решался. Даже такая отчаянная голова, как Фиппс. Впрочем, если бы кто-то и спросил, то вряд ли получил бы ответ – Хейвуд стоял на мостике с непроницаемым лицом, стоял неподвижно, словно каменная статуя. Он лишь изредка подносил к глазам подзорную трубу да еще реже отдавал рулевому сухие отрывистые команды.

Незаметно переменился ветер. Теперь он дул с востока в корму «Блэк стара». Скорость шнявы заметно возросла. Увеличились буруны, пенившиеся по обе стороны острого форштевня. Теперь они были похожи на седые, чудовищных размеров усы.

Вскоре отставший галеон можно было рассмотреть невооруженным глазом. Сомневаться больше не приходилось: «Блэк стар» шла на сближение с «испанцем». Команду охватило смятение. Даже видавшие виды морские волки, побывавшие в самых неожиданных передрягах, не припоминали случая, чтобы на суда Серебряного флота, пусть и отставшие, осмеливались нападать джентльмены удачи. Да еще в одиночку.

Когда же корабли сблизились настолько, что можно было сосчитать пушечные порты галеона и определить количество имеющихся на нем пушек, смятение команды переросло в растерянность. Пираты, эти отчаянные головы, для которых риск был обыденным делом, зароптали. Шутка ли сказать, пятьдесят шесть пушек! И каких! Крупного и среднего калибров. Если Хейвуд и в самом деле решил атаковать галеон, то нет сомнения, что он рехнулся и ведет «Блэк стар» навстречу ее неминуемой погибели.

Хейвуд же, глядя на потерявших вдруг свою обычную беспечность и самоуверенность пиратов, тайно злорадствовал. Это была его месть команде за недоспанные ночи и страхи, которые пришлось перенести в ожидании бунта. Но и это было не все. Главное испытание, которое замыслил капитан, ждало команду впереди.

Когда расстояние между «Блэк старом» и галеоном сократилось до мили, Хейвуд приказал Киттингу собрать команду на баке. Речь капитана была краткой и не отличалась особым красноречием.

– Вольные морские люди! – выждав, когда утихнет команда, зычно сказал он. – Случай посылает вам счастливую возможность стать богатыми. Вы хотите стать богатыми? Сегодня такой шанс вам предоставляется. Для этого от вас требуется всего ничего: завладеть этим галеоном. И, разумеется, остаться живыми. Посмотрите на это судно! Его трюмы наверняка полны золотом и вином. Возможно даже, что на нем есть женщины. Вот оно, ваше счастье! Добудем его своими клинками!

Как и ожидал Хейвуд, его речь не вызвала того восторга, который проявляла команда перед нападением на какое-нибудь торговое суденышко. Лица некоторых пиратов – в том числе и Фиппса – сделались каменными и даже побледнели. Заметив это, Хейвуд заговорил еще жестче:

– Итак, сегодня или никогда! Другой подобный случай нам больше не представится. И мы им воспользуемся! Не для того мы стали джентльменами удачи, чтобы оставаться нищими!

– Но, сэр! – улучив минуту, обратился к капитану Киттинг, который, как и остальные, сомневался в успехе этого предприятия. – Неужто вы думаете, что мы сможем совладать с этим галеоном? Мне думается, мы идем на верную гибель, сэр!

– Я так понимаю, Киттинг, что вы тоже не верите в нашу удачу? Неужели и вы не понимаете, что преимущество на нашей стороне?

– Какое преимущество? – нервно передернул плечами помощник. – О чем вы говорите?

Пираты, получив неожиданного союзника в лице помощника капитана, тревожно загудели. Послышались возгласы:

– Правильно!

– Жизнь дороже золота!

– Зачем идти на верную гибель?

– Пусть ответит капитан!

Не обращая внимания на ропот команды, Хейвуд громко, с расстановкой произнес:

– Я говорю о преимуществе неожиданности, Киттинг! И внезапности! Наше преимущество в том, что нападение на галеон будет для испанцев полной неожиданностью. – Выдержав паузу и обращаясь не столько к помощнику, сколько ко всем пиратам, капитан продолжил: – Вам приходилось когда-нибудь слышать, чтобы джентльмены удачи осмеливались напасть на корабли Серебряного флота? Нет? Я тоже не слыхал. Не слыхали об этом и испанцы. Они даже в мыслях этого не допускают. То же самое думает об этом и капитан этого галеона. В этом я больше чем уверен. Теперь-то вы понимаете, в чем наше преимущество? В неожиданности и внезапности! И мы это преимущество используем сполна. Тем более что у нас нет выбора: или мы захватим «испанца» и вмиг разбогатеем, или все как один пойдем на дно кормить рыб. Третьего нам не дано.

– Это как понимать? – послышался из толпы чей-то голос.

– Как это понимать? – переспросил Хейвуд. – А вот так! Фиппс!

– Я здесь, капитан! – вышел из толпы плотник.

– Фиппс, – пристально вглядываясь в лицо плотника, вымолвил с расстановкой капитан, – возьмите свой топор, спуститесь в трюм и прорубите днище судна. Дыра должна быть такой, чтобы через час эта посудина пошла ко дну.

Толпа всколыхнулась, загудела, подвинулась ближе к капитану.

– А как же мы? – с трудом выдавил из себя обычно невозмутимый Фиппс. – На чем…

– Дальше мы поплывем на испанском галеоне! – резко оборвал его Хейвуд и, положив руку на серебряную рукоять заткнутого за широкий кожаный пояс пистолета, веско добавил: – Фиппс, я не привык дважды повторять приказания…

Фиппс, не ожидавший такого поворота событий, втянул голову в плечи и затравленно оглянулся, ожидая поддержки товарищей. Но растерянная команда молчала, и плотник, не дождавшись помощи, с видом побитой собаки понуро побрел к ведущему в трюм люку.

– Боулс! – кивнул Хейвуд стоявшему рядом верзиле-матросу. – Пойдите и проследите, добросовестно ли будет работать плотник.

Матрос понимающе кивнул головой и, вытягивая из-за пояса на ходу пистолет, поспешил вслед за Фиппсом.

– Мортон, – повернувшись к другу Фиппса, многозначительно произнес Хейвуд, – насколько я знаю, у вас самый острый нож в команде – очень уж долго и старательно вы его точили… Так вот, Мортон… перережьте-ка своим острым ножом шлюпочные тали и сбросьте все шлюпки за борт. Живо! – рявкнул капитан, видя, что Мортон в нерешительности переминается с ноги на ногу.

Мортон сорвался с места и устремился к ближайшей шлюпке.

Проследив холодным взглядом за Мортоном, Хейвуд повернулся к помощнику:

– Киттинг, возьмите несколько человек и выкатите на палубу бочонок, который стоит в провиантной каюте. Выдадите по кружке каждому члену экипажа.

Пока бочонок выкатывали на палубу, все четыре шлюпки полетели за борт. Вернулись и Фиппс с Боулсом. Боулс шепнул что-то капитану на ухо, и тот удовлетворенно кивнул в ответ головой.

Едва из бочонка была выбита деревянная пробка, как по палубе стал расползаться дразнящий запах рома, от которого пираты уже успели отвыкнуть. Тотчас к бочонку выстроилась длинная очередь, началась толкотня и ругань. Каждому хотелось поскорее опрокинуть заветную кружку в враз пересохшее горло. Испив бодрящей влаги, пираты с повеселевшими лицами отходили, вытирая усы, довольно покрякивая и оживленно переговариваясь.

Фиппсу и Мортону пришлось получить свою порцию одними из последних. Оба заметно нервничали, им казалось, что рому на всех может не хватить. Но наконец и до них дошла очередь. Они опрокинули по полной кружке обжегшей глотку влаги, и их настроение заметно улучшилось.

Когда Киттинг наливал стоявшему в очереди последним Боулсу, на галеоне прогремел пушечный выстрел, и через несколько секунд по курсу «Блэк стара» взвился фонтан воды.

– А вот и салют в нашу честь! – крикнул Хейвуд. – Верный признак того, что нас ждет удача! Всем готовиться к абордажу! Первыми пойдут Фиппс, Мортон… и я!

Фиппс и Мортон переглянулись. Перехватив их встревоженные взгляды, капитан со злорадством добавил:

– Сегодня мы увидим, кто на этом корыте трус!

Это же пираты!

– Сеньор Эскудеро, похоже, они тонут, – присмотревшись к странному судну, сказал старший канонир лейтенант Франсиско Родригес, обращаясь к помощнику капитана. – Они все больше погружаются в воду. Посмотрите!

Шнява в это время в полукабельтове от «Сан Антонио» проходила перед его носом, делая левый поворот. Она по-прежнему не подавала никаких сигналов, и было совершенно непонятно, что на ней происходит.

– А ведь и в самом деле она погружается, – взглянув повнимательнее на шняву, согласился Эскудеро. – Как это я сам не заметил этого? Так вот почему они так странно ведут себя! – от этой догадки лицо помощника капитана даже просветлело. Но ненадолго. – Да, но зачем в таком случае они выбросили шлюпки? – спохватился он. – Ведь это же шлюпки! Чертовщина какая-то…

– Действительно, странно все это. И непонятно, – недоуменно пожал плечами лейтенант Родригес. – А что если у них там авария и бунт одновременно?

– Кажется, скоро все станет понятным, – помедлив, ответил помощник капитана. Ответил после того, как, сделав перед носом «Сан Антонио» левый поворот, неизвестное судно пошло на сближение с галеоном. Оно явно намеревалось подойти к левому, подветренному и потому более низкому борту «Сан Антонио».

– Неужели они рассчитывают на нашу помощь? – удивился лейтенант Родригес. Его удивление объяснялось тем, что кораблям Серебряного флота было предписано никогда никому никакой помощи не оказывать. Кроме своих, разумеется, кораблей.

«И все же капитан этой посудины молодчина! – подумал Эскудеро. – Его сообразительности и хладнокровию можно только позавидовать. Даже в таком критическом положении не потерял голову: повел свое судно к тому борту галеона, который пониже, давая этим своей команде возможность без особых затруднений перебраться на “Сан Антонио”».

И только когда суда сошлись совсем близко, на расстояние каких-нибудь трех десятков ярдов, помощник капитана обратил внимание на то, что вдоль левого борта шнявы выстраиваются люди с длинными абордажными крючьями в руках, а все остальные торопливо взбираются на нижние реи, которые находились на уровне верхней палубы «Сан Антонио» и с которых легче всего будет попасть на галеон. И все эти люди были вооружены: кто – короткой абордажной саблей, кто – топором, а кто – и копьем. И чуть ли не у каждого из них торчал за поясом пистолет. Они очень мало походили на терпящих бедствие и нуждающихся в помощи. Жаль, что Эскудеро слишком поздно это заметил и понял.

«Это же пираты! – мелькнула в голове старшего помощника ужасная догадка. – И они, вне всякого сомнения, готовятся к абордажному бою. Как же я проглядел это?»

Только теперь понял старый моряк, какую он дал промашку, позволив незнакомому судну беспрепятственно сблизиться с «Сан Антонио». Спасти положение могли только быстрые и решительные действия.

Однако начал Эскудеро не с того, с чего следовало начинать. Перво-наперво надлежало приказать солдатам охраны открыть огонь из мушкетов и аркебуз по пиратам, гроздьями висевшими на реях. Из-за своей вынужденной неподвижности они представляли отличную мишень. Всем остальным испанцам надо было приготовиться к рукопашному бою и не позволить пиратам проникнуть на галеон.

Вместо этого Эскудеро приказал лейтенанту Родригесу дать по пиратскому судну залп из всех пушек левого борта. Это была очередная и на сей раз последняя ошибка помощника капитана. Хотя бы уже потому, что для того, чтобы произвести пушечный залп, необходимо было время. Залп, конечно, прогремел. Он встряхнул галеон от киля до клотиков, заставив его прилечь на какое-то мгновение на правый борт и даже зачерпнуть нижними портами немного воды.

Залп из двадцати восьми пушек был сокрушительным. Будь шнява подальше, хотя бы на расстоянии полукабельтова, она, вне всякого сомнения, разлетелась бы вдребезги. Но сейчас, когда суда сошлись почти вплотную, когда высокий и громоздкий галеон возвышался над шнявой, как Голиаф над Давидом, его ядра, пролетев над палубой пиратского судна, не причинили ему почти никакого вреда. Разве что срезали фор-стеньгу да сбили с реев двух пиратов.

Когда же пороховой дым наконец развеялся, суда уже стояли борт о борт, и с рей шнявы на палубу галеона с леденящим душу ревом, гиканьем и свистом сыпались будто горох, размахивая сверкающими на солнце абордажными саблями, пираты. В одну минуту палуба «Сан Антонио» превратилась в место жестокой схватки. Пираты, которым некуда было отступать, поскольку их судно тонуло, дрались отчаянно, дрались не на жизнь, а на смерть. Испанцам тоже было некуда отступать. И хотя их было больше, но, застигнутые врасплох, они не успели приготовиться как следует к бою и потому терпели поражение.

И все же бой был упорным и долгим, воинственные крики, подбадривающий визг, предсмертные проклятия, вопли раненых – все это слилось в один берущий за сердце гул. К нему примешивались лязг оружия и пистолетные выстрелы.

Через четверть часа все было кончено. Оставшиеся в живых защитники галеона были оттеснены к правому борту. Обезоруженные, с поникшими головами, они стояли, сбившись в тесную кучку, в покорном ожидании своей участи.

Эта девка – моя!

Лусия ничего этого не видела. Когда прогремел пушечный залп, обезумевшая от страха Хуанита выбежала на палубу и силой утащила девушку в каюту. Шум борьбы наверху сюда почти не доносился. Лишь изредка слышались отдаленные хлопки пистолетных выстрелов.

– Должна же я знать, что там происходит! Пусти меня! – рвалась на палубу Лусия. Но Хуанита была непреклонна. Она стала у двери, загородив собой выход, и решительно заявила, что Лусия сможет выйти, лишь переступив через её, Хуаниты, труп. Лусии пришлось смириться. Она села на койку и, демонстративно отвернувшись, стала смотреть в иллюминатор. Но красоты моря на сей раз не радовали. Она их не замечала.

Вскоре шум на палубе стал стихать, а затем и вовсе прекратился. Зато он тут же возник во внутренних помещениях: трюмах, кубриках и каютах, – где прятались смалодушничавшие матросы и насмерть перепуганные пассажиры. Коридоры наполнились тяжелым топотом ног чужой, вперемешку с бранью речью, хлопаньем дверей, женским визгом. Было похоже на то, что из кают вытаскивают пассажиров. Неужели судно в руках пиратов? От этой мысли Лусия сжалась в комок и больше на палубу не порывалась. Заметно побледнев, она неподвижно сидела на кровати с отрешенным видом в томительном ожидании своей участи. Она даже не прислушивалась больше к тому, что происходит на судне.

Но вот топот ног послышался у двери каюты, в которой находились Лусия и служанка. И тут же дверь задрожала от грубого нетерпеливого стука. Хуанита бросилась к Лусии и прикрыла ее своим огромным телом. Тесно прижавшись друг к другу и оцепенев от страха, женщины молчали.

Не дожидаясь, когда им откроют, пираты после нескольких толчков высадили дверь. В каюту ввалился, едва удержавшись с разгону на ногах, Фиппс. В руках он держал окровавленную саблю. Следом за Фиппсом в каюту вскочили еще несколько пиратов – потных, растрепанных, в крови.

– Э-э, да в этой клетке сразу две птички притаились! – оскалился Фиппс. – А почему бы нам не побаловаться с ними малость? А, ребята?

– Ты что, не слыхал приказ капитана? – прокаркал старый пират с всклокоченными седыми волосами на мартышечьей голове. – Тебе было сказано, что делить все будем поровну? Женщин тоже…

– Приказ, приказ… Знаю, что приказ, – скривив в брезгливой мине полиловевшее от возбуждения лицо, пробубнил Фиппс и тут же, зло ухмыльнувшись, гаркнул: – Эй вы, потаскухи! Живо наверх! Сейчас будем вас делить! Ха-ха-ха!

Лусия, немного знавшая английский, похолодела от ужаса. Ноги ее враз стали деревянными, непослушными. Подталкиваемая в спину пиратами, она, спотыкаясь, с трудом вышла из каюты и поднялась на палубу. На палубе валялись окровавленные трупы и корчились в страшных муках раненые. В одном из них Лусия узнала сеньора Эскудеро. Его лицо было неестественно белым, из шеи, раскроенной сабельным ударом, сочилась кровь, из раскрытого рта вырывались бульканье и хрипы.

При виде умирающего Эскудеро у Лусии потемнело в глазах. Она покачнулась и, чтобы не упасть, ухватилась за свисавший с реи трос. Шедший сзади Фиппс, делая вид, что хочет поддержать девушку, как бы случайно схватил ее за груди. Бросившаяся на помощь Лусии Хуанита с такой силой оттолкнула Фиппса, что тот грохнулся на палубу, высоко задрав ноги. Раздался громкий хохот. Смеялись все, даже испанцы, которым, казалось, было не до смеха. Фиппс вскочил на ноги с такой поспешностью, будто палуба под ним была раскаленной докрасна. Вне себя от ярости, он грязно выругался и, взмахнув саблей, с силой опустил ее на голову Хуаниты. Женщина, успев глухо охнуть и обхватить голову руками, замертво повалилась на палубу. Пораженная Лусия несколько секунд смотрела широко раскрытыми глазами на свою служанку, у головы которой растекалась красная лужица. Когда же очнулась, то, не говоря ни слова, влепила Фиппсу такую пощечину, что звук ее разнесся по всей палубе. И снова взрыв хохота сотряс воздух над палубой.

Ослепленный злобой Фиппс схватил девушку за руку, с силой рванул к себе и уже хотел было швырнуть ее на палубу. Но тут его пальцы наткнулись на что-то твердое под рукавом черного шелкового платья. Пират рванул за рукав. Шелк затрещал, обнажив до локтя руку. На запястье Лусии сверкнул на солнце золотой браслет филигранной работы. При виде столь дорогой вещи свиные глазки Фиппса загорелись жадным блеском. Враз забыв об оплеухе, он попробовал было снять браслет с руки. Но Лусия с криком: «Не смей этого трогать! Это не твое!» – попыталась оттолкнуть грабителя. Но силы были неравными. Вошедший в раж Фиппс грубо заломил руку девушки за спину и, обдирая кожу, принялся срывать с руки браслет.

Превозмогая острую боль в плече и запястье, Лусия подняла к небу глаза и страстно зашептала:

– Пресвятая дева Мария! Заклинаю тебя: покарай страшной смертью каждого, кто возьмет в руки подарок моего возлюбленного! Услышь мольбу несчастной твоей рабы Лусии, покарай их всех!..

– Ты что это шепчешь, ведьма черная! – злобно ощерился пират, понимавший смысл некоторых испанских слов. – Ты первой и сдохнешь! Только раньше повеселишь меня, а потом я сделаю с тобой то же самое, что сделал с этой черномазой.

Завладев наконец браслетом, Фиппс сунул его себе в карман, а руку девушки снова с силой заломил за спину.

– Фиппс! – послышался резкий окрик Хейвуда. – Оставьте ее. Эта девка моя! А то, что вы спрятали в карман, принадлежит всей команде. Отдайте браслет! Я не потерплю на судне воровства!

– Почему это она твоя? – тяжело дыша, дрожащим от гнева голосом прохрипел Фиппс. Продолжая заламывать руку девушки за спину, он по-бычьи опустил голову и вперился исподлобья в капитана пиратов потемневшими от злости глазами. – Почему она твоя? Это я ее взял… – Фиппс хотел сказать «в плен», но вовремя спохватился и выкрикнул: – Это я ее нашел, а не ты! И нечего мне указывать!

– Фиппс, – подчеркнуто спокойно произнес Хейвуд, – эта девка будет моей. Капитан здесь пока я! А ты, Фиппс, тоже пока всего-навсего корабельный плотник. Улавливаешь разницу? А потому отпусти ее и отдай браслет!

– Ну, капита-ан! Это уже слишком! Долго я терпел тебя, но всякому терпению приходит конец! – угрожающе выкрикнул Фиппс и, оттолкнув Лусию, с поднятой над головой саблей ринулся на Хейвуда. К удивлению столпившихся вокруг пиратов, их предводитель оставался стоять неподвижно на месте. С опущенной вниз саблей и с холодным любопытством он смотрел на бегущего на него Фиппса.

Увидеть рубку на саблях пиратам не привелось. Все закончилось неожиданно быстро. Когда Фиппс опускал саблю на голову казавшегося замершим капитана и уже не мог изменить направление удара, Хейвуд резко подался влево. Подался ровно настолько, чтобы сабля его противника со свистом рассекла воздух в дюйме от правого плеча. При этом Хейвуд выкинул руку с поднятой от палубы саблей вперед, и ее клинок почти по рукоять вонзился в живот нападавшего. Фиппс дико заорал и повалился с разбегу на капитана. Казалось, он хочет напоследок обнять своего убийцу. Но Хейвуд сделал шаг назад, резко выдернул саблю, и Фиппс грохнулся на палубу лицом вниз.

– Спасибо, пресвятая дева Мария! Ты услышала меня! – прошептала Лусия.

– Он убил его… Братцы, он же убил его! – вскрикнул молодой парень с глупым выражением на рябом лице, которому впервые, по всей видимости, пришлось участвовать в подобной передряге и тем более видеть, как убивают своих.

– Ну и поделом ему, дураку! – хмуро отозвался стоявший впереди парня Боулс. – А тебе-то чего переживать? Радоваться должен: при дележе большая добыча перепадет.

Хейвуд тем временем нагнулся над извивающимся в предсмертных муках Фиппсом и, пошарив в его карманах, извлек из них браслет. Лишь мельком скользнув по нему взглядом, он сразу определил, что вещь эта стоит больших денег. А потому, чтобы не давать повода для нежелательных разговоров, всем своим видом показал, что Фиппс позарился на ничего не стоящую безделушку, и небрежно сунул браслет в карман своего камзола.

Поначалу Лусии показалось, что этот отважный и с виду такой степенный и полный достоинства человек, который, судя по всему, является среди этого сборища грабителей вожаком, вступился за нее из чисто благородных побуждений, что он защитит ее, что он, наконец, вернет ей подарок Эмилио. На какое-то время она даже воспрянула духом. Но, когда предводитель пиратов спрятал браслет в свой карман, поняла, что ошиблась, что ничего хорошего ждать ей от этих людей не приходится…

И тут, словно в подтверждение ее мыслей, Хейвуд подозвал верзилу Боулса и, указав глазами на Лусию, отрывисто произнес:

– Отведи девицу в мою каюту и запри ее там. Я потом займусь ею.

Боулс молча ухватил девушку за разорванный Фиппсом рукав и потащил за собой.

– Что вам от меня надо? Куда вы меня тянете? – попробовала упираться Лусия.

– Ты что, не слыхала? Или не понимаешь человеческой речи? – прокаркал матрос. – В каюту капитана!

– Зачем в каюту? – в отчаянии крикнула Лусия.

Боулс, обернувшись к толпе, оскалился в циничной усмешке:

– Видали, она не знает, зачем в каюту водят женщин!

Слова Боулса пираты встретили взрывом непристойного хохота.

Этот хохот, гнусный и похотливый, сразу вернул оглушенную увиденным и пережитым девушку к действительности. Только теперь со всей ясностью поняла она смысл происходящего. А поняв, ужаснулась.

– Нет! – дико закричала Лусия и с такой силой рванулась, что в руке Боулса остался только рукав ее платья. Несколько прыжков, и она была у борта галеона. Не успели опомнившиеся пираты броситься вдогонку, как девушка уже стояла на планшире фальшборта.

– Эмилио, любимый, прощай… – прошептала побелевшими губами Лусия. Закрыв глаза, она решительно шагнула вперед, и секунду спустя до слуха застывших от неожиданности пиратов донесся глухой всплеск воды за бортом.

Нас сносит к Чаросу!

Минуло четыре дня, как пираты Говарда Хейвуда захватили испанский галеон «Сан Антонио», а вместе с ним – две бочки с золотыми эскудо и дублонами и еще три бочки серебряных песо и реалов, а также множество драгоценностей, отнятых у пассажиров.

Авторитет капитана Хейвуда, с которым почти перестала считаться команда, после этого возрос до такой степени, что теперь каждый его приказ ловился на лету и выполнялся с невиданным ранее рвением.

Уже на следующий день пираты, сгораемые от нетерпения почувствовать себя богачами, собрались на сходку и потребовали тут же, немедленно приступить к дележу попавших в их руки сокровищ.

Но против немедленного дележа решительно выступил капитан. Свое несогласие с требованием команды он мотивировал тем, что сейчас надо думать не о дележе, а о том, как поскорее и подальше убраться из этих мест: испанцы наверняка уже организовали погоню. А это значит, что задерживаться им нельзя и на час. Добычу же они поделить еще успеют – никуда она не денется. И сделать это лучше всего в спокойной обстановке, когда судно будет отстаиваться в каком-нибудь порту или бухте. Тогда все члены команды смогут присутствовать при этой приятной процедуре. Только в таком случае ни у кого не будет нареканий на обман и несправедливость со стороны товарищей. Доводы были вескими и обоснованными, и пиратам ничего не оставалось, как согласиться.

Впрочем, призывая пиратов не спешить с дележом награбленного, Хейвуд думал не столько о команде, сколько о себе. О себе – в первую голову. Он надеялся, что рано или поздно ему подвернется случай обвести команду вокруг пальца и единолично завладеть если не всей добычей, то хотя бы ее большей частью.

Но пираты о неблаговидных замыслах капитана ничего не знали, и потому каждый из них, даже кок Рэндалл, этот одноглазый плюгавый старикашка, служивший мишенью для постоянных насмешек, чувствовал себя по меньшей мере крезом.

Здесь следует сделать отступление и заметить, что есть категория людей, которые, обладай они даже несметными сокровищами, не будут чувствовать себя богачами до тех пор, пока не начнут тратить свои богатства. К такой категории людей принадлежала большая часть пиратов, захвативших «Сан Антонио». Они просто сгорали от нетерпения как можно скорее попасть на сушу и там ощутить все прелести разгульной жизни.

Именно поэтому тогда же, на сходке, было решено податься в Морион. Этот порт был выбран пиратами неспроста. Во-первых, Морион лежал в стороне от проторенных морских дорог, и его редко навещали испанцы. Во-вторых, и это было главным, в этом городе, пристанище морских разбойников и закоренелых контрабандистов, торгашей с сомнительной репутацией и девиц легкого поведения, где день и ночь кипела бойкая торговля, лились реки вина, не прекращалась карточная игра и огромные деньги то и дело переходили из рук в руки, где едва ли не каждый второй дом был если не кабаком, то пристанищем жриц любви, можно было в одну ночь спустить целое состояние. В этом городе только то и делали, что пили до беспамятства, жестоко дрались, не моргнув глазом убивали, напропалую развратничали, грабили, воровали, вымогали, надували.

Вот в этот-то Морион и несся под всеми парусами «Сан Антонио», рассекая своим острым форштевнем тихие воды Атлантики.

Киттинг заметил появившегося на палубе Хейвуда и, ткнув подзорной трубой в сторону запада, где огромный, червонного золота диск солнца медленно опускался в растянувшуюся над горизонтом сизую тучу, озабоченно покачал головой:

– Не нравится мне этот закат, сэр. Нехороший закат, прямо скажем.

– Закат и в самом деле нехороший, – согласился со своим помощником капитан. – Сколько нам еще плыть?

– До Мориона не больше полтораста миль.

– Значит, завтра после полудня будем на месте.

– Если не изменится ветер, – обронил Киттинг. В его голосе слышалась скрытая тревога.

– Не должен, – счел нужным успокоить помощника Хейвуд. – Ветер ровный, хороший. Даст бог, доберемся до Мориона благополучно, а там нам и сам дьявол не брат.

– Дай-то бог, – пробормотал Киттинг.

Опасения помощника капитана оказались пророческими.

Утро следующего дня, когда галеон был уже в Патосском море и далеко на горизонте показалось медленно всплывавшее из морской пучины ослепительно-яркое солнце, ветер как-то незаметно утих. Паруса «Сан Антонио» обвисли, и резво бежавший до этого галеон пополз со скоростью черепахи. А когда можно было уже невооруженным глазом различить зубчатые вершины хребта Тангерин – это означало, что до Мориона оставалось не больше восьмидесяти миль ходу, – внезапно разразился шторм.

Вначале вовсе не стало ветра – даже легкого, едва ощутимого дуновения не чувствовалось, и наступила казавшаяся зловещей тишина. Поверхность моря стала непривычно гладкой и как бы маслянистой. Затем где-то далеко позади послышался глухой гул. Можно было подумать, что на судно надвигается гигантский водопад. В то время как на востоке вовсю сияло поднявшееся над горизонтом солнце, на западе небо все плотнее затягивалось желтой ядовитой мглой. Ее во всех направлениях полосовали ослепительные вспышки молний. Вода мгновенно потемнела и покрылась крупной рябью. Резкий порыв ветра оглушительно хлопнул безжизненно висевшими парусами и по-разбойничьи засвистел в снастях – поначалу тихо, будто пробуя голос, затем все громче и выразительнее. Все вокруг завыло, заревело, закружилось. На все голоса заскрипели мачты и реи. А еще через какое-то мгновение желтая пепельная мгла стремительно понеслась почти над самой поверхностью вздыбившегося моря, задевая верхушки мачт. Неожиданно над судном возник нестерпимо яркий свет, и раздался такой треск и грохот, что, казалось, рушится небесный свод.

Не прошло и получаса, как красавец «Сан Антонио» превратился в изувеченное корыто. Его паруса, которые не успели как следует зарифить, были изодраны в клочья. Трещали, ломаясь, реи. Лопались, будто паутина, снасти. Волны перекатывались через палубу. Они смывали с нее все, что попадалось им на пути: шлюпки, обломки палубных надстроек, людей. Галеон мотало по волнам наподобие щепки.

Выбиваясь из последних сил, пираты, руководимые Хейвудом и Киттингом, пытались как-то управлять судном, но все их старания были напрасными. Уже несколько раз галеон разворачивало бортом к волне, и он едва не опрокидывался.

Ветер между тем продолжал усиливаться. Становилось трудно дышать. Стоило раскрыть рот, как ветер врывался в легкие и раздувал их с такой силой, что казалось, они вот-вот разорвутся. Он срывал с людей одежду. Снасти больше не свистели – они дико визжали.

Несмотря на то что наступил уже день, дальше полусотни ярдов невозможно было что-либо увидеть. И это было хуже всего: исключалась всякая возможность определить, куда сносит судно.

Не выдержав очередного страшной силы порыва ветра, затрещала, ломаясь надвое, грот-мачта.

– Прокля… – хотел было выругаться в сердцах Хейвуд, но новый порыв ветра воткнул ему в глотку что-то твердое, напоминающее моток шерстяных ниток. Едва не задохнувшись, капитан побагровел от натуги. Казалось, сейчас его глаза вылезут из орбит. С большим трудом ему удалось вытолкнуть клубок наружу. «Не иначе, как конец света наступает!» – судорожно икнув, подумал капитан.

Сломанная грот-мачта не падала, а, поддерживаемая снастями, моталась из стороны в сторону по палубе, круша все вокруг. Находиться теперь на палубе стало вдвойне опасно. Но обрубить удерживавшие ее канаты не было никакой возможности.

А шторм не унимался. Беснуясь, он ревел дико и неистово. Сжатый до предела воздух наотмашь бил по лицу, осатанело визжал в уцелевших снастях, рвал остатки растрепанных парусов, ломал уцелевшие реи. Пуще прежнего бушевало море. Оно ходило огромными валами. Налетая друг на друга, валы образовывали то головокружительные водовороты, то сопровождаемые пушечными ударами гигантские всплески.

Постепенно к дикой какофонии шторма стало присоединяться новое нагромождение звуков – не менее грозных и зловещих.

Эти звуки привлекли внимание Киттинга. С трудом удерживаясь побелевшими от напряжения руками за ходивший ходуном леер, он напряженно, до рези в глазах всматривался туда, откуда доносились эти зловещие звуки. Неожиданно вдали, в мутном просвете между смешавшимися в одно целое клокочущими валами и низко клубящимися черными тучами на миг показались смутные очертания высокого берега. Киттинг узнал эти очертания, и его и без того бледное лицо побелело еще больше. Цепляясь за что попало, Киттинг приблизился к стоявшему неподалеку Хейвуду и, с трудом открыв рот, прокричал ему в самое ухо:

– Капитан! Нас сносит к Чаросу! Впереди камни Троячка! Смотрите вон туда!

– Это конец, Киттинг! – разглядев за плотной пеленой водяной пыли силуэт известной многим морякам подводной скалы Перст Нептуна, выкрикнул в ответ Хейвуд. Он прижал ко рту ладони рупором и, дождавшись, когда чуть ослабнет вой ветра, что есть мочи прокричал: – Судно гибнет! Спасайся кто как может!

Хватаясь за обрывки такелажа и остатки лееров, преодолевая из последних сил бешеный напор ветра и ежесекундно подвергаясь опасности быть смытым за борт, капитан пробрался к своей каюте. Дверь оказалась заклиненной, и Хейвуду пришлось приложить немало усилий, чтобы взломать ее. Это стоило ему нескольких ободранных в кровь пальцев и сломанных ногтей.

Каюта напоминала свалку. Ее пол был усеян хаотично передвигавшимися картами, книгами, оружием, одеждой, пачками табака, какими-то свертками и другими, неизвестными даже хозяину каюты предметами.

Первым делом Хейвуд поднял с пола свой сундучок. Но открыть он его не успел: послышался ужасающий скрежет и треск, и судно, вздрогнув всем корпусом, резко накренилось на правый борт – «Сан Антонио» налетел на камни Троячка.

«Это конец!» – падая, успел подумать Хейвуд. Он так ударился головой об угол столика, что едва не потерял сознание. Сундучок полетел в другую сторону и с такой силой грохнулся о переборку (поскольку судно уже лежало на борту), что раскрылся сам, без ключа. Деньги и драгоценности рассыпались по переборке, смешавшись с прочим хламом.

Хейвуд ухватил горсть монет и высыпал их в карман камзола. Затем увидел коробочку с браслетом молодой испанки. Он сунул ее за пазуху и, даже не взглянув на остальное, стал поспешно выбираться из каюты. Сделать это было непросто, поскольку дверь оказалась там, где должен был находиться потолок. Когда же капитан выкарабкался в коридор, навстречу ему уже неслись бурные потоки пенящейся воды. Ценой неимоверных усилий, захлебываясь и обдирая в кровь руки, Хейвуд выбрался все-таки наружу.

Судно лежало на борту, готовое под напором волн в любое мгновение опрокинуться кверху килем. Хейвуд осмотрелся. Повсюду из клокочущей воды торчали острые выступы подводных скал. Между ними там и сям выныривали из пены головы пиратов. Выныривали и тут же исчезали назад. Иные – навсегда. Несколько пиратов, не решаясь оставить судно, цеплялись за мачты и реи и свисавшие с них обрывки снастей.

Видя, что галеону осталось жить считаные секунды, Хейвуд решил добираться до берега, смутно угадывавшегося за Перстом Нептуна. Рискуя свалиться вниз, после нескольких неудачных попыток он дотянулся наконец до свисавшего рядом каната, уцепился за него израненными руками и стал медленно спускаться. Но не успел он преодолеть и ярда, как раскачивавшийся на спутанных снастях тяжелый обломок реи со всего маху ударил его по кистям рук, припечатав их к палубе. Кисти в мгновение ока превратились в кровавые лепешки.

Дико заорав от невыносимой боли, Хейвуд камнем полетел в кипящую пучину. Последнее, что почему-то вспомнилось вдруг пиратскому капитану, была падающая с борта галеона в воду юная испанка.

Через минуту «Сан Антонио» разломился надвое и тут же скрылся под водой…

Книга вторая

Заклятие продолжает действовать

Считай, что я безработный

Подняв кверху реденькие брови, что должно было означать крайнее недоумение, высокий тощий матрос в лихо заломленном берете добрую минуту смотрит свысока на буфетчицу, затем – на поставленную перед ним рюмку с виски, переводит взгляд обратно на девушку и только после этого, язвительно ухмыляясь, басит:

– Проснись, красавица! Я ведь просил не виски, а кальвадос. Слушать надо!

– Правда? Ой, извините! Мне показалось… Сейчас поменяю, – заметно смутившись, виновато произносит буфетчица.

Мона Вилар, так зовут буфетчицу припортового трактира «Причал моряка», – среднего роста крепко сбитая миловидная девушка лет восемнадцати с полными, слегка припухшими губами, плавно очерченным подбородком и струящимися на плечи каштановыми волосами, с большими, широко посаженными карими глазами, которые, словно стремясь проникнуть в сущность виденного, смотрят на мир прямо и внимательно. На ней простенькое темно-зеленое платье, которое, несмотря на свою простоту, как нельзя лучше подчеркивает соблазнительные девичьи формы, старательно выглаженный белый фартучек, и белая же наколка на голове, оттеняющая смуглое лицо. Проступающий из-под загара легкий румянец, вызванный смущением, делает лицо девушки еще больше привлекательным.

– Да ладно уж! – снисходительно роняет матрос, посчитав, что наказания в виде растерянности буфетчицы на первый раз вполне достаточно. – Здесь, – матрос выразительно хлопает себя по впалому животу, – места хватит и для виски, и для кальвадоса.

Явно рисуясь, он лихо опрокидывает виски в рот, удовлетворенно крякает, со звоном ставит рюмку на стойку и громко говорит, чтобы слышала не только буфетчица:

– А теперь – кальвадос!

Когда заметно повеселевший матрос, с излишней осторожностью держа перед собой на подносе новую, уже третью, рюмку с кальвадосом, бутылку пива и блюдце с бутербродом, отходит от стойки и направляется к свободному столику, к Моне подходит ее напарница Люси Донген, полная молодая женщина, ведавшая «закуской», то есть приготовлением бутербродов.

– Да очнись ты наконец, Мона! – зачем-то оглянувшись, громко шепчет Люси. – Сколько можно думать об одном и том же? Никуда он не денется, твой Эдвин. Подумаешь, ушел в рейс на две недели! Люди по году плавают и ничего – возвращаются.

Мона, еще больше покраснев, словно ее уличили в чем-то нехорошем, не столько со злости, сколько из стремления скрыть смущение сердито бурчит:

– Отстань, Люси! Обойдусь как-нибудь без твоих замечаний.

Люси негодующе встряхивает внушительного объема бюстом и с обиженно надутыми губами отходит на свое место, пробубнив напоследок:

– Ну и обходись! Подумаешь…

Мона тут же подходит к напарнице, берет ее за руку и, заглядывая в глаза, виновато говорит:

– Люси, не обижайся. Сама знаешь…

– Да уж знаю… – примирительно молвит расчувствовавшаяся Люси. – Тоже места не находила, когда мой Стив уезжал в Марсель на заработки.

– Ну, вот видишь… – Мона в знак окончательного примирения слегка пожимает руку подруги. – А ты хочешь, чтобы я оставалась такой же бесстрастной, как тот чугунный памятник адмиралу Рохасу на Набережной Мориона.

Время раннее – идет десятый час, – и потому трактир «Причал моряка», можно сказать, пустует. Лишь несколько человек, преимущественно матросы без места, сидят кое-где за столиками и неторопливо потягивают пиво из высоких бокалов. А один, загулявший, по всей видимости, так тот и вовсе спит, откинувшись на спинку стула, и время от времени громко, по-лошадиному всхрапывает.

Через настежь открытые окна в трактир вместе с утренней свежестью доносятся гудки приближающихся к Мориону пароходов, скрежет портовых кранов, усиленные рупорами команды вахтенных офицеров, отдающих швартовы кораблей, зычные выкрики расхваливающих свой товар мелких торговцев. В «Причал моряка» эти звуки доносятся вроде как из другого, далекого мира.

Но вот занавес из бамбуковых палочек на входной двери трещит, раздвигается, и в трактир вваливается компания из трех посетителей, по всему видать, моряков торгового флота. Моряки привносят с собой в трактир некоторое оживление.

– Корт, дружище! – узнав в одном из вошедших знакомого, с преувеличенным радушием кричит успевший порядком захмелеть долговязый любитель кальвадоса. – Откуда? Какими ветрами? Ведь «Дукат» должен находиться в океане! Или ты заснул в объятиях красотки Долорес и опоздал к отплытию судна?

Уловив краем уха – обычно Мона не прислушивается к разговорам в трактире – слово «Дукат» и еще не осознав толком, о чем идет речь, девушка перестает протирать рюмки и вся превращается в слух.

– Брось трепаться, Марк! – неохотно отзывается неестественно прямой парень с постным выражением на продолговатом лице, явно не расположенный к зубоскальству. – Никуда я не опаздывал. Вернули «Дукат» с полпути, вот и все.

– Как вернули? – на сей раз долговязый удивлен по-настоящему. – Почему вернули?

– Мне об этом не докладывали. Вернули – и баста! – отмахивается вошедший.

Долговязому ничего не остается, как пожать плечами и закатить кверху глаза, то есть показать высшую степень недоумения.

– Ребята, вы в самом деле с «Дуката»? – спрашивает Мона матросов, когда те останавливаются перед стойкой и начинают в поисках денег рыться в карманах.

– А что, разве по нам не видно? – выпятив грудь, с наигранной молодцеватостью выкрикивает низкий толстячок, принадлежащий, вне всякого сомнения, к категории людей, не привыкших унывать. Его приятель, знакомый уже нам Корт, человек явно противоположного склада характера, видя, что девушка интересуется не просто так, от нечего делать, указывая на толстяка, говорит:

– Не обращайте на него внимания, – и обстоятельно разъясняет: – Да, мы с «Дуката», будь он неладен. Вчера вечером, когда мы были уже в ста двадцати милях от Мориона, нас вернули пограничники. Почему, зачем – никто толком не знает…

– Где стоит «Дукат»? – недослушав рассказ матроса, спрашивает Мона.

– У шестого пирса.

Мона подходит к напарнице.

– Люси, поработай пока одна, я сбегаю к причалу. Может, увижу Эдвина. Хорошо?

Люси осуждающе качает головой, неопределенно хмыкает и решительно заявляет:

– Если любит – сам зайдет! Дорогу знает, – но, заметив, как вытянулось лицо подруги, тут же смягчается: – Ладно. Валяй к своему Эдвину! Только долго не будь – скоро обед, народу понапрется…

На пороге трактира Мона на какой-то миг останавливается, привыкая к яркому солнечному свету. Успевшее уже порядком раскалиться солнце обильно посылает на землю горячие лучи. Небо над Морионом висит гигантским ультрамариновым шатром.

Блаженно жмурясь, Мона глубоко вдыхает пахнущий йодом и солью свежий воздух, который приносит с моря легкий бриз. Ветерок осторожно шевелит листьями акаций и высоченного тополя, растущего перед входом в «Причал моряка».

В трактире Мона работает три месяца, но до сих пор не может привыкнуть к своей работе. Ей претят однообразные плоские шутки подвыпивших матросов, их липкие раздевающие взгляды и назойливое ухаживание. Да и кого может радовать скучная, монотонная работа, постоянный полумрак трактира, испытующие взгляды прижимистого хозяина, подозревающего своих работников в воровстве?

Мона мечтала не о такой работе. Как и большинство мальчишек и девчонок портового города, она чаще всего видела себя на палубе стремительно несущегося по безбрежному морю белоснежного корабля: в туго надутых парусах гудит свежий ветер, он приносит откуда-то издалека пряные манящие запахи неведомых берегов и растений, ласково перебирает на голове волосы и охлаждает разгоряченное лицо. Она мечтала о далеких городах, в которых жили бы веселые и беззаботные люди, верные в дружбе и любви, люди, умеющие радоваться жизни.

А еще ей хотелось бы не спаивать матросов, а делать для них что-то хорошее, полезное. В такие минуты она видит себя чаще всего врачом, приносящим страдающим людям исцеление, а взамен получающим слова благодарности и признательные улыбки.

Но, увы! Морион переживает не лучшие времена – с работой в городе трудно. Тем более с хорошей работой. А чтобы выучиться на врача, нужны деньги. И немалые. А их-то у Моны как раз и нет: своих скопить еще не успела, а тех, что остались от отца и зарабатывает дядя, едва хватает на то, чтобы свести концы с концами.

Поэтому Моне ничего не остается, как довольствоваться тем, что есть: наливать морякам вино в трактире «Причал моряка». Выбора нет, и пока не предвидится.

Трактир находится рядом с портом, если не сказать в порту. Поэтому не проходит и пяти минут, как Мона уже торопливо шагает вдоль шеренги пирсов, к которым жмутся корабли всех мастей и стран.

К шестому, самому отдаленному, пирсу пристроился приземистый светло-серый сухогруз с грязно-красноватой полосой вдоль борта, обозначающей ватерлинию. Это и есть «Дукат». На судне и вокруг него шныряют люди в зеленой и синей форменной одежде – пограничники и таможенники. Подходы к пирсу перекрыты переносными барьерами и пограничниками с автоматами.

Мона подходит к толпе зевак, издали наблюдающих за судном и сходящими с него людьми. Лица покидающих судно людей хмурые и раздраженные. Каждый несет чемодан или сумку с нехитрым матросским скарбом.

Узнав в одном из сошедших школьного приятеля своего возлюбленного, Мона подбегает к нему:

– Дик, ты Эдвина случаем не видел? Он на судне или уже сошел?

– А-а, Мона. Привет! Уже соскучилась? – скорее грустно, чем радостно, улыбается молодой матрос. – Потерпи чуток, сейчас он появится.

Действительно, через минуту-другую на палубе «Дуката» появляется тот, кого ожидает Мона Вилар, – молодой человек лет двадцати двух, рослый, по-спортивному подтянутый, стройный. Голову с зачесанными назад темно-русыми волосами он несет высоко поднятой, с достоинством. Лицо у него загорелое, открытое, с правильными мужскими чертами. Одет он более чем скромно: старые кроссовки, дешевенькие джинсовые брюки и простенькая белая футболка. С его плеча свисает спортивная сумка.

Подойдя к борту, Эдвин Трамп – так зовут парня – прикрывает глаза ладонью и осматривает причал. Заметив Мону, машет ей рукой и легко сбегает по сходням вниз.

– Эд, что случилось? – обеспокоенно заглядывая парню в глаза, спрашивает Мона.

– Ты освободилась надолго? – в свою очередь, интересуется Эдвин.

– Всего на несколько минут.

– Тогда идем. Я провожу тебя к трактиру и по дороге обо всем расскажу.

Впрочем, обо всем Эдвин не рассказывает. Раздосадованный и удрученный, он говорит скупо и неохотно:

– Вечером, перед закатом солнца, на палубу «Дуката» опустился вертолет пограничной охраны. После этого судно развернулось и легло на обратный курс, вот и все…

– Но почему? – недоумевает девушка.

– Толком никто ничего не знает. Пока – одни слухи. Поговаривают, что владелец «Дуката» Маурицио Альдона, соблазнившись большим кушем, тайком от команды и, похоже, даже от капитана пытался доставить на судне партию контрабандного оружия баскским сепаратистам в Бильбао.

– Как же могло случиться, что об этом не знал даже капитан?

– Оружие грузили поздно ночью, когда капитан отдыхал, а на вахте стоял второй помощник. А этот второй помощник, Бен Паркер, – зять Альдоны. Каким образом о грузе узнали пограничники – неизвестно. Похоже, кто-то навел…

– И что же теперь будет? – Мона даже останавливается, чтобы заглянуть Эдвину в глаза.

– Не знаю, – передергивает плечами тот. – Судно арестовано. И неизвестно насколько. Возможно, его конфискуют и продадут другому владельцу… Словом, паршиво – хуже некуда! Считай, что я снова безработный. А я так надеялся на этот рейс, – Эдвин удрученно качает головой. – И вот… Где теперь взять деньги на нашу свадьбу? Найти работу почти невозможно, вон сколько безработных! – Эдвин кивает в сторону небольшого серого здания с вывеской над входом «Биржа труда», перед которым толпится десятка три человек, преимущественно моряки.

– Ничего, – Мона нежно пожимает локоть Эдвина. – Со свадьбой можно и повременить. А можно и вообще без свадьбы…

– Можно, конечно, и повременить… Можно все, – соглашается Эдвин. – Но хотелось бы, чтобы было все как у людей. Чем мы хуже других?

Молодые люди стоят неподалеку от «Причала моряка», под старой акацией. У их ног на тротуаре дрожит синяя зыбкая тень. В листьях акации беззаботно чирикают воробьи.

В открытом окне трактира показывается в белых кудряшках голова Люси.

– Привет, Эдвин! – машет толстушка рукой. – Что-то очень уж скоро ты вернулся к своей Моне!

– Что поделаешь, – разводит руками Эдвин. – Соскучился!

– Может, зайдешь перекусишь? – спрашивает Мона, когда голова Люси скрывается в темном проеме окна.

– Нет, Мона. Спасибо! Пойду домой. Мать наверняка уже успела увидеть «Дуката». Думает там невесть что. Увидимся, как обычно, вечером на нашем месте.

Я видел это судно!

Морион – типично южный приморский город: шумный, пестрый и бестолковый. Впрочем, городом его можно назвать с большой натяжкой. В Морионе, во всяком случае в большей его части, нет и намека на планомерную застройку. Он вольно и живописно раскидан на склонах холмов, со всех сторон обступающих залив, похожий на пузатую бутыль с узкой горловиной. Иной раз кажется, что какой-то младенец-великан взял да, играючись, понатыкал где попало и как попало на этих холмах, среди деревьев, кустов и ручейков белые игрушечные домики, крытые красной черепицей, а уж потом люди, чтобы как-то общаться, соединили эти домики узкими кривыми улочками с неожиданными поворотами и тупиками, вырубленными в камне крутыми ступеньками, а кое-где и подвесными переходами.

И только внизу, на западном, дугообразном берегу бухты, можно обнаружить некоторые признаки города. Там вдоль широкой асфальтированной Набережной тянется длинный ряд большей частью старинных двух-трехэтажных домов самых разнообразных архитектурных стилей и школ. Знаток истории этой самой архитектуры без особого труда определил бы, что в Морионе в разное время хозяйничали и строили дома испанцы и англичане, французы и арабы, голландцы и итальянцы, греки и китайцы и даже выходцы из Африки. Дома стоят, тесно прижавшись друг к другу, и не всегда можно определить, где кончается один и начинается другой.

В бухте, вдоль Набережной теснятся сотни лодок, катеров и яхт. Можно подумать, что каждый взрослый житель Мориона является обладателем какой-нибудь плавающей посудины. Впрочем, предположение это не такое уж и далекое от истины.

Восточный берег бухты занимают постройки иного типа: низкие, длинные и закопченные. Это доки, судоремонтные мастерские, склады и пакгаузы. Между ними там и сям торчат подъемные краны со своими протянутыми в разные стороны железными руками. Это портовая часть Мориона.

Порт такой же пестрый и шумный, как и город. У его причалов и пирсов можно одновременно увидеть самый современный, сверкающий белизной теплоход и всю в черепичной пыли шхуну; грязный, устало пыхтящий буксир и словно сошедший со старинной гравюры стремительный клипер; изящное судно на воздушной подушке и танкер – длинный и черный, как гаванская сигара.

Под стать городу и порту и население Мориона. В этом поистине интернациональном стотысячном городе живут потомки и представители множества населяющих планету народов. Живут, в отличие от некоторых стран с более однородным населением, в мире, дружбе и согласии. Узнав из газет или радио о межнациональной бойне где-нибудь на Кипре или в Индии, морионцы никак не могут взять в толк, что не поделили эти люди, что заставляет одних людей убивать других только за то, что те разговаривают на другом языке или молятся другому богу. Тоже, кстати, выдуманному.

Дело, наверное, в том, что морионцы давно перестали делить людей по национальностям и вероисповеданиям. Им совершенно безразлично, турок ты или португалец, грек или француз, католик или мусульманин. Морионцев прежде всего интересует, что ты за человек: хороший или плохой, умный или глупый, работящий или лодырь.

Вот почему здесь никогда не бывает межнациональных или межрелигиозных распрей. Ничего подобного не может вспомнить даже местная достопримечательность Пат Макинтош. А Пат Макинтош прожил в этом городе ни много ни мало сто одиннадцать лет!

Словом, населяет город народ доброжелательный, приветливый и жизнерадостный. Недаром среди моряков Морион слывет самым гостеприимным портом в мире.

Эдвин Трамп живет в западной части города. Небольшой двухэтажный дом из желтого известняка, в котором он с матерью вот уже больше двадцати лет занимают маленькую квартирку, стоит почти на самой вершине одного из холмов, окружающих бухту. Бухта отсюда, как, впрочем, и весь город, раскинувшийся вокруг нее амфитеатром, видна, как на ладони. Этим очень дорожит Эдвин. Он считает, что с местом жительства ему крупно повезло.

Эдвин выходит из дому, когда заметно подуставшее за день солнце, отдав все без остатка тепло земле, скрывается для ночного отдыха за виднеющимися вдали холмами Соларе и на Морион начинают стремительно опускаться синие сумерки. Со стороны хребта Рохо потягивает едва ощутимым ветерком. Он приносит в город запах нагревшихся за день камня, хвои и цветов.

Новый человек и днем может запросто заблудиться в хаотичном лабиринте улочек и проулков Мориона. Эдвин же знает этот лабиринт как свои пять пальцев и даже в потемках идет по ним уверенно, словно передвигается по собственной комнате.

Когда Эдвин приближается к центру, которым с незапамятных времен является Набережная, на улицах зажигается электричество, и город мгновенно преображается. Сотни огней в домах, в порту, на Набережной, на кораблях, отразившись и умножившись в бухте, словно по мановению волшебной палочки придают городу феерический, волшебный вид. Он становится наряднее, праздничнее и одновременно таинственнее и даже загадочнее.

До условленного часа остается несколько минут, но Мона уже на месте их постоянных встреч. Она сидит, накинув на плечи белую шаль, на дальней скамейке крошечного скверика, позади дома, в котором девушка живет.

Дом этот в Морионе знают все: он один из старейших в городе. На его фронтоне, которым дом смотрит на Набережную, выложена цифра «1709» – год постройки.

В отличие от ярко освещенной Набережной, в сквере почти темно и совершенно тихо. Он лишь слегка освещается падающим из окон светом, и сюда едва проникает шум с Набережной, на которой по вечерам собираются толпы веселящихся людей, где постоянно звучат музыка, песни, смех и ни на минуту не умолкает говор.

– Похоже, сегодня акула проглотила кита! – с деланым удивлением восклицает Эдвин, остановившись позади Моны.

Задумавшаяся девушка вздрагивает и стремительно оборачивается к Эдвину.

– Эдвин, как ты меня напугал! – укоризненно говорит она. Затем притягивает к себе склоненную над нею голову парня и чмокает его в щеку. – И чему ты так удивлен?

– Тому, что ты раньше никогда не приходила первой. А сегодня вдруг… Что-нибудь случилось?

– А-а… – досадливо отмахивается девушка.

– Что случилось, Мона? – Эдвин садится рядом, берет девушку за руку и, притянув к себе, заглядывает в глаза. – Выкладывай! Снова, наверное, дядя?

– Да, – неохотно отвечает Мона. После затянувшейся паузы продолжает: – Он был в порту, видел «Дукат» и знает, что ты снова без работы.

– Ну, и что… будет? – напрягшись, глухо выдавливает из себя Эдвин.

– Как «что будет»? – переспрашивает Мона. – А что должно быть?

– Нам придется расстаться?

Порыв ветра врывается в скверик душистой свежестью, с шумом проносится по верхушкам акаций, где-то хлопает ставней. И опять становится тихо. Только глухой гам с веселящейся Набережной просачивается сюда сквозь частокол домов и деревьев.

– Э-эдвин! – взяв парня за руку, укоризненно тянет Мона. Можно подумать, что перед нею несмышленый младенец. – Ты такой большой и такой глупый. Как же мы можем расстаться, если мы любим друг друга? – Она притягивает Эдвина за голову и нежно, по-матерински целует его в лоб. – Нельзя нам с тобой расставаться. Понимаешь? Нельзя!

– Что же делать? – отзывается Эдвин.

– Не знаю! – простодушно пожимает плечами Мона. – В сущности, дядя хороший человек. И хочет он одно: чтобы моя жизнь сложилась как можно лучше. И это естественно – как-никак он мой опекун. К тому же он заменяет нам с Полем отца.

…Семь лет тому назад родители Моны погибли во время плавания на теплоходе «Баккардия», когда тот, следуя из Мориона в Зурбаган, попал в Патосском море в жесточайший шторм, налетел на подводные рифы и затонул. С той поры все заботы о Моне и ее младшем брате Поле взял на себя их дядя по отцу Жозеф Вилар, скромный чиновник городского муниципалитета со скромным достатком. Понятно, что необходимого образования своим племянникам дядя дать не может. Для этого необходимы средства. А их у Жозефа Вилара отродясь не было. Поэтому Мона смогла окончить только лицей, после чего вынуждена была идти работать. Поль – ему идет шестнадцатый год – пока учится в лицее. И все же дядя, который искренне любит племянников – своих детей у него нет, – не теряет надежды устроить их судьбу. Или хотя бы одного из них – Моны. Ее счастье он видит в удачном замужестве. Мона – девушка привлекательная, умная и покладистая – так, во всяком случае, кажется Жозефу Вилару – и потому вполне может рассчитывать на «хорошую партию», как любит выражаться дядя в разговорах со своей женой, тихой и болезненной Анной Вилар.

И надо признать, что времени дядя даром не теряет. В последнее время он осторожно, но настойчиво ведет переговоры на сей счет с владельцем небольшого колбасного заводика Микасом Скуфасом, сыну которого, Одиссею, приглянулась Мона. Дядю нисколько не смущает то обстоятельство, что, в отличие от своего легендарного тезки, этот Одиссей в свои тридцать лет напоминает разжиревшего борова, да и умом особым не блещет.

Впрочем, если есть деньги, большого ума не надо, считает Жозеф Вилар. А деньги у Скуфасов есть. Это знает весь город. Они живут на широкую ногу и потому слывут в Морионе весьма уважаемыми людьми.

Вот почему дядя Жозеф и слушать не хочет о каком-то Эдвине Трампе, у которого за душой нет и ломаного песо. Как нет и надежды на обеспеченное будущее. Но Моне очень не хочется огорчать дядю, и потому она всячески оттягивает тот решительный и окончательный разговор, когда придется выложить ему всю правду. А правда эта заключается в том, что они с Эдвином давно любят друг друга и ни о каком другом счастье, как быть вместе со своим возлюбленным, она и не помышляет.

Какое-то время Мона и Эдвин молчат. Каждый думает о своем. Вернее будет сказать, думают они об одном и том же: как быть дальше?

Конечно, Эдвин мог бы на год-два поехать на заработки в Южную Африку, Канаду или, на худой конец, в Германию. Но он не может этого сделать по той причине, что не представляет себя там без Моны. Да и Мона не мыслит себе и дня без Эдвина. Она и слушать не хочет о разлуке. Можно поехать вдвоем. Но как быть с дядей? Это было бы для него таким ударом, который он вряд ли смог бы вынести…

Неожиданно где-то неподалеку в сквере, чуть ли не под окнами домов, хриплый бас начинает истошно орать разухабистую матросскую песню. И тут же ему вторит визгливый тенор. Поют, похоже, подвыпившие матросы, которые случайно забрели в сквер. Концерт матросов приходится по вкусу не всем, потому что уже после первого куплета из верхних окон кто-то доверительно спрашивает:

– Ребята, вас там что, режут? Или кожу сдирают? Детей перепугаете!

– Тоже мне… Шаляпин с Карузой объявились! – слышится из другого окна еще один голос, намного язвительнее первого.

Сконфуженные таким приемом матросы выкрикивают еще несколько неуверенных звуков и умолкают. И снова в скверик долетает только приглушенный гул с Набережной.

Стремительное начало концерта моряков и такое же стремительное его окончание заставляют Эдвина и Мону от души посмеяться. Однако веселье длится недолго. Как бы размышляя сама с собой, Мона со вздохом произносит:

– Почему такая несправедливость: одни купаются в роскоши, не знают, куда девать деньги, в то время как другие из-за отсутствия этих денег не могут пожениться? Казалось бы, что может быть проще: двое людей любят друг друга, хотят соединить свои судьбы, хотят вместе делить радости и невзгоды. Ан нет! Не могут! У них нет денег…

– Что поделаешь? – соглашается с Моной Эдвин. – Так устроен мир, в котором деньги – все. Без денег невозможно ни родиться, ни жениться, ни умереть.

– Да-а-а… без денег никуда, – задумчиво тянет Мона. И тут же грустно усмехается: – Вот и стихами заговорила.

– От такой жизни по-волчьи можно завыть, – говорит Эдвин.

– А ведь есть деньги! – оживляется Мона. И даже поворачивается к Эдвину. – Много денег! И деньги эти валяются почти что под ногами. Только взять их невозможно…

– Ты о чем? О каких деньгах? – недоумевает Эдвин.

– Да это я так… – конфузится девушка. – Вчера прочитала одну вещь…

– Расскажи.

– Ладно, слушай, – начинает, собравшись с мыслями, Мона. – На чердаке нашего дома испокон века валяется куча старых книг и бумаг. Остались от кого-то из прежних жильцов. Сколько я себя помню, они лежат там в углу. В детстве я любила играть на чердаке – перебирала книги, рассматривала картинки… И вот вчера, когда на меня что-то нашло… и мне стало тоскливо… я почему-то вспомнила детство: залезла на чердак и стала перебирать книги. И знаешь, что я нашла среди них?

– Нет, – мотает головой Эдвин.

– Я нашла среди них одну занимательную старинную хронику. Не пойму, почему она раньше не попадалась мне на глаза. А может, я просто не обращала на нее внимания. Впрочем, это и неудивительно: в детстве такие книги меня не очень интересовали. Я больше любила читать художественную литературу. Так вот… В этой хронике описывается, как во время одного сильного шторма у острова Чарос погиб захваченный пиратами испанский галеон «Сан Антонио». Это случилось в 1685 году. И что, ты думаешь, находилось на том корабле? – спрашивает Мона с заметным оттенком загадочности.

– Не знаю, – прикидывается простачком Эдвин. Он сразу догадался, каким мог быть груз испанского корабля, захваченного пиратами, но ему не хочется портить Моне настроение первооткрывателя.

– На том судне, – торжественно объявляет девушка, – находились две бочки с золотом и три с серебром. Не считая разного там экзотического товара. Представляешь?! Вот я и подумала: нам бы хоть сотую, пусть даже тысячную часть этого богатства, и тогда все было бы по-другому…

Мона мечтательно поднимает глаза кверху. Там, в сонно шумящей листве акации, путаются, перемигиваясь, яркие звезды. То появляясь, то исчезая, они словно играют в прятки.

– Да, тогда все было бы по-другому, – наследуя Мону, мечтательно произносит Эдвин. Помолчав, спрашивает: – А где именно погиб тот корабль?

– Я же говорила: у острова Чарос.

– Остров Чарос большой. В хронике не указываются более точные ориентиры?

– Там упоминаются какие-то скалы. Только, знаешь… – виновато усмехается девушка, – я забыла, как они называются. Такие, не совсем обычные названия… Не помню.

– Может, камни Троячка и скала Перст Нептуна?

– Точно! – обрадованно восклицает Мона. – Троячка и Перст Нептуна! А ты-то откуда знаешь? Ах да, ты же был на Чаросе, когда учился на ныряльщика.

…Года два тому назад Эдвин учился на шестимесячных курсах аквалангистов и водолазов. Тогда-то и побывал он на Чаросе – там курсанты проходили месячную практику. Правда, и с приобретением новой профессии дела парня ничуть не улучшились. Оказалось, что школа выпускает аквалангистов намного больше, чем это требуется. Устроиться в Морионском порту и пароходстве удалось немногим. Работу смогли найти лишь те, у кого были связи или влиятельные родственники.

– И представь себе, – здесь Эдвин делает многозначительную паузу, – я видел это судно! Точнее, его остатки.

– Правда? – удивляется Мона. Но ее удивление тут же сменяется сомнением: – А как ты знаешь, что видел именно то судно, о котором рассказывается в хронике?

– Помнишь, я как-то показывал тебе старинную золотую монету?

Мона утвердительно кивает.

– Это был испанский дублон 1685 года чеканки. А «Сан Антонио» когда погиб?

– В тысяча шестьсот восемьдесят пятом году…

– А нашел я ту монету у камней Троячка между обломками старинного судна. Следовательно, нет ни малейших сомнений, что я видел «Сан Антонио».

– Это же надо! – качает головой Мона. – Я случайно прочитала о судне, которое погибло больше трехсот лет тому назад, а ты, тоже случайно, видел его и даже нашел часть, пусть и ничтожную, его сокровищ. Странное совпадение…

– Не странное, а очень даже, может быть, символичное! – поправляет девушку Эдвин, многозначительно подняв кверху палец. – Ты не могла бы дать мне эту хронику на время. Я тоже хочу прочитать ее. Где она сейчас?

– Я взяла ее домой.

– Мона, не поленись, вынеси мне ее.

– Хорошо, вынесу. Только зачем она тебе? Это же не роман. И даже не рассказ.

– Ты же знаешь, что я люблю читать о морских приключениях, – уклончиво отвечает Эдвин. – И хроники читаю с удовольствием…

– Ладно. Жди.

Через несколько минут Мона возвращается, держа в руках по свертку.

– Вот это хроника, – показывает она завернутый в газету тонкий пакет. – А это – ватрушки. Сама пекла. Не съешь – не получишь хронику.

– Мона-а! – укоризненно тянет Эдвин. – Ну зачем? Я не голоден. А то, что ты отлично готовишь, я и так давно знаю.

– Ешь и не разговаривай много! – топает ногой девушка.

– Ну, хорошо. Подчиняюсь. Спасибо.

Покончив с ватрушками, Эдвин берет в руки хронику. Берет бережно, как большую драгоценность.

– Подумать только, этим записям наверняка больше четверти тысячелетия! – говорит он с уважением. – Ведь это история! Надо будет сдать эти записи в музей. Ты не возражаешь?

– Делай, что хочешь. Можешь оставить себе, хочешь – сдай в музей.

На этом молодые люди расстаются.

С тобой мне ничего не страшно

В черной, как нефть, воде бухты дрожат отражения портовых и корабельных огней. Бухту, деля ее надвое, пересекает лунная дорожка, прямая и узкая, как натянутый канат. Сама луна, похожая на спелый лимон, неподвижно висит над портом в окружении равнодушно перемигивающихся звезд. У причалов и на якорях, осторожно поскрипывая, сонно покачиваются лодки и катера. Едва ощутимый бриз лениво перебирает листья олеандров и платанов, которыми усажена Набережная.

Откинув назад голову и подставив разгоряченное за день лицо освежающему ветерку, на краю длинной скамейки сидит, задумавшись, Эдвин. За день он исходил почти весь город в поисках работы, но все его старания были напрасными – работы как не было, так и нет. Остается ждать случая. Но когда-то этот случай подвернется…

Сзади слышатся легкие торопливые шаги, и не успевает Эдвин обернуться, как теплые ладони закрывают ему глаза, и над головой слышится учащенное дыхание. И тотчас все тревоги и переживания Эдвина куда-то улетучиваются, и на душе становится спокойно и даже уютно. Он еще крепче прижимает к лицу девичьи ладони и так, неподвижно, сидит добрую минуту.

– Эд, ты не сердишься? – усаживаясь рядом и виновато заглядывая парню в глаза, спрашивает Мона.

– Я злой, как тот дракон, которого целый год не кормили молодыми красивыми девушками! – сердито рычит Эдвин. – Такой злой, что готов съесть тебя целиком! – Он обхватывает голову девушки своими широкими ладонями, притягивает к себе и крепко целует ее в зажмуренные от счастья глаза.

– Эд, что ты делаешь? Кругом же люди!

– В другой раз будешь знать, как опаздывать!

– Понимаешь, у нас были гости, тетина сестра с дочерьми, и было неудобно оставить их… – оправдывается Мона, но Эдвин перебивает ее:

– Все ерунда. И все уже позади. Я рад, что ты здесь.

– Я тоже рада видеть тебя. Как прошел день?

– Хуже некуда, – неохотно отвечает Эдвин. – Целый день оббивал пороги разных контор в поисках работы, и все без толку.

– Да-а… – вздыхает Мона и, чтобы отвлечь Эдвина от мрачных мыслей, переводит разговор на другое. – Хронику прочитал? Интересная?

– А как же! Конечно, прочитал, – оживляется Эдвин. – Любопытнейшая хроника! И ты знаешь, Мона, я думаю, что эти записки могут стать нашим спасением. Возможно, сама судьба послала нам эту хронику…

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать… – волнуется Эдвин, – что похоже на то, что у нас появился шанс… и мы не должны упустить его. Необходимо попытаться…

– Эд, выражайся яснее. Я ничего не понимаю. О чем ты?

– Сейчас ты все поймешь, Мона, – говорит Эдвин, взяв девушку за руку. – Еще вчера, когда ты заговорила о хронике и «Сан Антонио», я подумал, что неплохо было бы заняться поисками этих сокровищ. А сегодня… после того как я прочитал эту хронику и в десятках двух контор на вопрос о работе получил отрицательный ответ, я всерьез задумался о «Сан Антонио». И решил, что мне надо попытаться найти эти сокровища.

– Неужели ты думаешь, что испанское золото до сих пор там?

– А почему бы и нет? Во всяком случае, я никогда не слыхал, чтобы у Чароса находили подводные сокровища. Так почему бы не попытаться сделать это мне? Ты же знаешь, что я почти что профессиональный ныряльщик. И потом… я не вижу другой возможности раздобыть денег. Не идти же мне в карманники или грабители.

– Наверное, ты прав, – помолчав, отзывается девушка. – Но почему ты один? Я не представляю, как можно искать сокровища в одиночку под водой, где можно наткнуться на акулу или осьминога. Кто тебе поможет в случае какой-нибудь беды?

– Я еще не думал об этом. Возможно, я подыщу себе компаньона. А то и двух…

– Эдвин, ты не так меня понял, – мягко перебивает парня Мона. – Я хотела спросить: почему ты один, а не мы вдвоем?

– Ах, ты вот о чем! Но, Мона… – Эдвин нежно проводит ладонью по щеке девушки. – Искать сокровища, да еще на морском дне, дело… не женское.

– Это ты так думаешь, – в голосе Моны слышатся незнакомые Эдвину упрямые нотки. – А я думаю иначе. Совсем иначе! Ты же знаешь, что я и плаваю неплохо, и нырять умею, я ведь выросла на этой вот Набережной. К тому же деньги нужны нам обоим в равной степени. Так что…

– Все это так, Мона. Ты у меня просто молодчина. Но предстоит трудная и небезопасная работа…

– Пустяки! – стоит на своем девушка. – Ведь мы будем там вдвоем. А с тобой мне ничего не страшно. Вон какой ты сильный! С тобой я буду чувствовать себя как за каменной стеной.

Однако лесть Моны не оказывает ожидаемого воздействия на Эдвина.

– Зато мне будет страшно с тобой, – продолжает он отпираться. – Точнее сказать, мне будет страшно за тебя.

– Эдвин, это решено! – твердо заявляет Мона. – Если ты отправляешься на Чарос, я с тобой! И все твои доводы против напрасны.

– Хорошо, допустим, ты едешь со мной. А как же твой дядя? Что будет с твоей работой? Что скажут соседи, наконец?

Мона растерянно хлопает глазами.

– Не знаю. Я еще не успела подумать об этом… А впрочем, – голос девушки снова крепнет, – думаю, все уладится – и с дядей, и с работой, и тем более с соседями. У нас еще есть время, чтобы все обдумать. Мы же не завтра отправляемся…

– Ну, Мона! – сокрушенно вздыхает Эдвин, что должно означать согласие. – Смотри, чтобы потом не жалела. Кто знает, найдем ли мы это золото…

– Что будет, того не миновать, – философски замечает девушка. – Давай лучше прикинем, что нам необходимо для этой поездки.

Разговор молодых людей прерывает неожиданное появление на Набережной брата Моны – рослого на свои пятнадцать лет, по-юношески нескладного паренька в вытертых джинсах и черной футболке. Не обращая ни на кого внимания, он с независимым видом дефилирует вдоль парапета, затем возвращается и только теперь «случайно» замечает сестру и Эдвина.

– А-а, Мона! Вот ты где! – удивленно басит он хрипловатым ломающимся голосом. – А это кто с тобой? Ах, Эдвин… Привет, Эдвин! А я и не заметил вас сразу.

– Привет, Поль! Как жизнь молодая? – улыбается Эдвин.

– Да так себе, помаленьку, – по-взрослому солидно отвечает Поль. Несмотря на пробивающийся на верхней губе пушок и торчащие ежиком коротко остриженные волосы на голове, он разительно похож на сестру: те же широко посаженные глаза с открытым внимательным взглядом, тот же короткий прямой нос, те же полные, слегка припухшие губы.

– Признавайся, тебя дядя послал? – спрашивает напрямик Мона брата.

– Да нет… – мнется Поль. – А вообще-то – да… Он велел сказать тебе, чтобы ты шла домой. Тете надо что-то помочь…

– Поль, но ведь еще детское время! – с деланой укоризной восклицает Эдвин. – Ты бы имел совесть!

– Скажи об этом дяде, – кивает головой паренек в сторону дома с цифрой «1709» на фронтоне. – Кстати, он поручил еще мне посмотреть, с кем гуляет Мона. Не с тобой ли, случаем. Понял? Но вы не подумайте, что я скажу ему правду, – глухо бубнит Поль. – Я не доносчик!

– Поль, ты хороший парень! – без тени насмешки говорит Эдвин. – Мона сейчас придет.

Мы люди честные!

В Морионе за полночь – время, когда сон особенно крепок и сладок. Кажется, в такую позднюю пору вряд ли кто может появиться на улице. Тем более на такой глухой и отдаленной, как Речная, протянувшаяся вдоль тихой Сампы на южной окраине Мориона. Хотя прилагательное «вымершая» давно стало заезженным штампом, в данном случае без него никак не обойтись. Улица действительно кажется вымершей – на ней собаки и те спят, начисто забыв о своих собачьих обязанностях хоть изредка полаивать.

Вдобавок к этому вся улица погружена в непроглядную темень. Лишь одна лампочка светится над воротами торгового склада «Бижутерия и галантерея Р. Томаса». Да и та, будучи убранной под колпак из толстого стекла, едва освещает ведущие на территорию склада металлические ворота из толстых арматурных прутьев и пристроившуюся к ним сбоку крошечную сторожевую будку с окном во всю стену.

В будке, прислонясь спиной к стенке, задрав кверху голову и выставив острый кадык, спит, сидя на табурете, старик-сторож. Перед сторожем висит на стенке старое ружье. Не будет большим преувеличением сказать, что из этого ружья стреляли если не солдаты Наполеона Бонапарта, то уж парижские коммунары наверняка.

И все же спят в эту ночь, оказывается, не все.

Вынырнув из темноты, у ворот склада «Бижутерия и галантерея Р. Томаса» останавливается высокий грузный мужчина в мешковатом костюме и затеняющей лицо широкополой шляпе с чемоданом в руках. Ноги мужчины то и дело подгибаются, и он с трудом удерживает вертикальное положение. Из этого можно сделать вывод, что совсем недавно мужчина принял изрядную дозу горячительного. Бормоча что-то под нос, ночной гуляка стучит ногой по воротам.

Сторож в будке вздрагивает, ударяется затылком о стенку, испуганно хлопает глазами и, вскочив на ноги, хватается за свой мушкет. Увидев у ворот мужчину с чемоданом, он в сердцах чертыхается, сует ружье под мышку, будто это зонтик или трость, и выходит из будки.

– Кого тут еще носит по ночам? – ворчит сторож хриплым со сна голосом. – Чего надо?

– Друг, извини! – с трудом выдавливая из себя слова, мычит подошедший. – Тут, понимаешь, какое дело… Но если ты…

– Не тяни! Говори, что надо! – сердито обрывает незнакомца окончательно проснувшийся сторож и подозрительно оглядывает нежданного гостя с ног до головы. Хотя лица под надвинутой на глаза шляпой рассмотреть он не может, но чемодан из дорогой кожи несколько успокаивает сторожа.

– Нализался! – укоризненно качает он головой.

– Не нализался, а заблудился! Сколько можно объяснять? – уточняет, икнув, мужчина. – Никак не найду дом своего друга, Бобби Стингера. Кореша моего старого так зовут – Бобби Стингер. Сто лет с ним не виделись! В гости к нему приехал, понимаешь… Да вот… хибары его не могу найти.

– Еще бы! – хмыкает насмешливо сторож. – У тебя что, дня не было?

– Так я же с поезда только что! Неужели не видно? – удивляется несообразительности сторожа незнакомец. – В час ночи приехал сан-кристобальским. Ждать до утра долго, вот я двинул пешком. Сюда кое-как добрался – ребята из полицейского патруля дорогу показали. Да и город более-менее освещен. А здесь у вас, как у негра, извини, в заднице – ни черта не видать. Всего-то и свету на всю улицу, что твоя лампочка. Вот я на нее и пошлепал. А ты сразу сердиться…

– Ну, и что тебе надо? Я никаких Бобов не знаю! – вспомнив, по-видимому, что он «при исполнении», строго говорит сторож.

– Как что? – недоумевает незнакомец. – Хочу, чтобы ты помог мне! Бобби прислал мне план этой самой… Речной улицы. Это ведь Речная?

– Ну, Речная…

– Значит, все правильно! Бобби не соврал. Он парень – что надо. Нарисовал план вот какой… Днем я запросто нашел бы его дом. А сейчас темно, и я не могу сориентироваться. Понимаешь? А ты все тут знаешь. Вот посмотри, может, подскажешь.

Продолжая покачиваться, мужчина ставит у ног свой чемодан, достает из кармана сложенную вчетверо бумагу, разворачивает ее и показывает сторожу. Тот, пытаясь получше рассмотреть план, наклоняется вперед, касаясь лбом арматурных прутьев ворот.

И тут происходит неожиданное. Во всяком случае, для сторожа. Вмиг протрезвевший незнакомец проворно просовывает руку между прутьев, хватает сторожа за затылок и с силой прижимает лицом к этим самым прутьям. Пока опешивший сторож пытается понять, что происходит, и раздумывает, кричать ему или не кричать, незнакомец вынимает из кармана пиджака пропитанный хлороформом платок и зажимает им сторожу нос и рот. Поняв наконец, что все это мало похоже на шутку, сторож, ухватившись за прутья, пытается вырваться из железных тисков незнакомца. Но все его усилия напрасны, сопротивление приводит лишь к тому, что из подмышки выскальзывает его антикварное ружье. А вскоре и сам сторож, обмякнув и перестав сопротивляться, медленно сползает вниз и мирно укладывается на асфальте.

Выждав несколько секунд и убедившись, что кругом спокойно, мужчина тихонько свистит. Тотчас из темноты появляются еще три мужские фигуры…

А спустя два часа, когда небо над далеким хребтом Рохо начинает медленно наливаться нежным розовым светом, в окно дома, в котором живет владелец магазина «1001 мелочь» Маркус Финт, кто-то осторожно стучит. Круглый приземистый Финт, путаясь в длинной ночной сорочке, скатывается с высокой старомодной кровати и, шлепая по полу босыми ногами, подходит к окну. За окном смутно маячит мужская фигура. Финт открывает форточку.

– Кто там? Ты, Рекс?

– А то кто же? Не видишь, что ли! – слышится в ответ приглушенный голос. – Мы с товаром. Открой!

– Что там еще за товар? – открывая дверь, недовольно бубнит хозяин. Можно подумать, что сейчас он отправит ночного гостя восвояси. Но недовольство Финта явно наигранное – не дожидаясь ответа на свой вопрос, он тут же, перейдя на шепот, торопливо говорит: – Ладно, потом разберемся. Тащите пока все сюда.

Не говоря ни слова, человек, которого Маркус Финт назвал Рексом, оборачивается и подзывает кого-то невидимого взмахом руки. Тотчас из-за угла дома появляются один за другим трое мужчин. Сгибаясь под тяжестью сумок и свертков, они следом за Рексом проскальзывают мимо хозяина в открытую дверь. Из темного коридора все пятеро, спотыкаясь и наталкиваясь друг на друга, попадают в напоминающую склад комнату без окон, с тяжелым, затхлым воздухом. Под потолком комнаты горит тусклая, покрытая густым слоем пыли лампочка. Ее света едва хватает, чтобы рассмотреть ночных пришельцев.

Из всей четверки наибольшее внимание на себя обращает своим франтоватым видом Вилли Рекс – среднего роста плотный мужчина сорока пяти лет с женским задом, короткими, не привыкшими к труду руками и большой круглой головой на короткой шее. Припудренное, тщательно выбритое лицо Рекса состоит из надменно поднятых черных бровей, таких же черных навыкате глаз, большого с горбинкой носа, тонких щегольских усиков и полных ярких губ. Стремясь казаться элегантным, Рекс даже в жару носит тройку – правда, белую, – бабочку и шляпу. И сейчас, ночью, он одет с претензией на франтовство: темные брюки, светлый в клетку пиджак в талию, белая рубаха, пестрый с пальмой и яхтой галстук и неизменная велюровая шляпа, из-под которой выбиваются вьющиеся черные волосы.

Встречающиеся Рексу люди принимают его обычно за ресторанного певца или официанта из того же ресторана. К сожалению, Вилли Рекс не певец из ресторана и не услужливый официант. По профессии, перенятой от отца, как и по роду занятий, Вилли Рекс – бандит и налетчик. Больше того, он главарь банды грабителей и налетчиков.

Банда небольшая, но сплоченная. Помимо главаря, то бишь Рекса, в нее входят еще три человека. Все они вместе с главарем пожаловали в эту ночь в дом Финта, и у нас есть возможность познакомиться со всей бандой сразу.

Смахивающий на гориллу большой, грузный и мохнатый Авас – самый пожилой в этой компании – ему больше пятидесяти. Это он два часа тому назад так нехорошо обошелся со сторожем склада «Бижутерия и галантерея Р. Томаса». Авас в банде самый сильный физически, и вся «работа», требующая силы, поручается, естественно, ему. Когда-то в далекой юности Авас был боксером, о чем свидетельствует расплющенный нос на красном, будто обваренном кипятком лице с маленькими, глубоко спрятанными под кустистыми бровями глазками. Авасу даже прочили большое спортивное будущее, но природная лень не позволила ему стать чемпионом. Ему больше пришлось по душе другое занятие – грабить и красть.

Долговязого, тощего, как сушеная тарань, бандита кличут Камбуз. С его острого, как топор, лица, на котором привлекает внимание один большой тонкий нос, никогда не сходит постное выражение. Кличка пристала к нему не случайно: Камбуз всегда голоден и постоянно что-то жует. Его любимая поговорка: «Люблю повеселиться, особенно пожрать».

Сорокалетний Бугель также приметен своим лицом. Оно у него круглое и плоское, как луна. Правда, в отличие от луны, лицо его серое, землистое. На нем – круглые судачьи глаза, широкий утиный нос и похожий на щель рот. Такое впечатление, что это лицо сработал скульптор-примитивист.

В своей «работе» банда не отличается особой разборчивостью: чистит склады и магазины, проникает в плохо запертые квартиры, угоняет машины, мотоциклы и даже велосипеды, может напасть на беспечного кассира или инкассатора, при случае ограбит подвыпившего ночного гуляку, не погнушается отобрать в темном переулке сумочку у женщины.

Добытый товар банда сбывает иностранным матросам, спекулянтам и скупщикам краденого. Одним из таких скупщиков является хозяин магазина «1001 мелочь» Маркус Финт.

– Так что там за товар у вас? – повторяет свой вопрос Финт, заглядывая в лицо Рекса через круглые выпуклые очки своими близорукими, беспокойно бегающими глазками.

– Товар – что надо: хороший, ходовой, долго лежать не будет, – спешит успокоить хозяина Рекс. – И надежный. Ты же знаешь: мы люди честные! Клиентов не подводим.

– Насчет вашей честности у меня нет ни малейших сомнений, – соглашается с гостем Финт. И трудно понять, то ли он иронизирует, то ли говорит серьезно. Впрочем, о всех подробностях широкой деятельности компании «Рекс и подручные» Финт толком не знает: компаньоны умеют держать язык за зубами. Но догадывается. Хотя не догадываться об этом может разве что круглый дурак.

– И тем не менее, – продолжает Финт, – я должен знать, откуда товар. Ты же понимаешь…

Рекс хорошо понимает Финта и потому отвечает без обиняков:

– Товар со склада Рауля Томаса. Насколько я знаю, ты торгуешь его барахлом?

– Кое-что есть…

– Вот и хорошо. Что не сможешь сбыть – отложи. Мы потом заберем. Процент прежний?

– Ты знаешь, Вилли… я теперь спать по ночам не могу. Все жду, когда заявится полиция, – начинает по привычке юлить Финт. При этом румянец на его по-детски полных щеках становится еще заметнее. – Очень уж большой риск. Ну, и все такое…

– Понятно, – брезгливо морщится Рекс. – Так сколько?

– Шестьдесят – вам, сорок – мне.

– Ладно, уговорил, – соглашается Рекс и, обернувшись к своим компаньонам, которые, не встревая в разговор, дружно дымят сигаретами в дальнем углу комнаты, говорит: – Все, ребята. Выметаемся. По одному. И без шума.

В двери, прощаясь с хозяином за руку, Рекс шепчет ему на ухо:

– На днях зайду к тебе в магазин. Есть разговор тет-а-тет.

Этот парень мне нужен!

– Как торговля? – разваливаясь повальяжнее в мягком кресле, говорит первое, что приходит в голову, Рекс. Несмотря на жару, он облачен в белую тройку с черной бабочкой. На голове у Вилли черная шляпа с широкими полями.

– Какая теперь торговля… – начинает, по обыкновению, прибедняться усевшийся напротив на кожаном вращающемся стуле Маркус Финт. Больше всего Финт не любит, когда у него просят деньги взаймы, и потому никогда не распространяется ни о своих делах, ни тем более о доходах. – Как всегда, одни убытки.

– А ты бросай свою торговлю и переходи в мою фирму, – благодушно, словно похлопывая собеседника по плечу, усмехается Рекс. – У нас убытков не бывает – сплошная прибыль.

– Покорнейше благодарю! – с деланой любезностью кланяется Финт. – Лучше уж я буду терпеть убытки, чем каждый день жить в страхе.

– Дело хозяйское, – снисходительно роняет Рекс.

Разговор происходит в небольшой конторке магазина «1001 мелочь», через полуоткрытую дверь которой можно при желании видеть все, что делается в торговом зале магазина. Там хозяйничает приказчик Финта – рыжий прыщавый молодой человек с лошадиной физиономией, добрую половину которой закрывают большие роговые очки.

На подоконнике, подле которого восседает истекающий потом Рекс, бесшумно работает вращающийся из стороны в сторону вентилятор. Когда освежающая струя воздуха обдувает Рекса, он блаженно щурит глаза и запрокидывает голову, подставляя ветерку шею. Шляпу, однако, снимать не собирается.

Разговор, ради которого он пришел, Рекс начинать не спешит: сегодня ему некуда торопиться, да и на улице жарко, а тут тихо и прохладно. «Неплохо устроился Маркус Финт, – не без зависти думает Рекс. – Может, и мне бросить свою беспокойную профессию да купить такой вот магазинчик?»

В проеме двери появляются большие очки приказчика.

– Извините! Хозяин, можно вас на минуту?

– Ну, что там еще? – неохотно откликается Финт.

– Там какой-то парень… Поговорить хочет с вами.

– Ладно, иду.

Финт неторопливо поднимается со стула и, не закрывая за собой дверь, так же неторопливо выходит в торговый зал. Зал пуст, если не считать Эдвина Трампа. Сегодня он в черных спортивного кроя брюках и черно-белой клетчатой рубахе с широко распахнутым воротом.

– Вот идет хозяин, – говорит, обращаясь к Эдвину, приказчик. – Может, с ним договоритесь…

Сказав это, приказчик отходит в сторону и принимается подравнивать и без того аккуратно разложенный на полках товар.

– Тут такое дело… – без особого желания начинает Трамп. По всему видно, что предстоящий разговор ему неприятен и стоит немалых усилий. – Мне надо на недельки две взять напрокат надувную резиновую лодку. Но денег у меня сейчас нет. Деньги я смогу отдать позже, я оставлю расписку…

– В долг я ничего не даю! – спешит с ответом Финт. – У меня магазин, а не касса взаимопомощи.

– Я мог бы оставить в залог такую вот монету, – пропустив мимо ушей обидные слова хозяина, продолжает Эдвин и протягивает на ладони старинный испанский дублон. – А могу и рассчитаться ею. Монета старая, золотая и, надо думать, дорогая – в ней больше десяти граммов золота. И потом, год ее чеканки – тысяча шестьсот восемьдесят пятый. Вам это о чем-нибудь говорит?

– Нет, – выпятив губу, качает головой Финт. – Я не этот… Как его? Я не… нумизмат. К тому же… я не знаю, где ты взял эту монету. А вдруг она из какого-нибудь музея?

– Я не вор! – с трудом сдерживаясь, чтобы не надерзить, глухо отзывается Эдвин. – Эту монету я нашел. Больше того, я нашел ее в море.

– Вполне возможно, – соглашается Финт. – Однако дать за нее лодку… да еще на две недели не могу.

– Понятно, – подавив обиду, говорит Эдвин. – Извините.

Не успевает Эдвин выйти из магазина, как к Финту подбегает Вилли Рекс.

– Послушай, Маркус, почему ты не хочешь дать этому парню лодку?

– Пусть платит деньги и берет лодку, – встряхивает плечами Финт. – Да и тебе-то какое дело?

– Мне нужен этот парень! Понимаешь, мой нюх подсказывает, что намечается интересное дельце… Если ты не дашь ему лодку, то сделаешь большую глупость. Ладно! – видя, что Финт непоколебим в своем решении, распаляется Рекс. – Так и быть, я плачу тебе за лодку, а ты отдаешь ее этому парню как бы за монету. Обо мне ни слова! Идет?

– Ну, если так, то я согласен, – неуверенно тянет удивленный Финт. Он не может взять в толк, откуда вдруг появилась у Рекса эта блажь – филантропия. Даже небольшое волнение Финта тут же отражается на его пунцовых щеках – они еще больше наливаются краской.

– Да, но парень-то ушел, – спохватывается Финт.

– Далеко не ушел. Пошли Скунса, – Рекс кивает на приказчика, – пусть догонит. Да поживее, а то и в самом деле уйдет.

Через минуты две приказчик возвращается вместе с Эдвином. Чтобы не попадаться ему на глаза, Рекс торопится назад в конторку.

– Я тут подумал, – встречает парня заискивающей улыбкой Финт, – и решил дать за эту монету на две недели лодку. Чего не сделаешь по доброте душевной…

– Я доплачу. Но не сейчас, позже, – говорит Эдвин, посчитав, что «доброта душевная» требует большей платы.

– Не будем мелочиться! – великодушно хлопает парня по плечу Финт. – Удостоверение личности при тебе? Вот и хорошо! Сейчас оформим прокат, и две недели лодка твоя. Плыви хоть на Канары!

Когда Эдвин, уложив лодку в большую холщовую сумку, покидает магазин, в торговом зале снова появляется Рекс. Отсчитав причитающиеся за лодку деньги, он кладет их на прилавок и протягивает Финту руку.

– Покажи-ка монету.

Взяв монету, Рекс взвешивает ее на ладони, затем высоко подбрасывает, на лету ловит и ловко отправляет в свой карман.

– Э-э! Что это значит? – таращит глаза Финт.

– Это значит, что за лодку заплатил я, следовательно, монета теперь моя. Или ты захотел двойную плату? Привет супруге!

С этими словами Рекс покидает магазин «1001 мелочь», оставив его хозяина растерянно хлопать глазами.

– Когда же придешь за своими вещами? – кричит вдогонку опомнившийся Финт. Но Рекс в ответ лишь нетерпеливо машет рукой.

На улице полыхает полдень. Раскалившееся добела солнце висит неподвижно над головой. Тысячами крошечных солнц сверкает вода в бухте. Несмотря на жару, на Набережной, как всегда, многолюдно. Одни куда-то спешат, другие не спеша прогуливаются, третьи – преимущественно дети и старики – облепили парапет, с которого ловят рыбу.

Отыскав в толпе удаляющегося парня с большой сумкой, Рекс устремляется за ним.

«Если меня не подводит интуиция, – думает он, делая вид, что разглядывает витрины магазинов и встречных женщин, и в то же время не теряя из виду Эдвина, – здесь попахивает золотишком. Не иначе как этот парень отыскал подводный клад».

Эдвин, хотя и несет тяжелую сумку, шагает широко, идет споро, и Рекс едва успевает за ним. К счастью для него, идти приходится недолго. Напротив старинного дома с цифрой «1709» на фронтоне парня встречает довольно даже симпатичная (по мнению Рекса) девушка в белой тенниске. Эдвин и Мона выбираются из людского потока, останавливаются в сторонке и начинают о чем-то оживленно разговаривать.

Стараясь не привлекать к себе внимания, Рекс приближается как можно ближе к молодым людям, в тени олеандра закуривает сигарету и, делая вид, что кого-то ожидает, пытается расслышать, о чем они разговаривают. Однако, как он ни старается, как ни напрягает слух, расслышать ему удается лишь отдельные слова. Но зато какие слова: «галеон», «остров», «клад», «золото», «лодка»! Сомнений быть не может: речь идет о подводном кладе.

«Выходит, нюх меня не подвел: они нашли подводный клад и собираются его поднимать, – размышляет довольный собой Рекс, попыхивая сигаретой и искоса посматривая на беседующих молодых людей. – Ну что ж, это чудесно! Девушка, надо полагать, его подруга и сообщница. Интересно бы знать, сколько человек в его компании. Не думаю, что много, – золотом делиться охочих мало.

Но со мной вам, голуби мои сизокрылые, поделиться придется… А может, и отдать все. Скорее всего, все. Главное, узнать, где он находится, этот клад. Или когда они за ним отправляются. А уж потом мы разберемся, кому он должен принадлежать. Только бы не упустить их из виду. И, как назло, ни одного из моих парней! Вот незадача! Придется одному следить. Но за кем? Главный у них, конечно, этот парень. Это однозначно. Но он, должно быть, далеко живет. Девушка, раз она его встретила, обитает где-то поблизости….»

Пока Рекс раздумывает, за кем ему следить, Эдвин чмокает девушку в щеку, закидывает сумку на плечо и идет дальше, в сторону Верхнего города. Девушка, постояв с минуту в раздумье, направляется к теснящимся в длинном ряду домам на Набережной.

«Придется пойти за девушкой, – решает Рекс. – Черт его знает, где он живет, этот кладоискатель. А она наверняка обитает где-то здесь, рядом. За ней будет проще последить. Да и приятнее, – мысленно усмехается Рекс. – А уж он к ней придет, это как пить дать. И не раз. Надо лишь установить за девушкой постоянное наблюдение».

Отплываем послезавтра

Заметно потускневший диск солнца, в последний раз вспыхнув красным пламенем в водах бухты, медленно скрывается за тающими в синей дымке холмами Соларе. На Морион чернильным пологом опускается вечер. Он приносит долгожданную прохладу, благоухание цветов и предчувствие чего-то неожиданного и чудесного. Людям, в особенности молодым, всегда почему-то кажется, что именно вечером должно произойти что-то неожиданное и чудесное.

Наслаждаясь после жаркого дня прохладой и бодрящей свежестью, Эдвин Трамп не спеша прохаживается взад-вперед неподалеку от ярко освещенного «Причала моряка». Прохаживаясь, он то и дело поглядывает на дверь трактира, если из него кто-нибудь выходит. Но всякий раз это или неуверенно держащийся на ногах матрос, который, едва оказавшись на улице, начинает орать песню, или увалень-докер, который, стремясь идти степенно, старательно вдавливает ноги в асфальт и обязательно при этом что-то бормочет себе под нос.

Наконец появляется Мона. Пройдя несколько шагов, она останавливается, раздумывая, дожидаться ли ей парома, который виднеется на противоположной стороне бухты, у Набережной, или воспользоваться услугами перевозчиков-катерников. Надсаживая глотки, они зазывают пассажиров в свои утлые суденышки монотонными хриплыми голосами:

– Кому на Набережную? Мигом доставлю! Спешите, не раздумывайте! Прокачу с ветерком!

Раздумье Моны по-своему истолковывает подвыпивший морячок в ухарски сдвинутом на затылок берете. Подбоченясь и стараясь держаться прямо, он решительно направляется к остановившейся девушке.

– Почему скучаем? – задает моряк традиционный в таких случаях вопрос. – Разве можно скучать в такой чудный вечер?

– А я не скучаю, – без всякой рисовки отвечает Мона. – Вам показалось.

– Вот и отлично! – радостно восклицает матрос. – Ужас как не люблю скучающих людей. В особенности когда это красивые девушки. Мы погулять вышли?

– Нет, – обезоруживающе улыбается девушка. – Мы идем домой.

– Домой так домой. Мы согласны и домой, – не теряется моряк и манерно отставляет руку дугой. – Прошу!

– Мы домой, но с другим, – увидев сзади моряка приближающегося Эдвина, уточняет Мона.

– Как с другим? Почему с другим? – недоумевает матрос. – Чем я хуже другого? Тоже вроде не уродина!

– Ты очень даже хороший парень! – появившись из-за спины матроса, отвечает вместо Моны Эдвин. – Но тут вот какое дело, друг… Эта девушка – моя невеста. Ну, а раз невеста… сам понимаешь, – разводит руками Эдвин. – Так что извиняй, браток.

Матрос долго смотрит, не мигая, на невесть откуда появившегося жениха. Затем удрученно качает головой.

– Ну вот! Всегда так – не успеет девушка понравиться, как тут же выясняется, что у нее есть парень. Почему такая невезуха?

– Да не огорчайся ты! – Эдвин по-дружески хлопает матроса по плечу. – У тебя еще все впереди.

– Да ладно уж! – в сердцах машет рукой матрос. – Тебе легко говорить… имея такую девушку. А-а, была не была! Пойду в кабак, тяпну с досады еще стаканчик-другой, все и уладится. Ну, покедова! Радуйтесь неповторимой жизни.

– Какой смешной парень! – глядя вслед моряку, улыбается Мона. Потом берет Эдвина за руку и заглядывает ему в глаза. – А ты-то как тут оказался? Мы же условились встретиться на Набережной.

– Да вот… захотелось посмотреть, не заводишь ли ты тут с кем-нибудь амуры…

– Э-эд! – укоризненно тянет Мона. – Как не стыдно!

– …и убедился, – с напускной суровостью продолжает парень, – что одну тебя оставлять нельзя. Отныне я буду всегда и везде с тобой вместе. Вот так!

– Эдвин! Так это же здорово! – радостно восклицает Мона. – Этого я-то как раз и хочу! Эд, я не могу долго без тебя…

Последние слова девушка произносит тихо и проникновенно.

– Я тоже без тебя не могу, – сознается Эдвин. – Потому и решил встретить тебя здесь – соскучился за день.

– Спасибо, Эд! – чмокает парня в щеку Мона. – Что будем делать: подождем паром или переправимся на катере? Я сегодня богатая: получала расчет.

– Подождем паром. Пока что мы не Крезы и даже не Скуфасы, чтобы тратить деньги на перевозчиков. Когда разбогатеем, тогда дело другое.

Взявшись за руки и оживленно переговариваясь, молодые люди направляются к причалу.

Если бы они оглянулись, то, возможно, обратили бы внимание на сутулого мужчину лет сорока с круглым и плоским, как сковородка, лицом, который все это время сидел напротив «Причала моряка» и делал вид, что читает при свете фонаря газету, а теперь встал и не спеша двинул следом за Эдвином и Моной.

Человек этот – Бугель, подручный Вилли Рекса. Сегодня его очередь следить за искателями сокровищ.

На причале в ожидании парома толпятся несколько десятков человек, преимущественно моряки и докеры. С бухты тянет прохладой и запахом водорослей вперемешку с мазутом. О стенку причала осторожно, словно не желая мешать людскому говору, плещется черная, как сажа, вода. Поверхность бухты полыхает отражениями огней Набережной и теснящихся в бухте кораблей. Можно подумать, что воду в бухте поджег со всех сторон какой-нибудь весельчак, а погасить забыл.

Глухо урча двигателем и плескаясь в воде плицами, подходит паром – старый неказистый колесный пароход с трогательным названием «Любимец Мориона». Поскольку рейс парома от одного причала до другого длится не больше четверти часа, места на нем только стоячие. Поэтому, несмотря на карликовые – по сравнению с океанскими лайнерами – размеры, паром может взять на свои две палубы добрых три сотни пассажиров.

Вскоре причал пустеет, и паром, мелко задрожав всем корпусом, начинает осторожно шлепать плицами по воде. Когда он отваливает от причала, шлепки становятся все чаще и чаще, пока, наконец, не сливаются в один сплошной веселый шум.

Набережная, как всегда в такое время, запружена народом. Можно подумать, что тут собрался весь Морион. Преимущественно это молодежь. Но много и пожилых людей. То и дело встречаются дети. Лица у всех радостные и приветливые. Тут и там слышатся взрывы смеха – веселого и задорного.

– Прогуляемся и мы? – спрашивает Эдвин.

– Конечно! – охотно соглашается Мона, которая уже успела заразиться общим весельем. – Но недолго. А то дядя снова начнет выспрашивать: где? с кем? почему?

Навстречу идет веселая гурьба парней и девушек. Испанского вида парень – черный, как галка, с длинными баками и горбатым носом – аккомпанируя на гитаре, лихо запевает задорную песенку о непостоянной Лолите, а его друзья дружно подхватывают разухабистый припев, который состоит из несколько раз повторяющихся слов: «Ай да Лолита! Проказница Лолита!» Песня в исполнении самодеятельных певцов получается настолько темпераментной, что почти все гуляющие, мимо которых проходит веселая компания, не могут удержаться, чтобы не принять участия в этом импровизированном концерте.

– Ай да Лолита! Проказница Лолита! – самозабвенно выкрикивают они, прихлопывая в такт песне ладошками.

– Эдвин! – подняв в приветствии руку, кричит вихрастый парень из компании певцов. – Бери свою девушку и присоединяйся к нам!

– Куда вы? – отзывается Эдвин.

– На Пуло и обратно! На катере!

– Нет, – машет в ответ рукой Эдвин. – Мы не можем.

– Смотрите – жалеть будете! – доносится из удаляющейся толпы.

– Старый знакомый, – объясняет Эдвин Моне. – Вместе на курсах водолазов учились, приятелями были.

Следом за Моной и Эдвином, едва не наступая им на пятки, сквозь людскую толпу пробирается Бугель. Он настолько поглощен подслушиванием разговора между молодыми людьми, что, забыв об осторожности, сперва ухитряется толкнуть прямую, как жердь, пожилую даму, у которой на согнутой в локте руке висит сухонький сутулый старичок, затем наступает на ногу здоровенному рыжему детине в форме моряка торгового флота. Если дама обошлась коротким замечанием: «Какой увалень!» – то моряку этого показалось мало, и он, взяв Бугеля своей клешней за плечо, разворачивает его на сто восемьдесят градусов, отчего в толпе образуется нечто вроде водоворота, и дружелюбно спрашивает:

– Дружище, тебя учили в школе, что если ты кого-нибудь толкнул, а тем более наступил на ногу, то должен сразу же извиниться?

Бугель, не привыкший к такому непочтительному обращению и к тому же никогда не учившийся в школе, вытаращив судачьи глаза, зло огрызается:

– Че надо?

Он дергается, пытаясь вырваться из железных тисков руки матроса, но не тут-то было.

– Дяде надо, – внятно произносит матрос, – чтобы ты, камбала сушеная, извинился перед ним. Я понятно выразился?

– Понятно, – бурчит Бугель и скрепя сердце глухо выдавливает: – Извини.

– Извинение принимаю. И советую впредь быть повнимательнее и повежливее, – наставительно говорит матрос и только после этого отпускает плечо Бугеля.

Злой Бугель пускается вдогонку за ушедшими вперед Моной и Эдвином. Полученный им урок оказывается как нельзя кстати: теперь, даже спеша, он смотрит не только вперед, но и под ноги.

Между тем Мона и Эдвин приближаются к бару «Прочь грусть!», перед которым, как всегда в это время, отплясывает многочисленная толпа горожан. Из усилителя, стоящего на подоконнике открытого окна, несутся звуки зажигательной самбы. Эдвин наклоняется к Моне:

– Вспомним молодость?

– А почему бы и не вспомнить? – задорно встряхивает головой Мона, уже слегка покачиваясь в такт музыке.

Танцуя, Эдвин ловит себя на мысли, что занят он не столько танцем, сколько Моной. Девушка танцует просто, естественно, без потуг на эффект и в то же время изящно и даже, как думается Эдвину, вдохновенно. Лицо ее в эти минуты кажется ему одухотворенным. «А что, если в ней пропадает дар великой артистки?» – с непонятной тревогой думает вдруг Эдвин.

Танец кончается, и раскрасневшаяся Мона, держась за руку Эдвина и радостно улыбаясь, спрашивает:

– Будем еще вспоминать молодость или хватит?

– Наверное, хватит, – отвечает слегка запыхавшийся Эдвин. – Нам о многом надо еще поговорить.

Когда разгоряченные Эдвин и Мона выбираются из толпы и направляются к дому девушки, Бугель, который все это время с тревогой следил за танцующими и переживал, как бы они не затерялись в этой огромной, беспрерывно движущейся толпе, облегченно вздыхает. Плетясь на некотором расстоянии следом за Моной и Эдвином, он недовольно бормочет под нос:

– Попробуй тут расслышать, о чем они, эти хреновы кладоискатели, базарят… А ведь Вилли, этот умник Вилли, наверняка спросит, о чем они говорили. Сам небось сидит где-нибудь в ресторане и потягивает коньяк, а ты, дурак, бегай тут целый вечер за этими мазуриками, которые до утра могут слоняться по городу. Да еще прислушивайся, о чем они говорят. Прислушаешься тут…

Мона и Эдвин сворачивают в узкий проход между домом с известной всему городу цифрой «1709» на фронтоне и другим, не менее древним – с готическими стрельчатыми окнами – и оказываются в тихом сквере. Поколебавшись какое-то мгновение, следом за ними в сквер проскальзывает Бугель. Молодые люди усаживаются на свою любимую скамейку под акацией, а Бугель, притворяясь пьяным, которого случайно занесло сюда, плюхается на соседнюю. Чтобы не вызвать подозрений, он закидывает голову назад, закрывает глаза и даже время от времени громко всхрапывает. На самом же деле, навострив слух, он весь превращается во внимание.

По верхушке акации проносится резвый ветерок. Воздух заметно свежеет.

– Тебе не холодно? – взяв Мону за руку, спрашивает Эдвин.

– Нет. Почти нет.

– Садись-ка поближе, спиной ко мне, – Эдвин обнимает девушку за плечи и привлекает к себе. – А то, чего доброго, простынешь, и нашу экспедицию за подводными сокровищами придется отложить на неопределенное время. А это нежелательно: до сезона дождей остается чуть больше месяца.

– Что у нас с оборудованием? – усевшись поудобнее, интересуется Мона. – Я могу чем-нибудь помочь?

– Твоя помощь не понадобится. Оборудование – моя забота. Надувная лодка у нас уже есть. А это – самое главное.

– Нам бы хоть один акваланг! – мечтательно произносит Мона.

– Акваланга не будет. Нет денег, – вздыхает Эдвин. – Но я сделал одно хитрое приспособление. С аквалангом его, конечно, не сравнить, но пользу нам оно какую-никакую принести должно. Ну а остальное – маска для подводного плавания, ласты, линьки там разные, тросики – имеется у меня дома. Даже балластный пояс есть. Для ловли рыбы беру несколько самоловов.

– А ночевать где будем? Как насчет палатки?

– Обойдемся без палатки, я видел там подходящую пещерку. При желании ее можно превратить в очень даже удобное жилище. Надо лишь взять с собой по одеялу и простыне, для подстилки натаскаем сухих водорослей.

– Чудесно! Это получше всякой палатки! Мы будем жить там, как настоящие робинзоны! – радуется Мона. Но уже через мгновение в ее голосе слышится неподдельная тревога: – А… а змеи там есть? Я боюсь змей.

– Змеи там не водятся, – успокаивает девушку Эдвин.

– Ну, слава богу! А то я уже… Когда отплываем?

– Наверное, послезавтра. У меня есть знакомый хозяин шхуны. Он же и шкипер этой шхуны. Послезавтра отходит в Донго. Обещал по дешевке подкинуть.

– Это хорошо. Значит, у меня будет достаточно времени, чтобы прикупить кое-что из продуктов. Я ведь получила сегодня девяносто три песо расчетных.

– Мона, ты бы не тратила их. Еще неизвестно, чем кончится наша затея.

– Нет! – решительно отвечает девушка. – Раз начали – никаких колебаний. Будем идти до конца, чем бы это ни кончилось. К тому же… идея эта возникла по моей вине, из-за моей хроники.

– Ну смотри, Мона…

– Ты, Эдвин, об этом не беспокойся. Я давно все обдумала и решила. Завтра с утра иду по магазинам покупать продукты. Кстати! Твоя мама знает, что ты отправляешься на поиски сокровищ?

– Знает.

– И как она относится к этой затее?

– Без особой радости. Но и не перечит. Сказала: делай как знаешь – не маленький.

– Вот и отлично! В таком случае купленные завтра продукты мы отнесем к тебе. А для этого нам придется встретиться. Давай в десять возле магазина «Рог изобилия».

– Договорились, – соглашается Эдвин. – Своим ты ничего так и не сказала?

– Конечно, нет! Как можно? – делает большие глаза Мона. – Если бы дядя узнал, я не представляю, что было бы. Наверное, он запер бы меня в чулане. Я оставлю записку и, как принято говорить, поставлю его перед «де-факто». Разумеется, я поступаю плохо, но иного выхода нет.

– Когда мы вернемся с кладом, дядя, я думаю, простит тебе все твои прегрешения, – спешит успокоить разволновавшуюся девушку Эдвин.

– Будем надеяться, – без особой уверенности соглашается Мона.

Едва ощутимый бриз приносит с вершин хребта Рохо шиферный запах остывающих камней, смешанный с душистым запахом высокогорных трав. Воздух постепенно свежеет.

Бугель по-прежнему изредка всхрапывает, стараясь при этом не пропустить ни одного слова из разговора молодых людей. Предвкушая миг, когда он будет пересказывать этот разговор Рексу, Бугель даже несколько раз хрюкает от удовольствия.

– Ну что, будем расходиться? – Мона встает и зябко передергивает плечами. – Завтра у нас хлопотный день. Надо хорошо отдохнуть.

Вставая со скамьи, Эдвин наступает в темноте на оказавшийся под ногами камушек. Он поднимает его, несколько раз подбрасывает на ладони, затем швыряет в растущие напротив кусты лавра. И в тот же миг в кустах что-то мычит и шевелится.

– Что это? – вздрагивает Мона. – Там кто-то есть!

– Не знаю… – отвечает озадаченный Эдвин. – Сейчас посмотрю.

Подойдя к кустам, Эдвин раздвигает их, но, сколько ни всматривается, ничего не видит.

– Странно, никого там нет, – говорит он, возвращаясь к Моне. – Наверное, это была кошка. Идем, я провожу тебя до подъезда.

Какие приятные попутчики!

Порт в Морионе начинается сразу за подступающими к бухте домами. Он появляется внезапно, словно яркий цветной рисунок с обратной стороны перевернутой страницы скучной книги, в которой нет ни слова ни о юге, ни об экзотике. Иногородних такая неожиданная смена декораций обычно ошарашивает. Бывает это так: человек огибает угол ничем не приметного дома или выходит из-под сумрачной арки и вдруг попадает в совершенно иной, феерически яркий мир с высоким густо-синим небом, ослепительным солнцем, сверкающей мириадами слепящих глаза бликов бухтой, стерильной белизной стоящих у причалов пароходов, плавно скользящих по бухте белых яхт.

Солнце приближается к зениту. Оно висит над городом раскаленным добела диском. Однако в порту, как, впрочем, и во всем городе, сегодня жара особо не ощущается: с моря задувает освежающий бриз, принося прохладу, запах водорослей и соли.

Вокруг бурлит обыденная портовая жизнь: погромыхивая, ползают вдоль причалов портальные краны, натужно повизгивают лебедки, деловито снуют по бухте черные невзрачные буксиры, у выхода из бухты толпятся, дожидаясь своей очереди, белые пассажирские пароходы, неповоротливые сухогрузы и изящные клипера. По причалам резво бегают ярко раскрашенные авто– и электрокары, слышатся усиленные рупорами и мегафонами короткие жестяные команды боцманов и вахтенных офицеров, куда-то спешат с одинаково озабоченным видом пожилые стивидоры и молодые торговые агенты, растерянно мечутся обвешанные сумками и чемоданами вечно опаздывающие пассажиры.

Эдвина Мона замечает издали. Он стоит в стороне от толпы в тени большой мохнатой пальмы над лежащими на асфальте большой сумкой и таким же большим рюкзаком.

– Я опоздала? – опуская на асфальт свою сумку, беспокоится девушка. – Неужели мои часы…

– И вовсе ты не опоздала, – отвечает Эдвин. – Это я поспешил. Меня сосед подвез на своей машине.

– Ах, вот оно что! А я уже подумала… – улыбается Мона. И тут же улыбка на ее лице сменяется тревожным выражением. – У меня новость.

– И, конечно, приятная! – усмехается, в свою очередь, Эдвин. Но, видя, что девушка встревожена не на шутку, спрашивает озабоченно: – Что случилось? Дядя что-нибудь заподозрил?

– Хуже… – Мона осматривается по сторонам, словно хочет убедиться, что их никто не подслушивает, и протягивает клочок бумаги. – Возьми вот, посмотри.

Эдвин разворачивает вырванный из школьной тетради лист бумаги. На нем старательно выведенными от руки печатными буквами написано: «Будьте осторожны и разговаривайте шепотом. За вами следят и подслушивают. Доброжелатель».

– Шепотом… – недоуменно пожимает плечами Эдвин. – Глупость какая-то! Где ты это взяла?

– Нашла сегодня в кармане вот этих своих шорт. Ума не приложу, кто ее мог туда сунуть. Неужели Поль?

– Странно, – задумчиво роняет Эдвин, продолжая рассматривать записку. – И в самом деле, кто бы это мог быть? Не хватало еще, чтобы о нашей затее пронюхали какие-нибудь проходимцы. Ты никому об этом не рассказывала?

– Конечно, нет! Мы же договорились…

– И я никому не говорил.

– Значит, нас действительно кто-то подслушал. Но кто?

– Разумеется, недоброжелатель. Или недоброжелатели. Хорошие люди не станут шпионить.

– Ты прав, – соглашается Мона. – Хорошо хоть, что мы не упоминали в наших разговорах название острова. А записку, я все же думаю, написал Поль. Он с самого утра был какой-то странный. Избегал меня. И вообще… старался не разговаривать. А когда тетя засобиралась на рынок и мы должны были остаться одни, он, не сказав ни слова, куда-то исчез, и я больше его не видела.

– Выходит, он тоже следил за нами, – делает вывод Эдвин. – Иначе откуда ему знать, что за нами кто-то следил и даже подслушивал? Впрочем, Поля можно понять: детская привычка во всем видеть тайну. А вот те, другие… С какой целью они шпионили за нами? Или нам хотят помешать, или…

– Или отобрать то, что мы найдем… – смотрит в упор на Эдвина девушка. – Ты это хочешь сказать?

– Да. У нас могут быть непредвиденные осложнения, – дипломатично отвечает Эдвин. – Возможно, даже опасные. И я снова подумал: не лучше все-таки тебе остаться?..

– Остаться? – переспрашивает Мона и, не дожидаясь ответа, решительно заявляет: – Ни в коем случае! Теперь, после этой записки, об этом и речи не может быть. Или мы отправляемся на остров вдвоем, или не едем вообще. Ни ты, ни я! К тому же я склонна думать, что Поль просто неудачно пошутил. Или захотел напугать нас. Не пойму лишь – зачем?

– Мона, тебя не переспоришь, – идет на попятную Эдвин. – Ладно, будь по-твоему: мы едем вдвоем. Но имей в виду – хныкать не позволю.

– А это мы еще посмотрим, кто захнычет первым, – задорно усмехается девушка. – Смотри, как бы самому не пришлось краснеть.

– Ладно, сдаюсь! – поднимает Эдвин руки. – В таком случае ты постой здесь, а я схожу посмотрю, на месте ли судно. И узнаю, ничего ли не изменилось, чтобы не пришлось даром таскать вещи.

Эдвин спешит в отдаленный конец пристани, где обычно швартуются парусники, а Мона, проводив его взглядом, чтобы скоротать время, принимается рассматривать стоящие у пирсов корабли и снующую по пристани публику.

Едва Эдвин оставляет Мону, как от стоящей поодаль группы из четырех мужчин – не то туристов, не то отправляющихся на заработки безработных – отделяется сутулый человек среднего роста с утиным носом на плоском лице и спешит следом за парнем. Стараясь не попадаться на глаза, он издали, раз за разом натыкаясь если не на людей, то на лежащие у их ног сумки, наблюдает за Эдвином. В зависимости от того, видит он своего «подопечного» или теряет из виду, на его лице, круглом и плоском, как медаль, появляется выражение то хитрого благодушия, то озабоченности и даже испуга.

Миновав несколько пирсов со жмущимися к ним судами различных типов, величины и окраски, Эдвин останавливается перед марсельной шхуной с коротким и многозначительным названием «Удача». Шхуна выкрашена в черный цвет, бронзовые буквы местами отстали от обшивки, с реев свисают серые латаные паруса.

– Капитан на судне? – спрашивает Эдвин показавшегося на борту матроса с рябым плутоватым лицом и в надвинутом чуть ли не на самый нос сером берете с помпоном.

– Капитан! – оборачивается матрос. – Тут вас парень какой-то спрашивает!

– Пусть поднимется! – долетает до слуха Эдвина знакомый скрипучий голос.

– Милости просим! – делает шутливый реверанс матрос.

Хотя внешне шхуна выглядит старой, если не сказать древней, на ее палубе царит образцовый порядок и радует глаз идеальная чистота. Сразу видно, что хозяйничает на судне настоящий, знающий толк в морском деле шкипер.

Сидя на старом табурете, в тени рубки покуривает трубку пожилой сухопарый мужчина в надвинутой на один глаз мятой белой капитанке. Все остальное у него черное: черные штаны, черная футболка, черное лицо с острым, как у птицы, носом, черные, глубоко спрятанные под кустистыми бровями глаза. Да и весь он похож на черную галку. Это и есть тот самый, «знающий толк в морском деле» шкипер шхуны «Удача». Его зовут Джино Росси.

Следует заметить, что семидесятилетний Джино – личность, весьма известная. Его знают все – от начальника порта до самого неприметного сторожа. Да и как не знать старика Росси, если на всем побережье полуострова не найти человека более непоседливого и шумного.

Еще большей известностью пользуется шкипер «Удачи» среди пограничников и таможенников. Тут причина его популярности в этих не очень популярных в порту учреждениях кроется не столько в упомянутых выше качествах Росси, сколько в его, если можно так сказать, профессии. Дело в том, что Джино Росси – контрабандист. Контрабандист со стажем – скрытной перевозкой безакцизных грузов он активно занимается больше полусотни лет. Правда, для отвода глаз «Удача» перевозит и тюки с хлопком, и бочки с сельдью, и ящики с апельсинами – все то, что перевозят и другие суда. Но основной груз «Удачи» – безакцизные товары: сигареты, кофе, спирт, бижутерия, ювелирные изделия. Товары преимущественно не громоздкие, но доходные.

– А, синьор Трамп! – не вынимая изо рта трубки, каркает по-вороньи Джино Росси. – Что скажете? Не передумали?

– Нет, синьор капитан. А у вас ничего не изменилось?

– Как и намечалось, отчаливаем в тринадцать тридцать, – отвечает шкипер. Достав из кармана старинный хронометр, уточняет: – То есть… через час и десять минут. При хорошем ветре у острова Чарос будем после полуночи. Как и договаривались, с вас двоих двадцать два песо или десять долларов. Беру любыми. Если нет никаких – отдадите потом.

– Такие деньги у меня есть. Вот возьмите, – Эдвин протягивает шкиперу несколько розовых банкнот. После этого, наклонившись и понизив голос, продолжает: – Синьор Джино, появились некоторые обстоятельства… словом, я не хотел бы, чтобы кроме вас кто-то еще знал, куда мы… то есть я и моя невеста направляемся. Для всех остальных мы плывем в Донго. Вы можете пообещать мне это?

– Тайна? – в глубоко спрятанных под кустистыми бровями глазах Росси зажигаются огоньки любопытства. – Обожаю тайны. Надеюсь, когда-нибудь вы расскажете мне ее.

– Непременно.

– Договорились, – шкипер выдыхает клуб дыма и поднимает к губам палец. – Буду молчать, как гробовая доска. Даю слово старого контрабандиста.

Эдвин еще только спускается по сходням, а Бугель уже чуть ли не бегом спешит к своим компаньонам.

– Ну что? – почти в один голос спрашивают они.

– Похоже, они плывут на «Удаче» в Донго! – радостно сообщает Бугель. Можно подумать, что ему предстоит плыть в Донго с самим папой римским.

– Значит, со старым непоседой Росси… – заключает Вилли Рекс, довольно потирая руки. – Лучше и не придумаешь. Шкипер – мой давний знакомый. Двинем, ребята!

Камбуз, Бугель и Авас подхватывают сваленные в кучу сумки, рюкзаки и портпледы, Рекс берет лишь один легкий чемоданчик, и вся компания спешит к пирсу, у которого стоит «Удача».

– Ты знаешь, кого я видела, как ты ушел? – говорит Мона, когда Эдвин возвращается. В ее словах снова слышится тревога.

– Нет, – ласково усмехается Эдвин. – Но если скажешь, буду знать.

– Поля!

– Ну и что? Мало ли мальчишек болтается в порту.

– Но понимаешь… он явно не хотел, чтобы я видела его. Очень уж быстро шмыгнул в толпу, когда заметил меня. Почему бы это? Странно…

Эдвин бережно поднимает подбородок девушки и ласково заглядывает ей в глаза.

– Мона, выбрось из головы свои тревоги. Все будет хорошо! Судно на месте. В половине второго отчаливаем и в полночь будем на острове. Никто, кроме капитана, не будет знать куда и тем более зачем мы плывем. Капитан, хоть и прожженный контрабандист, – человек честный, слово держать умеет. Так что все должно быть хорошо. Поняла?

– Поняла, – кивает головой Мона.

– Тогда вперед!

Еще издали Эдвин замечает на палубе «Удачи» группу новых, незнакомых ему людей. «Должно быть, тоже пассажиры», – думает он, поднимаясь по сходням.

Один из незнакомцев, расфранченный, будто собрался по меньшей мере на званый ужин, толкует о чем-то в тени грот-мачты с размахивающим руками капитаном. Разумеется, это Вилли Рекс. Трое других – Авас, Бугель и Камбуз, – навалившись на фальшборт, курят и раз за разом плюют в воду, стараясь попасть в плавающую под бортом коробку от папирос. Увидя поднимающихся на борт Эдвина и Мону, они как по команде перестают плеваться и переключают свое внимание на девушку.

– Салюто, синьорина! – каркает Джино Росси. Затем, обращаясь к обоим, говорит: – Устраивайтесь. Есть даже свободная каюта. Могу предложить синьорине.

– Спасибо, капитан, – отзывается Эдвин. – Мы устроимся на палубе – ночи теперь теплые…

– Дело хозяйское, – не настаивает шкипер. Повернувшись к собеседнику, поясняет: – Тоже пассажиры. И тоже в Донго.

– В самом деле? – бесцеремонно разглядывая девушку, расплывается в делано радостной улыбке Рекс. – Какие приятные попутчики! А я боялся, что от скуки сойду с ума на этой посудине. А тут такая женщина!

Против ожидания Рекса, ни его неотразимая, как ему кажется, внешность, ни тем более его манера обращаться к незнакомым людям не производят на девушку ожидаемого впечатления. Нисколько не смущаясь, она спокойно и достаточно внятно отвечает:

– Если вы рассчитываете, что эта… «женщина» будет вас развлекать во время рейса, то должна вас огорчить – вы ошиблись. Для этого вам надо было нанять в цирке клоуна.

– Ну, вот… Мы сразу и обиделись! – щерится в игривой улыбке Рекс, демонстрируя полон рот золотых зубов. – Вы не так меня, миледи, поняли. Я хотел лишь сказать, что ваше присутствие на этом судне будет скрашивать наш скучный рейс. Не больше того.

Давая понять, что она не намерена продолжать этот беспредметный разговор, Мона поворачивается к Эдвину, берет его за руку, и они идут к противоположному борту.

– Ее сердце занято! – комментирует, ни к кому не обращаясь, Рекс.

– Неприятный тип, – удрученно качает головой Мона, усаживаясь на планшир фальшборта. – Из категории людей, которые считают, что они необыкновенно обаятельны и уже одним своим присутствием осчастливливают окружающих.

– Но ты оказалась черствой «женщиной», – копируя голос и тон Рекса, отзывается Эдвин, – и не смогла оценить свалившееся на тебя счастье.

– Не ерничай! – недовольно морщит нос расстроенная Мона. – Ничего смешного. От подобных бодрячков всегда следует ожидать каких-нибудь неприятностей. На собственном опыте знаю.

– Не обращай ты на него внимания! – успокаивает девушку Эдвин. – Не всегда же нам плыть с ними вместе, полдня как-нибудь потерпим…

Над головами, едва не касаясь волос красными лапками, носятся неугомонные чайки. Мона переключает свое внимание на птиц и вскоре успокаивается.

Плыть бы вот так целую вечность!

После полудня по палубе «Удачи» начинают бегать, отдавая швартовы, матросы. В чреве шхуны, несколько раз осторожно чихнув, просыпается двигатель. Мелко задрожав, судно не спеша отходит от причала и направляется к выходу из бухты.

На ее середине шхуна проходит под нависшей над ней гигантской белой тушей стоящего на якоре теплохода, от которого пахнуло нагретым железом и масляной краской. Множество солнечных бликов беспорядочно мельтешат по уходящему к небу борту.

Задрав голову и прикрыв глаза от солнца ладонью, Мона зачарованно смотрит вверх. Ее поражает непривычный ракурс, легкое головокружение усиливает впечатление несоизмеримости теплохода и шхуны.

– Издали посмотришь – вроде бы не такое уж и большое судно, – не оборачиваясь, говорит девушка Эдвину, – а снизу вблизи вон какой махиной кажется…

В это время высоко вверху появляется, склонившись над фальшбортом, загорелый молодой человек с симпатичными черными усиками, одетый во все белое. Увидев глядящую на него из-под руки девушку, молодой человек выкрикивает:

– Куда, красавица, путь держим?

– За горизонт! Новые земли открывать! – отвечает Мона.

– А что, разве есть еще неоткрытые земли?

– Раз мы плывем открывать, значит, есть!

– И в самом деле… – спохватывается молодой человек в белом. – Как я сам до этого не додумался? В таком случае мой привет аборигенам! И если подвернется подходящий безымянный островок, назовите его моим именем. Меня зовут Джоном Греем. Слышите? Джон Грей!

– Уж не тот ли вы Джон Грей-повеса, что «силою Геркулеса и стройный, как Дон Жуан»?

– А разве не видно? Он самый! – отвечает молодой человек, и неожиданно над бухтой взвивается его звонкий голос:

Пейте вино, для всех тут хватит!

Джон Грей за всех заплатит!

Джон Грей всегда богат…

– Но сегодня я небогат. И потому я здесь, – молодой человек хлопает ладонями по планширу. – Но недалек тот час, когда вы услышите обо мне новые песни. Счастливого пути!

Последние слова молодого человека долетают уже издали – за это время шхуна успела обогнуть теплоход и теперь направляется к выходу из бухты.

– Неужели это действительно он, Джон Грей? Жаль, что я не успела спросить его о крошке Рите, – находясь под впечатлением этой мимолетной встречи, задумчиво произносит Мона. – Одно время песня о Джоне Грее была самой любимой моей песней:

В Морионский порт торговый

Прибыл корабль новый.

Привез он песню из Аргентины.

Песенка та чудесна,

Мотив ее известен,

«Джон Грей» зовут ее…

– О! Так мы еще и поем? – слышится сзади приторно-сладкий голос Вилли Рекса.

– И поем, и пляшем! – с вызовом отвечает Мона. – Вам что больше нравится?

– Нам? – расплывается в слащавой улыбке Рекс. – Нам нравится и то, и другое. Мы ценим искусство. Но лучше пойте дальше.

– Как-нибудь в другой раз, – сухо роняет девушка.

– Ну что ж, в другой так в другой. Нам спешить некуда, – кокетливо поведя глазами, соглашается Рекс и, по-женски виляя задом, удаляется.

Когда шхуна, миновав узкий, как горлышко бутылки, проход, оказывается в открытом море, на ней поднимают паруса и глушат двигатель. И сразу наступает непривычная тишина. Шхуна по-прежнему стремительно несется, подгоняемая попутным ветром, вперед, но теперь слышны только плеск зыби о форштевень да легкое, будто отдаленное гудение ветра в парусах. Такое впечатление, что судно вдруг очутилось в каком-то ином, необычном мире, где нет железа и моторов, где нет шума, лязга, гудения, где совсем другие законы движения, где даже жизнь иная – неторопливая, спокойная, созерцательная.

– Как здорово! – по-детски восторженно восклицает Мона, запрокинув голову и подставив лицо ветру. – Плыть бы вот так целую вечность! Ни о чем не думая, ни о чем не заботясь. А, Эдвин?

– Мона, ты – фантазерка! – снисходительно усмехается парень. – А вообще ты права: что может быть лучше плавания под парусами? Только на паруснике можно ощутить всю прелесть путешествия по морю.

Упругий ветер тихо насвистывает свою нескончаемую заунывную песню в снастях, он осторожно шевелит волосы на головах Моны и Эдвина, приятно освежает их лица и шеи. Стоящее в зените солнце, хоть и жарит вовсю, но из-за близости воды не кажется таким горячим, как на суше. В полуденной дымке медленно тает позади Морион, все меньшим становится маяк, белеющий неподалеку от входа в бухту на рыжем холме.

Справа по борту вырастает из воды небольшой остров Пуло – излюбленное место отдыха морионцев. Остров знаменит своим гигантским тысячелетним платаном, под кроной которого могут укрыться от солнца или дождя несколько тысяч человек. Издали платан похож на огромный зеленый холм, насыпанный по чьей-то прихоти посреди острова.

Миновав остров, шхуна берет курс на запад. Оставшийся за кормой Пуло погружается назад в море. Теперь с трех сторон шхуны безбрежное, покрытое мелкой рябью море и только слева в мерцающей голубой дымке виднеется отдаленный берег полуострова. Эдвин и Мона переходят к левому борту.

Компания Рекса, которую, похоже, не интересует ничто, усевшись кто на чем горазд в тени фока, режется в карты. Оттуда то и дело доносятся крепкие словечки или соленые шутки вперемешку со взрывами ненатурального хохота.

Матросы – на шхуне их помимо шкипера пятеро, – повернув и укрепив паруса, собираются на корме вокруг рябого парня с гитарой. Взяв певучий аккорд, парень наклоняет голову и какое-то время прислушивается к затихающим звукам. Затем, лихо встряхнув бронзовой шевелюрой, с размаху бьет по струнам гитары, отозвавшейся бравурным аккордом, и неожиданно высоким сильным голосом запевает:

Не ворчи, океан, – все равно

Не боимся мы норда у Силли.

Побратались мы с ветром давно –

Мы не шторма боимся, а штиля.

Остальные матросы, покачиваясь в такт ритма песни, дружно подхватывают припев:

Наливай полней бокалы

Старым искристым вином!

Гульнем, чтоб пекло задрожало.

А потом – хоть и на дно!

Матросы еще тянут последнюю ноту припева, а солист уже начинает новый куплет. Поет он раскованно, задорно, бесшабашно, будто и в самом деле бросает вызов океану:

Ветер в снастях, беснуясь, свистит,

Он, как музыка, слух наш ласкает.

Шхуна птицей по морю летит

И форштевнем волну рассекает.

И снова, как бы соревнуясь с запевалой, матросы дружно налегают на припев. А тот, дождавшись окончания припева, подмигивает в сторону стоящего у штурвала Джино Росси и с еще большим вдохновением продолжает:

Капитан наш – парень еще тот!

Он не станет брать в бурю гитовы.

Нипочем ему сам морской черт –

Мы за ним на край света готовы!

Подбоченясь и лихо встряхнув головой, припев вместе с матросами подхватывает шкипер. Его резкий, с хрипотцой голос придает песне новую окраску – надрывную и бесшабашную. Над морем, заглушая свист ветра в снастях, разносится:

Наливай полней бокалы

Старым искристым вином!

Гульнем, чтоб пекло задрожало,

А потом – хоть и на дно!

Даже шумная компания Рекса притихла и с интересом поглядывает на корму. Один Вилли снисходительно улыбается, давая понять, что ему приходилось слышать и не такое.

– Браво! – восхищенно выкрикивает Мона и громко хлопает в ладоши.

Рябой матрос отводит руку с гитарой в сторону и театрально склоняет голову.

– Гран мерси, прекрасная незнакомка! По всему видать, что вы по-настоящему любите море, – говорит он и, подмигнув в сторону Эдвина, добавляет: – И моряков.

Вскоре вдали по левому борту показывается затиснутый между бурыми холмами высушенный солнцем рыбачий поселок с необычным названием Аста. Его домики с красными черепичными крышами и ослепительно-белыми стенами кажутся игрушечными. В крошечной бухте покачиваются на зеленой воде крошечные пестрые кораблики. И поселок, и бухта необыкновенно живописны. Они так и просятся на полотно художника. Вдали за поселком, словно повиснув в воздухе, синеют щербатые вершины хребта Тангерин.

К вечеру люди Рекса, разморенные жарой, ромом и картами, укладываются на палубе, подстелив под себя одеяла. И только Рекс, раскинув ноги и задрав кверху подбородок, дремлет в старом кресле-качалке.

На юго-западе открывается окутанный сизой дымкой маяк мыса Фрир. Издали он похож на поставленный «на попа» цилиндр. И только по мере приближения приобретает очертания изящной средневековой башни и оранжевую окраску.

Из-за мыса, толкая перед собой ватный ком пены, появляется белый пароход с красной ватерлинией и наклоненными назад трубами, которые придают его силуэту эффект стремительности. Пароход делает широкий полукруг, разворачиваясь в сторону Мориона. За его кормой тянется длинный пенистый след.

– «Александр Грин»! – уважительно произносит Джино Росси, приблизившись сзади к сидящим на планшире фальшборта Моне и Эдвину. – Возвращается из Зурбагана.

И будто в подтверждение слов шкипера, пароход, прокашлявшись, гудит громко и радостно. Кажется, он дает всем знать, что возвращается из чудесного края, где белые города, бирюзовое небо, ослепительно-яркое солнце и красивые жизнерадостные люди.

– Он самый, – соглашается со шкипером Эдвин, тоже узнавший знакомые очертания парохода, и, помолчав, добавляет с нотками сожаления в голосе: – Жаль, что Грин его не увидит никогда. Как он, наверное, был бы рад, что сегодня его именем называют корабли…

Александра Грина Эдвин любит с детства. Первая же попавшаяся в его руки книжица в темно-синей обложке – «Избранное» – очаровала и заставила его навсегда увлечься этим обладавшим редкостным даром неудержимого воображения писателем, который силой присущего ему удивительного таланта создал свой, совершенно не похожий на другие светлый и прекрасный мир. Книги Грина обладают необъяснимой магической силой. Достаточно раз прочитать любую из его книг, чтобы после этого хотелось читать ее еще и еще раз, возвращаться к ней постоянно, словно это стихи любимого поэта. Хочется снова и снова посещать чудесные гриновские города, белые и чистые, будто родившиеся из морской пены, полные ярких красок и красивых женщин; хочется вновь и вновь видеть гриновское море с его тающей в голубой дымке далью, которое бороздят пропахшие солью и ветрами стройные парусники, похожие издали на стремительно летящих над самой водой белых птиц; не покидает желание ощутить на своем лице упругий, гудящий в парусах морской ветер, который приносит порой откуда-то издалека пряные запахи далеких южных стран; тянет, наконец, встретиться с гриновскими героями, людьми благородными и смелыми, готовыми в любую минуту прийти на помощь товарищу или стать на защиту слабого. Книги Грина тревожат сердце и будоражат воображение, от них трудно оторваться, как трудно закоренелому курильщику избавиться от своей вредной привычки. В гриновских книгах Эдвин открыл для себя одно удивительное свойство: каким бы мрачным не было иногда настроение, стоит лишь открыть наугад любой его роман или рассказ и прочитать страницу-другую, как тотчас окружающий мир начинает меняться – он вновь, будто по мановению волшебной палочки, расцветает яркими красками и наполняется благоухающими запахами, и от этого на душе становится светло и спокойно, по-прежнему хочется жить, любить людей и быть любимым…

Эдвин не раз с сожалением думал: почему сейчас нет так необходимых людям писателей-романтиков? Именно таких, каким был Грин, этот безудержный мечтатель, умевший, как старое вино, волновать читателя, звать его к светлой, чистой жизни, учивший ценить настоящие, непоказные, счастье и дружбу. Неужели современные писатели разучились мечтать и стесняются высоких и красивых слов? А может, не хотят? Наверное, все-таки не хотят. Им, современным писателям, проще и приятнее рыться в житейском мусоре, если не сказать, дерьме, утверждая при этом, что именно в этом и заключается призвание литератора. Начисто забывая при этом о великой силе мечты. А ведь, как писал другой замечательный русский писатель-романтик Константин Паустовский, именно романтическая настроенность не позволяет человеку быть лживым, невежественным, трусливым и жестоким, потому что в романтике заключена большая облагораживающая сила…

– Да. И судно замечательное, и писатель замечательный! – словно угадав мысли Эдвина, замечает шкипер и, глубоко затянувшись и выпустив облако дыма, продолжает: – Жаль, что давно уже нет таких писателей. Герман Мелвилл, Роберт Стивенсон, Джек Лондон, Джозеф Конрад, Александр Грин – вот, пожалуй, и все настоящие морские писатели. Все остальные… тоже, конечно, писатели. Но не те, что нужны людям… Я хотел сказать, морякам.

– Ну-у-у, – удивленно тянет Эдвин. – Вот уж не думал, что вы читаете книги! – и, спохватившись, что, может, обидел человека, быстро поправляется: – Настоящие книги.

– Ошибаться, – добродушно щуря и без того едва видимые глаза, философски изрекает Джино Росси, – одно из свойств малоопытной молодежи. Почитываем и мы. И надо думать, не меньше вашего. Ежели желаете убедиться в этом, давайте спустимся в мою каюту.

– С удовольствием, – соглашается Эдвин.

– Хоть сейчас, – поддерживает Эдвина Мона.

Каюта капитана оказывается клетушкой два на два метра с узкой, похожей на ящик койкой и двумя привинченными к переборкам полками. На одной лежат судовые документы и навигационные приборы, другая плотно набита книгами. Преимущественно это книги авторов, названных шкипером. Больше всего книг Джека Лондона.

– Вот… это я читаю, – виновато, словно признаваясь в чем-то постыдном, говорит Джино Росси. – Библиотека не ахти какая, можно сказать, корабельная, но все же…

– Ну, что вы! Зря прибедняетесь, – пробежав взглядом по корешкам выстроившихся на полке книг, говорит Мона. – Замечательная подборка. Я ведь тоже люблю читать о море и собрала кое-какую библиотечку…

– Чудесные книги! – почувствовав, что Росси по-настоящему любит книги и ждет похвалы, вторит ей Эдвин. – Сразу видно настоящего ценителя настоящей морской литературы.

– То-то и оно! – довольный похвалой, с усмешкой изрекает шкипер «Удачи». – А вы уж думали, если Джино Росси контрабандист, то ничем, кроме безакцизных товаров, долларов и песо не интересуется. Так ведь? Но я прощаю вас. Вы хорошие ребята, и мне приятно видеть вас пассажирами моей шхуны…

Вот так сюрприз!

Вечер наступает неожиданно и стремительно. Тускнея на глазах, неправдоподобно большой медный диск солнца поспешно опускается за нависшую за далеким горизонтом широкую сине-сизую полосу не то дыма, не то тучи. Проходит несколько минут, и солнце исчезает, словно проваливается в бездну.

«А что, если это навсегда? – думает встревоженная видением столь редкого заката Мона. Но тут же решительно прогоняет эту нелепую мысль. – Какая глупость! Быть завтра ветру или непогоде и только».

После жаркого дня вечерний ветерок кажется прикосновением к лицу нежных детских ладоней. И сразу становится легче дышать.

К вечеру, проспавшись, Вилли Рекс и его дружки какое-то время бродят как неприкаянные по палубе. Не найдя иного занятия, начинают пьянку по новой. На сей раз с разрешения шкипера обосновываются в кубрике. Пьянка обещает быть шумной и обильной. На столе появляются несколько бутылок рома, пиво, консервы со шпротами и икрой, копченые угри, апельсины. Все указывает на то, что застолье может затянуться до утра.

Далеко на юге один за другим зажигаются огоньки в окнах раскиданных по берегу рыбачьих селений. Такое впечатление, что вспыхивают звезды далеких таинственных галактик.

Проголодавшиеся за день Эдвин и Мона, усевшись на затянутую брезентом шлюпку, достают из сумки еду – пирожки с фаршем и бутылку лимонада – и принимаются за ужин. Но едва они начинают свою более чем скромную трапезу, как под брезентом, у самых ног Моны, что-то шевелится, сопит и приглушенным голосом гундосит:

– Я тоже хочу есть!

– Ой! – тихо вскрикивает от неожиданности Мона и вскакивает на ноги.

– Ты чего? – недоумевает Эдвин.

– Здесь кто-то прячется! – отвечает напуганная девушка.

– А ну-ка, вылезай! – приказывает Эдвин. – Не то…

– Да тише вы! Раскричались тут… – слышится из-под брезента сдавленное шипение. – Это я – Поль! Не слышите разве?

– Вот так сюрприз! – только и может произнести ошарашенная Мона. Да так и остается стоять с разинутым ртом и широко открытыми от удивления глазами. Впрочем, в сгущающихся сумерках этого никто не видит.

– Как ты здесь оказался? – с трудом приходя в себя, спрашивает Эдвин. – Что ты здесь делаешь?

– Да не шумите вы! – угрожающе шипит Поль, высунув наконец голову из-под брезента. – Не видите, что делаю? Лежу в шлюпке. То есть… плыву вместе с вами. Я тоже хочу искать сокровища!

– Но как ты сюда попал? – продолжает выпытывать Эдвин.

– Как? Как? Просто! – почему-то обиженно гундосит мальчишка. – Залез по канату, который свисал с борта, и спрятался в шлюпке. Вот и все. Вместо того чтобы допрашивать, дали бы лучше поесть чего-нибудь. Нет! Раньше пить, я чуть не подох тут от жажды.

Мона протягивает брату бутылку с лимонадом. Поль хватает ее и, запрокинув голову, пьет торопливо и жадно. Наконец, едва не осушив полуторалитровую бутылку, шумно отдувается и возвращает ее Моне.

– Хорошо-о!

– Возьми вот, съешь, – протягивает Мона пирожок.

– Потом, успеется, – становится озабоченным Поль. Он по-прежнему полулежит под брезентом, и только его голова да руки выглядывают наружу. – Слушайте меня внимательно. Поблизости никого нет?

– Нет никого, – оглянувшись и тоже понизив голос, говорит Эдвин. – Выкладывай, что там у тебя.

– Эта шайка – опасные бандюги. Они собираются отобрать у вас… то есть у нас, сокровища. Если мы их найдем.

Поль с такой уверенностью говорит «мы», как будто его участие в поисках сокровищ – дело давно решенное. Но ни Эдвин, ни Мона внимания на это не обращают.

– Какая шайка? – недоумевает Мона. – Говори яснее.

– Те четверо, что резались здесь в карты. Я слышал все, о чем они говорили.

– Я думаю!.. – иронично замечает Эдвин и тут же переходит на серьезный тон. – Откуда им известно, что мы плывем за сокровищами?

– Не знаю. Но они уже несколько дней следят за вами. А я – за ними и за вами…

– А ты-то как узнал, что мы собрались на поиски сокровищ? – спрашивает Мона.

– Случайно подслушал ваш разговор, – бубнит Поль.

– Спрятавшись в кустах? – догадывается Эдвин. – Это я в тебя камушком попал?

– Угу-у…

– Нехорошо, – наставительно замечает Эдвин. – Ну да ладно. Говори дальше.

– А что говорить? Я все сказал. Если мы найдем золото, они отнимут его у нас. Вот и все. Я потому и поехал, чтобы помочь вам.

– Ой ли? – сомневается Мона.

– Чтоб я так жил!

– Значит, это ты сунул в мои шорты записку?

– Ну-у, я… А что?

– А то, что ты мог бы и на словах все рассказать.

– Да-а… Тебе расскажешь! Сразу началось бы: тебе с нами нельзя! маленький еще! дяде скажу! А сама сбежала.

– Так я хоть записку оставила, – пытается оправдаться Мона. Правда, не очень убедительно.

– И я оставил.

– О чем они еще говорили, эти прохиндеи? – меняет тему разговора Эдвин.

– О многом. Я тут всего наслушался… Это страшные люди, настоящие бандиты. Им убить человека, что раз плюнуть. Ихнего главаря зовут Вилли Рекс.

– Я кое-что слышал об этой банде, – замечает Эдвин. – О них дурная слава ходит. Вот уж не думал, что придется иметь с ними дело…

– Этого еще не хватало! Может, нам лучше вернуться? – в голосе Моны слышатся обеспокоенные нотки.

– Вернуться мы всегда успеем, – рассудительно произносит Эдвин. – Надо как-то узнать, известно ли им, куда мы плывем. Если известно, то… действительно… искать сокровища бессмысленно.

– Мне кажется, они не знают, где мы собираемся искать эти сокровища, – спешит успокоить Эдвина Поль. – Они думают, что вы плывете в Донго. Но вы ведь, по-моему, собрались на Чарос? Так ведь?

– Допустим, – подтверждает Мона. – А ты-то откуда знаешь?

– Я тоже читал хронику о крушении «Сан Антонио». Ту, что на чердаке валялась. А потом ее не стало, вот я и подумал…

– Поня-ятно, – насмешливо тянет Эдвин. – Тебе бы в сыщики. Зря талант зарываешь. Ну да ладно. Вернемся к делам поважнее. Так что будем делать?

– Может, все-таки вернемся? – не то спрашивает, не то предлагает Мона. Так или иначе, но в ее голосе слышится неуверенность.

– Надо подумать… – отзывается Эдвин. – Значит, так. Они знают, что мы плывем за золотом. Но не знают, куда мы плывем. А что, если мы попробуем улизнуть от них ночью? Идея? – спрашивает Эдвин и сам же отвечает: – Идея! И неплохая. Пусть они плывут себе в Донго, а мы останемся на Чаросе. Ну, как?

– Идея неплохая, – соглашается Мона. – Но как ее осуществить? Чтобы сойти на остров, надо к нему пристать. Но если мы будем сходить на берег, то и эти… – Мона кивает в сторону кубрика, – тоже сойдут вместе с нами.

– Не забывай, что у нас есть надувная лодка, – напоминает Эдвин. – А это значит, что нам необязательно приставать к острову. Понимаешь, о чем я? Раз понимаешь, то я пошел к капитану. Без него мы не сможем покинуть незаметно судно. Он человек хороший и, думаю, не откажет нам в помощи.

Над морем висит плотный полог густой синевы. Высоко над верхушками мачт загадочно мерцают мириады звезд, больших и маленьких. По бортам шхуны мерно покачиваются ходовые огни – красный и зеленый. Да еще посреди палубы горит убранный в защитный колпак фонарь, который освещает нактоуз, штурвальное колесо и ноги рулевого в растоптанных башмаках. Снизу из темноты доносится убаюкивающий плеск волн о борт шхуны.

Осмотревшись, Эдвин видит стоящего неподалеку от рулевого шкипера и направляется в его сторону. Проходя мимо, он трогает старика за руку.

– Синьор Джино, надо поговорить. Без свидетелей.

Спустя минуту шкипер подходит к Эдвину, который остановился у фок-мачты.

– Выкладывай, что там у тебя, – говорить тихо шумливому шкиперу не так просто, но он старается. – Что-нибудь важное?

– Нам грозит опасность, – отвечает Эдвин. – Я только что узнал, что эта четверка подозрительных типов на шхуне оказалась неспроста. Они преследуют нас, меня и мою невесту…

– Ты имеешь в виду Рекса и его братию?

– Их самих.

– То-то я думаю: чего это им вздумалось вдруг плыть в Донго? И непременно на моей посудине. Не завидую я вам. От этих прохиндеев можно ожидать чего угодно, – Росси озабоченно скребет пятерней затылок. – И что же ты хочешь от меня?

– Хочу, чтобы вы помогли нам. Нам необходимо высадиться на Чарос так, чтобы этого не видели эти самые… ваши пассажиры. Похоже, они не знают, куда мы плывем. Они думают, что мы направляемся в Донго…

– Именно так я им и сказал. Как мы условились. Они ведь спрашивали меня…

– И в этом наше преимущество, – продолжает Эдвин. – Но если они увидят, что мы высаживаемся на остров, то и они, конечно, потребуют высадить их.

– Задача-а… – озабоченно тянет шкипер. – Что же тут можно придумать? У меня всего одна шлюпка…

– У нас есть надувная лодка. Следовательно, к острову приставать необязательно. Больше того, можно вообще не останавливаться. Мы можем покинуть шхуну на ходу. Остается сделать так, чтобы эта банда не видела, как мы будем высаживаться. И где мы будем высаживаться.

– Это хорошо, что у вас своя лодка. В таком случае наша задача становится проще. Остается самая малость: устроить ваше бегство со шхуны так, чтобы этого не видели всякие там Рексы. И не только не видели, но и не догадывались, что я с вами в сговоре. Иначе… Впрочем, не будем об этом. Сделаем так. После одиннадцати я со своими ребятами пристану к компании Рекса и постараюсь, чтобы пьянка продолжалась по возможности дольше. А еще лучше, чтобы они проснулись уже в Донго. Придется выставить свою выпивку. Только вот как быть с рулевым? Хотя… рулевой не такая уж большая помеха. Я поговорю с ним, чтобы он не поднимал шума. И все же лодку будешь спускать с левого борта. И грести вначале будешь к югу, к мысу Фрир. В таком случае даже рулевой будет думать, что вы собираетесь высадиться на материке. А как только шхуна отойдет, повернешь на север, к Чаросу. Понял? А когда Рекс спохватится, будет уже поздно, и ему волей-неволей придется плыть с нами в Донго. А потом пусть ищет вас на материке… Ну как, устраивает тебя такой план?

– Вполне! Не знаю, как и благодарить вас, – найдя в темноте сухую жилистую руку шкипера, Эдвин с чувством пожимает ее.

– Не спеши благодарить, – дрогнувшим на мгновение голосом отзывается Джино Росси. – Благодарить будешь потом, когда все закончится. Причем – благополучно. А пока уточним план наших действий. Чарос мы будем проходить в двенадцать с четвертью. Значит, в двенадцать можешь начинать готовиться к спуску своей лодки. С талями, я думаю, вы управитесь самостоятельно. К половине первого чтобы вас на шхуне уже не было. Тебе знакомы эти воды?

– Да. Я бывал здесь. Да и маяк на острове виден.

– Вот и хорошо. Море пока спокойное, поэтому будем надеяться, что и ваше путешествие пройдет спокойно, без неожиданностей.

– Капитан… – виновато говорит Эдвин. – Тут такое дело… На судне объявился «заяц», младший брат моей невесты. Надумал плыть вместе с нами, но побоялся, что мы не возьмем его с собой. И потому пробрался на шхуну тайком и все это время лежал в шлюпке под брезентом. Так вы уж не поднимайте шума… Я заплачу за него. Но потом. Сейчас у меня нет денег.

– Ладно, – снисходительно усмехается в темноте Джино Росси. Можно подумать, что он вспомнил что-то приятное. – Будем считать, что я ничего не знаю. Я ведь тоже когда-то в детстве проделывал такие штучки. Так что… Ну а насчет платы… Я так догадываюсь, что вы собираетесь искать на Чаросе сокровища. Иначе к чему вся эта конспирация. Да и Рекс без причины не увязался бы за вами. Выходит, пронюхали, прохиндеи… Так вот. Если вам повезет и вы найдете клад… то купите мне новые паруса. Если не найдете, то… как-нибудь поставишь старику стаканчик кальвадоса, и будем квиты. А теперь иди. Не надо, чтобы нас видели вместе. Я тоже опасаюсь этого Рекса…

– Спасибо, капитан! – с чувством произносит Эдвин. – Вы хороший человек.

– Ну что? – торопится с вопросом Поль, едва Эдвин появляется из темноты. Мальчишка уже вылез из-под брезента, но держится настороже, готовый в любой миг юркнуть назад.

– Что сказал капитан? – не удерживается от вопроса и Мона.

– Все в порядке, – усаживаясь на борт шлюпки, отвечает Эдвин. – Капитан согласен помочь нам. План таков…

Судно на месте!

Утро, тихое и безмятежное. Над сонным морем висит окутанное утренней дымкой солнце – большое, бледное, невесомое.

Юго-западная оконечность острова Чарос. В каких-нибудь ста ярдах от усеянного валунами берега торчит из воды высокий камень, похожий на предостерегающе поднятый кверху большой палец руки. Называется камень Перст Нептуна. Палец словно предупреждает моряков об опасности, которая поджидает их у этого острова.

Правда, опасен не столько Перст Нептуна, который виден издалека, сколько Троячка – три огромных валуна в кабельтове от берега, напоминающих черные лоснящиеся спины уснувших китов. Даже в слабый ветер поверхность воды вокруг Троячки бурлит и пенится – явный признак того, что неглубокое морское дно в этом месте усеяно подводными скалами и огромными валунами. Особую опасность Троячка представляет ночью, в шторм и во время прилива. На этих камнях нашло свой печальный конец не одно застигнутое бурей судно. В том числе и захваченный английскими пиратами в 1685 году испанский галеон «Сан Антонио». Из-за Троячки этот участок моря получил прозвище Гиблое место.

И только лет полтораста тому назад, когда на западном берегу острова был построен маяк, плававшие в этих водах моряки смогли вздохнуть с облегчением.

Между Перстом Нептуна и Троячкой на белесой воде резким пятном чернеет резиновая лодка. Мелкие волны, которые медленно катятся к берегу, с усыпляющим хлюпаньем лениво лижут округлые, туго надутые ее бока.

В лодке двое: Мона и Поль.

Свесившись через борт и приникнув глазами к опущенному в воду небольшому квадратному ящику со стеклом вместо донышка, Мона наблюдает за дном. Она выполняет обязанности обеспечивающего – помогает работающему на дне Эдвину и заодно подстраховывает его.

Поль, свесив на противоположном борту ноги в воду, ловит на самолов – привязанную к пальцу леску – рыбу. На дне лодки, щекоча Моне ступни ног, уже трепыхаются, выпучив глаза и судорожно раскрывая рты, несколько бычков и одна зеленушка-русена. Следить за поплавком нет необходимости – клев Поль чувствует пальцем, – и потому ничто не мешает ему разглядывать остров.

Левую оконечность острова занимает гора высотой около тридцати пяти футов с пологими склонами. На плоской, будто срезанной ножом верхушке этого возвышения еще на добрых сто футов тянется к небу четырехгранная пирамида маяка, оканчивающаяся такой же четырехугольной башенкой с большим окном, глядящим на запад, в сторону моря. К маяку, словно ища у него защиты от ненастья, жмется крохотный домик смотрителя с яркой черепичной крышей и с единственным глядящим на остров окном.

Правее маяка, за серым, без единой травинки пригорком высотой около десяти футов прячется крохотная, хорошо защищенная от волн бухточка, на берегу которой сушится днищем кверху лодка маячника. Еще правее и чуть поодаль, почти на самой южной оконечности острова, вздымается мрачная громада Гранд-форта с массивными пятифутовой толщины стенами из потемневшего красного кирпича с двумя ярусами похожих на мертвые глазницы бойниц. Этими глазницами крепость угрюмо смотрит на узкий пролив Гутан, единственный проход, по которому можно попасть из Патосского моря в Морион, – другого пути туда нет. Издали крепость напоминает исполинскую черепаху, выползшую когда-то из морской пучины на берег погреться на солнце да так и застывшую тут на веки вечные.

Во времена бригов и корветов Гранд-форт со своими двадцатью пушками и шестью десятками солдат гарнизона был надежным стражем на подступах к Мориону, мимо которого не могло проскользнуть ни одно судно. Если же какая-нибудь пиратская посудина и пыталась это сделать в расчете на богатую добычу в Морионе, то после первого же залпа хорошо пристрелянных крепостных пушек она превращалась в щепки.

Позже власти Мориона приспособили форт под тюрьму, в которой содержались преступники со всего полуострова. Сейчас в нем обитают только бакланы и крачки. Да еще привидения, оставшиеся с тех времен, когда в крепости казнили пиратов и прочих преступников. И если привидения ведут себя в Гранд-форте преимущественно спокойно, то этого не скажешь о птицах. Случается, они учиняют такой галдеж, от которого за версту приходится закрывать уши.

Созерцание Полем острова неожиданно прерывает сильное подергивание лески. Так может клевать только очень крупная рыба. Поль замирает в ожидании повторного клева. И рыба снова клюет. Да так сильно, что рука с леской едва не касается воды. И тут же Поль слышит позади себя подозрительное хихиканье сестры.

– Ты чего? – недоумевает он.

Но Мона не успевает ответить – вода у борта пузырится и бурлит, и на ее поверхности появляется голова Эдвина в маске. Шумно выдохнув воздух, он какое-то время часто с наслаждением дышит и только после этого, подняв на лоб маску и сотворив на лице серьезную мину, обращается к Полю:

– Там к твоему самолову акула хотела прицепиться, да только увидела меня и дала стрекача.

– Правда? – делает круглые глаза мальчишка, но, заметив, как Эдвин подмигивает Моне, показывает кулак. – Смотри, как бы я эту акулу за одну штуку не подцепил!

– Ну, что там? – торопится с вопросом Мона. – Судно видел?

– Судно на месте, – отвечает довольный Эдвин. – Остается безделица – найти сокровища. Сколько я пробыл под водой?

– Минуту и сорок секунд. На первый раз очень даже неплохо, – говорит Мона и пододвигается к Полю, освобождая место Эдвину. – Влезай в лодку и рассказывай, как там.

Когда Эдвин, перевалившись через борт, оказывается в лодке, Мона продолжает выспрашивать:

– Как вода?

– Нормальная. Немного холодновата, но работать можно. Глубина – каких-нибудь двадцать футов. Может, чуть больше.

– Что ты там хоть видел, расскажи, – не может удержаться от вопроса снедаемый любопытством Поль. О рыбной ловле он уже позабыл и даже не чувствует осторожного подергивания за леску какой-то мелкой рыбешки. Весь превратившись во внимание, он не спускает с Эдвина широко раскрытых глаз.

– Пока ничего особенного, – сознается Эдвин. – Обломки судна раскиданы на большой площади. К тому же занесены песком. Не так, чтобы уж очень – здесь постоянные течения, – но разглядеть вот так, все сразу, непросто. Пока что определил, где находится корма: она самая высокая. А нам надо установить, где расположен трюм, вернее, его остатки. Там и будем искать. Так что работы непочатый край. Хватит на всех.

Последние слова адресованы прежде всего Полю, который больше всего боится, что ему придется только ловить рыбу, подстраховывать Эдвина и Мону да смотреть, как они таскают на поверхность сокровища.

– Эх, нам бы хоть один акваланг! – упершись поудобнее спиной в тугой борт лодки и закрыв глаза, вздыхает Эдвин. – Вот тогда бы мы развернулись…

– С аквалангом все герои, – пытается подбодрить Эдвина Мона. – А мы вот и без акваланга возьмем да и найдем золото. Сейчас испытаем твое изобретение. Думаю, оно облегчит немного наши поиски.

– Будем надеяться, – отзывается Эдвин.

– Эд, а акулы правда здесь водятся? – успев уже забыть о недавнем розыгрыше, встревает в разговор Поль.

– Акул в этих местах я ни раньше, ни сегодня не видел. А вот осьминог, большущий такой осьминог, должен здесь обитать – попадался когда-то на глаза.

– А на людей они нападают, эти осьминоги? – допытывается Поль, стараясь при этом казаться равнодушным.

– Осьминоги – самые мирные твари, – отвечает Эдвин. – Однако злоупотреблять ихним миролюбием не советую. Последствия могут быть плачевными.

– Понятно, – в голосе Поля слышится разочарование. Можно подумать, что он уже приготовился к схватке с этим страшилищем, но оно оказалось трусливым и не пожелало драться.

– И вообще, – продолжает Эдвин, – в море никого не следует трогать. Кроме, разумеется, глупой рыбы, которую, если она клюет, да еще так настырно, следует подсекать и вытаскивать.

– Фу ты! – спохватывается Поль, и через несколько секунд к немногочисленной компании пойманных рыб присоединяется небольшая, плоская и круглая, как лепешка, камбала с сердито вытаращенными глазками. Несколько раз подскочив, она успокаивается и мирно укладывается на дно лодки у ног Моны.

– Пожалуй, пора, – усаживаясь на борт и свешивая ноги в воду, говорит Эдвин. – Не терпится испытать свое изобретение. Мона, не забудь проследить, сколько я в этот раз пробуду под водой.

Поправив на себе самодельный свинцовый пояс с прикрепленным к нему большим кошелем для находок и ножом в кожаных ножнах, Эдвин несколькими глубокими вдохами прочищает легкие и опускает на глаза маску с овальным стеклом. Затем, взяв из рук Моны пудовый камень с привязанным к нему тонким пеньковым линем и прижав его к животу, делает последний глубокий вдох и уходит под воду.

Несмотря на быстрое погружение, Эдвин успевает многое заметить. Вверху, на поверхности воды, кажущейся снизу серебристым небом, невесомым темным пятном парит только что оставленная все уменьшающаяся лодка. Внизу желтеет покрытое островками колышущихся водорослей песчаное дно. В прямых, квадратных и округленных, хаотично нагроможденных складках дна угадывается творение рук человеческих: куски мачт, бимсы, шпангоуты, реи, кильсоны, пушки и прочие детали развалившегося когда-то на части парусного судна. Местами, где течение посильнее и песок на одном месте не задерживается, эти предметы, полусгнившие, почерневшие, источенные морским червем, выступают из песка наружу; вся эта «география» морского дна помогает Эдвину понять приблизительное расположение остатков погибшего галеона.

Неподалеку со стороны моря темнеет ближайший из камней Троячки. За ним угадываются размытые силуэты двух других камней.

Рядом, на расстоянии вытянутой руки, бесцельно мечется стайка крошечной серебряной рыбки – тарпона. Не обращая на Эдвина ни малейшего внимания, мимо с равнодушным видом проплывает угрюмый групер. «Не будь таким важным, – мысленно обращается к рыбе Эдвин. – А то и не опомнишься, как угодишь Полю на крючок».

В отличие от групера, медлительная рыба-ангел с меланхолической физиономией останавливается и внимательно осматривает неподвижными глазами опускающегося мимо нее нового, незнакомого ей обитателя подводного мира. Не найдя в нем ничего заслуживающего внимания, рыба неохотно виляет хвостом и направляется к ближайшему кусту водорослей.

Наконец Эдвин касается ногами дна, и из-под его черных ласт взметаются желтые тучки потревоженного песка. Эдвин выпускает из рук камень, который тут же частыми рывками уходит вверх, поднимает со дна оставленную в прошлое погружение саперную лопатку и, не переставая внимательно осматривать дно, плывет к камням Троячки, где, по его прикидкам, должно находиться то, что осталось от грузового трюма «Сан Антонио».

«Не иначе как балласт, – догадывается Эдвин, наткнувшись на груду гранитных камней приблизительно одного размера и явно неместного происхождения. – Следовательно, грузовой трюм должен находиться чуть подальше, у подножия скалы».

Проплывая мимо расселины между валуном и свалившимся на него палубным настилом, Эдвин замечает в ней осьминога. Из полумрака настороженно пялятся два больших и круглых, как блюдца, полуприкрытых белыми пленками глаза. «Привет, дружище! – мысленно здоровается Эдвин со старым знакомым, который обитает тут с незапамятных, должно быть, времен. – Все еще живешь? Ну живи, живи. Уж ты-то наверняка знаешь, где тут схоронены сокровища, да только не расскажешь. А впрочем, я и без тебя кое-что уже вижу!» И Эдвин устремляется к подножию ближайшей подводной скалы, на одном из выступов которой тускло блестит кружочек серебристого металла. «Так и есть – испанский талер!»

Монета оказывается увесистой, с замысловатым рельефом. Сунув ее в свой кошель и осмотревшись, Эдвин подплывает к наполовину занесенной песком почерневшей развороченной бочке. Похоже, совсем недавно в бочке кто-то ковырялся. «А что если золото было именно в ней?» – думает Эдвин.

Осмотрев бочку и окончательно убедившись, что не так давно здесь действительно «ступала нога человека», Эдвин оставляет на песке свою лопатку и возвращается назад. Под лодкой уже висит балластный камень с прикрепленной к линю надутой камерой баскетбольного мяча – изобретение Эдвина, призванное хотя бы частично восполнить отсутствие акваланга. Выдохнув остатки воздуха из легких, Эдвин сует в рот торчащую из камеры трубку и осторожно открывает установленный на ней вентилек. Живительный, хоть и отдающий резиной, воздух наполняет легкие.

Закрыв вентиль, Эдвин спешит к месту находки монеты. Подняв оставленную лопатку, он принимается разгребать скопившийся у подножья скалы песок, однако найти что-либо еще не удается. Кроме разве что небольшого, обросшего мелкими водорослями бурого кома песка, скрепленного известью и солями какого-то металла. «Странный ком, – поднимает находку заинтригованный Эдвин. – Здесь должно что-то быть».

Подплыв к балластному камню, Эдвин вдыхает из камеры остатки воздуха, снимает с пояса кошель, крепит его к линю, впихивает в кошель ком песка и подергиванием линя подает Моне сигнал поднимать. И сам вместе с грузом поднимается наверх. Вдохнув с наслаждением свежего воздуха, первым делом интересуется:

– И сколько в этот раз я пробыл под водой?

– Почти семь минут, – взглянув на часы, отвечает Мона. – Не хватило десяти секунд.

– Это уже кое-что! – не скрывает удовлетворения Эдвин. – Впредь надо лишь ставить лодку над тем местом, где предстоит копать. Чтобы не тратить время на плавание к нашему «дыхательному аппарату» и обратно.

– Что нашел? – помогая Эдвину взобраться в лодку, спрашивает Поль. – А песок этот зачем?

– Кое-что… – Эдвин достает из кошеля серебряную монету и протягивает ее Полю. – Да и в этом, как ты говоришь, песке, думается мне, мы найдем что-нибудь…

Эдвин кладет на колени балластный камень и слегка ударяет по нему песчаным комом. После третьего удара ком разваливается на куски, и на дно лодки, поблескивая на солнце, сыплются десятка два серебряных талеров.

– Да мы уже богачи! – восклицает обрадованная Мона. – И это, считай, с первого раза. Если так дело пойдет дальше… – От избытка чувств девушка даже закатывает кверху глаза.

– Вот это да! – вторит сестре Поль, пересыпая монеты с ладони на ладонь.

– То ли еще будет, – задорно подмигивает им Эдвин. – Хотя, по всему видать, здесь кто-то уже поработал. И не так давно. Но мы будем искать. Не думаю, чтобы они все забрали. Нашел же я вот…

Но в последующие три часа ничего больше, если не считать поднятую Полем латунную пуговицу от камзола, искателям сокровищ на глаза не попалось.

Время между тем приближается к полудню. Солнце висит почти над головой и немилосердно припекает. На ровной маслянистой поверхности воды не видно ни одной складки – полный штиль. Сидеть в резиновой лодке становится все невыносимее.

– Ну что? Будем двигать к берегу? – предлагает Эдвин. – Пора подкрепиться. А после полудня, как спадет жара, поныряем еще.

– А за нами как будто кто-то наблюдает с берега, – понизив почему-то голос, говорит Поль. – Какой-то мужик уже минут пять смотрит на нас.

– А-а… это смотритель маяка, – узнает Эдвин человека на берегу. – Я говорил вам о нем. Он тут один на весь остров живет. Странный тип. Похоже, одичал от одиночества. Думаю, вы с ним еще познакомитесь.

Лодка входит в крошечную бухточку и пристает к пологому берегу. Мона и Поль, забрав с собой все, что необходимо забрать, поднимаются по склону на пригорок, а Эдвин остается, чтобы вытащить на берег лодку и укрепить ее на случай внезапного ветра.

Взобравшись на вершину пригорка, Мона и Поль сталкиваются с невысоким костлявым мужчиной лет пятидесяти, одетым в линялую морскую робу и босоногим. Задубевшее на ветру и солнце лицо мужчины покрыто жесткой серой щетиной, на беспокойно бегающие серые глаза надвинута грязная белая кепка.

– У меня вроде как соседи появились, – говорит вместо приветствия бесцветным голосом мужчина. – Надолго пожаловали?

Шедшая впереди Мона приветливо улыбается:

– Здравствуйте! Мы к вам на недельку-другую. Надеюсь, не помешаем. Вы, наверное, смотритель этого маяка?

– Он самый. Смотритель… – сухо отвечает мужчина.

– А можно как-нибудь посмотреть ваш маяк? – первым делом интересуется Поль. – Я никогда не видел маяк изнутри.

Не удостоив мальчишку ответом, маячник продолжает свой допрос:

– Откуда прибыли?

– Из Мориона, – кратко, по-военному отвечает Мона. Собеседник явно не принадлежит к категории общительных людей, с которыми запросто можно перекинуться словом-другим.

– Понятно, – неопределенно кивает головой маячник и, помолчав, задает следующий вопрос: – А сами-то… кто будете?

В это время на пригорок поднимается Эдвин. Обернувшись на звук шагов и едва не столкнувшись с Эдвином нос к носу, маячник что-то невразумительное бормочет, резко поворачивается и, не проронив больше ни слова, быстро шагает в сторону маяка.

– И вправду какой-то он чудаковатый, этот смотритель маяка, – пожимает плечами Мона.

– Можно подумать, что мы без стука ворвались к нему в дом, – добавляет обиженный Поль. – И вообще… я чувствовал себя перед ним невоодушевленным предметом.

– Выходит, прав я был, когда говорил, что это странный тип, – усмехается Эдвин, глядя в спину удаляющегося маячника.

– А что если он тоже ищет золото и видит в нас своих конкурентов? – в голосе Моны слышится озабоченность.

– У меня большие сомнения относительно того, что он знает историю «Сан Антонио», – успокаивает Мону Эдвин. – Хроника-то рукописная, следовательно, в одном экземпляре. И этот экземпляр у нас.

Но у Моны на сей счет свое мнение.

– А почему ты не допускаешь, – говорит она, – что он мог чисто случайно наткнуться на сокровища. Свою монету ты без хроники нашел. А он ведь живет тут, я думаю, не один год.

– А вдруг он действительно отыскал золото и боится, чтобы мы не украли или не отняли его находку? – выдвигает свое предположение Поль.

– Не будем гадать на кофейной гуще, – говорит Эдвин. – Надо при случае потолковать с ним начистоту, и все прояснится.

За разговором о смотрителе маяка кладоискатели не замечают, как подходят к своему жилищу – небольшой пещере под массивным, напоминающим плиту камнем. Рядом с входом в пещеру возвышается столетний дуб. Благодаря его тени в пещере даже в полдень не бывает жарко.

– Берлогу мы, конечно, имеем что надо! – с детской непосредственностью восклицает Поль. – Я мог бы тут всю жизнь прожить.

Похоже, у нас были гости

С утра солнце заметно мутнеет, обволакивается белесой пеленой, увеличивается в размерах. Проходит какое-то время, и на западе, над горизонтом, встает гряда белых причудливых облаков. Такое впечатление, что там вырастает сказочный город с замысловатыми башнями, куполами, пирамидами. Их вершины с каждой минутой становятся все белее, а основания постепенно темнеют. Затем вершины начинают туманиться, терять очертания, лохматиться. От них во все стороны вытягиваются всевозможные дорожки, веники, хвосты. Воздух перенасыщен влагой, неподвижен и тяжел. Все предвещает неминуемую бурю.

Эдвин, Мона и Поль уже по нескольку раз опускались на дно, но все их поиски были безуспешными – даже завалящий талер никому не привелось найти. Впрочем, и предыдущие дни были не намного удачливее. За всю неделю ребятам удалось найти одну-единственную монету. Правда, этой монетой был золотой эскудо. Повезло Моне. Эта находка на какое-то время приподняла настроение кладоискателей.

Впрочем, несмотря на временные, как они сами в шутку говорят, неудачи, молодые люди твердо верят, что рано или поздно золото «Сан Антонио» будет найдено.

Волнение на море между тем усиливается, и кладоискатели все чаще посматривают с тревогой на запад, откуда надвигается ненастье.

Опустившись на дно в последний раз, Эдвин спешит к одной из скал, подле которой он заприметил хаотично наваленную вперемешку с песком кучу деревянных деталей корабля: шпангоуты, брусья, доски. Ему кажется, что там его ожидает настоящая находка. Как любит говаривать Поль, «находка века».

И предчувствие не обманывает парня: расковыряв лопаткой песчаный бугорок, он находит под ним обросший ракушками правильной геометрической формы предмет, напоминающий коробку. «А вдруг это шкатулка, а в ней – драгоценности!» – мелькает в голове Эдвина мысль. Он торопливо отковыривает ножом от находки ракушки и, заметив на очищенной поверхности микроскопическую щель, пытается просунуть в нее острие ножа. После нескольких попыток ему это удается. Сухо треснув, коробочка раскрывается. В ней, в черных истлевших ошметках, которые некогда были красным бархатом, тускло поблескивает тонкой работы браслет в виде свернувшейся в несколько колец золотой змейки с небольшими рубинами вместо глаз.

Эдвин едва сдерживается, чтобы не вскрикнуть от восхищения. «Вот это находка! Вот ошарашу Мону и Поля! – думает он. И тут при воспоминании о Моне в голову ему приходит неожиданная мысль: – Пусть эту штуку лучше найдет Мона. Это доставит ей больше радости. Так и сделаем. Оставлю я эту коробку на прежнем месте и сейчас же направлю сюда Мону. Конечно, она поймет, что коробку я уже держал в руках, и все равно такая находка будет для нее приятным сюрпризом».

Уложив коробочку на прежнее место, Эдвин слегка присыпает ее песком, но не настолько, чтобы невозможно было заметить. Затем, с трудом превозмогая желание глотнуть воздуха, устремляется вверх.

А там, едва его голова оказывается на поверхности, ее тут же накрывает высокой волной. В открытый навстречу воздуху рот Эдвина попадает изрядная порция соленой воды. Мона, свесившись за борт, хватает парня за волосы и подтаскивает к лодке. Вдохнув наконец воздуха, Эдвин виновато улыбается и с помощью Моны и Поля переваливается в подпрыгивающую на волнах лодку. Оказавшись в лодке, он удивленно качает головой:

– Во дает штормяга! Когда же он успел так раскочегариться?

– Да только что… ветер как рванул, так море сразу и вздыбилось, – прикрываясь рукой от летящих в глаза брызг, говорит Поль.

– Жаль! – удрученно выдыхает Эдвин.

– А что? – бросив на Эдвина беглый взгляд и заметив на его лице подавленное выражение, спрашивает Мона.

– Да так… ничего, – неохотно отвечает Эдвин. – Думал, еще поныряем. А тут такое делается…

Ветер, разъяряясь с каждой минутой все больше, срывает с гребней пену и швыряет ее комьями в лицо. Отплевываясь и чертыхаясь, кладоискатели укладывают на дно лодки свое нехитрое снаряжение и что есть мочи гребут к берегу. И делают они это как нельзя своевременно: едва лодка оказывается в спасительной бухте, как на берег обрушивается волна высотой в добрых шесть футов. Ее брызги и пена, подхваченные ветром, летят далеко на сушу.

– Во дает! – выкрикивает Поль. Его глаза сверкают от возбуждения. – Ну и штормяга!

– Лодку придется забрать с собой! – кричит Эдвин. Говорить мешает все усиливающийся грохот волн. – А то, чего доброго, можем остаться без нее!

Впрочем, в бухте, защищенной от моря невысоким мыском, довольно тихо. Лишь небольшое волнение указывает на бушующий рядом шторм.

Стравив из лодки воздух и забрав ее с собой, все трое, подгоняемые порывами ветра, спешат к своему жилью.

Первой в пещеру заходит идущая впереди Мона. Точнее будет сказать, намеревается зайти. Приподняв свисающий над входом клеенчатый полог и заглянув внутрь, она замирает на месте.

– Ты чего? – спрашивает, наткнувшись на девушку, идущий следом Эдвин.

– Похоже, у нас были гости, – говорит растерянная Мона.

Эдвин заглядывает через ее плечо внутрь пещеры и от удивления присвистывает: все вещи, так аккуратно разложенные любящей во всем порядок Моной в нишах и на выступах пещеры, валяются на полу вперемешку с охапками сухих водорослей, которые были тщательно расстелены под стенками в качестве подстилки.

– Можно подумать, что тут побывало стадо свиней, – озадаченно чешет затылок Эдвин.

– И все указывает на то, что эти свиньи что-то искали, – уточняет Мона. – Хорошо, что мы догадались прятать свои находки в другом месте.

– Неужели маячник? – не может поверить Эдвин.

Поль, как всегда, категоричен:

– А то кто же? Его работа! Иначе чего бы он наблюдал за нами каждый день?

– Может, он, а может, и не он… – в отличие от Поля, в голосе Эдвина не чувствуется такой уверенности. – И, чтобы узнать, кто нас все-таки навещал, я прямо сейчас и схожу к маячнику.

Надев непромокаемую ветровку, Эдвин уходит, а Мона с Полем зажигают свечу и принимаются наводить в пещере порядок. Слышно, как снаружи, в ветвях дуба, шумит ветер, но здесь, в пещере, тихо и уютно.

Эдвин возвращается через полчаса. Взглянув на напрягшиеся лица Моны и Поля, он, не дожидаясь их вопросов, говорит:

– Наши дела скверные. Маячник, несмотря на свое странное поведение, здесь, похоже, ни при чем. Во всяком случае, так он меня уверял. Говорит, что видел четырех мужчин, которые сегодня утром появились на острове и расположились в палатке под платаном. Сперва они долго наблюдали за нами в бинокль, расспрашивали маячника о нас: кто такие, когда, зачем, где обосновались. Уверяли, что они – археологи-подводники, прибыли сюда искать какое-то затонувшее в этих водах судно. Затем маячник видел их возле нашей пещеры. Судя по его описанию, мы имеем дело с четверкой проходимцев, которые плыли с нами сюда на «Удаче». То есть с шайкой Рекса. Вот так…

– Нам только этого не хватало! – отзывается Мона.

– Так что надо быть готовыми к любым неприятностям, – продолжает Эдвин. – От этих типов можно ожидать чего угодно. Я не имею права подвергать вас опасности. А потому спрашиваю: мы продолжаем искать сокровища или будем думать, как отсюда выбраться? Силы явно неравные…

– Я за то, чтобы продолжать поиски! – с неожиданной решимостью заявляет Мона. – Тем более что это единственная наша возможность выкарабкаться из нищеты. В случае удачи, разумеется.

– Я – как Мона! – поддерживает сестру Поль и в запальчивости добавляет: – Неужели мы испугаемся каких-то жуликов?

– Я, понятное дело, с вами, – говорит Эдвин. – Искать так искать. Будем вести себя так, как будто этих людей нет на острове. А как быть дальше, покажут время и обстоятельства. Сейчас меня больше смущает смотритель маяка – при виде меня он как будто теряется. Не могу понять причины…

Там страшное чудовище!

Утренний воздух чист и прозрачен. Без единой тучки небо кажется вымытым родниковой водой. Маленькие волны лениво накатываются, шурша галькой, на берег и так же не спеша возвращаются назад. Море дышит свежестью и запахом йода. О вчерашнем ненастье напоминают разве что охапки выброшенных за ночь на берег бурых водорослей.

– Какое чудное утро! – запрокинув голову и шумно втягивая в себя чистый пьянящий воздух, восторженно восклицает Поль. – Сегодня-то уж мы обязательно что-нибудь найдем. Точнее, я найду. Это будет находка века!

– Вряд ли, – остужает пыл брата Мона, взглянув на место гибели «Сан Антонио».

– Это почему же? – удивляется Поль.

Все трое – Мона, Поль и Эдвин – поднимаются на вершину холма, откуда открывается великолепный вид на море. Эдвин несет спущенную резиновую лодку, у Поля на плече пара весел и свинцовый пояс, у Моны прочие принадлежности для ныряния: маска, ящик со стеклом, «дыхательный аппарат», насос.

– Потому что наше место уже занято другими… – вместо Моны отвечает Эдвин. Он тоже увидел неподалеку от камней Троячка почти такую же, как у них, резиновую лодку, в которой сидит человек.

Теперь и Поль замечает лодку. Но и после этого не теряет надежды.

– А может, это рыбу кто-то ловит?

– Ага, рыбу, – насмешливо поддакивает Мона. – Вон, смотри… сразу две рыбы всплыли на поверхность. Так что, дружок, плакала твоя находка века.

– Не знаю, как его, а вот моя находка, возможно, и заплачет, – вспомнив об неосмотрительно оставленном на дне браслете, удрученно бормочет Эдвин.

– Ты о чем? – любопытствует Мона.

– А-а… это я так, – отмахивается Эдвин.


Едва Камбуз и Авас появляются на поверхности, как Рекс, не давая им отдышаться, сыплет вопросами:

– Ну, что там? Судно видели? Золото есть? Где сокровища? Почему молчите, как истуканы?

Даже здесь, на море, в лодке, когда кругом ни души, на Рексе неизменная бабочка и белая шляпа.

– Дай хоть воздуху глотнуть! – выпучив глаза и отдуваясь, хрипит Авас. От напряжения его красное лицо и вовсе стало багровым. – Никакого там судна нет.

– Одни гнилые обломки торчат из песка, – добавляет Камбуз посиневшими губами. Камбуз страдает двумя недостатками: он постоянно голоден и плохо переносит малейший холод. А воду сегодня, после вчерашнего шторма, теплой не назовешь.

– Плохо ищете, ребятки! – недовольно ворчит Рекс. – Повнимательнее смотрите. Повнимательнее! Золото должно быть. Раз есть обломки, и раз среди них кто-то роется, значит, золотишко должно быть. Недаром они, – Рекс выразительно кивает в сторону берега, где на вершине холма маячат фигуры остановившихся в нерешительности Поля, Моны и Эдвина, – здесь вертятся. И сбежали они от нас не просто так… Вишь остановились! Стойте, стойте! Теперь вам долго придется там стоять, – ехидничает Рекс.

– Ну что, ребятки, отдохнули? – спрашивает он спустя минуту и, не дожидаясь ответа, продолжает уже требовательно: – Давайте-ка вниз! Нечего тянуть резину. Да смотрите там получше!

Камбуз и Авас с недовольными минами на лицах набирают в легкие побольше воздуха и почти одновременно скрываются под водой. На сей раз, едва оказавшись на дне, Камбуз замечает выглядывающий из песка предмет, напоминающий шкатулку. «А ведь в ней может что-нибудь находиться, – мелькает в тощем мозгу Камбуза. – И, похоже, ее кто-то совсем недавно брал в руки». Камбуз поднимает коробочку и, увидев на ее узкой стороне щель, не без трепета открывает. При виде содержимого коробочки и без того вытянутое лицо Камбуза вытягивается еще больше, глаза расширяются от изумления, а рот непроизвольно открывается, чтобы от того же изумления присвистнуть. Глотнув воды и придя в себя, Камбуз дрожащими руками достает из коробочки знакомый уже нам браслет и, отвернувшись от напарника, поспешно запихивает его себе в плавки.

Авас краем ока все это видит, но как ни в чем не бывало продолжает дальше рыться между обломками гнилых досок.

Управившись с браслетом, Камбуз, словно ничего не произошло, спокойно, касаясь дна руками, скользит дальше, в сторону валуна с лежащими на нем черными от времени и источенными морским червем досками, вокруг которых валяется множество всевозможных пустых раковин и крабьих панцирей. Подплыв поближе, Камбуз замечает, что в глубине темной расселины между валуном и досками что-то шевельнулось. Приблизившись, он заглядывает в расселину. Оттуда на него смотрят, не мигая, два огромных круглых глаза. Камбуз от неожиданности вздрагивает и роняет в песок свой нож. «У-у, гадость! Нет на тебя погибели!» – ругается он мысленно и, схватив первый попавшийся под руку ослизлый обломок доски, с ожесточением тычет им в логово осьминога. Возмездие не заставляет себя долго ждать. В тот же миг из расселины показывается, извиваясь ужом, щупальце и в мгновение ока намертво прилипает к голой ляжке Камбуза своей розовой, похожей на свиной пятачок присоской. Камбуз дергается, изворачивается, наконец бьет по щупальцу кулаком. Но все напрасно. Присоска только сильнее впивается в тело, причиняя жгучую боль. Больше того, к ноге Камбуза, теперь уже другой, тянется еще одно щупальце. Остальными шестью осьминог намертво присасывается к валуну. Он высовывает из расселины свое мешковатое, переливающееся студнем тело, цвет которого на глазах Камбуза из серо-бурого превращается в розовый – верный признак возбуждения, – и в упор смотрит на своего обидчика неподвижными, близко посаженными глазищами. Холодный, потусторонний взгляд жуткого животного загоняет сердце Камбуза в пятки. Камбуз что есть сил тянется к ножу, но достать его не может: спрут не отпускает его от себя ни на дюйм. Видя, что самому с осьминогом ему не справиться, Камбуз жестами подзывает на помощь Аваса. Перестав рыться в обломках судна, тот с любопытством наблюдает за неравной борьбой своего товарища с животным. Когда до сознания Камбуза доходит, что Авас и не думает ему помогать, он в отчаянии, пытаясь крикнуть, открывает рот…

Выждав, когда тело Камбуза перестанет вздрагивать, Авас подплывает к нему, достает браслет, торопливо прячет его во внутренний карман своих трусов-шортов и только после этого, из последних сил сдерживая желание вдохнуть, устремляется вверх.

– Что так долго? Где Камбуз? – напускается Рекс на Аваса, едва тот выныривает из воды. – Золото есть? Что с Камбузом? Говори же! – переходит на крик Рекс, поняв наконец, что случилось что-то неладное.

– Там… Там… – изображая на лице испуг, лепечет Авас. – Там страшное чудовище! Оно схватило Камбуза за ноги! И утащило…

– Какое чудовище? – переспрашивает опешивший от такой новости главарь шайки. – Где? Что ты болтаешь?

– Огромное! И страшное! С такими вот щупальцами! – для наглядности Авас распростирает наподобие рыбака-хвастуна руки, не удерживается на поверхности и хлебает воду. Вынырнув и отплевавшись, продолжает: – Оно схватило Камбуза за ноги и в один момент затянуло в свою пещеру. Я ничем не мог помочь ему…

– Но у вас же были ножи!

– Камбуз свой нож уронил… от страха. А я был далеко от них… и не смог вовремя подоспеть на помощь… – с трудом дыша, объясняет Авас. Вскарабкавшись в лодку, он так и остается лежать на животе. Делает вид, что его может стошнить, то и дело икает, отдувается и отплевывается. На самом же деле он опасается, как бы Рекс не обратил внимания на выпирающий из шортов браслет. Лежа на животе и подложив под себя руки, Авас укладывает его в кармане поудобнее.

Рекс ничего этого не замечает и ни о чем таком не догадывается. Взявшись за весла, он лишь озадаченно тянет:

– Дела-а… – и подкрепляет свою озадаченность соответствующим случаю ругательством.

Тебя там ожидает сюрприз

Солнце перевалило за полдень. Море все еще спокойное. Даже ряби не видать на его поверхности. Можно подумать, что, порезвившись вчера вволю, сегодня оно намерено целый день отдыхать. И в воздухе ни малейшего движения. И только со стороны берега, если прислушаться, доносится едва уловимый шум прибоя. Прибой, как ни странно, и в полнейший штиль не прекращается.

На ведущей к бухте тропинке вновь появляются Мона, Эдвин и Поль. На сей раз прибрежные воды пустынны, конкурентов не видать, значит, можно спокойно заняться своим делом. Спустившись к берегу, кладоискатели принимаются надувать лодку. Занятие это не такое уж и сложное, как может показаться: сотня качков ножным насосом, и тугие бока лодки звенят от удара.

– Первой сегодня ныряет Мона, – предлагает Эдвин, когда лодка останавливается на своем обычном месте неподалеку от Троячки. – Внимательно обследуй дно к северо-западу. Мне кажется, тебя там ожидает сюрприз. Должен ожидать… – уточняет Эдвин.

Он не теряет надежды, что люди Рекса не заметили его находку, что она все еще лежит на прежнем месте.

Эдвин остается за подстраховщика, а Мона, застегнув на животе балластный пояс, с камнем в руках вываливается за борт и мгновенно исчезает под водой. Мягко коснувшись песка, оставляет камень и не спеша, внимательно всматриваясь в дно, движется в указанном Эдвином направлении.

На пути ей то и дело встречаются рыбы: крупные – поодиночке, мелкие – стайками. Но в этот раз рыбы Мону не занимают. Все ее внимание сосредоточено на дне: сюрприз, на который намекал Эдвин, может находиться только на дне. Мона теряется в догадках, что имел в виду Эдвин.

Проплыв десятка два ярдов, девушка приподнимает голову и от неожиданности содрогается: ярдах в пяти перед нею, подле валуна со свалившимися на него досками, раскинув руки и вытянув ноги, лежит лицом вниз мужчина в черных, лет двадцать тому вышедших из моды плавках. По его телу ползают крабы и омары, а его волосы, в которые уже нанесло песка, шевелятся, будто живые, от движения воды.

Едва не вскрикнув от ужаса, Мона отталкивается от дна и стрелой устремляется вверх. Вынырнув на поверхность, она энергичными гребками спешит к лодке.

– В чем дело? Почему так быстро? Неужели нашла? – протягивая девушке руку, спрашивает Эдвин.

– Нашла… – приблизившись к лодке, отвечает Мона. – Нашла труп!

– Какой труп? Ты о чем? – не может поверить своим ушам огорошенный Эдвин. Старающийся всегда казаться невозмутимым Поль и тот, вмиг забыв о ловле рыбы, замирает с раскрытым от неожиданности ртом.

Лишь ухватившись за руку Эдвина и сделав несколько глубоких вдохов, Мона отвечает:

– Там лежит мертвый человек! – и указывает пальцем вниз.

– Как мертвый? – почти одновременно вскрикивают Эдвин и Поль.

– Мертвый – и все. Лежит на дне. Рядом с валуном, под которым обитает осьминог.

– Вот уж действительно сюрприз! – качает удрученно головой Эдвин. – Наверное, из тех, что утром ныряли тут. Кто-то из шайки Рекса. Нам только этого не хватало… Надо нырнуть, посмотреть…

Торопливо укрепив на себе снятый с Моны балластный пояс и натянув на глаза маску, Эдвин берет камень и скрывается под водой.

Первое, что бросается в глаза Эдвину, когда он, перевернув, осматривает утопленника, – это два круглых потемневших пятна величиною с циферблат небольшого будильника на его посиневших бедрах. Эдвин поворачивается в сторону расселины и, укоризненно качнув головой, мысленно произносит: «Зачем же ты так? Неужели так сильно донял?» Из глубины расселины, не мигая, виновато смотрят два круглых глаза. «Понятно, он тебя обидел. Конечно же ударил. Это на них похоже. Ну, ладно, живи дальше!»

«Поговорив» с осьминогом, Эдвин возвращается к тому месту, где оставил вчера коробочку с браслетом. Вот и знакомый песчаный бугорок. А вот и коробочка. Лежит почти что на прежнем месте. Но коробочка – это видно уже издали – раскрыта и пуста. Эдвину становится не по себе. «Вот дурак набитый! – ругает он себя. – Дернуло же меня, идиота, оставить на дне такую находку… Ведь это же целое состояние! Рассказать Моне или Полю – засмеют. Лучше, пожалуй, промолчать».

На поверхность Эдвин поднимается медленно, неохотно.

Ни Мона, ни Поль ни о чем его не спрашивают. Мона не оправилась еще от перенесенного потрясения. Присмирел и Поль. Куда только девалась его мальчишеская самоуверенность. Оказывается, поиски сокровищ – это не только увлекательное развлечение, но и опасное, а порой и смертельное занятие.

– Его схватил осьминог и держал до тех пор, пока он не хлебнул воды, – рассказывает, влезши на лодку, Эдвин. – Не иначе как этот человек ткнул осьминога зачем-то палкой – она лежит рядом с его рукой – и поплатился за свою жестокость. Осьминог обиделся и… дал сдачи.

– Что будем делать? – спрашивает Мона.

– Думаю, на сегодня достаточно. Какие могут быть поиски, если всякий раз мы будем натыкаться на этот труп…

– А как же сюрприз? – спохватывается девушка. – Кстати, что ты имел в виду, говоря о сюрпризе?

– Как-нибудь расскажу на досуге… Во всяком случае, не то, что ты увидела, – неохотно отвечает Эдвин.

– Пусть будет «как-нибудь», – соглашается Мона. – А пока – домой! Будем считать, что у нас выходной. Тем более что сегодня, если мне не изменяет память, воскресенье…

– Лодку забираем или оставим здесь? – спрашивает, выпрыгнув первым на берег, Поль.

– Заберем. Теперь здесь ничего нельзя оставлять, – говорит Эдвин. Потом добавляет: – Вы идите, а я стравлю воздух и заберу лодку.

Как только Эдвин поднимается на пригорок, впереди на тропинке, вынырнув из-за кустов, появляются Рекс и Авас.

«А вот и конкурирующая фирма, – думает Эдвин. – И, похоже, намерена вступить в переговоры… Ну что ж, придется пойти навстречу ее пожеланию».

У круглого камня, лежащего подле тропинки, Эдвин останавливается. Он кладет перевязанный бечевкой сверток из лодки на камень, а сам остается стоять, искоса наблюдая за приближающимися бандитами.

Поначалу оба почему-то делают вид, что не замечают Эдвина. И только приблизившись почти вплотную, Авас толкает Рекса в бок и кивает в сторону с любопытством наблюдающего за ними парня.

– А-а, старый знакомый! – изображая удивление, высоко поднимает брови Рекс. – Давно стоим? Кого поджидаем?

– Стоим недавно, – отвечает Эдвин спокойно. – И вы это видели. А поджидаем вас. Хочется знать, что вы вчера искали в нашем жилище, – и, помедлив, уточняет: – В нашей пещере.

Рекс еще выше поднимает брови, давая понять, что он оскорблен в самых святых своих чувствах.

– А ведь это уже поклеп на порядочных людей! Какая еще пещера? Мы люди честные и к такому обращению не привыкли.

– А может, трахнуть его по башке и весь разговор? – деловито справляется Авас, ворочая в карманах здоровенными кулаками.

– Успеется, – театральным жестом руки останавливает своего подручного Рекс. – Сперва нам надо поговорить с молодым человеком, – затем оборачивается к Эдвину. – Надеюсь, вы не против разговора?

– Поговорим, – соглашается Эдвин. – Но при условии, что мы оставим в покое такие понятия, как порядочность и честность. И для начала я хотел бы все-таки знать, зачем вы устроили этот погром в нашей пещере? Что вы там искали?

Маска вальяжности медленно сползает с лица Рекса.

– Мы искали найденное вами золото! Где вы его прячете? – неожиданно резко и напористо говорит он.

– Во-первых, никакого золота у нас нет, – подчеркнуто спокойно отвечает Эдвин. – И вы совершенно напрасно рылись в наших вещах. Мы здесь отдыхаем, а не золото ищем. А во-вторых, по какому такому праву вы требуете от нас какое-то золото?

– И все-таки я долбану его разок по кумполу, – потирая волосатые руки и плотоядно разглядывая Эдвина, говорит Авас.

– Закройся! – прикрикивает на него Рекс. Он мерит Эдвина надменным взглядом и, посчитав, что этого достаточно, дабы внушить к себе если не страх, то хотя бы уважение, с апломбом произносит: – Мы – сотрудники Морионского археологического департамента. И прибыли сюда, чтобы удостовериться, не занимаются ли здесь некоторые подозрительные личности вроде тебя и твоей компании незаконными поисками этих… археологических экспонатов. Вот! Так что, если вы нашли что-то ценное, и прежде всего золото, то должны немедленно отдать его нам. Я ясно выразился?

– Яснее некуда, – говорит примирительно Эдвин. – Но тут вот какая заковыка… Если вы действительно работаете в археологическом департаменте Мориона, то наверняка должны знать, что этот остров, равно как и его прибрежные воды, не входят в административный округ Морион. Но вы этого не знаете, следовательно… Хотя, – неожиданно идет на попятную Эдвин, – не исключено, что вы и в самом деле работаете в археологическом департаменте. В таком случае, где ваши служебные удостоверения? Покажите их!

– Чево показать? – морщит лоб Авас, силясь понять, о чем идет разговор. – Что он хочет, этот умник?

– Умник хочет получить по шее! – криво усмехается Рекс. – Авас, покажи молодому человеку свое удостоверение.

Авас подносит к лицу Эдвина тяжелый кулак и для большей убедительности крутит им из стороны в сторону. Впрочем, ожидаемого впечатления такая демонстрация силы на Эдвина не производит. Он лишь отодвигает правую ногу назад, готовясь к ответному удару.

– А вот тут… мое удостоверение, – веско произносит Рекс и выразительно хлопает по карману пиджака, в котором, судя по тому, как он оттопыривается, лежит тяжелый револьвер.

– Документы убедительные, – соглашается Эдвин. – Но кое-что и у нас имеется. Так что… давайте не будем пугать друг друга. Лучше скажите, зачем это вы своего коллегу… археолога оставили на дне?

– Зачем? – кривится в циничной ухмылке Рекс. – Об этом при случае спросите его самого. Что еще?

– Еще хотелось бы знать, кто из вас подобрал сегодня на дне старинный золотой браслет? Он был в маленькой такой коробочке…

– Что за браслет? – Рекс вперивается в Аваса подозрительным взглядом выпученных глаз. – О каком браслете он толкует?

– Ничего не знаю! – пожимает плечами бывший боксер. – Не видел я никакого браслета. Врет он все! Может, Камбуз?..

– Ладно, с этим мы разберемся позже, – говорит Рекс и, обращаясь к Эдвину, продолжает: – А теперь отвечай на наш вопрос: где найденное вами золото?

В это время, будто сговорившись, с одной стороны появляются Мона с Полем, с другой – смотритель маяка. Увидев их, Рекс с ленцой, в которой слышится неприкрытая угроза, говорит:

– Разговор на этом не окончен, в ближайшее время поговорим более основательно, – затем, галантно приподняв шляпу, с фальшиво-радушной улыбкой приветствует приближающуюся девушку: – Мое почтение прекрасной Моне!

Не дождавшись ответа, Рекс, а за ним Авас удаляются в сторону форта.

Ну что, пташка, попалась?

Раннее утро. Море и остров окутаны туманной дымкой. Едва видимый сквозь нее бледный диск солнца кажется огромным и невесомым. Таким же невесомым, как бы парящим в воздухе сказочным сооружением выглядит издали маяк. Огромный и громоздкий форт и тот в этом тумане утратил присущие ему черты тяжеловесности и превратился в нечто легкое и расплывчатое, почти воздушное. Остров погружен в тишину и безмятежность, даже неугомонные чайки не смеют нарушать своим мельтешением и криками это зачарованное состояние природы.

– Сегодня будет замечательный денек! – выбравшись из пещеры и осмотревшись, восклицает восхищенный увиденным Эдвин. – Пойдем сегодня пораньше, пока конкуренты спят.

– Могли бы и мы поспать еще чуток! – недовольно ворчит Поль и натягивает на голову одеяло.

– Похоже, я ошибся! – доносится в пещеру враз упавший голос Эдвина. – Конкуренты-то сегодня как раз и не спали.

– Ты о чем? – выглядывает наружу Мона.

– А вот… посмотри сама, – указывает Эдвин на лежащую подле входа в пещеру надувную лодку. – Вишь, как постарались!

– Вот негодяи! – качает головой девушка, разглядывая изрезанную ножом лодку. – И что же нам теперь делать?

– Не знаю. Попробуем заклеить…

– Боюсь, что нам уже не придется больше искать сокровища, – сокрушенно вздыхает Мона. – Не даст эта бандитская свора.

– Поживем – увидим, – раздумчиво произносит Эдвин. – Во всяком случае, на одного их уже меньше.

– А че там смотреть? – высовывает из пещеры непричесанную голову Поль. – Будем искать сокровища, и все тут! А если что, то у меня имеется вот это! – и достает из кармана своих шорт устрашающего вида самопал. – Так может долбануть, что башку насквозь продырявит. Сразу еще на одного меньше станет…

– Где ты это взял? – приходит в ужас Мона. – У тебя ведь этого раньше не было!

– А теперь есть! У ребят одолжил. Я знал, что эта штука может тут пригодиться, – отвечает Поль. Обращаясь к Эдвину, интересуется: – Что скажешь?

– Скажу, чтобы ты спрятал свою мортиру подальше и никому не показывал.

– Ладно, спрячу, – обиженно бубнит мальчишка, запихивая самопал назад в карман. – Вы еще спасибо скажете мне за эту штуковину.

– Ну что ж, пока не начались военные действия, попробуем все же заклеить лодку, – говорит Эдвин. – Без лодки нам тут нечего делать.

– Клеить так клеить, – соглашается Поль и начинает распаковывать загодя припасенную коробку с клеем, лоскутками резины и кусочками наждачной бумаги.

После часа работы выясняется, что клея на всю лодку не хватит. Да и резиновых заплат маловато.

– Надо сходить к смотрителю маяка, – предлагает Эдвин. – Может, у него что-нибудь найдется.

Сходить к маячнику вызывается Мона – она меньше других занята в починке лодки.

Приближаясь к дому смотрителя маяка, Мона издали замечает, как в единственном его окне показывается и тут же исчезает чья-то голова.

«Хорошо, хоть он дома, – думает девушка. Но, когда она стучит в дверь, изнутри ей никто не отвечает. – Странно, – передергивает плечами Мона. – Начинаются загадки. Точнее, загадки продолжаются».

Выждав минуту, она стучит снова. Теперь уже изо всей силы. Проходит еще немало времени, прежде чем за дверью слышится наконец шаркание ног, а за ним притворно недовольное бормотание:

– Кто это там высаживает мне дверь? Вздремнуть не дадут спокойно!

«Это когда же ты успел вздремнуть?» – мысленно передразнивает маячника девушка. Вслух же говорит:

– Месье, откройте! Я к вам по делу.

– А-а… это вы! – приоткрыв дверь, удивленно таращит глаза смотритель маяка. Можно подумать, что на острове множество других женщин. – Какие там у вас ко мне дела? Заходите, рассказывайте.

– У нас катастрофа. Местного масштаба, – говорит Мона, входя следом за хозяином в небольшую комнатку, старательно выбеленную известью, с единственным смотрящим на остров окном. – Эти прохиндеи, которые называют себя подводными археологами, порезали нам ночью лодку.

– Этого от них следовало ожидать, – указывая Моне на покрытый верблюжьим одеялом топчан, а сам садясь на колченогий табурет, говорит маячник. – Это они могут… Вы бы лучше с ними не связывались.

– Вы их знаете?

– Немного… Понаслышке. Публика неприятная, – неохотно отвечает смотритель маяка. – Значит, вам порезали лодку. И что же вы от меня хотите?

– Мы израсходовали весь резиновый клей. У вас, случаем, не найдется немножко?

– Х-м… клей… – думая о чем-то другом, бормочет маячник и неожиданно меняет тему разговора. – А вот тот парень… что с вами… ну, который постарше… кто он такой?

– Эдвин, что ли? Никто. То есть парень… и все, – застигнутая врасплох, не совсем уверенно отвечает девушка. – А что?

– Да ничего… Я просто так… А кем он тебе приходится… брат, жених, муж?

– Пока жених. Но, надеюсь, будет мужем. Мы с ним дружим почти с детства… А вам-то… зачем вам это?

Маячник, покусывая сухие губы, какое-то время рассеянно скребет пятерней заросший щетиной подбородок, затем неожиданно требовательно спрашивает:

– Как его зовут?

– Эдвин. Эдвин Трамп, – отвечает девушка, озадаченная подозрительным интересом маячника к своему возлюбленному.

Беспокойно бегающие глаза маячника расширяются.

– Повтори! – требует он, подавшись вперед.

– Эдвин Трамп. А в чем, собственно, дело? Почему он так вас интересует?

– Придет время – узнаешь, – скороговоркой отвечает маячник, как бы давая понять, что по-прежнему не намерен пускаться в откровенность. – Ты мне лучше скажи вот что: у него, у Эдвина Трампа, отец есть?

– Нету у него отца. Сколько я его знаю, он живет с матерью.

– Понятно… – скорее всхлипнув, чем вздохнув, глухо произносит смотритель маяка. – Так ты насчет клея? – после минутного молчания спохватывается он. – А вот клея-то у меня как раз и нет. К большому сожалению. А вообще… – маячник снова начинает скрести щетину на подбородке, – послушайте хороший совет: бросьте вы это занятие. Поиски сокровищ, я имею в виду. Вряд ли вы найдете тут что-нибудь… кроме неприятностей.

– Почему? – вскидывает голову девушка. – Мы уже кое-что нашли. Пока что мелочи, но все же…

– Но вы же ехали сюда не за мелочами, надо полагать? А большего вы тут ничего не отыщете…

Поняв, что дальнейший разговор бесполезен, Мона встает и, кивнув головой на прощание, уходит.

«Прав был Эдвин: действительно, странный тип, – думает девушка, покидая домик смотрителя маяка. – И скользкий какой-то. Все загадками да недомолвками…»

Занятая мыслями о маячнике и разговоре с ним, Мона идет не спеша, опустив голову и не глядя по сторонам.

Туман постепенно рассеивается, и очертания окружающих предметов становятся все более четкими. Едва ощутимый северный ветерок приятно освежает шею и спину. Над морем, не уставая кричать, без толку кружатся прожорливые чайки. Под ногами то и дело шмыгают, шурша сухой травой, ящерицы. Не дожидаясь вечера, стрекочут непонятно где цикады.

Спустившись в небольшую ложбину, Мона вдруг слышит впереди чьи-то стоны. Она поднимает голову и в ярдах двадцати перед собой видит, как на тропинке, скрючившись и держась обеими руками за ногу, катается на земле Бугель. Осмотревшись и не увидев вокруг ни живой души, Мона, не раздумывая, бросается на помощь пострадавшему. Его лицо, круглое и плоское, с широким утиным носом искажено жуткой болью. Из похожего на щель рта сквозь стиснутые зубы вырываются стоны, переходящие временами в собачий вой.

– Что с вами? Где болит? Что случилось? – спрашивает, наклонившись над Бугелем, Мона.

– Нога! Моя нога! – скривившись пуще прежнего, с трудом выдавливает из себя пострадавший.

Мона присаживается перед Бугелем на корточки, закатывает на ноге штанину и принимается осторожно ощупывать ногу. В это время за ее спиной из-за большого валуна появляется грузная фигура скрывавшегося там Аваса. Широкими шагами он подкрадывается сзади к Моне, одной лапищей хватает ее за волосы и одновременно другой с силой зажимает рот. Мона с перепугу дергается, пытается вывернуться и встать на ноги. Но не тут-то было: у Аваса самое малое двести тридцать фунтов веса и бычья сила. К тому же едва появился Авас, как «пострадавший» Бугель мгновенно выздоравливает и, изловчившись, хватает отчаянно сопротивляющуюся девушку за ноги, не позволяя ей подняться.

Во время борьбы с девушкой пиджак Аваса распахивается, и из внутреннего кармана на какое-то мгновение показывается на свет божий золотой браслет. Бугель его замечает и по привычке старого вора-карманника незамедлительно реагирует: как бы потеряв равновесие, он на какое-то мгновение прилипает к Авасу, неуловимым движением руки вытаскивает у того браслет и переправляет в свой карман.

Не проходит и минуты, как обессиленная Мона лежит в сухой траве со связанными руками и ногами и кляпом во рту.

– Ну что, пташка, попалась? – злорадствует запыхавшийся Авас. – Теперь-то ты расскажешь, где вы прячете золото!

Отдышавшись, Авас для пущей надежности завязывает грязным носовым платком Моне глаза, после чего взваливает ее на плечо и, свернув в маслиновую рощу, ходко шагает в сторону Гранд-форта. За ним, воровато озираясь по сторонам, семенит Бугель.

При этом Бугелю не терпится посмотреть на свою добычу. Он едва сдерживает себя, чтобы не вытащить браслет из кармана. Несколько раз ощупывает его через ткань, наконец не выдерживает и, повернувшись к идущему впереди Авасу боком, на какую-то секунду достает браслет из кармана брюк. То, что он видит, заставляет его мысленно ахнуть.

«Если это продать, может на несколько лет хватить. Надо только надежнее припрятать», – думает Бугель, стараясь не отставать от Аваса.

Вы нам – золото, мы вам – девку

Бесцельно повертев в руках порожний тюбик из-под клея, Эдвин рассеянно бросает его в сторону. Затем смотрит на часы, и выражение озабоченности на его лице становится заметнее.

Еще раньше стал проявлять беспокойство Поль. Несколько раз он порывается что-то сказать. Наконец спрашивает:

– Эд, сколько уже нет Моны?

– Сорок минут.

– Многовато. Тебе не кажется?

– Кажется.

– Так я схожу посмотрю, в чем там дело.

– Сходить надо, – соглашается Эдвин. – Но пойду я. Ты покарауль пещеру.

Даже не пытаясь, по своему обыкновению, перечить, мальчишка в знак согласия лишь молча кивает головой.

Смотритель маяка встречает Эдвина у раскрытых настежь дверей своего домика. Встречает с улыбкой, в которой трудно определить чего больше: радушия или смятения.

– А-а, это ты! Ну, заходи, заходи. Гостем будешь.

– Где девушка? – пропустив мимо ушей приглашение хозяина, спешит с вопросом Эдвин. – Она ведь была у вас?

– А что? Почему ты спрашиваешь? – вопросом на вопрос отвечает маячник. – Ну, была. Конечно, была. Но ушла. Да зайди ты на минуту. Мне надо кой о чем порасспросить тебя.

Если бы Эдвин не был так встревожен и взволнован, он наверняка обратил бы внимание на суетливость смотрителя маяка, на его беспричинную заискивающую предупредительность. Но Эдвину не до того, чтобы проявлять интерес к чьему-либо поведению, и он нетерпеливо спрашивает:

– Когда она ушла?

– Минут двадцать назад, – не переставая ощупывать парня изучающим взглядом, отвечает маячник. – А что, собственно, случилось?

– Да уж случилось… Мона не вернулась в пещеру. Куда она могла пойти?

– Откуда мне знать… – простодушно пожимает плечами маячник. Потерев по привычке подбородок, неуверенно добавляет: – Хотя… Впрочем, это только моя догадка. Тут неподалеку… вон там, в ложбине… вертелись двое этих самых… ваших конкурентов, то есть «археологов». Боюсь, как бы не они утащили девчонку. Подозрительные типы…

– Вы их знаете?

– Да уж знаю… – неохотно отвечает маячник и тут же спрашивает сам: – Эта девушка, Мона… она твоя невеста?

– Пока невеста, – уходя, говорит через плечо Эдвин.

Смотритель маяка стоит, не двигаясь, на месте, он смотрит вслед удаляющемуся парню до тех пор, пока тот не скрывается за поворотом тропы. На его лице за эти несколько минут промелькнула целая гамма чувств: тревога, нежность, злость, жалость, отвращение…

Поль, не дожидаясь, когда Эдвин вернется, выходит ему навстречу.

– Ну что? Где Мона?

– Она была на маяке, но давно уже ушла. Минут двадцать назад. Я схожу к палатке «археологов». Может статься, что они ее похитили.

– Я с тобой.

– Пошли.

Время приближается к полудню. На севере над горизонтом встает гряда белоснежных облаков, похожих на взбитую мыльную пену. Долетающий с моря нежный ветерок осторожно шевелит листиками маслиновых кустов. Над Гранд-фортом тревожно мельтешат чайки, оглашая остров жалобными криками.

Приблизившись к раскидистому платану, Эдвин и Поль останавливаются в растерянности.

– А палатка-то тю-тю! – удивленно присвистывает Эдвин. – Драпанули «археологи». И, по-видимому, неспроста…

– Ты думаешь, Мона у них? – упавшим голосом произносит Поль. – Где же их искать теперь?

– Кажется, сейчас узнаем, – заметив прикрепленный к стволу платана белый листок бумаги, оживляется Эдвин. – Вон видишь – как будто послание нам оставили.

– Ты прав, – вернувшись с запиской и пробежав ее взглядом, говорит Поль. – Это их рук дело. Смотри, что тут накарябано: «Девка у нас. Вы нам золото – мы вам девку. На раздумье даем сутки. Завтра в полдень ждем ответ здесь же». Что будем делать? – протягивая записку Эдвину, спрашивает Поль.

– Надо подумать… Остров большой, тут много всяких пещер. Да и крепость немаленькая, – рассуждает вслух Эдвин. Поразмыслив, добавляет: – У нас впереди сутки времени – что-нибудь придумаем…

Вы посмотрите: она нас пугать вздумала!

– Привет красавице Моне! – с наигранной галантностью щерится Вилли Рекс, отчего его красное лицо с круглыми навыкате глазами становится похожим на морду кота, минуту назад обильно пообедавшего. – Приносим наши извинения за причиненные неудобства…

Авас и Бугель только что притащили девушку на второй этаж форта в небольшой каземат с единственной крошечной амбразурой, через которую врываются неумолчный шум прибоя и назойливые вопли чаек, развязали руки и ноги, сняли с глаз повязку и вытащили изо рта кляп.

«Кричать здесь бесполезно, все равно никто не услышит», – было первым, о чем подумала Мона, поднимаясь на ноги. Поэтому решает держаться стойко и твердо, не давая бандитам причины думать, что она их боится. Едва выпрямившись, она тут же молча пинает с силой Бугеля в пах. Зажав руки между ног и сложившись вдвое, Бугель вертится волчком и со свистом втягивает сквозь стиснутые зубы воздух.

– За что? – хрипит он, корчась от боли.

– За то, что ты, мразь вонючая, прикинулся больным, сыграв на моем женском чувстве милосердия. Понял? – с трудом сдерживая в себе клокочущую ярость, объясняет Мона. – Вот и поболей теперь по-настоящему.

– Я бы посоветовал быть посдержанней, – тоном, в котором уже слышится угроза, говорит Рекс. – Смотри, как бы не пришлось жалеть о своем геройстве…

– Что вам от меня надо? – решительно подступает Мона к Рексу. – Выпустите меня отсюда сейчас же!

– Чего она тут раскомандовалась? – неподдельно удивляется Авас. – Может, долбануть ее по башке, и все дела?

– Дай ей и за меня! – шипит все еще согнутый буквой «г» Бугель.

– Вам бы только долбать! – ворчит на подручных Рекс и тоном, каким обычно не в меру любящие мамы обращаются к своим ненаглядным чадам, продолжает: – Она нужна нам целой и невредимой. Девочка должна рассказать дядям, где спрятано найденное золото. Ты ведь скажешь нам, куда вы его упрятали? Не правда ли? – встретившись с твердым взглядом потемневших от ненависти глаз девушки, Рекс перехода к угрозам. – А если не скажешь, то мы сначала потешимся с тобой вволю, а потом – чик-чирик, – Рекс выразительно проводит ребром ладони по своему горлу, – и наше вам с кисточкой! Ну, так что, скажешь, где золото?

– У нас нет никакого золота! – решительно заявляет Мона. – Мы не нашли его. Но даже если бы и нашли, то я все равно вам этого не сказала бы. И знайте: за все эти ваши проделки вам придется ответить!

– Вы посмотрите: она нас пугать вздумала! – таращит глаза оклемавшийся малость Бугель. – Сейчас я тебя…

Подскочив к Моне, он протягивает руку с намерением ухватить ее за волосы. Но Мона, державшая правую руку за спиной, неожиданно делает резкий взмах, и Бугель, отпрянув назад, оторопело смотрит на свое запястье, по которому расползается красное пятно.

– Вилли, эта стерва порезала меня! – визжит он, не отрывая взгляда от все увеличивающегося пятна крови. – Вилли, что ты смотришь? Застрели ее!

Мона отступает в угол, где на нее нельзя наброситься сзади, и выставляет перед собой руку с небольшим сверкающим кинжалом.

– Если кто-то еще попытается дотронуться до меня, он тут же останется без глаз. Имейте в виду, этот нож очень острый. А потом я убью себя, – стараясь не выдавать волнения, веско произносит девушка. И хотя дрожь в голосе унять Моне не удается, ее речь производит на бандитов впечатление. Даже Авас, не говоря уже о Бугеле, озадаченно дернув головой, делает на всякий случай шаг назад.

– Даже так! Ну что ж… – цедит сквозь зубы Рекс. Его брови от удивления поднимаются высоко вверх и напоминают приклеившиеся ко лбу две пиявки. Можно подумать, что главарь бандитов только теперь по-настоящему рассмотрел девушку. – Мы уважаем решительных людей. И в знак уважения сделаем вот что… Мы запрем тебя в этой конуре без воды и жратвы. А через сутки-вторые ты сама будешь просить нас, чтобы мы выслушали тебя. Или все-таки сейчас расскажешь?

Не дождавшись ответа, Рекс напускается на Бугеля, который, поскуливая, продолжает бережно держать перед собой пораненную руку:

– Да не ной ты! Тоже мне… мужчина. Авас, перевяжи эту неженку чем-нибудь.

Вскоре Рекс с подручными выходят из каземата. Сперва они запирают дверь на неизвестно где найденный замок, а потом еще заваливают ее всем, что попадается на глаза: досками, бревнами, расщепленным лафетом и даже небольшой чугунной пушкой. После этого Рекс дает распоряжения своим дружкам. Сначала – Авасу:

– Ты будешь стеречь эту сумасшедшую девку. Далеко не отходи. Кто бы ни приближался – бей и гони. И близко никого не подпускай, – затем обращается к Бугелю: – А ты… Да перестань охать! Ты последи за этими кладоискателями. Не спускай с них глаз. И постарайся подслушать, о чем они говорят. Но будь осторожен. Если увидишь, что они идут сюда, беги на помощь Авасу.

– А ты? – спрашивает Авас.

– Я – в Асту. Меня там один человек должен ждать. У меня с ним встреча назначена, – перехватив насмешливый взгляд Бугеля, прибавляет: – Деловое свидание. И очень важное. Заодно харчей прикуплю. Да и акваланг не мешало бы раздобыть. Возможно, эти кладоискатели и вправду не нашли золота, и нам самим придется порыться на дне. По-настоящему порыться. Все поняли? Смотрите мне! Чтобы без глупостей.


Оставшись одна, Мона опускается на кирпичный пол. Обхватив коленки руками, она долго сидит неподвижно, стараясь успокоиться и осмыслить случившееся. Но успокоиться после такого потрясения при всем старании не удается: обида, возмущение, злость клокочут в груди, не позволяют сосредоточиться, взять себя в руки. Тогда Мона встает и принимается за обследование места своего заточения. Она читает нацарапанные в прежние времена узниками крепости надписи на стенах – преимущественно жалостливые и печальные. Затем начинает бесцельно рыться в куче мусора, сваленного в одном из углов каземата, но ничего заслуживающего внимания там не находит…

Ты должен спустить свои шорты

Одолев добрую сотню ступенек закрученной спиралью чугунной лестницы, маячник взбирается на верхнюю площадку, на которой находится главное маячное оборудование: большая керосиновая лампа и совмещенная с нею сложная система огромных оптических линз. Отсюда, с высоты ста тридцати футов, горизонт отодвигается вдаль сразу на добрый десяток миль, а остров становится виден как на ладони. Смотритель подносит к глазам бинокль, который постоянно лежит здесь на полке рядом с инструкцией по работе маяка и сводом морских сигналов, и начинает медленно водить им по острову, бормоча под нос:

– Куда же они запропастились, эти чертовы «археологи»? Странно, но их нигде не видать… Ага! – спустя несколько минут оживляется маячник. – Выходит, они были в крепости… Никак сам Рекс появился… И куда же он топает? К крепостному причалу? Так и есть. Странно… Подает сигналы рыбачьему боту. Значит, хочет попасть на материк. Что ж, это хорошо… Остаются двое… А вот и второй показался… А этот куда направляется? Странно, в кусты зачем-то лезет… Ах, вот оно что! Не иначе как собрался подслушивать, о чем станут говорить ребята… Следовательно, третий остался стеречь девушку. Вот теперь все более-менее понятно: Рекс зачем-то подался на материк, Бугелю поручена роль шпиона, Авас остался в форте за сторожа около девушки. А что если я схожу к форту и попробую выведать, где они ее там упрятали? Может, удастся вытащить ее оттуда…

Делая вид, что он бродит по острову просто так, ради прогулки, маячник не спеша шагает вдоль крепостной стены, громко насвистывая какую-то бравурную мелодию. И в то же время, украдкой посматривая на окна, бойницы и амбразуры, внимательно прислушивается, не прозвучат ли из них какие-нибудь звуки. Но, кроме назойливого писка мельтешащих над морем чаек да шума прибоя, ничего не слышит. И все же от своего намерения маячник не отступает. Он и дальше продолжает неторопливый обход крепости, шурша ногами в рваных сандалиях по жухлой трескучей траве и не переставая насвистывать одну и ту же мелодию.

И его настойчивость в конце концов вознаграждается: когда он проходит под стеной, обращенной к морю, то краем глаза замечает, как из небольшой бойницы верхнего яруса вылетает какой-то предмет – поначалу маячнику кажется, что это стриж, – и с глухим стуком падает у него за спиной в траву. Обернувшись, смотритель маяка видит, что упал кусок битой черепицы. Следом за ним из той же бойницы вылетает еще один обломок черепицы. И сразу же в ней появляется конец деревянной палки. Кто-то изнутри отчаянно колотит этим концом по краям амбразуры.

Маячник подходит к стене, встает на цыпочки и, сложив ладони рупором, кричит:

– Мона, это ты?

– Да, это я! – доносится в ответ приглушенный голос. Кричать громко девушка, по всей вероятности, опасается: может услышать стражник. – А вы кто?

– Я смотритель маяка.

– Передайте моим ребятам, что меня похитили и заперли здесь, на втором этаже.

– Хорошо! – кричит в ответ маячник. – Передам. Не падай духом. Мы освободим тебя.

Маячник решает, не медля и минуты, идти к кладоискателям. И даже делает несколько шагов. Но неожиданно останавливается: «А что если я попробую разведать, как она охраняется, эта девушка. Может, мне самому удастся ее освободить».

Пройдя несколько десятков шагов вдоль стены, маячник сворачивает в небольшие арочные ворота, хорошо изученными за десяток лет ходами поднимается на второй этаж и осторожно, часто останавливаясь и прислушиваясь, приближается к каземату, в котором должна находиться девушка. Выглянув из-за очередного выступа стены, он видит сидящего неподалеку на куче кирпичей Аваса. Прикрыв глаза и привалившись спиной к стене, тот усердно дымит сигаретой и сплевывает раз за разом на пол.

Дверь напротив завалена кучей всевозможных предметов, преимущественно тяжелых.

«Значит, девушка за этой дверью, – делает вывод смотритель маяка. – Ишь, как забаррикадировали! Одному с этой баррикадой не управиться… Надо идти к ребятам. Сообща что-нибудь придумаем».

Чтобы не попасться на глаза Бугелю, маячник идет к пещере, в которой обитают молодые кладоискатели, окольным путем, вдоль берега. И только дойдя до бухты, сворачивает вправо.

– Никак, к нам гости! – издали заметив приближающегося к пещере смотрителя, восклицает Эдвин. Помешивая ложкой в котелке, он что-то варит на костерке перед входом в пещеру.

– Кто? Мона? – выскакивает из пещеры обрадованный Поль. При виде маячника его лицо приобретает прежнее, постное выражение. – А-а… это вы… Здравствуйте!

– Никак, ушицу варите? – шумно втянув носом воздух, осведомляется гость.

– Как раз сварилась, – говорит Эдвин, снимая котелок с огня. – Присаживайтесь, где видите. Можем угостить.

– Нет, ребята. Спасибо. У меня к вам дела поважнее. Я…

– Вы узнали что-нибудь о Моне? – перебивает маячника Поль.

– Не так громко, – кладет руку на плечо мальчишки маячник. – Не так громко… – повторяет он и кивает в сторону растущих рядышком кустов. – Насколько я знаю, мы тут не одни… Я знаю, где девушка. Я только что разговаривал с нею.

– Где же она? – почти одновременно спрашивают Поль и Эдвин.

– Не торопитесь! – поднимает руку в предупредительном жесте смотритель маяка. – Всему свое время. Раз уж я пришел сюда, то расскажу вам обо всем. Но только после того, как ты, – обращается он к Эдвину, – исполнишь одну мою… прихоть.

– Пожалуйста! – не медлит с ответом парень. – Что я должен сделать?

Несколько секунд поколебавшись, смотритель маяка неожиданно (во всяком случае, для Эдвина и Поля) требует:

– Ты должен спустить свои шорты! – и торопливо прибавляет: – Плавки тоже.

У Эдвина от изумления вытягивается лицо, и он не сразу находится, что сказать. С трудом взяв себя в руки, оторопело выдавливает:

– Это… еще… зачем?

Поль отворачивается и, зажав рот рукой, прыскает от смеха.

– Надо, значит, – невозмутимо отвечает маячник.

– Нашли время стриптизы устраивать, – брезгливо роняет Эдвин. Про себя же думает: «Не иначе как повредился умом на своем маяке!»

– Я не знаю, что такое стриптиз, – примирительно говорит маячник, – но шорты тебе придется снять. Вместе с плавками. Если ты, конечно, хочешь знать, где твоя девушка. Ну, так как?

Видя, что делать нечего, что прихоть этого странного человека придется выполнить, Эдвин глухо бубнит:

– Ну, и как это сделать… спустить шорты?

– Очень просто. Повернись ко мне правым боком и опусти шорты с плавками ниже ягодиц.

Поль, чтобы не быть свидетелем позора Эдвина, скрывается в пещере. А Эдвин, подняв глаза к небу, торопливо спускает шорты и плавки и потому не видит, как, заметив на ягодице парня большую коричневую родинку, маячник вздрагивает, а по его лицу пробегает нервная гримаса. Но он тут же, стараясь не выказать волнения, преувеличенно бодрым тоном говорит:

– Вот и все! А ты подумал уже невесть что… Просто невинный каприз пожилого одинокого мужчины. То есть… Ну да ладно. Поговорим об этом позже. А теперь к делу.

Смотритель маяка жестом руки подзывает к себе Эдвина и выглянувшего из пещеры Поля и, когда они приближаются, шепотом говорит:

– Имейте в виду, что за вами следят и подслушивают. Даже в эту минуту. Где-то рядом в кустах прячется один из «археологов». Так что говорить надо как можно тише. Мона заперта в одном из казематов второго яруса Гранд-форта. Я знаю в каком. Ее охраняет этот здоровила… Как его? Ну, вы знаете. Кстати, ихнего главаря на острове нет. Подался зачем-то на материк. Надолго ли – не знаю. Я берусь вам помочь. Теперь я просто обязан вам помочь. Я потом объясню… Словом, так. Прежде всего нам надо как-то отвлечь хоть на полчаса сторожа. Только пользуясь его отсутствием, мы сможем освободить девушку. Идти в крепость придется нам троим, одному там с заваленной дверью не справиться. Да и ломик надо прихватить – дверь еще и на замок заперта. Ломик у меня найдется… А теперь давайте думать, как отвлечь сторожа…

– Мне кажется, – не совсем уверенно начинает Поль, – я кое-что придумал. По-моему, нам это удастся. Только прежде надо удостовериться, на месте ли шпион. Я сам и проверю…

Минут через пять Поль возвращается весь в пыли и паутине. Это свидетельствует о том, что большую часть пути ему пришлось пробираться ползком.

– Сидит в кустах. Тут… неподалеку, – сообщает торопливо мальчишка. – Хорошо, что мы говорили тихо. Теперь слушайте, что я придумал. Давайте поближе…

Когда Поль кончает говорить, Эдвин удивленно качает головой:

– Тебе бы в разведке работать, спецоперации планировать.

– Отлично! – коротко одобряет план Поля маячник. – Начинаем действовать.

Похлебав заметно остывшей ухи, старик спешит к своему маяку.

Одному все золото не утащить

Когда смотритель маяка скрывается из виду, Поль нарочито громко, словно обращаясь к глухому, спрашивает:

– Эд, что он хотел, этот маячник?

– Интересовался, где мы спрятали золото, – нисколько не заботясь о том, что их могут подслушать, громко отвечает Эдвин.

– А ему-то оно зачем, наше золото?

– Кто его знает… Говорит, что беспокоится о нас: как бы Рекс со своей шайкой не отобрали у нас нашу находку.

– Тебе не кажется подозрительным, что этот тип стал заботиться о нас? – не унимается Поль. – А что если это бандиты подослали его к нам? Хотят с его помощью выведать, где мы прячем наше золото. Ты хоть не проговорился?

– За кого ты меня принимаешь? – отзывается Эдвин.

– А он ведь, чудак, и не подозревает, что золото лежит всего-то в двух кабельтовых от его маяка, – заливается радостным смехом мальчишка. – Не знает, что к востоку от его дома есть пещера, полная сокровищ! А все-таки здорово, что мы отыскали такой неприметный тайник! Пещера ведь совершенно незаметна с суши. Да если маячник и наткнется случайно на нашу пещеру, один он все равно в нее не проникнет. Чтобы сдвинуть глыбу, которой мы завалили вход, надо самое малое два человека, – радуется Поль. – Не видать ему нашего золота как своих ушей!

– И все равно, как стемнеет, золотишко придется перетащить в другое место, – в голосе Эдвина чувствуется озабоченность. – Боюсь, что Мона может расколоться, девушка все-таки… Но этим мы займемся вечером. А сейчас давай-ка подремлем после обеда.

Умолкнув, ребята слышат неподалеку в кустах шорох и треск сучьев и понимающе перемигиваются.


Возвратившись к себе, смотритель тотчас взбирается на верхнюю площадку маяка, вооружается биноклем и начинает осматривать остров. И делает это как нельзя кстати: из кустарника, растущего подле пещеры кладоискателей, выбирается Бугель и, пригибаясь и спотыкаясь, со всей прытью, на какую он способен, спешит к Гранд-форту.


Увидев запыхавшегося Бугеля, Авас насмешливо спрашивает:

– За тобой гонятся? Может, привидения?

– Никто за мной не гонится, – отмахивается Бугель.

– Тем лучше. Покарауль-ка малость. Выйду воздуха свежего глотну.

Бугель нерешительно топчется, порываясь что-то сказать. Авасу это начинает надоедать, и он резко спрашивает:

– Ну, в чем дело? Выкладывай!

– Да тут… Понимаешь… Короче… – никак не может начать Бугель и вдруг решительно выпаливает: – Бросай эту девку к чертовой матери и айда со мной! Есть дела поважней.

– Это куда еще? – недоумевает Авас.

– За золотом! Куда же еще? – говорит трепещущим голосом порозовевший от возбуждения Бугель. Кивнув в сторону двери, за которой томится Мона, он продолжает: – Я знаю, где они спрятали найденное золото. Я только что подслушал ихний разговор. Но сам я не справлюсь: вход в пещеру закрыт большим камнем. Да и одному мне все золото не утащить. Ну что, идешь?

– А девка? – колеблется Авас.

– Да черт с ней, с девкой! – не отступает Бугель.

– А Рекс? Что он скажет, когда вернется? – нерешительно переминается с ноги на ногу Авас. Хотя по всему видно, что его чувство долга на исходе. И выразительнее всего говорит об этом жадный блеск его глаз.

– Да плюнь ты на Рекса! Нашел, кого бояться! – все больше распаляется и становится напористее Бугель. – Когда у нас будет много золота, тогда чихали мы на всяких Рексов. Тогда я найму этого Рекса к себе в лакеи. А впрочем, если мы отыщем золото, Рекс нам только спасибо скажет. Ну, так что?

– А-а… была не была! – решительно взмахивает рукой бывший боксер. – Пошли!


Как только маячник замечает со своего наблюдательного пункта, что Авас и Бугель, появившись из-за восточной стены Гранд-форта, спешат к северной оконечности острова, он тотчас спускается вниз и, прихватив с собой ломик, едва ли не бегом направляется к пещере кладоискателей.

– Ребята, поторопитесь! – еще издали машет рукой смотритель молодым людям. Те без лишних слов присоединяются к нему, и все трое устремляются к крепости.

Вблизи Гранд-форт вовсе не кажется таким мрачным и неприступным, как издали. В его стенах из пазов и щелей торчит сорная трава, растет дрок и даже вьется местами плющ. Все это придает крепостным стенам схожесть с декорацией, на фоне которой того и гляди начнется разыгрываться спектакль из жизни пиратов. Такое ощущение, что сейчас из-за угла появятся артисты в старинных одеяниях и начнется захватывающее представление. Поль, малость приотстав, даже заглядывает за ближайший выступ стены: не прячутся ли там артисты.

Дверь в каземат, в котором заперта Мона, завалена основательно, но дружными усилиями маячник, Эдвин и Поль довольно быстро ее освобождают – и от замка, и от баррикады. Мона, оказавшись на воле, на радостях всех целует. Даже смотрителя маяка.

– А ведь это я придумал, как тебя спасти! Не веришь? – не может удержаться, чтобы не похвастаться, Поль.

– Ты у меня молодчага! – радуется Мона за брата и еще раз целует его.

– Что делаем дальше? – спрашивает Эдвин, когда иссякают радостные восклицания. – Куда направимся?

– Конечно, в нашу пещеру! – на правах героя дня отвечает за всех Поль. – Куда же еще?

– Послушайте меня, ребятки… – берет слово смотритель маяка. – Дело зашло слишком далеко. Бандиты будут не на шутку озлоблены. Следовательно, вдвойне опасны. А потому предлагаю всем идти ко мне. У меня вы будете более защищены. Там можно хотя бы запереться. Пусть ненадолго, но все же… Так что забирайте из пещеры самое необходимое и топайте в мой домик. Как-нибудь разместимся.


Тем временем Авас и Бугель методично, фут за футом обследуют северную часть острова, где, по их прикидкам, должна находиться пещера с заваленным входом. Но даже ее подобия там нет и в помине. Бугель начинает неестественно суетиться, потом вызывается сходить к маяку и для большей точности отмерить необходимые два кабельтовых шагами.

– А вдруг мы не там ищем, – бормочет он. – Искать наобум… дело такое… ненадежное.

Уверенности в голосе Бугеля явно не чувствуется. А уточнить расстояние от маяка до мнимой пещеры он предлагает единственно для того, чтобы оттянуть неминуемое возмездие: он еще раньше понял, что кладоискатели сыграли с ним злую шутку.

И только туго соображающий Авас не расстается с надеждой найти заветную пещеру.

Проходит добрых полчаса, прежде чем Бугель с делано озабоченным лицом, бормоча что-то под нос, определяет «точное» местонахождение объекта поисков. Правда, там, где, по его расчетам, должна находиться пещера, валяются несколько громоздких валунов и множество камней поменьше. Но всю эту территорию Авас и Бугель осмотрели уже со всей тщательностью раньше.

– Давай, давай, Авас! Ну-ка, отодвинь вот этот валун. Вот так! Сейчас найдем, – голосом, полным фальшивого оптимизма, подбадривает товарища Бугель. Сам же лихорадочно соображает, как бы выйти целым из этой неприятной истории. И ничего лучшего не придумывает, как повторить недавнюю проделку с Моной, – прикинуться пострадавшим и вызвать к себе сочувствие.

Карабкаясь на один из валунов, Бугель делает вид, что подвернул ногу и упал. Но то ли несколько перестарался, то ли не рассчитал свои возможности, то ли нога подвернулась больше, чем следовало, падает он по-настоящему. К тому же на спину. Его куртка при падении распахивается, и из ее внутреннего кармана вываливается золотой браслет в виде змейки. Бугель этого не видит. Да и не до браслета ему сейчас.

– Авас, помоги! – вопит он, корчась от боли.

– Ну, что там еще? – ворчит Авас, перевернув наконец с трудом большущий валун, под которым, как того и следовало ожидать, никакого лаза в пещеру не оказывается.

Авас наклоняется над пострадавшим товарищем, и, первое, что он видит, – это свой браслет, который, как он считал, где-то утерял. Из-за этой потери Авас несколько последних часов не находил себе места и поносил себя и свою рассеянность последними словами. То, что браслет мог украсть его товарищ, ему и в голову не приходило! И вот браслет преспокойно лежит на подкладке пиджака Бугеля и нестерпимо сияет под солнечными лучами.

Авас берет браслет правой рукой, а левой хватает Бугеля за грудки и поднимает его на ноги. Поднеся браслет к посеревшему от боли лицу товарища, зловеще спрашивает:

– Ты где это взял?

– Пусти, дурак! – хрипит Бугель, барахтаясь в цепкой руке Аваса. – Ты что, не видишь, что я спину повредил!

– Ах, так ты еще и спину повредил? – злобно шипит в лицо Бугеля Авас. – Так я сейчас тебя полечу…

Удерживая Бугеля за ворот рубахи, он неторопливо прячет браслет в карман брюк и освободившейся рукой со всего размаху бьет подельника в лицо. Даже не вскрикнув, Бугель как подрубленный валится на спину. Его голова, глухо ударившись о камень, подскакивает наподобие мячика. Глаза, удивленно уставившиеся в небо, становятся неподвижными, а из раскрытого рта извивающейся змейкой выползает тонкая струйка крови…

Откуда у тебя эта штука?

День клонится к вечеру, и солнце жарит уже не так старательно. Круглые пухлые комки ватных облаков неподвижно висят над островом. Мелкая рябь на поверхности воды указывает на то, что где-то далеко отсюда бушует шторм.

К источенному водой, ветром и временем старому причалу из гранитных глыб, к которому уже в наши дни кто-то прикрепил несколько автомобильных шин, подходит небольшой рыбацкий катер с пооблупившимися бортами. С катера на причал спрыгивает Вилли Рекс, носатый матрос с обиженным выражением на лице подает ему две клеенчатые сумки, и катер, фыркнув мотором и вспенив под кормой воду, тотчас отваливает.

Какое-то время Рекс стоит, осматриваясь по сторонам, в надежде, что покажется кто-нибудь из его подручных и поможет нести сумки. Но остров пустынен, будто вымер. Одни лишь чайки кувыркаются в воздухе и нарушают тишину своим назойливым писком.

– Хоть бы один кретин показался! – ворчит Рекс, пнув с досады одну из сумок ногой. Но, вспомнив, что никому не назвал точное время возвращения, вешает сумку потяжелее, ту что с харчами, на плечо, другую, с легким аквалангом, берет в руку и не спеша направляется к низким арочным воротам – входу в Гранд-форт со стороны пролива Гутан.

Расстояние от причала до ворот чуть больше сотни ярдов. Но преодолеть его, да еще с грузом, не привыкшему к труду Рексу оказывается не так просто. Когда он, отдуваясь и пыхтя, приближается к воротам, пот с его лба катится градом. Впрочем, удивительного в этом ничего нет, если учесть, что облачен Рекс в неизменную белую тройку, а на его голове тоже неизменная белая шляпа. Оказавшись наконец в прохладе форта, Вилли бросает сумки на пол, снимает шляпу и долго вытирает красное, как помидор, лицо большим клетчатым платком.

– Что они там делают, эти недоноски? – все больше почему-то закипая злостью, недовольно бубнит Рекс. – Хоть бы один показался!

И тут в его голове возникает неожиданная идея: посмотреть, чем в его отсутствие занимаются компаньоны. Оставив сумки на полу, он поднимается на второй этаж форта и направляется к каземату, в котором должна сидеть взаперти Мона. Еще издали Вилли видит, что дверь в этот каземат открыта настежь, а вокруг нее валяются раскиданные кем-то доски, бревна, камни, лафет и пушка. Даже не заглянув в каземат, Рекс понимает, что девушки в нем нет. А заглянув, убеждается в этом окончательно. Недоброе предчувствие закрадывается в сознание главаря шайки. Вначале он хочет крикнуть, позвать Аваса. Но тут же передумывает.

«Хорошо бы все-таки увидеть, что они делают», – решает Вилли.

Стараясь идти как можно тише, Рекс медленно приближается к помещению, в котором они устроили свое временное жилище. Подойдя на цыпочках к неплотно прикрытой двери, осторожно приоткрывает ее и просовывает в образовавшийся проем голову.

В просторном помещении с двумя выходящими во двор зарешеченными окнами без стекол (вероятнее всего, бывшем кабинете бывшего коменданта крепости) все на прежних местах: у стены валяются несколько надувных матрацев, в одном углу свалены в кучу надувная лодка, весла и прочие принадлежности для плавания, в другом углу лежит заменяющий стол неизвестно как попавший на остров большой картонный ящик из-под холодильника. На вбитом в стену гвозде висит одежда.

У окна в своем мешковатом костюме, делающим его владельца похожим на медведя, стоит, прислонившись плечом к стене, Авас. Он вертит перед глазами золотой браслет и с умильным выражением на одутловатом лице любуется тонкой работой и изяществом. Впрочем, Рексу так только кажется. На самом же деле Авас прикидывает, за какие деньги можно будет загнать эту штуковину.

Затаив дыхание, Рекс добрую минуту наблюдает за этой сценкой. В конце концов ему это надоедает, и он резко открывает дверь. Авас от неожиданности вздрагивает, но тут же, взяв себя в руки, быстро прячет браслет в карман пиджака.

– Это ты, Вилли? – с деланым удивлением таращит он глаза. – А мы уже перестали тебя ждать. Думали, завтра воротишься.

Пропустив мимо ушей слова Аваса, Рекс с холодком в голосе спрашивает:

– Где девка?

– Сбежала, стерва! – торопливо и не совсем убедительно отвечает Авас. – Кто бы мог подумать – сама отворила дверь и смоталась. Я только на минуту отлучился. Ну, сам понимаешь… по нужде. Возвращаюсь – дверь настежь, а ее нету.

– Так уж и сама? Сбежала? – кривит в ехидной усмешке полные губы Рекс. – А если по правде?

– Виноват во всем Бугель! – оправдывается Авас. – Прибежал тут, понимаешь, раскричался: пошли со мной! Брось ты эту девку! Я и без нее знаю, где они прячут золото. Я, мол, подслушал тех… пацанов. То есть ее дружков… Ну я… и пошел.

При упоминании о золоте глаза Рекса загораются жадным блеском.

– Ну и?..

– Что «ну и»?

– Золото нашли? Где оно?

– В том-то и дело, что никакого золота там не было, – сердито бубнит Авас. – Наврал все Бугель. Только вот зачем ему это надо было – ума не приложу. Может, его подкупили эти… кладоискатели. Ну, а когда я вернулся, девки уже не было…

– Поня-ятно, – потускневшим голосом тянет Рекс. – А Бугель-то сам где? Где эта старая калоша?

– Бугель, говоришь? – Авас опускает голову и нервно жует губы. – Нет Бугеля…

– Как? И Бугеля нет? Куда же он девался?

– Ты не поверишь, Вилли, – горячится, стараясь говорить как можно убедительнее, Авас, – но он, когда мы искали золото и лазали по валунам, поскользнулся, упал на спину и треснулся затылком о камень. Загнулся моментально. Даже не пикнул. Я к нему – а он уже готов.

– Вот как… Упал, значит… – отрешенно роняет Рекс.

– Видать, невезуха нас преследует, Вилли, – не понимая, куда гнет вожак, поддакивает ему на всякий случай Авас. – Смотри сам: то Камбуз погиб нелепо, то Бугель окочурился по-глупому, то девка эта чертова сбежала… Не фартит нам, Вилли. Наверное, зря мы сюда приперлись…

– Не везет, говоришь… И девки нет, и Камбуза нет, и Бугеля нет… И золота, конечно, нет, – раздумчиво кивает головой Рекс. И неожиданно, словно проснувшись, пронизывает Аваса пристальным взглядом. – А что это ты рассматривал так внимательно? Откуда у тебя эта штука?

– Какая штука? Что я рассматривал? – прикидывается простачком Авас. – Где? Когда?

– Когда я пришел, – с угрожающим спокойствием отвечает Рекс. – Дай-ка ее сюда.

– Ничего у меня нет! – переходит на высокие ноты Авас. – Тебе померещилось! Что ты пристал ко мне?

– Дай сюда, – протягивает руку Рекс. И вдруг срывается на визг: – Давай сюда! Кому говорят!

– Ничего я тебе не дам, – неожиданно спокойно заявляет Авас. – Почему я должен все отдавать тебе? Пошел к черту!

В подтверждение своих слов Авас решительно отталкивает протянутую руку Рекса своей левой. И тут же, то ли по привычке, то ли осознанно, бьет своего вожака коротким правым крюком в челюсть. Бьет не сильно. Но и этого достаточно, чтобы не ожидавший ничего подобного Рекс валится мешком на пол. И даже, подобно мертвецу, вытягивает ноги. Авас по инерции делает шаг вперед. Посчитав, что разъярившийся Авас собирается двинуть его еще и ногой, Рекс, долго не раздумывая, выхватывает из кармана пистолет и лежа, не целясь, стреляет ему в грудь. Авас, словно наткнувшись на невидимую преграду, резко останавливается. Он поднимает кверху глаза, будто пытаясь что-то вспомнить, и медленно оседает на пол, в то время как Вилли, потирая челюсть, так же медленно поднимается с пола. А, поднявшись, неожиданно, со злостью, со всего размаху пинает раненого в горло ногой. Тот, мотнув головой и икнув, растягивается на полу во весь свой большой рост. Рекс наклоняется над своим компаньоном и с брезгливой миной достает из кармана его пиджака золотой браслет. Окинув добычу оценивающим взглядом, он удовлетворенно хмыкает и кладет ее в свой карман.

– Вилли, помоги мне… – цепляясь непослушными руками за ноги Рекса, с трудом произносит деревенеющими губами Авас. – Спаси меня! Вилли, я помираю… Помоги…

– Я не Иисус Христос, чтобы воскрешать мертвых, – кривится в злорадной усмешке Рекс. – Пошел к дьяволу! – и еще раз бьет дружка, теперь уже бывшего, ногой. На сей раз по тянущимся к нему рукам.

Авас, издав еще несколько нечленораздельных звуков, затихает, а Рекс гадливо сплевывает на пол, отходит в сторону и принимается чистить носовым платком измаравшийся при падении костюм.

У него нет больше патронов!

Вечером, чтобы взбодрить себя после расправы над Авасом и спокойно уснуть, Вилли Рекс за один прием осушил семисотграммовую бутылку портвейна и потому всю ночь спал мертвецким сном. Просыпается он, когда солнце уже висит над маяком и ярко освещает бывший кабинет коменданта форта. В голове Рекса тяжело и мутно, во рту сухо и кисло. Первое, что он делает, проснувшись, достает, привстав, из сумки новую бутылку портвейна и полулежа выпивает добрую половину ее содержимого прямо из горлышка. Затем минут десять лежит неподвижно, дожидаясь, когда бодрящая влага разойдется теплым потоком по телу. И только после этого начинает чувствовать себя способным двигаться. Но вставать не спешит.

«Что же это получается? – предается размышлениям Рекс. – Похоже, я остался один на этом дурацком острове? Получилось скверно… Людишки хоть и были никчемные, но все-таки с ними было удобнее. И как-то спокойнее. Ну да ладно… Не будем опускать руки. Еще не все потеряно. У меня ведь есть пистолет. А это кое-что да значит… Придется поработать в одиночку. Действовать надо решительно. Сегодня же разберусь с этой шпаной окончательно. Отправлю всех на тот свет, и дело с концом, – Рекс достает из-под набитой сухими водорослями подушки пистолет и, вынув обойму, пересчитывает патроны. – Та-ак… Пять штук… На всех по одному и еще один останется. Нормально. И все же надо было патронов прихватить больше. Ну да ладно, как-нибудь управлюсь. Не впервой. Сперва грохну старших, а мальчишку оставлю напоследок. Он и расскажет все».

Теперь, когда все решено и основательно обдумано, Рекс встает со своего ложа – надувного матраса, накрытого старой мешковиной. Еще раз отхлебнув из бутылки несколько глотков портвейна, он делает с десяток энергичных взмахов руками, что должно означать зарядку, хлюпает водой из пластиковой банки в лицо и, не вытираясь, одевается. Одевается долго и тщательно, будто собирается на торжественный прием или, по крайней мере, в гости. Осмотревшись и не найдя на себе никакого изъяна, Рекс напяливает на голову шляпу и покидает свое жилище.

В полутемном коридоре он едва не натыкается на тело мертвого Аваса, которое сам же вчера с трудом вытащил сюда из комнаты. Прямо вытянувшийся, с распростертыми руками и запрокинутой головой, Авас похож на человека, крепко уснувшего после обильной выпивки. Рекс чертыхается и, брезгливо пнув ногу мертвеца, за которую едва не зацепился, идет дальше. «Тоже мне… деляга, – злорадно усмехается он. – Кого вздумал провести? Меня? Как бы не так!»

Попав из мрака форта под лучи успевшего уже изрядно раскалиться солнца, Рекс невольно жмурит глаза. Так, с закрытыми глазами, он стоит на месте добрую минуту. Затем встряхивает головой, словно прогоняя какое-то назойливое видение, и решительно направляется к пещере, в которой живут молодые кладоискатели. Пистолет на всякий случай перекладывает из внутреннего кармана пиджака в наружный боковой, поближе к руке.

Метрах в десяти от входа в пещеру Рекс останавливается и, сунув руку в карман, повелительно кричит:

– Эй вы! Выходи по одному!

Ответа нет, и через минуту Вилли кричит снова, но не так уверенно:

– Эй, кто там? Выходи сюда!

Не дождавшись ответа и на сей раз, Рекс вынимает из кармана пистолет и, взяв его на изготовку, подкрадывается к входу в пещеру. Заглянув внутрь и никого там не увидев, он громко ругается. Пиная ногами лежащие предметы, заходит в пещеру. Какое-то время привыкает к полумраку и осматривается. Увидев лежащую в дальнем углу недавно заклеенную резиновую лодку, принимается кромсать ее со злости ножом. Изрезав в лапшу лодку, то же самое делает с висящими на вбитом в стену металлическом стержне штормовками и, судя по всему, брюками Эдвина. Отведя таким образом душу, Рекс покидает пещеру.

После этого он поднимается на ближайшую возвышенность и осматривает остров. Остров пустынен, вокруг ни живой души. Это обескураживает Вилли. Он настроился на решительные действия, а противников нет… Но вот Рекс замечает какое-то движение у домика смотрителя маяка. Присмотревшись, приходит к выводу, что кроме хозяина там есть и другие люди.

«Так, значит, они там укрылись… Получается, что этот маячник на ихней стороне. Ну что ж, тем хуже для него – придется и с ним сделать то же самое, что и с остальными, – как о чем-то обыденном размышляет Рекс, шагая к маяку. – Впрочем, его так или иначе пришлось бы шлепнуть – было бы глупо оставлять в живых свидетеля. И главное – не тянуть. Убивать надо быстро, не раздумывая. Девчонку – тоже. И по возможности первой. Она, по всему видать, самая решительная среди них. Пацана последним прикончу… Четыре трупа на раз, конечно, многовато, ну да ничего… Когда золото будет у меня, то с ним следы я уж как-нибудь замести сумею. Возможно, уже сегодня удастся попасть на пароход, идущий в Бразилию или Аргентину. А там ищи-свищи! И заживет дядя Вилли по-настоящему, в полное свое удовольствие, не зная ни горя, ни забот. Да-а, это будет жизнь! Сплошной курорт!»

В этом месте размышления, представив себя в ослепительно-белом костюме в окружении услужливых черных метисов, Рекс мечтательно усмехается. Но тут же, вспомнив, куда и зачем идет, снова становится серьезным и решительным.

Подойдя к домику, Рекс достает пистолет, а свободной рукой резко толкает дверь. Она, как того и следовало ожидать, заперта изнутри. Рекс требовательно стучит в дверь кулаком, затем колотит ногой. Наконец, разбежавшись, пробует высадить ее плечом. Но дверь оказывается на совесть сколоченной, с надежным запором.

– Чего надо? – слышится из-за двери голос маячника.

– Открой! – требует Рекс. – Мне надо поговорить с твоими гостями. Или пусть они выйдут сюда.

– Они не хотят говорить с тобой, – отвечает смотритель и, помолчав, прибавляет: – Выбрось пистолет, тогда они выйдут.

– А больше они ничего не хотят? – деловито осведомляется бывший вожак бывшей банды. – Может, заодно и голову мою подать им вместе с пистолетом?

Внутри домика воцаряется молчание. Выждав малость, Рекс идет к окну. Но и через окно проникнуть в дом нет никакой возможности: оно надежно зарешечено. Решетка из арматуры, и совладать с ней без газорезки или хотя бы молота не получится.

– В последний раз предлагаю: откройте дверь! – выкрикивает Рекс. – Иначе я буду говорить с вами по-другому!

– Эй ты, Бульдог! Или как там тебя? Не пугай пуганых! Смотри, как бы мы с тобой не поговорили по-другому! – доносится изнутри срывающийся мальчишеский голос.

– А тебе, щенок, я обрежу уши и тебя же заставлю их съесть! – грозится Рекс. Осмотревшись, деловито прибавляет: – Ладно. Сидите там. Сидите подольше. Сейчас вы запоете у меня по-другому. Волками завоете!

Рекс поднимает лежащий под стеной дома кусок доски и, продолжая с едкой ухмылкой приговаривать: «Сейчас вы у меня завоете!» – просовывает его в дверную скобу. Теперь все, кто находится в доме, оказываются в западне: дверь, которая открывается внутрь, заперта снаружи, и открыть ее без посторонней помощи пленники не смогут.

Убедившись в надежности запора, Рекс засовывает пистолет за брючной ремень, снимает пиджак и вешает его на растущий рядом с домом куст шиповника, а сам спускается к морю. Насобирав там большую охапку слежавшихся водорослей, тащит ее к дому и бросает под дверь. После нескольких ходок дверь чуть ли не доверху оказывается заваленной водорослями. Минуту-другую Рекс отдыхает, злорадно посматривая на свою работу. Затем находит в карманах зажигалку и пытается поджечь водоросли. Сделать это с первого раза ему не удается: водоросли не успели еще как следует просохнуть. Но Рекс от своей затеи отступать не думает. Найдя обрывок газеты и надергав сухой травы, он снова пробует поджечь водоросли. На сей раз это ему удается. Правда, горят водоросли неохотно, зато дымят усердно.


Вскоре дым начинает проникать сквозь невидимые щели внутрь дома. Совсем рядом за дверью слышно потрескивание сухой полыни и дрока, которые не перестает собирать и бросать под дверь ошалевший от злобы Рекс.

– Ну что ж, пора перебираться в верхние апартаменты, – обращается к своим гостям смотритель маяка. – Там воздух почище.

Все четверо сидят под стенкой, в которой проделано окно, их не видно снаружи, и нельзя попасть из пистолета.

– Можно идти, – выглянув в окошко, говорит Эдвин. – Он отошел собирать сухую траву.

Через металлическую дверь, соединяющую домик с маяком, осажденные проникают на дно большущего мрачного колодца.

– Будьте осторожны, – предупреждает маячник, стараясь не греметь массивным засовом на двери. – Берегите лбы.

Света, проникающего сюда через несколько пробитых в толстой стене на разной высоте крошечных оконец, едва хватает на то, чтобы можно было разглядеть стоящие на цементном помосте белые пластмассовые канистры с керосином и ведущую вверх винтовую чугунную лестницу.

Лестница оказывается на удивление гулкой, и потому приходится подниматься медленно и ступать мягко. Но вот наконец лестница оканчивается, и все четверо, один за другим попадают через небольшой люк на верхнюю площадку маяка. Тут им приходится жмурить глаза от изобилия солнечного света. Кроме бетонного пола и жестяной крыши вокруг стекло в массивных дюралевых рамах. Осажденные сваливают на пол принесенные с собой куски кирпича, штукатурки, поленья, бутылки, железяки – «предметы для метания с маяка», как высокопарно назвал весь этот хлам Поль.

Едва мальчишка оказывается на маяке, как его глаза загораются блеском любопытства. Забыв на время, что вынудило его сюда попасть, он широко раскрытыми глазами рассматривает оборудование. Больше всего его занимает стоящая на похожем на бочку возвышении большая керосиновая лампа с круглым пузатым стеклом и установленная перед ней огромная, замысловатой формы линза.

Смотритель маяка тем временем приподнимает оконные рамы со стороны суши, и в успевшее уже нагреться под солнечными лучами помещение вливается свежий воздух.

Тотчас все осторожно выглядывают в оконный проем. Рекс их, понятное дело, не видит. Ему и в голову не приходит, что в домике никого уже нет, что все его обитатели находятся в маяке. Он видит лишь наружную дверь маяка, тоже металлическую, которая также загодя надежно заперта изнутри. Ее-то Рекс и считает единственной дверью, ведущей в маяк.

– А ведь он один! – удивляется Эдвин. – Где же остальные?

– Одно из двух: или сбежали от своего атамана, или атаман их укокошил, – заключает маячник. – Если бы они были с ним, он всю эту дрянь сам не таскал бы. Это точно.

– Тем лучше для нас, – повеселевшим голосом говорит Эдвин.

– Остается вынудить его побыстрее израсходовать патроны.

– Значит, надо «завести» его, – говорит Поль. – Сейчас он у меня откроет пальбу. Сейчас…

Мальчишка берет из принесенной кучи мусора кусок кирпича и, прицелившись, бросает его в приближающегося к домику Рекса. Кирпич со стуком падает у самых ног бандита. Испуганно отпрянув, тот роняет свою траву и затравленно осматривается.

– Эй ты, Бульдог! – задиристо кричит Поль, высунув наружу голову. – Постой еще чуток на месте! Я хочу вышибить тебе…

Поль не успевает закончить фразу, как Рекс выхватывает из-за пояса пистолет и стреляет навскидку вверх. Но еще на какое-то мгновение раньше Эдвин с силой дергает мальчишку за плечо, и тот едва удерживается на ногах. Пуля мягко тюкается в жестяную крышу маяка и оставляет в ней крошечное круглое отверстие. Мона заметно бледнеет, и у нее нервно дергается щека.

– Поль! – внушительно произносит Эдвин и показывает кулак. – Тебе говорили быть поосторожнее?

В ответ Поль лишь неловко усмехается.

– Ребята, не надо зря рисковать, – говорит смотритель. – Сделаем лучше вот что…

Он берет у Моны панаму, надевает ее на палку и медленно высовывает в окно. Тотчас внизу хлопает выстрел, и почти в то же мгновение и в панаме, и в крыше маяка появляются дыры.

– Хорошо! – довольно потирает руки маячник. – Уже двух патронов нет.

– Знать бы, сколько их у него… – замечает Мона. Она сидит на корточках под стеной и нервно теребит в руках поднятый с пола лист бумаги с какими-то каракулями.

– Не думаю, что много, – говорит смотритель маяка и снова поднимает на палке панаму. На сей раз выстрела не слышно. – Ага, – скупо усмехается маячник, – понял, что к чему. В таком разе вернемся к прежней тактике.

В Рекса летит всякий хлам, но тот больше не отвечает, а, отступив назад, терпеливо дожидается, чтобы кто-нибудь высунулся наружу и стал хорошей мишенью.

– И все же я заставлю его израсходовать хотя бы еще один патрон, – говорит Поль и вытаскивает из кармана свой самопал.

– Эта штука стреляет? – недоверчиво смотрит на него хозяин маяка.

– Еще как! Сейчас сами увидите.

– Если это действительно стреляет, то, смотри, не попади в него, – говорит на полном серьезе маячник. – Этот обалдуй нужен мне живым.

– Ладно уж, будь по-вашему… – говорит смотрителю Поль и хвастливо прибавляет: – А то я мог бы запросто башку ему продырявить.

По просьбе Поля маячник, чтобы отвлечь внимание Рекса, высовывает в окно панаму на палке, а сам Поль тем временем, выглянув наружу, определяет, где находится противник. И тут же, чиркнув спичечным коробком по прикрепленной к стволу с крошечным отверстием спичке, быстро поднимается и направляет свое грозное оружие вниз. Тишину разрывает трескучий выстрел, и сразу за этим рядом с Рексом кверху взметается фонтанчик песка. Рекс по-козлиному подскакивает и делает широкий прыжок в сторону.

– Ах, вы так?! – не то удивленно, не то угрожающе выкрикивает он. И тотчас в ответ гремят один за другим два выстрела. Но ни одна из выпущенных пуль никому вреда не причиняет – обе попадают в стену пониже окон.

– Хорошо! Уже четыре патрона тю-тю! – радуется мальчишка. Выдув из ствола самопала остатки дыма, он веско прибавляет: – Сейчас заряжу по-новому и еще раз шандарахну.

Но стрелять Полю больше не приходится. После того как Эдвин попадает в Рекса увесистым куском штукатурки, разозленный главарь несуществующей шайки бандитов выпускает свою пятую и последнюю пулю, которая делает в крыше маяка еще одно, третье, отверстие. После этого в Рекса летит все, что попадает под руку, но стрельбы в ответ больше не слышно. Совсем осмелев, высовывается из окна Эдвин, за ним – Поль и даже Мона. Маячник давно уже, не прячась, наблюдает за Рексом.

– Все, ребята, – говорит он. – Осаду мы выдержали. У него больше нет патронов. И больше он нам неопасен. Тем более что по своей природе он труслив, как заяц.

– Что будем делать с ним? – спрашивает Эдвин.

– Надо, наверное, поймать его и сдать полиции, – предлагает Мона.

– Поймать мы его, конечно, поймаем. Но сдавать никому не будем, – твердо, как о чем-то давно решенном, говорит смотритель маяка. – Сперва поговорить с ним должен я. У меня с ним старые счеты, и пришла пора по ним платить…

Это произносится таким тоном, что никто и не думает перечить маячнику. Хотя никто и не понимает, о чем идет речь.

– Ну что ж… пошли! Выйдем через наружную дверь, снаружи закрыть ее никак не возможно, – говорит смотритель и первым спускается в люк.

Ведь это я – Френк Трамп!

– Ну что, отстрелялся? – скользнув по Рексу пренебрежительным взглядом, осведомляется смотритель маяка. – Крышу чинить кто будет?

Сунув руки в карманы штанов, Рекс исподлобья смотрит на недавних своих пленников. От былой вальяжности и аристократического лоска некогда грозного вожака банды не осталось и следа: к недавно еще белой, а теперь грязно-серой рубахе понацеплялись сухая трава и водоросли, бабочка сбилась набок, раскрасневшееся лицо в грязных разводах, со лба стекает пот, волосы растрепаны, а на макушке красуется большая плешь.

– Ваше счастье, что я мало взял патронов, – цедит сквозь зубы Рекс. – А то бы вы у меня… Ну да ладно. У меня для вас еще кое-что имеется.

Рекс вынимает из кармана руку, в которой появляется с сухим щелчком лезвие самооткрывающегося ножа, и, угрожающе поводя глазами, продвигается вперед. Но тут же останавливается: из-за спины маячника выходит Эдвин с пожарным багром на длинной ручке. Багор он держит наподобие пики – наперевес. Рядом с ним становится Поль с самопалом в руке.

– Еще один шаг – и я на этот багор намотаю твои кишки, – сдержанно произносит Эдвин. – Бросай нож!

– А я сделаю в твоей башке дырку величиною с орех! – прибавляет Поль. – Сейчас же брось нож!

Несколько помедлив, Рекс неохотно закрывает свой нож и кладет его на лежащий рядом камень. Поль забирает нож и прячет его в свой карман, а Эдвин тем временем несколькими взмахами багра раскидывает кучу тлеющих водорослей, сухой травы и хвороста. Дверь не сгорела, но обуглилась основательно. А еще больше закоптилась.

– Ладно, ваша взяла… – осознав безвыходность своего положения, кривит в жалкой усмешке тонкие усики Рекс. – Считайте, что сегодня вам повезло… Но разговор не окончен. Мы продолжим его в другой раз.

– Нет, Вилли! Мы продолжим его сейчас, – выступает вперед смотритель маяка. – У нас ведь есть о чем поговорить, Вилли? Или ты не узнаешь меня, своего старого друга? А ты присмотрись-ка получше… Ведь это я – Френк Трамп!

При этих словах Эдвин удивленно переглядывается с Моной и Полем. Еще неожиданнее реагирует на слова маячника Рекс. У него отвисает челюсть, и он едва не теряет дара речи.

– Как?.. Неужели?.. Ты… – только и может добыть из себя Рекс.

– Вижу, узнаешь все-таки… – продолжает между тем смотритель маяка сухим голосом. – Так, может, вспомнишь заодно, по чьей милости я получил десять лет каторги? Не можешь? Память коротка? Ну что ж, попробую помочь тебе освежить ее. Мальчик! – оборачивается к Полю смотритель. – Верни этому пустоголовому его нож. Нам необходимо выяснить наши с ним отношения на равных, по-мужски. Не так ли, Вилли? Конечно, так! – сам же отвечает маячник, не дожидаясь, что скажет Рекс. – Остальным это видеть необязательно. Поэтому мы спустимся вниз, к берегу, а вы останетесь здесь. Ну что, ты не понял? Давай, топай вниз!

Прежде чем последовать за спускающимся к морю Рексом, маячник оборачивается к Эдвину и, неловко усмехнувшись, говорит:

– Если… в случае чего… ну, ты понимаешь… то на столе под клеенкой лежит сложенный вдвое лист бумаги. Почитаешь, что там написано. Непременно прочитай!

Спустившись на узкую галечную полосу, с одной стороны которую лижут волны прибоя, а с другой возвышается холм, на котором стоит, устремившись в небо, маяк, Вилли Рекс и Френк Трамп становятся друг против друга на расстоянии какого-нибудь десятка шагов.

– Рекс, мне хотелось бы знать одно, – не спеша открывая складной нож с деревянной колодкой, говорит смотритель маяка, – тебя когда-нибудь мучила совесть при воспоминании о том, как вы со мной поступили? Или нет?

– Я не знаю, что это за штука такая, совесть, и с чем ее едят, – пробует храбриться Рекс. Но, увидев в руке маячника широкое лезвие ножа, тут же трусливо лепечет: – Слушай, Френк, давай забудем старое… Чего не бывало в юности? На вот, возьми это, – Рекс вынимает из кармана золотой браслет и бросает его к ногам Трампа. – Это все, что у меня есть… За эту штуку можно выручить неплохие деньги. Старинная работа…

Смотритель маяка поднимает браслет и, даже не взглянув на него, швыряет далеко в море, где синяя вода указывает на большую глубину. (Будем надеяться, что этот браслет никому больше в руки не попадет и нам не придется писать когда-нибудь продолжение этой повести.)

– Вилли, ты не откупишься даже всем золотом мира, – говорит маячник, всматриваясь в Рекса хмурым взглядом. – Слишком много ты со своим отцом задолжали мне. Вы исковеркали мою жизнь. Мою и моей семьи. Вы отняли у меня сына. Ведь там, наверху, – это мой сын. Видел, какой парень! Не чета тебе, недоноску. А из-за вас я его двадцать один год не видел… Такую вину, Вилли, можно искупить только кровью. Я уже не говорю о тех муках, которые мне пришлось испытать по вашей милости на каторге…

Неожиданно стоявший, казалось бы, безучастно Рекс, опустив по-бычьи голову и выставив перед собой руку с ножом, бросается на маячника. Но застать врасплох Трампа, который не забыл коварный нрав своего противника, ему не удается. В самое последнее мгновение маячник делает шаг вправо, оставив левую ногу на месте, и зацепившийся за нее Рекс плашмя шлепается на гальку.

– Да-а, не изменил ты, Рекс, своим гадким привычкам, – удрученно качает головой Френк Трамп и, вместо того чтобы броситься на спину своего врага, отступает на несколько шагов в сторону и брезгливо добавляет: – Полежал и будет! Вставай!

Не говоря ни слова, Рекс встает на ноги и, делая вид, что не замечает маячника, нагибается, чтобы отряхнуть свои замаранные брюки. По истечении нескольких секунд, посчитав, что в этот раз ему удалось усыпить бдительность Трампа, Рекс снова, даже не выпрямившись, кидается вперед. Но маячник начеку, хотя по-прежнему не пускает в ход своего ножа. Он лишь повторяет свой маневр. С той разницей, что на сей раз делает шаг влево.

И снова Рекс поднимается, отплевывая набившийся в рот песок, а Трамп не препятствует ему в этом. На его месте Рекс наверняка, не мешкая и секунды, повалился бы на своего недруга, чтобы всадить ему нож в спину.

Вскочив на ноги, Рекс вновь атакует Трампа. Теперь он не налетает опрометчиво, а наступает, размахивая перед собой ножом в вытянутой руке. Но маячник внимательно следит за движениями Рекса и всякий раз уклоняется от острого лезвия.

Наконец, воспользовавшись тем, что Рекс размахнулся в пылу сражения слишком сильно и его рука оказалась за плечом, Трамп подскакивает к нему почти вплотную и колет ножом в бедро. Взвыв от боли и злобы, Вилли начинает еще яростнее размахивать ножом. Но толку от этого мало, а сил уходит много. И Рекс начинает понимать это. Теперь он замирает на месте с вытянутым перед собой ножом в ожидании, когда его противник сам пойдет вперед.

И противник идет вперед. Подскочив, Трамп делает замах ногой, намереваясь выбить из руки Рекса нож. Вилли, чтобы избежать удара, поднимает руку вверх, чем немедленно пользуется маячник: продолжая движение вперед, он валится всем телом на противника и одновременно всаживает нож под левые ребра Рекса. Но и сам получает смертельную рану: теряя равновесие, Рекс взмахивает руками, и его нож, вопреки всякой логике, вонзается по самую рукоять Трампу в бок…

Знай, Эдвин, я – твой отец…

– Не надо никакого врача… Я не дождусь врача. Жить мне осталось самую малость. Я это чувствую… И в дом меня не надо нести, я не хочу в дом – там душно и темно… Вот здесь, в тени, и положите меня, – с трудом, сквозь стиснутые от боли зубы произносит смотритель маяка. Из-под его задравшейся кверху рубахи выглядывает широкая окровавленная повязка из старой простыни – ее только что с помощью Эдвина наложила Мона.

Маячник полулежит в тени маяка, прислонившись спиной к его стене. Перед ним на корточках сидит Мона. Эдвин поддерживает его за плечи. Поль тем временем приносит большую охапку водорослей, которую не успел сжечь Рекс, и расстилает ее рядом с раненым. Затем выносит из домика старое байковое одеяло и покрывает им водоросли. После этого все трое поднимают смотрителя и бережно укладывают на эту неприхотливую постель.

– Вот и отлично… Так мне будет хорошо. Не знаю, как и благодарить вас, – устало усмехается смотритель. – А теперь садитесь поближе и внимательно слушайте. Мне многое надо вам рассказать…

Хотя Френк Трамп обращается ко всем троим, но смотрит только на Эдвина. Смотрит пристально и жадно, словно хочет его образ унести с собой в могилу. Эдвин, Мона и Поль усаживаются на сухой траве вокруг раненого, и тот, собравшись с силами и мыслями, начинает:

– Для начала у меня к вам просьба: не оставьте маяк без огня. Ночами тут часто ходят корабли, и, если не загорится маяк, сами знаете, что может статься. Инструкция по обслуживанию маяка – наверху. Вы видели ее. Керосин – внизу в канистрах. Ничего сложного – ребенок может управиться… И сегодня же сообщите в Управление навигационной службы, чтобы прислали нового смотрителя… В тумбочке спрятана небольшая рация. Подключите ее к аккумулятору и можете передавать. Рация настроена на волну управления…

Говорить маячнику трудно. Он делает частые паузы, как будто забыл некоторые слова и теперь мучительно их вспоминает. Отдохнув и поудобнее вытянувшись, он продолжает:

– Теперь о главном. Клад вы искали напрасно. Я давно нашел его. Однажды, после сильной бури, я увидел на берегу несколько выброшенных волной золотых монет и сразу догадался, что где-то неподалеку от берега находится подводный клад. Так оно и было – через неделю я отыскал его. А затем чуть ли не полгода таскал клад понемногу из воды и прятал в другом месте.

Шагах в десяти к востоку от домика у самого берега лежит круглый валун. Внизу напротив него есть небольшая пещера. Вход в нее виден только в отлив. Да и то едва-едва. В этой пещере на выступе вы увидите бочку и несколько канистр. В них находится золото и серебро. Я закончил переносить его только месяц тому назад. Пока думал, что с ним делать, тут и вы объявились… Теперь оно ваше. Да, да, ваше. Но все сразу не забирайте, чтобы не влипнуть еще в какую-нибудь неприятную историю… Сейчас возьмите ровно столько, сколько вам необходимо на первый раз. Остальное заберете потом. Здесь золото спрятано надежнее, чем в швейцарском банке…

– Но почему вы все это отдаете нам? – не может удержаться, чтобы не спросить, Мона.

– Действительно, почему? – вторит ей Эдвин.

– Не торопитесь, сейчас все узнаете, – переведя дыхание, говорит смотритель и, неопределенно поведя рукой, продолжает: – Прежде я должен рассказать кое-что о себе. Только вот… не знаю, с чего начать…

– Начните сначала, – советует Поль.

– Ты прав, – соглашается маячник. – Конечно, надо начать сначала. Так вот… Двадцать три года тому назад я, тогда еще двадцатидвухлетний паренек, женился на чудесной девушке Анне. Было это в Морионе. Через год у нас родился мальчик, которого мы назвали Эдвином, – заметив, как напрягся Эдвин, маячник легонько пожимает его руку. – Это не совпадение… Знай, Эдвин, я – твой отец. Ты ведь слышал уже, что меня зовут Френк Трамп. Я не оговорился, а вы не ослышались. Все верно, здесь нет обмана. Да и зачем мне вас обманывать. Ты, Эдвин, конечно, удивился, когда я вынудил тебя спустить шорты. Наверняка подумал: рехнулся мужик! Но я не рехнулся. Я всего лишь хотел увидеть родинку на твоем бедре. Я хотел удостовериться, что не ошибся, что ты мой сын. Я ведь приметил тебя еще тогда… когда ты был здесь с ныряльщиками. Очень уж ты похож на свою маму… И только теперь окончательно убедился, что вижу своего сына…

Волнение мешает маячнику спокойно говорить, и он, устало прикрыв глаза, затихает. Эдвин, весь напрягшись, нервно покусывает губы. Чувствуется, что его душевное смятение достигло предела. Мона пытается успокоить его продолжительным ласковым взглядом. Овладев собой и собрав остатки скудных сил, старший Трамп возобновляет свой рассказ:

– Дальше было так… В те времена в Морионе дела с работой обстояли неважно, и через год после твоего рождения я уехал на заработки в Донго. Там начиналось большое строительство. Поначалу все шло хорошо. Я неплохо зарабатывал и регулярно отсылал деньги домой. Но вскоре по своему мальчишескому недомыслию попал в плохую компанию. Точнее, в шайку проходимцев, главарем которой был отец этого самого Вилли Рекса, Говард Рекс – человек, у которого за душой не было ничего святого. Вилли тоже был лишен каких бы то ни было человеческих качеств, но он – всего лишь бледная тень отца. Я и оглянуться не успел, как стараниями Говарда Рекса и его сынка Вилли настолько был втянут и впутан в их грязные дела, что выкарабкаться оттуда уже не было никакой возможности. Рексы Рексами, но всему виной, конечно, была моя глупость, доверчивость и слабоволие, которые они умело использовали. Я бросил работу и перестал отсылать домой деньги. Теперь я всецело зависел от Рексов…

Со стороны пролива Гутан доносится протяжный сиплый пароходный гудок. Смотритель маяка, приподняв слегка голову, говорит, обращаясь скорее сам к себе:

– «Мальорка» идет в Морион. Я их по голосам давно всех знаю, – и тут же спохватывается: – Так о чем это я? Ага… А потом получилась такая вот история. Это убожество Вилли Рекс в пьяной драке пырнул ножом сына какой-то важной шишки. Рана оказалась смертельной. Вилли запахла если не петля, то большой срок. И что, вы думаете, они сделали? Они напоили меня до беспамятства, надели на меня окровавленные брюки и рубаху Вилли, сунули мне в карман его нож и вызвали полицию… Свидетельские показания против меня на суде давали оба Рекса, хозяин бара, где это случилось, и некоторые участники шайки Говарда Рекса. Так я вместо Вилли угодил на десять лет на каторгу…

С семьей я давно не поддерживал никаких связей, а как попал на каторгу, и вовсе стало не до родных. Нет, о семье я никогда не переставал вспоминать и думать, но мне было стыдно напоминать о себе. И, даже выйдя на волю, вернуться домой после стольких лет отлучки я не мог. Как бы я смог смотреть в глаза Анны или сына, которых я так по-свински оставил одних на произвол судьбы? Тем более что у меня не было никакого оправдания… Во всем был виноват я один. А потому решил, что будет лучше навсегда исчезнуть с их глаз и даже памяти…

С каждой минутой Трампу-старшему труднее говорить. Паузы между словами становятся все длиннее, а голос – все более тихим и хриплым. Снизу доносятся шум прибоя и ритмичные всплески набегающих на берег волн. Над головами беспрерывно на что-то жалуются постоянно голодные чайки, у которых всегда одна забота: где и как раздобыть пищу. Поскрипывает оставленное открытым наверху в маяке окно.

– И все же однажды, лет десять тому назад, я приезжал в Морион. Посмотрел издали на наш дом, увидел Анну. Но подойти и заговорить так и не посмел. Тогда же, чисто случайно, получил место маячника на Чаросе и очень этому обрадовался – жить среди людей мне было невмоготу. Маяк стал для меня спасением…

Да! Четвертую часть золота отдайте Анне. Пусть хоть на старости поживет по-людски. Остальное разделите между собой. И вот что, Эдвин. Непременно попроси от моего имени у мамы прощения. Скажи, что виноват я перед нею, но, если может, пусть простит меня и не поминает лихом. Обязательно попроси. Слышишь?

Разволновавшийся маячник успокаивается только после того, как Эдвин, положив свою руку на руку отца, говорит:

– Обещаю! Передам все слово в слово.

– Вот и хорошо… Значит, можно прощаться. Я уже чувствую… свой конец, – шепчет смотритель. Едва заметно улыбаясь, он слабеющей рукой касается Поля, Моны, Эдвина.

– Отец! – проникновенно произносит Эдвин. – Как тебя благодарить за все, что ты сделал для нас?

– Не надо благодарить. Это я должен благодарить тебя… За слово «отец». Для меня оно дороже золота. Спасибо, сынок! Наклонись ко мне…

Эдвин наклоняется к отцу, и тот прижимает щеку сына к своим губам.

– Прощай! – из последних сил шепотом выговаривает маячник. – Жаль, что мы так мало общались с тобой…

– Прощай, отец! – едва сдерживая слезы, дрожащим голосом отвечает Эдвин. Шмыгает носом Поль. Отвернувшись, вытирает глаза Мона.

– Заройте меня в маслиновой роще… Рядом с могилой моего предшественника… Вы увидите ее там… – помолчав, Френк Трамп едва слышно выдыхает: – Какой сегодня чудесный день…

Неожиданно лицо умирающего напрягается, будто ему вспомнилось вдруг что-то еще очень важное и невысказанное, по телу волной пробегает крупная дрожь, и он, тяжело всхлипнув, широко открывает устремленные вверх помутневшие глаза. Там, в бездонной синеве необъятного неба, распластав свои широкие крылья, плавно парит вольная морская птица альбатрос…

А все-таки чудесная штука эта жизнь!

Шлюпка, приблизившись к причалу, разворачивается и после нескольких гребков веслами осторожно упирается кормой в автомобильную шину. Эдвин, Мона и Поль бросают в шлюпку свои рюкзаки и сумки, после чего и сами перебираются в нее. Управляет шлюпкой совсем юный, разбитного вида матросик. На его курносом лице снисходительное выражение превосходства.

– Как капитан? Жив-здоров? – интересуется Эдвин.

– А что с ним может статься? – пожимает плечами матросик и, вспомнив где-то слышанную фразу, прибавляет: – Над такими людьми, как наш капитан, время невластно.

«Удача» с обезветренными парусами мерно покачивается на зыби в полуторакабельтове от берега. На ее борт кладоискатели поднимаются по веревочному шторм-трапу. У борта их встречает сам шкипер Джино Росси в своей неизменной белой капитанке и черной футболке, с потухшей трубкой во рту.

– А-а, туристы-авантюристы! А я-то думаю, кто это машет так отчаянно. Добро пожаловать на борт старушки «Удачи»! – выкрикивает шкипер своим резким скрипучим голосом. – Да вы, я погляжу, загорели не хуже негров. Чувствуется, отдохнули что надо.

Сказав все необходимые для таких случаев слова, шкипер широким жестом приглашает гостей на судно:

– Располагайтесь, где видите. Вся палуба в вашем распоряжении.

– Спасибо, капитан! – отвечает за всех Эдвин и, улыбнувшись, прибавляет: – У вас широкая натура.

– Широкая душа, – поправляет Эдвина Джино Росси. Выждав, когда никого из матросов поблизости не остается, спрашивает, кивнув в сторону острова: – Ну, как? Улов есть?

– Кое-что есть, – отвечает Эдвин. – Не так, чтобы уж очень, но… На эту тему было бы удобнее поговорить в каюте. Вы меня приглашаете?

– Какие могут быть вопросы? – радушно разводит руками шкипер. – Прошу!

– Вы пока выбирайте подходящее место и располагайтесь, а я на минуту отлучусь, – обращается Эдвин к Полю и Моне и спускается следом за хозяином на нижнюю палубу.

В каюте Росси Эдвин кладет на столик горсть золотых монет, которые он отсчитал для этого еще на острове.

– Это, капитан, обещанное вознаграждение. Здесь вам на новые паруса, на новую грот-мачту – старая, я вижу, скоро перегниет – и краску: пора уже придать «Удаче» более нарядный вид.

– Ну-у, спаси-ибо! – морщится в довольной улыбке шкипер. – Вот это обрадовал старика! Так вы действительно нашли что-то?

– Как видите.

– Молодцы, ребята! Я рад за вас. А что с вашими преследователями? Ну, этими… Рексом и его компанией? Где они? Когда вы смылись с «Удачи», они тут такой шухер подняли! Я уже думал, несдобровать нам…

– Они все погибли, – неохотно отвечает Эдвин.

– Как! Неужели вы их?.. – привстает со своего стула Росси.

– Ну, что вы! Куда нам с ними было тягаться… У них ведь пистолет даже был. Нет, эти типы сами друг дружку уничтожили. Не знаю, как это у них там вышло, но… А самого Рекса убил – кто бы вы думали? – смотритель маяка. Вот так! Но самое неожиданное во всей этой истории то, что этот смотритель маяка оказался моим отцом. Представляете! Кто бы мог подумать…

– Не может быть! – удивленно таращит глаза шкипер. – Вот так новость! Действительно, кто бы подумал. Как он там?

– Тоже погиб. От руки того же Рекса. Они друг друга…

– Надо же… – сочувственно вздыхает Джино Росси. Помолчав, говорит: – А ведь я его знал. И даже как-то гостил у него на маяке. Хороший был человек, справедливый. Вот только скрытный. И немногословный. Да-а, чего только в этой жизни не бывает…

– Синьор Росси, – говорит, вставая, Эдвин, – у меня к вам просьба. Нам не хотелось бы, чтобы еще кто-то кроме вас знал, чем мы занимались на Чаросе. Хорошо?

– И не будет знать! – прикладывает руку к сердцу шкипер. – Если старик Росси иногда много говорит, это вовсе не означает, что он может сболтнуть лишнее.

– Вот и хорошо.

Когда Эдвин поднимается наверх, шхуна уже на всех парусах резво несется курсом на Морион. За время разговора Эдвина со шкипером Поль и Мона успели расположиться у борта в тени латаного фока. Устроились на разостланных одеялах.

Передав в общих чертах свой разговор со шкипером, Эдвин устраивается рядышком. В налитом густой синевой небе висят местами круглые комья похожих на вату облаков. Сухой ветерок, нежно обдувающий лица, приносит с материка едва уловимые пряные запахи лавровых и апельсиновых рощ. Убаюкивает, создавая впечатление полета, легкая килевая качка. Ни к кому не обращаясь, Мона задумчиво говорит:

– Ну, вот мы и богаты… А что дальше?

– Как что? – приподнимает голову Эдвин. – Теперь мы можем осуществить свои мечты. Вот у тебя… какая заветная мечта?

– Стать врачом, разумеется, – говорит Мона. И уточняет: – Судовым врачом. Хочу плавать на большом корабле и лечить матросов. А если придется, то и пассажиров. А попутно смотреть на мир.

– Ну, и в чем дело? – пожимает плечами Эдвин. – Теперь перед тобой открыты двери всех учебных медицинских заведений мира. Учись, где заблагорассудится. Можешь даже поехать в Оксфорд или Москву. С такими деньгами ты будешь всюду желанным студентом.

– А я так и сделаю, – как о чем-то давно решенном говорит Мона. – Вот только Оксфорд и Москва мне не нужны – не хочу с вами надолго разлучаться. А потому я поступлю в наш, Морионский медицинский колледж, стану врачом-терапевтом. А еще… построю в Морионе домик, красивый и уютный, в который можно будет возвращаться после рейсов. И в таком месте, откуда будут видны весь порт и все корабли, которые заходят в порт.

– А может, мы вместе будем строить этот домик? – осторожно осведомляется Эдвин.

– Ну, конечно, вместе! – спешит исправить свою оплошность Мона. – Прости, Эд! Я просто забылась.

– То-то! – снисходительно усмехается Эдвин. – Вдвоем мы построим не просто красивый, а самый красивый в Морионе дом. На меньшее я не согласен. А ты, Поль, на что потратишь свои деньги?

– Я? – часто хлопает глазами мальчишка. – А сколько… вы мне дадите?

– Как это – сколько! Твоя четвертая часть. Ты же слышал, что сказал маяч… что сказал мой отец.

– Правда?! – по-мальчишески простодушно радуется Поль. – Вот здорово! Ну, раз так, то я сделаю вот что: окончу штурманскую школу, а потом куплю себе небольшое судно, возможно даже парусное, как, например, вот эта «Удача», и буду плавать по всему миру. Хочу увидеть все моря и страны. Попутно буду открывать новые земли, если такие остались, проводить научные исследования, заниматься подводной археологией и киносъемкой, писать статьи и книги. Словом, хочу стать вторым Жаком Ивом Кусто. Ну как?

– Мечта – что надо! Я даже начинаю уже завидовать тебе, – без тени иронии говорит Эдвин.

На палубе появляется Джино Росси. Подойдя, он говорит:

– Захотите кушать – скажите, у меня для вас кое-что найдется.

– Обязательно скажем, – отвечает Мона и, когда шкипер уходит, обращается к Эдвину: – Ну, а о своей мечте ты нам расскажешь?

– Моя мечта? – Эдвин на короткое время задумывается. – Представьте себе, я тоже мечтаю купить корабль. Но, побольше. И тоже парусный – барк или клипер. Парусник – это же здорово! – все больше воодушевляется Эдвин. – Только подумать: судно обходится без мазута, без керосина, без бензина. На нем нет вони, оно не загрязняет море. Не слышно грохота машин. Не пойму, почему теперь так мало используются парусные корабли. Единственный их недостаток – меньшая скорость и зависимость от ветра. Зато какая экономия на угле или горючем! А экология! Все это с лихвой покрывает убытки от задержек в рейсе… Свое судно я сделаю круизным. Буду возить по миру туристов. А попутно и грузы. Не хочу быть привязанным к каким-то одним портам… И врачом на свое судно я возьму тебя, Мона. Пойдешь?

– Ты еще спрашиваешь?

Эдвин с чувством пожимает руку Моны. Девушка в ответ одаривает его очаровательной улыбкой.

– Но только и мне, – продолжает Эдвин, – придется прежде окончить вместе с Полем штурманскую школу. Я хочу быть не просто владельцем корабля – я хочу быть его капитаном. Я хочу стоять на мостике в белом кителе и белой фуражке и отдавать в рупор команды. А пассажиры будут смотреть на меня и говорить: «Посмотрите на этого капитана, какой он спокойный и мужественный! Настоящий морской волк! С таким капитаном можно плыть куда угодно».

– А мне разрешишь хоть разок постоять на твоем мостике? Чтобы и на меня посмотрели пассажиры и сказали: «А это жена этого мужественного капитана. Не правда ли, замечательная пара!»

– Ради этого я готов не отпускать тебя с мостика с утра до вечера! – улыбается Эдвин. Подняв взор к небу, по которому медленно проплывают к северо-востоку невесомые пушистые облака, он прочувствованно говорит: – А все-таки чудесная штука эта жизнь!

– Особенно, когда есть деньги, – тихо, ни к кому не обращаясь, замечает Поль. – А как быть тем, у кого их нет?

– Поль, ты способен на что угодно навести тень, – журит брата Мона. Но, помолчав, прибавляет: – А вообще… ты навел меня на хорошую мысль: часть своих денег я передам в морионский дом престарелых.

– А я – в фонд безработных! – вторит Моне Эдвин. – На пособия по безработице.

– А я… А я… – не может определиться Поль. – А я в штурманскую школу часть своего золота отдам, для поддержки самых бедных курсантов. Вот так!

Рассказы

Шутка Сэмюэля Скунса

– Что-то очень уж кислый вид у нас сегодня, – открывая дверь вернувшемуся с работы мужу, замечает Джина Нортон. – Что на сей раз стряслось? Снова в какую-нибудь историю влип?

Флойд Нортон, невысокий, простоватого вида мужчина с доверчивым взглядом синих глаз на открытом, несколько сухощавом лице, переобуваясь в крохотной прихожей, неохотно отвечает:

– Я остался без места – чему тут радоваться? Хозяин посчитал, что с нашей работой может справиться и один электрик. Словом… я попал под сокращение штатов.

– Случай, конечно, не из приятных. Но всё же это лучше, чем попасть под машину, – пытается шутить Джина, намекая на недавний случай, когда на её мужа наехал грузовик. Подождав, когда Нортон войдёт в комнату, она приступает к более основательному разговору. – Но почему тебя? Ты старый работник. Ты никогда не отказывался поработать в неурочное время. Не то, что твой напарник. Так почему ты, а не этот… Фокс? Не верится мне, что Винтер вот так, ни с того ни с сего, взял и выставил тебя. Без твоего согласия…

– Джина, если бы ты видела этого Фокса, когда Винтер объявил на общем собрании, что среди прочего народа он намерен уволить и одного электрика… Я думал, он вот-вот разрыдается. Такую жалостливую рожу скорчил, что я сам чуть не пустил слезу. Целый спектакль там разыграл. Не мог я на это смотреть…

Джина лишь шумно вздыхает и печально качает головой:

– Всё ясно, дорогуша: ты пожалел Фокса и сам себя предложил в кандидаты на сокращение. Так ведь?

– А что я мог сделать? – разводит руками Нортон. – Смотреть, как он плачет?

– Поступок благородный, ничего не скажешь, – говорит Джина. – Жаль только, что ты не вспомнил, как живут эти Фоксы. А живут они намного лучше нас. И не тебе толковать, какой из Фокса работник. Сам не раз рассказывал… Словом, одурачил тебя этот Фокс. Ну да, бог с ним. Что случилось, того не воротишь. А работа… Была бы шея, хомут найдётся, – философски заключает Джина. – Иди мой руки, будем ужинать. Я приготовила чудные пирожки с ливером.

Спокойное отношение Джины Нортон к столь неприятному известию мужа объясняется просто: за двадцать лет совместной жизни она успела свыкнуться с самыми неожиданными поворотами в мужниной судьбе и давно уже воспринимает их как нечто неизбежное.

А всё потому, что Флойд Нортон – неудачник. Не просто неудачник, а хронический неудачник. Неудачи преследуют его едва ли не с пелёнок: ещё восьмимесячным ребёнком он вывалился с кроватки и сломал ножку. Лёгкое прихрамывание по сей день напоминает о том неприятном событии сорокалетней давности.

Чтобы перечислить все неудачи, приключившиеся с Флойдом в детстве и юности, пришлось бы исписать не один лист бумаги. Впрочем, и после того, как Нортон повзрослел, неудачи, мелкие и крупные, по-прежнему продолжали преследовать его едва ли не на каждом шагу. Казалось, над ним довлеет злой рок.

То ему всучат билеты вещевой лотереи, которые на поверку окажутся липовыми. То накануне Рождества, возвращаясь домой с подарком для жены, он ухитрится забыть этот подарок в трамвае. А то только что купленный и оставленный на минуту во дворе новенький мотоцикл раздавит машина. Или такой случай: удаляя Нортону аппендицит, рассеянный хирург забыл в его брюхе ножницы, и операцию спустя несколько дней пришлось повторить.

А однажды, поднакопив деньжат, наш герой решил завести собственное дело и приобрёл в другом конце города небольшую мастерскую по ремонту бытовой техники. И только по прошествии месяца понял, какую оплошность он совершил: почти рядом, через квартал, уже имелась подобная мастерская, но побольше, посовременнее, с целым штатом опытных специалистов. «Свинью» Нортону подложил бывший владелец, который, не выдержав конкуренции, решил избавиться от своей убыточной мастерской, но о причине продажи перед Нортоном не обмолвился и словом.

Ещё как-то Нортон отдал почти все свои сбережения под небольшие проценты приятелю, а тот возьми и угоди в автокатастрофу. Требовать же деньги у несчастной вдовы у Нортона, понятное дело, не хватило совести…

Сразу оговоримся, что злой рок, о котором упоминалось выше, здесь ни при чём. Постоянные неудачи Нортона объясняются его полнейшей непрактичностью, редкой честностью и детской доверчивостью.

Понятно, что человек с такими «пороками» не мог не стать мишенью для насмешек. Над Нортоном потешались все, кому было не лень. Хорошо хоть розыгрыши были преимущественно невинными. Хотя… случалось всякое.

Так, например, один «доброхот» подбил Нортона купить у него за приличную сумму щенка доберман-пинчера, с тем чтобы потом самому разводить и продавать этих породистых собак. Но не прошло и двух месяцев, как «доберман-пинчер» на глазах озадаченного Нортона стал превращаться в дворнягу сомнительного происхождения…

Но, как это ни покажется странным, Нортон не ожесточился, не стал брюзгой, не превратился в нытика и зануду. Выпадающие на его долю неудачи, равно как и розыгрыши, сносит покорно, будто иначе и быть не может. Разве что иной раз после какой-нибудь неприятности, вместо того чтобы возмущаться и сокрушаться, философски заметит: «Могло быть и хуже».

Под стать своему мужу, по мнению морионских кумушек, и жена Нортона Джина – спокойная хрупкая женщина с копной тёмно-рыжих волос на голове. Своим характером и поведением Джина никак не втискивается в общепринятые рамки: к неприятным историям, в которые то и дело попадает её Фло, она относится терпимо и даже снисходительно. Она никогда не «пилит», как это принято в «пристойных» морионских домах, своего мужа. Она ни разу не то что не отругала его, но даже не пожурила по-настоящему.

* * *

Время приближается к полудню, и на улицах Мориона бурлит повседневная жизнь: лихо проносятся, то и дело рявкая клаксонами, автомобили; торопятся, натыкаясь друг на друга, озабоченные и вечно куда-то спешащие пешеходы; у раскрытых дверей магазинов кричат, расхваливая товар, неутомимые зазывалы; им вторят зычные уличные торговцы, жалостливо завывают нищие, дребезжат и погромыхивают на стыках рельсов трамваи, надрываются тромбоны в транслируемом по радио джазовом фокстроте, длинными пулемётными очередями стучат отбойные молотки дорожных рабочих.

Но Флойда Нортона городская сутолока и шум занимают меньше всего. Его мысли направлены на другое: где найти работу? С работой в Морионе, как всегда, трудно. А жить без работы, тем более не имея сбережений, невозможно. И так уже Джина вынуждена на всём экономить.

Свернув на улицу Тополиную, в конце которой стоит его дом, Нортон ещё издали замечает у входа в бар с несколько неожиданным, если не сказать странным, названием «Некрополь» его хозяина Сэмюэля Скунса, который, похоже, кого-то поджидает. «Уж не меня ли? – думает Нортон. – Если меня, то с чего бы это?»

И действительно, едва Нортон приближается к Скунсу, как тот, сотворив на круглом мясистом лице радушную улыбку, восклицает:

– Нортон, дружище! Сколько лет! Почему проходишь мимо? Зашёл бы хоть разок.

– Спасибо, Сэм, за приглашение, – замедлив шаг, учтиво отвечает Нортон. – Но ты же знаешь: я не пью спиртного.

– Ну так кофе выпил бы, – не унимается Скунс. – На днях из Бразилии получил.

– А кофе я и дома выпью, – неохотно говорит Нортон, пытаясь обойти стоящего на его пути бармена. – И тоже свежий.

Но отвязаться от Скунса не так просто. Не замечая нежелания Нортона продолжать разговор, Скунс, расплывшись в заискивающей улыбке, цепко хватает его за рукав.

– Ну и фрукт же ты, Нортон! Даже цента никогда не дашь заработать. Ну, да бог с тобой… Не хочешь ты мне дать заработать, так я, так и быть, дам тебе кое-что. Может, вспомнишь когда-нибудь мою доброту, – лебезит Скунс. – Зайдём на минутку, есть дельце.

Немногословный Нортон, не пускаясь в обычные в таких случаях расспросы: «зачем? что надо?», молча заходит в бар – тесный и под стать своему названию мрачный зал с десятком отделанных под мрамор столиков. За ними, потягивая, кто пиво, кто вино, сидят человек восемь завсегдатаев. При появлении Нортона все они, разом стерев с лиц улыбки и не без труда напялив на них равнодушные маски, принимаются внимательно рассматривать свои стаканы и бокалы, лишь время от времени бросая на вошедшего любопытные взгляды исподлобья.

Шаркающий позади Нортона своими кривыми подагрическими ногами Скунс многозначительно подмигивает клиентам: рыбка, дескать, на крючке.

Здесь самое время сделать небольшое отступление и сказать несколько слов о Сэмюэле Скунсе. Если Нортона многие горожане знают как неисправимого неудачника, которому иной раз хочется посочувствовать, а то и помочь, то на Скунса все смотрят как на конченого глупца и скрягу, любая неприятность с которым только обрадовала бы их. Впрочем, сам Скунс совсем иного мнения о своей персоне. При каждом удобном и не совсем удобном случае он без малейшего стеснения расхваливает свой ум и сноровку. И, что ещё хуже, считает себя большим шутником и мастером розыгрышей. Правда, и тут мнение Скунса кардинально расходится с мнением на сей счёт большинства знающих его людей. Шутки бармена они находят плоскими, розыгрыши – глупыми, а их автора за глаза, а иногда и в открытую называют идиотом. Но это нисколько не сказывается на страсти Скунса к шуткам и розыгрышам. Скорее, наоборот, подстёгивает его к изобретению новых, более изощрённых, а следовательно, более дурацких.

Указав Нортону на свободный столик в углу, Скунс спешит к стойке и достает там из ящика стола большой серый конверт. Усевшись напротив Нортона так, чтобы все, кто находится в баре, могли видеть их обоих, Скунс с таинственным видом достаёт из конверта потёртую старинную карту, похожую на те, какими в былые времена пользовались моряки, и разворачивает её на столике.

– Что это? – интересуется для приличия Нортон.

– Карта, – шёпотом отвечает Скунс. – Пиратская карта острова Сан-Сальвадор, который находится в Багамском архипелаге. Этой карте не меньше трёхсот лет. Чисто случайно попала ко мне…

– Ну и что? – равнодушно спрашивает Нортон.

– Что, что! – передразнивает его Скунс и, сердито ткнув пальцем в северную оконечность острова, веско добавляет: – А то, мой милый, что вот здесь – видишь крестик? – на мысе Роки-Пойнт, зарыт пиратский клад. А вот тут, на обороте, указаны его координаты и разные там ориентиры, по которым можно отыскать этот клад. Даже вот… инструкция имеется. Усёк?

– Не совсем, – простодушно сознаётся Нортон. – Я-то тут при чём?

– Ну и недотёпа же ты, Нортон! Ты тут при том, что эту карту я хочу передать тебе. Понимаешь? Тебе!

– Зачем? – передёргивает плечами Нортон.

– Тьфу ты! – выходит из себя Скунс. – Неужели тебе никогда не хотелось разбогатеть?

– Почему… Хотелось… – не совсем уверенно отвечает Нортон.

– Ну вот… Вот тебе и карта в руки! Ты берёшь карту, едешь на Багамы, находишь клад – там миллиона на три золота – и становишься богачом. Или тебе не хочется быть богачом и я только зря время с тобой теряю?

– Почему… Я бы не против…

– Тогда говори: берёшь карту или нет? Если нет, я предложу её кому-нибудь другому.

Нортон в нерешительности скребёт затылок:

– Ты думаешь… этот клад и в самом деле можно найти?

– Тут и думать нечего! – не моргнув глазом, отвечает Скунс. – Я уверен в этом. Подумай сам: разве стал бы я предлагать тебе заведомо дохлое дело?

– Слушай, Сэм, – спохватывается Нортон, – а почему ты сам… не поедешь на эти… Багамы? Разве тебе не нужны три миллиона?

– Я? Да я хоть сегодня поехал бы! Только… ты же сам видишь: у меня бар. На кого я оставлю всё это? Жена постоянно болеет. От сына тоже проку мало – умом бог обидел, пока вернусь, от бара одно воспоминание может остаться. А ты, – Скунс по-приятельски хлопает Нортона по плечу, – человек теперь, как я слышал, свободный, на работу не ходишь…

– Хороша свобода… – хмыкает Нортон.

– Ну, вот что! – начинает терять терпение Скунс. – Ты тут пораскинь пока мозгами, а я тем временем обслужу клиентов. Думай!

– Ладно! Я берусь за это дело! – с неожиданной решимостью выпаливает Нортон. – Сколько ты хочешь за свою карту?

– За карту? Ах, да… За карту… – растерянно бормочет хозяин бара. Похоже, мысль о продаже карты ему и в голову не приходила. – Значит, так… За карту мне пришлось выложить… сто долларов! Верни мне эти деньги, и мы квиты.

– Согласен. Деньги небольшие. Только… сейчас у меня и таких нет. Сам понимаешь…

– Да чего уж там! – одаривая Нортона умильной улыбкой, лебезит Скунс. – К чему спешка! Мы же не первый год знакомы. И не в последний раз видимся, надеюсь. Разбогатеешь – вернёшь. О чём разговор!

– Идёт! – говорит Нортон, вставая и пряча карту в карман пиджака. – Деньги отдам, как только вернусь с этих… Багам.

Едва за Нортоном закрывается дверь, как бар взрывается дружным хохотом и насмешливыми возгласами.

– Ну, что я вам говорил? – торжествует Скунс. – Кто тут не верил, что я отправлю этого осла на Багамы искать пиратские сокровища? Да ещё с игрушечной детской картой, которую я когда-то купил сынишке за пятьдесят центов. А я ведь и карту продал ему за сто баксов! Больше того – он сам предложил мне за неё деньги! – корчится от смеха Скунс. – Уговор не забыли? То-то! А ну-ка, гоните сюда по десятке!

– Э-э, не-ет! – раскрывает свою лужёную глотку долговязый Стив Фобс. – Карту ты ему всучил! Это – факт! А вот поедет ли он искать твои сокровища, это надо ещё посмотреть. Так что с деньгами пока повременим.

– Чёрт с вами! – идёт на попятную Скунс. Похоже, удавшийся розыгрыш Нортона занимает его больше, чем какие-то восемьдесят долларов. – Но помните: как только этот олух царя небесного отправится на Багамы, деньги тут же на бочку! В другой раз, прежде чем заключать со мной пари, хорошенько подумаете: а стоит ли?

* * *

Первое время после отъезда Нортона на Багамы в баре «Некрополь», как, впрочем, и на всей улице Тополиной, только и разговора было, что о проделке Скунса и дремучей глупости Нортона. Если это правда, что тот, кого вспоминают, должен непременно икнуть, то первый месяц Нортон только то и делал, что икал. С утра до вечера. По вечерам – беспрерывно.

Больше всех потешался, разумеется, Сэмюэль Скунс. Он чувствовал себя героем дня. Он был на верху блаженства. Он сиял от удовольствия. Каждому новому посетителю бара Сэм по нескольку раз рассказывал, захлёбываясь от восторга, какую проделку он учудил с Нортоном. Рассказывал со всеми подробностями, смакуя каждое слово и всякий раз прибавляя к своему рассказу какую-нибудь новую пикантную деталь.

О Нортоне благодаря стараниям Скунса пронюхали падкие на сенсации газетные репортёры, и молва о нём разнеслась по всему городу. К счастью для Нортона, он был далеко от Мориона, и град насмешек и издевательств пришлось принять на себя Джине. Всякий раз, когда она проходила мимо «Некрополя», кто-нибудь из штатных посетителей бара, а чаще всего сам Скунс считали своим святым долгом расспросить её с преувеличенным интересом, не привёз ли ещё муж пиратское золото. Ей вслед улюлюкали уличные мальчишки, а дворовые кумушки при её появлении выразительно крутили пальцем у виска.

Хорошо, что когда-нибудь всему бывает конец. Пришёл конец и пересудам о Нортоне. Появились новые темы для сплетен, и мало-помалу о незадачливом кладоискателе стали забывать. Оставили в покое и его жену.

* * *

Прошло три месяца.

Знойный сентябрьский вечер. На Морион густым синим пологом опускаются сумерки. Над заливом большой серебряной тарелкой неподвижно висит луна. С материка, со стороны раскалившейся за день пустыни Хука-Бока, задувает горячий бриз, и город напоминает разогретую духовку. Посетители «Некрополя», разгорячённые жарой и выпитым вином, сидят за вынесенными на тротуар столиками и азартно обсуждают перипетии матча сборных футбольных команд Аргентины и Бразилии. Сэмюэль Скунс стоит, прислонившись к косяку, в распахнутых настежь дверях бара и, как это он обычно делает в конце каждого дня, прикидывает в уме, какой будет дневная выручка. Судя по довольному выражению красного, как большой круглый помидор, лица бармена, дела его идут неплохо.

Неожиданно у бровки тротуара, почти рядом со столиками, зашуршав шинами, плавно останавливается роскошный белый «кадиллак». Все будто по команде умолкают и, раскрыв рты, впериваются удивлёнными взглядами в подъехавшую машину. Больше других удивлён враз забывший о своей бухгалтерии Скунс: на его памяти перед «Некрополем» такая машина останавливается впервые.

Из «кадиллака» неторопливо выбирается невысокий респектабельного вида мужчина лет сорока в новом с иголочки ослепительно-белом костюме, белизну которого подчёркивает виднеющаяся под ним чёрная рубашка, и такой же белой широкополой шляпе. Поприветствовав всех лёгким кивком головы, он направляется, слегка прихрамывая, к хозяину бара, застывшему с отвисшей от изумления, похожей на жирную сосиску губой.

– Привет, Сэм! Это я – Флойд Нортон! – медленно, с расстановкой произносит человек в белом. – Думаю, ты не забыл меня? Я принёс долг. За карту. Вот… как и договаривались, твои сто долларов.

Тараща на господина в белом круглые судачьи глаза, Скунс и дальше продолжает неподвижно стоять с раскрытым ртом. Такое впечатление, что он никак не может сообразить, что происходит. И только при виде стодолларовой бумажки, появившейся в руке Нортона, Скунс, похоже, начинает осознавать настоящий смысл происходящего.

– Нортон… так это всё-таки ты? Неужели ты… действительно… нашёл? – с трудом выдавливает из себя бармен.

– Как видишь, Сэм! – простодушно и в то же время со значением усмехается Нортон. – Правда, золота там оказалось несколько меньше, чем ты говорил, – не на три миллиона, а всего лишь на два с половиной. Но всё равно, Сэм, я благодарен тебе. Хоть раз в жизни ты совершил стоящий поступок. Спасибо, Сэм! Хотя… если по правде… я до сих пор не возьму в толк, почему ты сам, имея на руках такую карту, не отправился на поиски этого клада?

Лицо Скунса из пунцово-красного становится лилово-серым, гримаса злобы делает его похожим на бульдожье, а из судорожно задёргавшегося рта вырывается хриплый лай:

– Будь ты проклят, Нортон! Лучше бы ты… ты… сдох в утробе своей матери!

Оттолкнув Нортона в сторону, Скунс хватает первый попавшийся под руку свободный стул и со всего маху грохает им по витрине своего бара. Звон битого стекла только подстёгивает его. Подняв над головой стул, он с исступлённым воплем бросается к машине Нортона. Но тут на его плечах повисают несколько опомнившихся посетителей бара. Они с трудом вырывают у него стул, затем пытаются связать ему руки. Но бармен кусает одного за ухо, другого – за руку и вырывается от своих опешивших на мгновение усмирителей. Обхватив голову руками, ошалевший Сэмюэль Скунс пускается с неожиданной для его возраста и больных ног прытью в сторону порта, дико воя на одной длинной коровьей ноте:

– У-у-у-у-у…

* * *

Больше Скунса в Морионе никто не видел – ни жена, ни родственники, ни знакомые. Многодневные поиски полиции были тщетными. Все сошлись на том, что бедолага бросился с досады в море.

И только год спустя побывавший в далёком Зурбагане торговый агент морионской компании «Николиди и сыновья» Паоло Стампи рассказал, что видел там похожего на Сэмюэля Скунса тронувшегося умом старика – тощего, грязного, заросшего, оборванного. Он стоял с протянутой рукой у входа в таверну «Весёлая Бригантина» и как заведённый монотонным плаксивым голосом рассказывал бесконечную жалостливую историю о том, как он стал обладателем пиратского клада стоимостью в три миллиона долларов, а хитрые и жадные проходимцы вероломно завладели его золотом, и теперь он, фактически миллионер, вынужден просить подаяние.

Нищего никто не слушал, но милостыню ему изредка подавали.

Вот тебе и кино!

На звонок, продолжительный и требовательный, из приоткрывшейся двери выглядывает Микки Хаттон, мальчишка лет тринадцати, веснушчатое лицо которого с плутовато-наивными глазами и задорно вздёрнутым носом обрамляет пышная копна тёмно-медных волос.

– Вам кого? – интересуется мальчишка.

Перед дверью, шумно отдуваясь и вытирая большим клетчатым платком потную шею, стоит невысокий полный мужчина с круглыми рачьими глазами на круглом, как медаль, раскрасневшемся лице. На нём, несмотря на довольно жаркий день, застёгнутый на все пуговицы синий костюм, белая накрахмаленная рубашка, пёстрый, давно вышедший из моды галстук и белая шляпа.

– Из взрослых есть кто-нибудь дома? – вместо ответа спрашивает скрипучим голосом мужчина.

– Если вы спрашиваете о маме, то она будет после восьмого часа, – с подчёркнутым достоинством отвечает Микки Хаттон, давая этим понять незнакомцу, что его вопрос о взрослых не совсем уместен.

– Вот незадача! – удручённо дёргает головой мужчина, словно намереваясь боднуть с досады дверь. – Вообще-то я тоже должен был прийти после восьмого часа, да вот… был тут неподалёку по делам и дай, думаю, зайду раньше. А вдруг она дома… Ну что ж, жаль… Придётся погулять где-нибудь полчасика.

– Я так понимаю, что вы пришли свататься к маме, – говорит Микки, оценивающе осматривая гостя. Судя по промелькнувшей на его лице едва заметной пренебрежительной ухмылке, оценка явно не в пользу жениха.

– Ты догадливый мальчик. Я действительно пришёл свататься к твоей маме. Меня зовут Эжен Буффон.

– В таком случае заходите, – без особого радушия говорит мальчишка и снимает с двери цепочку. – Мама предупредила меня о вашем визите. И даже сказала, чтобы я был с вами учтивым.

– Значит, твоя мама – умная женщина. Понимает, что только серьёзное воспитание делает из ребёнка настоящего, серьёзного человека. Недаром я сватаюсь к ней, – глубокомысленно, с расстановкой провозглашает Эжен Буффон.

Если бы не обещание быть с месье Буффоном сдержанным и вежливым, которое пришлось дать маме, Микки ни за что не пустил бы этого, во всех отношениях неприятного ему человека в дом. Скорее, наоборот, прогнал бы его.

Причин для этого у мальчика больше чем достаточно. Во-первых, он представить себе не может рядом с его молодой, такой милой, всегда оживлённой мамой этого старомодного и заносчивого сухаря. А тем более – в роли её мужа, а его, Микки, отца. Во-вторых, из случайно подслушанного разговора мамы с её братом Фрэдом Микки узнал, что и мама не в восторге от предстоящего брака. И только обстоятельства вынуждают её связать свою судьбу с этим прижимистым и богатым фабрикантом, у которого год тому назад умерла жена.

А обстоятельства эти таковы. Два года тому назад отец Микки Джонатан Хаттон, известный кинодокументалист-подводник, взял у этого Буффона, который, кстати будет сказать, приходился ему каким-то дальним родственником, взаймы для съёмок нового фильма о жизни осьминогов приличную сумму денег. Во время съёмок отец погиб – на него напала акула, – и долг, естественно, перешёл к маме Микки Френи Хаттон, лаборанту научно-документальной киностудии с более чем скромным заработком. За два года долг вырос почти вдвое, и вернуть его не было никакой возможности. Вот тут-то и «смилостивился» над несчастной вдовой «сердобольный» родственничек, поставив условие: или он возвращает долг через суд, а это означает арест и продажу дома, или Френи выходит за него замуж, и тогда дом остается за Хаттонами. Маме Микки ничего не оставалось, как согласиться на условия Буффона.

Микки попытался было отговорить маму от этой позорной сделки, но та в ответ только расплакалась. После этого мальчик не раз видел себя то отважным и благородным рыцарем, то бесшабашным и жестоким пиратом, наподобие его далёкого предка Фрэда Гальтона, освобождающим в смертельной схватке маму, пленённую старым и коварным женихом. Но ещё чаще он терзался своим бессилием, невозможностью что-либо изменить. И тогда свет становился ему немил.

И вот сегодня этот человек пожаловал к ним в гости, а он, Микки, ничего с этим не может поделать. Больше того – он вынужден впустить его в дом. И, что хуже всего, быть с ним учтивым.

Микки проводит Буффона в гостиную, усаживает его в большое мягкое кресло, кладёт перед ним на журнальный столик ворох старых журналов и, решив, что этого для проявления гостеприимства и учтивости вполне достаточно, сам, усевшись с ногами на диване, углубляется в чтение очередного романа Александра Дюма. На сей раз это «Капитан Поль».

Спустя минут пять в прихожей дребезжит звонок телефона. Микки, как мальчик воспитанный, извиняется перед гостем и выходит, плотно прикрыв за собой дверь. Тотчас из прихожей слышится его оживлённый, но настолько тихий голос, что месье Буффон не может толком расслышать ни одного слова. Впрочем, он особо и не прислушивается. Мальчишечьи разговоры его меньше всего интересуют. Хотя одну фразу его слух всё же улавливает. И даже очень отчётливо. Произносит её Микки в самом конце разговора громко и требовательно: «Так смотри же – чтобы всё было, как договорились!»

Мальчик возвращается в гостиную заметно повеселевшим и оживлённым. Но Эжен Буффон, погружённый в чтение статьи об изобличении шайки финансовых махинаторов, даже не поднимает головы, а потому ничего этого не замечает. Не видит он и того, как Микки, вернувшись в гостиную, едва заметным движением руки касается нижнего угла рамы висящей подле двери картины. Картина сдвигается с места, открыв по углам на стене треугольнички невылинялых розовых обоев с красными цветочками.

Картина покрыта паутиной тоненьких трещин, что свидетельствует о её солидном возрасте. На ней изображён свирепого вида моряк лет сорока в зелёном камзоле и чёрной треуголке, с перевязанным чёрным платком глазом и оголённой саблей в руке. Это и есть тот самый предок Микки, пират Фрэд Гальтон, в роли которого не раз видел себя мальчишка, воображая, как он разделывается с ненавистным месье Буффоном.

Микки усаживается на прежнее место, тянет руку за своей книгой, и тут его взгляд чисто случайно падает на перекосившуюся картину.

– Ну, вот! Только этого не хватало нам сегодня! – удручённо бормочет мальчишка. Бормочет не так чтобы тихо, но и не громко, а ровно так, чтобы его мог услышать гость.

– Что случилось? О чём ты? – поднимает голову от журнала Буффон. Похоже, ему уже надоело столь продолжительное молчание, и он готов снизойти до разговора даже с этим мальчишкой.

– А-а… – досадливо кривится явно чем-то расстроенный Микки. Но гость оказывается настойчивым.

– И всё-таки! Что случилось? Мы ведь с тобой без пяти минут отец и сын, и я надеюсь, что ты всегда будешь вразумительно отвечать на мои вопросы.

О предстоящем родстве сказано таким тоном, как о чём-то давно решённом и не подлежащем малейшему сомнению.

«Ишь, отец сыскался! Не торопись, “папочка”: чтобы посадить щегла в клетку, надо его ещё поймать, этого щегла», – мысленно отвечает Микки. Вслух же сбивчиво бормочет:

– Да вот… портрет… понимаете ли… Словом, перекосился… Сам по себе.

– Как это… «сам по себе»? – удивлённо таращит глаза Буффон.

– Откуда я знаю?.. – передёргивает плечами мальчишка и, придав голосу оттенок загадочности, добавляет: – С этой картиной такое случается. Редко, но случается.

– Ты можешь объяснить толком, как это картина сама по себе двигается? – начинает терять терпение гость – Никто её не трогал, а она возьми и сдвинься с места. Так, что ли?

– Да. Именно это я и хотел сказать, – не моргнув глазом, отвечает Микки и встаёт, чтобы поправить картину.

– Ну, брат, и горазд же ты… на выдумки, – качает головой Буффон и одаривает мальчишку такой ядовито-ироничной усмешкой, после которой крутить пальцем у виска уже необязательно.

– И ничего я не выдумываю! – обиженно гундосит Микки и, набравшись духу, выпаливает: – Говорю же вам: картина всегда в этот день и в это время сама сдвигается с места! Если хотите знать, то это – предупреждение. Вот!

– Предупреждение? Какое ещё предупреждение? Чепуха какая-то! – фыркает по-лошадиному Буффон. – Кстати, а кто это намалёван на портрете? Больно уж рожа… того… не совсем…

– На портрете? – переспрашивает мальчишка и, оглянувшись, словно опасаясь, как бы кто не подслушал, переходит на доверительный шёпот: – На портрете мой предок по маминой линии, знаменитый пиратский предводитель Фрэд Гальтон по прозвищу Бешеный, гроза Потосского моря. Редкой отваги и жестокости был человек. Погиб в тысяча семьсот пятом году. Свалился во время абордажного боя за борт и утонул.

– Допустим. А при чём тут… перекашивание картины? И какое-то предупреждение?

– А при том, что если портрет начинает двигаться, это означает, что Фрэд Гальтон поднимается со дна моря и направляется сюда, в свой дом. Ведь это его дом. Он построил его двести семьдесят лет тому назад для своей семьи. К маме дом перешёл по наследству. И является наш предок сюда ежегодно в день своей гибели, ровно в восемь часов вечера. Когда был жив отец, он не раз пытался продать из-за этого дом. Но мама ни в какую. И слушать не хотела. Боялась мести нашего предка: этот Фрэд Гальтон на всё способен.

– Ну, и здоров же ты, брат, вра… фантазировать, – ехидно хмыкнув, качает головой Буффон. – Тебе стоило бы подумать о писательской карьере.

– Не верите – не надо! – обиженно бубнит Микки. – Побудете до восьмого часа – сами всё увидите.

Гость снисходительно улыбается, но на висящие подле портрета большие электронные часы в виде маяка всё же смотрит. Стрелки часов показывают 19.45.

– И что же он делает здесь, в своём доме, этот утопленник? Он хоть говорит что-нибудь? Или молчит, набравши в рот солёной морской воды? – самодовольно улыбается Буффон своей удачной, как ему кажется, шутке.

– О-о! Ещё как говорит! – оживляется Микки. – Как рявкнет с порога: «Подайте мне горячего грога! Я совсем окоченел в этой чёртовой пучине!» – хоть из дому беги. Буйный тип, скажу я вам, – в голосе мальчишки появляются доверительные нотки. – Никакого сладу с ним нет. Чуть что не так – сразу за свою саблю хватается. Точь-в-точь, как Билли Бонс. Ну тот… что в «Острове сокровищ». Хорошо хоть не сидит долго. Выпьет свой грог, обсушится у камина, поорёт моряцкие песни и за полчаса до полуночи уходит назад в свою пучину.

Деликатно улыбаясь, гость выслушивает начинающийся уже нравиться ему рассказ будущего пасынка, и, чтобы продолжить разговор, а заодно поставить выдумщика в тупик, он как бы невзначай спрашивает:

– А почему об этом ни разу не писали газеты? Ведь этих писак хлебом не корми, а дай им сенсацию. А соседи? Неужели до сих пор никто ничего не видел? Странно…

– Нам только этого не хватало! – хмыкает Микки. – Скажете такое! Мы эти пиратские набеги, как можем, от всех скрываем. Никого в такие дни не приглашаем к себе. Сегодня впервые забыли об этом. Ума не приложу, как такое могло случиться… Наверное, мама переволновалась из-за этого… вашего визита. Она такая возбуждённая была, когда рассказывала мне о вас! Да! – взглянув на часы, спохватывается Микки. – Этот Фрэд Гальтон ужасно сердится, если не подать ему вовремя грог. Пойду-ка я на кухню, попробую что-нибудь сделать. А вы пока посидите тут один. Я быстро. Придётся также открыть двери. Он не любит, когда перед ним закрыты двери. Несносный субъект: это ему не так, то ему не этак…

Микки открывает настежь двери в прихожую и на улицу и спешит на кухню.

Странно, но, оставшись один, Эжен Буффон начинает чувствовать себя не совсем уютно. Умом он понимает, что всё это детские выдумки и фантазии, результат чтения разных там дурацких книжек и просмотра не менее дурацких американских «ужастиков» об оживающих мертвецах и скелетах, что все эти привидения – сплошной вздор, досужие побасенки писак с нездоровой психикой, которые забивают головы таких вот несмышлёных мальчишек всякой чепухой. И тем не менее непонятная тревога закрадывается в его сознание, и ему становится не по себе. Буффон передвигает свое кресло с таким расчётом, чтобы можно было видеть через открытую дверь ведущую к дому посыпанную морским песком дорожку, по сторонам которой живой изгородью растёт жасмин. Он пододвигает к себе столик, но журналы больше его не интересуют. Он по-прежнему их листает, пытается даже читать, но делает это машинально, не вникая в суть написанного. А вскоре и вовсе оставляет журналы в покое. Всё его внимание сосредоточивается на открытой двери и на медленно, но неумолимо тикающих часах.

Вот их большая стрелка, дрогнув, останавливается на отметке «12». Вот она, продолжая вздрагивать, медленно ползёт дальше. Проходит томительная минута, за ней – другая. У Буффона будто гора с плеч. «Старый болван!» – мысленно ругает себя фабрикант и вздыхает с облегчением. Он хочет уже позвать будущего пасынка, чтобы сказать ему, что из него действительно может получиться неплохой писатель-фантаст, как вдруг краем ока замечает в дальнем конце дорожки какое-то движение. Буффон напрягает зрение, всматривается и… вздрагивает: по дорожке в опускающихся на землю сумерках к дому приближается необычно, если не сказать странно, одетый человек. Да ещё с оголённой саблей в руках. Он что-то сердито бормочет под нос и то и дело резко взмахивает этой саблей перед собой. После каждого взмаха на дорожку падают ветки и листья жасмина.

У Буффона судорожно дёргается сердце. Привстав и напрягшись, он до боли в суставах сжимает подлокотники кресла.

Тем временем человек с саблей приближается к дому. Вот он входит в прихожую. Вот, прогромыхав по ней тяжелыми сапогами, останавливается в двери гостиной. Широко расставив ноги, держа в одной руке короткую абордажную саблю, а другой упёршись в бок, он медленно обводит гостиную мрачным, исподлобья взглядом своего единственного глаза. Второй глаз закрыт чёрной повязкой.

Это плотно сбитый мужчина лет тридцати пяти, выше среднего роста, с посиневшим от холода лицом. Одет он в зелёный суконный камзол с медными зеленоватыми от старости пуговицами и красные панталоны. На его ногах высокие, расширенные кверху рыжие сапоги. Голову покрывает надвинутая на лоб серая треуголка. За широким кожаным поясом торчит тяжёлый старинный пистолет.

Буффон переводит взгляд на висящий рядом с дверью портрет, и ему ещё больше становится не по себе: в дверном проёме он видит двойника портрета. Можно подумать, что явился натурщик, позировавший художнику двести семьдесят лет тому назад.

И уж окончательно добивает Буффона то обстоятельство, что на улице за весь день не упало и капли дождя, а одежда на этом странном субъекте вся мокрая и грязная, будто его только что вытащили из лужи.

Буффон затравленно осматривается. Отступать некуда. Разве что бежать через окно. Но окно закрыто…

– Подайте мне горячего грога! – выкрикивает неожиданно пришелец с того света громовым голосом, от которого тонко звенят хрустальные подвески старинной люстры. – Я совсем окоченел в этой чёртовой пучине! – заметив дрожащего от страха Буффона, утопленник останавливает на нём свой тяжёлый, неподвижный взгляд единственного глаза, угрожающе поднимает саблю и орёт громче прежнего: – Ну ты, жратва акулья, долго я буду ждать свой грог?!

Буффон явственно ощущает, как у него на голове встают дыбом волосы, а сердце бешено колотится где-то уже в пятках и вот-вот готово выскочить наружу. Собрав остатки сил и решительности, он, как подброшенный пружиной, срывается с кресла, опрокидывает журнальный столик вместе со всеми журналами и с неожиданной для его лет прытью проскальзывает мимо пирата в прихожую. Там он едва не сбивает с ног Микки, который осторожно несёт перед собой большую глиняную кружку с дымящимся грогом. Выскочив из дома, Буффон что есть силы хлопает с перепугу дверью. Дверь закрывается с звуком разорвавшегося снаряда, и во всём доме дребезжат оконные стёкла.

Пират не спеша, покрякивая и отдуваясь, выпивает поданный ему напиток и только после этого, подмигнув мальчишке, с деланым равнодушием спрашивает, кивнув в сторону двери:

– Как я его?

Он явно ожидает похвалы.

– Во! Класс! – Микки поднимает кверху большой палец руки. – Ты, дядюшка Фрэд, пират ещё тот! Я горжусь тобой!

– То-то же! – довольно скалится пират и, хлопнув с размаху по плечу Микки, прибавляет: – Однако и ты молодчина! Недаром рыжую башку на плечах носишь. Хм, такое сообразить… Думаю, мы надолго отбили у этого старого тюфяка желание свататься к молодухам.

Ухватившись за бока, Микки и пират заходятся заразительным смехом. Но едва слышится стук входной двери, как оба тут же умолкают и мгновенно придают своим лицам самые невинные выражения.

В гостиную входит мама Микки Френи Хаттон, хрупкая, похожая на подростка миловидная женщина с большими лучистыми глазами, маленьким детским ртом и незамысловатой мальчишеской причёской из густых светло-каштановых волос.

– Что тут случилось? Почему с таким испугом бежал отсюда месье Буффон? – приступает она с порога к допросу. – Он чуть не сбил меня с ног. А потом ещё крикнул, не оборачиваясь: «Больше ноги моей не будет в этом доме!»

– Ничего не случилось, – сотворив на лице недоуменную мину, пожимает плечами пират и незаметно подмигивает Микки.

– А что тут могло случиться? – удивляется, в свою очередь, мальчишка. – Ничего тут такого не было.

Поставив на стол пакет с покупками, Френи Хаттон сперва осматривает подозрительно сына, затем Фрэда Гальтона. И только теперь обращает внимание на его одежду.

– Это что ещё за маскарад, братец? – удивлённо поднимает она брови. – Что с твоим глазом? Сними ты эту дурацкую повязку! И почему на тебе всё мокрое?

– А-а… – пытается увернуться от расспросов Фрэд Гальтон, но, встретившись с твёрдым взглядом сестры, неохотно объясняет: – Понимаешь… сегодня в Старой Гавани снимали сцены для будущего фильма о пиратах. И я… во время съёмок абордажного боя возьми и свались за борт. Чуть было не утонул. Точно, как когда-то наш предок и мой тёзка. Режиссёр, конечно, отослал меня домой. Но тут оказалось, что куда-то исчез с ключами от фургона с одеждой и реквизитом наш пьяница-костюмер. Что мне оставалось делать? Не идти же домой через весь город в этом облачении. Вот… я и подался к вам. Всё-таки сюда намного ближе. Да и по городу не надо идти. Можно по берегу моря…

– Фрэд, когда ты наконец остепенишься? – терпеливо выслушав брата и глубоко вздохнув, проникновенно произносит Френи. – Тебе ведь больше тридцати уже. У тебя солидное образование, неплохая профессия… Зачем тебе эти кинопробы, киносъёмки, репетиции, переезды? Зачем тебе эти купания в море? Да ещё в октябре? Ей-богу, как мальчишка! Выдрать тебя некому…

– Дорогая сестрица! – встав в театральную позу, выспренно восклицает Фрэд. – Неужели ты не понимаешь, что я пленён музой кино? И она, негодница, ни за что не хочет отпускать меня из своего плена.

– Про дядюшку уже в киножурнале писали. Я сам читал, – приходит на помощь Фрэду племянник.

– Хоть бы ты помолчал, горе луковое! Тоже мне… защитник нашёлся. Таким же, как и твой дядюшка, оболтусом растёшь, – безнадёжно машет рукой Френи. Малость успокоившись, раздумчиво произносит: – И всё-таки… что так могло напугать месье Буффона?

Дядя и племянник переглядываются и пожимают плечами.

– Может, дядина са-абля, – неуверенно тянет Микки. – Или пистолет…

– Да! – спохватывается вдруг Фрэд. – А главное-то я забыл! Есть хорошая новость, ребята. Я подписал контракт на новую, теперь уже большую роль с приличным, очень даже приличным, гонораром. А это означает, что ваш долг Буффону оплачен. И теперь ты, Френи, можешь спокойно гнать отсюда в шею всех этих престарелых женишков, – помолчав и дав тем самым возможность сестре и племяннику переварить услышанное, Фрэд в заключение веско роняет: – А ты говоришь: кино! Вот тебе и кино!

Везунчик Лакуна

Впервые Рико Лакуну назвали Везунчиком тридцать пять лет тому назад, когда ему, восемнадцатилетнему начинающему контрабандисту, впервые вышедшему с двумя ещё более молодыми помощниками на самостоятельный промысел, удалось на моторном боте «Фортуна», битком набитом канистрами с контрабандным спиртом, проскочить под самым носом пограничного сторожевика. И не где-нибудь, а в узком и опасном своими рифами проливе Боскет, по которому и днём не каждый рискнёт ходить.

И все эти тридцать пять лет Лакуна с завидным постоянством оправдывал данное ему в юности прозвище, которое давно стало его другим именем и под которым его знают на всём побережье Потосского моря от Мориона до далёкого Зурбагана. За эти годы ему пришлось сменить три судна, которые по традиции назывались, как и бот, «Фортуна». Но менял Лакуна свои посудины не потому, что их топили пограничники или конфисковывали таможенники. Все три пришлось бросить по причине их изношенности. Сейчас Лакуна плавает на четвёртой своей «Фортуне» – быстроходной парусно-моторной марсельной шхуне.

Чего только не приходилось бывалому, не знающему страха и сомнения контрабандисту переправлять тайком на своих «Фортунах» через границы, минуя засады, ловушки, западни, которые постоянно устраивали ему пограничники и таможенники. Кроме упомянутого спирта он возил: сигареты и электробритвы, виски и зажигалки, шоколад и транзисторные приёмники, кроссовки и фотоаппараты, соль и оружие и ещё многое, многое другое. Возил всё, что требовалось провезти из страны в страну, минуя всякие там акцизные сборы и таможенные пошлины, всё, на перевозке чего можно было кому-то сэкономить, а Лакуне и его команде заработать.

И тем не менее за все тридцать пять лет своей «работы» Лакуна ни разу не попадал в руки правосудия. Приятели и пособники были убеждены, что не иначе как за какую-то добродетель ему помогает Всевышний. Прямо противоположного мнения придерживались его недруги и прежде всего пограничники и таможенники. Они были уверены, что соучастником закоренелого контрабандиста является не кто иной, как сам дьявол. Были и такие, которые считали, что Лакуна и есть тот самый дьявол, которому всё нипочём. Тем более что и внешность его как нельзя соответствовала людскому представлению о дьяволе. Это был рослый, сухопарый, жилистый и плечистый мужчина, обладавший недюжинной силой. Он носил мятую белую капитанку, из-под которой торчали космы чёрных и жёстких, как проволока, волос, и матросскую фуфайку, давно потерявшую свой натуральный цвет. На чёрном и узком, как у галки, лице – тонкие, плотно сжатые губы, большой крючковатый нос и чёрные же, глубоко посаженные глаза, холодные и колючие. В прежние времена такие типы становились пиратскими предводителями.

На самом же деле не правы ни те, ни другие и ни третьи. Искать причину удач Лакуны в помощи каких-то сверхъестественных сил или везении, как полагает ещё кое-кто, было бы слишком просто. Не обладай Лакуна такими, крайне необходимыми для людей его профессии качествами, как отчаянная смелость, лисья хитрость и кошачья осторожность, умноженные на богатейший опыт, давно бы ему коротать остаток своих дней в обществе тюремных крыс. А то и в земле гнить… А он вот уже больше тридцати лет, выражаясь высоким штилем, преспокойно бороздит воды Потосского моря.

И это при том, что за все эти годы у него не было настоящей, дружной, сплочённой команды. Как ни старался Лакуна подобрать команду, на какую можно было бы положиться как на самого себя, ему это редко когда удавалось. Оно и понятно: на судно, занимающееся столь сомнительным промыслом, и народ шёл случайный, преимущественно отпетый, бесшабашный, нередко с уголовным прошлым, народ, считавший, что законы, правила и приказы пишутся для кого угодно, но только не для него. Но даже этих, непривычных к дисциплине и повиновению сорвиголов Лакуне пусть и с трудом, но всё же удавалось держать в руках. Дисциплина на шхуне была относительно сносной, слово капитана – непререкаемым. Но слепо положиться на такую команду в трудной, опасной ситуации было бы большой оплошностью.

А к таким ситуациям, похоже, следовало с недавних пор быть готовым экипажу «Фортуны». Дело в том, что месяц тому назад пограничные власти припотосских государств Асконы, Баккардии, Ладонии и Фоккары приняли беспрецедентное в мировой практике решение: при первой же встрече уничтожить «Фортуну» Лакуны вместе со всем её грузом и экипажем, независимо от того, в чьих водах она будет обнаружена. Уничтожить немедленно, без какого-либо следствия, а следовательно, и суда.

Впрочем, даже такое положение дел, которое иных собратьев по профессии заставило бы надолго, а то и навсегда «залечь на дно», мало сказалось на бурной деятельности Лакуны. Он, как и прежде, продолжал активно заниматься таким опасным промыслом, как контрабанда, будучи уверенным в своей счастливой звезде-удаче.

Вот и в тот раз трюмы «Фортуны» были под завязку набиты контрабандным грузом. К тому же – опаснейшим: динамитом, гранатами и ручными гранатомётами, которые Лакуна согласился за большие деньги доставить повстанцам из Народной армии освобождения, действовавшим при американской поддержке на юге Фоккары.

Правда, справедливости ради надо заметить, что команде «Фортуны» – кроме, разумеется, Лакуны, которому сообщили об этом свои люди в Каро, – о таком решении припотосских государств ничего не было известно, поскольку радио на шхуне отсутствовало, а о газетах и говорить не приходилось. Лакуна же предпочёл пока помалкивать. Кто знает, как может повести себя команда, стань ей известно, на какой риск она идёт?

Впрочем, и без этого в последнее время капитан стал замечать в поведении команды не совсем понятные ему перемены. Поначалу они выражались в быстрых, как бы невзначай брошенных взглядах, в шушуканье за спиной, в многозначительных ухмылках. Да ещё в отлынивании некоторых матросов от работы, что раньше случалось крайне редко.

На странное, если не сказать подозрительное, поведение команды более пристальное внимание Лакуна обратил только вчера. Было это поздним вечером, когда наполненная опасным грузом «Фортуна» готовилась с наступлением темноты покинуть укромную бухту на безлюдном побережье Асконы.

Направляясь на ют, капитан нос к носу столкнулся с боцманом Дереком и матросом Крумсом, которые, притаившись в тени рубки, о чём-то возбуждённо вполголоса разговаривали. Неожиданное появление капитана заставило обоих моряков мгновенно, на полуслове оборвать разговор.

– А мы тут… от ветра спрятались… – стараясь казаться беспечным, поспешил сказать первое, что пришло в голову, Крумс, большеголовый детина под два метра ростом. Как большинство больших и сильных людей, он отличался спокойным и добродушным характером. Но в этот раз было видно, что матрос явно не в своей тарелке и напоминает нашкодившего школьника.

– Что-то холодать стало… Вы не находите, уважаемый господин капитан? – с фальшивой любезностью пропел собеседник Крумса боцман Дерек, с плутоватого обезьяньего лица которого редко когда сходила слащавая ухмылка.

– Нахожу, – машинально мотнул в ответ головой занятый своими мыслями Лакуна. Но, пройдя несколько шагов, он остановился и недоуменно пожал плечами.

«Откуда вдруг такая учтивость? – озадаченно подумал он. – И с каких это пор я стал “господином”? Да ещё “уважаемым”… И почему так растерялся Крумс, будто его за чем-то неприличным застукали… Ничего подобного раньше за ним не замечалось. Странно… Что бы это могло значить? – Потом вдруг его осенило: – А не затевает ли команда какую-нибудь пакость? Бунт, например? От этого Дерека можно всего ожидать. Вот уж действительно тёмная личность».

Мысль эта пришла в голову капитана неожиданно, как порыв предштормового ветра, и заставила его всерьёз задуматься над странным поведением команды.

Поразмыслив, Лакуна решил впредь быть настороже и не спускать глаз с матросов. И прежде всего с Сэма Дерека.

Этот Дерек совсем недавно появился на «Фортуне», заменив нелепо погибшего в пьяной драке боцмана Крафта. И уже в первые дни пребывания новичка на «Фортуне» Лакуна понял, что с пополнением он дал промашку: этот постоянно суетящийся и заискивающий перед капитаном Дерек хоть и был знающим матросом, но отличался скрытностью и склонностью к склокам. И всё же пришлось смириться: на суда, подобные «Фортуне», толкового матроса найти не так просто. Тем более когда поджимает время.

…Ночь прошла спокойно. Подгоняемая попутным ветром, «Фортуна» резво бежала курсом норд-вест. А с рассветом, будто по заказу, на море опустился густой молочный туман. Мир сразу сжался до размеров шхуны. Казалось, что всё вокруг в одночасье куда-то исчезло. Нет ни солнца, ни берегов, ни птиц. И только «Фортуна» со своим экипажем продолжает ещё существовать. Да и то в каком-то необычном, крохотном и безмолвном мире.

Лучшей погоды контрабандистам и желать грешно. Но в тот день это мало радовало Везунчика Лакуну. Туман его занимал намного меньше, чем то, что происходило на судне. Теперь, когда он стал внимательнее присматриваться к команде, его опасения относительно назревавших и чреватых опасностью событий с каждым часом всё больше подтверждались. Окончательно утвердился капитан в своём подозрении после разговора с Крумсом. Точнее будет сказать, после попытки поговорить с Крумсом.

Обычно, как уже упоминалось, Крумс отличался покладистым и простодушным характером. Лакуна считал его человеком надёжным, всецело преданным капитану.

В то утро Крумс стоял вахту у штурвала. Он напряжённо всматривался то в картушку компаса, то вперёд по курсу. Хотя что он мог там, впереди, увидеть, трудно было сказать. Подойдя к штурвалу, Лакуна для порядка посмотрел на компас.

– Возьми на полрумба к весту, – сказал он. И, когда Крумс выполнил распоряжение, спросил: – Ты как будто сказать что-то хотел мне?

– Ничего я не хотел сказать, – растерянно пробормотал Крумс. – И что я должен сказать? В мои обязанности это не входит.

– Может, расскажешь, о чём это вы вчера секретничали с боцманом Дереком?

– Ни о чём мы не секретничали, – поспешил с ответом Крумс.

– Так уж и ни о чём? – насмешливо поднял кверху густые кустистые брови Лакуна.

– Да! Представьте себе, ни о чём.

– А-а, ну, конечно… вы прятались там, чтобы помолчать, – криво усмехнулся капитан.

– Ну почему… Мы, конечно, разговаривали. Только так… о погоде… и всякое такое…

– А я ведь считал тебя, Крумс, самым порядочным в этой гоп-компании… – удручённо покачал головой Лакуна.

– Каким был – таким и остался… – огрызнулся матрос. – Не нравлюсь – списывайте. Только сомневаюсь, что у вас что-то из этого выйдет…

– Это почему же?

– А потому… потому… что нет у вас такого права! – выпалил Крумс. – Вот так!

– Вон как ты запел… – крутанул головой Лакуна. – Выходит, дружба с Дереком пошла тебе впрок?

– Представьте себе! – вызывающе ответил Крумс.

– Ну-ну-ну… – задумчиво протянул капитан. – Что ж… будем считать, что разговор у нас не вышел.

Отойдя от штурвального, Лакуна в задумчивости остановился у борта. Со стороны могло показаться, что он любуется игрой волн, набегающих на борт «Фортуны». На самом же деле капитан решил внимательнее прислушаться к разговорам команды и подумать, как ему вести себя дальше в этой непростой ситуации. Едва он отошёл от Крумса, как тотчас к штурвальному подскочил Дерек. О чём-то пошептавшись, боцман с явным расчётом быть услышанным капитаном отчётливо процедил сквозь зубы:

– Ничего, дружок! Потерпи! Недолго ему осталось тут командовать.

«Всё ясно, – подумал капитан. – Сомнений быть не может: с минуты на минуту следует ожидать бунта. Надо подумать, как защищаться. Если уж Крумс против меня, то вряд ли кто решится стать на мою сторону. Надо попытаться опередить события и первому перейти в нападение. Авось…»

– Боцман! – крикнул капитан. – Соберите команду на юте! Есть разговор.

Матросы, которые, похоже, догадывались о причине сбора, сходились неохотно, выглядели растерянными, стояли, опустив глаза и лишь изредка бросая на капитана настороженные взгляды. Один Дерек вертелся среди них как юла. Он подбегал то к одному, то к другому – кому локоть пожмёт, кого по плечу хлопнет, кому подмигнёт, – подбадривал перед решающим боем команду.

– Ну что, ребятки? – без излишних предисловий начал Лакуна. – Я так понимаю, что прежний капитан, то есть я, вам надоел и вы решили избавиться от него. Верно я говорю?

– Вернее быть не может! – поспешно ответил за всех боцман.

– И вы решили, что лучшим капитаном для вас будет проходимец Дерек, – Лакуна решил идти напролом. – Я верно вас понял?

– Но-но, капитан! Поосторожнее на поворотах! – возопил боцман. – Я объявляю вас низложенным! С этой минуты ваши распоряжения на этом судне не имеют никакой силы.

– Дерек, не торопись! Ты – ещё не вся команда, – как можно спокойнее произнёс Лакуна. – Если тебе известны морские законы, то ты должен знать, что капитана может сместить только большинство команды путём голосования. И сейчас мы посмотрим, согласна ли команда на моё смещение. Так кто из вас за то, чтобы вместо меня вами командовал Дерек?

Руки подняли трое из семи членов команды. Да и то не все сразу. Первым, разумеется, был Дерек. Остальные, в том числе и Крумс, в нерешительности переминались с ноги на ногу.

– Крумс, а ты чего? – подскочив к верзиле, закричал Дерек. – Ты же обещал! Слово давал! Это такое твоё слово?

Крумс опустил голову и неохотно поднял руку. За ним руку поднял ещё один матрос, Бонк.

– А вы почему не голосуете? – повелительно, уже на правах старшого, прикрикнул боцман. – Или вы не намерены плавать на этом судне?

Оба матроса поспешно вскинули кверху руки.

– Всё, Лакуна! Команда сказала своё слово! – нагло ухмыляясь, провозгласил Дерек. – Больше вы не капитан!

И тут Лакуна вдруг не без удивления осознал, что ему безразличен и этот бунт, и судьба его «Фортуны», и даже его собственная судьба. Откуда взялась эта апатия, капитан объяснить не мог. Если разобраться, то дело было не таким уж и безнадёжным. Лакуна мог попытаться переубедить команду – у него нашлись бы для этого веские аргументы. Наконец, у него был револьвер, и он мог запросто застрелить Дерека как зачинщика бунта в открытом море. Да что там револьвер? При силище Лакуны Дереку хватило бы одного хорошего удара кулаком. Но, странное дело, Лакуна даже не подумал об этом. Он вдруг стал ко всему равнодушен, словно на него снизошло какое-то необъяснимое затмение ума. Вместо того чтобы произнести хотя бы обвинительную речь в адрес неблагодарной команды, он лишь проговорил безразличным голосом:

– Ну что ж… Мне ничего не остаётся, как подчиниться воле команды. Чему быть, того не миновать, – и после короткой паузы Лакуна продолжил: – Сегодня у нас не семнадцатое столетие, а вторая половина двадцатого. Поэтому думаю, что выбрасывать меня за борт на съедение акулам вы не станете…

– Нет!

– Конечно, нет!

– Что мы – дикари? – послышалось из толпы.

– Я так и думал, – сказал Лакуна. – Но, чтобы добраться до берега, мне нужны шлюпка, пара вёсел, пакет сухарей и бочонок воды.

Уже стоя в шлюпке, Лакуна обратился к свесившимся за борт матросам с последним словом:

– Что же сказать вам напоследок, ребята? Ни удачи, ни попутного ветра, ни семь футов под килём я вам пожелать, конечно, не могу. Это было бы кощунством. Пожелаю лишь одно: чтобы вы как можно скорее поняли, какую большую глупость совершили. И чтобы пожалели об этом. И вы пожалеете. В этом я не сомневаюсь. Вы забыли, что меня тридцать пять лет называли Везунчиком Лакуной. И пока я водил «Фортуну», мы были с нею одним целым. И это оберегало от несчастий её, а с нею и вас. С этой минуты мы с нею существуем порознь – я сам по себе, она сама по себе. Что это значит, думаю, в скором времени вы поймёте.

– Хватит нас охмурять! – прикрикнул на Лакуну Дерек. – Что сделано, то сделано, и назад возврата быть не может. Отваливайте!

– Прощайте, ребятки! – взмахнул рукой Лакуна.

Он оттолкнулся от борта шхуны веслом, посмотрел на наручный компас, развернул шлюпку в нужном направлении, уселся поудобнее на банку и взмахнул вёслами. Через минуту-другую шлюпка с Лакуной растворилась в тумане.

Чтобы поднять настроение команды и отметить своё восхождение на капитанский трон, Дерек приказал принести из неприкасаемого капитанского запаса литровую бутыль рому.


До ближайшего берега было не меньше тридцати миль, и Лакуна решил беречь силы: грёб не спеша и размеренно, словно совершал морскую прогулку.

Часам к десяти туман начал редеть, а вскоре и вовсе рассеялся. Лакуна встал во весь рост – горизонт вокруг был чист, шхуны нигде не было видно. Только мелкая зыбь катилась неустанно к зюйду и веером по небу расстилались белесые полупрозрачные облака.

Решив перекусить, Лакуна уложил вёсла вдоль бортов и потянулся к пакету с сухарями. И в этот миг со стороны норда, где приблизительно должна была находиться «Фортуна», до его слуха донёсся отдалённый пушечный выстрел. «Неужели по шхуне?» – мелькнула в голове Лакуны тревожная мысль. И тут же, следом за первым, последовал второй выстрел. А спустя секунду-другую морское безмолвие расколол чудовищной силы взрыв. Лакуна мигом вскочил на ноги. То, что он увидел, заставило его впервые в жизни перекреститься: милях в десяти к норду к небу поднимался огромный сноп пламени и дыма.

– Прощай, «Фортуна»! – прошептал Везунчик. – Прощайте, непутёвые морячки! Спасибо вам! Пусть и несознательно, но в этот раз вы сделали хорошее дело. Там… – Лакуна поднял к небу смиренный взгляд, – вам за это, надо думать, воздастся.

Ясновидец Ричи Аксель

Осенняя выставка морионских художников, устроенная в Зале приёмов городского муниципалитета, на сей раз удалась на славу. В ней едва ли не впервые приняли участие все ведущие живописцы, графики и ваятели Мориона, выставившие на суд ценителей прекрасного лучшие свои работы. Здесь можно было увидеть бьющие по нервам своей агрессивной экспрессией портреты Стива Крума, воздушные и трепетные, словно тонкие утренние сны, акварели Лорны Поповой, прелестные романтические марины Жоржа Руго, очаровательные, полные радостного и светлого настроения этюды талантливого последователя импрессионистов Энцо Корелли, реалистические сценки из жизни рыбаков и докеров старейшины морионских художников восьмидесятилетнего Жюля Форса, пышные, похожие на театральные декорации полотна Барри Стюарда с фантастическими приморскими городами и гаванями, изящные и лёгкие, будто парящие в воздухе, мраморные женские фигурки Шандора Конти.

О выставке много писали газеты. Журналисты соревновались в изобретении броских эпитетов, которыми щедро одаривали художников и их работы. Устроители выставки довольно потирали руки: народ на выставку валил валом.

Хотя, справедливости ради, придётся признать, что не все зрители стремились в Зал приёмов только затем, чтобы полюбоваться на шедевры упомянутых выше виртуозов кисти и резца. Неожиданно для всех, и прежде всего, надо думать, для самого автора, «гвоздём» выставки стала работа некоего Ричи Акселя, посредственного живописца, который до этого звёзд с неба не хватал.

На картине этого художника, которая называлась «Исчадие ада» и значилась в каталоге выставки под номером «97», во всех деталях был изображен полутёмный чердак старого дома. На переднем плане лежала мёртвая девочка-подросток в изодранной одежде, с окровавленным лицом и синими пятнами на шее. На втором плане виднелся удаляющийся убийца. Держась левой рукой за открытую чердачную дверцу и полуобернувшись, он бросал последний взгляд на свою жертву. Это был отвратительный горбун с яйцеобразной головой, прилипшими ко лбу жидкими рыжими волосами, оттопыренными ушами, похожим на клюв попугая горбатым носом, большим кривым ртом и маленькими хищными глазками. Картина была выдержана в тёмных тонах, что ещё больше усиливало исходившее от неё мрачное настроение.

Сказать, что работа Акселя отличалась какими-то творческими находками или очень уж высокой техникой исполнения, было бы заведомым преувеличением. Это была заурядная по замыслу и исполнению работа мастера средней руки, хотя и сделанная добротно, на приличном профессиональном уровне.

И всё же именно около этой картины больше всего собиралось народу. Объяснялся такой интерес к «Исчадию ада» тем, что сюжетом для этого полотна послужил случай, который каких-нибудь два месяца тому назад прямо-таки потряс спокойный в общем-то и тихий Морион: на чердаке одного из старых домов на Галерной была найдена мёртвой жившая на этой же улице тринадцатилетняя Лина Робер, единственная дочь в семье, ученица восьмого класса общеобразовательной школы. Девочка была задушена. Кроме того, у неё была разбита голова и выкручены руки – свидетельство того, что она отчаянно сопротивлялась. Как определил врач, преступник раньше задушил её, а уж потом, мёртвую, изнасиловал.

Как несчастная оказалась на чердаке – её туда заманили или она сама зачем-то на него забралась, – никто сказать не мог: свидетелей, как это часто бывает, не нашлось. Каких-либо следов убийца и насильник тоже не оставил. Несмотря на все старания, полиция, к своему стыду, найти его не смогла.

И всё-таки спустя два месяца преступник нашёлся. Причём самым неожиданным образом…

* * *

Был воскресный день, и в Зале приёмов было особенно многолюдно. Как обычно, больше всего зрителей толпилось перед «Исчадием ада». Люди, вполголоса переговариваясь, живо обменивались впечатлениями. Причём говорили преимущественно не о достоинствах или недостатках картины, а больше об изображённом на ней происшествии, ещё свежем в памяти горожан. То и дело в толпе слышались негодующие возгласы, на голову убийцы сыпались отборные проклятия. Оно и понятно: народ тут собрался большей частью простой, далёкий от искусства, но зато остро воспринимающий любое событие подобного рода.

За разговорами и обменом впечатлениями никто не обратил внимания на довольно неприятной наружности горбуна, который деликатно, но настойчиво пробирался сквозь толпу к картине. Если бы присмотреться к этому человеку повнимательнее, то можно было бы сделать вывод, что чувствовал он себя здесь явно не в своей тарелке, что посещение подобных заведений и мероприятий было для него делом непривычным и не совсем приятным. Едва горбун протиснулся к картине и взглянул на неё, как он тут же дико вскрикнул, беспорядочно замахал руками, словно отбиваясь от невидимого врага, и, упав на пол, забился в истерике. Толпа, не успевшая сообразить, что происходит, мгновенно расступилась. Послышались испуганные женские вскрики.

Какой-то дотошный мужчина, посмотрев на извивающегося на полу странного посетителя выставки, а затем на картину, удивлённо воскликнул:

– Люди добрые! Так это же насильник! Посмотрите-ка на него получше!

– А ведь и в самом деле! – сказала одна из женщин и без дальних слов огрела упавшего своим зонтом. – Ах ты изверг проклятый! Пришёл полюбоваться своей работой?

От расправы толпы горбуна спасли смотритель зала и дежуривший у входа полицейский, которые прибежали на поднятый зрителями шум. Полицейский, разобравшись, что к чему, тут же надел на всякий случай на мужчину наручники и связался по рации с полицейским управлением.

Когда прибывшему через несколько минут на выставку инспектору полиции Габриелю Кейсу, невысокому плотному мужчине с большой головой, круглыми с поволокой глазами навыкате и похожим на баклажан носом, который два месяца безуспешно разыскивал убийцу Лины Робер, указали на картину и на лежащего под нею на полу скрюченного мужчину в наручниках, тот не сразу поверил своим глазам. Подумал, что имеет дело со случайным совпадением. Но прибывший с инспектором врач сделал виновнику происшествия успокоительный укол, и тот, не успев ещё как следует прийти в себя, начал истерично выкрикивать:

– Почему я не видел его? Где он прятался, этот проклятый художник? Я не мог не заметить его! Не иначе как эту картину малевал сам дьявол! Человека я бы увидел! Непременно увидел бы! Не-ет, это был не человек! Это мог быть только дьявол! Защитите меня от него! Арестуйте меня поскорее! Отправьте немедленно в тюрьму!

– За этим дело не станет, – без тени иронии пообещал ему инспектор.

Горбун тут же, при свидетелях, сознался, что это он убил девочку, и не переставал удивляться и даже возмущаться, почему, зная, что преступление совершил он, его до сих пор не арестовали.

Не меньше горбуна был удивлён и озадачен инспектор Кейс. Оправившись от первого потрясения и сопоставив факты, он пришёл к выводу, что автор картины, вне всякого сомнения, каким-то образом причастен к этому преступлению. А после того, как преступник во всеуслышание признал свою вину, инспектор окончательно укрепился в своём предположении.

* * *

Поэтому неудивительно, что не прошло и часа, как автор заварившей всю эту кутерьму картины Ричи Аксель находился в кабинете инспектора Габриеля Кейса. Это был худощавый брюнет среднего роста, лет сорока пяти, со спокойными серыми глазами, которые привычно внимательно всматривались в окружающий мир из-под строго сведённых на переносице бровей, сухими, плотно сжатыми губами и небольшой, едва тронутой сединой бородкой. Его голову покрывал традиционный в среде художников берет, который он редко когда снимал – даже дома.

Старавшийся казаться спокойным инспектор Кейс попытался без излишних околичностей взять быка за рога.

– Господин Аксель, как давно вы знакомы с убийцей Лины Робер Черри Хинтом? – с места в карьер спросил он художника, едва в протокол допроса были внесены все необходимые в таких случаях данные, касающиеся задержанного.

– Слава богу, среди моих знакомых нет убийц, – спокойно ответил Аксель, внимательно рассматривая свои лежащие на коленях руки. После небольшой паузы продолжил: – И давайте без околичностей. Не лучше ли сразу перейти к серьёзному разговору? Я так понимаю, что вы меня подозреваете. Если не в убийстве, то в пособничестве убийце наверняка. Я прав?

– Вы не так уж далеки от истины. С небольшой поправкой, – наследуя тон художника, подчёркнуто спокойно произнёс Кейс. – Есть ещё один вид преступления: знать о преступлении, а тем более преступника, и не сообщить об этом куда следует. То есть нам, полиции. К вашему сведению, такое преступление тоже наказуемо. И даже очень наказуемо. Мне жаль, господин живописец, но вы оказались в весьма щекотливом положении. Вы можете не отвечать вовсе. У вас есть такое право. Можете отвечать в присутствии адвоката. И такое право у вас есть. Но я бы посоветовал вам не тянуть кота за хвост, а выложить всё как на духу. И желательно сейчас. Это в ваших интересах. Так что, будем рассказывать?

Против ожидания инспектора его речь не произвела на художника ожидаемого впечатления. Тот и дальше продолжал оставаться спокойным, как будто разговор шёл всего лишь о переходе через улицу в неположенном месте. Кейса такое поведение «гостя» насторожило. «С этим типом придётся повозиться», – удручённо подумал он. И, что с ним редко случалось, вновь ошибся.

– Конечно, буду рассказывать! – с готовностью ответил Ричи Аксель. – Не вижу причины молчать. И адвокат мне ни к чему. Прямо сейчас обо всём и расскажу. Как лучше: в общих чертах или поподробнее?

– Хорошо бы поподробнее, – сказал инспектор, ставя на стол перед художником диктофон. – Времени у нас достаточно.

– С чего же начать?.. – задумался на секунду Аксель.

– Начните с начала, – посоветовал Габриель Кейс.

* * *

– Разумеется… – согласился художник и, собравшись с мыслями, приступил к своему рассказу: – Значит, так… Об убийстве, хотя оно и произошло в соседнем доме, я узнал только к вечеру, из газеты. Жена была в отъезде, гостила в Донго у своих родственников, а я, случается, не выхожу из дома по целым дням. Работа, знаете ли, такая, затворническая. Новость эта потрясла меня до основания. Почему? – спросите вы. Отвечу… И начну с того, что эта девочка, как вам известно, жила по соседству со мной, и я был даже немного знаком с нею: случалось, она приходила к нам. Вернее, к моей дочке. У меня ведь тоже есть дочка. И почти такого же возраста, как Лина. И вот, прочитав об этой трагедии, я вдруг подумал, что на месте Лины вполне могла бы оказаться моя Люси. Моя единственная дочь… Мысль о том, что жертвой какого-то маньяка могла стать моя любимая девочка, настолько потрясла меня и так прочно засела в моей голове, что ни о чём другом в тот вечер я думать уже не мог. Избавиться от этой мысли не было никакой возможности. Что бы я ни делал, она неотступно меня преследовала. Это начинало превращаться в манию. И так продолжалось весь вечер. И даже когда я лёг спать, эта мысль не оставляла меня ни на минуту. Она буквально сверлила мне мозги. О сне и речи не могло быть. Я понял, что это надолго и что избавиться от преследующего меня видения я смогу лишь после того, как напишу на эту тему картину. Только приняв такое решение, я смог кое-как уснуть.

Думаю, вам знакомо состояние, когда в голову влезет какая-нибудь мысль, фраза, а то и просто слово, порой ничего не значащие, но тем не менее вы без конца их повторяете и повторяете и даже начинаете раздражаться, а они никак не выходят из головы. Они постоянно вертятся в вашем мозгу и на вашем языке. И только после того, как вы зафиксируете эту мысль или фразу, то есть запишите её на бумаге, вы тут же избавляетесь от неё. Приблизительно то же самое сталось со мной, после того как я узнал о смерти Лины Робер. Словом, мне ничего не оставалось, как приступить к работе над известной уже вам картиной.

Начал я с того, что утром следующего дня, взяв с собой альбом, карандаши и краски, поспешил в морг, где находился труп несчастной девочки. Там мне позволили сделать акварельный этюд её головы и одежды. И надо сказать, что сделано это было как нельзя вовремя: к полудню тело забрали домой, а на следующий день Лину похоронили.

В тот же день, под вечер, когда, по определению врача, случилось несчастье, я залез на чердак, где всё это произошло, и принялся за зарисовку места преступления. На это у меня ушло два сеанса. То есть два дня.

Оставалось найти натурщика на роль убийцы. А надо сказать, в моем воображении с самого начала возник образ человека, способного на такую гнусность. Мне он представлялся низким горбатым уродцем с отталкивающей внешностью, а главное – злобным. Я днями бродил по улицам города в поисках придуманного мною типа, но всё безуспешно. Тогда я начал посещать различные сомнительной репутации заведения: припортовые кабаки, ночлежку для бездомных и даже притоны. Но и там ничего похожего не находил. Я начинал впадать в отчаяние. Мысль о возможной смерти моей дочки по-прежнему не покидала меня, и я уже твёрдо знал, что это будет продолжаться до тех пор, пока не будет готова картина.

Наконец, после двух недель поисков мне, если можно так выразиться, повезло. Я попал в харчевню «Утоли голод». Думаю, вы знаете, где это, – на Портофранковой. Там-то я и увидел в конце концов то, что искал. Точнее будет сказать, того, кого искал. «Именно такой человек мог бы совершить подобное преступление», – едва увидев его, решил я. Заказав пиво, я уселся в укромном уголке и тут же начал незаметно зарисовывать этого типа в свой карманный альбом.

Когда мой «натурщик», съев свой ужин, ушёл, я навёл о нём справки у хозяина харчевни. Тот рассказал мне, что этот субъект бывает у него довольно часто, всегда один и только по вечерам. Поужинав, тут же уходит. В разговоры ни с кем не вступает. Где живёт и на какие средства, хозяин не знал.

Чтобы сделать детальный портрет горбуна, мне пришлось посетить «Утоли голод» ещё три раза. Рисовал-то я не в открытую, а тайком, стараясь не привлекать чьего бы то ни было внимания. А тем более – самого натурщика. А вдруг бы он воспротивился…

Ну а дальше всё просто. Ещё две недели ушло на то, чтобы написать саму картину. И вот… результат этой работы вы могли видеть сегодня на выставке.

* * *

– Ваш рассказ выглядит вполне правдоподобным, – задумчиво глядя куда-то мимо художника, медленно вымолвил инспектор Кейс. – Но отпустить вас я пока не могу. До выяснения некоторых обстоятельств. Поэтому… у нас тут есть одна… комнатка, скажем так, и вам какое-то время придётся поскучать в ней в одиночестве.

Ричи Аксель понимающе кивнул головой и встал.

Когда художника увели в камеру предварительного заключения, Габриель Кейс вызвал к себе агентов Дэви Горна и Роса Ринга.

– Срочное дело, ребята! Одна нога – тут, другая – там. Ты, Дэви, мотай в морг городской больницы и узнай, действительно ли этот Ричи Аксель делал там рисунок с мёртвой Лины Робер. А ты, Рос, отправляйся в харчевню «Утоли голод», что на Портофранковой, и спроси там хозяина, рисовал ли у него этот же художник, Ричи Аксель, одного горбатого бродягу. Если рисовал, то когда. На всё про всё даю вам час времени. Валяйте!

Не прошло и часа, как Ричи Акселя снова провели в кабинет инспектора Габриеля Кейса. Инспектор был преувеличенно учтивым и несколько суетливым. Похоже, он был разочарован тем, что ему не удалось схватить сразу двух участников преступления на Галерной, а всего лишь одного. Но у него хватило ума не показывать этого.

– Господин Аксель! – встав из-за стола, торжественно произнёс Кейс. – Мы установили, что вы рассказали правду. Поэтому приносим вам свои извинения за задержание и удержание. Мы также благодарим вас за пусть и неосознанную, но тем не менее неоценимую помощь в задержании опасного преступника. Сейчас готовится благодарственное письмо, которое через несколько минут вам вручит лично комиссар нашего управления господин Мэро. Это будет через несколько минут. А пока у меня к вам, господин Аксель, предложение: как вы смотрите на то, чтобы сотрудничать с нами в качестве художника-предсказателя, назовём это так. А вдруг у вас такие способности таятся, о которых вы и не подозревали никогда? Ведь смогли же вы в своём воображении увидеть убийцу Лины Робер. Да еще с такой точностью! Представляете, какую пользу вы могли бы приносить и полиции, и обществу, если бы дело и дальше так пошло? С ответом не торопитесь, подумайте. Будет получаться – будем сотрудничать. Не будет получаться… ну что ж… попытка не пытка.

– Попробовать можно… – не заставил долго уговаривать себя Ричи Аксель.

Случай с арифметикой

Она появилась в вестибюле казино «Поймай удачу» ровно в семь часов вечера и сразу же обратила на себя внимание своей кричаще-нелепой внешностью и так не вяжущимися с ней великосветскими манерами. И от того и другого разило откровенной фальшью.

Она – это высокая и тощая, как жердь, женщина лет сорока, довольно подержанная, одетая в серый, расклешённый книзу брючный костюм, какие донашивают ещё кое-где на задворках цивилизации провинциальные модницы, её голову украшает аляповатая шляпа с пером, вытянутое лошадиное лицо ярко размалёвано, вдобавок к этому на ней висит целый набор всевозможных побрякушек: кулон, браслет, кольца, перстни, серьги. И всё – дешёвые поделки. Держится она высокомерно до неприличности. Можно подумать, что казино осчастливила своим посещением какая-нибудь аристократка голубых кровей, родословная которой уходит своими корнями самое меньшее в Средневековье. Она не идёт, а выступает. Выступает важно, с достоинством. Голову несёт (именно несёт, а не держит) как большую драгоценность, гордо поднятой, величаво. На людей не смотрит. Её взгляд устремлён поверх их голов куда-то вдаль, будто, кроме неё, здесь никого больше нет. Человек наблюдательный, а тем более знакомый с психиатрией даже при беглом взгляде на эту женщину наверняка пришёл бы к выводу, что она или собирается в психлечебницу, или недавно из неё вышла.

Осмотревшись, женщина не спеша приближается к расположенной в углу вестибюля конторке, за которой восседает скучающий портье. Подождав, когда этот немолодой, с загорелым морщинистым лицом и идеально ровным пробором в чёрных с сединой волосах мужчина встанет, она величаво кивает ему головой.

– Я заказывала у вас номер. По телефону. Позавчера.

– Вас зовут?

– Батлер. Эмми Батлер.

Портье листает распухший от частого пользования журнал.

– Ваш заказ, мадам Батлер, принят. За вами оставлен номер…

Женщина властным движением руки останавливает портье и, вызывающе вскинув голову, внушительно произносит:

– Я не мадам. Я – мадемуазель.

– Да, конечно… Я сам должен был догадаться об этом… Простите, мадемуазель. Ваш заказ, мадемуазель Батлер, принят, за вами оставлен номер восьмой.

– Это почему же восьмой? Я заказывала седьмой.

– Извините, мадемуазель, но…

– Никаких «но»! Мне нужен номер седьмой.

– Произошли небольшие изменения, мадемуазель. Номер седьмой заказал вчера, и тоже по телефону, наш постоянный клиент, известный банкир из Донго господин Кастелани. Он у нас всегда в этом номере останавливается. Мы не можем терять такого клиента.

Эмми Батлер презрительно фыркает:

– Мне начихать на вашего господина Кастелани, будь он даже президентом Соединённых Штатов. Я тоже клиент! Где я могу видеть хозяина этого несчастного заведения?

Богатый опыт, нажитый портье за пятнадцать лет работы на этом месте, подсказывает ему, что назревает скандал. Возможно даже, громкий, с истерикой и вездесущими газетными репортёрами. А потому особенно нежелательный. Стараясь выиграть несколько секунд времени, чтобы попытаться найти выход или хотя бы взять себя в руки и не сказать сгоряча чего-нибудь лишнего, портье с озабоченным видом вновь раскрывает свой журнал и начинает его листать. Вдруг лицо его напрягается и тут же светлеет.

– Мадам… Ах, простите! Мадемуазель Батлер, с вашим номером всё в порядке. Номер вами заказан на сутки, а господин Кастелани приезжает в Морион только завтра вечером. Посему можете спокойно занимать свой номер. Вот ваш ключ, мадемуазель.

Эмми Батлер, даже не взглянув на протянутый ей ключ с белым брелоком, пренебрежительно кривит губы:

– У вас что же, коридорного даже нет? Вот уж не думала…

– Я сам вас провожу, мадемуазель, – осмотревшись и не заметив поблизости никого из прислуги, говорит портье. Он берёт небольшой чемоданчик Эмми Батлер и, жестом пригласив её следовать за собой, направляется в сторону длинного коридора. Благо идти далеко не надо, поскольку седьмой номер находится почти что в начале его.

Впустив постоялицу в номер и положив чемодан на стул, портье раскланивается.

– Приятного отдыха, мадемуазель!

– Минуту, месье! – порывшись в своей сумочке, Эмми Батлер извлекает из неё несколько мелких монет и широким королевским жестом протягивает их портье: – Вот, возьмите. За труды.

Опешивший портье машинально подставляет раскрытую ладонь, так же машинально зажимает в руке монетки и в полной растерянности, держа перед собой сжатый кулак, покидает номер. Оказавшись в коридоре, он раскрывает кулак, смотрит на его содержимое и начинает трястись от беззвучного смеха. От души посмеявшись, портье спешит к своей конторке.

* * *

В восемь вечера Эмми Батлер поднимается на второй этаж, где расположены игровые залы. Даже не заглянув в бильярдный и карточный, она направляется в зал, где играют в рулетку. Там вокруг большого круглого стола сидят несколько дряхлого вида мужчин и женщин и плотоядными взглядами следят за белым шариком, который, подпрыгивая, с треском бегает по крутящемуся кругу. Эмми Батлер величаво кивает головой, но игроки, всё внимание которых сосредоточено на шарике, не обращают на неё ни малейшего внимания. И только похожий на жирного кота крупье, ответив кивком на кивок, молча указывает ей на свободный стул.

Какое-то время Эмми Батлер присматривается к игрокам и игре. Игра идёт размеренно, сонно, без азарта, на мелкие деньги. Ставки – пять, изредка – десять долларов. Выигрыши, следовательно, составляют пятьдесят и сто долларов. Но выигрыши случаются редко. И если кому улыбается удача, остальные смотрят на счастливчика с нескрываемой завистью.

Когда в игре наступает небольшая пауза, Эмми Батлер поднимает руку и, хотя делать это вовсе необязательно, громко, чтобы было слышно всем, спрашивает:

– Вы позволите мне?

– Прошу вас! – равнодушно кивает головой крупье. – Сколько изволите ставить?

– Десять тысяч, – небрежно роняет Эмми Батлер. Тем не менее её слова звучат подобно разорвавшейся бомбе. Сидящий за столом народ дружно вздрагивает и вперивается в нового игрока оторопелыми взглядами. На кошачьем лице крупье с торчащими в стороны редкими усами появляется снисходительная улыбка.

– Шутить изволите, мадам?

– Мадемуазель, к вашему сведению.

– Шутить изволите, мадемуазель? – продолжает ухмыляться крупье. – У нас, как вы успели заметить, таких ставок не делают. У нас играют преимущественно по мелочам.

– Пусть себе играют. Это их дело. А я приехала сюда не играть, – делает ударение на последнем слове Эмми Батлер. – Я приехала сюда выигрывать. Разницу улавливаете?

Снисходительная ухмылка медленно сползает с лица крупье:

– Если это серьёзно, мадемуазель, то вам придётся поговорить раньше с нашим директором.

– Серьёзнее быть не может. Давайте сюда вашего директора.

– Я думаю, будет лучше, если мы пройдём к нему в кабинет. Прошу вас, мадемуазель.

* * *

Директор казино, пожилой и такой же тощий, как и Эмми Батлер, мужчина с постным выражением на остром, как топор, носатом лице, выслушав крупье и отправив его назад в зал, долго с укором смотрит на посетительницу.

– Зачем вам это надо? – спрашивает он наконец.

– Не поняла! – выщипанные брови Эмми Батлер удивлённо ползут вверх. – У вас игорное заведение или…

– Ну, конечно, игорное! Какие могут быть вопросы. Дело не в этом… Я о другом. На свои десять тысяч вы бы могли пожить у нас в своё удовольствие недельку-другую и при этом каждый вечер наслаждаться игрой в кругу наших достопочтенных горожан. А так…

– Наслаждаться игрой по пять долларов? – презрительно хмыкает Эмми Батлер. – Вы это хотите сказать? Нет уж, увольте! По пять долларов пусть играют ваши «достопочтенные» старикашки. Им делать нечего. А я приехала в Морион всего лишь на сутки. Приехала, чтобы…

– И всё-таки, мадемуазель… – пытается образумить клиентку директор. – Имейте в виду, что у нас не только выигрывают. Случается, и проигрывают. Бывает, очень даже крупные суммы. Как, например, ваша. И нередко после таких проигрышей неудачники идут прямиком на железную дорогу или на мост через пролив. Думаю, вы понимаете, о чем я? Вам это надо?

– Смотрите, как бы вам, дорогой мой, не пришлось идти под поезд! – спокойно отвечает Эмми Батлер. – И оставим этот разговор. Я пятнадцать лет копила деньги. Я пятнадцать лет ждала этого вечера. А вы предлагаете мне играть вместе с этими библейскими персонажами по каких-то там несчастных пять или десять долларов? Я приехала сюда, чтобы выиграть много денег. Очень много. Причём сразу, за один вечер.

– А может, возьмёте частями? – вспомнив фразу из одного популярного переводного романа, не может не удержаться, чтобы не съязвить, директор казино. – Или всё-таки…

– Так я могу сделать свою ставку? – сухо обрывает его Эмми Батлер и поднимается со стула. – Или мне поискать другое казино?

– Если вам не терпится избавиться от своих десяти тысяч, то, конечно, можете! – решительно произносит директор. – Идёмте в зал! Но смотрите, чтобы потом не было обид и претензий. Играть будете при свидетелях.

– Только при свидетелях!

* * *

– Ну что ж… – пожимает плечами крупье. – Играть так играть. Воля ваша. Выкладывайте на стол свои деньги и называйте цифру.

Эмми Батлер небрежно швыряет на стол перевязанную резинкой пухлую пачку красно-лиловых банкнот и, ни на секунду не задумываясь, громко и внятно произносит:

– Двадцать три!

Крупье запускает рулетку, и шарик, резво подпрыгивая, с бойким стуком несётся навстречу вертящемуся кругу. Вот он замедляет свой бег, делает несколько последних подскоков, вот он останавливается… И останавливается он в ячейке с номером… да, двадцать три. Игроки кто ахает, кто вскрикивает, наиболее слабонервные хватаются одной рукой за сердце, а другой шарят в карманах или сумочках в поисках валидола, у крупье отвисает челюсть и лезут на лоб глаза, лицо директора по-прежнему напоминает топор, но теперь – серый, каменный. И лишь одна Эмми Батлер остаётся спокойной и бесстрастной, как будто сто тысяч долларов для неё не деньги, а так себе… мелочёвка.

– Вы заберёте свой выигрыш наличными или вам перевести эти деньги на банковский счёт? – после тягостной минуты молчания деревянным голосом выдавливает из себя директор казино.

– Ни то и ни другое, – Эмми Батлер по-прежнему спокойна. Можно подумать, что это вовсе не она выиграла только что огромную сумму денег. – Я продолжаю игру и делаю ставку. Моя ставка – сто тысяч. По-моему, я вам говорила, что приехала сюда выигрывать много денег.

– Не буду вас отговаривать, – ещё не придя в себя от первого потрясения, невнятно бормочет окончательно утративший всякое представление о реальности директор. – Вижу, что это бесполезно. Но войдите в моё положение. Я здесь всего лишь директор. Хозяином всех игорных заведений Мориона является господин Христо Буцос. Сами понимаете, что взять на себя такую ответственность, как игра на миллион, без его ведома я не могу. В случае вашего везения он съест меня с потрохами. Поэтому сделаем так: вы пока отдохните часок в своём номере, а я вызову сюда хозяина. Пусть он решает, что делать.

* * *

Не проходит и часа, как в дверь седьмого номера слышится нетерпеливый стук. И тут же, не дожидаясь разрешения, в номер вкатывается подвижный, как ртуть, низенький круглый человечек в белом с жёлтым оттенком костюме, со сверкающей лысиной во всю большую, как баскетбольный мяч, голову, с широкими, похожими на пиявки чёрными бровями, будто искусственно приклеенными над чёрными круглыми глазами, и внушительным мясистым носом.

– Так это вы, милочка, вознамерились пустить меня по свету?

– Я не ми… – пытается восстановить статус-кво Эмми Балтер, но не тут-то было.

– Рад вас видеть! Очень рад! Вы просто молодчага! Люблю людей рисковых! Я сам был, а впрочем, и до сих пор остаюсь рисковым. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Кто это сказал? Не знаете? Я тоже не знаю. Ну, да бог с ними, с этими мудрецами, – слова из Буцоса ниспровергаются бурным водопадом без малейших усилий и запинки, и, похоже, никакая сила не в состоянии остановить это словоизлияние. – Только имейте в виду, что сегодня мы рискуем оба. С той разницей, что вы можете потерять десять тысяч, которые копили на протяжении пятнадцати лет, а я могу лишиться миллиона, который тоже собирал цент к центу не менее пятнадцати лет. Так что шансы попасть в психбольницу у нас один к одному. Хотя надеюсь, что это будете вы…

– А это ещё как сказать, – удаётся наконец вставить слово Эмми Батлер. – Я, например, больше чем уверена, что такая участь ожидает именно вас.

– Да-а, самоуверенности вам не занимать… – выпятив жирные губы, качает сверкающей под электрическим светом головой Буцос. – В таком случае, как говаривали в старину дуэлянты, к барьеру! То есть к игровому столу. И пусть нас рассудит его величество Случай.

Эмми Батлер, Христо Буцос и директор казино заходят в зал для игры в рулетку и останавливаются поражённые: просторный и недавно ещё полупустой зал битком набит народом. Весть о предстоящей игре на миллион, чего до сих пор не случалось в Морионе, мигом облетела все игровые залы и гостиничные номера, и всем захотелось быть свидетелями этого небывалого исторического события. Директор, который взял на себя роль тарана, за ним Эмми Батлер и Буцос не без труда протискиваются к игровому столу. Там их поджидают нервно шевелящий своими кошачьими усами крупье и два фоторепортёра местных газет с изготовленными для съёмки камерами на треногах. Буцос галантно усаживает Эмми Батлер на один из свободных стульев, сам садится рядышком и делает знак крупье:

– Начинайте! – и, подбадривающе кивнув головой, добавляет: – Чему быть – того не миновать…

Крупье приводит в движение рулеточный круг и бросает на него шарик, а Эмми Батлер спокойно, возможно даже преувеличенно спокойно, произносит:

– Ставлю сто тысяч. На двадцать третий номер.

По залу прокатывается удивлённый шёпот, после чего западает гробовая тишина. Даже в самом отдалённом от стола углу слышно, как мелко стучит, подпрыгивая на быстро вертящемся белом круге, шарик. Вот он замедляет свой резвый бег, секунда, другая и наэлектризованный до предела зал как по команде взрывается бурными аплодисментами и возгласами удивления и восхищения.

Эмми Батлер с надменным выражением победительницы поднимается со своего стула и, стараясь казаться величавой, на все стороны неуклюже-грациозно раскланивается. Ослепительно вспыхивают блицы фотокамер.

А вот на Буцоса смотреть жалко. Куда только девались его лоск, бившая через край неуёмная энергия, его словесное недержание. За столом, безвольно опустив руки и голову и безучастно глядя куда-то под стол, сидит враз постаревший на добрых два десятка лет, усталый, апатичный человек. Какой-то кретин-репортёр протискивается к нему с очень, как ему кажется, умным и своевременным вопросом: «Господин Буцос, что вам больше всего хочется сейчас сделать?» Буцос долго смотрит на репортёра в упор немигающим взглядом, затем с таким же холодным спокойствием суёт руку в оттопыривающийся карман пиджака:

– Застрелить тебя, идиота!

В мгновение ока репортёра будто ветром сдувает.

Публика, насытившись сенсацией, постепенно покидает зал. Буцос делает знак директору и крупье тоже удалиться, а Эмми Батлер просит остаться.

– Вот вы и достигли своего – сделали меня нищим, – после минутного молчания произносит он уставшим голосом.

– Мне жаль… – пытается утешить его Эмми Батлер.

– Не надо меня жалеть, – останавливает её Буцос. – Это лишнее. Я не держу на вас зла. Таков игорный бизнес: сегодня удача на моей стороне, завтра победу празднуете вы. Я смотрю на вещи трезво. А потому в психбольницу из-за утерянных денег не попаду. У меня к вам просьба. Вам, в сущности, уже нет смысла таиться, поскольку у меня нечего больше выигрывать. А потому расскажите, как вам это удалось. В чём ваш секрет? Вы разработали какую-то хитрую систему? Или выигрышный номер вам приснился? Откройте тайну. Я не успокоюсь, пока не узнаю, как вы сумели так ловко очистить меня. И всего лишь за два захода.

– Никакого секрета нет, – простодушно пожимает плечами Эмми Батлер. – Всё просто…

– Ну, так уж и просто! А «двадцать три»? Раз вы дважды кряду так уверенно выиграли на этот номер, то это уже не случайность. Значит, какой-то секрет всё-таки имеется.

– Уверяю вас, что никакого секрета нет. Всё очень просто. Проще быть не может. Цифра «двадцать три» пришла мне на ум, как только я вошла в казино. Вы хотите знать, откуда она взялась, эта цифра? Тогда слушайте. К казино я подъехала на троллейбусе номер семь. Так? Так. Это – раз. Вошла в казино ровно в семь часов вечера. Это – два? Два. Поселилась в номере седьмом. А это уже три. Теперь-то вы сообразили, надеюсь, откуда взялась эта цифра?

– Ни-иче-его не понимаю! – качает круглой головой Буцос.

– Я уже догадалась, что с арифметикой у вас не того… не очень, – сочувственно вздыхает Эмми Батлер. – А ведь всё так просто! Попробуйте проследить за моей мыслью. Только будьте внимательны. Что мы имеем? Мы имеем семь, семь и семь. То есть, три семёрки. А если эти наши семёрки взять да умножить на три, что получится в сумме?.. Ну-ну! Шевелите своим серым веществом.

– Полу-учится-я два-адца-а-ать… – неуверенно тянет Буцос, всё ещё не понимая, к чему клонит его собеседница.

– Правильно! – радостно подхватывает Эмми Батлер. – Получится двадцать три! Что же тут думать? Каждому первокласснику известно, что трижды семь – двадцать три. Элементарная арифметика! Как вы всё-таки туго соображаете! А ещё, наверное, университет кончали. Хотя… – безнадёжно машет она рукой, – чему теперь там могут научить, в этих университетах…

* * *

Первый удар, то есть потерю миллиона, который составлял всё его состояние, Буцос, как и подобает потомку древних эллинов, перенёс стоически. Но выдержать этот удар у него не хватило ни сил, ни духу. Прямо из казино карета «скорой помощи» увезла его неистово хохочущим в психиатрическую лечебницу, где он и остался. Похоже, навсегда. Там ему хорошо. Там заботливый персонал, хороший присмотр, покой и уют. Там даже неплохо кормят. Тихо помешанных – а именно к этой категории больных причислили Христо Буцоса – регулярно выводят в больничный сад на прогулки. И даже газеты иногда дают читать. Изредка бедолагу навещает по старой памяти Эмми Батлер. Она приносит ему апельсины, мандарины, шоколад и прочие лакомства. Случается, тайком от врачей сунет в карман больного небольшую бутылочку коньяка. Где-то подсознательно Эмми чувствует свою вину перед бывшим владельцем морионских казино. Но до сих пор так и не смогла понять, что стало причиной внезапного помешательства Буцоса во время их разговора в казино «Поймай удачу». Разговор как разговор. Ничего такого она ему не сказала. Больше того, она открыла ему секрет своего выигрыша…

Сам же Христо Буцос вряд ли уже сможет когда-нибудь что-то объяснить. Дело в том, что вот уже скоро два года, как он ежедневно с утра до вечера только то и делает, что повторяет с методичностью испорченного граммофона: «Трижды семь – двадцать три! Трижды семь – двадцать три! Трижды семь…» Бывает, он оставляет на какое-то время свои занятия умножением, и тогда на всю лечебницу слышен его дикий хохот. Но врачи к таким выходкам своего пациента относятся терпимо, с пониманием – нужна же человеку какая-то разрядка от этих его постоянных занятий такой непростой наукой, как арифметика…

Скряги умирают дважды

Просыпается Джек Дудко от тупой боли в шее. «Надо же так крепко уснуть! Да ещё в таком неудобном положении!» – сердится он неизвестно на кого. Полежав спокойно минуту, осторожно поворачивает голову в одну сторону, затем – в другую. И так – несколько раз кряду. Боль слегка утихает. Наконец, пристроив голову поудобнее, набок, Дудко открывает глаза. Вокруг – непроглядная темень. «Никуда эти таблетки не годятся, – недовольно думает он, – столько проглотил и всё равно проснулся среди ночи. Интересно, который час». Дудко привычно протягивает руку к выключателю висящего над головой бра – но что это? – над самой грудью рука натыкается на что-то твёрдое и неподвижное. «Это что ещё такое?» – удивляется Дудко. Он пробует водить вокруг себя руками, но его руки всюду упираются во что-то твёрдое. То же самое с ногами: их невозможно ни раскинуть, ни поднять, ни согнуть в коленях. И вообще – лежать можно только вытянутым в струнку. Нельзя даже повернуться набок.

«Э-э, так это, кажись, самый что ни на есть настоящий гроб! – ещё больше удивляется Дудко. – Выходит всё-таки, что я сплю. Однако какие идиотские сны иногда бывают! Это надо же – увидеть себя в гробу! Не к добру это… Надо поскорее проснуться. А то, чего доброго, свихнуться от такого сна можно». Но проснуться никак не удаётся. «А что, если это вовсе не сон, а я действительно лежу в гробу?» Эта внезапная мысль током пронизывает сознание Дудко. Он с силой щиплет себя за бедро и вскрикивает от боли.

– Не-ет! Никакой это не сон! – растерянно бормочет Дудко. – Да нет же! Быть такого не может! Неужто я в самом деле лежу в гробу? И даже вроде как в костюме… Как же я попал сюда? Чья это идиотская выходка?

Поначалу Дудко думает, что это всего лишь не совсем удачная шутка кого-то из друзей, что гроб вот-вот откроют, и он снова увидит Божий свет. Он даже представил себе, как сейчас устроит шутникам разнос, и тут же начинает подбирать подходящие случаю слова. Но время идёт, дышать становится всё труднее, а вокруг по-прежнему не слышно ни единого звука, даже самого незначительного. Дудко несколько раз стучит носком ботинка по крышке гроба, но в ответ – пугающая тишина. Сомнений быть не может: ни в какой он не в комнате, как думал вначале, а в самой настоящей земле. То есть зарыт в могиле. И зарыт, скорее всего, на кладбище.

Ужас сковывает сознание Джека Дудко. Вместе с тем боязнь нелепой и страшной смерти заставляет его ухватиться за последнюю, хоть и призрачную, соломину спасения. Он снова, затаив дыхание, начинает прислушиваться: а вдруг всё-таки где-то поблизости есть люди? Но ни один, даже самый незначительный звук не достигает его ушей. И тут он снова со всей отчётливостью начинает сознавать, что заживо похоронен, зарыт в землю, что ему отсюда никогда не выбраться, что его здесь ожидает неминуемая и, что самое страшное, мучительная смерть.

Смирившись со своей участью, Дудко перестает шевелиться, затихает. И вдруг спустя какую-нибудь минуту он начинает улавливать едва различимые звуки. Дудко напрягает слух – так и есть: где-то неподалёку слышны глухие удары о что-то мягкое. Вроде как о грунт. «Похоже, копают землю, – заключает Дудко. – Не иначе как где-то неподалёку роют новую могилу».

Дышать между тем становится всё труднее и труднее. Такое ощущение, что на груди лежит тяжеленный камень и воздух не доходит до лёгких, застревая где-то на полпути к ним. Опасаясь, что воздух вот-вот может кончиться вовсе и тогда конец неизбежен, Дудко начинает кричать и из последних сил колотить ногами и кулаками о крышку гроба.

* * *

– А не пора бы нам перекурить? – говорит Сильвио Ралли, пожилой большеголовый крепыш с расплюснутым носом, что указывает на его прежнюю профессию боксёра, и с силой вонзает лопату в землю.

– Перекурить так перекурить, – охотно поддерживает его молодой напарник Рико Чипс, разбитной словоохотливый малый с лицом бритой мартышки. – Тем более что яма почти готова, а «жмура» должны доставить только к одиннадцати… Заодно, думаю, и горло не грех бы уже промочить. На-ка, старина, тяпни глоток, – говорит Рико, протягивая плоскую бутылочку с ромом своему старшему товарищу.

– Это можно, – охотно соглашается Ралли.

Отпив по хорошему глотку обжёгшего сухое горло рому, землекопы усаживаются на краю ямы и, свесив внутрь ноги, закуривают.

Время приближается к десятому часу, на кладбище тишина, разве что чирикнет где-то непоседливая птичка, вокруг – ни живой души. Как говорят в таких случаях моряки, полный штиль. Дым от сигарет тонкими струйками медленно поднимается кверху. Зажмурив глаза и подставив лица утреннему солнцу, могильщики нежатся под его тёплыми лучами.

Неожиданно Сильвио Ралли предостерегающе поднимает кверху палец и застывает, к чему-то прислушиваясь.

– Что такое? – спрашивает шёпотом Рико Чипс.

– Слышишь? – вопросом на вопрос и тоже шёпотом отвечает Ралли.

Его напарник отрицательно качает головой.

– Ну как же? – удивляется Ралли. – Кто-то стучит под землёй! Неужели не слышишь? И даже вроде… не то кричит, не то мычит.

Рико Чипс напрягает слух и удивлённо поднимает брови.

– И в самом деле… Погоди, погоди… Как будто под этим вот холмиком… – указывает он на соседнюю, свеженасыпанную могилу. – Неужели живьём мужика зарыли? Вроде как мёртвый был, когда мы закапывали его вчера. Странно…

Не сговариваясь, оба подходят к могиле, из которой продолжают доноситься едва слышные звуки, и, раскидав венки, припадают головами к свеженасыпанному холмику.

– Точно, здесь, – говорит Ралли. – Вот изверги! Это надо же – привезти на кладбище живого человека! Не иначе как сонного похоронили. Что делаем?

– В полицию надо бы сообщить…

– Ты что? Пока будем сообщать, пока полиция приедет, человек Богу душу отдаст. Это как пить дать. Там же дышать нечем…

– И то правда… Значит, копаем?

– Конечно, копаем!

– Боязно вообще-то. А вдруг там… вампир. Или что-то в этом роде… Мы его вытащим, а он кому-нибудь из нас в горло уцепится…

– Брось! Неужели ты не видел, кого мы зарывали вчера? Обычный «жмур» был.

– И всё-таки давай ещё тяпнем по глотку. Для смелости…

* * *

С трудом вытащив из ямы гроб, Ралли и Чипс спешат его открыть. За неимением стамески или хотя бы топора в ход идут лопаты. Ими землекопы поддевают довольно надёжно ими же прибитую крышку.

В гробу лежит мужчина лет пятидесяти, в меру упитанный, в парадном чёрном костюме и белой накрахмаленной рубахе, с посиневшим от натуги лицом, вздувшимися венами на лбу и шее и выпученными глазами. Ралли приникает к его груди ухом.

– Похоже, ещё живой! Попробуем сделать искусственное дыхание. Авось…

Не проходит и пяти минут, как недавний мертвец начинает дышать. Сначала едва заметно, прерывисто, затем равномернее. Его лицо, синее, безжизненное, постепенно приобретает нормальный, розовый цвет. А ещё через какое-то время мужчина воскресает окончательно: делает глубокий всхлипывающий вдох и открывает глаза. И в тот же миг, вскрикнув от больно резанувшего ослепительного солнечного света, с силой жмурит их и закрывает руками.

А когда приходит в себя окончательно, тут же напускается на землекопов:

– Кто же так работает? Я чуть Богу душу не отдал через вас! Столько ждать… Тоже мне… работнички морга!

– Вот так! – обиженно бормочет под нос Рико Чипс. – Помоги человеку – так вместо благодарности ругань услышишь…

Придя в себя окончательно, Дудко выбирается из гроба, отряхивается, поправляет на себе одежду и, не удосужившись даже поблагодарить своих спасителей, собирается уходить.

– Зачем вы будет тащить на себе такую тяжесть? Да ещё по городу? – видя, что недавний покойник примеряется, как бы взвалить на себя гроб, пробуют отговорить его от этой затеи могильщики. – Найдёте грузовик, приедете и заберёте.

– Гроб денег стоит. Оставь на вас – не увидишь ни гроба, ни денег. Знаю я…

– Да-а… – выждав, когда Дудко отойдёт со своим гробом подальше, озадаченно скребёт затылок Чипс. – Откопай такого… Зачем это нам было надо?

– Ну как же… – не совсем уверенно отвечает более рассудительный Ралли. – Как-никак живая душа… Может, на том свете нам воздастся за это.

* * *

Человек с гробом на спине на улицах Мориона – явление, конечно, редкое. И тем не менее на Джека Дудко никто особого внимания не обращает. Несёт человек гроб – пусть себе несёт. Мало ли что носят люди. Носят стулья, носят тумбочки, случается, столы носят. Ну, а тут гроб. Не такая уж большая разница…

Хотя сказать, что недавнего покойника никто не замечает, тоже нельзя. Этого, например, не скажешь о двух мужчинах средних лет, которые у обочины тротуара крепко обнимают фонарный столб – то ли его поддерживают, то ли сами держатся за него.

При виде Дудко у одного из них, того, что пониже, открывается от удивления рот и лезут на лоб глаза. Он толкает своего приятеля локтем в бок и заплетающимся языком бормочет:

– Смо-отри-и-ка! Это же Джек Дудко, мясник с Мачтового переулка, мой сосед, собственной персоной! Не-е по-онял… Вчера я был на его похоронах, а сегодня он прогуливается по городу. Да ещё с собственным гробом на спине!

– И в самом деле… с гробом! Вот чудак-человек! – изумлённо таращит глаза второй мужчина. – Так, говоришь, он помер? А ты, случаем, не того… не заливаешь?

– Стал бы я тебя обманывать! Делать мне нечего… Считай, на моих руках умер. А вчера на моих же глазах его закопали. На втором городском кладбище. И на поминках я был. И даже прилично тяпнул там…

– Значит, не понравилось человеку на том свете, – приходит к глубокомысленному заключению второй мужчина. – Должно быть, в ад определили…

Тем временем Джек Дудко сворачивает за угол дома на другую улицу, и приятели теряют его из виду. Дальше между ними происходит такой диалог:

– Странно, куда же он исчез, этот чудак-покойник?

– Как исчез? А ведь действительно исчез! Не-е по-онял…

– А что, если это был вовсе не твой сосед, а привидение?

– Священник в соборе говорил, что привидений не бывает.

– Если нет привидений, значит, у нас «галюники» начались.

– Или «белочки»?

– Одно из двух: «галюники» или «белочки».

– А если то и другое вместе?

– А разве так бывает?

– В наше время всё бывает!

– В таком случае дела наши – табак! Надо немедленно бросать пить.

– Правильно, нужно бросать! И сейчас же!

– А может, хлобыстнем напоследок ещё по стакану? Надо же как-то отметить такое событие. Не каждый ведь день, бросаем пить.

– Хорошее предложение! И, главное, своевременное. В честь такого события не грех и опрокинуть.

– В таком случае двинули. У меня ещё доллар имеется. Жена на покупку масла дала.

Приятели отпускают фонарный столб и в обнимку, пошатываясь и спотыкаясь на каждом шагу, направляются к ближайшему бару.

* * *

А в это время Джек Дудко, с красным от натуги лицом, истекающий потом, в чёрном костюме и с гробом на спине, появляется в тихом Мачтовом переулке, в котором преобладают трёхквартирные двухэтажные дома старинной постройки. В одном из таких домов под номером «10» жил до позавчерашнего дня и он.

На улице ни живой души. И только куривший в открытом окне первого этажа десятого дома костлявый мужчина в чёрной майке, увидев соседа, бодро восклицает:

– Привет, стари…

Но тут же его будто бьют по голове обухом: он осекается на полуслове, глаза становятся круглыми, а лицо враз деревенеет. И всё это – в течение какого-то мгновения. В следующее мгновение он испуганно крестится, с грохотом закрывает окно и задёргивает его шторой.

Дудко, глаза которого заливает потом, не замечает ни соседа, ни его внезапного исчезновения. Он прислоняет свой гроб к стене, шумно, по-лошадиному отдувается, вытирает белым платочком, предусмотрительно вложенным его женой Мартой в нагрудный карман, шею и пышущее жаром лицо и спешит в дом. Увидев в дверях покойного мужа, Марта, с грустным выражением на лице размышлявшая о том, как-то она будет жить теперь одна, вскрикивает и как подкошенная падает без чувств на пол. Джек Дудко приносит из кухни большую кастрюлю холодной воды и, не особо церемонясь, выливает её всю на жену. А когда та открывает со стоном глаза, с места в карьер приступает к допросу:

– Так кто это умудрился закопать меня живьём? Твоя работа? А ну-ка, признавайся!

Жена, мелко крестясь и не спуская с мужа расширившихся от страха глаз, отползает на безопасное расстояние.

– Побойся Бога!.. Что ты такое говоришь? – лепечет она непослушным языком. – Врач осматривал тебя. Вон справка на столе лежит. Сам можешь убедиться. Как это я могла похоронить тебя без врача? Кто бы мне разрешил? Скажешь такое! Ты же больше суток не подавал признаков жизни. Наглотался, наверное, снотворного…

– Ладно, потом разберёмся… Вставай! Сколько можно лежать в этой луже? – смягчается Дудко. – А с врачом я ещё поговорю. Я ему покажу справку!

– Так это ты… или не ты? – продолжая дрожать от страха, заплетающимся языком спрашивает Марта. – То есть это ты настоящий или… твоя… твой…

– Самый что ни на есть настоящий! Не видишь, что ли? Откопали меня… Откопали, – сердито бубнит Дудко и, не давая жене выразить свою радость по поводу такого счастливого поворота событий, снова напускается на неё: – Ты лучше скажи, сколько истратила на похороны?

– Триста двадцать долларов… – помня о скупости мужа, несмело отвечает Марта.

– Триста два-адцать долла-аров! – ужасается Джек Дудко. – Допалась до денег и рада стараться!

– Хотелось, чтобы всё было как у людей…

– Хотелось, хотелось, – передразнивает жену Дудко. – Вот если бы ты их заработала своим горбом, тогда наверняка не разбрасывалась бы так… Ты гни всю жизнь спину, старайся, складывай цент до цента, а она… на ветер их! А гроб дешёвенький купила. Чтобы поскорее сгнил… А с ним – и я.

– Почему дешёвый? – с неожиданной смелостью восстаёт против такой напраслины Марта. – Тридцать долларов выложила!

– Тридцать долларов, говоришь? – недоверчиво переспрашивает Джек Дудко. – Ты это серьёзно? Постой, постой… И где же ты его покупала? В «Последней обители»? У Шорта? Я так и подумал… Так, значит, это Шорт, этот жадный лицемерный прохвост, всучил тебе сосновый гроб по цене дубового? Я всегда догадывался, что он жулик! Впрочем, тут и догадываться нечего – это на его жидовской роже написано. Сейчас я разберусь с этим проходимцем.

– Брось, Джек! Бог с ним, с этим Шортом и его гробом. Хорошо, что ты живым остался. Радоваться надо, – пытается образумить мужа Марта.

– Ну-у нет! – всё больше распаляется Дудко. – Я этого так не оставлю! Я покажу этому негодяю, как обманывать несмышлёную женщину!

* * *

Мастерская по изготовлению гробов «Последняя обитель» занимает довольно просторное помещение. Тем не менее свободное место найти в ней непросто. Повсюду станки и верстаки, штабеля досок и заготовок, кучи стружки и опилок. У одной из стен выстроились, будто солдаты на параде, прислонённые к стене гробы-образцы – дешёвые, дорогие и очень дорогие, – на любой вкус и на любые деньги.

По всему видно, что в «Последней обители» недостатка в клиентах не ощущается, и мастерская процветает. Об этом можно судить и по довольному выражению лица её хозяина Бена Шорта – худосочного мужчины средних лет с пышной чёрной копной волос на голове и круглыми навыкате глазами на розовом, как у ребёнка, лице. Джек Дудко находит Шорта в мастерской, когда тот осматривает партию новеньких гробов, обитых дорогими тканями.

– Здорово, дружище! – далеко не дружественным тоном приветствует его гость.

– Мое-е почте-ение-е… – не веря своим глазам, озадаченно тянет хозяин. – Что-то не пойму я: ты вроде как умер, жена гроб вчера покупала… и вдруг ты здесь…

– Я действительно умер, да вот… как видишь, воскрес.

– Как это – воскрес? В могиле… или раньше?

– Разумеется, в могиле, – отвечает Дудко и, выдержав паузу, многозначительно вопрошает: – А ты знаешь, отчего я воскрес?

В голосе Дудко чувствуется плохо скрытая угроза, но Шорт, который ещё при появлении мясника в мастерской догадался, что могло привести его сюда, прикидывается простачком и делает вид, что ничего этого не замечает.

– Не-ет, – отрицательно мотает он своими кудряшками.

– Я ожил потому, что мне очень захотелось узнать, как это ты, негодяй… – повысив голос, с расстановкой произносит Дудко.

– Но-но! Выбирай выражения! Я честный предприниматель! – возмущённо выкрикивает гробовщик.

– …как это ты, «честный» негодяй, ухитрился всучить моей жене вместо дубового гроба сосновый, а деньги взять, как за дубовый?

– Это поклёп! – дёргается как ужаленный Шорт. – Ты ответишь за свои слова!

– Нет, это не поклёп, а факт. Факт, свидетельствующий, что ты, прохвост, обманул несчастную вдову. И отвечать за это тебе придётся перед судом, жулик ты несчастный.

– Чья бы корова мычала, а твоя молчала. Тоже мне… праведник нашёлся! А сколько ты, подлая твоя душа, продал людям гнилого, негодного в пищу мяса больных коров и свиней? Скупаешь за бесценок всякую дохлятину, а мясо из неё продаёшь как первосортное.

– Это я продаю гнилое мясо? – вскипает от негодования Дудко. – Ты хоть думаешь, что говоришь, морда твоя еврейская? Я продаю гнилое мясо!

– Ты, ты! – спешит заверить его гробовщик. – Кто же ещё? Думаешь, никто не знает, как ты свои тысячи нажил? Нажил ты их, продавая доверчивым людям порченое мясо. Жулик ты, проходимец и надувала…

– А ты… ты… – задыхается от распирающего гнева мясник, – а ты жид пархатый! Вот ты кто! На людском горе наживаешься. Мертвечиной, как шакал, питаешься! Вдову обманул на десять долларов!

Рабочие, чтобы не слышать этот обмен «любезностями», из деликатности выходят один за другим из мастерской, оставив спорщиков наедине.

– А ты… жадюга, хохол ненасытный! Я хоть людей не травлю! А ты скольких несчастных свёл уже со свету своей гнилятиной? Таких, как ты, судить мало! Тебя самого следовало бы отправить на твою же бойню. Под топор! – всё больше распаляется Бен Шорт, брызгая слюной в раскрасневшееся лицо Джека Дудко – Вишь, он за десятью долларами пришёл…Бедняк несчастный…

Набычившись и тяжело дыша, оба пожирают друг друга полными злобы глазами и готовы вцепиться друг другу в горло.

Первым от слов к делу переходит Дудко. С криком: «Я вытрясу из тебя эти десять долларов!» – он хватает Шорта руками за цыплячью шею и несколько раз, едва не оторвав голову, хорошенько его встряхивает. Затем, войдя в раж, начинает душить своего более слабого противника по-настоящему, навалившись на него всей тяжестью своего тела. Шорт теряет равновесие, падает спиной на верстак и кривится от боли: в бок ему вонзилось что-то острое. Он пытается крикнуть, но пальцы мясника клещами сжимают ему горло. Шорт понимает, что ещё несколько секунд промедления, и придётся прощаться с белым светом. Прощаться к тому же молча, мысленно. И тогда он начинает судорожно шарить руками по верстаку в поисках чего-нибудь тяжёлого или острого. К его счастью, правая рука натыкается на молоток…

* * *

Хоронили Джека Дудко в его прежнем, сосновом гробу. И тем не менее, надо полагать, больше претензий к своей «последней обители» у бывшего мясника не будет. На сей раз он умер по-настоящему и навсегда. Самое убедительное подтверждение этому – проломленный молотком череп, – удар пришёлся точно в левый висок.

Понёс ли Бен Шорт наказание за убийство? Пока нет. Хотя со времени смерти Дудко прошел без малого год. Дело в том, что морионские судьи до сих пор не пришли к единому мнению: считать Джека Дудко человеком и полноправным гражданином Баккардии или рассматривать его всё-таки как покойника, на которого законы не могут распространяться. Ведь, согласно справке, выданной морионским муниципалитетом Марте Дудко, её муж причислен к категории горожан, умерших естественной смертью и похороненных на 2-м городском кладбище. А другой справки, свидетельствующей, что покойник, пролежав ночь в могиле, чудесным образом воскрес, ни Джек, ни Марта взять не успели. Вот и ломают теперь юристы головы над вопросом: можно ли наказывать человека за убийство несуществующего человека (проще говоря, трупа) или нет? Неизвестно также, в каких пределах допустима защита живого человека в случае нападения на него покойника. Об этом в уголовном кодексе Баккардии тоже не говорится ни слова.

Впрочем, злые языки поговаривают, что несовершенство баккардийских законов тут ни при чём. Причина всей этой канители, считают они, заключается вовсе не в уголовном кодексе, а в деньгах. Перед деньгами, как известно, ничто и никто устоять не может. Даже судьи. А денег у Шорта хватает – несмотря на все старания медицины, люди в Морионе умирают постоянно, изо дня в день. Вот почему Бен Шорт и дальше продолжает делать свои гробы и при случае надувать простоватых клиентов.

Все мы люди, все мы человеки…

– Да-а! Вот это па-арень! – восхищённо шепчет на ухо своей подруге Рива Рольф, симпатичная брюнетка лет двадцати с короткой стрижкой и карими, пылающими неподдельным восторгом глазами. – Вот это действительно революционер! Вот кто по-настоящему ненавидит богачей! Остальные только сюсюкают да сопли растирают. С таким я пошла бы, не задумываясь, на что угодно – хоть в огонь, хоть в воду. Почему я раньше не видела его?

– Потому что ты редко бываешь на наших собраниях, – шепчет в ответ подруга. – Совсем отбилась от рук. Закопалась в своих книгах и света Божьего не видишь.

– Всё! Отныне я буду самым активным членом организации. Только теперь я начинаю видеть смысл в нашей деятельности. Раз есть ещё такие люди, как этот парень, значит, дело наше небезнадёжное. Кстати, как его зовут? Я была невнимательной вначале.

– Марк Болтон. Он работает слесарем-сантехником в мастерской городского коммунального хозяйства. А признайся-ка, подруга, уж не влюбилась ли ты в него?

– А что, в такого и влюбиться можно. Тем более что и с виду он вроде бы ничего…

Разговор этот происходит на нелегальной сходке молодёжной секции городской организации Союза рабочих социалистов-революционеров, сокращённо СРСР, в небольшой столярной мастерской под названием «Всё для кухни», которую любезно предоставил в распоряжение молодых социалистов её хозяин Барри Штурм – давний, несмотря на своё буржуазное происхождение и положение, приверженец идей свободы, равенства и братства и один из руководителей морионских социалистов-революционеров.

Девушки, болтая свисающими ногами, сидят на широком пыльном подоконнике. Остальные – а всего народу в мастерской собралось около полусотни человек – тоже располагаются где кому пришлось: на верстаках, на штабелях досок, а то и просто на полу. Повезло пришедшим первыми: они вальяжно восседают на новеньких, ещё не отправленных заказчикам табуретах, стульях и столах.

На импровизированном возвышении из двух поставленных вместе табуретов – оратор, невысокий стройный парень лет двадцати пяти с правильными волевыми чертами лица и выразительными серыми глазами, которые смотрят прямо и твёрдо.

Голос у Болтона не очень громкий и даже несколько глуховат. Да и говорит он не так уж складно, не всегда находит нужное слово. Но зато его речь полна энергии, огня и молодого задора. И говорит он горячо, взволнованно и, что важнее всего, убедительно. Чувствуется, что выступает человек, искренне верящий в то, о чём он говорит. Да и слова его просты, без зауми, и потому всем без исключения понятны.

– Посмотрите вокруг себя, – говорит Марк Болтон, указывая рукой в сторону улицы Флотской, которая видна из окон мастерской. – Всё, что вы видите перед собой, создано нашими руками, руками трудящихся. Но вот парадокс: ничего из созданного нами нам не принадлежит. Оно является собственностью тех, кто меньше всего трудился над его созданием. А точнее будет сказать, вовсе ни над чем не трудился. Так разве это справедливо? Нет, конечно! Но, как ни странно, все спокойно смотрят на эту несправедливость, как будто так и надо. А они, эти ненасытные живодёры, пользуясь народной пассивностью и бездельем, только-то и знают, что увеличивать за наш счёт свои богатства да купаться в роскоши: отдыхают на Гавайях и Сейшелах, ездят на «линкольнах» и «мерседесах», одеваются у самых знаменитых кутюрье, пьют исключительно дорогие коньяки и вина, едят то, что нам и не снилось. И это в то время, когда работающие на них тысячи бедняков Мориона ютятся в хибарах и каморках, задыхаются и исходят потом в переполненных трамваях и троллейбусах, одеваются во что придётся и едят что Бог послал. А эти живоглоты без зазрения совести эксплуатируют их, на каждом шагу обманывают и обворовывают, платят этим горемыкам за их тяжёлый труд несчастные центы. Сами же столько нагребли, что уже бесятся от жира, не знают, куда девать отнятые у нас деньги, на что их потратить. Вы только посмотрите, какие они возводят себе загородные дворцы. Недавно мне привелось поработать недельку в одном из таких «домиков», чинил там кое-какую сантехнику. Я имею в виду известный вам дворец «Орлиное гнездо» владельца мотоциклетного завода Дона Пиллерса, выстроенный этим кровопийцей-миллионером в Платановой роще у подножия холмов Соларе. Так там одних жилых комнат я насчитал больше тридцати. Зачем столько комнат нормальному человеку? Даже если у него большая семья? А сколько там различных залов и других непонятного назначения помещений! И, куда ни глянь, антикварная, из дорогих пород дерева мебель, картины знаменитых художников, настенные росписи, лепнина, литьё, мрамор, фарфор. Золото, наконец! В этом дворце – можете себе представить! – унитазы в уборных золотые. Ну… может, позолоченные – чёрт их там разберёт. Прислуга в ливреях с галунами из чистого золота ходит.

Вот я и спрашиваю вас: до каких пор мы будем впустую молоть языками, провозглашать красивые и умные слова о равных правах и социальной справедливости и спокойно смотреть на то, как кучка лишённых всякой совести мошенников жирует за наш с вами счёт? И при этом за людей нас не считает. Для них мы ведь всего лишь рабсила. Не рабочие, не трудящиеся, а рабсила. Слово-то какое придумали! Вы только вслушайтесь – раб-сила! Рабы мы для них, получается, вот кто. Так, может, пора уже показать этой зажравшейся своре кем мы в действительности являемся? Не на словах показать, а на деле. Демонстрациями, митингами, протестами, всякими там пикетированиями их уже не прошибёшь. К этому они давно привыкли. Надо что-то более действенное, радикальное. Надо такую акцию провести, чтобы эта нечисть поняла наконец, что в один прекрасный день она может в одночасье лишиться всех своих богатств. Пусть эти упыри и кровососы не думают, что будут вечно прятаться за выдуманный ими закон о частной собственности. Найдётся и на них управа! И этой управой должны стать мы – работяги, пролетарии. Словом, пришло время переходить от слов к конкретным действиям. Иначе какие мы социалисты-революционеры? Болтуны мы после всего этого, которые только и знают, что упражняться в красноречии. И если наше руководство, – Болтон бросает вызывающий взгляд в сторону стола, за которым сидят хозяин мастерской Барри Штурм и пожилой плечистый мужчина с львиной гривой седых волос – председатель городского комитета СРСР Пабло Рохас, – не может или не хочет заниматься организацией настоящих революционных выступлений против богачей, нам, молодёжи, ничего не остаётся, как взять инициативу в свои руки. Мы и сами сумеем показать всем – и народу, и его эксплуататорам, – что такое боевая революционная молодёжь Мориона.

По мастерской лёгким ветерком проносится одобрительный шум. Кто-то даже выкрикивает:

– Вот это по-нашему! Браво, Марк!

Марк Болтон кивком головы благодарит выкрикнувшего и продолжает:

– Я твёрдо убеждён и, думаю, вы согласитесь со мной, что только активная борьба может принести какие-то ощутимые результаты. Пусть мы не сможем пока ничего отобрать у этих бездельников – сила в лице полиции и армии сегодня ещё на их стороне, – но зато уж разрушить что-нибудь или сжечь мы сумеем! Думаю, у нас хватит смелости бросить открытый вызов нашим угнетателям! И чем скорее они узнают силу нашего гнева, тем хуже для них и лучше для народа. Нас и больше, и дело наше правое! И потому рано или поздно победа будет за нами! Вот тогда-то и воцарятся в стране равноправие, справедливость и демократия. Но начинать надо уже сегодня. Завтра может быть поздно. Даёшь настоящую борьбу с богачами!

Мастерская взрывается грозным гулом:

– Молодчина, Марк! Правильно! Пора действовать! Хватит брюзжать и возмущаться, пора переходить к конкретным действиям! Мы с тобой, Марк! Веди нас на буржуев!

– Мне кажется, этот малый далеко пойдёт, – наклонившись к уху хозяина мастерской, шепчет Пабло Рохас.

– Вы имеете в виду арестантские роты? – интересуется Барри Штурм.

– Роты само собой. С таким темпераментом рот ему не миновать. Я о другом. Я вижу в этом юноше будущего лидера СРСР. Если б ему в придачу к его темпераменту, убеждённости и ненависти к эксплуататорам да ещё какое-никакое образование, цены ему не было бы. Через десяток-другой лет это был бы председатель ЦК нашего союза. Вот о чём я подумал. Х-м… Это же надо, – вертит от удивления львиной головой Пабло Рохас, – так ненавидеть богачей! В его-то годы… Что вы знаете о нём?

– Не очень много. Знаю, что детство его было трудным, вырос без отца, мать всю жизнь работала прислугой, окончил начальную школу, трудиться начал в пятнадцать лет. Вот, пожалуй, и всё…

* * *

Воскресенье. Время приближается к полудню. День тёплый, тихий, безветренный. В изумрудно-голубом небе неподвижно висят то там, то сям пухлые ватные облака. В такой день отдыхать бы на берегу залива. Но не тут-то было…

Могучие раскидистые платаны наконец расступаются, и взорам молодых людей предстаёт во всей своей дивной красе дворец Дона Пиллерса «Орлиное гнездо». Облицованный белым мрамором, издали он похож на опустившееся к подножию Соларе белое облако – невесомое, воздушное, как бы тающее в жаркой предполуденной мгле. Кажется, достаточно лёгкого дуновения ветерка, и всё это эфемерное сооружение поднимется в воздух и улетит.

– Да-а… – только и может произнести поражённая открывшимся перед ней видом Рива Рольф. – Глазам смотреть больно. Неужто нам придётся уничтожать такую красоту?

– Рива, слабодушие, а тем более слюнтяйство не к лицу настоящему революционеру! – наставительно провозглашает Марк Болтон. – Чаще вспоминай, кому всё это принадлежит, и тогда тебя не будут мучить сомнения.

Марк и Рива идут впереди большой группы решительно настроенных молодых людей – социалистов-революционеров. Об их решительности красноречивее всяких слов говорят орудия разрушения – завёрнутые в газеты топоры, кирки, молотки, ломы и просто арматурные прутья, – которые несут с собой все без исключения молодые люди: как парни, так и девушки.

А идут они, как нетрудно догадаться, громить дворец «Орлиное гнездо». Идут, последовав призывам Марка Болтона, которому своими пылкими речами удалось разжечь в сердцах молодёжи огонь ненависти к богачам, к уничтожению их богатства.

Подождав, когда подойдут отставшие, Марк Болтон говорит, указывая на дворец:

– А вот и «Орлиное гнездо» – конечная цель нашего боевого похода, о котором завтра будут писать все газеты и рассказывать все радиостанции.

– Какая прелесть! – восхищённо восклицает самая молодая революционерка – простодушная конопатая девчушка с двумя торчащими в стороны толстыми рыжими косичками. – Вот бы где пожить хоть недельку!

– И это говорит революционерка!.. – осуждающе кивает головой Марк Болтон. – Странные, если не сказать сомнительные, желания! Может, ты хотела бы ещё стать хозяйкой этого дворца, построенного за украденные у трудового народа деньги?

Девушка, смутившись и покраснев до корней рыжих волос, спешит спрятаться за спинами товарищей.

Марк Болтон, желая удостовериться, не смалодушничал ли ещё кто-нибудь, обводит испытующим взглядом обступивших его тесным кругом товарищей. Однако на всех лицах, кроме не успевшей ещё оправиться от смущения девушки с рыжими косичками отчётливо читается непреклонная решимость довести задуманное до конца.

Для разгрома дворца этот день выбран не случайно. Во-первых, согласно сообщениям газет, хозяин дворца Дон Пиллерс находится в отъезде: принимает участие в каком-то симпозиуме производителей мотоциклов в американском Детройте. Во-вторых, поскольку сегодня воскресенье и отсутствует хозяин, то большая часть прислуги осталась дома, в Морионе. За «Орлиным гнездом» присматривают лишь несколько престарелых лакеев.

Поэтому Марк Болтон нисколько не сомневается, что разгром дворца пройдёт успешно. Смущает его лишь одно: поход на «Орлиное гнездо» предпринят без ведома и санкции руководства городского комитета союза. А это грубейшее нарушение партийной дисциплины со всеми, как иногда пишется в партийных документах, вытекающими отсюда последствиями… Хотя, размышляет Марк, если всё пройдёт гладко, в чём он нисколько не сомневается, то комитету ничего не останется, как смириться со случившимся и, возможно даже, объявить им благодарность за риск и смелость.

Напутствует Марк Болтон своих товарищей на революционный подвиг такими словами:

– Бейте, громите, разрушайте всё, что видите! И пусть вас не мучают совесть и сомнения. Совесть ваша чиста. Дворец этот построен на народном поту. Значит, принадлежать он должен или народу, или никому. Народу он принадлежать не может, значит, он не будет принадлежать никому. Но не вздумайте брать что-нибудь с собой. Мы не воры, не разбойники и не частники какие-то там. Мы – революционеры! Помните об этом постоянно.

Останавливаться на том, как проникали молодые революционеры во дворец, мы не будем. Это не так уж важно. Для нас гораздо интереснее посмотреть, что они там делают…

Но прежде несколько слов о том, что представляет собой «Орлиное гнездо» изнутри. Если быть кратким, то внутреннее убранство дворца можно сравнить с дорогой шкатулкой, выложенной золотом и различными драгоценными каменьями, переливающимися всеми цветами радуги. Если же описывать вид дворца изнутри пространнее, то пришлось бы вспомнить упоминаемые Марком Болтоном и старинные картины, и настенные росписи, и дорогую антикварную мебель, и огромные зеркала в позолоченных рамах, и мозаичные паркетные полы, и мраморные лестницы и перила, и золотые унитазы, и ещё многое-многое другое, чем буквально напичкано «Орлиное гнездо» и что простые люди могут увидеть разве что в музее. Да и то не в каждом.

Оказавшись в большом круглом зале, Марк Болтон, обращаясь больше к себе самому, чем к ни на шаг не отстающей от него Риве Рольф, говорит:

– Смотри, как живут наши «радетели», которые так «пекутся» о народном благе! Будет где разгуляться моему топору…

И тут же, не раздумывая и секунды, бьёт с размаху обухом топора по ближайшей к нему статуе прекрасной обнажённой девушки из белого каррарского мрамора. От первого же удара статуя с сухим треском раскалывается на куски, и те с грохотом летят на узорчатый паркетный пол.

– Ну, что смотришь? – задорно кричит Марк девушке. – Бей всё, что видишь! Доставь удовольствие и себе, и Пиллерсу. Пусть порадуется старина, когда вернётся из Детройта.

Сам же, войдя в раж, будто одержимый крушит направо и налево всё, что попадает под руку: картины, статуи, барельефы, бра, канделябры, люстры, кресла. Рива, стараясь не отставать от своего кумира, с не меньшим рвением орудует увесистым молотком, тайком позаимствованным по такому случаю у отца-плотника.

Покончив с «Круглым залом», пол которого в одночасье становится похожим на свалку битых черепков, Марк увлекает подругу в соседнюю комнату – кабинет Дона Пиллерса. Обстановка здесь поскромнее, рабочая, но ломать тоже есть что.

Пока Рива Рольф трудится в поте лица над мраморным барельефом, изображающим суд Париса, который украшает стену напротив большого рабочего стола хозяина дворца, Марк Болтон не менее старательно крошит сам стол, представляющий собой настоящее произведение искусства: красное дерево, тонкая резьба, изящная инкрустация черепахой и драгоценными металлами и плюс к этому множество выдвижных ящиков. На пол летят какие-то бумаги вперемешку со щепками, серебряными и черепаховыми пластинами, хитромудрыми замочками и латунными шарнирами.

Остаётся один, самый нижний и самый маленький ящик. И тут, так успешно начатая работа стопорится: выломать этот ящик оказывается не так просто. Даже топором. «Должно быть, тут хранится что-то очень важное», – думает Марк и с удвоенной энергией продолжает свою «созидательную» работу. Наконец доступ к ящику прорублен. Марк Болтон находит в нём один-единственный конверт, а на конверте видит одно-единственное, написанное большими буквами слово: «ЗАВЕЩАНИЕ».

«Ну, и кому же ты всё это крошево оставляешь?» – не без злорадства думает парень и небрежно, с ухмылкой разрывает конверт. Он подносит к глазам гербовый лист бумаги с двумя печатями и подписями и, едва пробежав взглядом несколько строк текста, замирает как громом поражённый, уставившись оторопелым взглядом куда-то перед собой в пространство.

– Марк, что с тобой? – спрашивает удивлённая Рива Рольф.

Но юноша не обращает на неё внимания. Хотя в кабинете предостаточно света, он неуверенной походкой лунатика приближается к большому, в полстены окну и снова принимается за чтение завещания. На сей раз читает медленно, буква за буквой. И только теперь, судя по постоянно меняющемуся выражению его лица, до сознания Марка доходит наконец смысл написанного, и он начинает осознавать, что это не сон, не розыгрыш и не ошибка. Глаза парня загораются странным сумасшедшим блеском, а из задрожавших вдруг губ вырывается сдавленный шёпот:

– Не может быть… Неужели это правда…

– Что там написано? – снова спрашивает девушка.

Марк молча вкладывает завещание обратно в конверт и бережно, будто это необыкновенно хрупкая драгоценность, прячет его за пазуху. Затем, по-прежнему не говоря ни слова, вырывает из рук Ривы молоток и бросает его подальше в угол.

– Ты чего? – удивляется Рива. – Что с тобой? Я же…

– Хватит! – кричит неожиданно Марк и, грубо схватив девушку за плечи, с силой толкает её к двери. – Убирайся! Убирайся отсюда прочь! Живо!

Ничего не понимающая Рива пытается ещё что-то сказать, но Марк, услышав в каком-то из соседних помещений тяжёлые удары молота, бледнеет, тут же забывает о девушке и выбегает из кабинета. В большой комнате, откуда по всему дворцу разносятся эти удары, Марк видит молодого кузнеца Анри Ламота, детину двух метров роста и ста килограммов весу, который самозабвенно трудится кузнечным молотом над остатками большущего шкафа с коллекцией древнекитайского фарфора. Плодами этого труда в виде множества белых черепков и щепок тёмного полированного дерева обильно усеян пол комнаты. Марк с разбегу набрасывается на Ламота, намереваясь выхватить из его рук молот. Но Ламот – не Рива. Лёгкий толчок руки, и Марк отскакивает от него, как мячик от стены. Но тут же снова налетает коршуном на кузнеца, пытаясь отобрать у него молот.

– Сейчас же отдай молот, идиот! Не смей бить чужое! Ты ответишь за это! Иди бей своё, дома! Вишь, размахался тут! Убирайся отсюда подобру-поздорову! – истеричным голосом взвизгивает Марк.

– Ты чего, парень? Рехнулся, что ли? То звал всё громить, а теперь… – недоуменно пожимает могучими плечами Ламот и снова легонько отталкивает от себя Марка Болтона. Но и этого достаточно, чтобы тот, поскользнувшись к тому же на каком-то черепке, отлетел, потеряв равновесие, к стене. С треском ударившись о стену затылком, он удивлённо охает и медленно сползает, прижимая обеими руками к груди завещание, на пол. Ламот бросается ему на помощь, но в помощи Марк уже не нуждается: в уголке его рта показывается, пузырясь, струйка крови, а глаза, враз помутнев, закатываются кверху и утыкаются в потолок невидящим взглядом. И в это время по дворцу разносится чей-то истошный крик:

– Братва-а! Разбегайся кто куда-а! Дворец окружает полиция-а!

Анри Ламот оставляет в покое Робера и устремляется к выходу.

* * *

Подведя задержанную девчушку с рыжими косичками к лежащему под стеной мёртвому Марку Болтону, лейтенант полиции строго спрашивает:

– Кто это? И кто его так?

– Не знаю, кто его так, – едва выдавливает из себя на смерть перепуганная девушка. – Это Марк Болтон, руководитель молодых революционеров.

– Руководитель молодых варваров… – уточняет лейтенант.

– Мы не варвары, мы социалисты-революционеры! – неожиданно осмелев, звонким от волнения голосом выкрикивает девушка.

– То, что вы революционеры, я вижу… – пренебрежительно цедит сквозь зубы лейтенант, указывая кивком головы на пол, покрытый осколками китайского фарфора эпохи династии Мин. – Вон сколько нареволюционерили…

Лейтенант наклоняется над Марком Болтоном и в поисках каких-либо документов шарит по его карманам. В карманах он ничего не находит, но зато, разведя руки, нащупывает какие-то бумаги под рубахой. Сунув за пазуху мертвеца руку, извлекает оттуда конверт с надписью «ЗАВЕЩАНИЕ».

– Э-э… Да тут не так всё просто, с этими «революционерами», – бормочет удивлённый лейтенант. Достав из конверта лист бумаги, он разворачивает его и читает вслух:

– Завещание. Я, нижеподписавшийся Дон Пиллерс, находясь в здравом уме и при полном сознании, в присутствии нотариуса Дога Квана завещаю свой дворец «Орлиное гнездо» со всем его содержимым слесарю-сантехнику Марку Болтону из Мориона, моему внебрачному сыну от бывшей моей горничной, девицы Розы Болтон. Этим самым я надеюсь искупить хоть один из многочисленных грехов моей беспутной молодости. Дон Пиллерс. Подпись Дона Пиллерса заверяю: нотариус Дог Кван.

– Дела-а! – озадаченно вертит головой лейтенант полиции. – Пожалуй, это покруче любого индийского фильма!

Проказы судьбы

Возможно, это покажется кому-то странным, но кино я не любил с детства. Да и сейчас, если говорить по правде, не люблю. Равнодушен я к нему – и всё тут. Не волнует оно меня. Каким бы талантливым и популярным ни был фильм, сколько бы о нём ни говорили и ни писали, но как подумаю, что всё это не больше, чем выдумка сценариста и режиссёра, игра артистов, словом, подделка под действительность, а проще говоря, откровенная фальшь, всякая охота идти в кино пропадает. Поэтому в кино я почти не ходил и до сих пор не хожу. Разве что с ребятами иногда, ради компании. Да и то большую часть фильма обязательно просплю.

То ли дело футбол! Здесь всё по-настоящему, всё происходит на твоих глазах – без какого бы то ни было обмана, без фальши, без кривляния. Тут уж не уснёшь! Футбол я люблю по-настоящему, люблю страстно, можно сказать, до одури. Ещё не было случая, чтобы я пропустил какой-нибудь футбольный матч. А тем более с участием моей любимой команды «Морионские львы». Даже если нет денег на билет, всё равно я найду способ проникнуть на стадион.

На этой почве – моей апатии к кино и увлечения футболом – у меня часто возникали дискуссии и даже перепалки с Флорой Чарони, моей напарницей по работе в магазине верхней одежды «Элегант», что на улице Виктора Гюго. Мы работали с нею в отделе мужских курток и плащей: Флора занималась клиентами – помогала им с выбором товара и примеркой, – а я товар запаковывал, выписывал чеки и иногда, если предвиделись чаевые, относил покупку к машине.

А возникали между нами споры преимущественно потому, что, в отличие от меня, Флора была помешана на кино и людей, которые не разделяли её увлечения, считала никчёмными, не заслуживающими её внимания людишками. Сама же Флора не пропускала ни одного нового фильма, постоянно, даже на работе, читала киножурналы, знала всех известных и малоизвестных киноартистов и могла часами говорить о них – об их ролях, закулисных интригах, семейных дрязгах, любовных похождениях и всём таком прочем. Было бы с кем поговорить.

Впрочем, это ещё полбеды. Хуже другое: Флора Чарони спала и видела себя артисткой кино. И не просто артисткой, а непременно звездой экрана, которой восхищается весь мир. На меньшее она не соглашалась. Она даже экранное имя себе придумала, звучное и запоминающееся – Сильвана Кавальери.

Хотя, если быть справедливым… Не знаю, были ли у Флоры актёрские задатки (не приходилось видеть её игру), но если брать во внимание её внешность, то тут уж я больше чем уверен, что она, как и Софи Лорен или та же Сильвана Пампанини, имела все основания рассчитывать на карьеру кинозвезды. Как по мне, то Флора была очень красивой девушкой. Начать с того, что при росте выше среднего у неё была замечательная, стройная и гибкая, будто изваянная искусным скульптором фигурка. О головке и говорить не приходилось: лицо чистое, почти круглое, губы полные, пунцовые, совершенно не требующие никакой помады, нос небольшой, аккуратный, правильной формы, глаза, вернее глазища, большие, карие, лучистые, обрамляющие их ресницы длинные и густые, как опахала, слегка вьющиеся тёмно-каштановые волосы свободно струятся на плечи. Впрочем, Флора то и дело меняла причёску, делая её под своих любимых киноактрис: сегодня у неё причёска Брижит Бардо, завтра – Джины Лоллобриджиды, послезавтра – Одри Хепберн.

В том, что торговля у нас шла успешнее, чем в других отделах, заслуга была прежде всего Флоры. Не раз приходилось замечать, что многие мужчины заходили в наш отдел единственно для того, чтобы посмотреть на Флору, перекинуться с ней несколькими игривыми словами, примерить что-нибудь с её помощью, прикоснуться к ней. И немало таких мужчин ради того, чтобы сделать девушке приятное, покупали явно ненужные им вещи.

И всё же работу свою Флора не любила и тяготилась ею. Она считала, что такая работа унижает её – будущую кинозвезду. Меня эта работа хоть и не унижала, но я тоже был не в восторге от неё. Разве это занятие для настоящего, здорового мужчины – завёртывать в бумагу куртки или плащи? Тем более что и зарплата в магазине была не ахти какая. Но в Морионе, как всегда, было туго с работой и многие здоровые парни не имели и такого заработка. Поэтому мне ничего не оставалось, как запастись терпением и ждать лучших времён…

Понятно, что Флора, как будущая кинозвезда, была высокого, если не сказать очень высокого, о себе мнения и с нами, работниками магазина, то есть простыми смертными, держалась зачастую гордо, а иногда и высокомерно. Не делала она исключения и для меня, своего напарника. Если и заговорит когда, то с таким видом, будто большое одолжение мне делает. Бывало и хуже: разговаривает с тобой, а смотрит вроде как сквозь тебя, куда-то вдаль, будто не человек перед нею, а фонарный столб.

Впрочем, мне к этому было не привыкать. Со мною большинство девушек – из тех, что покрасивее, – разговаривали точно так же. А если уж быть справедливым до конца, то старались и вовсе не разговаривать со мной.

А всё из-за моей внешности. Неэстетичной внешности, как однажды деликатно заметил один из моих приятелей. Флора, когда я как-то набрался духу пригласить её посидеть вместе в кафе, была намного откровеннее.

– Ты извини меня, Тири, – сказала она (меня зовут так – Тири Парк), – но я с тобой никуда не пойду. Ты хороший человек, Тири, я это знаю. Но посмотри на себя в зеркало. У тебя ведь лицо бандита. От тебя люди шарахаются на улице. А ты хочешь, чтобы я куда-то с тобой шла… Ну, как я могу?

В зеркало я смотреть на себя не стал. Я и без зеркала знал, что выгляжу страшилой. Нижняя челюсть у меня квадратная и тяжёлая, рот широкий и кривой, нос большой и свёрнутый набок (результат занятий в боксёрском клубе), глаза маленькие и глубоко посаженные, свисающие на эти глаза брови густые и кустистые, будто повыдернуты местами, лоб низкий, мартышечий. И, в довершение ко всему, у меня большая бородавка на подбородке. Внешность, как видите, не того… действительно далеко не эстетичная. Если же говорить без обиняков, то она у меня просто-таки отпугивающая. Из меня хорошее пугало могло бы получиться.

Словом, на Флору я не обижался. Как можно на неё обижаться, если она права? Я ведь не мальчишка, который ничего не соображает.

Но ещё больше не любила меня Флора за то, что я нелестно отзывался о её любимом увлечении и скептически относился к её мечте стать актрисой кино, часто подтрунивая над ней по этому поводу. В такие минуты Флора буквально кипела от негодования…

* * *

Вот так и тянулись наши с Флорой дни в магазине: в обслуживании клиентов, в наших перепалках, в её мечтах о кино и моих футбольных треволнениях, пока однажды в наш отдел не зашёл молодой, довольно привлекательный человек с гладко причёсанными чёрными, как смоль, набриолиненными волосами, слегка растянутыми в снисходительной усмешке тонкими губами и маленькими щегольскими усиками. Одет он был на первый взгляд вроде бы небрежно. Но не просто небрежно, а артистически небрежно, с едва уловимым, неназойливым шиком. И держался он не так, как все: будто бы просто и доброжелательно и в то же время независимо и самоуверенно. Словом, всем своим видом и поведением парень давал понять, что принадлежит к какому-то иному, далёкому от нас миру. Как вскоре выяснилось, так оно и было на самом деле.

Зайдя в отдел, молодой человек сразу же обратил внимание на Флору и долгим приценивающимся взглядом осмотрел её с ног до головы. Затем поинтересовался, есть ли у нас замшевые куртки коричневого цвета. Я ответил, что таких курток сейчас нет – всё раскупили, – но на днях должны завезти новую партию. Парень пообещал наведаться к нам через недельку. Но уходить не спешил. Он ещё раз внимательно осмотрел Флору, а потом просто, как бы между прочим сказал:

– Мадемуазель, вам никто не говорил, что вы очень красивая девушка?

Флора, которая уже успела привыкнуть к подобным комплиментам, без излишней скромности ответила:

– Говорили. И не раз. Впрочем, я это и сама знаю.

Но когда молодой человек спросил:

– А вам никто не говорил, что вы со своей внешностью могли бы сниматься в кино? – Флора вся вспыхнула, зарделась и, наверное, впервые растерялась. Во всяком случае, на моей памяти такого с нею ещё не было.

– Не-ет, – протянула она нерешительно. – А что?

Насладившись произведённым эффектом, молодой человек небрежно обронил:

– Я, видите ли, работаю помощником режиссёра на киностудии. И думаю, что у нас найдётся для вас подходящая роль.

Надо было видеть в ту минуту Флору! Бедняжка мгновенно лишилась дара речи и застыла наподобие манекенов, которых в нашем отделе стояло около двух десятков. Разница была в том, что манекены стояли вдоль стены рядком, а Флора осталась посреди торгового зала. Случайный посетитель мог бы подумать, что на её долю минуту тому назад выпал миллионный выигрыш в лотерею. Пока Флора осмысливала услышанное и пыталась взять себя в руки, молодой человек достал из кармана блокнот, написал в нём несколько слов, вырвал листок и протянул его девушке.

– Зайдите на киностудию этак… денька через два. То есть в четверг. Да, лучше всего в четверг! Спросите Рода Мерфи. Это моё имя.

Флора, всё ещё продолжая часто хлопать глазами, дрожащими руками взяла записку и бережно спрятала её в карман передника, забыв от волнения даже поблагодарить своего неожиданного благодетеля. Тот, понимая, видимо, состояние девушки, лишь снисходительно усмехнулся, кивнул нам на прощание головой и направился к выходу.

Флора пришла в себя только через несколько минут после его ухода. А придя, прерывистым голосом залепетала:

– Неужели это правда? Неужели я действительно буду сниматься в кино? А вдруг это мне всего лишь приснилось?

А когда успокоилась окончательно, посмотрела на меня по привычке свысока и с вызовом спросила:

– Что ты скажешь теперь, Тири?

– Флора, – сказал я, решив сам не знаю зачем вернуть девушку из-за заоблачных высей на грешную землю, точнее в отдел мужской одежды, – неужели ты вот так взяла и поверила какому-то хлыщу, который сказал это единственно для того, чтобы лишний раз напомнить всем, что он работает в кино? Да он через десять минут забудет и о тебе, и о своём обещании.

– Какой же ты вреднющий, Тири! Ты просто завидуешь мне! – зло огрызнулась Флора, и на её глазах даже выступили слёзы обиды.

Я понял, что сделал глупость, ни с того ни с сего испортив настроение хорошей в общем-то девушке, и, чтобы загладить свою вину, как можно миролюбивее сказал:

– Ты не права, Флора. Ну, как я могу завидовать тебе, если я не люблю кино? Просто мне не нравятся слишком уверенные в себе типы. Не доверяю я таким людям. Но если он сказал правду, если тебе действительно повезёт и тебя возьмут в кино, то я только рад буду за тебя. Рад, что твоя мечта наконец сбудется. И мне будет жаль, если ты покинешь наш магазин.

Флора недоверчиво посмотрела на меня, но, не заметив ничего двусмысленного в выражении моего лица, в знак благодарности улыбнулась мне.

– Спасибо, Тири. Всё-таки ты хороший парень.

В четверг, перед тем как магазин должен был закрыться на обеденный перерыв, Флора Чарони неожиданно спросила меня:

– Тири, ты не мог бы проводить меня на киностудию? Одной, знаешь ли, как-то…

Зачем она потащила меня с собой на эту киностудию, до сих пор не могу понять. То ли она действительно не решалась идти сама (если по правде, то девушкой она была довольно скромной и стеснительной), то ли хотела сделать меня свидетелем своего триумфа и таким образом отомстить мне за моё скептическое отношение к её заветной мечте, сказать затрудняюсь. Наверное, всё-таки второе. Хотя иногда мне кажется, что ею, скорее всего, двигало провидение, благосклонное прежде всего ко мне. Что я хочу сказать этим, скоро поймёте сами.

* * *

Киностудия находилась на окраине Мориона, в двух километрах от нашего магазина и занимала большущую территорию, ограждённую высоким глухим забором, за которым виднелось множество каких-то странных строений. Складывалось впечатление, что там расположено что-то похожее на сказочный детский городок. Такой себе Диснейленд.

На наш вопрос, где можно найти Рода Мерфи, привратник неопределённо пожал плечами.

– А кто его знает… Он у нас, как Фигаро: то здесь, то там. Но чаще всего бывает в павильоне номер два. Идите вот так прямо, а потом – направо. Там увидите…

Киностудия и впрямь оказалась самым что ни на есть настоящим городком. Правда, не совсем обычным: наряду с большими, похожими на самолётные ангары павильонами там можно было увидеть дома и даже целые дворцы самых различных исторических эпох и архитектурных стилей – от индейских вигвамов до буддийских пагод. Были там и целые улочки, выдержанные в каком-нибудь одном стиле – то раннего Средневековья, то американского Дикого Запада. К тому же городок был довольно многолюдным. То тут, то там прогуливались группами и поодиночке люди в самых различных одеяниях. Нетрудно было догадаться, что это артисты, которые вышли прогуляться в перерывах между съёмками.

А в одном месте мы даже наткнулись на съёмку сцены пожара. Точнее, снималась сцена спасения парнем из горящего дома потерявшей сознание девушки. В доме, казалось, вовсю полыхал пожар. Хотя, как я, хорошенько присмотревшись, понял, это была обычная имитация пожара с помощью различных световых эффектов. Но дым из окна и двери валил самый настоящий – густой, чёрный и вонючий. Жгли, надо думать, старую автомобильную камеру. Руководил съёмкой тощий и высокий, как жердь, мужчина, суетливый и постоянно чем-то недовольный. Вокруг него вертелось десятка полтора его помощников. Мы наблюдали за съёмкой издали минут десять. И за это время сцену спасения девушки переснимали раза три. И каждый раз режиссёру что-то не нравилось в работе занятых в съёмке актёров. То девушка, которой надлежало находиться в обморочном состоянии, делала на лице недовольную гримаску, то спасающий её парень вместо того, чтобы изображать героический поступок, откровенно позировал перед кинокамерой, а то, забывшись, выбежал из кадра. И всякий раз режиссёр воздевал руки к небу и трагическим голосом кричал: «Стоп!»

– Скоро и тебя будут вот так носить на руках, – сказал я Флоре. Но Флора ничего не ответила – она была всецело поглощена созерцанием таинства создания фильма. И, чтобы вывести девушку из этого сомнамбулического состояния, пришлось взять её за локоть и слегка встряхнуть.

– Нам надо спешить. Скоро обеденный перерыв в магазине окончится.

– Да-да. Идём, – очнулась наконец Флора и послушно пошла за мной.

Павильон № 2, в который мы вошли, был ярко освещён, но из людей мы никого в нём не увидели. Правда, где-то в противоположном конце павильона слышались чьи-то приглушенные расстоянием голоса, но кто там был, мы не могли видеть, поскольку павильон был набит самыми неожиданными вещами. И напоминал он, как, впрочем, и вся киностудия, какой-то фантасмагорический склад. Пробираясь на звук голосов, мы наткнулись сперва на роскошную кровать эпохи Людовика XIV, неубранную, на которой, похоже, совсем недавно кто-то изображал спящего. Или спящих. А может, чем-то занимающихся. Словом, по всему было видно, что недавно здесь велась съёмка. Затем на нашем пути неожиданно возникла часть бревенчатой стены с окном, а под окном – стол с чайным сервизом и стульями вокруг. И тут же всего лишь в пяти метрах – легковой автомобиль начала века.

Благополучно миновав ещё несколько таких преград, мы увидели наконец людей. Было их там около десятка. Они бегали, суетились, наскакивали друг на друга, размахивали руками и что-то без умолку кричали. Поначалу мы подумали, что стали невольными свидетелями какого-то шумного скандала, а возможно, даже потасовки. Поэтому близко подходить не стали, а решили понаблюдать за ними издали.

Больше всех суетился пожилой коротконогий крепыш с большой головой, на которой во все стороны торчали клоками седые волосы. На его красном мясистом носу восседали массивные роговые очки.

– Не подходит – и всё тут! Я сказал: не подходит! – надрывно закричал он, подбежав к молодому человеку с блестящей от изобилия бриолина головой, в котором мы узнали Рода Мерфи. Руки кричавшего, словно крылья ветряной мельницы, постоянно были в движении, и нашему знакомому, чтобы не получить по носу, пришлось даже запрокинуть назад голову.

– Но почему не подходит? – спрашивал он плачущим голосом. Не знаю, как Флора, а я сразу обратил внимание на то, что здесь он разговаривал совсем другим тоном и далеко не так самоуверенно, как у нас в магазине. Куда только девались его лоск и вальяжность.

– Потому что он слишком красив для этой роли! – с новой силой закричал большеголовый. – Ему первых любовников впору играть, а не негодяев и бандитов!

– Ну, возьмите Рико Банта, – всё больше теряя уверенность, предложил Род Мерфи.

– Да вы в своём уме? – ещё сильнее замахал руками большеголовый. – Как я могу дать такую гадкую роль такому милому, симпатичному человеку? Кто поверит, что он может быть негодяем? Нет, нет! Не подходит!

– Но у нас есть ещё Барри Лакуна… – совсем уж упавшим голосом произнёс Мерфи.

– Вы хоть думаете, что говорите? – возопил большеголовый. – Лакуна – бандит! Да Лакуне с его внешностью святых надо играть, а не бандитов! О Лакуне и речи быть не может.

– Тогда не знаю… – беспомощно развёл руками Мерфи.

Было ясно, что мы пришли не вовремя. И хотя меня это касалось меньше всего, не хотелось вот так, ничего толком не узнав, возвращаться назад. И я, выбрав момент, когда большеголового – я давно уже догадался, что он тут главный, то есть режиссёр, – позвали к телефону, подошёл к Мерфи.

– К вам пришла мадемуазель Флора. Вы просили её зайти сегодня, – сказал я ему.

– Какая ещё мадемуазель Флора? – раздражённо спросил занятый своими невесёлыми мыслями Мерфи. – Никого ничего я не просил!

Всё-таки прав я был, говоря Флоре, что зря она поверила этому хлыщу.

– Вы просили зайти мадемуазель Флору из магазина «Элегант», сдерживая закипавшую во мне злость, сухо сказал я.

Тут из-за моей спины вышла сама Флора, держа в руке записку. Мерфи посмотрел на неё, наморщил лоб, делая вид, что силится что-то вспомнить, и не совсем уверенно (похоже, он действительно не узнал её) проговорил:

– Ах, это вы, мадемуазель… Мне очень жаль, но ничем не могу вас обрадовать. Нет для вас ничего.

Флора, не ожидавшая такого поворота дела, часто заморгала глазами:

– Как же так? В понедельник вы говорили, что вам нужна такая девушка, как я, а сегодня уже не нужна…

– Была нужна. Но мы нашли другую, и теперь вы не нужны…

К Мерфи вернулась его прежняя самоуверенность, и это ещё больше разозлило меня.

– Что же это получается, любезный? – сказал я ему с вызовом. – Вы пригласили одну девушку, а потом пошли искать другую? Так порядочные люди не поступают!

– Не вам судить о моей порядочности! – вспылил, в свою очередь, Мерфи. – Не хватало ещё, чтобы мне каждый… первый встречный… мораль читал.

– Это я первый встречный? – моя злость на этого заносчивого пижона достигла высшей точки кипения, и я схватил его за лацканы пиджака. – Сейчас я научу тебя, как…

– Так вот же он! – закричал, подскочив к нам, вернувшийся крепыш (это и в самом деле был известный морионский кинорежиссёр Корри Сандерс). – Мерфи, почему же вы молчали? Болван вы, Мерфи, после этого! Когда вы научитесь разбираться в людях? Вот же он – бандит! Перед вами! Всмотритесь в него хорошенько! – режиссёр бесцеремонно тыкал мне в лицо пальцем и, пытаясь осмотреть меня со всех сторон, дёргал за рукава и подталкивал. – Вот же вам настоящий негодяй и бандит. А вы мне подсовываете чёрт знает кого!

Я отпустил пиджак Мерфи и подступил к режиссёру. Так меня ещё никто не оскорблял, и неудивительно, что я взорвался.

– Что вы себе позволяете? – заорал я режиссёру в лицо, заставив его отпрянуть от меня на добрый метр. – Я честный человек! Я…

– Нет! – стоял на своём режиссёр. – Вы – негодяй и бандит! Это у вас на лице написано! Вас-то я и искал! Такая рожа – это именно то, что мне надо.

– Папаша, подбирай выражения! – сказал я тихо и веско, прицеливаясь взглядом к его челюсти. – А не то я тебя…

– А что я говорил! – призывая в свидетели Мерфи, обрадованно воскликнул режиссёр. – Самый настоящий бандит!

Я уж отвёл было кулак, как тут между нами втиснулась высокая могучая женщина с колышущимися арбузными грудями.

– Что у тебя за манера разговаривать с людьми! – глядя на режиссёра сверху вниз, зарокотала она прокуренным басом. – Скажи человеку, что ты хочешь предложить ему роль в своём фильме – и всё тут. Зачем столько шума поднимать?

– А я что ему говорю? – нервно пожал плечами враз притихший режиссёр. – Я ему уже битый час толкую, что хочу его снимать, а он не может этого понять… Проба завтра в десять.

Тут женщина – это была жена режиссёра – объяснила мне, что моя внешность подходит для одной небольшой роли в новом фильме её мужа, к съёмкам которого они приступают, что они рассчитывают на моё согласие сняться в этой роли и надеются, что я завтра приду в киностудию на пробную съёмку к десяти часам утра.

Парень я вроде бы не промах, в различных переделках приходилось бывать, многое успел повидать на своём, пусть и не таком уж продолжительном, веку, так что удивить меня чем-либо не так просто. Но тут у меня от неожиданности сам по себе раскрылся рот и отвисла челюсть. Я всего мог ожидать, но только не такого поворота событий. Всё это было как снег на голову среди жаркого лета. И тем не менее я мигом сообразил, что сниматься в кино всё-таки лучше, чем изнывать от скуки в магазине верхней одежды, и сказал, что в общем-то ничего против не имею и попробовать сняться можно.

– Да! А как же Флора? – спохватился я, взглянув на мою напарницу, которая, похоже, никак не могла взять в толк, что тут происходит, и выглядела совершенно потерянной.

– С Флорой? – чуть ли не обрадованно переспросил режиссёр. – С Флорой ничего не получится. Тем более что таких Флор у нас десятки. Если не сотни, – но увидев, как скривились и задрожали у девушки губы, а в глазах появились слёзы, режиссёр осёкся и как можно мягче добавил: – Не огорчайтесь, милочка. Сегодня нам нужно было лицо бандита, и мы, как видите, нашли его. Возможно, и вам когда-нибудь повезёт. Во всяком случае, мы будем иметь вас в виду…

Из киностудии мы возвращались порознь. Едва вышли из ворот, как Флора, нервно хихикнув, заявила мне, что в попутчиках, а тем более из числа киноартистов, она не нуждается, и поскольку дорога назад ей хорошо известна, то магазин она найдёт сама. Я хорошо понимал её состояние, а потому не возражал и не настаивал. Тем более что я решил в магазин в тот день не возвращаться вовсе…

* * *

Больше после этого Флору я не видел.

В пятницу мне сделали на киностудии пробную съёмку. Она получилась удачной, режиссёр не мог нарадоваться. И вот уже больше года я снимаюсь в кино. Снимаюсь постоянно. И не только у Корри Сандерса. Меня охотно приглашают в свои фильмы другие режиссёры. Правда, роли у меня небольшие, преимущественно эпизодические. Бывают даже бессловесные. Мои герои – бандиты, киллеры, жулики, воры, мошенники, сутенёры и прочее человеческое отребье. Но, как резонно однажды заметил один из режиссёров, раз такая публика существует, то её тоже надо кому-то изображать. Вот я и изображаю. Между прочим, как я и думал, делать это намного приятнее, чем по целым дням торчать, млея от скуки, в магазине. И даже в каком-то смысле интересно. Да и платят здесь более-менее прилично. Не знаю, как будет дальше, но пока я своей жизнью доволен.

А не так давно я встретил знакомого продавца из «Элеганта», он работает там в отделе мужских брюк. От него я узнал, что Флора Чарони вышла недавно замуж за симпатичного парня из отдела мужских головных уборов. А сама теперь работает в отделе женских шляпок, куда по просьбе мужа её перевёл хозяин магазина. Причина понятна: в этот отдел почти не заходят мужчины. Живут молодые душа в душу, в мире, любви и согласии.

А ещё знакомый рассказал, что о кино теперь Флора даже не вспоминает. Больше того, она перестала ходить в кино вовсе. Теперь, на всём экономя, она вместе с мужем копит деньги на автомобиль.

Значит, у Флоры всё хорошо, и я не мог не порадоваться за неё. Но привет передавать не стал. И, думаю, правильно сделал: зачем лишний раз напоминать ей о себе и бередить её впечатлительную душу неприятными воспоминаниями?

Придётся ещё пожить

Во дворе мастерской пушечным выстрелом грохочет брошенный кем-то лист жести, и Анри Рубо, вздрогнув и недовольно поморщившись, просыпается. В голове у Анри гулкая пустота, и он не сразу приходит в себя. Какое-то время лежит, не двигаясь и не открывая глаз. Постепенно к нему возвращаются память и способность думать. И первое, что вспоминает Анри, – это вчерашний разговор с Жаком Сигу по прозвищу Жучок и последовавшее за этим решение покончить с собой.

«Да, пора кончать эту канитель, – думает Анри, тупо уставясь в потолок. – И сегодня же! Сколько можно тянуть? Прав Жучок: какой толк из того, что я живу? Кому она нужна, моя жизнь? Всё! Хватит! Никаких больше проволочек».

Думает Анри спокойно. Даже очень спокойно. Без страха и уж, конечно, без сожаления. Да и о чём, собственно, сожалеть? Об этой вонючей конуре, из которой его в любую минуту могут выкинуть? Или о мусорных ямах и баках, в которых он вынужден каждый день рыться?

Мысль покончить с собой пришла к Анри не вчера и не вдруг. Она преследует его с того дня, как он вышел из больницы и ему негде было переночевать. Но, как это часто бывает с людьми слабовольными, он изо дня в день под разными предлогами откладывал исполнение вынесенного себе приговора.

Теперь, когда всё обдумано и решено, Анри неторопливо поднимается со своего ложа – вороха грязного тряпья, сваленного в углу на разостланные на цементном полу листы упаковочного картона. Не одеваясь, поскольку вся одежда всегда на нём, Анри приникает к оконцу. Но, как всегда, кроме высокой бетонной стены, ничего в нём не видит. Отступив от оконца, безразличным взглядом окидывает своё жилище. Взгляд не останавливается ни на вчерашних объедках на покосившемся и изрезанном ножом табурете, который заменяет Анри стол, ни на посылочном ящике, служащем ему стулом, ни на собранной по мусорным бакам и сваленной у двери макулатуре, ни на оконце, из которого никогда ничего не видно. И лишь на миг задерживается на приколотой к закопченной стене репродукции какой-то картины – единственном украшении этого убогого жилища. На первом плане картины по спокойному голубому морю плывет под всеми парусами шхуна. Она направляется к виднеющемуся поодаль берегу, на котором белеет в розовой утренней дымке красивый город, живописно раскинувшийся на холмистой местности среди пышной зелени.

Когда Анри напивался, то, сидя в одиночестве, подолгу смотрел на картину, рисуя в воображении светлую и счастливую страну, в которой никто не знает горя и слёз, в которой живут только хорошие люди. Со многими из них Анри успел познакомиться и даже подружиться и часто заводил с ними длинные разговоры о житье-бытье.

Но сегодня картина оставляет Анри равнодушным. Она не вызывает в нём ни привычных видений, ни тем более приподнятого настроения. «Не было, нет и не будет никаких счастливых стран! Всё это пьяные бредни!» – сердится Анри и, сорвав со стены репродукцию, комкает её и бросает под ноги.

Анри не всегда был бездомным и пьяницей. Когда-то у него была квартира, семья, работа и приличный заработок. И называли его не панибратски Анри, а месье Рубо. Невзгоды одна за другой обрушились на сорокапятилетнего Анри после того, как в Баккардии совершился военный переворот и начали происходить не совсем понятные ему перемены. Началось с того, что его обобрало его же родное государство. Оно отняло у Анри девять тысяч долларов – его сбережения в банке, которые он долгие годы копил на старость. Затем принадлежавшую государству мебельную фабрику, на которой Анри проработал полтора десятка лет, поспешно сделали банкротом и так же поспешно кому-то продали и закрыли. Анри остался без работы и, естественно, без заработка. Вслед за этим начались скандалы с женой, требовавшей денег. После одного из таких скандалов жена ушла от него. Незадолго до этого единственный сын Анри, Жан, работавший по найму в Австралии, написал, что домой возвращаться не намерен и остаётся там навсегда.

Доконал Анри инсульт – последствие всех этих неожиданных потрясений и переживаний. Когда же после двух месяцев лечения он вышел из больницы, то, к немалому своему удивлению, обнаружил, что ему негде жить: за это время жена ухитрилась продать квартиру, которую они когда-то купили на общие деньги, и куда-то выехала. О том, чтобы найти даже пустячную работу, и думать не приходилось: без работы околачивались сотни молодых и здоровых парней. Анри ничего не оставалось, как идти топиться. Выручил случайно встретившийся старый школьный товарищ, который работал инженером в мастерской по производству металлической посуды. Он-то и посоветовал Анри поселиться в знакомой уже нам конуре подвала мастерской. С условием, что Анри за это будет исполнять обязанности ночного охранника. Промышлял же Анри сбором макулатуры по мусорным бакам и на рынке. Этим и кормился.

Натянув на себя мятую серую куртку и даже не удостоив свое жилище последним взглядом, Анри выходит на улицу. Какое-то время стоит неподвижно, ослеплённый ярким светом солнца. Затем, словно прогоняя назойливое видение, решительно встряхивает головой и направляется в сторону железной дороги.

Конечно, покончить с собой Анри мог бы и не выходя из своей каморки. Надышаться, например, газом. Очень лёгкая, между прочим, смерть. На худой конец, мог взять в руки оголённые концы электропровода. Но газа в жилище Анри нет – его заменяет допотопный примус. Нет и электричества. Вместо него – найденная на мусорной свалке такая же древняя керосиновая лампа. Понятно, что, будь у Анри пистолет, всё было бы намного проще. Но пистолета у Анри нет: такие вещи по мусорным бакам пока не валяются. Вот и приходится воспользоваться, как горько пошутил в свой адрес Анри, услугами железнодорожного транспорта.

Пройдя большую половину пути, Анри начинает чувствовать знакомое головокружение и слабость в ногах – следствие инсульта. «Только этого не хватало! – сердится он. – Пожалуй, надо присесть где-нибудь, а то можно и не дойти до железной дороги».

С этой мыслью Анри направляется к белеющему впереди свежим срезом большому пню какого-то дерева. И только усевшись на пень и малость отойдя, он замечает, что находится подле детского приюта. Вернее, на эту мысль его наводят доносящиеся из-за спины детские вопли, визг и смех. Обернувшись, Анри видит позади себя обнесённую низким крашеным штакетником детскую площадку и резвящуюся на ней детвору. Но дети Анри нисколько не занимают, и в ожидании, когда головокружение пройдёт окончательно, он упирается отсутствующим взглядом в растущий напротив куст жасмина. Когда его глаза свыкаются с царящей под кустом темнотой, он замечает прячущегося там мальчика. Мальчик, не сводя с Анри настороженного взгляда, торопливо что-то жует.

– Ты что там делаешь? – нарочито строго спрашивает Анри. – А ну-ка, выходи!

Мальчик – лет ему не больше пяти, – весь сжавшись и затравленно озираясь, выходит из своего укрытия. В руке у него корка чёрствого хлеба, которую он прячет за спину.

– Ничего не делаю, – виновато шепчет мальчишка. – Ем сухарика. Я его подобрал на кухне.

– Вон оно что, – сочувственно вздыхает Анри. – Видать, и тебе, брат, несладко живётся.

– Несладко, – с трудом выдавливает из себя мальчик. Его губы начинают кривиться и дрожать. Похоже, он давно не слышал слов сочувствия. – Меня здесь все бьют. И еду отнимают.

– Как отнимают? Почему бьют? – недоумевает Анри.

– Потому что я маленький. И у меня нет папы.

– А мама твоя где?

– И мамы у меня нет. Моя мама умерла…

Из глаз мальчика брызжут слёзы, а у Анри сжимается сердце и к горлу подступает комок, стесняя дыхание. Анри не знает, как утешить мальчишку и что вообще принято говорить в таких случаях. И он говорит первое, что приходит на ум:

– А зовут-то тебя как?

– Дэ-эви, – жалобно тянет мальчишка.

К счастью, Анри вспоминает о прянике, который подобрал вчера в забегаловке и машинально сунул в карман куртки.

– На вот, Дэви, пожуй.

Мальчуган осторожно, словно опасаясь какого-нибудь подвоха, берёт из рук Анри большой надкушенный пряник. Глаза его загораются жадным блеском, но ест он не сразу. Какое-то время испытующе смотрит в глаза Анри и, только убедившись, что отнимать пряник тот не собирается, откусывает кусок и, посапывая, торопливо жует.

Пока мальчишка ест, Анри рассматривает его. У Дэви худое острое личико со следами растёртых по щекам слёз, маленький грязный носик, оттопыренные уши и торчащие во все стороны нечёсаные волосы. Он похож на взъерошенного воробья.

По мере того как мальчишка насыщается, он начинает постепенно осознавать, что этот большой и страшный с виду дядя обижать его не будет. Скорее, наоборот, защитит его. И, осмелев, мальчик спрашивает:

– Дядя, а тебя как зовут?

– Анри, – отвечает тот, застигнутый врасплох. – То есть… дядя Анри.

– А можно, я буду называть тебя папой? – спрашивает неожиданно Дэви и замирает в ожидании ответа. Заметив растерянность Анри, торопливо объясняет: – Мы будем папой и сыном просто так… понарошку. Ну-у… как в игре.

– Зачем это тебе? – озадаченно хлопает глазами Анри.

– Когда дети узнают, что у меня есть папа, они не будут обижать меня, – встрепенувшись, голоском, полным надежды, объясняет малыш.

– Ах, вот оно что, – бормочет окончательно растерявшийся Анри. – Ну, конечно… А почему бы и нет? Раз надо, называй меня этим… папой. А я, понятное дело, буду называть тебя сыном. Короче… будем отцом и сыном. А что…

Говорить Анри мешает упорно подступающий к горлу ком. Анри пытается его проглотить, но это ему не удаётся. Он отворачивается и поспешно смахивает со щеки слезу.

– Папа, – приблизившись к Анри вплотную и заглядывая ему в глаза, говорит Дэви, – а давай пройдёмся вместе. Пусть все увидят, что у меня есть ты.

Мальчик хватает Анри за палец своей крошечной грязной лапкой, осторожно сжимает его и тянет к себе.

– А-а… Ну, конечно… Давай пройдёмся… Пусть видят.

Анри встаёт, и они чинно, как бы прогуливаясь, идут вдоль ограждения детской площадки. У Дэви гордо поднята голова, и всем своим видом он будто предупреждает: «Посмотрите, кто у меня есть! Попробуйте теперь только тронуть!»

Поравнявшись с гурьбой удивлённо притихших ребятишек, Анри останавливается, прокашливается и, стараясь придать голосу суровый тон, говорит:

– Вы тут, ребятки, того… Чтобы больше не обижали моего… сынишку Дэви. Не то… Словом, смотрите у меня… Поняли?

Когда они отходят от детей, Дэви забегает наперёд и, благодарно заглядывая в глаза Анри, говорит:

– Папа, ты приходи ещё когда-нибудь сюда. Не приноси ничего, мне ничего не надо. Просто так приходи. Чтобы все видели, что навещаешь меня. Хорошо?

– Хорошо, Дэви, – Анри притягивает к себе мальчонку и неумело приглаживает его вихры. – Конечно, я буду приходить к тебе. А то как же? Даю слово… Ну, а теперь я пойду, наверное? До скорого, сынок, что ли?

Дэви неохотно отпускает палец Анри.

– До скорого, папа! Так смотри же, приходи!

Анри пятится, спотыкаясь, назад, машет рукой, затем поворачивается и решительно идёт. Но идёт не в сторону железной дороги, а назад, откуда пришёл. Мысль о самоубийстве, совсем недавно так крепко сидевшая в его голове, успела уже напрочь из неё вылететь. Теперь помыслы Анри заняты другим.

– Приходить буду, – бормочет он, широко вышагивая по тротуару. – Обязательно буду. И приносить что-нибудь буду. Это само собой. А кто же принесёт сироте? И не только буду приходить, но со временем и вовсе к себе заберу. Непременно заберу! Усыновлю – и дело с концом. Дай только срок. С выпивкой завязываю с сегодняшнего дня. Это решено и гербовой печатью заверено. Хватит! А там и работу найду. Вот всё и наладится. А как иначе? Раз надо, значит, надо. Если не я, то кто поможет мальчонке? Вишь какой шустрый воробышек! Это надо же додуматься – «будь моим папой!» Как же такому не помочь? Так что, друг Анри, придётся тебе ещё пожить малость…

Анри то хмурится, то улыбается своим мыслям, не обращая внимания на встречных прохожих. Впервые за многие месяцы он замечает, что небо над головой на редкость голубое, солнце ослепительно-яркое, птицы в кустах трещат весело и задорно. Да и мир кажется не таким уж и плохим.

…И умерли в один день

Документальный рассказ

Такого наплыва публики, какой наблюдался в один из слякотных октябрьских дней 1717 года, парижский Дворец правосудия не видел давно. К парадному входу дворца то и дело подкатывали роскошные кареты. Из них выходили расфранченные господа в париках и богато разодетые дамы. Все они спешили в зал заседаний дворца. Несмотря на довольно внушительные размеры этого зала, в нём уже не было где яблоку упасть. Многие уважаемые господа и даже дамы вынуждены были стоять вдоль стен и в проходах, чего при иных обстоятельствах они никогда себе не позволили бы.

Столько же приблизительно народа, несмотря на моросящий с утра мелкий дождик, толпилось перед входом в Дворец правосудия. Правда, публика здесь была попроще: служанки, консьержки, швеи, зеленщицы, разносчики, мелкие лавочники, угольщики, бродяги и прочий, не пользующийся особыми привилегиями народ, которому в тот день во Дворец правосудия не было никакой возможности попасть. Толпа с каждым часом возрастала.

Проходивший мимо немолодой мужчина, по всей видимости, торговый клерк из провинции, остановился подле стоявшего несколько в сторонке от толпы такого же немолодого мужчины, судя по начисто выбритому лицу, актёра.

– Послушай, приятель, что здесь происходит? – поинтересовался прохожий. – Почему столько народа?

– Да ты что, с луны свалился? – удивлённо посмотрел на прохожего актёр. – Весь Париж об этом толкует, и только ты ничего не знаешь?

– Я не парижанин. Я только вчера вечером приехал в Париж.

– Издалека?

– Из Амьена.

– Ах, из Амьена… Знаю, бывал. Ну, раз приезжий, да ещё из Амьена, придётся рассказать. Так вот, слушай. Здесь происходит странный, если не сказать фантастический, судебный процесс. Некий богатый и почтенный парижанин – его фамилия де Буассо – требует, чтобы ему через суд вернули жену…

– …которая сбежала с молодым любовником? – заулыбался приезжий и снисходительно похлопал актёра по плечу. – Таких, брат, историй я наслушался у себя в Амьене предостаточно.

– Деревенщина, помолчи и не перебивай! – с наигранной свирепостью сверкнул глазами актёр. – …вернули жену, которая – можешь себе представить? – умерла шесть лет тому назад и была похоронена на кладбище аббатства Сен-Жермен-де-Пре.

– Я тебя серьёзно спрашиваю, а ты меня вроде как за дурачка принимаешь, – насупился амьенец.

– Но и это не всё, – пропустив мимо ушей замечание приезжего, продолжал актёр. – Эта самая жена господина де Буассо – её девичье имя как будто Клеменс де ла Файль, – которая умерла шесть лет тому назад и была похоронена на упомянутом кладбище аббатства Сен-Жермен-де-Пре, вызвана в суд и сейчас находится в зале заседаний Дворца правосудия.

– А это уже вообще чушь несусветная! Мёртвая женщина… вызвана в суд… Бред какой-то… – пожал плечами амьенец и внимательно посмотрел на актёра, пытаясь, вероятно, определить, шутит тот или у него не всё в порядке с головой.

– Вот именно: умершая женщина вызвана в суд. И сейчас она, должно быть, даёт показания. Да ты сам подумай, голова твоя садовая, если бы судили обычную, живую женщину, кто бы сюда пришёл? А так видишь, сколько народу? Да ещё в зале заседаний столько же. А теперь признайся, приятель, заинтриговал я тебя? Раз заинтриговал, тогда слушай дальше…

Будем надеяться, что читатель тоже заинтригован, и поэтому нам ничего не остаётся, как рассказать эту удивительную историю о настоящей любви и верности с начала и по порядку.

* * *

Детство и юные годы Клеменс прошли беззаботно и счастливо. Единственный ребёнок в почтенном семействе де ла Файлей, красивая, живая, не по годам сообразительная и отзывчивая девочка была предметом обожания родителей. Мало что изменилось в жизни Клеменс и после того, как в 1707 неожиданно умерла её мать, Сабина де ла Файль, и её отцу Морису де ла Файлю, человеку довольно известному и весьма занятому – он был председателем Высшей судебной палаты Франции, – пришлось отвезти шестнадцатилетнюю дочку в Тулузу к родителям жены. Дедушка и бабушка души не чаяли в единственной внучке и делали всё, чтобы она не знала грусти и забот, чтобы жилось ей весело и счастливо. Для этого они даже время от времени устраивали в своём доме вечеринки и небольшие балы, на которые приглашалась тулузская молодёжь.

На одном из таких домашних балов юная красавица Клеменс познакомилась с молодым красавцем Жоржем де Гараном, который, несмотря на свой возраст, числился уже лейтенантом пехотного полка. Молодые люди полюбили друг друга. Полюбили с первого взгляда, полюбили по-настоящему, раз и навсегда. А вскоре и о помолвке объявили. Теперь все их помыслы были направлены на подготовку к свадьбе и будущую совместную жизнь.

И вдруг (ох уж эти «вдруг»!) Жорж получает предписание явиться в свой полк, которому предстоит отправиться в Индию, где вот уже несколько лет кряду французская армия не может сломить сопротивление свободолюбивых индийцев.

Счастье, казавшееся вечным и незыблемым, в одночасье сменилось отчаянием. Молодые люди не находили себе места, не знали, что делать. В конце концов, чтобы и впредь принадлежать только друг другу, они решили, не дожидаясь назначенного дня свадьбы, обвенчаться немедленно, до отъезда Жоржа в полк. Оставалось получить согласие отца Клеменс. Впрочем, за отцом, казалось влюблённым, дело не станет – дочь он любил, во всём ей потакал, да и к Жоржу, похоже, относился доброжелательно, можно сказать, по-отцовски.

Но тут Мориса де ла Файля словно подменили: он наотрез отказался дать своё благословение на этот брак. Сколько ни умоляли его Жорж и Клеменс разрешить им обвенчаться, старик был непреклонен. Своё несогласие он мотивировал тем, что для него благополучие единственной дочери превыше всего, а о каком благополучии можно говорить, если она свяжет свою жизнь с офицером колониальных войск, – судьба такого офицера изменчива, а жалованье скудное. И никакие уговоры и доводы не смогли поколебать решения отца Клеменс. Молодым людям ничего не оставалось, как поклясться в верности «по гроб жизни» и уповать на благосклонность судьбы…

Два томительных года от Жоржа де Гарана не было никаких вестей. Наконец пришло официальное сообщение, что его полк в жестоком бою был почти полностью истреблён и что в числе погибших значится также капитан де Гаран. Нетрудно представить, каким страшным ударом оказалась для Клеменс эта весть. Её горе было неописуемым. Она готова была наложить на себя руки. Но после продолжительных раздумий решила этого не делать, а посвятить свою жизнь памяти жениха.

Но тут снова в судьбу дочери вмешался отец. Не прошло и года, как он уговорами и угрозами вынудил Клеменс выйти замуж за пожилого, но богатого парижского дворянина Кристиана де Буассо. А спустя ещё год у нее родилась дочка.

Но, и став матерью, Клеменс не переставала думать и горевать о Жорже. Печаль и задумчивость не покидали её ни на день. Кончилось тем, что она заболела. И хотя врачи не смогли определить, какой болезнью она страдает, молодая женщина таяла как свеча. В конце концов она слегла, и 13 октября 1711 года лекарь констатировал её смерть. Похоронили Клеменс на следующий день, 14 октября.

И удивительное совпадение: в тот же день, 14 октября, в Париж из Индии вернулся Жорж де Гаран, которого все давно считали погибшим. Узнав о кончине и похоронах своей бывшей невесты, опечаленный капитан отправился на кладбище аббатства Сен-Жермен-де-Пре. Там он упросил сторожа (не без приличной суммы денег, надо полагать) вскрыть склеп, чтобы в последний раз посмотреть на свою возлюбленную, о которой он думал ежедневно на протяжении четырёх лет своего мытарства в Индии.

То, что случилось дальше, напоминает известную сказку о спящей красавице. Оказавшись в объятиях любимого и орошённая его горячими слезами, покойница неожиданно ожила. Что там было на самом деле – то ли это действительно была чистая случайность, то ли всё было загодя подстроено, – никто никогда не узнает: этот таинственный эпизод из жизни наших героев так и остался покрытым непроницаемым мраком. По этому поводу можно лишь строить предположения.

Но зато известно другое: после двух дней пребывания во Франции капитан де Гаран, не дожидаясь попутного военного корабля, отправился назад в Индию. Отправился на торговом судне. За свои, разумеется, деньги. И это при том, что, дождись он военного корабля, ему не пришлось бы тратиться на дорогу. Плыл он один, и все, конечно, это видели. А ещё на том же судне, и тоже в полном одиночестве, и тоже в Индию, к сыну, плыла некая больная англичанка, которая почти ни с кем не общалась и за всё время путешествия ни разу не сняла тёмной вуали.

* * *

Прошло пять лет.

В годовщину смерти Клеменс, то есть 13 октября 1716 года, как и в предыдущие годы, Кристиан де Буассо приехал на кладбище, чтобы возложить на могилу супруги цветы. У склепа, в котором покоилась Клеменс, он увидел молодую женщину, скорбно склонившуюся над мраморной плитой. Услышав сзади шаги, она торопливо опустила на глаза тёмную вуаль и встала. Де Буассо показалось, что он видит перед собой свою давно умершую жену. Опешивший от неожиданности старик протянул руки к женщине и шагнул ей навстречу.

– Клеменс, я глазам своим не верю! Неужели это вы? – пробормотал он растерянно.

Но ответа не последовало. Женщина молча увернулась от его объятий и быстро зашагала к выходу. Там она села в поджидавшую её карету и уехала.

Несколько дней Кристиан де Буассо не находил себе места. То ему казалось, что на кладбище он встретил призрак жены. То он начинал уверять себя, что это всё-таки была его жена, самая что ни на есть живая. Дошло до того, что де Буассо начал сомневаться в своём здравом рассудке. Ему казалось, что он страдает галлюцинациями. Чтобы раз и навсегда развеять сомнения, он велел вскрыть гроб. И тут его ожидало новое потрясение: гроб был пуст!..

За расследование этого более чем странного дела взялась уголовная полиция. Вскоре её агентам стало известно, что 13 октября на кладбище аббатства Сен-Жермен-де-Пре побывала жена майора Жоржа де Гарана, Эмма де Гаран. Агенты также установили, что чета де Гаран совсем недавно вернулась в Париж из Индии. А ещё полиция узнала, что пять лет тому назад кладбищенский сторож, получивший якобы наследство, свою работу оставил, а не так давно он умер. Спустя ещё какое-то время полиции было известно практически всё: что 16 октября 1711 года, через два дня после похорон Клеменс де Буассо, капитан де Гаран отбыл в Индию на купеческом судне за свой счёт, что на том же судне плыла неизвестная больная женщина под тёмной вуалью, что в Индии они сходили на берег вместе.

Улик было предостаточно, и де Буассо ничего не оставалось, как обратиться в суд с просьбой вернуть ему его законную жену. Но де Гаран так просто сдаваться не собирался и упорно защищался. Его речь на суде, в которой он доказывал свою невиновность, была правдоподобной и убедительной.

– Я не стал дожидаться военного корабля в Индию, – сказал он, – по той простой причине, что после кончины моей бывшей невесты, которую я очень любил, я не мог и дня оставаться во Франции, мне всё здесь было постылым. Больная женщина, плывшая на том же судне, насколько мне известно, была англичанкой. Она направлялась в Индию к служившему там сыну. А то, что мы сходили вместе с корабля, объясняется просто: как мужчина, я не мог не помочь больной женщине. После этого я никогда её больше не видел. Почему гроб Клеменс оказался пустым? Откуда мне знать. Я её не хоронил. Об этом лучше спросить господина де Буассо. Я лишь могу предположить, что кладбищенский сторож позарился на драгоценности умершей, а чтобы замести следы, труп закопал в одной из заранее приготовленных могил. Моя жена, которую вы видите здесь, родилась в Индии. Она дочь англичанина и испанки. Её девичье имя – Эмма Мюррей. Мы венчались в Индии, в церкви губернатора штата Пондишери. Наши документы вы уже изучали, они подлинные. Какие ещё нужны доказательства, чтобы господин де Буассо оставил нас в покое?

Не молчала и мадам де Гаран.

– Я не француженка и потому не могла быть Клеменс де ла Файль. Я даже в Париже никогда до этого не бывала, – твёрдо заявила она. – Как уже сказал мой муж, моё девичье имя – Эмма Мюррей. А теперь я – Эмма де Гаран.

Вызванный в суд в качестве свидетеля Морис де ла Файль, едва взглянув на Эмму де Гаран, заявил, что перед ним его дочь Клеменс. Он просил молодую женщину вернуться к законному мужу и своему ребёнку. На что мадам де Гаран ответила:

– Мой отец Джордж Мюррей давно умер в Индии. А этого господина, – женщина указала на де ла Файля, – равно как и месье де Буассо, я вижу впервые.

Излишне говорить о том, кому отдавала свои симпатии находившаяся в зале заседаний публика. Она всецело была на стороне четы де Гаран. Да и судьи всё больше проникались к ним симпатией и доверием. Всё шло к тому, что обвиняемым будет вынесен оправдательный приговор.

Но тут произошло неожиданное: когда процесс подходил к концу и у де Буассо оставалось всё меньше надежды на победу, он выкинул свой последний козырь: ввёл в зал заседаний шестилетнюю дочку. Под многочисленными взглядами сгорающей от любопытства публики девочка шла впереди отца по проходу к стоявшей перед судьями мадам де Гаран так уверенно, как будто они расстались только вчера. А подойдя, заученным жалобным голоском произнесла сквозь слёзы:

– Мамочка, неужели ты не хочешь меня поцеловать?

И тут выдержка, пусть и на короткое время, изменила обвиняемой. Своим поведением молодая женщина выдала себя с головой: она задрожала, схватила девочку на руки и с плачем стала её целовать. Но уже через несколько секунд опомнилась, овладела собой и, оттолкнув ребёнка, воскликнула, обращаясь к де Буассо:

– Как вам не стыдно провоцировать меня таким недостойным способом! Ни одна совестливая женщина не останется безучастной к сироте, которая к тому же плачет.

Но после сцены с девочкой на мнение судей никакие доводы повлиять уже не могли. Их приговор был краток и безапелляционен: «Признать мадам де Гаран, в девичестве Клеменс де ла Файль, женой господина Кристиана де Буассо и обязать её вернуться к своему законному супругу и родной дочери. А во избежание очередного бегства семью де Гаран взять под временный домашний арест».

– Этому не бывать! – заявила мадам де Гаран. Дому месье де Буассо она предпочла монастырскую келью и тут же написала прошение на имя Людовика XV, в котором просила короля дать ей возможность провести остаток дней в монастыре. Но король-распутник под лицемерным предлогом заботы о крепкой французской семье в просьбе Клеменс отказал.

Кристиан де Буассо торжествовал: он добился своего! На радостях он объявил, что прощает свою «заблудшую овечку» и с нетерпением ждёт её возвращения. Мадам де Гаран, поняв, что положение у нее безвыходное, сделала вид, что смирилась с судьбой, и даже сама назначила день своего возвращения в дом первого мужа.

Последний акт этой трагедии был достойным пера великого Шекспира. Вот как описывал его репортёр одной из парижских газет: «В тот вечер перед ярко освещённым домом Кристиана де Буассо, набитым родственниками и приглашённой знатью, на глазах десятков уличных зевак остановилась карета. Из неё, пошатываясь от слабости, вышла Клеменс де ла Файль в белом подвенечном платье. Она была бледна, почти прозрачна, и от этого ещё больше прекрасна. Глаза её пылали каким-то странным, непостижимым огнём, а на устах блуждала загадочная улыбка. Навстречу ей по разостланному по такому случаю перед входом в дом большому персидскому ковру спешил с распростёртыми объятиями сам Кристиан де Буассо. Клеменс де ла Файль холодно взглянула на бывшего мужа и, собрав остаток сил, отчётливо вымолвила: “Месье, я принесла вам то, что вы когда-то потеряли”. И ступив шаг вперёд, замертво упала к его ногам.

В те же минуты в парижском предместье Сан-Луи умирал в одиночестве от принятого вместе с женой яда майор Жорж де Гаран».

Не было бы счастья, да Пармингтон помог

Документальный рассказ

Утро 4 мая 1882 года выдалось на удивление тихим и солнечным. Океан был пустынным и, можно сказать, спокойным, лишь лёгкая зыбь, признак далёкого шторма, набегала со стороны Африки.

Сторожевой корабль бразильских военно-морских сил «Аригуари» выполнял свою повседневную работу – патрулировал северо-восточные воды Бразилии. Кораблю не надо было никуда торопиться, и он шёл, оставляя за собой длинную и ровную, как струна, пенистую дорожку, со скоростью, не превышающей 10 узлов.

Сделав утреннюю приборку и позавтракав, свободная от вахты команда занималась кто чем горазд: одни спали в кубрике на подвесных койках, другие валялись на таких же койках, ещё кто-то играл в шашки или чинил одежду.

На левом борту «Аригуари», укрывшись от начинавшего припекать солнца в тени рубки, стояли матросы Мойра и Дольчи. Держась за поручни и сплёвывая в воду, они делились впечатлениями о вчерашнем увольнении на берег. Вдруг Мойра заметил неподалёку от борта кувыркающуюся в волнах бутылку. Он толкнул локтем товарища:

– Смотри-ка! Вроде как запечатана.

– В самом деле! – неизвестно чему обрадовался Дольчи. – А вдруг в ней вино? Давай-ка на всякий случай доложим вахтенному офицеру.

Стоявший на мостике лейтенант Жозе Виейра рассмотрел в бинокль бутылку и убедился, что она действительно запечатана. Правда, вина он в ней не увидел. Но зато разглядел что-то похожее на бумагу. Лейтенант дал команду застопорить машину и спустить шлюпку.

– А вдруг мы откроем какую-нибудь важную тайну, – сказал Виейра в своё оправдание. – На море всякое случается.

Спустя несколько минут поднявшиеся на борт моряки подали вызванному на палубу командиру «Аригуари» капитану Мануэлю Коста старую бутылку светло-жёлтого стекла. Коста осмотрел бутылку и, уверившись, что в ней действительно находится какая-то бумага, велел разбить её. Взяв поданный ему свёрнутый трубочкой листок бумаги, капитан сразу определил, что вырван он из Библии. На одной его стороне поперёк печатного текста неровным, срывающимся почерком было что-то написано карандашом. Написано на английском языке. К счастью, Коста английский знал.

«На борту шхуны “Си Хиро” бунт, – читал командир сторожевика. – Капитан убит. Первый помощник выброшен за борт. Я, второй помощник, насильно приставлен к штурвалу. Они заставляют меня вести судно к устью Амазонки. 38 гр. западной долготы, 12 гр. северной широты, скорость 3,5 узла. Спасите!»

Коста спустился в свою каюту, взял с полки «Корабельный регистр Ллойда» и убедился, что такое судно действительно существует. «Си Хиро» водоизмещением 460 тонн был спущен на воду в 1866 году, прописан к английскому порту Гулль, его капитан – Джон Регис.

Коста отдал приказ начать преследование мятежного судна. Машина прибавила оборотов, и «Аригуари», рассекая острым форштевнем зыбь, понёсся к устью Амазонки.

Через два часа погони сторожевик настиг не отличавшегося особым ходом «Си Хиро». Шхуна на сигналы с требованием остановиться не отвечала. Однако после нескольких пушечных выстрелов, поднявших фонтаны воды перед её носом, мятежники вынуждены были сбавить ход. Штурмовая команда «Аригуари» из девяти моряков под командой лейтенанта Виейры спустила на воду две шлюпки и устремилась к «Си Хиро». Мятежники попробовали было сопротивляться, но их сопротивление продолжалось недолго. Хорошо обученная и вооружённая штурмовая команда «Аригуари» быстро обезвредила их и заковала в предусмотрительно прихваченные с собой кандалы.

Осматривая судно, бразильцы нашли запертыми в трюме второго помощника капитана, который назвался Хеджером, и двух матросов, отказавшихся пристать к бунтовщикам.

– Неужели это правда? Неужели мы спасены? – не мог поверить неожиданному счастью Хеджер. – Ведь мы уже приготовились умереть. Эти изверги никого не щадили. Они выбросили за борт первого помощника. Собаку капитана Лонгстафа и ту убили.

– Погодите, погодите! – остановил Хеджера лейтенант Виейра. – Какой Лонгстаф? В «Регистре Ллойда» капитаном «Си Хиро» значится Джон Регис.

– Не-ет, – отрицательно замотал головой Хеджер. – Капитаном у нас с недавних пор Лонгстаф.

– Понятно, – сказал лейтенант. – Так он тоже убит?

– Кто сказал, что он убит? Капитан живой. Ему, можно сказать, здорово повезло: в море он заболел, и его пришлось оставить в Бриджтауне, на Барбадосе.

– Что-то ничего я не понимаю, – нахмурился Виейра. – То вы писали, что капитан убит, теперь говорите, что он на Барбадосе…

– Кому я писал? – в свою очередь, удивился второй помощник. – Никому ничего я не писал. Да и вообще… объясните наконец, как вы узнали о нашем несчастье?

– Мы выловили бутылку с написанным лично вами, вторым помощником, посланием с просьбой о помощи.

– Послание? – ещё больше удивился Хеджер. – Какое послание? О чём вы говорите?

Виейра достал из кармана выловленный в море листок из Библии и протянул его второму помощнику.

– Вы писали?

Хеджер пробежал взглядом записку и недоуменно пожал плечами:

– Не-ет. И почерк не мой, и Библию я никогда не позволил бы себе рвать. Да и как я мог написать всё это, да ещё запечатать в бутылку, если эти негодяи не спускали с меня глаз, а верные мне матросы находились в трюме под замком? К тому же бунтовщики только сегодня утром захватили судно. Странно всё это…

Лейтенант Виейра был окончательно сбит с толку. Ему ничего не оставалось, как арестовать «Си Хиро» со всем его экипажем. Затем шхуна была препровождена на Фолкленды и сдана там английским властям.

Через несколько месяцев в Англии, в Гулле, порте прописки «Си Хиро», состоялся суд над бунтовщиками. Судьи во всех подробностях восстановили события 4 мая 1882 года, определили вину каждого мятежника, и все они получили по заслугам: кто – виселицу, кто – каторгу.

Одного лишь не смог выяснить суд: кто предупредил бразильских моряков о бунте на «Си Хиро»? Возможно, этот случай так и остался бы тайной за семью печатями, если бы на заключительное заседание суда чисто случайно не попал некий Томас Бартон, знаток морской истории и любитель морской приключенческой литературы. Из его рассказа стало известно, что бразильские моряки выловили в море не послание с мольбой о помощи, а самый обычный рекламный проспект. К тому же шестнадцатилетней давности.

А было дело так. В 1866 году, то есть за 16 лет до описанных событий, в Лондоне был издан роман под названием «Си Хиро» («Морской герой») некоего Джона Пармингтона, писателя посредственного, но изобретательного. Прежде чем опубликовать свою книгу, он осуществил редкий, можно сказать феноменальный по выдумке, рекламный трюк: упросил нескольких капитанов дальнего плавания выбросить в разных частях света в море 5 тысяч запечатанных бутылок с вырванными из Библии листками, на которых поперёк строк был написан карандашом известный уже нам призыв о помощи, являвшийся не чем иным, как отрывком из романа. Большая часть этих бутылок была выловлена, благодаря чему роман на короткое время приобрёл неслыханную по тем временам популярность. Следовательно, успех романа был обусловлен не талантом автора, не сногсшибательным сюжетом его романа, а всего лишь изворотливостью этого автора.

Но многие бутылки и дальше продолжали своё плавание по морям и океанам. Одна из них и была выловлена бразильским сторожевиком. Она-то и спасла жизни матросам английской шхуны, которая по удивительной прихоти случая носила одинаковое с романом Пармингтона название.

Нам же остаётся добавить, что этот уникальный случай до сих пор ставит в тупик специалистов в области теории вероятности.

Сноски

1

«Черная звезда».

2

«Ласточка».


home | my bookshelf | | Заклятие Лусии де Реаль (сборник) |     цвет текста   цвет фона